Василий Тишков

Последний остров

Другу и помощнику во все эти сорок пять лихих лет Тамаре Николаевне с любовью и благодарностью ПОСВЯЩАЮ

Труд — наша молитва.

А.И. Герцен

Глава 1

Знак над Cон-озером

Неудержимо, скоротечно и с лихой веселостью проносились над землею одна за другой вешние грозы — предвестники теплого добычливого лета с повседневными хлопотами в полях, в лесу и на своем подворье. После короткого, с громами, проливня так же весело и надежно светило солнце, чтобы успеть навести порядок на земле и не превратить ее в болото, а то и вовсе в погибель. Казалось, свет и вода соперничают, играют взапуски, но жить-то они друг без друга не могут, да и не хотят, а потому резко и ярко, еще по-летнему молодо и будоражливо толкались неустоявшиеся запахи цветущих клеверов, молодой березовой листвы, перегретой пыльной дороги и влажных приозерных камышей. Над озерами, над лесами обманчиво-призрачно плыли, струились в невидимую высь нарождающиеся дожди.

По всем пределам, где означалась смена долгой студеной зимы животворящим летом, грозы неминуче сближали небо и землю. И тогда она вздыхала могуче и спокойно.

А в то июньское воскресенье тысяча девятьсот сорок первого года небесный гром обрушился на лесной край внезапно, в безоблачный жаркий полдень, и над Сон-озером объявилось как бы второе, маленькое солнце. Оно не испепелило крутого обруча берегов, не выпило таинственным огнем тихую воду, лишь томилось и плавилось само по себе, излучая нежаркий, но блистающий свет.

Услышали гром и заметили огненное диво шедшие из лесу к Сон-озеру Яков Макарович Сыромятин и его сосед по крайнему на селе околотку Мишка Разгонов. Остальным нечаевским жителям в тот день было не до чудных и непонятных видений — в деревне стоял дым коромыслом: свадьба шумела, самая отчаянная, веселая и многолюдная из тех, какие случались в Нечаевке на памяти Якова Макаровича Сыромятина.

Играли свадьбу обществом, всем колхозом, потому что молодые — сиротские дети: почтальонка Анисья и тракторист Витька Князев, оба-два заполошные что в работе, что в веселье, что в кипучей ненасытности к жизни.

Остановились Мишка с дедом Яковом: почему-то боязно стало, непривычно, когда чуть ли не над самой твоей головой еще одно светило. И то сказать, не сон ведь и не сказка, а настоящая жизнь вокруг — вот же, устали они, проголодались, поговорить друг с дружкой могут и все такое прочее.

— Эко ты, дело-то… — Сыромятин опустил руку на плечо Мишке, не то придерживая соседа, не то сам себя притормаживая. — Опять пожаловало… А я уж и забывать стал…

Мишка тут же «кинул» несколько «почемучек»:

— А что это? Оно живое? Тогда почему светит, а не греет? Почему ты сказал: опять пожаловало?

Дед Яков склонил сивую голову, как бы стараясь и Мишку увидеть, и чудо это световое не проморгать.

— Жисть-то, она длинная у меня удалась. Пожалуй, чуть ли не целый век прошел с того дня, как событию произойти. Я ишо без порток тогда бегал. А помню… Тоже вроде диво объявилось в самый раз над Сон-озером. В ту пору война с турком случилась, назвали ее Крымской опосля. Теперь, поди, новый знак людям подается… А ну — слушай…

— Скажешь тоже — слушай, оно ж безъязыкое.

— Все, Михалко, в окружении нашем говорить умеет, только всяк предмет на свой манер знаки подает.

— Деда, а пошто оно холодное, солнышко-то?

— Не солнце это, Михалко, а обман зрения.

— Во-на!

— Да. Потому как в природе много чудес разных, особенно перед грозой. Ишь, па́рит как. Быть снова грозе. На земле все живо и жить должно с понятием для человека. Уразумел?

— Не-е…

— Вот чадушко… Ну… как бы сон это. Ты не пужайся.

— Да я и не пужаюсь, нас же двое с тобой. Только вот жалко, что огненных красок нет у меня, а то бы нарисовал…

Тут снова раздался тревожно-непонятный и как бы подземный гул.

Блистающий, до рези в глазах, холодный оплывный диск вдруг качнулся над Сон-озером и, стремительно раскручиваясь, двинулся к старой березовой роще, в которой все ходуном ходило от непомерной потехи ряженых. Там уже приготовились к шествию в деревню и теперь пробовали шутки, хохотали до коликов. И вот вся ватага в пестрых одеждах (мужики в допотопных сарафанах и юбках, девки в широченных брюках и хромовых сапогах, парни в диковинных масках птиц и зверей) вывалила из рощи с барабанным треском, улюлюканьем, свистом, с каким-то бесовским маршем в пару гармоник — одна уж охрипла, а другая, того гляди, захлебнется от восторга, — с забористыми частушками, с визгом молодух, да еще с таким шальным настроением, что со стороны Мишке Разгонову казалось — сейчас эта развеселая кутерьма устремится через поскотину, захлестнет деревню и все там в ней: дома, палисады с тополями, старую церковь, больших и маленьких людей — все пойдет в пляс, в сумасшедшее движение.

— Деда, а пошто мы с тобой не на свадьбе?

— По то, что работа у нас. Вот и сейчас, уйдет потеха из рощи — доглядеть надо, може, папиросу кто обронил или другое баловство случилось. Без пригляду лес нельзя оставлять.

— А у них разве нет работы?

— А я чо говорил? Трава перестаивает — косить пора. Не успеешь глазом моргнуть — хлебушко поспеет. Лето — припасиха, зима — подбериха. Понятно? А они сдурели будто. Испокон веку гулянья по осени зачинали. Неслухи… Сказал Кирюшке — хоть ты и сын совсем взрослый и даже председатель Совета, а вожжами тебя поучить не мешало б. Так он смеется. Говорит: народ шибко просил, и мы с тобой, батя, тоже народ. Пусть гуляет свадьба. Работать потом будут с легким сердцем. Да и жениху по осени в армию на действительную отправляться. Уйдет, а здесь дом, семья. Все по-людски…

— Кирилл Яковлевич всегда дело говорит.

— Оно, конечно, семья — дело хорошее, но уж что-то через край нонче этого веселья. Не к добру загодя радоваться, когда амбары пусты…

С дальней западной стороны запогромыхивало по-настоящему, завоссияло, потянуло прохладой. Там, над лесными островами, обозначилось круглое бельмастое облако. Оно тяжко двигалось, вбирая в себя восходящие миражи, не плыло вольготно и ровно, а, подобно сплющенному снизу и сверху мутно-мыльному пузырю, перекатывалось на невидимой и ухабистой воздушной дороге.

Заметив очередного грозового гонца, — уж которого за неделю! — разнаряженная потеха еще сильнее зашумела и устремилась к деревне. А из Нечаевки в это время тройка разномастных лошадей вынесла свадебный тарантас, украшенный лентами и гирляндами полевых цветов. В тарантасе — жених с невестой, дружки да гармонист. На кучерском месте восседал пьяный без вина (потому и доверили тройку, что не пил горькую вовсе) Микенька Бесфамильный.

— Сторони-и-ись!

Загляделся Мишка Разгонов на тройку. Вот она пронеслась через поскотину, разметая на две стороны хохочущую потеху, рванула по взлобку к берегу Сон-озера, пролетела рядом с Мишкой и дедом, ошеломив гармошкой да яростью коней, и покатила дальше берегом к роще, огибая посиневшее вдруг озеро.

А тем временем туго замешанное и закрученное облако стало разворачиваться и превращаться в лохматую с подпалинами тучу. Сильными порывами, с оттягом дохнуло жарко-влажным ветром, таким упругим, хоть топор вешай. По озерной глади обозначилась рябая да мелкая волна, схожая со стиральной доской. Истошно и глупо заорала попавшая под низовой ветер ворона, заметалась над самой водой и еле вымахала на своих коротких помятых крыльях в сторону рощи.

По крутому берегу, поросшему низко стелющейся полынкой, опрометью пробежал перепуганный вороньим криком рыжий суслик и юркнул в нору. Куда-то подевались, будто и впрямь их ветром сдуло, маленькие дымчатые чайки, лишь бело-розовый великан мартын упрямо и одиноко плавал в центре вскипающего озера.

А тройка вон уже где — снова догоняет потеху ряженых и снова рассекает ее, вскидывая деланый испуг, смех и суматоху.

Резко обозначилась грань слепящего дня там, где стояли Мишка с дедом, и густо-сумеречной, почти чернильной тени за озером на поскотине.

— Счас жахнет!

Мишка прижался к плечу деда Якова, но, наверное, больше из озорства, потому как грозы не боялся.

— Обойдется, — неуверенно проговорил дед Яков.

Почти одновременно взвоссияло десятками молний, и так шарахнуло коротким, трескучим и рваным гулом, что дед Яков невольно присел с придыхом: «А-а…» — будто его нежданно шибануло током.

Мишка засмеялся над промашкой старика.

— А счас еще пуще жахнет! — крикнул он весело.

— Чуча тебе на язык-от, басурман…

И точно — жахнуло как из пушки над самым ухом. Тут уж и Мишка присел, обхватив колени старика.

— То-то, варнак, — улыбнулся дед Яков. — Вставай. Обошлось вроде. Гляди, как полощет за озером-то.

На поскотине, вкривь и вкось припечатывая зеленые травы, хлынул отвесный, тяжелый ливень, сверху донизу прошитый лучами послеполуденного солнца.

«Слепой дождик, — обрадовался Мишка. — Дождик кончится, будет радуга».

С неменьшим любопытством и дед Яков наблюдал, как ливень прошумел, пронесся резко очерченной и видимой гранью меж Нечаевкой и Сон-озером, отжимаемый солнечными лучами, туманясь понизу и голубея в поднебесье, скатился к южным лесным островам. Вместе с грозой уплыло в небыль, как и появилось незнамо откуда, только что блиставшее холодным светом второе солнце, будто и не было этого дива, а так отчего-то померещилось старому да малому.

С годами и в думках своих дед Яков ворчать приучился: «Вон ведь что в мире творится: тут свадьбу не вовремя затеяли, у самого в семье сыр-бор, единственная внучка от рук отбилась. Хулиганит — спасу нет, всех деревенских ребятишек в страхе держит, не девчонка, а соловей-разбойник. Ну, то бы и ладно, в семье и на деревне еще можно все уладить, так ведь земля-то велика, даже в мыслях ее не обхватишь. Только в России-матушке в одном дне есть все времена года. Вона — здесь не успели отсеяться, а на Кубани уже хлебушко убирают. Но кроме нас еще сколько народов и земель заморских — тьма. И кругом беспокойство. Вся Европа плачет под пятой у немца. Неровен час, и на Русь пожалует непрошеным гостем. А ведь жить-то по-людски только и начали…»

— Ну, так чо, деда, идем в рощу?

— А чего теперича делать там? Ливень прошел в ней хозяином, навел порядок. И нам с тобой до дому пора!

— Дело говоришь. Свадьбу посмотрим… Може, Микенька на тройке покатает…

Они обошли озеро и направились к деревне.

Впереди на полнеба вспыхнула радуга. Один конец ее уперся в озеро Полдневое, на берегу которого стояла Нечаевка, а другой конец накрыл Сон-озеро. Вот и оказалась свадебная деревня как невеста в короне.

Яков Макарович сумеречно молчал. Не донимал его вопросами и Мишка — у него свои заботы. Вот опять новую картину придумал. Сколько уж он нарисовал их в своем воображении — не сосчитать, а эта особенной казалась и как бы уже законченной. На ней гигантская полусфера послегрозового неба, разделенного радугой, и два блистающих солнца, и подпаленные всполохами уплывающие облака, и умытая земля в чистых зеленых одеждах. Еще на картине неторная дорога краем выспевающего пшеничного поля, чуть дальше — редкий березовый колок, а за ними на берегу синего озера стоит деревня с церковью без креста и колокольных звонниц.

И еще на взгорок вылетела тройка разномастных лошадей, запряженных в легкий ходок. Сейчас тройка вихрем пронесется по той самой неторной дороге, потом краем выспевающего хлебного поля мимо стайки берез. На какую-то долю секунды замерла тройка, и кажется — вот-вот оторвется она от земли и полетит, хотя с землей ей совсем не хочется расставаться, ведь кони не птицы, они привычно справляют добрую работу. Коренником запряжен крупный, грудастый конь с белой гривой; правая пристяжная — конь рыже-палевой масти, а левая пристяжная — конь вороной.

— Деда, а я новую картину придумал.

— Красивую картину-то?

— Не знаю. А ты сам посмотри, — и он показал, что будет на той картине и какими красками надо ее рисовать.

Дед кивал головою, соглашаясь с Мишкой. Все идет своим чередом — помощником растет Михалко, а то и заменой. Прилепились друг к дружке старый да малый, водой не разольешь, и никому невдомек, что же роднит их, отчего дружба такая у них завязалась. Один лишь дед Яков это знает, но скажи кому — не поверят, засмеют. Яков Макарович был твердо уверен, что на роду Мишке предписано стать самым главным лесным человеком на всей нашей земле. Вон ведь как ловко у него все получается: не было такого случая, чтобы старик дважды называл имя цветку или травинке какой — с лету запоминает; уже каждую птаху по голосу, даже сонному, различает без ошибки; на рыбалке — самый удачливый из деревенских; рисует все живое, которое с добром к человеку; сказки из старого до единой повыцеживал; какие-то песенки, не похожие на прежние, выдумывает; но самое главное — душа у Михалки светлая, значит, быть ему в лесу хозяином.

— Деда, а куда солнышко второе девалось?

— Не знаю, Михалко. Видать, померещилось нам с тобой. Это бывает… Так что никому о том не сказывай.

— Но ты же сам говорил: Сон-озеро — око земное. На него холодные солнышки прилетают.

— Грешен, батюшко. Чудил, бывало, тебе. Да ты шибко-то не верь всем побасенкам, а верь тому, что живое и живое после себя оставляет: вон лесу верь, травам, птице всякой… А Сон-озеро и для меня загадка — вот есть оно, но может и не быть, в землю уйдет, в сон превратится…

На подходе к самой деревне и стар и млад почувствовали — на миру случилось что-то неладное. Как-то сразу померкла разудалая гулянка, захлебнулись обе гармоники, и вместо песен с дальнего околотка Нечаевки вскинулся морозящий душу истошный вопль Маруси Хватковой.

Дед Яков заторопился, зашаркал по мокрой траве легкими бахилами, а шаги получались тяжелыми, спотыкучими, и Мишка с удивлением приметил, что сильно уж старый сосед-то его, Яков Макарович Сыромятин.

— Деда, а чего стряслось в деревне-то?

— Дождалися… — Яков Макарович стащил с головы картуз, вытер им уставшее лицо, как перекрестился. — Пришла беда — отворяй ворота… Теперича, Михаил Иванович, народу нашему станет не до веселых песен…

Было два часа пополудни местного времени. А там, за Урал-камнем, уже восемь часов кряду над Россией гремела война…

Глава 2

Колыбельная сказка

— Папа, расскажи мне колыбельную сказку.

— Колыбельными песни бывают. Вот приедет мама…

— А где наша мама?

— В Ленинград поехала. Наша мама там родилась и жила до войны.

— И в войну жила?

— Да… и во время войны тоже… Тогда ей было столько же годиков, сколько сейчас тебе.

— Расскажи мне про маленькую маму.

— Но ты просила сказку.

— Ага. Колыбельную. Вот ты и расскажи колыбельную сказку о нашей маме, когда она была маленькой.

— Ладно, слушай. Только эта сказка не очень веселая…

Жила в большом городе девочка. Отец с матерью дали ей имя Аленушка. Были у той девочки голубые глаза, светлые кудряшки, а в груди билось маленькое доброе сердце.

Девочка любила отца с матерью, куклу Матрену, туманы над Невой-рекой. Еще она любила подолгу сидеть у окна и смотреть в бескрайнее небо.

Хорошо жилось Аленке. Про отца говорили, что у него золотые руки, ведь он строил самые красивые дома в их городе. Знали в том городе и маму, потому что она пела людям хорошие песни.

Хорошо Аленке и потому, что добрая кукла Матрена никогда не расставалась со своей маленькой хозяйкой; и потому, что прямо из окон можно смотреть, как река Нева открывала двери-мосты и принимала из заморских стран большие, похожие на дома корабли; и потому, что в любое время, когда тебе только захочется, над волнами можно увидеть чаек и такие же, как чайки, летящие над водой белые паруса.

А потом что-то в мире случилось…

Кто-то захотел отнять у девочки и ее город, и реку Неву, и даже куклу Матрену. Вместо чаек теперь прилетали самолеты с крестами на крыльях. Солнце все чаще закрывалось черным горьким дымом.

Это пришла война и в Аленкин город.

Отец, как и все отцы, ушел воевать. А матери было теперь не до песен. Трудно стало жить на земле. И от этого люди даже умирали.

Не помнит девочка, сколько времени прошло — много ли, мало ли, но осталась она одна в холодном полуразрушенном доме.

Она часами сидела, забравшись в уголок дивана, и тихонько плакала. Думала, что умирать не надо. Нужно как-то жить. Но придумать ничего не могла. Все, что можно было есть, уже съедено. Все, что могло гореть, еще при матери они сожгли в маленькой «буржуйке».

Хорошо кукле Матрене — она не мечтает о ломтике хлеба или горячей картофелине.

Аленушка думала, что если тихо-тихо лежать и не шевелиться, то можно прожить дольше. Так говорила мама, когда была еще жива, так говорила и соседка тетя Груня, пока сама не уснула насовсем.

Однажды Аленке приснился сон: будто идет она по улице и смотрит на витрины магазинов. Ей очень хочется войти в большие стеклянные двери, но они почему-то закрыты. Аленка только может смотреть и на веселых попугаев из шоколада, и на вкусную колбасу, и на румяные пряники. Потом появился старичок, похожий на дворника Семеныча. Он привел Аленку домой, сам уселся на краешек дивана и достал из кармана настоящее яблоко. Оно было влажным, словно искупалось в росе, и так вкусно пахло, что девочка проснулась.

На диване и в самом деле сидел Семеныч. Девочка не видела дворника с начала войны и помнила его еще с рыжей окладистой бородой, широкого в плечах, краснолицего. Раньше, еще до войны, когда Семеныч выпивал вина или пива, он бросал работу и возился во дворе с ребятишками: угощал их кедровыми орешками, яблоками, карамельками. И если какой карапуз забирался к нему на колени и теребил его бороду, Семеныч довольно улыбался и всегда приговаривал: «Ишь ты, ночка ясная», — что, видимо, выражало его восторг и удивление.

Сейчас на диване сидел маленький седой старичок: впалые щеки, морщинистая шея, печальные глаза. Семеныч теперь не работал, а занимался тем, что, узнав о смерти кого-нибудь из жильцов, помогал собрать его в последнюю дорогу. И к Аленке он пришел с тем же. Но, увидев ее открытые глаза, удивился:

— Жива еще? А мне сказали, что померла ты. Вот и хотел на последний парад тебя нарядить да к матери отвезти. Спокойствие только там сейчас, на кладбище.

— Я жить хочу, — чуть слышно прошептала Аленка.

— Всем помирать неохота. Так-то вот, большеглазая. Что же мне делать с тобой прикажешь?

— Принеси яблочко.

— Ишь ты, ночка ясная. Яблочка ей захотелось…

Семеныч болезненно улыбнулся и тоскливо сказал:

— Я уж и забыл, каковы они на вкус, эти яблоки-то. Ну ладно, чего-нибудь да сыщем. А ты поднимайся, коли жить-то взаправду охота. Ко мне пойдем.

Они спустились на первый этаж. Семеныч жил в профессорской квартире.

— Недавно я сюда перебрался. Книги этот профессор шибко любил, царствие ему небесное. Две комнаты ими завалены. Старинные книги. Цены им в мирное время нет. А сейчас у всех одна забота — что поесть и как обогреться. Вот и принимаю великий грех на душу, — Семеныч перекрестился, набрал стопку книг и понес к «буржуйке». — Делать нечего…

Вспыхнул огонек, зашелестели, чернея и скручиваясь, книжные страницы.

— Эх, люди…

Семеныч вздохнул и, взяв красивый серебряный кофейник, открыл дверь в соседнюю комнату. Аленка увидела, что одной стены в той комнате почти не было. На полу лежал битый кирпич, сугробился снег, а дальше — морозная синева, река, мост, где-то поднимался столб черного дыма, по реке медленно двигались фигурки людей.

Старик набрал в кофейник снегу, вернулся к Аленке и присел рядом с ней у огонька.

— Здесь будешь жить, большеглазая. А ежели что, не робей. Вот тебе охранник, — он подал Аленке маленького оловянного солдатика. — Соседа он моего охранял, профессора. Помер тот с голоду, может, и от старости. А ты молодая, потому и не бойся жить.

Но девочка все равно боялась. Особенно когда вблизи рвались снаряды или над крышами с гулом пролетали тяжелые самолеты. Тогда профессорская квартира наполнялась таинственными и пугающими звуками. Большие стенные часы начинали по-змеиному шипеть, тревожно гудеть и почему-то всегда бить ровно двенадцать раз. После двенадцатого удара старое пианино принималось кряхтеть, стонать и повизгивать, словно по его струнам бестолково маршировали полчища тараканов. Постанывали оконные стекла и, позвенев, затихали. Но к стекольному стону Аленка привыкла еще в своей квартире. День за днем стала привыкать и к новым звукам, и к оловянному солдатику. А постоянный страх сменился тревожным ожиданием.

Маленький оловянный солдатик был похож на настоящего солдата: зеленая шинель вытерлась, половина штыка отломлена. Но он всегда стоял, если его ставили, и лежал неподвижно, если его клали. Теперь солдатик заменил девочке ее куклу Матрену, и она засыпала в надежде, что если даже нет в квартире Семеныча, то есть кто-то невидимый в темноте, кто поставлен рядом на часах и охраняет ее сон.

Однажды Семеныч не вернулся к вечеру. Не пришел и утром.

Девочка сама растопила печку профессорскими книжками, согрелась и вскипятила воды в красивом серебряном кофейнике. Потом развернула газету с хлебом, разделила его на две равные дольки: одну оставила для Семеныча, другую легонько поджарила и неторопливо съела.

Старик и в этот день не вернулся, а вечером оставленный для него хлеб девочка снова разделила поровну. Теперь каждая долька была меньше спичечной коробки. Аленка медленно ела свой маленький хлеб и думала: «Вот придет Семеныч, увидит меня еще живой и скажет: “Ишь ты, ночка ясная, жива еще? Что же мне делать с тобой прикажешь?”»

Оловянный солдатик теперь не ложился. Он бессменно стоял на посту возле своей маленькой хозяйки. Солдатик был крохотной частицей большого города, который жил и боролся. Когда опускалась ночь и засыпала девочка, солдатик рассказывал ей о далеких пожарах, о дежуривших на крышах домов дружинниках, о крестатых бомбардировщиках в перекрестном свете прожекторов, о батальонах в морских бушлатах, молча идущих к передовой.

Последнюю в родном доме ночь Аленка тихо лежала с открытыми глазами и старалась не думать, что скоро уснет насовсем.

А в мире появились какие-то новые звуки. Может быть, и не новые, а давно забытые голоса тишины, птиц, весеннего ветра.

Утром сквозь пыльные стекла брызнуло весеннее солнце, и родились зайчики. Они уселись на пол, на пианино, на серебряный кофейник. В тишине родилась и звонкая капель. У каждой капельки свой голосок: динь-дон, динь-дзинь, тинь-линь. «Это весна», — подумала девочка, вспомнив, какая она бывает, эта весна.

Но зайчики жили недолго. Вдруг они разом качнулись и бросились врассыпную. Страшный взрыв хлестнул по окнам. Раненый дом загудел вылетающими стеклами, метелью закружившейся штукатуркой.

Второй взрыв был еще сильнее.

Кто-то высокий, в охотничьих сапогах и брезентовом плаще, показался в дверях, хрипло выкрикнул:

— Есть кто живой?

Заметил Аленку, подбежал, поднял ее на руки.

— А солдатик? — вскрикнула девочка. — Где мой солдатик?

Человек на мгновение остановился, не понимая вопроса девочки, а у нее еще хватило сил перегнуться с высоты его большого роста и схватить со стола своего маленького оловянного солдатика. Поплыли в глазах радужные круги. Силенок больше не осталось. Незнакомый человек успел вынести девочку на улицу — раненый дом через минуту рухнул в облако красно-белой пыли.

Солнечные зайчики, что заглянули к Аленке, были добрыми вестниками. По всему городу собирали голодных, больных, осиротевших детей. Теперь они были вместе, маленькие ленинградцы, девочки и мальчики. Впервые за много голодных месяцев их напоили настоящим ароматным чаем, от которого кружилась голова. Потом всех одевали потеплее, кутали в одеяла, солдатские полушубки и усаживали в машины и подводы. Сирот войны первыми увозили из города, как только открылась Ладожская трасса.

При выезде из города Аленка увидела похоронную процессию. Гроб, сколоченный из свежих досок, стоял на санях. Сани тянула худая лошаденка. Сзади шли три музыканта. Один играл на медной трубе, второй растягивал мехи гармони, а третий бил в большой барабан.

Удивительно стало Аленке от такой необычной музыки, которая совсем не походила на похоронные марши. Она напоминала девочке какую-то знакомую песню. И еще было удивительно то, что встречные плакали. Много ведь было уже горя, и смертей было много, но люди не плакали. А теперь вот с ними что-то случилось.

— Наконец-то по-людски хоронят, — услышала Аленка горестный вздох возницы.

Когда машины и подводы уже приближались к противоположному берегу большого озера, в небе начали рваться снаряды. Машины прибавили скорость и успели проскочить в прибрежный лес, а лошади, напуганные взрывами, заметались, не слушаясь возниц. Одна подвода угодила прямо в ледяную пробоину. Лошадь рванулась, ударила копытами по кромке льда и с печальным стоном погрузилась в воду.

Аленка услышала отчаянный крик возницы: «Спасите!» — и ее лица коснулись мокрые обломки льда. Она не стала кричать, у нее просто не хватило бы на это сил, только глаза широко раскрылись в ожидании чего-то страшного.

Но вода Ладоги не успела сомкнуться над Аленкой — сильные руки вынесли ее на берег. Девочка совсем рядом увидела обветренное лицо и удивительно зеленые глаза.

Глаза улыбнулись тревожно и радостно, а когда Аленка несмело ответила улыбкой, они враз заблестели зелеными смешинками и сделались светло-карими.

— Ну? Испугалась, русалочка? Теперь не бойся, теперь оклемаешься. А я, так и быть, твоим крестным батькой стану.

Девочку переодели и теплее укутали. У этих солдат в белых полушубках и с автоматами на груди оказались ловкие и ласковые руки. Потом над Аленкой снова склонился солдат с зелеными глазами. Он положил ей в карман кусок сахара и письмо треугольничком.

— Как зовут-то тебя, большеглазая?

— Аленка…

— Ладно. Запомни, Аленка, у тебя в кармане адрес. По нему тебя отвезут к хорошим людям. Ну, будь здорова! И живи сто лет.

Солдаты ушли по лесной дороге. И Аленка услышала:

— Это сибиряки.

Разрывы зенитных снарядов пугали все меньше, а вскоре и вовсе сменились ровным перестуком вагонных колес. Их везли долго. В дороге их нагнала настоящая весна. Девочка ехала в страну, где жил до войны солдат, спасший ее на Ладоге. Страна та называлась Сибирью.

Вскоре девочка уснула, не спросив на этот раз, почему на фотографии ее дедушка такой молодой, моложе папы, — значит, что-то поняла.

Глава 3

Выстрел на острове

Так уж получилось, что в первые же дни войны ушли добровольцами на фронт все нечаевские мужики и взрослые парни. И два долгих года на войну из Нечаевки не брали. Некого было.

Классная руководительница Мишки Разгонова, учительница нечаевской семилетки Дина Прокопьевна, писала в своем дневнике:

«…Двадцать третий месяц войны. Почти два года. Первым вернулся в Нечаевку Парфен Тунгусов. Его сразу же избрали председателем колхоза. Не могу смотреть ему в лицо, страшно оно изуродовано. Вроде улыбается Парфен, по глазам это видно, а лицо плачет.

Миша Разгонов не пишет больше стихов в нашу стенгазету, и я не слышу от него бесконечных “почемучек”. Уму непостижимо, но он — лесник Нечаевского кордона. А ему ведь только исполнилось четырнадцать лет. Даже деревце не успевает за два года набраться сил и стать деревом, а мои пятиклашки за это время превратились в каких-то мудрых старичков. Послушаешь, о чем они говорят, и оторопь берет, чувствуешь себя виноватой девчонкой перед ними…

Как быстро меняются многие понятия и значения. В речи соседей теперь вместо многих слов: “ребятишки”, “парни”, “мужики”, “старики” осталось одно общее слово — МУЖИКИ. И мне кажется, женщины произносят это слово еще с большим уважением и бережливостью, чем до войны.

Уже месяц сижу на одной картошке и с ужасом думаю, что буду делать, когда она кончится. Наш преподобный директор Лопухин изволит шутить: “Д. П., вы хорошеете не по дням, а по часам. Вам так идет эта бледность”. А у меня разноцветные круги перед глазами.

Наш конюх и завхоз Тимоня получил в сельпо для учителей вместо муки соевый жмых. Мы, не сговариваясь, раздали его по классам.

У Лапухина сдохли или замерзли два поросенка. Он обменял их проезжим шоферам на пару валенок и мешок кукурузы. А отобранную осенью для поросят мелкую картошку, теперь гнилую и мороженую, продал сельповской техничке по пятьдесят рублей за ведро. Оказывается, из этой гадости делают крахмал и пекут оладьи. Анисья Князева называет их тошнотиками. Я пробовала. Верно — тошнотики.

На деревне стали поговаривать, что наш директор частенько не ночует дома и что даже две солдатки поссорились из-за него. И вот как-то зашел в школу Парфен Тунгусов. Посидел в учительской, помолчал, виновато оглядываясь, и, когда мы собрались идти на урок, вдруг сказал Лапухину:

— Александр Никитич, ты почему на войну не пошел?

— Не взяли. Бронь у меня.

— Бронь, говоришь? Это, значит, ты наподобие танка? Непробиваемый?

— Парфен Данилович, у каждого свое назначение. Даже в годы испытаний.

— Ладно. Тогда извиняй. Назначение есть назначение. Только при всех вот говорю, чтоб потом не пенял: обрюхатишь хоть одну солдатку, собственноручно твою бронь расшибу…

В первый (военный) учебный год пришло на деревню двадцать четыре “похоронки”. В этот, еще неоконченный, уже двадцать семь…»

За неделю весна превратила снег в холодную талицу, прочистила горло воронью, созвала на игрища диких зверей.

В кустах боярышника и шиповника да по ложбинкам еще лежал подтаявший ноздреватый снег, а на еланках уже подсохла прошлогодняя трава, и сквозь нее продирались первые лютики, неся на высоких мохнатых ножках бутоны цвета жаркого костра.

Казалось, будто солнце, неожиданно обрушив с небес теплый весенний поток, торопится поскорее обогреть эту необъятную сибирскую землю, уставшую и продрогшую за длинные зимние месяцы.

Возница Микентий, неказистый подслеповатый мужичонка в нагольном полушубке и невероятно истрепанном киргизском малахае, самозабвенно потягивал цигарку-закрутку и притворно-сердитым голосом покрикивал на лошадь:

— Н-но, холера, шевелись! Гитлера б на тебя, окаянную…

Мужичок Микентий был теперь незаменимой личностью в своей деревне Нечаевке. О таких говорят: «Работает, кто куда пошлет, а где близко, так и сам сбегает». Не было у него семьи, не было друзей и врагов не было. До войны он из-за своего недуга, куриной слепоты, за дурачка сходил, за блаженного. Ведь и характер у него был незлобивый, уживчивый, даже услужливый, а в этом многие видели вроде как бесхарактерность и малость разума. Но вот свалилось всеобщее горе, да ушли все нечаевские мужики на войну — теперь и Микенька хоть на плохонького, но все же на мужичка смахивал. Солдатки шутили, говоря о Микеньке: «На безрыбье и чугунок соловей». Шутки шутками, а Микентий был нарасхват. Он колхозное стадо в летние месяцы пас, и разъездным кучером в зимнюю пору служил, и длинными вечерами курил самокрутки в кругу стариков, обсуждая ход всеобщей истории и скверный характер бабки Сыромятихи.

А сегодня он ездил по срочной телефонограмме райвоенкомата на станцию Юрга. Возил туда Катерину Разгонову, солдатку. Все события нынешнего дня взбудоражили Микеньку: и телефонограмма, и вот эта девчончишка, ленинградская сиротка, которую они везут теперь в Нечаевку, и сама Катерина-солдатка, что сидит как каменная статуя, слова не обронит. Изнывал от непонятности происходящего Микенька, а спросить напрямик побаивался — уж больно строга Катерина, не любит попусту балаболить.

Микенька ерзал на передке и вроде как ненароком взглядывал на Катерину, поджидая случая заговорить с ней.

А Катерина осторожно держала в руках письмо от мужа. Она будто стеснялась сегодня своих грубых, уставших рук, привыкших за два военных года ко всякой мужской работе. Когда-то руки были нежными и ласковыми: они нянчили первенца, с веселостью исполняли посильную и приятную женскую работу в доме, успевали отдохнуть и снова искали себе заботушку. Теперь им приходилось долбить тяжелой пешней проруби на озере, пилить дрова, ворочать навоз и срывать мозоли о поручни тачек. Но не усталость и грубость рук, видимо, страшили Катерину. Глядя на свои руки, она боялась, как бы и душа ее не очерствела, не захрясла на тяжелой работе и в долгой разлуке с мужем. Вот получила долгожданную весточку от Ивана, а ни слез, ни радости нет. Она знает, что потом и выплачется, и посмеется на радостях, а сейчас что-то затвердело в груди, дышать даже трудно. Да еще этот «подарочек» от Ивана. Оно, конечно, сиротку Катерина приютит, горемыка к горемыке — легче беда покажется.

Девочка сидела неподвижно, закутанная в черный вязаный платок. В ее глазах остановились далекий испуг и уже недетское страдание. Вдруг глаза девочки дрогнули и чуточку потеплели.

Замигали и подслеповатые глазки Микеньки, а губы его расплылись в детской улыбке.

— Ишь ты, диво какое…

У дороги стоял олененок и с любопытством смотрел на приближающуюся повозку.

— Ох, глупенький… Отбился, видать, от матери-то… — тихо и с горьким вздохом сказала Катерина.

— А чо ему мать? Знай жуй траву да нагуливай мясо, — Микенька беззаботно сдвинул на затылок малахай. — Ить чо получается: к осени вот с такого неказистого головастика мяса будет поболе, чем с любой коровы.

— Мели, никово-то! Сосунок ведь, пропадет один…

— А може, как есть, уж того, осиротел, — сказал Микенька почти весело, не думая всерьез над словами. — Волк аль человек загубил олениху-то.

Лошадь испуганно фыркнула, и олененок, по-смешному взбрыкнув всеми четырьмя ногами, побежал сначала краем дороги, потом скрылся в лесу.

— Катерина, — обернулся Микенька к женщине, уж шибко ему поговорить хотелось да и случай вроде подвернулся. — Так чего твой Иван-то пишет?

Она поправила на голове платок и сердито глянула на бестолкового возницу.

— А тебе какая забота?

— Да мне што, мне так, для антиресу…

— Воюет. Как все мужики, так и он. Чего теперь делать-то остается?

— Знамо дело. На то она и война, чтоб изничтожать друг дружку. Скоро одни бабы да мальцы поостанутся. Понятия у этого германца нет, что ли?

— Если у тебя полная голова понятия, поезжай да образумь кого следует.

— Я што… А тебе вот с двумя каково теперича?

Катерина, круто вскинув голову, одними глазами заставила его замолчать. Микенька поперхнулся дымом своей самокрутки, кашлянул в кулак и отвернулся.

— Н-но, лешай… — в сердцах понужнул он уставшую лошадь. В глубине лесного острова приглушенно грохнул выстрел. По лицу девочки пробежала тень. Не то вздрогнула, не то всхлипнула она. И закрыла глаза.

Выдавливая из колдобин талицу и натужно ревя моторами, шли большаком тяжелые американские «студебеккеры». Партию военнопленных везли в лагерь на новые лесоразработки.

Ганс Нетке ехал в кузове последней машины. На повороте колонна обогнала повозку. Ганс с интересом проводил взглядом женщину с печальным и красивым лицом, возницу в экзотическом головном уборе и закутанную платком большеглазую девочку. На какое-то мгновение взгляды Ганса и Катерины встретились, и пленный невольно втянул голову в плечи. Странные глаза у этих русских, серьезные и спокойные. Откуда такая сила даже в глазах женщин? От уверенности? От понимания каких-то неписаных законов истории? А может быть, от природы, от этой бескрайней земли?

В лесу раздался выстрел. И вздрогнул сосед Ганса, Фриц Топельберг. Взгляд его метнулся по молчаливому березняку.

Березы, березы… Стройные, раскидистые, белоствольная молодь и столетние с почернелой корой, выстроились вдоль дороги, молча встречая заморские машины с чужими людьми.

…Выстрел далеко прокатился по лесу. Услышал его и мальчишка-подросток, что стоял на взгорке у поворота дороги. К четырнадцати своим годам он еще не успел вытянуться, но на обветренном скуластом лице смешались озорство и серьезность, что делало подростка похожим на задиристого и неприступного разбойника. Однако маленько-то он все же подрос за два военных года, так как одет сейчас был во все отцовское. Велико непомерно, но основательно: заячий треух, съезжающий то на глаза, то на ухо; фуфайка с пуговицами на левой стороне, как у всех заправских охотников; на ногах телячьи поршни, завязанные ременными тесемками у щиколоток; за плечами, конечно, старенькая берданка тридцать второго калибра и вещмешок из холстины. Ну чем не мужичок-разбойничек с большой дороги?

Мальчишка проводил взглядом «студебеккеры», поправил треух, опять съехавший на глаза, и пошел на звук выстрела. Он шел и ворчал, как старуха Сыромятиха: «Прямо светопреставление с самого утра. Еще затемно прибегала Татьяна Солдаткина, председатель сельсовета, и строго-настрого предупредила: в ближайшие дни далеко не отлучаться — пригонят военнопленных человек сто, и надо им отвести деляну для заготовки строевого леса. Ни свет ни заря мать в Юргу укатила, а на ферме, поди, и телята не поены. На острове кто-то стрельбу учинил. А тут фрицев целых три машины притартали, их только здесь не хватало… А может, они и будут лес заготавливать? Тогда еще ничего. Пусть повкалывают, заразы, пусть комарье лесное покормят да дождями ненастными поумываются…»

Весенняя талица хлюпала под ногами. Над еще голыми и потемневшими от сырости кустами ракитника стрекотала встревоженная вездесущая сорока, указывая место лесного происшествия.

Вышел мальчишка на поляну и сразу увидел — беда случилась. На волглой земле лежал, недвижно раскинувшись, убитый олененок, а над ним знакомый угрюмый бородач Яков Макарович Сыромятин стоял, опершись в задумчивости на двуствольное ружье, не слыша ни сорочьей трескотни, ни шагов мальчишки. «Дела, — усмехнулся тот, — ни меня, ни сороки не чует. Совсем плохой стал дед Яков».

Старик, заметив вынырнувшего из кустов мальчишку, сначала оробел, как бы очнувшись ото сна под сильным окриком, потом деревянно улыбнулся, узнавая соседа, и тихо промолвил:

— Вот и со мною оказия приключилась… Чего делать-то будем?

Мальчишка подошел ближе, склонился над олененком. В остановившихся глазах лесного жителя матово отражались березы и клочок неба.

— Ты, што ли, его?

— Я… — устало признался Яков Макарович и вынул из ножен широкий охотничий нож. — Освежевать бы надо, дело-то к вечеру… Раз пришел, помогай.

— В сельсовет пойдем, к председателю Солдаткиной.

— Посадит меня Танька. Запрещено ведь оленей бить. Самый наистрожайший запрет на олених и оленят…

— Так и надо посадить тебя, Яков Макарович, — обронил мальчишка не зло, а с большой обидой. — За такие дела по головке не гладят… — Он поправил на плече берданку и зашагал прочь с поляны.

— Куда ж ты, Михалко? Вдвоем бы сподручней…

Мишка остановился, насупил белесые выгоревшие брови и обернулся к старику.

— Вдвоем? Чего вдвоем-то? Живодерничать? А чему ты учил меня, Яков Макарович, когда я принимал твое лесное хозяйство? Или зима у тебя память отморозила?

— Говорю, оплошал. Совсем ошалел седни. Лиходеи завелися у нас, Михалко, и в деревне, и в лесу. Утром следы чужие на мельнице обнаружились, кто-то замком интересовался. А тут через дорогу у Чаешного наткнулся на остатки оленихи… На хищников не похоже. Хищник бы в первую голову олененка отбил. Так что посматривай.

— Я-то смотрю. А вижу тебя. Ты лиходеем стал, Яков Макарович.

Старик удивленно глянул на Мишку, недоверчиво улыбнулся:

— Ты это всурьез? Соображаешь, чего мелешь-то?

— Зачем тогда в лес с ружьем пошел?

— Эко диво! Всю жизнь с ним хожу. Хотел на Чаешном уток… а там… Ну и не до охоты. Лиходеев искать надо.

— Найду, будь спокоен. И про тебя Татьяне Солдаткиной доложу. Она быстро на тебя управу найдет.

— Я вот сейчас уши тебе надеру, чтобы ты знал, как со старшими говорить.

— Не надерешь. Ты теперь не старший, а просто старик. А старший здесь я. Понял?

— Тьфу! — Яков Макарович от бессилия перед этим настырным мальчишкой только развел руками. Это что же получается? Яйца курицу учить начали. И кто? Михалко! Его бывший помощничек и надежда. Да еще страху нагоняет на старика. Со смеху помереть можно. Однако сам Яков тут кругом виноват, и пусть строжится Михалко, пусть обучается на Макарыче власть свою показывать, это ему сейчас по штату полагается — несговорчивым быть, неподкупным, не глядя на дружбу и прочее кумовство. Но для виду старик шибко огорчился, заворчал, даже для куража немножечко испугу показал перед новым лесным начальством. — Выучил на свою голову… Ладно. Составляй акт, тащи его в сельсовет к Таньке Солдаткиной. А олененка я заберу все одно. Хошь верь, хошь не верь, но ненароком я его подшиб. Думал, хищник какой, а тут, ишь, дитя совсем неразумное. Теперь ничего не поделаешь. Да и голодно в деревне-то… Не хуже мово знаешь…

Мишка вздохнул. Действительно, ну что тут поделаешь? А ничего не поделаешь — прав старик, хоть Мишка и в лиходеи его зачислил.

— Ну ладно. Я погожу пока с актом-то. Забирай олененка. Только смотри не обдели Анисью Князеву. И про Жултайку не забудь. У них, поди, еды-то совсем не осталось…

— Так-то оно так, да ведь тогда все узнают…

— Скажешь, овца закопытила, пришлось добить, вот и мясо… — Сказал серьезно, назидательно — сам в свое время слышал такие слова от деда Якова. И зашагал прочь, теперь уж не оглядываясь вовсе.

«С олененком дед и один сладит, — думал Мишка, — а вот что делать с теми, кто олениху угробил? Как их найти? Кто сбраконьерничал? Из какой деревни отчаянные мужички?»

Мишка сходил к озеру Чаешному, убедился в правдивости слов деда Якова. Особой борьбы зверя с оленихой не видно, а следы человеческие распутица скрыла. Он составил акт о происшествии на берегу озера. Составил по всей форме: где, когда и что им обнаружено. Не указал в акте только о встрече с дедом Яковом и про убитого олененка. Мишка верил деду Якову. Если уж ему не верить, то головой в омут лучше.

Трудно Мишке Разгонову в работе своей бывать иногда взрослее Якова Макаровича Сыромятина. А ведь всего лишь полгода назад старик сам управлялся, еще по привычке считаясь грозой браконьеров и прочих лесных расхитителей. А еще раньше, до войны, дед Яков для Мишки был не просто соседом и знаменитым на всю округу лесником, он был для него живой книгой.

В то удивительное довоенное время Яков Макарович часто говаривал Мишке: «Жизнь — как сказка. И человек входит в нее или злодеем, или добрым волшебником». Не забыл этого Мишка Разгонов. Потому и трудно ему понять, кем же они стали теперь — злодеями или добрыми волшебниками? Ведь вперемешку-то человек не может быть в одно время и злодеем, и добрым. Конечно, не может. А что же получается? Был олененок — и нет олененка. Надо бы за такое злодейство старика в кутузку, а он, Мишка, сразу вспомнил про дружка своего Жултайку, который совсем круглый сирота и неизвестно чем питается, и еще про Анисью-почтальонку, она вообще какая-то несерьезная женщина: все, что у нее появится из съестного, тут же тащит по соседям и все раздает, а сама потом голые чаи гоняет. Значит, и Мишка, как тут ни крути, в историю сегодняшнюю замешан. Так-то оно так, да подумать надо. Ну разве виноват олененок, что голодно в деревне? И дед Яков не виноват в случившемся нынче. И Мишка не виноват, что все лесные заботы свалились на него в неполные четырнадцать лет.

Заночевать молодой лесничок решил в дальнем урочище на старой охотничьей заимке деда Сыромятина. После случившегося ему просто необходимо было побыть одному. Сегодня он впервые поймал нарушителя, и нарушителем этим оказался его лесной учитель. Все можно было ожидать: и нападение медведя-шатуна, и безалаберных мужиков из соседних деревень, любителей запастись дровишками в чужом лесу, и браконьера, свалившего лося. Все мог ожидать Мишка Разгонов, ведь полуголодное житье многих гнало в лес, который испокон веков кормил человека. Однако в лесу порядок должен быть, и тут уж, будь добр, исполняй его, иначе зарвешься, и сама природа накажет, да не одного нарушителя, а многих людей сразу. Сам дед Яков об этом постоянно твердил, да вот первый и попался…

На заимке еще лежал нерастаявший снег — поляну окружали высоченные сосны и загораживали подход к избушке от утренних и черних лучей солнца, а полдневного тепла пока не хватало. Мишка с трудом отворил примерзшую талицей дверь избушки. Внутри, подле оконца, стоял топчан, заменявший когда надо и стол, налево от двери, в углу — каменка. Возле каменки — лучина и сухие березовые поленья, заготовленные на случай, наверное, еще дедом Сыромятиным в прошлом году.

Через полчаса камни печурки нагрелись. Мишка подкинул дровишек и долго сидел так, глядя на веселую игру огня. Ему нравилось смотреть на огонь. «Удивительное совпадение, — думал Мишка, — на воду мне смотреть так же интересно. Сколь ни смотри — все не насмотришься. Огонь и вода, такие разные, враги же друг другу, а притягивают к себе человека одинаково, не может человек без них прожить».

Мишка постелил на топчане свою фуфайку, в изголовье треух положил, улегся и стал дальше неторопливо размышлять: «Вот, к примеру, огонь и вода. Приручает их человек, приручает, а как взбунтуются, сколько бед приносят. Или, на худой конец, войну взять. Раньше просто дубинами по башкам друг друга лупили. Потом стрелы наловчились делать с отравленным наконечником. А теперь, эвон, самолетов да пушек сколько! Одних танков тыщи две, может, и больше. Ну, танк не шибко страшен: подбил ему гусеницу гранатой и все тут — ни взад, ни вперед. А вот газ ежели пустят, его ничем не подобьешь. Плывет такое облачко газовое по ветерку, травит всю живность, и забот ему мало. Или еще огнеметы придумали. С этими штуками вообще сладу нет. Один человек таким огнеметным ружьем может сразу полдеревни сжечь. Еще, чего доброго, придумают какой-нибудь танковый или самолетный огнемет, тогда и все вокруг спалить можно. Вот беда-то где будет! Коли сгорит лес, погибнут птицы и звери, вода высохнет — что останется делать человеку? Да ничего. В одночасье окочурится.

Ну ладно, поживем — увидим. Надо пока Гитлера доконать. А то что же получается: все для фронта, все для победы, а у самих скоро и портков не останется, и всех оленят в лесу перестреляют, чтобы с голоду не помереть… Жалко, конечно, олененка. Но людей еще жальче. С пустым-то брюхом не шибко разбежишься на работу, чтобы все для фронта и победы готовить.

Не так-то легко оказалось этого поганца Гитлера сковырнуть. Вот зараза ведь, до самой Волги доперся. Откуда у него столько наглости? Да разве потерпят его? Ни в жизнь. Пишут в газете, что вся страна поднялась на врага. А иначе и нельзя. И здешние мужики поднялись все до единого. И даже врачиха нечаевская, Юлькина мать, тоже добровольцем ушла. Не хотел было записывать Ольгу Павловну в добровольцы ее муж, председатель сельского Совета Кирилл Яковлевич, да ничего у него не вышло. “Ты, — сказала Ольга Павловна, — в горнице своей мною командуй, а на случай войны я должна быть там, где люди кровь проливают, потому как имею на то звание военврача третьего ранга”. Сказала как отрубила. И все тут.

Зато у сестры Ольги Павловны, Анисьи, такая демонстрация не получилась. Только что отыграли они с Витькой Князевым веселую свадьбу, а тут и война грянула. Завыла Анисья благим матом, уцепилась в Витьку — не оторвешь. А как отревелась, увязалась за мужем к тому самому столу под красным парусом, возле которого добровольцев записывали. Тряхнула своей почтальонской сумкой и говорит: “Я в связи работаю, вот связисткой и записывайте меня. Хочу вместе с мужем на войну идти”. Тут уж Витька и показал свой крутой норов: увел Анисью за акции и выволочку ей на прощание устроил. Так без молодой жены и ушел воевать.

Ушел со всеми даже конторский счетовод, хворый животом Шуваев-Аксенов — сорокалетний холостой сын бабки Секлетиньи. У них с ничаевским силачом Петрей Велигиным спор получился: на проводах Петря насмехаться стал над немочью Шуваева-Аксенова, да еще под веселый смех парней ухватил счетовода за ремень и как двухпудовую гирю выжал семь раз кряду. И то, сильнее Петри никого нет в округе. А счетовод хоть и бумажных дел мастер, но тоже не промах. Как он изловчится да как хлобыстнет Петрю, смех-грех да и только. Петря, сбитый головой в живот, вмиг оказался на земле со связанными ремнем руками. Никто и не ожидал от хворого счетовода такой прыти. Зато теперь, говорят, их водой не разольешь, вместе служат в полковой разведке. Больше того, этот самый Шуваев-Аксенов спас жизнь Петре: вынес его, израненного, с немецкой стороны, куда они в разведку ходили. Об этом написали бабке Секлетинье командиры и благодарность ей вынесли за геройство сына.

И тракторист Витька Князев там же в разведчиках ходит. Ну, этот — оторви да брось. Ему ловкости не занимать. Во всех драках только одного Петрю и боялся, потому что Петря мог нечаянно зашибить насмерть. А всеми разведчиками Федя Ермаков командует. Чудно. Тут даже девок на гулянках целовать боялся, а там на тебе, командиром заделался над самыми отчаянными парнями.

Ну а всех главнее из нечаевских, конечно, Кирилл Яковлевич Сыромятин. Как здесь был командиром, так и на войне целым батальоном командует. Это тебе не фунт изюму.

Мировые мужики ушли из Нечаевки. Хотели до уборочной с германцем управиться, да чего-то не вышло. Два года уж дерутся с ним. Эх, пойти бы к своим на подмогу! Опять же и дома надо кому-то хозяиновать. Чтоб везде порядок был: и на фронте, и дома. Раз вся страна поднялась, стало быть, всем и стараться в делах своих надо…»

Так на старом заброшенном кордоне думал свои мальчишеские думы нечаевский лесник Михаил Иванович Разгонов. О многом успел он передумать, пока короткая предрассветная дрема не сморила его.

Глава 4

Нечаянный интерес

Рано утром Мишка вернулся в Нечаевку. Вместе с ним во двор Разгоновых ошалело ворвался лучистый сноп встающего солнца и заплясал на подслеповатых оконцах избушки.

В дверном проеме вся в полыме солнца, как на ожившей иконе, сидела на крыльце и беззвучно плакала Катерина. Плакала как-то печально и радостно. Первый раз Мишка увидел мать вот такой непонятной и первый раз по-взрослому сжалился над нею, заметив слезы и скорбно поджатые губы. Потому, наверное, и не заметил в руках матери солдатского письма, свернутого треугольником.

— Мам, ты чего это?

— А, сынок…

Она торопливо смахнула кончиком платка слезы и поднялась навстречу сыну.

— Как долго тебя не было в этот раз. Заждались мы тебя…

— Кто это «мы»? Опять, поди, в школу вызывали? Сказала бы, что недосуг мне. Работы сейчас… Лес-то просыпается. Да и новый промхоз открывается. Слышала, поди, немцев пленных понавезли. Начнут теперь лес пластать…

Говоря это, Мишка приставил к косяку ружье, снял и степенно, как мужчина-добытчик, подал матери рюкзак.

— Здесь караси. В логах нарыбалил, — он стянул с головы треух, устало опустился на заваленку и поправил на голове сбитые влажные волосы.

— Ох, горюшко ты мое, — Катерина с ласковой удивленностью поглядела на сына. — Повзрослел-то как! Вернется отец с фронта, совсем не узнает своего мужичка…

И потянула к глазам кончик платка.

— Ну вот! Опять затеяла… Ты лучше скажи, кто тут еще ждал-то меня? Дед Яков, что ли? Так он у меня дождется. Или Тунгусову приспичило дровишками разжиться?

— Не гадай, все равно не угадаешь, — мать развязала мешок и похвалила Мишку. — Вот это кстати. Молодец, сынок, хорошую рыбку ты поймал сегодня. Я вот прям сейчас и пожарю ее. А ты сбегай к соседям, попроси горстку соли. Без соли-то какое угощение…

И опять в ее интонации и в потерянно-просящем взгляде Мишка уловил что-то незнакомое, словно мать робко обращалась к чужому и взрослому человеку.

— У нас один сосед, — сразу насупился Мишка.

— Вот я и говорю, у деда Якова всегда соль есть. Тебе-то он не откажет.

— Не пойду к Сыромятину! — строго и решительно заявил Мишка. — Убивец он. Понятно? Загубил вчера олененка. Хотел даже на него акт составлять, да передумал пока.

— Поговори у меня, Аника-воин, — посерьезнела и Катерина.

— Да он же браконьером заделался! Самым что ни есть настоящим!

— А ты большой да умный стал. Уже позабыл, кто нам эти два года помогает, кто тебя на путь-дорогу вывел и на такую хорошую работу устроил?

— Ну чего ты расшумелась? Я ведь порядок соблюдаю. Война же, мам… Должен быть везде самый строгий порядок, а он… И не пойду я с дедом Яковом на мировую.

— Сынок, нельзя так больно-то уж круто. Ты еще и лес путем не научился понимать, а с людьми уже с плеча вопросы решаешь. Боязно мне за тебя… Гордыня не всегда украшает человека, и деревенские наши не любят излишне горделивых. Что вот я теперь батьке твоему напишу? Что ему отвечу?

Она вдруг улыбнулась и показала солдатский треугольничек.

— Отец! — вскочил Мишка с завалинки. — Мам, что ж ты молчала?! Ура! — и он зашвырнул в дальний угол двора свой треух. — Ладно, не сердись на меня. Я… так уж и быть, схожу к Сыромятину, а потом тихонько, по буковке, прочтем с тобою папанькино письмо.

Он рассмеялся, радостно глянул на свой двор в мягкой росистой свежести. Роса блистала на прошлогодней траве, на заборе, и была она крупная, прошитая солнцем как серебряные колокольцы, ими осторожно позванивали утренние лучи. А в тени роса таилась еще туманной роздымью и походила на россыпи камушков дымчатого шпага. Но скоро и здесь появится солнце, и росинки дымчатого шпата станут совсем хрустально-прозрачными.

На крыше возмущались воробьи, а из дуплянки выглядывала скворчиха. Она недавно прилетела и выдворила нахальных захватчиков, так как много уж весен кряду высиживала в этой дуплянке скворчат. Теперь она поочередно со скворцом дежурит и ремонтирует свою квартиру.

Мишка махнул прямо через забор, до смерти перепугал соседского петуха, который собирался горланить с высокого тына, и взбежал на крыльцо. Дом у соседей старинный, крестовый, и выкрашено все в цвет переспелой вишни.

Вообще-то к Сыромятиным Мишка не любил ходить. И на то были причины. Во-первых, бабка Сыромятиха самая вредная старуха на земле. Она что те горбатая цапля и когда говорит, то будто клюет острым носом воздух. Да еще про всех сочиняет частушки и дразнилки. И про Мишку тоже. Идет он, например, из лесу или из школы, а она сидит на своей завалинке и противным, скрипучим голосом поет:

Наш сосед — брадобрей,

Бреет куриц и свиней…

Мишка, конечно, делает вид, что не слышит, но на другой день первоклашки хором встречают его этой дразнилкой.

А вторая причина — Юлька. Никак у них не получалось дружбы. Даже дрались частенько, особенно в довоенное время. Характером Юлька удалась в свою вреднючую бабку. Это бы еще ничего, но только на деревне их с Юлькой почему-то дразнили женихом и невестой. Лучше уж он на войну убежит и геройски погибнет в каком-нибудь бою за друга-товарища, чем женится на Юльке и потом всю жизнь будет слушать ее частушки и дразнилки.

Ну и этот случай в лесу. Что-то боязно сегодня Миишке встречаться с человеком, с которым они вчера нарушили лесной закон. Но идти нужно. Кроме как у запасливого старика Сыромятина соли во всем околотке и горсти не найдешь.

На кухне сидел сам старик Сыромятин, мрачный и кудлатый.

В нос мальчишке ударил пьянящий запах свежего жареного мяса. Даже голова закружилась.

А Сыромятин завтракал. Перед ним стоял полный чугунок картошки в мундирах. Узловатыми заскорузлыми пальцами дед счищал кожуру и, макнув горячую картофелину в соль, кидал в запрятанный под усами рот.

— Здорово ночевали, — буркнул Мишка.

— Слава Богу, — ответил старик. Он вытер руки холщовой тряпицей и принялся скручивать цигарку. — Чего эт ты вечорась убег? Ружьишко хоть бы помог донести. Негоже на стариков обижаться. А то вот придешь Юльку нашу сватать, так ведь не ровен час и не договоримся. Как думаешь?

— А никак не думаю. Она теперь с Егоркой дружит. Вот он и пусть с тобой договаривается.

С полатей свесилась курносая и розовощекая рожица Юльки. Она показала Мишке язык и снова спряталась. «Ну, подожди, — мысленно пригрозил ей Мишка. — Выйдешь на улицу, накидаю зеленых лягушек за шиворот». А вслух попросил:

— Соли мне дайте щепотку.

— Ох, господи, грехи наши тяжкие… — подала от печи скрипучий голос старуха.

Мишка подумал, что хозяйка сейчас и про своего Господа Бога сочинит частушку. Но Сыромятиха была сегодня чем-то озабочена — не сочинялись у бабки дразнилки. Она вытащила из печи огромный чугун, и сразу стало понятно, откуда такой пьянящий аромат. Мишка нетерпеливо заскулил:

— Соли бы мне…

— До войны-то было времечко, — не слушала его старуха, — жили себе и горюшка не знали.

«Вот противная старуха, издевается!» — кричало все Мишкино существо, и он хотел уж было уйти, но тут перед ним оказалась глиняная миска с дымящимся ароматным мясом.

— На-ко, снеси своей горемычной, — сказала Сыромятиха и клюнула острым носом воздух.

— Какой еще горемычной? — попятился Мишка.

— Аль с луны свалился? Вечерось же вам девчушку ленинградскую привезли. Кожа да кости. А у вас, поди, и картошки-то не осталось.

Сыромятин облачился в кожух, пропитанный мельничной пылью, сунул за пазуху горбушку черного хлеба и молча вышел. Мишка выхватил у старухи горячую миску и, забыв про соль, выскочил вслед за дедом.

Яков Макарович загородил Мишке дорогу.

— Все еще серчаешь? — спросил он.

— А ты как думаешь?

— Так, поди, и я кой на кого в обиде… Сам где ночевал-то?

— На твоей заимке.

— Эк куда тебя занесло…

Мишка видел по глазам старика — хочет тот что-то сказать, а мнется, раздумывает.

— Да говори, чего там еще? Поди, Антипов опять к нам в гости зачастил?

Дед и бровью не повел от удивления. Ну и чертенок, как сквозь землю видит. За годы их дружбы, проведенные в лесу да на озерах, они научились и мысли читать друг у дружки.

— Агент он, ему положено ходить. Но почему-то за другими посыльного гоняет, в Совете налоги выколачивает. А тут три дня кряду на вашем подворье ошивается…

— Вот паразит! Ну где я денег возьму? Полгода работаю, а зарплату только раз и получил. То за боеприпасы высчитали, то за форму, а тут еще на заем два оклада подписал.

— Говорю тебе, других он в Совет к Таньке Солдаткиной вызывает…

— А-а… Ну… Кузя Бакин огрел его поленом по башке, теперь он сюда лыжи навострил. А я ведь и посмешнее могу что придумать.

— Ты не особо… Он мужик при власти. Видел, какая у него кокарда на фуражке? То-то! Говорит, что у него пистолет есть.

— Брехня! Трус он, вот и хвалится. Ну, побежал я…

— Погодь. Я тут все голову ломаю, кто мог олениху на Чаешном угробить. Перебрал всех, у кого ружье есть, и ничего не складывается.

— Без ружья только Тимоня может. Он ловчее зверя. Надо бы участкового да к нему с обыском.

— Тимоню не замай. Он бы мне сам открылся. Пошурупь головой-то, пошурупь. Никак это дело оставлять нельзя. Обнаглеют лиходеи и до колхозного добра доберутся.

— За колхоз пусть Парфен Тунгусов голову ломает. Понял? Вот! Мне лесных забот хватит. В лесу я и самого Тунгусова могу прищучить.

— Какой-то ты вредный, Михалко, становишься. Прямо беда с тобой. Я одно толкую, а ты, будто без понятия, свое гнешь. Откуда у тебя эта настырность вылазит?

— Откуда-откуда… Почем я знаю, — Мишка сам понимал, что не очень-то вежлив он с дедом Сыромятиным. И не только с дедом. С иными так вовсе вдрызг разругался.

— На рыбалку побежишь сегодня? — поинтересовался дед Яков.

— Не знаю, — совсем безо всякой вредности сказал Мишка. Ему стало жаль старика, и он пооткровенничал: — Уж с коей поры в школу не заглядывал. Надо хоть контрольную написать.

— А то сбегай. Полдневое возле хутора Кудряшевского лед сорвало, и в Заячьем логе гольяны кишмя кишат.

— Куда их, гольянов-то? Разве это рыба — мелочь одна.

Сыромятин подумал маленько, внимательно глядя на Мишку, а за калиткой сердито проворчал:

— Всякая живность, хоть и мелкая, в пищу человеку сейчас годна. С одной-то мякины контрольные не напишешь. Да и лишний рот теперича у вас в семействе прибавился… Соображать должен маленько…

Мишка не стал возражать (глиняная миска жгла руки), кивнул старику и убежал.

В своем дворе столкнулся с незнакомой девчонкой и в растерянной удивленности замер перед ней как вкопанный. В первое мгновение он не заметил ни ее болезненного румянца на прозрачных щеках, ни латаных валенок, ничего, кроме глаз. Глаза девчонки были огромны и печальны. Мишка даже похолодел весь, ему снова почудились грустные глаза олененка с потухающими в них березами.

Потом они одновременно посмотрели на миску с мясом. Оно, наверное, было очень вкусным и, быть может, даже посоленным. Лицо девчонки болезненно сморщилось, а по щекам потекли крупные слезы. Мишка и вовсе растерялся, не зная, что ему теперь делать с девчонкой и с этим мясом в большой глиняной миске, которая жгла руки.

…Когда вся семья села за стол, к мясу никто не притронулся. Гостья испуганно взглядывала то на хмурого Мишку, то на его печально-красивую мать, то на исходящие головокружительным ароматом куски мяса. Мишка молча ел своих карасей без соли, и они первый раз показались ему горше полыни. Настроение его испортилось только что. Пока мать жарила рыбу, он убирался в пригоне, а когда принес охапку оденков для овец, ахнул — в закуте из двух овечек стояла только одна. Вторая просто так испариться не могла. Неужели мать не устояла перед Антиповым и продала овцу, чтобы погасить налог? Овца-то суягная. Через месяц ягнятки были б, двое или трое даже. Романовские овцы — они очень приплодистые. Эта ж, оставшаяся овечка, еще молода, надежи на нее мало.

Вот и сидел Мишка за столом пасмурнее осеннего ненастья и не знал, как при совсем незнакомой девчонке начать неприятный разговор с матерью.

— Аленушка, — просила она, — ну попробуй хоть кусочек.

— Сама ешь это мясо, — буркнул Мишка, не поднимая глаз от стола.

— Ты не слушай его, деточка. Он не на ту ногу встал сегодня. С утра на мать ворчит. Ну, не хочешь мяса, выпей молочка топленого.

— Спасибо, — очень несмело ответила Аленка и стала медленно, глоточками отпивать молоко.

— Вот и умница. Тебе поправляться сейчас надо. А тепло настанет — совсем заживем. В огороде всего насадим. Нас же теперь трое работничков-то. Михаил тебя и в лес поведет по грибы и по ягоды. Уж он-то самые лучшие места знает. Никто за ним в грибной охоте не угонится.

Катерина вздохнула и принялась убирать со стола. А Мишка слушал и не слушал. Чего это мать разговаривает не по делу, чего это она за словами от Мишки прячется?

— Сынок, ты сегодня опять на обход?

— А то как же? — не сразу да и то ворчливо ответил Мишка. — На Лосиный остров бежать надо. За ним ведь немцев-то поселили… Самые… Самые-пресамые лучшие рощи теперь на столбы пойдут. Подчистую выпластают. Чтоб они сдохли, паразиты. Тут за своими-то глаз да глаз нужен, а теперь еще забота — лучший, строевой лес собственноручно отводи на погибель…

«Почему ты такой сердитый? — угадал Мишка вопрос в испуганных глазах приезжей девчонки. — Это из-за меня, наверное, да?»

«Ну и глазищи, — хмыкнул Мишка, — в потемках увидишь такие — заикой станешь».

Он поднялся из-за стола, достал с этажерки и небрежно кинул в сумку несколько книжек, завернул в газету пару запеченных карасей и краюшку черного хлеба. Привычно нахлобучил на голову треух и сказал матери:

— Пошел я. Надо еще в школу забежать. Дина Прокопьевна наказывала. Поди, контрольная сегодня, не иначе. — На пороге остановился: — Слышь, мам? Пошел я. Може, в сельсовет зайти?

— А зачем в сельсовет-то? — встрепенулась Катерина.

— Ну, зарплату должны выдавать. И… налог у нас еще за прошлый год не уплачен.

— Да какая тебе получка, коли ты ее на заем подписал?

— Все равно, — Мишка даже кулаком о косяк стукнул. — Надо! Там, поди, Антипов ждет меня не дождется.

Она поняла, что Мишке уже рассказали о гостеваниях фининспектора, вздохнула, вытерла о фартук руки и направилась вслед за сыном во двор.

Сошла Катерина с крыльца, снова затяжно завздыхала и опустилась на ступеньку. Мишка остановился в двух шагах, впол оборота глядя на мать.

— Ну что я могла с ним поделать, сынок? Пришел вчера к вечеру опять выпивший. Сначала-то, ох, господи, любовь свою предлагал, а потом змеей зашипел. Говорит, за недоимку опишем корову. И еще сказал, мол, раньше мы плакали, а теперь вы у меня поплачете.

— Так и сказал?

— Ну.

— Вот бандитский выродок!

— Еще какой выродок-то! Да хитрющий! Ругаемся мы с ним, а тут Лапухин заходит. Тоже навеселе. Не иначе как сговорились субчики.

— А Лапухин чего оставил здесь?

— Чего… Прям от калитки заявил, что за овечкой суягной пришел и деньги принес. Я аж обмерла. Батюшки-свет, говорю, неужто Михалка распорядился? Не отдам овечку. Как не отдашь, смеется, сама же просила меня Христа ради выручить деньгами. Вот тебе триста рублей, как просила. Антипов-то хвать у него деньги и себе в карман. А мне квитанцию в руки. Уже готовенькую, заполненную. Ну, села я вот тут на крыльце и залилась слезами.

— Мама, что же ты наделала?! Овечка-то суягна в три раза дороже стоит.

— Заговорили они меня, страху нагнали да еще стыдить начали, что я хотела деньги скрыть от государства. Не надо бы говорить тебе, да разве скроешь… Средь бела дня ограбили, а пойди докажи.

Мишка стоял насупившись, глубоко засунув руки в карманы фуфайки, чтобы мать не увидела его сжатых кулаков. В голове сразу мелькнуло желание схватить берданку и к Лапухину — отбить овечку. Но это и будет тогда разбой, только не хитрых мужиков, а Мишкиного вероломства на глазах всей деревни: Лапухин-то при школе живет, половину интернатского дома занимает. Позору не оберешься. Этого и боялась Катерина, боялась за Мишку — горяч он стал и задирист, как соседский петух. А попробуй сунься к Лапухину, когда у него стражем Тимоня похлеще пса цепного.

— Ладно, мам. Ты не плачь… И за меня не бойся. За ружье хвататься не стану. Вернется батяня с фронта, мы им здесь устроим темную ночь с фонарями…

Он еще хотел спросить про девчонку, про их встречу с отцом, да отступился — итак мать вся не своя. Какие тут расспросы… А вообще-то он не знал, как вести себя с чужой девчонкой, да еще с такой, которая прям из самого Ленинграда и которая будет жить теперь в их семье. И с матерью творится что-то неладное: то плачет, то смеется, то заискивает перед Мишкой, будто он в доме один всему голова.

А девчонка-то совсем худая, кабы не померла до первой зелени. Помирать почему-то люди стали вот в такую пору, в конце зимы. Мишка это приметил еще и потому, что в его лесном хозяйстве даже звери и птицы больше всего гибли на последнем вздохе зимы.

Глава 5

Караси без соли

Нечаевка — деревня в одну улицу. Подворья полукольцом охватили озеро Полдневое. За поскотиной, на взгорке, высится мельница-ветрянка, ее даже от соседних деревень видно, чего не скажешь о старой деревенской церкви, которая в дни вселенской смуты лишилась и крестов, и колокольни.

Возле церкви, среди дико разросшейся акации, под деревянной пирамидой с пятиконечной звездой — братская могила. Почти в каждом сибирском селе есть такие пирамиды: из теса, из кровельного железа, из кирпича — не то безымянная память геройству народному, не то укор безумству Гражданской войны. По другую сторону церкви — школа, деревянная, приземистая, с крашеными наличниками. Досталась она ребятишкам в наследство от былой купеческой застройки.

Мишка шел по улице. Треух на затылке, фуфайка расстегнута, ведь совсем уж тепло стало. Это же надо, какая весна нынче суматошная, того и гляди зелень попрет из парившей земли. Почему-то именно в этакую пору случалось раньше у Мишки несерьезное настроение, так и подмывало пуститься вприсядку по лужам. Но сегодня Михаил Иванович Разгонов этого не сделает. Теперь он не просто школьник, который посещает уроки от случая к случаю, он — самый молодой лесник в районе, а может быть, даже и в области. Сыромятин сказал начальству, когда рекомендовал Мишку на свое место: «Вы не смотрите, что годами он еще в мужики не вышел, зато смышленый и лес знает не хуже меня, старого. Окромя Михалки лес никому не доверю». А уж если дед Яков скажет, что те гвоздь припечатает. Никто и возражать не стал.

Да Мишке и самому казалось, что стал он намного старше своих друзей-товарищей. Значит, надо и вести себя как подобает взрослому человеку.

Он шел левым порядком, где солнце еще не подтопило протоптанную стежку, прижатую к палисадникам и тесовым воротам. Не доходя до сельсовета, увидел председателя Татьяну Солдаткину. Сворачивать поздно. И не обойдешь — стоит на тропке, руки в боки, улыбается, на голове бедово заломленная кубанка, романовский полушубок нараспашку, юбка туго обтягивает крутые бедра, хромовые сапоги блестят, еще не испачканы с утра весенней грязью. Татьяна до войны работала в МТС бригадиром тракторной бригады, а в Нечаевке уже второй год председательствует в Совете.

— На ловца и зверь бежит. Здорово, Мишка! — она по-свойски хлопнула его по плечу и протянула руку поздоровкаться.

Мишка слышал дома от матери, что он сегодня встал не на ту ногу. Наверное, потому и настроение его все еще прихрамывало. Мишка что есть мочи шибанул левой рукой по плечу Солдаткину, а правой с размаху хлопнул по руке, изо всех сил сжал ее протянутую ладонь.

— Привет, Танька!

Улыбка вмиг спала с лица Татьяны, она испуганно оглянулась и тихо сказала:

— Ты чего кричишь? Какая тебе я Танька? Давай задний ход.

— А какой тебе я Мишка? Мишки-дришки вон в школе сидят да еще на печке сопли на кулак мотают.

— Фу-у! И правду говорит Парфен Тунгусов, с тобой, парень, не соскучишься. А между прочим, я тебя всем в пример ставлю. Понял, нет? Ты ж у меня наипервейший кадр по сельсовету. Стоять на местах! Руки по швам!

Мишка улыбнулся. Ему нравился мальчишеский характер Татьяны Солдаткиной, нравилось и ее грубоватое обращение с односельчанами.

— Счас скажешь: «Стоп, машина! Н-нормальный ход! П-порядочек!» — и попросишь лесу на баню.

— Вот чертушко! Ловко отрегулировал! Ты как дед Яков, сквозь землю видишь.

— Зачем сквозь землю смотреть? У тебя ж в глазах все нарисовано.

— Во! Значит, до зарезу лес нужен! Такая деревня — и без бани, а? Думаешь, нормальный ход?

— Да на кой нужна она, когда в каждом огороде свои бани понастроены?

— Для порядка. Уполномоченные любят попариться. Знаешь, как с меня требуют? Отрегулируем?

— Ладно. Раз требуют…

— А что еще в глазах у меня нарисовано?

Мишка глянул в глаза Татьяне и даже засмеялся. Тут уж и Микенька бы допетрил, о чем думает в сей момент председатель сельского Совета.

— Глядишь ты на мою одежку и думаешь: «Ну до чего же, Мишка, надоел мне твой заячий треух, и когда ты наконец получишь свою лесную форму, особенно фуражку, чтобы заявляться в Совет со всей серьезностью».

— Угадал, разбери тебя леший на запчасти! А ну, еще!

— Хватит. Три раза к ряду и дурак не смеется.

— Нормальный ход. Не сердись на меня, ладно? Одно мы с тобой дело вершим. В одной упряжке. Ты в своем лесном хозяйстве кто? Представитель советской власти, защитник государственных интересов. Понял, нет?

— Да ладно, теть Тань, слышал…

Солдаткина опять испуганно заозиралась и громко зашептала Мишке в лицо, схватив молодого лесника за распахнутые полы его старой фуфайки:

— Стоп, машина! Сдурел, паршивец? Какая тебе я «тетя?» Совсем в лесу одичал? Я еще и замужем-то не была. «Тё-о-тя». Мне двадцать один год. Понял, нет? Если хочешь знать, мне трое уполномоченных предлагают руку и сердце.

— Зачем?

— А за тем. Сватают, значит. Один даже бывший капитан. Правда, левой руки у него нет, зато правая куда как цеплючая.

— Ну и што с того?

— Где твое уважение ко мне? Где твое уважение к моей должности?

— Ты ж сама… — Мишка отодрал от себя ее руки и отступил на шаг. — Все вы мягко стелете…

— Стоп, машина! Задний ход! Да я за тебя кому хошь башку отвинчу.

— Отвинти башку Антипову.

— Антипову не могу.

— Да он же…

— Знаю. Из бывших. И сидел. И сейчас не сахар. Но он мне во-о как нужен! Налоги и заем выколачивает с бабешек за милую душу. Первые по району.

— Тогда Лапухину отвинти башку.

— Лапухину тоже не могу. Мой бывший ухажер. Скажут, мстит Татьяна, что Лапухин на ней не женился.

— Нужен он тебе как прошлогодний снег.

— Не скажи. Красивый мужик, хоть и биография подмочена. На гитаре умеет играть… Глянь! Опять Кузя базлает. Вот кому надо курью башку отвинтить. Всю изгородь сельсоветскую на растопку пустил.

У соседнего сельповского дома на грязном, еще не растаявшем сугробе переминался с ноги на ногу Кузя Бакин и, сложив ладошки рупором, истошно кричал:

— Тимо-о-ня-а!

Между сельповскими домами и школой, перекрыв улицу непролазным морем, разлилась талица. А Кузя без путевой обутки, в каких-то драных калошишках. Вот он и вызывал школьного конюха на подмогу.

— Тимо-о-ня-а!

— Эй! Кузя! — гаркнула Солдаткина. — А ну-ка иди сюда!

Кузя, прижимаясь к заплоту, прошлепал калошами к сельсовету, шаркнул рукавом по мокрому носу и с интересом уставился на Татьяну.

— Чо?

— Чего базлаешь каждое утро? Кругом обойти лень?

— Тимоня обещал меня целу неделю на закорках перевозить. А еще каждый раз сухарь дает.

— Это за што такая честь?

— Я на лето у него гусей пасти подрядился.

— А за што финагента Антипова чуть не угробил?

— Фашист он. Хотел меня задушить.

— Будет городить-то!

— Чтоб мне лопнуть!

— Расскажи.

— Не-е. Мне недосуг, — и Бакин хотел убежать. Но Татьяна схватила его за шиворот и тряхнула.

— Кузя, я ведь и участкового могу позвать.

Кузя громко шмыгнул носом, переглянулся с Мишкой. Тот кивнул: давай, мол, крой голимую правду.

— У мамки спину с простуды прострелило, она и легла на печку погреться. Да уснула. А я на кровати улегся, как фон-барон под ватным одеялом. Чую во сне, как кто-то одеяло с меня тащит и рука костлявая горло мое щупает. Открываю глаза — Антипов надо мной…

— Ну?

— Под подушкой у нас всегда полено осиновое лежит — зто от нечистой силы. Ну, я этим поленом и дал ему по башке. Точно угодил, аж фуражка с кокардой в лоханку булькнула… Мамка со смеху сразу выздоровела.

Смеялась от души и Татьяна.

— Вот так Кузя! Ловко ты звезданул Антипова! В другой раз не ложись на кровать.

— Ага. Побег я. Звонок скоро, а я седни орднер.

— Кто?

— Дежурный.

— Ну, беги… одер, — все еще смеялась Татьяна.

Кузя снял калоши и запрыгал босиком по грязюке через дорогу к школе.

— Крути баранку, — Татьяна протянула Мишке руку. — Так насчет лесу для бани отрегулировали, Михаил Иванович? Теперь о самом главном…

— Да знаю я, Татьяна Сергеевна. Мое дело — указать, где и сколько можно вырубать.

— План-то у них. Мы, наверное, и за двадцать лет столько лесу не перевели. Ты это, почаще туда заглядывай. Хоть у них и свое начальство есть, но хозяева-то здесь мы с тобой. Понял?

— Как не понять. Ладно, пойду.

У церкви Мишка остановился в нерешительности: и в школу надо бы забежать, и работа сегодня уж чересчур серьезная предстоит. Его догнали Юлька Сыромятина и Егорка Анисимов. Вот про кого надо говорить «жених да невеста». Вечно они вместе, хотя без конца ругаются и дерутся как кошка с собакой, а друг без дружки скучают. Прямо смех. Оба плохо учатся, и оба любят поесть. Только Юлька всегда веселая и задиристая, а Егорка больше молчит и со всеми соглашается. У него круглые, часто мигающие глаза и оттопыренные уши, отчего он похож на филина. Его так и дразнят — Филин.

Юлька демонстративно ела пирог, а Егорка с тоской наблюдал, как уменьшается кусок, и канючил:

— Юль, отломи кусочек…

— Помычи по-коровьему, дам.

— М-му-у… — вовсю старался Егорка, но получалось очень похоже на «мя-ау».

— А теперь по-петушиному покукарекай. Ну? Слабо? Токо мяукать и умеешь.

Она повертела перед носом Егорки уже совсем малюсеньким кусочком пирога, отправила его в рот и, торопливо прожевывая, пропела дразнилку, копируя в точности свою бабку:

Филин-Егор

Влез на забор,

Хвост в трубу,

Кричит: «Мя-у!»

— Я те счас так тресну! — вступился за друга подошедший Мишка. Юлька мячиком отскочила в сторону, но нисколечки не испугалась.

— А чо он кажий день попрошайничает? Я ему сельпо разве?

— Вот жадоба. А у тебя, Михалко, есть хлеб? Мамка чуть свет на работу убежала, а поесть не сготовила.

— А с чего готовить-то? С лебеды? Так она не выросла еще, — не унималась Юлька.

Мишка достал из сумки краюшку хлеба и разломил ее пополам. Подумал мгновение и отдал дружку оба куска.

— Бери. Я рыбы наелся. Вчера после обхода в логах нарыбалил.

— На полях не просохло еще?

— Куда там! Грязюка. Токо местами на островах…

— Ага. Пойду седни после школы колоски собирать.

— А я скажу объезчику, куда ты собираешься, — выпалила Юлька и побежала от ребят.

— Только испробуй, балаболка! — крикнул Мишка ей вслед. — Оттяну нос до бороды, будешь, как бабка твоя, на цаплю похожа…

Друзья уселись на высокое деревянное крыльцо церкви.

— Ешь хлеб-то, Егорка, — напомнил Мишка. — И к Юльке не приставай. Бестолковая она, забот не знает. А ты не побирушка попрошайничать. Соображать должон маленько, — повторил он слова деда Якова.

Егорка с удовольствием набил рот хлебом, но о пироге не мог забыть.

— Вот зараза эта Юлька. Такой кусмень пирога одна смистолила.

— С чем пирог-то? С мясом, поди…

— Не-е, с капустой.

— Нашел об чем горевать. Лучше бы встал пораньше да в Заячий лог слетал. Дед Яков сказал, что Полдневое за хутором уже лед сорвало, и в логе гальяны кишмя кишат. Котлеты из них — одно объеденье.

— Я б пошел, да сачка нет.

— Сито возьми у матери, голова садовая.

— Спросить бы надо, а то за уши отдерет. Она походя меня за уши дерет.

— Ленивый ты, Егорка, вот и достается от матери. Не знаешь, будет контрольная сегодня?

— Може, будет, а може, и нет. Мне все равно.

— И в кого ты такой дундук всеравношний уродился? — Мишка засмеялся и шлепнул дружка по спине. — Ну вот скажи, почему тебя Филином дразнят?

— А почем я знаю? Похож, наверно.

— Похож… Приходи к нам сегодня ужинать. Свежатина есть.

— Ладно.

На улице появился Жултайка Хватков, самый старший из нечаевских подростков. Он немножко важничает, что у него есть настоящая матросская тельняшка. Вот и сейчас она выглядывает из небрежно расстегнутой промасленной куртки.

— Здорово, огольцы! Никак в школу навострились?

— Куда же еще, — спокойно ответил Егорка, доедая хлеб.

— Придумали себе канитель. Шел бы ты лучше, Егорка, ко мне на трактор прицепщиком.

— Надо у мамки спроситься. Може, и отпустит. А може, и нет.

У Жултайки сразу пропал интерес к Егорке. Он презрительно сплюнул и сказал:

— Ладно, шкет, иди. Долдонь свою азбуку.

Егорка вроде даже и не обиделся. Просто встал и ушел. Это еще больше расстроило Жултайку.

— Во! Видел? Как трава. Не зря ему мать каждый день уши дерет.

— Зря ты на него так, — вступился Мишка. — Он не ел сегодня. С пустым-то брюхом сам, поди, как трава смурной ходишь.

— Что ж ты сразу не сказал? У меня мясо есть. Дед Яков вечером приволок. Говорит, медведя завалил. Обещал шкуру подарить.

— Ну и трепач ты, Жултайка, — развеселился Мишка. — Здесь медведь, там Егорку на трактор зовешь, когда сам еще в прицепщиках ходишь.

— На днях дают «Фордзон». Не трактор — зверь. А ты когда в лесничество перебираешься?

— Днями.

— Сподручней там. В озере рыба, в лесу птица, ягода всякая.

— Само собой, — Мишка глянул на школу, потом на веселое солнце и поднялся с крыльца. — Не пойду, однако, и сегодня в школу. Позарез на Лосином острове надо побывать.

— Далеко до острова. И дороги еще нет… Приезжая-то оклемалась? Говорят, дохлая очень.

— Городская она. Все они, городские, тошшие. Да и войну видела. Это тебе не на «Фордзоне» баранку крутить.

Они обогнули церковь и пошли за деревню на поскотину. С лица Жултайки спала веселая беззаботность, он сердито пинал растоптанным кирзовым сапогом прошлогодние кусты репейника, отворачивался от Мишки, чтобы тот не полез вдруг с вопросами о его собственной, Жултайкиной жизни. Ведь это же просто напасть какая-то, все нечаевские взяли моду расспрашивать Жултайку о его житье-бытье, как будто своих забот у людей нету. Особенно Мишка, хоть и дружок, опаснее милиционера — глянет тебе в глаза, и сам все расскажешь.

— Михалко, скажи, ты взаправду на заем два оклада подмахнул?

— А чего делать оставалось?

— Хм, многовато вроде.

— Спросили меня, кто отец. Ну, я сказал, что артиллеристом он воюет. Мне и объяснили, что два оклада в самый раз хватит новую пушку сделать. А чего? Пусть делают. Может быть, моя пушка отцу достанется. Соображаешь? Тогда я вроде с батей буду вместе немецкие танки колошматить.

— Дело.

— А ты? Подписался?

— И я подписался. Только у меня оклада нет. Сказал: «Все, что на посевной зароблю, пишите в заем».

— Ого! Тоже на пушку хватит. Да еще Солдаткина два оклада! Да еще Парфен Тунгусов бычка подписал! Да остальные по возможности. Целая артиллерия получается. А ты…

— Сам-то чего расхрабрился? Артиллерия… Кавалерия… Видел я, как Лапухин с агентом от вас овечку волокли. Это ж надо! Без мяса в ту зиму будешь, да?

— А-а… — Мишка прищурился, сердито хмыкнул. — Рыбы насолить можно. Да еще што в огороде уродит…

— Корова же у вас. И теленок. Вот и мясо.

— Теленка на мясопоставку. Еще не хватит…

— Ладно. Живы будем — хрен помрем. Днями забегу посмотреть на приезжую-то. Можно?

— Заходи.

И направились в разные стороны, всяк по своим делам: Жултайка до кузницы, ремонтировать свой будущий трактор «Фордзон», а молодой лесник прямиком через поле к лесу. Мишка втайне гордился дружбой с Хватковым и во многом хотел походить на него. Особенно нравилось ему, что умеет Жултайка быть на равных со взрослыми. И выдержке его завидовал, ведь в первый же месяц войны пропал без вести Жултайкин отец Ульжабай Хватков, лучший деревенский сапожник и песенник. До войны все модницы округи заказывали ему сафьяновые сапожки. И шил он их быстро, прямо на глазах у заказчиков, распевая казахские и русские песни. И вот нет теперь в Нечаевке сапожника и веселого песенника Ульжабая Хваткова. А прошлой весной надорвалась на мельнице и умерла Жултайкина мать. Живет теперь он один в небольшом домишке на другом конце села. Сам себе хозяин. Сам за все в ответе. А главное — не сломило горе упрямого Жултайку. Весел и независим он на людях. Упрямо верит — вернется отец с фронта. И еще одно его качество нравится Мишке Разгонову — скрытая за внешней грубоватостью доброта. Никогда не обидит Жултайка младшего, а коль с кем горе случится, последним куском поделиться рад.

Невдалеке от Сон-озера Мишка встретился с председателем колхоза Парфеном Тунгусовым. Он уже год председательствует. Самый первый отвоевался. Где-то под Москвой его контузило. Когда Парфен чем-либо обижен или сердит на кого, розовеет у него шрам, пересекающий лицо с правого виска до левой скулы, и щека начинает подергиваться, будто бы улыбается он, а когда смеется, наоборот, кажется, вот-вот Парфен разревется. Мишка не мог смотреть на изуродованное председателево лицо и потому всегда при разговоре с Тунгусовым утыкался взглядом ему в грудь, разглядывая пуговицы на шинели, а по теплому времени — привинченную к гимнастерке «Красную Звезду».

Тунгусов придержал лошадь, свесил ноги с ходка и достал кисет.

Хоть Мишка Разгонов и не работал в колхозе, человек он, как ни клади, совсем не посторонний — очень даже многое теперь от него зависело: и выпаса на лесных угодьях, и деляны для вырубок, и рыбалка с охотой.

— Здравствуй, што ли, Михаил Иванович?

— Добрый день, товарищ председатель. Откуда эт ты в рань такую катишь?

— Поля смотрел. Как сам-то управляешься?

— Колупаюсь помаленьку.

— Тебе лошадь по штату положена. Пошто не берешь?

— Успеется. Вот подсохнет грейдер до Юрги, наведаюсь к начальству. Може, и дадут.

— Непременно дадут. Отец-то чего пишет?

— Как всегда: жив, здоров, чего и вам желаю.

— Ну-ну. С той, поди, ленинградской девчушкой письмо-то передал?

— Ага.

— Ну как, глянется ей у нас?

— Погодить надо. Пусть осмотрится. Еще ведь и дня не прожила, чего тут успеешь рассмотреть. — Мишка присел на ходок рядом с Парфеном, заговорил о том, что его сейчас больше всего волновало:

— Дрова-то казенные весной заготовлять станете? Или опять на весь год по чайной ложке растянете?

— Летом бы сподручней, — Парфен отбросил цигарку и стал кнутовищем счищать с сапог грязь. Левая щека его сама собой дернулась раз и другой. — Летом, Михаил Иванович, люди сговорчивее, на зелени всякой откормленные. А сейчас… бабешки одни, сладу с ними нет. Ты, говорят, накорми нас, председатель, а потоми погоняй. Я што, я разве не понимаю.

— А ты поблажку дай. Им ведь и свои дрова надо пилить да вывозить. Вот, мол, вам, товарищи женщины и некоторые мужчины, бесплатный транспорт, неделя сроку и гороховая каша к обеду. Заготавливайте себе дровишки, чтобы зимой не куковать, а заодно и колхозную деляну выпластайте.

— За тягло и кашу, пожалуй, выпластают. Особых-то делов счас по артели не густо.

— Вот я и говорю… И мне с вами мороки меньше.

— Покумекаем на правлении. Ну, будь здоров, Михаил Иванович. Скажи матери, пусть на склад зайдет. Я там распорядился выписать полпуда муки аржаной для сиротки. Больше пока ничем помочь не могу.

— И на том спасибо, дядя Парфен.

— Ну-ну, не за что, — Тунгусов похлопал Мишку по плечу, попытался улыбнуться. Лицо его плаксиво сморщилось, но Мишка понял: к председателю хоть на минутку да пришло хорошее настроение.

Мишка еще постоял немного на берегу Сон-озера, потом снова зашагал своей дорогой. Шел и удивлялся, как это уже вся деревня знает о приезжей, а он только за столом и посидел с ней. Кто она, почему такая испуганная, как они там встретились с отцом в Ленинграде?

В письме было всего несколько торопливых слов: «Здравствуй, Катя. Эта девочка сирота. Прими ее как родную. Я жив и здоров. Береги сына. Иван».

Мишка улыбнулся про себя: «“Береги сына…” Что я — ребенок? Сам бы там уберегся. А мы тут не пропадем. И сиротку выходим, не безрукие».

В лагере военнопленных, к великому удивлению и радости, Мишка встретил Федю Ермакова. Все дела с отводимыми под леспромхоз угодьями не заняли и часу. У Ермакова была уже карта лесных кварталов, утвержденная райвоенкоматом. Мишке оставалось только наметить дороги и высказать свои пожелания. О другом поговорить не успели — уже сегодня первые машины с лесом должны уйти на станцию, поэтому Ермаков только и сказал, что он очень рад видеть в строгом лесном начальстве Мишку Разгонова и что они сработаются.

Ну а уж потом почти весь день Мишка провел на участке, который определил колхозникам на дрова и колхозу на деловую вырубку. Он сделал точный обмер и подыскал заранее удобное место для дороги, а то ведь повезут кому где в голову взбредет, сколько молоди погубят.

Возвращался довольный своей работой. «Это же надо! Комендантом лагеря военнопленных и заодно директором леспромхоза будет Федя Ермаков! Он же свой, деревенский и, конечно, поймет Мишку. Раз говорит, сработаемся, значит, сработаемся». А еще Мишка был доволен, что и для колхозников выбрал удачное место. Теперь можно без суеты распределить деляну. Люди успеют заготовить дрова, пока не зазеленели березняки. Срубленные в эту пору деревья полны соков земли, жизненной силы, которую они еще не отдали листьям. Весенние дрова успевают за лето хорошо просохнуть в поленницах и зимой горят ровным жарким пламенем. Зола после них остается чисто пепельная и годится на самый лучший щелок к субботним баням. Помоешь таким щелоком голову — и волосы становятся словно шелковые.

На поле, выбирая места посуше, несколько женщин, девочка лет семи и Егорка Анисимов собирали прошлогодние колоски. Насобирают горсть — и в сумку.

— Мало колосков нынче, — совсем без жалости, а даже как-то с облегчением вздыхала круглолицая веселая Анисья Князева. — Хорошо осенью убирали.

— На кашу все одно насобираем, — успокаивал Анисью и самого себя Егорка. — У меня уж полсумки. От пуза седни каши наемся.

— Мамка, гляди, объездчик! — закричала девочка.

— И впрямь, Микенька скачет, — испугалась мать девочки. — Вот леший недотюканный, и как он умудряется везде поспевать…

Верхом на лошади подъехал к женщинам Микенька, тщедушный, но важный, в своем неизменном потрепанном малахае и нагольном тулупчике.

— А ну, граждане, вытряхивай зерно на поле! — закричал, грозно растопырив руки Микенька.

— Сам вытряхивайся, — ответила ему Анисья.

Но Микенька проворно перегнулся из седла, выхватил у Князевой корзинку и опрокинул колоски на землю.

— С бабами воюешь, бесстыжий! — Анисья подняла с земли пустую корзинку и запустила ее в Микеньку. — Все порядочные мужики на фронте кровь проливают, а ты?! У-у, лизоблюд проклятущий! Все легкой работы себе ищешь?!

— Не замай, Анисья, казенного человека! Враз бумагу составлю!

Тут он увидел убегающего к лесу Егорку и погнался за ним:

— Стой! Стой, грабитель!

Догнал. Соскочил с лошади. Выхватил у Егорки холщовую сумку, та разорвалась, и посыпались на землю колоски, книжки, тетрадки. Егорке жаль стало разорванной сумки (опять мать уши надерет), и он заревел благим матом.

Эту баталию наблюдал шедший из лесу Мишка Разгонов. Сначала он не понял, кто это так громко ревет на все поле, а когда узнал Егорку, петухом налетел сзади на объездчика. Повалил его на землю и стал колотить.

— Лю-уди-и! — испуганным бабьим голоском завопил Микенька.

— Вот тебе, фашист! Вот тебе…

— Ой-ей! Убивають!

— На, подавись! — Мишка сунул в орущий рот Микеньки горсть колосков. — Поешь за Егорку…

— Мы… му… — крутил головой Микенька.

— Поешь за Анисью-солдатку… И за меня поешь заодно…

А Егорка не терял зря времени. Он быстренько собрал в шапку колоски, пихнул за пазуху книжки и, понукнув Микенькину лошадь, пустился наутек.

Сердобольная Анисья сжалилась над объездчиком, оттащила от него разошедшегося лесника.

— Да будет тебе. Заколотишь до смерти последнего мужичонку. Оставь хоть на развод.

Мишка поднял с земли свой треух, сердито нахлобучил его на голову и, словно ничего не случилось, сказал Микеньке:

— Иди, недотепа, лови лошадь-то, убежит ведь, — а сам принялся помогать Анисье собирать рассыпанные объездчиком колоски.

Микенька поднялся, отряхнул с тулупчика грязь и заковылял к лошади. Потом вспомнил о леснике и обернулся:

— Слышь, Михалко…

— Ну? Чего тебе еще?

— Подь сюда.

Мишка подошел.

— У тебя, случаем, закурить нету?

— Не курю я. Ты же знаешь, — усмехнулся лесник.

— Да это я так, к слову. Чего драться-то полез? Я ведь и осерчать могу. И вообще на службе…

— Може, добавить, служака?

— Э, ты опять за свое. А у меня брюхо болит, понятно? Сам вот ремень на последнюю дырку затянул, но общественного ни-ни. Не положено. Инструкция есть.

— Дурацкая инструкция. Поле-то все одно запашут.

— Тунгусов приказал гнать всех в три шеи с колхозного поля. Каждый колосок, може, еще прорастет.

— Забыл твой Парфен, что Егорка тоже колхозный и сын фронтовика. Еще раз тронешь своих — худо тебе в деревне нашей будет.

— Мы люди маленькие, — сразу струсил Микенька. — Стало быть, не куришь? Хе-хе, дела, туды их в коромысло… Ни пожрать, ни покурить нету, хоть тресни. А чего у тебя в сумке? Яиц, поди, грачиных назорил?

Мишка достал из сумки завернутых в бумагу печеных карасей и подал Микеньке.

— На, поешь. Может, полегчает с животом. Только не обессудь, караси-то без соли.

Глава 6

Стрелочник Ганс

Даже зима, закусив удила, не хотела сдавать своих позиций: упрямо держались холода, от Волги без передыха мела пронизывающая и колкая поземка. За день в траншеях набивался грязный снег вперемешку с песком, а стены узких окопов шелушились ржавой изморозью. Где густым куржаком, где белесым инеем подернулось все, что сработано из металла, а его здесь хватало с излишком, даже земля, продрогшая и гулкая, была прошита железом, как корнями деревьев.

После полудня стихло сухое тявканье минометов. Выжидал и комбат Сыромятин. А чего суетиться на ночь глядя, коль и за короткий день людям выпала недельная нагрузка?

Капитан опустил бинокль, ударил кулаком о мерзлый бруствер окопа и тихо выругался. Этот проклятый дот уже которые сутки держит его батальон и не дает продвинуться ни на шаг. Соседи слева и справа уже зашевелились, а его роты споткнулись вот на этом сквере. Роты, конечно… — от каждой осталось до взвода солдат.

Возле комбата стоял только что подошедший командир взвода полковой разведки Федор Ермаков и, прижав к заиндевелым бровям медные окуляры трофейного артиллерийского бинокля, тоже рассматривал еле угадываемую линию траншей, проходящих там, за дотом, за сквером, у полуразрушенных мастерских.

— Гляди-гляди, из-за этой черепахи и топчемся на месте, — сердился капитан. — Трижды уже посылал своих ребят.

Поземка змейками несла серый снег, вычерчивая тропки меж воронок в сторону противника, предвечерье сгустило полутени, и сквер хорошо просматривался. Бывший сквер. Теперь вместо деревьев торчали рваные пни. Дот неуклюже горбился почти на середине ничейной полосы. От него до немецких траншей не более семидесяти метров. За траншеями тянулись полуразрушенные корпуса ремонтных мастерских и жилых кварталов, где засели гитлеровцы и румынские батальоны.

Капитан прижался спиной к стене окопа, закурил, пуская дым вниз себе под ноги.

— Ничего не могу понять с этим дотом. Какой-то он нестандартный. Ну, не делают так немцы. Насмотрелся уж… Мне работать надо, а тут…

— Да, работка у нас с вами, товарищ капитан, — Ермаков сухо кашлянул, покосился на капитана за разговор не по делу. — За всю жизнь, наверное, руки не отмоешь.

— А как ты хотел, лейтенант? Чистеньким остаться? Не получится. Война, брат, не только стрелы на картах да громкое «Ура!». Тут уж кто кого, да все железом, да вот этими руками. И это сейчас наша главная с тобой работа.

— Мне кажется, что я не жил раньше… Ну, вовсе не жил. В голове и печенках одна забота — кто кого.

— Как там наши землячки-то с работенкой справляются? — поинтересовался комбат. В разведвзводе Ермакова служили трое нечаевских парней, и Сыромятин по старой гражданской привычке, здесь еще более обостренной, ревностно следил за «работой» своих односельчан.

— В порядке. Шуваева-Аксенова на днях шабаркнуло взрывной волной, метров тридцать летел по обрыву к самой реке. Ничего, оклемался. Петря с Князевым вчера приличного «языка» взяли. Румынского офицера. Князем оказался. Вот мои сегодня и гогочут: «Князев князя приволок».

— Ну ладно… Что полковой удалось? Откуда дот взялся? Не могли же его в такой мороз бетонировать.

— Зима и немцев думать заставила. Они приспособили основание старого очистного заборника. А его и авиабомбой не расколешь. — Лейтенант прямо на заиндевевшей стенке окопа начертил треугольник. — Ишь, какая хреновина получается: черепаха способна к круговой обороне. В ней три амбразуры с тяжелыми пулеметами. Вот так, треугольником. Потому каждый метр сквера и пристрелян. А траншея, что ведет к черепахе, ложная. Немцы по ней не ходят.

— Как же они тогда связаны со своими? — удивился капитан.

— Мы тоже ломали голову, товарищ капитан. А потом обратили внимание, что вон там, в конце сквера, румынские часовые охраняют… пустое место. Регулярно приходит смена караула на пустое место.

— Потому твои и князя румынского выкрали?

— Случай. Однако князь и «доложил»: их пост у канализационного колодца. От колодца по канализационной трубе связь с дотом.

— Вояки… по дерьму ползают… — Сыромятин хмуро глянул на лейтенанта. — Что же мне теперь, молиться на эту черепаху или ждать, когда соседи помогут глотку ей заткнуть?

— Я помолюсь за вас, Кирилл Яковлевич. План такой: заходить от немцев, перекрыть трубу и захватить дот. Потом их же пулеметами поддержать атаку вашего батальона. Получил «добро» на личный поиск.

Сыромятин хмыкнул.

— Прыток больно… И даже пулеметы захватил. А как подойдешь скрытно к мастерским, когда их там, как тараканов, в каждой щели понатыкано?

— Часовых будем снимать сразу же после смены караулов на рассвете. Во время артподготовки. Пушкари уже в курсе.

— Под свой огонь можешь угодить.

— В группе прикрытия Князев пойдет. В случае чего — подстрахует. Не я, так он.

Они уточнили секторы обстрела, проходной маршрут Ермакова и вспомогательной группы.

— И у меня к тебе просьба, лейтенант. Поаккуратнее там…

— Постараюсь. Дело привычное, Кирилл Яковлевич.

То, что земляки упрямо не называли Сыромятина по званию, а по имени-отчеству, как до войны, сердило его и не всегда помогало в военной работе. На языке официальном как-то легче скрывать тревогу, провожая земляков в неизвестное, может, и на верную гибель.

— Ладно, иди, Федор. Сборы у тебя не на гулянку. Отдыхай. Ночью я сам тебя провожу.

Разбросала война нечаевских мужиков по всем фронтам, но есть земляки у капитана и в его батальоне. Где-то рядом командует батареей сорокапяток Иван Разгонов. На берегу в саперной части другой сосед по Нечаевке — Костя Анисимов. Всего в трехстах метрах командует медсанбатом родная жена. Рядом, да не сбегаешь каждый раз, с Федей Ермаковым и то чаще приходится встречаться. А сегодня вот еще и провожать его надо…

Ганс Нетке тащил по ходу сообщения два тяжелых термоса и корчился от холода. Ночь источала последнюю темень. Серое небо давило таким морозом, что взлетающие ракеты казались осколками льдышек. И еще Гансу казалось, что этой адской зиме не будет конца, и он тоже превратится в цветную или даже серую льдышку.

Вдруг небо взвоссияло реактивными молниями, и загремели взрывы. Ганс плюхнулся на дно траншеи, съежился, вжимаясь в рыхлый снег. Грохнуло совсем рядом, твердые комья глины упали на спину Ганса, зацокали по термосам, как падающая земля на крышку гроба.

«Это конец, — ужаснулся Ганс, — конец солдатчине, и всему конец». Хотя он никогда не был настоящим солдатом. И до войны жил спокойно: служил на станции стрелочником, вечерами ходил с женой Гертой и сыном Зигфридом гулять по берегу Эльбы, выпивал кружку пива у старого Франса и совсем не интересовался ни политикой, ни войной. Но война не обошла стрелочника Ганса. Пять лет он не видел жену и сына. Значит, Зигфриду четырнадцать. А ему сорок. Но за последнюю зиму он совсем в старика превратился, ворчливого и трусливого.

А все началось с Парижа. Служить там было нетрудно. Ганс все время находился при кухне. Кому ружье, а Гансу суп да термосы, грязная посуда в полковой кухне да забота об огне в печи. Но однажды в увольнении он заступился за мальчишку-француза, которого просто так, ради забавы, избивал пьяный ефрейтор. Всех троих забрал патруль. Через день малолетнего француза расстреляли за попытку к бегству. Рыжему ефрейтору дали отпуск. А Ганса отправили на Восточный фронт в Россию. И сразу в Сталинград. Правда, его и здесь поставили на кухню. Но Сталинград — не Париж. А если точнее, то ад кромешный. На кухне говорят, что из этого ада одна дорога — на тот свет.

Взрывы прекратились. А в небо взвились осветительные ракеты. Ганс с трудом сообразил, что он еще жив, что надо подниматься и тащить зеленые термосы дальше.

Возле канализационного колодца Ганс застал не двух румынских солдат, как всегда, а лишь одного.

— Плохи дела, значит… — заворчал Ганс себе под нос, подходя к часовому. — Что же будет? Наверное, не зря шепчутся на кухне о большом наступлении русских. А здесь вот и солдат уже не хватает. Плохие дела…

Он присел у колодца и достал портсигар. Так он делал всегда, угощая попрошаек-румын дорогими сигаретами, чтобы один из них помог Гансу тащить второй термос по канализационной трубе. А сейчас стоял один часовой, совсем незнакомый, в короткой не по росту шинели. Часовой тихонько наигрывал что-то на губной гармошке.

Ганс нерешительно открыл портсигар. Угощать этого румына не было смысла — все равно он пост не оставит, и придется Гансу сегодня тащить два термоса по дурацкой вонючей трубе. Но руки уже сами протянули портсигар.

— Закуривай. Настоящие французские.

Часовой взял сигарету, повертел ее в пальцах и прикурил от услужливо поднесенной Гансом зажигалки. Часовой был совсем молод. Ганс успел заметить прищуренные хитрые глаза, нос с горбинкой и тяжеловатый подбородок. «Симпатичный румын, — подумал Ганс, — до войны, наверное, музыкантом был или студентом».

Ганс оттащил чугунную плиту и спустился по лесенке вниз. Часовой подал ему термоса. В это время от Волги ударили из пулеметов. Наверное, русские собирались идти в атаку или, наоборот, встревожились чем-то. Часовой быстро юркнул вслед за Гансом в колодец и сдвинул над собой чугунную плиту.

— И ты боишься смерти? — усмехнулся Ганс. — Все ее боятся. Часовой, зябко потирая руки, торопливо докуривал сигаретку.

— Холодно? — спросил Ганс, освещая фонариком заиндевелые стены. — Конечно, холодно. В такой шинели ты через час до костей промерзнешь. Давай-ка лучше помоги Гансу, — и он протянул часовому один термос. — Никто сейчас посты не проверяет. До смены успеем.

Тот согласно кивнул головой, повесил на грудь автомат и взял термос. Еще Гансу показалось, что румын загадочно улыбнулся и кивнул на промерзлую черноту узкой трубы, мол, давай, поторапливайся.

— Хоть ты и румын, а вроде ничего парень, — обрадовался Ганс. — Пошли.

Он освещал впереди себя фонариком и, скрючившись в три погибели, лез по трубе. Румынский часовой — за ним.

Труба, казалось, никогда не закончится. Но вот стало чуть просторнее. Через десяток метров Ганс постучал в массивную стальную дверь. Сначала открылся маленький глазок, потом дверь заскрипела и отодвинулась.

Под низким бетонированным куполом тускло горела маленькая электрическая лампочка.

Немцы сразу засуетились, выхватили у часового и Ганса термосы. Весело гогоча, они уселись за стол. Было их пятеро.

Ганс развязал на шее грязное вафельное полотенце, снял каску с подшлемником, что-то ответил толстому ефрейтору, показывая на своего помощника, и присел возле круглой чугунной печки отогревать руки. А часовой, неожиданно для хозяев бункера, щелкнул затвором, и длинная автоматная очередь гулко зарокотала под низкими сводами.

Пулеметчики вразвал повалились на бетонированный пол.

Ганс в страхе вытаращил глаза, раскрыл рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле, а руки сами поднялись вверх.

— Вот и все. А Кирилл Яковлевич сомневался, — сказал Ермаков, поворачиваясь к Гансу. — Ну, чего глаза вытаращил? Охота, поди, жить-то?

Ганс икнул, продолжая стоять на корточках у печки с поднятыми руками.

— Ладно, хрен с тобой, живи пока, — Ермаков положил на стол автомат и скинул шинель.

Потрясенный Ганс увидел, что перед ним самый настоящий советский офицер. Он снова икнул и, не удержавшись на полусогнутых ногах, привалился к стене.

— Что, фриц, коленки задрожали?

— Их бин Ганс. Ганс…

— Фриц, Ганс… Какая разница?! А ну поднимайся! Все вы — фашисты.

— Найн, найн, — испуганно залепетал немец. — Ихь нихт фашистен. Ихь бин арбайтен[1].

Ермаков поднял за ворот шинели Ганса на ноги. Не успел немец сообразить, чего от него хотят, как с него была сдернута шинель, выдернут из пояса брючный ремень и скручены за спиной руки.

— Ну, раз ты просто Ганс и не фашист, то садись вот здесь и не митингуй.

Ермаков бросил в угол пустой ящик и усадил на него Ганса.

— Как не крути, а все ж помог мне. Потому грешно тебя в расход пускать. Ферштейн?

— Нихт ферштейн.

— Дам по башке прикладом, так сразу заферштеешь. Сиди пока, а я займусь вашим хозяйством.

Он открыл настежь тяжелую стальную дверь и перетаскал в трубу мертвых пулеметчиков, потом внимательно осмотрел дверь, постучал по ней, довольно хмыкнул.

— Нда-а… Гранатой ее не возьмешь, а пушку по трубе не протащишь. Выдержим осаду, а, Ганс? — он закрыл дверь, проверил запоры.

— Все, Ганс. Отступать теперь некуда. Будем воевать.

Он подошел к каждой из трех амбразур и внимательно осмотрел пулеметы. Потом стащил к одному из них побольше заряженных лент, под ноги кинул металлический ящик, чтобы удобнее стоять у амбразуры, которая выходила на немецкую линию траншей.

Ганс, как завороженный кролик, наблюдал за приготовлениями русского офицера. Почти за год войны в Сталинграде он ни разу не видел русских. Даже пленных. Слышал о них разное: и правду, и небылицы. Слышал еще до войны. Потом удивлялся вестям с Восточного фронта, когда служил в Париже. Удивлялся стойкости сталинградцев в их ужасной зиме. И вот теперь лицом к лицу встретился с живым человеком, которому не страшен ни мороз, ни черт, ни сама война. Гансу трудно понять: или этот русский сумасшедший, или настоящий солдат. Вот-вот займется рассвет, и предстоит очередная драка, как она начиналась каждое утро вот уже который месяц кряду. Будут атаки и контратаки. А они здесь, в бункере, посредине ничейной полосы, и еще не известно, кто первым к ним будет пробиваться. Назад хода нет, а вперед — только через амбразуры, но они слишком узки, через них отсюда не выберешься. На что он надеется? Во что верит? И откуда у него такая хозяйская уверенность? Может быть, к защитникам Сталинграда подошли свежие силы и сегодня они пойдут в наступление?

На кухне Ганс слышал, что русские пленных не расстреливают. И этот офицер не стал же просто так расстреливать безоружного Ганса. Хорошо бы дожить до конца войны, хоть и в плену, а потом вернуться домой и встретить выросшего без отца сына.

Ганс немного успокоился. Этот молодой командир не такой уж и страшный. Ходит по доту спокойно, не суетится, да еще чему-то улыбается. И глаза не звериные, как часто расписывали Гансу однополчане. Нормальный человек и даже красиво сложен, а походка пружинистая, как у спортсменов или артистов. По всему видать, не злой человек. А то, что он, не моргнув глазом, убил пулеметчиков, так ведь война. И он на своей земле. Еще не известно, как бы вел себя Ганс на Эльбе, если бы туда пришли захватчики. Тоже, наверное, стрелял бы…

В шесть часов началась артиллерийская дуэль, и первыми пошли в атаку немцы.

Ермаков припал к пулемету.

В сером утреннем тумане замаячили на белом снегу неровные цепи наступающих.

— Ганс! Ком хир! Стой вот здесь, кашевар, подле меня и смотри, а то еще забунтуешь в тылу.

Нетке повиновался жесту и стал рядом с русским командиром возле пулемета. В четком прямоугольнике амбразуры он сразу увидел своих и отшатнулся.

— Цурюк![2] — коротко бросил лейтенант.

Ганс вздрогнул, заметив, как на скулах лейтенанта дернулись желваки. Э, с ним шутки плохи, совсем перепугался Ганс. Он действительно глазом не моргнет, пристрелит. Как тех пятерых пулеметчиков.

До наступающих осталось не больше тридцати метров. Уже видны чуть белесые от инея короткие автоматы, белые маски лиц, и даже слышно тяжелое с хрипом дыхание.

И тут, совсем рядом и неожиданно для немцев, хлестко ударила огненная трасса тяжелого станкового пулемета.

Сколько раз за полтора года войны Федор наблюдал одну и ту же непонятную для него картину: почти всегда при встречном огне немцы или прятались за укрытия или убегали, подставляя спины. Даже убитые падали, откидываясь назад. И сейчас гитлеровцы остановились, потоптались на месте и побежали обратно. Но до траншей многие так и не добрались. На снегу остались десятки трупов.

Пулемет умолк.

— Ну как? — спросил Ермаков, поворачиваясь к своему пленному. — Нормальный арбайтен, а?

Ганс был поражен шальным блеском отчаянных глаз лейтенанта. Он сделал глотательное движение, пересохшими и побелевшими губами тихо прошептал:

— Арбайтен ист гут…[3]

Действительно, такой работы ему еще не приходилось видеть. Он видел убитых, видел смертельно раненных, видел просто замерзших, но как здоровые, живые солдаты прямо у тебя на глазах мгновенно превращаются в трупы видел только дважды. И оба раза за одно сегодняшнее утро. Да, это не кухонные разговоры…

Запищал зуммер. Ермаков снял трубку полевого телефона и услышал лающий немецкий голос. Оборвал его насмешливо:

— Хватит гавкать. Говори по-человечески.

В трубке сразу стихло, потом донесся удивленный и ломаный вопрос по-русски:

— Кто ви есть, откуда?

— Лейтенант Ермаков. Из Сибири. Еще вопросы будут?

— Как ви забрайть наш пулемет?

— Военная тайна.

— Можете сдавайся плен.

— А комбинацию из трех пальцев не хочешь?

В телефонной трубке щелкнуло. Через несколько минут завыли мины, и дот загудел от близких разрывов.

— Айн, цвай, драй… нойн, ценн… — считал Ганс разрывы, испуганно глядя в потолок. Но мины рвались наверху, не причиняя никакого вреда.

После минометной обработки пошла пехота. Только теперь уже не прямо под огонь пулемета, а обходя дот слева и справа.

Лейтенант ждал немцев.

Вот цепь наступающих дошла до половины ничейной полосы, и теперь можно по ним бить с фланга. Но Ермаков подождал еще и, когда из наших окопов заговорили пулеметы, тоже открыл огонь.

Выпустив две длинные очереди, перебежал ко второму пулемету, но не успел нажать на гашетку, как у самой амбразуры разорвалась граната.

Землей брызнуло по глазам, а по левой руке словно оглоблей долбанули.

— Сто чертей вам в глотку… — Ермаков стиснул зубы, заставил себя открыть огонь из этого пулемета. Подошедшие почти вплотную фашисты были скошены длинной очередью.

Ганс видел, что русский лейтенант серьезно ранен. Его левое плечо все потемнело от крови. И Ганс Нетке, всю войну думающий о супе да о жарком из свинины, поймал себя на том, что сейчас он думает совсем о другом. Думает о ходе боя. Не удержать раненому офицеру круговой обороны в одиночку. Окружат дот и… Что же будет? Русского убьют или возьмут в плен. А Ганса? Нет, Ганс не хочет обратно к своим. Не хочет больше войны. С него хватит. Лучше плен у русских, чем смерть у своих. А они уже вот, совсем близко. Что же там замешкался лейтенант, через минуту окружат дот и…

— Ахтунг, ахтунг! — испуганно крикнул от первого пулемета Ганс.

Ермаков метнулся к нему, выпустил несколько очередей, сменил ленту в пулемете. И, быстро развязав Гансу руки, подтолкнул его к амбразуре.

— Стреляй, Ганс! Стреляй, сукин сын, если жить охота…

Кажется, его заставляют стрелять? Нет, нет, только не это. Он не может. Да он просто не умеет стрелять из пулемета.

А Ермаков снова вел огонь от второй амбразуры и кричал оттуда Гансу:

— Стреляй, гад! Стреляй, говорю тебе в последний раз!

Ганс крутил головой, следя за раненым офицером, который метался от одного пулемета к другому. Повара начала бить дрожь.

Ермаков быстро вставил в магазин пулемета новую ленту, схватил со стола здоровой рукой автомат и замахнулся им на Ганса.

— Стреляй, фашистский ублюдок, или я раскрою твою пустую башку…

Да пусть простит его Всевышний, Ганс подойдет к пулемету. Первый раз за пять лет войны попробует стрелять. И не по врагам, а по своим.

Ганс закрыл глаза и послал очередь, потом еще одну. А когда открыл глаза, то увидел, что перед амбразурой падали на снег солдаты, срубленные его пулеметными очередями.

Увидел это и лейтенант Ермаков. Он кинулся к своему пулемету. И ожил пулемет. А левая рука уже плохо слушалась, рукав набряк от крови.

Не выдержав встречного огня из окопов и флангового из своего дота, немцы стали медленно отходить сначала одиночками, потом группами.

Сразу же заговорили наши минометы и полковая артиллерия, обрабатывая передние траншеи немцев. Значит, минут через десять батальон Сыромятина пойдет в атаку.

— Ну вот и ладно… — перевел дыхание лейтенант, опускаясь на табурет у стола. — Теперь Кириллу Яковлевичу полегче будет работенку справлять…

Весь бой длился минут пятнадцать — двадцать. А может, и того меньше. Но для Ганса Нетке он показался целой вечностью. Ганс все еще держал руки на гашетке пулемета и не верил в случившееся. До сознания медленно доходил смысл происходящего. Оказывается, война — это не просто когда стреляют и убивают, а когда НАДО стрелять и убивать. Русский офицер у себя дома, и ему очень надо стрелять и убивать, чтобы Гансы и Фрицы оставили его землю в покое, убрались в свой фатерланд. А не уберутся, значит, останутся лежать на этом колючем снегу, как лежат уже многие.

— Ганс, ты живой? Ком хир! — позвал лейтенант.

Ганс осторожно разжал побелевшие пальцы и повернулся на голос. Удивительно, лейтенант снова был спокоен и совсем не страшный. Он хитровато поглядывал на Ганса, и его пересохшие губы чуть заметно кривились в улыбке. Только в глазах все еще не остыл шальной ветер. И Гансу захотелось сказать хорошее слово этому храброму офицеру.

— Зоветски зольдат — гут зольдат.

— Чего ты лопочешь?

— Гитлер хат швер гефальт[4].

— Без тебя знаю, что гад ваш Гитлер, — сказал Ермаков, стягивая через голову гимнастерку и заворачивая рукав окровавленной рубашки. Рана была выше локтя и сильно кровоточила.

— А ну, кашевар, подсоби мне еще маленько.

Ганс засуетился. Вообще-то он никогда раньше не был суетливым человеком, и когда работал до войны стрелочником, и последние пять лет на полковой кухне. Все он делал основательно, не торопясь. А вот сталинградская зима его доконала, да и встреча с русским офицером чего-то да значила. Ганс достал из аккуратно вмонтированного в стену шкафчика индивидуальные пакеты и старательно перебинтовал руку лейтенанта. Потом открыл термос и налил в крышку еще теплого суррогатного кофе.

Ермаков глотнул неприятный напиток и сплюнул на пол.

— Тьфу, гадость! И как вы ее трескаете?

Однако пить страшно хотелось и он с отвращением допил эту вонючую бурду. Жестами приказал Гансу, чтобы и он подкрепился, а сам обошел все три амбразуры. У той, что выходила на правобережье Волги, задержался.

По всему скверу, изрытому минами и снарядами, не ожидая конца артобстрела, переползая от воронки к воронке и маскируясь заснежными холмиками, к доту приближались свои. Вот-вот закончится артподготовка, и батальон поднимется в атаку. Раньше на пути у бойцов Сыромятина стояла эта бетонная черепаха, сегодня Ермаков заткнул ее изрыгающую свинец глотку. Путь к мастерским открыт…

В это самое время один из недобитых гитлеровцев подполз к доту и швырнул в амбразуру одну за другой две гранаты. Первая упала на стол перед Гансом. Он машинально ухватился за длинную ручку, но, поняв в страхе, что это граната, выкинул ее обратно в амбразуру.

Снаружи тут же раздался несильный хлопок и человеческий вскрик, лопнувший как струна на полуслове.

И сразу же разорвалась вторая граната, но уже в доте, у ног лейтенанта. Он не услышал взрыва, только боль в левой руке уменьшилась, перед глазами поплыли, закружились цветные фонтаны, а ноги мгновенно стали чужими, как будто и не было их вовсе. Ермаков вскинул руки, чтобы удержаться, чтобы устоять, и не смог. Теряя собственный вес, он медленно осел на пол.

Эшелон, составленный из теплушек и телячьих вагонов, тащился горами Урала, долго простаивал на полустанках, пропуская стремительные встречные поезда.

Но вот наконец миновали символический столб с надписью «ЕВРОПА — АЗИЯ».

В одном из телячьих вагонов ехали пленные немцы, в основном те, которые были окружены зимой на берегах Волги под Сталинградом.

Ганс Нетке и его сосед по вагону Фриц Топельберг вместе проводили взглядом пограничный полосатый столб, как бы разделяющий континенты.

— Азия, — удивленно сказал Ганс Нетке.

Фриц Топельберг зябко передернул плечами, посмотрел вперед, уронил обреченно и зло:

— Сибирь…

Глава 7

Возвращение Федора Ермакова

После госпиталя Федору Ермакову вручили медаль «За боевые заслуги», признали годным к нестроевой и назначили дальнейшее прохождение службы в райвоенкомате, с которого он призывался на фронт.

С детства уже судьба то радовала Федю Ермакова, то обижала сразу за семерых. Отца он так и не знал. Мать бросила его на двоюродную тетку, а сама укатила с кем-то на восток. Тетка оказалась доброй и щедрой на ласку. Она помогла Феде закончить школу, заставила поступить в техникум. А потом вдруг померла, оставив племяннику в наследство добрую память о себе, корову с телком, десяток кур и рубленный из сосен домишко. Федор отдал корову и телка в колхоз, куры пошли на помин души, а в доме стал жить. Чтобы самому кормиться, перевелся на заочное отделение и устроился в колхозе пасти лошадей.

Парень он был неприметный, на гулянках появлялся редко, все больше пропадал в поле возле лошадей. Ему как раз исполнилось восемнадцать, когда началась война. Уходя на фронт, он заколотил досками окна дома, дверь не стал запирать на замок, а накинул петельку и заткнул прутиком. Потом заглянул в колхозную конюшню, задал последний раз по мере овса лошадям-работягам и с легким сердцем пошел воевать вместе со всеми нечаевскими мужиками.

Привычный ко всяким заботам, он легко сменил пиджак на гимнастерку, а приятную сердцу крестьянскую работу — на армейскую службу. После краткосрочных курсов его назначили командиром взвода полковой разведки. Ранения поначалу случались легкие. Приводимые со стороны «языки» оказывались очень даже ценными для командования, и на груди лейтенанта прибывало орденов да медалей.

Но из последнего боя на ничейной полосе принесли разведчики своего командира с перебитыми ногами. А потом, после медицинской комиссии, когда неумолимые врачи поставили точку в его биографии разведчика и признали годным только к нестроевой службе, судьба снова улыбнулась ему. По прибытии в райвоенкомат его сразу назначили комендантом лагеря военнопленных, а это всего-навсего километрах в семи от его родной Нечаевки.

Так вот и вышло, что из восьмидесяти пяти нечаевских мужиков Федор Ермаков вернулся вторым после Парфена Тунгусова.

Сначала комендант съездил в пионерский лагерь «Березка», где было предписано разместить лагерь военнопленных, а уж потом заехал в Нечаевку.

Под вечер остановил Ермаков старенькую полуторку (за рулем сидел сам) в знакомом проулке. Ничего за эти годы здесь не изменилось. Двери домика все так же закрыты петелькой с почерневшим прутиком, двор завален не растаявшим еще снегом, плетеный тын повалился от времени.

Постоял Федор с минуту и зашагал на подворье почтальонки Анисьи Князевой, чтоб передать ей поклон и наилучшие пожелания от законного ее супруга.

Увидев на пороге бравого, в перетянутой ремнями шинели и с пистолетом на боку офицера, Анисья охнула, не признав в нем бывшего нечаевского конюха.

— От Виктора? — Анисья скомкала в руках фартук и опустилась на лавку. — Что с ним?

— Да не пужайся ты эдак, — Ермаков улыбнулся и, шагнув к Анисье, взял под козырек. — Гвардии рядовой Виктор Князев шлет вам, уважаемая Анисья Павловна, низкий поклон, письмо для личного вручения и подарок — два куска мыла и кило сахару.

Он скинул с плеча вещмешок, поставил его на стол и начал развязывать.

— А вы, стало быть, сослуживец его?

— Да ты что, Анисья, своих не признаешь? Я ж у вас на свадьбе дружком значился.

Анисья снова охнула и несмело заулыбалась, потом разглядела в неровном свете кухонного окна лицо гостя, радостно всплеснула руками.

— Федя? Федор Кузьмич? Прости меня, дуру. С испугу это я сразу-то не признала. Думала, с Витей беда случилась. Как он там? Похудел, поди? На фотокарточке уж худой больно, одни усищи торчат да уши. Ушастый он у меня.

— Здоров твой гвардеец. А служба, так она у всех одинакова. Там хилых нет. Солдат есть солдат. Это тебе от Виктора, — он выложил на стол сахар, мыло. Потом несколько банок тушенки и бутылку водки. — А это лично от меня.

— Господи! Богатство-то какое! А как же ты сам, Федор Кузьмич?

— За меня не тревожься. Я на довольствии, так как по-прежнему состою на службе. Теперь вот назначен комендантом лагеря. Слышала про военнопленных-то?

— Да уж слышала… будь они неладные. А тебя-то за што на такую работку определили? Или воевать разучился?

— Начальству виднее. Да и врачи… Признали годным только к нестроевой…

— Ну вот и ладно, что хоть живым возвернулся, руки-ноги при тебе, и голова на месте… — Она обеими руками держала письмо от мужа и еле сдерживала себя, чтобы тут же не прочесть его. Но и стеснялась, хотела одна, без постороннего, читать и перечитывать каждую строчечку, каждое словечко, и чтобы никто ей не мешал. — Так я сбегаю, може, бабешек позову? Или Парфена Тунгусова? Отметить твой приезд бы надо.

— Не могу, Анисья, пировать. К утру на станции должен быть.

— Да как же это так? — засуетилась она по кухне. — Негоже, Федор Кузьмич, обижать солдатку. К столу садись, про Витеньку расскажи. Бутылочку-то открой, а я сейчас огурчиков да капустки достану.

Она метнулась в подпол, потом в сени, собирая на стол все, чем можно угостить дорогого гостя на скорую руку.

— Эк ты замельтешилась, — улыбнулся Ермаков, залюбовавшись ладно скроенной, проворной фигурой Анисьи. Он завязал вещмешок, глянул на часы, что-то прикинул в уме и решительно снял фуражку. — Ладно, десять минут в дороге наверстаем.

— Шинель-то сними, Федор Кузьмич. Ну что ты, ей-богу, как чужой совсем.

Ермаков хмыкнул, притронулся пальцем к пышным гвардейским усам (наверное, из-за них Анисья его сразу и не признала), быстро расстегнул ремни и скинул шинель.

— Мать честная! Федор Кузьмич! Да ты прям генерал. Это за что же тебе столько орденов понавесили?

— За службу, Анисья, за службу. А у твоего Виктора поболе моего будет. К тому же он полный кавалер ордена Славы. По нашим воинским понятиям, первый что ни есть солдатский герой.

— Ох, бедовая головушка… — и радостно, и тревожно воскликнула Анисья. — Так, поди, в самое пекло и лезет?

— Разведчик он. Работа у разведчиков тонкая, деликатная…

— А сестру мою видели там? Или поврозь служили?

— Под Москвой вместе стояли. Да и потом приходилось встречать. Медсанбатом сейчас командует твоя Ольга.

— А тут тихоня была. Чирики врачевала. Шибко-то хворых не водилось в деревне. Это сейчас беда прямо…

Федор налил в стаканы водку, серьезно и строго задумался:

— Как тут вы-то, Анисья, без мужиков управляетесь?

— Живем, Федор Кузьмич. Как заведенные. Я и в колхозе роблю, и на почте по-прежнему служу. Наказал меня Бог за веселый-то характер. Встречают бабы, а у самих страх в глазах: не то радость из сумки достану, не то горе горючее… — Она вздохнула, осторожно глянула в глаза Ермакову. — Изменился ты, Федор Кузьмич. Серьезный стал, непривычный какой-то. Чужой. А до войны-то такой был мальчишечка нескладный да влюбчивый.

— Откуда ты знаешь… — смутился Ермаков.

— Знаю.

Губы ее дрогнули в улыбке, наверное, она вспомнила, как тогда, в девчонках еще, дурачась и гордясь пробуждающейся девичьей неотразимостью, поцеловала Федю на вечорке, и как он потом все лето прятался от нее, но она-то видела, что люба ему стала, да и не ему одному — многие парни таяли и теряли привычные слова в присутствии Аниски, пока самый отчаянный не вскружил ей голову навсегда.

— Ты скажи, как сейчас вы? — повторил свой вопрос Федор.

— Первую зиму… и не расскажешь, растерялись мы как-то. Все сразу для армии сдали по осени: и хлеб, и фураж, и лошадей. Выбракованные остались лошади-то. Потом еще подписка по дворам. Мы и рады стараться. Понятное дело, последнее готовы были отдать, лишь бы вам там посытнее да сподручнее войну воевать. Кто ж знал, что она так затянется. А в эту зиму совсем худо пришлось. Бабы на трудодни, считай, ничего осенью не получили. Что в огородах выросло, тем и тянули.

— Но как вы без мужиков-то?

— Да не хуже вас справляемся. А куда денешься? В сельпо конюхом — Бачиха. При Совете и на пожарке конюшит Кости Анисимова жинка. Советской властью управляет Таня Солдаткина. На фермах, в поле — одни бабы. У нас только одна и не работает, Лиза-Лизавета, Корнея Гусиновского дочка. Теперь до нее не достать. Жинка директора школы Лапухина.

— Это который Лапухин?

— Да пришлый. Из бухгалтеров. Его к нам фининспектором прислали. Ох и поизгалялся над деревенскими. Зато выслужился. Заметили. Бронь дали. Ну, он и приухлестнул за Таней Солдаткиной, жениться обещал, умасливал. Она сдуру двинула его на директора школы. А он ей фиг с маслом. Лизку взял Корнееву. Тимоня ему сосватал. Богато живут — каждый день хлебушко на столе. Ты ведь ухаживал за Лизаветой-то?

— Провожал одно лето. Так, говоришь, Парфен вернулся? Как он?

— Добрый мужик оказался. Видно, в отца пошел. Если кто уж совсем зубы на полку — помогает, хоть крохами колхозными, но поддерживает, не дает ноги протянуть. Раз тут будешь, свидишься. А вот с половиной мужиков наших уже ни ты, ни я и никто не свидится… Через эти руки все горькие весточки проходят. Похоронки мне уже ночами снятся, на почту утром боюсь идти, как бы в одночасье не свихнуться… Да мы-то как-нибудь, лишь бы там скорее уж…

— Скоро не получится, Анисья Павловна, зря врать не стану. Ведь только-только начали его заворачивать.

— Вот так попотчевала я тебя, Федор Кузьмич, совсем заговорила. Выпей да закуси на дорожку-то.

— Давай вместе выпьем. Я очень рад, что снова свиделись с тобою.

— За встречу можно. Или другой тост у тебя, Федор Кузьмич, с фронта припасен?

— У всех, Анисья Павловна, сейчас один тост. За Победу!

Тяжелые «студебеккеры» остановились на опушке березовой рощи. Пленных выстроили здесь же, возле машин.

Комендант лагеря, гвардии лейтенант Ермаков, прошелся перед строем понурых, уставших за дорогу немцев и только было собрался произнести короткую речь, как вспомнил, что переводчика еще нет и пришлют его через день-два, а то и позже.

— Н-да… — лейтенант расстегнул ворот шинели, в замешательстве пригладил усы. — Ну! Как же мы с вами общаться будем, а? Вам надо животы набить, а мне с вас получить работу, сто ежей вам в селезенку. Кто мало-мало шпрехен зи… по-русски?

Пленные молчали.

— Нет таких?

Высокий худой немец сделал шаг вперед. Ермаков подошел к пленному. Тот испуганно и осторожно улыбнулся.

— Фамилия?

— Нетке.

— Нетке? Подожди… Очень уж знакомая у тебя физиономия, паршивец. Так, говоришь, Нетке?

— Я, я. Ганс Нетке.

— Ганс?! Живой?! — Ермаков как на родственника смотрел на этого долговязого кашевара и с трудом удерживал себя, чтобы не обнять немца. — Считай, что тебе повезло, Ганс Нетке. Легко отделался от своих генералов. Хоть честно будешь свой хлеб зарабатывать. Кто не работает, тот не ест. У нас так. Понял?

— Мало-мало понимайт.

— Очень хорошо, Ганс. Назначаю тебя временно переводчиком. Будешь говорить с этой бандой.

Ермаков оглядел строй понурых немцев, кашлянул в кулак и заговорил четко, словно зачитывал боевой приказ:

— Сегодня до вечера привести в порядок жилые помещения, сделать нары и набить соломой тюфяки, заготовить дров и натопить печи. Это первое.

Второе: истопить баню, всем помыться и сменить свое вшивое белье.

Третье: с завтрашнего дня на станцию Юрга должны уйти первые машины с лесом, или душа из вас вон! Все!

Ганс вслушивался в жесткие фразы начальника лагеря и почти ничего не понимал, разве что отдельные слова: порядок, вечер, баня, работа.

— Все понятно? Ну… аллее ферштейн? — переспросил Ермаков. Ганс смущенно потоптался и, чтобы не сердить начальство, быстро закивал головой. — Ну, так растолкуй своим в популярной форме.

Пленный вышел вперед и стал рядом с комендантом. Громким от волнения голосом он перевел на свой лад:

— Господин комендант говорит, что мы будем жить в этих красивых домиках. Здесь до войны отдыхали русские дети, называемые пионерами. Господин комендант любит порядок. Сегодня нам обещают баню, а завтра начнем работать — пилить лес и возить его на станцию. Кто не будет работать, тот не получит еды. По таким законам живут русские. По таким законам теперь будем жить и мы.

Ганс повернулся к Ермакову и глазами спросил, доволен ли господин комендант вновь испеченным переводчиком.

— Гут, — на всякий случай одобрительно сказал лейтенант. — Будем работать, Ганс. Так надо моему Отечеству. Да и вам надо мозги вправить, а то они у вас набекрень.

Еще задолго до русского плена Ганс Нетке представлял лагерь военнопленных ужасным и гиблым местом, где пленных сначала зверски пытают, морят голодом и уж потом неторопливо расстерливают. Офицеры твердили, что в русских казематах пленных жгут на кострах или варварским способом сажают на кол. Особенно пугали Сибирью, где люди, мол, ходят в шкурах, а вместо театров — зверинцы. И все военнопленные как раз предназначены для кормежки этих диких зверей.

Но беспроводной солдатский телеграф сообщал и другое — что русские пленных вообще не расстреливают. Ганс Нетке очень хотел в это верить. Да и место их назначения, куда они только что прибыли, располагало к доверию.

С одной стороны поляны меж деревьев поблескивали холодные воды озера с припаем почерневшего льда. С другой — тянулся березовый лес. Ничего устрашающего. Только смущала невероятность уж слишком мирной тишины да необычность будущего жилья. Вместо ожидаемых мрачных сибирских казематов — веселая карусель из цветных домиков. А вместо забора с колючей проволокой — метровый штакетничек, через который без труда и ребенок перелезет. И почти никакой охраны. Да и куда побежишь отсюда? Через всю Азию и Европу надо пройти, чтобы попасть в родной городок на берегу Эльбы.

Ганс воевал уже больше пяти лет, был во многих странах Европы и ни разу не задумывался, хорошо это или плохо. Думали за него другие. Это было очень удобно. А попав в русский плен, Ганс словно заново народился. Он все чаще стал задавать себе вопросы. Больше других вопросов мучило его: кто же они такие, эти таинственные русские, которых столетиями пытались поработить? А ведь пытались многие. Но чтобы понять русских, убедился вскоре — надо среди них пожить. Это ничего, что в плену, что работа на пределе человеческих сил, что соотечественники косо поглядывают на слишком старательных. Господин комендант сказал: так надо. Хорошее слово «надо».

И началась жизнь по этому непреклонному слову — «надо». Надо было привыкать к тяжелому физическому труду. Надо было довольствоваться скромным питанием: щи да каша — пища наша, как говорили в столовой русские шоферы. Надо было ждать победы, но не той, о которой трезвонили нацистские генералы, а победы русских. Надо было искупить свой великий грех перед русскими, чтобы после войны попасть на свою родину.

Глава 8

Призраки большого кургана

Утро не обещало ни плохой погоды, ни встречи на узкой дорожке с браконьером, ни другой напасти в намеченном обходе соснового бора за хутором Кудряшевским. Накануне Федор Ермаков ездил на своей полуторке по делам в Юргу и привез Мишке Разгонову заодно, как они и договаривались, новенькую темно-синюю форму лесничего. До позднего вечера Аленка и Катерина гладили, перешивали пуговицы (форму все же выдали «на вырост»). Удивились, что вместо обычных брюк выдали галифе, — видимо, позаимствовали из милицейской формы. Но это даже позабавило и обрадовало Мишку. Настоящие галифе, с глубочайшими карманами, к тому же теплые и крепкие, были пределом мечтаний любого мальчишки, а главное — это уже форма, почти военная.

Встал Мишка до солнца вместе с матерью. Собираясь на ферму, она все придерживала себя, наблюдала, как сын первый раз в жизни облачается в такую красивую и серьезную форму. Когда Мишка чуть сдвинул набок фуражку и крутнулся перед матерью, она сказала:

— Галстука не хватает, сынок.

— Какого галстука?

— Пионерского.

— Мам… я ведь…

— И не комсомолец еще. А из пионеров тебя никто не исключал. Повязывай галстук.

Конечно, мать схитрила маленько, не все сказала Мишке: уж больно он смешно гляделся во взрослом одеянии. А вот пионерский галстук сразу притушил излишнюю взрослость, но все же не убавил серьезности ни формы, ни самого Мишки.

— Вот и ладно, сынок.

Как хотелось Мишке пройтись сегодня по Нечаевке из конца в конец, чтобы все увидели молодого лесника, преображенного удивительной и единственной во всей округе формой, но он только ревниво проводил взглядом мать — она-то сейчас пойдет на ферму по деревенской улице, сам же спустился проулком к озеру Полдневому и обходной прибрежной тропой направился к хутору Кудряшовскому, за которым уже просыпался и ждал лесника коммунарский бор.

Мишка решил сегодня не брать с собою ни рюкзака, ни ружья, ведь хвойный бор на старом кургане всего в километре от Нечаевки, да и задачу он поставил себе простую — еще раз увидеть, постараться понять и запомнить, как эти молодые сосны, ели и особенно кедры посажены, почему именно на этом месте, и каким чутьем надо было обладать тем, первым коммунарам, чтобы на лысом и чахлом угоре, что спадает с большого кургана, прижились все до единого деревца и за двадцать лет стали взрослыми деревьями. А юные по годам кедры уже лет пять дают урожай. Здесь, на берегу озера Полдневого, в дни цветения кедров можно даже свадьбы играть, так как нет краше и божественнее гордой красоты этих деревьев. Не зря ведь говорят: в осиннике трудиться, в березняке веселиться, а в кедраче богу молиться.

По какому-то злому умыслу или по недоразумению на территории приозерного лесничества последние двадцать лет леса только вырубались, а подсадки не велись совсем, если не считать тех естественных дичков берез или осинок на старых вырубках вперемежку с кустами акации, шиповника, боярышника и мелкого, выродившегося, похожего на никчемный корявый дуролом дубняка. Все это дикошаро и бестолково разрасталось непролазной чащобой: в низинках напористо лезли из земли высоченная осока, молочай толщиной с руку да неизвестно откуда взявшийся камыш. И заболачивалась вырубка, на взгорьях по безводью все чахло, до желтой трухи истлевали разнокалиберные пни, а еще хозяйничал здесь по запущенной до беспредела землице коневник, вымахивающий к середине лета в человеческий рост. Ближе к осени метелки этого исполинского конского щавеля бурели до черноты, с каждой из них можно было нашелушить по две-три пригоршни крепких зерен, схожих с забытой уже гречихой, только помельче и по вкусу очень далеких от хлебных злаков. Однако минувшей зимой ели и эту обманную гречиху, вспомнив, что старики в иные трудные годы заготавливали для кур коневник вместо зерна.

Не в лучшее для жизни время — в дни повальной братоубийственной смуты — первые коммунары заселили маленькими деревцами и свой непригодный под пашню песчаный угор за озером. Удивлялся Мишка, почему они тогда так много успели за одну осень — распахали, нарушив межу, общую пашню, посеяли озимую рожь, построили из трех конфискованных у купца Замиралова домов школу с интернатом да еще будущий хвойный остров заложили. Дед Сыромятин тоже удивлялся, но только Мишкиному непониманию — для него иначе и быть не могло.

Еще с петровских времен под казенные леса в озерном краю отводились дальние урманы богатых и девственных лесов, а вокруг деревень лет за сто пятьдесят до революции вся земля с болотами и малыми озерами, с сенокосными луговинами и пашнями, пастбищем и конечно же лесами — все было честно поделено подворно. Каждая семья получала свой кусок земли со всем, что могла она дать своим хозяевам. В центре владений так подгадывали, чтоб на опушке леса возле родничка или на берегу озера поставить заимку с навесом и даже с овином, а то и с банькой, но это уж у большой и зажиточной семьи, в основном же обходились легкой рубленой избушкой в одно оконце, с нарами и каменкой. Нередко заимки многодетных крепких хозяев обособлялись, превращались в хутора, а то и в деревеньки. Со временем многие забывали свои изначальные корни, как забыли Нечаевку рожденные от нее жить в новом пространстве Гусиновка, Золотово, Кудряшовка, Гомзино, Гренадеры. Дольше всех продержалась и до сих пор значится одна-единственная заимка — деда Сыромятина. И хотя близлежащий лес, болото и покосные луговины давно стали государственными, а пашни — колхозными, Яков Макарович по-прежнему, в силу крестьянской привычки, следил за порядком в лесу, убирал занесенные ветром сушины и дикие кусты с покосов, как детей малых оберегал родники и затенял места их рождения ивами иль березами. Но самым главным для Мишки Разгонова оставался секрет омоложения леса. В кварталах, разделенных просеками, он еще до войны допытывался у Якова Макаровича, почему многие куртины просматриваются из конца в конец, березы растут как бы классами — каждый островок, а то и целый квартал имеет свой возраст: вот ряды старых, обособленных друг от друга берез; здесь островок — березка к березке в тесноте тянутся вверх небольшенькими кронами; там в шахматном порядке и не мешая друг другу, но и не шибко вольготно вскинулись ровные, мощные стволы, Меньше было порядка на беглый взгляд в смешанных кварталах, где даже прелые валежины и сухостой не убирались.

Яков Макарович останавливался возле густого гладкоствольного березнячка и сам спрашивал:

— На что годны сейчас эти хлысты?

— На жерди для изгородей и пригонов, — отвечал Мишка.

— Так оно. А как рубить эти жерди?

— Под корень.

— Само собой. Токо не все подряд, а каждую седьмую там или восьмую оставить надобно. Ишь как они вымахали в тесноте-то, теперича такой молодушке свободы маленько да времени лет десяток, и пожалуйста — хоть столб телеграфный, хоть на плахи распиливай, хоть в другое строение приспосабливай. Дальше что? Подросли и эти оставленные дерева. Теперь как рубить?

— Теперь все подряд. И новый лес сажать.

— А вот и нет. Подгон — это молодняк, не тронь до поры, а из взрослых оставляй до полной старости те, что поразлапистее, у которых ветви не к небу тянутся, а как у старых талин косами вниз. Эти березы не шибко для хозяйства пригодны, зато в лесу сами хозяйки: они и влагу вокруг себя не растратят, и птицу придержат, и семена по ветерку пустят, и много еще всякой пользы от них в лесу. Понял теперь? Лес ведь как и семья — в нем все в свое время должно быть. Вот мужики наши раньше-то к лесу по-родственному и относились, а коль случались пожары в лесу или другая напасть, тут уж ничего не оставалось как распахивать гарь под пашню или сажать новый лес. В редких случаях сажали, потому как дело это непростое — куда одному человеку, когда и большой семье не под силу. Да и растет дерево не меньше человеческой жизни. А коли с умом да с душой, то лес сам себя обновит и лишком с человеком поделится.

В бор Мишка и раньше заглядывал редко, а как стал в лесу хозяином, так и вовсе стал обходить хвойный остров стороной — знал, что здесь порядок, браконьерам в бору делать нечего, порубщики тоже не осмелятся, ведь на глазах у трех деревень, да и молодой еще сосняк, не пригоден для хозяйственных построек. И еще — какая-то непостижимая для всех тайна охраняла этот лесной квартал, даже самый расхулиганистый мальчишка или злой человек робели здесь и с оглядкой уходили в другие кварталы. А чудеса в этом месте хоть и редко, но случались, объяснять их, как и многие другие происшествия в лесу, никто не брался, лишь дед Сыромятин при случае кивнет Мишке Разгонову — то зверь или птица поведет себя странно, то дерево скрипнет или неурочный дымок над костром объявится — да скажет вдруг о человеке что-нибудь, а дальше сам думай, коль голова на плечах есть. Дойдешь своим разумом — на всю жизнь запомнишь, а коль непонятлив — в одно ухо влетает, из другого вылетает, тогда и проку никакого, нечего и балаболить попусту.

Конечно, многое из того непонятного, что происходило на острове, объяснялось простой случайностью: например, только возник как-то пожар — и тут же ливень хлестанул; осмелился какой-то недотепа елку срубить под Новый год — ногу топором себе же и распластал. Кузя Бакин до сих пор от вороньего крика приседает в суеверном страхе — зорил он гнезда в бору, ну, вороны его и атаковали, гнали до самой деревни, всю одежонку на нем изодрали клювами да когтями. Многое, да не все тут можно было объяснить… Ну вот откудова слышатся иногда приглушенные хвоей голоса людей и животных? Что за призраки появляются меж деревьев в предгрозовые минуты? Почему справа от бора озеро Полдневое всегда переполнено — чуть берега не заливает, а с левой стороны озеро Золотово хоть и ниже кажется, к концу лета постоянно пересыхает?

Мишка пересек вдоль и поперек весь хвойный квартал, заметил несколько новых тропок, то ли человеком пробитых, то ли скотиной с Кудряшовского хутора. Остановился на самой вершине кургана. Солнце уже входило в зенит, а в бору только начинало прогреваться, и легкий туман скатывался с вершины вниз, как холодная лава от кратера к подножию вулкана. Отсюда, с верхней части квартала, было видно, что туман плавится на выходе из бора, рождая миражные испарения, и все четыре озера казались ненастоящими, а придуманными и отраженными в искривленных блистающих зеркалах. Засмотрелся, размечтался Мишка, и как бы сами собой блокнот с карандашом в руках очутились, только вместо чертежа и разметки квартала на страницах появились рисунки.

Вот краешек озера, крутой прибрежный взлет и опушка бора. Дымок костра. Сначала он то над берегом стелется тихоней, потом к соснам тянется уже веселее, поднимается и тут резко клонится назад, сворачивается и возвращается к озеру. Не потому ли так случается с весенним палом, когда горят сухие прошлогодние травы: огонь, подойдя вплотную к бору коммунаров, вдруг подобно высокой морской волне, налетевшей на утес, закручивается и, отступая, гаснет.

А на этом рисунке бор как бы с птичьего полета — весь квартал целиком виден, он как зеленый шатер на угоре в окружении четырех озер и трех деревень. Попробуй лихой человек задумать здесь пакость — непременно попадет кому-нибудь на глаза.

Еще рисунок: сосны плотной, молчаливой шеренгой, ровнехонько, крона к кроне, плечо к плечу, как витязи перед дальней дорогой или на скорбной тризне.

Мишка вспомнил себя, где он и чем должен заниматься. Он захлопнул блокнот, резко поднялся с бруствера небольшой канавки, пробитой талыми водами и дождями, глянул на два ряда сбегающих вниз деревьев и вздрогнул от приблазнившегося вдруг видения: в туман, как в бесконечную неизвестность, уходили призраки великанов, похожие на воинов и на пахарей и еще на каких-то очень знакомых Мишке людей. Они шли тесным строем — плечо к плечу, шеренга за шеренгой — к озеру Полдневому. У Мишки дух захватило, он провел рукой по глазам, словно сгоняя с лица сон, но призраки не исчезли, они все так же торжественно и молчаливо уходили шеренгами и только там, внизу, на крутизне границы леса с озером таяли в восходящем миражном потоке.

Вспомнились Мишке Разгонову слова бабки Сыромятихи: «Собираются они там на тризну все до единого, чьи бренные косточки в кургане том покоятся. С ними и те, что коммунарами были. Отстоят положенный караул и до следующего сроку покидают эту грешную землю, а в бору-то голоса их еще долго слышатся, потом набегут тучи грозовые, ливень омоет курган, а лить-то он будет ровно двенадцать часов кряду с полудни до полуночи, и с того поминального ливня установится вёдро, благодать на земле, но для народу испытания выпадут, так как правые в силе своей становятся больше уверованы, а неверные пуще того озлобляются, стало быть, силушка силушку гнуть будет сызнова, и никому не дано знать, которые верх на сей раз одержат…»

Вспомнил все это Мишка и невольно заозирался по сторонам, начал с интересом прислушиваться, но ничего чудного не услышал, и призраки вместе с легким туманом совсем исчезли. Он озадачился, словно его обманули, ведь во всех сказках деда Якова или притчах Сыромятихи была и толика сущей правды. Призраки не испугали Мишку, он уже научился ничего не бояться, в лесу на каждое происшествие можно отгадку найти, человек до всякой хитрости природной может докопаться. И тут Мишке пришла в голову шальная, невероятная, но вместе с тем и простая истина — бор хранит память о добрых и мужественных людях, а память та хранит от всяких напастей бор. Память не убьешь, не вырубишь, не спалишь. Так и с бором коммунаров получается.

Время летело к полудню. Мишка вскинул голову, на солнце с двух сторон торопливо подворачивали облака. С одной стороны они были почти белые, похожие на гигантские горы взбитой пены, а с другой — густо подсиненные, рваные и будто в спешке растянутые. Сейчас облака сойдутся, смешаются, закроют солнце, рванет ветер по-над землею, и начнется гроза с молниями, громом и проливным дождем. При виде нарождающейся грозы у Мишки всегда начинало учащенно биться сердце, будто одним махом взбегал он на высокую гору и тут же начинал, не успев перевести дыхание, командовать войсками одновременно с двух сторон: ну, кто кого перешибет, ребята? Эй, там, на флангах, не отставать! Синие, подтянуться и равнение, равнение в строю! Белые, ну что ж вы всполошились, не бойсь, в атаку!

Когда подсиненные облака, опередив «противника», домчались до пределов зенита над Мишкиной головой и перекрыли своей тенью Полдневое озеро, наступила короткая томящая тишина, готовая вот-вот треснуть как лоскутное одеяло под ударами низового ветра. В этой зависшей на мгновение тишине Мишка явно услышал голоса. Привычные деревенские звуки и знакомые голоса. Но говорили как будто бы по телефону или на другом конце длинной трубы. Слышимость то пропадала, то вновь объявлялась. Мишка диковато заозирался, спустился пониже, потом влево подался, вправо, косясь на безмолвные ряды сосен и елей, отыскивал ногами невидимую тропу, словно переходил вброд незнакомую бурную речку. На восточном склоне квартала в просвете деревьев показался хутор Кудряшовский, и звуки выплыли отчетливо, будто Мишка стоял сразу во всех семи подворьях Кудряшовки. Он прислонился спиной к реперу — потемневшему от времени разделительному столбу с пометками на срезах — и стал слушать.

Вот скрипнула калитка и залаяла собака.

— …Цыц, Жулик! Проходи, Семен Митрофанович, сейчас… «Ого, — удивился Мишка, — к Антипову завхоз с Медвежинского курорта пожаловал. А ведь не дружки вроде…»

— …Овечку-то напрасно…

— Да ладно, Семен Митрофанович, по такому случаю… Как тут без мясца. Вдругорядь и я к тебе с поклоном. Дом вон собираюсь перекрывать.

— Это завсегда… И железа найдем на крышу-то…

— …Митька! Где ты, разбойник? Опять в конуру к собаке забрался? Вот я тебя…

Во всю моченьку заголосил Митька, трехлетний неслух солдатки Овчинниковой. Сама-то она работала на лесозаготовке коноводом, а тут бабка воюет с Митькой и еще с двумя его старшими братьями, Сережкой и Алешкой.

А эти голоса с дальнего края хутора — у Антиповых праздник ли, чо ли?

— Откуда взяла?

— Овечку зарезали. Сам-то еще утресь у бабки Овчинниковой наливку закупил. Две четверти.

— Дак рано празднику быть. Поди, опять с Лапухиным гулеванить собираются, чтоб им подавиться, выродкам…

— …Митька-а! Митька, поганец! Ты куда побег? Иди кашу трескай.

— Не хочу-у!

— …Крепко ты, Антипов, живешь, крепко… С нуля ведь, кажись, начинал, а?

— Своими руками, Семен Митрофанович, все своими руками.

— На твоих мужиков-то можно надеяться?

— Люди надежные. Корней — лапухинский тесть, а Тимоня… Ну, Тимоню ты сам знашь.

— Тимоня, да… Встречались. Еще в восемнадцатом году…

— …Бабы, лавка-то керосиновая робит седни в Нечаевке али опять на замке?

— Пойди да узнай. И нам заодно скажешь. А чья очередь-то седни за почтой бежать?

— Сережка Овчинников приташшит.

— Алешка, а не Сережка.

— Да лешак их разберет, басурманов. Мать и то обоих лупцует, если кто нашкодил, чтоб наверняка не спутать.

Еще на одном подворье девчушка пела кукле колыбельную, мычал привязанный телок и горланил петух.

На берегу встретились братья Овчинниковы — Сережка и Алешка, они по очереди ходят в школу, через день. Сегодня один рыбачил, а другой учился.

— Эй, Серега! Ты сети проверил?

— Ну…

— Попало чего?

— У меня-то попало, а ты пошто сапоги мои без спросу взял?

— Так чо, босиком в школу-то? Утресь иней выпал.

— А ты бегом. Когда бежишь, не так знобко…

— …На четырех подводах-то? Увезут. За две ездки увезут. И погода вон портится, дожжичком все следы замоет…

— …Митька! Лешак тебя…

— Опять каса? Селега зе лыбу плитассыл…

— …Ох, бабоньки, мясом жареным запахло…

Потемнело над лесом, ожили вершины сосен, зашебуршали падающие прошлогодние шишки.

Мишка оттолкнулся от репера и, не зная еще, что будет делать через час на деляне и нужно ли сейчас идти туда одному, направился прямиком в сторону озера Чаешного, за которым находилась деляна, отведенная лесничеством сельсовету. В ней рубили дрова и для самого сельсовета, и для школы, и для сельпо, и всем служащим для обогрева своих домов. Там же по просьбе Татьяны Солдаткиной Мишка выделил и деловой лес на общественную баню. А что нужно увозить тайно да еще в две ездки на четырех подводах? Лес. Строевой лес. Лес тот пилить в деляне подряжались у Солдаткиной двое — Антипов с лапухинским тестем, одноглазым Корнеем, а за работу просили по-божески: обрезные сучья да вершинки, мол, шибко вершинки нужны, стайку Антипов перебирать собрался. Мишка был при том разговоре, согласился даже с удовольствием — мужикам выгода, и ему деляну потом от обрезья не чистить. Да рано Мишка радовался, не тот человек Антипов, чтобы продешевить. Был лесник два дня назад в деляне, полюбовался их работенкой. Все мелкие сучья так и валяются у пеньков, а вот вершинки оговоренные чуть не целыми лесинами оказались. Хоть и вывезены уже, да по комлям определить ничего не стоит. Но, видимо, и до что ни есть лучшего строевого леса Антипов добрался, не зря гулеванить собираются с курортовским завхозом. Продал Антипов лес, продал как свой собственный, а вывезут его мужики — пойди потом докажи, что лес ворованный, а не купленный в другом лесничестве.

На подходе к озеру Чаешному Мишку нагнал дождь. Дождей путевых в этом году еще не было, разве что непогодило с туманами да моросью, потому земля стояла хоть и прогретая почти везде, но серая, неумытая, без зеленого буйства трав и березняков. Мишка просмотрел начало в перемене погоды и, выйдя к Чаешному, успел промокнуть под частым и каким-то знобко-торопливым дождиком. Вот незадача, сокрушался он. Что теперь станет с его новой формой лесничего? Но не бежать же из-за этого домой. Надо непременно слетать в деляну, убедиться, там ли мужики сейчас и действительно ли Антипов так нахально и почти в открытую торгует государственным лесом, а дождь — что ж, он ему на руку, он ему только помощник, можно без особой скрытности и под шумок дождя пройти и мимо захоронившегося зверя, и укрывшейся да примолкнувшей птицы, и, само собой, досмотреть за лихим человеком.

От Чаешного, где совсем недавно браконьеры загубили олениху, до вырубки Мишка долетел пулей. Легкие отцовские поршни, заменяющие сапоги, казались совсем невесомыми — нога ступала мягко, чувствуя каждую веточку. Тепло и удобно в такой обуви хоть в снег, хоть в слякоть, хоть в жарищу несусветную. Раз в месяц пропитал их березовым дегтем — и летай как на крыльях, не чувствуя ног. Еще издали, сквозь дождевое мельтешенье, в мутных провалах меж блестящих от влаги берез заметил груженные лесом подводы и, остановившись за кустом боярышника, осмотрелся, прислушался. Четверо мужиков, препираясь друг с другом и матерно ругаясь на погоду, валандались у первой подводы — колесо меж двух пеньков застряло. Троих Мишка знал: приземистый и рукастый, похожий на тощего медведя, Тимоня, школьный сторож и конюх; гусиновских двое — Корней одноглазый и Кила. А четвертый — совсем незнакомый, наверное, рабочий с курорта. Должно быть, завхоз Семен Митрофанович прислал, который сам-то сейчас, поди, уже лакомится свежей баранинкой в доме Антипова. Значит, все сходится: на курорт лес продан.

Мишка присел, натянул повыше воротник кителя, руки спрятал в мокрых рукавах и чуть не заплакал от досады. Ну что он может один против четырех мужиков, да не просто затюканных мужичков, забракованных для военной службы, а самых настоящих кержаков, способных ко всяким делам, потому и многое им нипочем. Умудрились ведь Корней да Тимоня пройти живыми через Гражданскую войну, уцелеть при всякой власти да и потом остаться такими же чересчур самостоятельными. Вот и попробуй ухвати их голыми руками…

Мишка еще больше расстроился, представив, как смотрят сейчас на него, сидящего за кустом, мокрого и беспомощного, Татьяна Солдаткина, Яков Макарович Сыромятин, ленинградская девчонка, которая видела войну, и ему стало жалко самого себя. Сразу тоскливо засосало под сердцем, есть захотелось до того нестерпимо, что голова закружилась. Однако не испугался Мишка, наоборот, первый раз здраво рассудил, что петухом кидаться на воров проку не будет — хитер Антипов, коль огласка случится, вмиг от всего открестится, мол, знать ничего не знаю, повезли мужики лес на курорт, так, значит, и там он нужен, да Мишку же вместе с Солдаткиной обвинит, что дальше носа своего видеть не хотят, курорт выздоравливающими офицерами забит, фронтовиками, и пойдет куролесить, словами играть, намолотит семь верст до небес и сухим из воды выскочит, а Мишке опять целый остров на порубку для общественной бани выделять. Вот и получится — Мишка останется в дураках, Антипов при барыше, а леса станет меньше на целую рощу. Однако и сидеть так трусливым мокрохвостым сусликом Мишка не мог, не в его это характере. Ладно, овечкой суягной поступился, не стал грозиться, а тут ведь не свой огород, и ему все равно сейчас надо что-то придумать и хоть битым быть, но Антипова с дружками непременно объегорить, иначе все пойдет как сказал дед Яков: лиходеи обнаглеют и потащут народное добро.

Может быть, мельница-то и убитая олениха тоже дело рук Антипова, ишь куда руки его тянутся — что плохо лежит, Антипову тут и неймется под себя подгрести. «Вот зараза, — усмехнулся Мишка, — говоришь, плакали, а теперь, значит, мы должны плакать? Посмотрим. Что бы еще вспомнить про тебя, чтоб шибче разозлиться, а то мужики, кажись, вызволили подводу, стоят, курят, сейчас покатят из деляны?»

Мишка выглянул из-за куста и, хоронясь, не выпуская из глаз мужиков, направился к последнему возу. Вот и разговор уже слышен.

Корней: «А то и осторожничаем, надо, стало быть. Вишь, лес-то отборный. Переусердствовали малость, лишний довесок выпластали, потому и приказ тебе даден: две ездки — и шито-крыто».

Курортский мужик: «Штой-то я не пойму, паря. Семен Митрофанович ничего такого сурьезного не сказывал».

Тимоня: «Поговорили?»

Кила: «Наше дело сторона, кто дает, тот и барин. Поехали?»

Корней: «Поедешь тут… Давай по одной выводить из деляны, того и гляди, воз на пень посадишь. А поспешить надо, лесничок наш как бы не пожаловал, сквозь землю, дьяволенок, видит».

Курортский мужик засуетился, ухватил за узду первую пару лошадей, воз тяжело и медленно тронулся по вязкой лесной дернине. Корней с Килой, один слева, другой справа, подгоняли лошадей и подпирали воз плечами.

А Тимоня вдруг круто обернулся и, растопырив руки, пошел в сторону крайней подводы. Мишка поразился чуткости Тимони, но продолжал стоять скрытно, лишь сдернул с передка подводы новенький сыромятный кнут: а вдруг пригодится? Тимоня подошел к лошадям, заметил, что кнута на возу нет, хмыкнул не спеша, как бы с ленцой, опустил одну руку на круп лошади, другой оперся на торчащий комель в передке телеги и, словно выстреленный из пушки, перемахнул на длинных обезьяньих руках на другую сторону. Мишка успел юркнуть под телегу и вмиг оказался там, где только что стоял Тимоня.

— Ну и ловок ты, Тимоня. Да и я прыток на ноги. Убегу ведь, тебе же хуже будет.

— Давно здесь ошиваешься? — как ни в чем не бывало спросил тот, зорко и хитровато взглядывая на Мишку из-под надвинутого на глаза мятого и потемневшего от дождя войлочного капелюха.

— А я всегда в лесу. И у Чаешного был в тот день, когда пленных немцев привезли. Помнишь?

— К Чаешному ты опоздал, однако.

— Ага. Зато здесь успел. С кем олениху-то кокнул?

— Пустое мелешь, не я брал олениху.

— А откуда знаешь?

— Откуда и ты… Ладно, Михалко, хватит лясы точить. Уходи от греха.

— Не уйду!

— Мужики вон идут. Побьют тебя.

— А ты заступишься.

— Эвон! Может, я первый погубитель в деревне?

— Врешь, Тимоня! Ты же в Гражданскую и после, когда коммунаров казнили, не стрелял в деда Якова.

— Так дурная ж война была… — раненым быком замычал Тимоня. — Брат на брата шел. Што ты знаешь?

— Знаю. И счас война. Еще похлеще. А я, может, теперь один за всех коммунаров отвечаю. Понял?

— Уйди, Мишка!

— Уйти и молчать? Ладно, уйду. Много вас на одного-то. Но молчать, однако, не в моих правилах, — Мишка и в самом деле начал медленно отступать. Хоть и боялся он споткнуться, пятясь-то, но и сводить глаз с посеревшего лица Тимони было нельзя ни на секунду. — Кнутик я на память возьму. Хороший кнут у тебя, Тимоня, семиколенный, и колечки медные, не заржавеют… А лес у пожарки сгрузите. И вторую ездку сегодня же сделаете. Тут ведь езды-то…

Подошедшие мужики остановились в замешательстве, не узнав Мишку в его новой форме. Этим и воспользовался Мишка. Он резко, с оттяжкой, как это делают пастухи, хлестанул кнутом. Рассекая воздух, бич хлопнул ружейным выстрелом. Тощий Кила аж подскочил, будто его жиганули каленым прутом по запяткам.

— Бог в помощь, разбойнички! — Мишка хохотнул, сделал еще пару шагов встречь мужикам. — Долго валандаетесь. Антипов уже получил в Совете на вас деньги за перевоз. Солдаткина не хотела давать, да я уговорил, ведь лес-то вы седни весь к пожарке перетащите. Еще Антипов просил передать, как освободитесь, так сразу к нему на хутор. Они там с Лапухиным овечку зарезали и вина две четверти приготовили. Пир вам устраивает Антипов и полный расчет за работу. Ну а я досмотрю, как вы работу справите… — он еще с большим шиком, подшагнув к мужикам, хлестко выстрелил кнутом перед самыми их носами. Мужики отшатнулись и заслонили глаза руками, а когда опамятовались от такого нахального поведения молодого лесника, того и след простыл.

Исчез Мишка как сквозь землю провалился. Диковато заозирался Корней, даже под телегу заглянул, плюнул с досады, выхватил с воза топор, но его осадил Тимоня:

— Охолонь, сват… Умойся дожжичком-от.

Сам Тимоня стоял, облокотившись на бревна, задумчиво глядел сквозь дождь, в его глазах мелькали искорки смеха и досады, знать, сильно понравилась ему отчаянная выходка Мишки Разгонова: «Ить чо творит, паршивец, сурьезных мужиков с носом оставил. Таперича, крути не крути, по его делать надо».

— Чо делать-то будем? — спросил вконец удрученный случившимся Корней. — Куда лес-от повезем?

— Ты што, и на ухо слаб ишо стал? — криво усмехнулся Тимоня, намекая на изъян одноглазого свата.

— Но-но!

— Не запряг понужать-то. Слышал же: Танька Солдаткина деньги выдала.

— У-у! Гаденыш…

— Кто?

— Антипов… Сызнова облапошил.

— Зря. Он овечку зарезал.

— Да врет, поди, лесничок-то.

— Насчет овечки правду сказал. Я седни утром свежевать ее ходил. Зятек твой посылал.

Подскочил курортовский мужик. Он понял, что лес уворован и что лесник их «застукал» тепленькими.

— Все, мужики! Сгружай лес обратно. В воровстве я вам не товарищ. У меня жинка, дети.

— А у нас щенки, чо ли? — взревел Корней. — Ну, давай, сгрузим, по домам разбежимся, а дальше что? Утром всех по одному к участковому? А это не хошь? — и Корней поднес к лицу мужика увесистый кулак.

— Поговорили? — ни на кого не глядя, подал голос Тимоня. — Тогда поехали…

— Дык оно, конешно… — встрял продрогший и, как все, промокший под непрекращающимся дождем Кила. — Токо куда?

Мишка выбежал из лесу к грейдерной дороге. Не минуют возчики большака, ведь с одной стороны болотистые осинники, а с другой — пашня и озеро Чаешное. Путь из деляны только сюда, и уж здесь-то мужикам никуда не деться — то ли сворачивать в Нечаевку, то ли в сторону Юрги до курортской дороги. Все будет зависеть от Тимони, а вот настроение его Мишка так и не понял, потому надо ждать их здесь и ждать скрытно, теперь-то уж они не дадут слабинку. Пусть пока думают, что лесничок давно в Нечаевке у печки портки сушит. Оно бы, конечно, лучше сейчас пулей лететь в сельсовет к Татьяне Солдаткиной да еще участковому позвонить, на худой конец деда Якова позвать на помощь, но Мишка боялся упустить из виду пособников Антипова, с этими архаровцами держи ухо востро, от них всего ожидать можно — и глазом не успеешь моргнуть, так лес запрячут, что ни с одной милицией не разыщешь, да еще тебе же по шее и накостыляют.

Зарядивший дождь совсем не походил на весенний — ни грома, ни малого проблеска спрятавшегося где-то совсем близко жаркого солнца, ни теплого и радостного благоухания пробуждающейся земли. Весну упрятала холодная занавесь первого обложного проливня. Через день-другой вздохнет умытый лес, березы проснутся, задышит под солнцем в полную силу земля, а пока тоска и озноб да скучная боль в желудке, ведь вот в такую неуютную погоду почему-то и есть всегда хочется и хочется, чтобы тебя пожалели или хотя бы увидели, какой ты разнесчастный в сию минуту.

Крепко сжав зубы, которые то и дело выбивали чечетку, тоненько, по-щенячьи поскуливая, Мишка разгреб старую, полуистлевшую копешку соломы, приткнутую к разросшимся кустам мелкого дубняка на краю поля. Солома слежалась плотными пластами и под тяжелым верхним слоем парниково дышала теплом. Мишка выбил ногами ямку, умостился поудобнее и накрылся верхним пластом как свалявшейся старой попоной, только пахнувшей не конским потом, а горьковатой прелью и мышиным пометом. Мокрый китель и галифе теперь будут заляпаны истлевшей мякиной и соломенной трухой, мать ахнет, когда Мишка вернется домой. Но фуражку он сберег, сунул ее за пазуху — фуражка для него самый главный козырь во взрослой должности и гордость, коль такая фуражка на голове, можно при встрече с Федей Ермаковым и честь отдать как служивый служивому.

Сначала Мишка услышал пофыркивание лошадей, окрики возчиков, поскрипывание тяжелогруженых дрог, а потом на большаке появились одна за другой все четыре подводы. Не останавливаясь, они сворачивали в сторону Нечаевки. Мужики сидели на возах как большие нахохлившиеся птицы.

«Вот и поделом вам, — уже без особых сомнений и с облегчением вздохнул Мишка, — а то ишь чего удумали… Ну, теперь Антипов поедом меня есть будет, теперь жди от него пакости не в мировом масштабе, а точно по адресу — ему, Мишке Разгонову. А может, и не посмеет, с бабами он еще мастак воевать, а на мужиков пороху не хватает. Правда, я в мужики еще не вышел, но ведь Кузя Бакин заморыш заморышем, а вон как звезданул агента по кумполу осиновым полешком».

Возчиков назад ждать пришлось недолго — споро обернулись, их было все так же четверо, они гнали лошадей, видимо, торопились засветло управиться с этим злополучным строевым лесом и успеть еще к Антипову на жаркое из свежатины. Мишка и на этот раз решил до конца проследить за мужиками, а то ведь, не дай бог, сплавят вторую ездку не по назначению. Он уже отогрелся в сухости и тепле, настроение лучше некуда — еще бы, такое дело шутейно провернул, а что могли мужики голову ему отвинтить, так ведь волков бояться — в лес не ходить. А Тимоня-то догадлив, не попер на рожон, сообразил, что если лес будет в Нечаевке, то и Мишка зря трепаться не станет. Мишке-то что надо: чтоб порядок был и чтобы лишку живых деревьев не пускать на порубку. Тимоня с Антипова должное возьмет. Раз общие тайны у них, то и счеты свои.

День кончился как-то сразу, на западе тихо истлела еле пробивающаяся сквозь низкую облачность трепетно-розовая светотень. Сгустилась тишина. Утихомиренное ненастьем, примолкло все сущее в лесу, только дождь рождал однозвучный шлепоток по набухающей моросью земле да еще мягкие, притененные колокольца собранных крупных капель на безлистых еще ветках срывались и тонули в объявившихся лужицах под кронами деревьев.

Мужики на сей раз проехали по большаку в сторону Нечаевки уже в подкравшихся сумерках. Мишка вспомнил, как бросил наугад Тимоне, что он, мол, всегда в лесу, и не удержался от мальчишеского соблазна доказать на деле те слова, пусть и Тимоня, и курортовский мужик, и особенно гусиновские горлопаны Кила с Корнеем увидят его и пусть запомнят, что Мишка действительно всегда в лесу, всегда может оказаться на узкой дорожке в самый неподходящий момент для лиходеев. Он выбрался из укрытия, быстро достал спичечный коробок в непромокаемом медном футлярчике и поджег скрывавший его до поры стожок. Шипя, выбрасывая искры и расталкивая серый с лиловыми подпалинами дым, по-над кустами занялся огонь.

Мишка надел на голову фуражку, одернул китель, сбил кнутовищем солому с галифе и стал к огню так, чтобы его увидели проезжающие невдалеке возчики. И конечно же они его увидели и конечно же удивились тому, что он один в лесу, в такую позднюю пору да еще среди непогоды, ну и к тому же у костра, открывающего лесника — хоть из ружья по нему стреляй. Тимоня, пожалуй, не удивится, подумалось Мишке, Тимоня поймет, почему именно в этом, а не в другом месте оказался вездесущий лесничок в форменной фуражке, почему именно в это неудобное время и зачем костер — все поймет, не дурак ведь Тимоня совсем. Мишка представил, как смотрится он в отблесках костра со стороны большака: спокойно наблюдает за мужиками, которые вольны сейчас хоть биться головами о бревна, хоть кусать с досады ременные вожжи, а вот поделать в данный момент с Мишкой ну ничегошеньки не могут.

Он стоял так недолго, может быть, с полминутки, потом шагнул в сторону, в тень, за куст, и нет его, снова исчез, как будто и не было его здесь, а костер вскинулся дымным, прижатым к земле искрящимся цветком и сник, зачадил. Тут же все случившееся упрятали дождь, сумерки, тишина…

Глава 9

Темная ночь с фонарями

Скорее не разумом, а какой-то звериной тревогой угадывал Мишка, что сегодня у него должна быть еще одна встреча, самая главная. Она нужна ему как утоление голода, она неминуема и опасна своей предопределенностью. Ведь тот, с кем Мишка сойдется один на один без свидетелей на дождливой ночной дороге, не свернет в сторону. Не свернет и Мишка, потому уже через час он был на том месте возле Полдневого озера, где Заячий лог собирает талые и дождевые воды с древнего кургана, укрытого бором коммунаров, и несет их в озеро.

Справа за дождевым сеевом угадывались слабые и редкие желтки нечаевских огоньков, слева — хутора Кудряшовского.

Хмельной от голода (за весь день и маковой росинки во рту не было), уставший до равнодушия, мокрый и разобиженный на самого себя за этот непонятно упрямый зов еще на одну встречу, Мишка с трудом поднялся к ближайшей ели, разгреб под кроной хвою, сел на сухое, привалившись спиной к шершавому стволу, и блаженно вытянул гудевшие ноги. За четырнадцать лет своей жизни Мишка так и не научился ходить, все бегом да бегом, и порой в обыденку столько «накручивал» километров, иному хватило бы на неделю, а то и на месяц, зато и видел он поболе других, хотя самому без конца казалось, что всюду не успевает, где-то без него происходит самое интересное, и ему, наверное, не хватит даже такой длинной жизни, как у деда Якова, насмотреться, нарадоваться увиденному. И в такие вот тревожные минуты ему хотелось как можно быстрее так наловчиться в своей лесной работе, чтобы успеть в собственной жизни натворить превеликое множество всяческих нужных и полезных дел.

Он почти равнодушно отметил появление на прибрежной дороге четырех порожних подвод, вернее, не само их появление, а как они ему привиделись — хотя и ночь, и ненастье, а все равно, на фоне озерной шири любое движение различимо, только в этакую пору оно почти нереальным кажется, придуманным, вот и подводы представились Мишке заблудившимися старинными кораблями в чужом фиолетовом море.

Как будет дальше Мишка уже примерно знал. Антипов обалдеет при виде мужиков, явившихся к шапочному разбору, не поверит им на слово, что лес перевезен не на курорт, а в Нечаевку, распряжет одну из лошадей и вершной сгоняет к пожарке лично убедиться в случившемся.

Так все и получилось.

Когда Антипов возвращался нижней береговой дорогой от пожарки, Мишка уже подошел той же дорогой к Нечаевке. Здесь, возле огорода крайнего в околотке дома, дома Мишки Разгонова, они и встретились. Дорога не торная, узкая, больше на тропинку похожая, юлившую между озером и прижатыми почти к самой воде плетнями огородов, что спускались сюда от каждого подворья деревни.

Дождь вроде бы чуть поутих. Объявилось какое-то свечение — то ли где-то в неопределенной стороне поднебесья зарождалась зорька, то ли редеющие облака стала пробивать матовым светом луна, но это слабое и эфемерное пока свечение развиднело озерную поверхность, резче обозначило сплошную стену огородного тына, увитого сухими прошлогодними космами вьюнов, хмеля, крапивы.

Антипов рванул поводья и развернул лошадь боком, загораживая Мишке дорогу:

— Попался, вражонок!

— Ага… И ты попался, Антипов! Слезай с коня!

— Ах ты, недомерок! Тут не лес тебе, тут я из тебя счас… бешбармак…

Он пьяно выругался, остервенело задергал поводья, направляя похрапывающую и крутящую головой лошадь прямо на Мишку.

«Затопчет ведь, — мелькнуло в голове у мальчишки. — Вот зараза этот Антипов, совсем без креста и совести…»

— Трус! — крикнул срывающимся, отчаянным голосом, невольно шагнул назад и чуть в сторону, к воде, но тут же опомнился, взмахнул кнутом. Однако не рассчитал, поторопился, хлопка путевого не получилось, и он споткнулся о выброшенные волнами на берег корни шилушника. Падая навзничь, Мишка увидел мелькнувшую над ним длинную тень — умница лошадь, взвившись на дыбы и сбросив седока, перемахнула через упавшего мальчишку.

Вместе с удаляющимся глухим топотом копыт раздался сухой хруст плетня — это Антипов пытался выдернуть кол, но кол, сломавшись в основании, держался тыном, вьюнами и хмелем.

— Не ломай изгородь, гадина, — вскакивая, крикнул Мишка, — не тобою ставлена, — и тут он уже спокойно, без всякой жалости вытянул кнутом Антипова вдоль спины.

И еще один раз удалось Мишке ожечь агента тягучим сыромятным ремнем, но уже более резко и встречь, не прицеливаясь, отчего тот дернулся, вскрикнул и кинулся на лесничонка, сбил его с ног, подмял, начал неумело волтузить куда попадя. Мишка вырывался, бил Антипова снизу коленями, бодался, извивался ящерицей, стараясь или перевернуться на живот, или высвободить руки — одна была подвернута за спину, другую Антипов придавил своим костлявым, как сучок, коленом.

В лицо Мишке шибануло винным перегаром, табаком и гнилой отрыжкой, его чуть не стошнило, но он не упустил момента, впился зубами во что-то мокрое, колючее, не то в подбородок, не то в скулу, и опять не рассчитал, прокусил кожу до крови.

Антипов взвыл и, чуть расслабившись, оказался под Мишкой. Теперь Мишка молотил агента, но соблюдал «правила улицы», в лицо и в пах не метил, а бил в бока, в живот, да еще старался удержаться наверху, отмахиваясь от длинных рук Антипова. Все же тому удалось крепко ухватить парня за грудки, потом приподняться — хватило же силы — и снова повалить Мишку. Но совладать с лесником, как ему хотелось, не мог — то ли Антипов не умел драться, то ли был слишком пьян. Мишка изворачивался, крутился злым и ловким волчонком, хотя доставалось ему больше от сухих, костлявых кулаков Антипова да все по лицу. Но агент постепенно слабел, трезвея и пугаясь отчаянности лесника.

Они извозюкались в грязи, в прибрежной тине. У Антипова забагровел и распух ременный след на лице, щеку и шею залила темная полоса крови от укуса; у Мишки бежала кровь из носа, один глаз заплыл, ныла левая рука, что-то с ногой случилось — сама собой подворачивалась.

— Ну… чо? Еще поддать? — прохрипел Мишка, сплевывая с губ липучую тину.

Они стояли друг против друга на четвереньках в воде, вернее, в прибрежной няше, уже не в силах ни подняться, ни вцепиться в соперника.

— А сам… а самому… разве мало? — с присвистом и шипением ответил Антипов.

— Олениху у Чаешного… с кем?

— Не твово ума… Не вор, не пойман дак…

— А докажу?

— Ну… попадись…

— Не попадусь… Я не ворую. А ты берегись, Антипов.

— Чтоб ты сдох, паразит… Чтоб тебе на лодке перевернуться… Чтоб тебе…

Не договорил. Мишка качнул свое тело вперед и ударил Антипова головой в плечо. Падая, Антипов потащил за собой и Мишку. Они снова забарахтались в воде, взбаламученной до мешанки из ила и няши. Причинить какую-то особую боль Антипову у Мишки не хватало силенок, только на злости и держался, добивая агента словами:

— Хлысты толстые… гад ты… по бедности из них, понял… домишко даже можно срубить. А ты… Еще лес хотел грабануть… Конем хотел меня затоптать… Утоплю… и скажу, ты сам…

Антипов попал ногами Мишке в живот, отпихнул его и полез на берег к дороге. Мишка вылез вслед за ним.

На дороге они лежали плашмя, голова к голове, дышали тяжело, сипло.

— Ну? — выдохнул Мишка, пытаясь дотянуться до Антипова.

— Будя… Лучше… вдругорядь. На сегодня… будя. Иди домой.

— Ты первый.

— Сил нет подняться.

— Ползи.

Они еще чуть полежали, выравнивая дыхание и охлаждаясь от мокрой земли, потом долго и мучительно отползали друг от друга на, казалось, бесконечный метр. Оглянувшись, не замышляет ли противник каверзу, встали на четвереньки. Антипов покрутил головой и, чуть не плача с досады, вдруг трезво сказал:

— Я… тебя убить хотел… А не смог. Верткий ты, как звереныш… И мужики тебя видели… заложат. Чтоб ты сдох, Мишка… Чтоб тебе в лесу окочуриться…

— Не-е… мне рано… делов много. Было бы силы поболе, я б тебя седни утопил, Антипов. Честное слово. А за что — сам знаешь.

— Квиты, значит.

— Нет, не квиты… Ничья пока. Мне все одно доконать тебя надо… И ты так думаешь… про меня.

— Ты… брось это. Давай договоримся. Насчет лесу… твоя взяла. Понял? Я тебя не видел… И ты меня… тоже. С мужиками сквитаюсь. И с Танькой улажу. Уговор?

— Лиходей ты… — Мишка хотел наотрез отказаться от предложения агента, но ведь он не Кузя Бакин, от этого Антипова можно и красного петуха под стреху в подарок получить. — Ладно, Антипов, трепаться не стану… Но за олениху и за свою овечку я с тобой еще посчитаюсь… Это сегодня я сплоховал… без ружья-то… А так… не попадайся мне в лесу на пакости — укокошу… И глазом не моргну.

— Не укокошишь. Ты — власть. И я — власть.

— Дурак ты, вот кто. И лиходей. Попадешься еще раз, вот тогда и посмотрим, кто из нас власть настоящая. А счас ползи.

Когда Антипов уполз и растворился в темноте, Мишка долго шарил по земле руками у забора, ощупывая бугорки на дороге, перебирал корни шилушника. Сначала кнут нашел, потом и фуражку. Она была ему так необходима, что он готов был повторить всю сегодняшнюю погоню и еще раз схлестнуться с Антиповым. Цепляясь за гибкие прутья тына, он поднялся, натянул на голову фуражку, чуть сдвинув ее набок, и приложил пальцы к козырьку, отдавая честь всем товарищам командирам.

Попробовал идти — не получилось. Нога как чужая, мозжит в коленке, и мурашки покалывают до самой ступни, будто отсидел ногу-то. Придерживаясь за плетень, Мишка все же проковылял несколько метров до своего проулка и тут на мостках, на фоне воды, увидел сидящего человека. Даже не человека, а человечка. Стоят на мостках два ведра, а между ними сидит на корточках человечек. Сидит, накрывшись какой-то одежкой, и не шевелится. По обе стороны мостков привязаны две лодки: одна Мишки Разгонова, до нее даже можно рукой дотянуться, другая — деда Якова. Лодки тихонько шевелятся на воде, а человечек как истукан.

— Эй! — несмело позвал Мишка. Человечек даже не колыхнулся.

— Во дела!.. — заворчал Мишка. — Уже кикиморы начали мерещиться.

— Сам ты кикимора…

— Тю! Юлька, што ли? Иди-ка, подсоби мне.

— Боюсь.

— Некого уже бояться.

— Я луны боюсь.

— Юлька, ты в своем уме?

— Я-то в своем. А луна где?

— Да ты разуй глаза! Темень же несусветная, — рассердился Мишка: человек тут еле стоит, даже говорить ему трудно, а эта толстая дура комедию разыгрывает.

Юлька подстреленной сорокой запрыгала с мостков, держа над головою дедов пиджак, приткнулась, вздрагивая всем телом, к Мишке, зашептала ему в лицо:

— Ой, мамочки, страхи-то господни… токо я ведро зачерпнула, а в ведре-то вдруг светло стало. Я так и обмерла. Глядь, а луна-то по камышам крадется… Н-нет, не луна, а ее отражение, а сама луна… ой, мамочки… не стоит, как всегда, а плывет… нет, медленно так летит, будто кто тусклый фонарь на шесте несет по-над берегом и трясется от дождя.

Мишка тряхнул Юльку за плечи, остановил ее бредовый шепот:

— Кто трясется? Какой лешак тебе тут фонарь таскать будет?

— Откуда я знаю. Как светло стало, я пиджаком накрылась и ни гугу. До сих пор поджилки трясутся.

— Дура ты, Юлька. Я ж битый час тут в пяти шагах фуражку искал. Еле нашел в темнотище-то, а ты фонарь придумала…

И осекся Мишка, вспомнив, что действительно, когда фуражку искал, стояла чернильная темнота, а когда они встретились с Антиповым и устроили мамаево побоище, было светло, ну не так чтобы очень, но он явно видел светлую воду, рябую от дождевых капель, глаза Антипова и кровь на его лице, даже багровый шрам Мишка явно различал, что пересек лоб, нос и скулу агента. Но никакой луны и никакого фонаря Мишка не заметил.

— Юлька, а ты нас с Антиповым видела?

— Когда?

— Да вот только што, прямо у мостков барахтались. Он же на лошади мимо тебя проехал. А я остановил его.

— Будет врать-то. Луна ненормальная была, а больше тут никого не было.

Мишка в улыбке скривил разбитые губы, отстраненно глянул в лицо Юльке, зачем-то, как слепой, ощупал ее лоб, нос, щеки.

— Ты чего? — еще больше испугалась Юлька и, вздрагивая, теснее прижалась к Мишке.

— Ничего… — он покрутил головой, забормотал, как в беспамятстве. — Я не видел луну. Почему? Ты не видела Антипова. Я почему-то не видел и тебя. И ты меня не видела. Значит, никого здесь не было? А мы откуда взялись?

— Я пришла за водой. А ты стоишь здесь как истукан и бормочешь.

— А… значит, ты только что объявилась… Ну, тогда я совсем ничего не понимаю.

— Пошли, Михалко, домой. Ты же огнем горишь. Весь, как печка, жаром пышешь.

Но Мишка не слышал Юлькиных слов. Он тихо опустился у плетня, сел поудобнее и сладко заснул. Как ни тормошила его Юлька, не могла добудиться. Пришлось ей бежать домой и звать на помощь деда Якова.

Спал Мишка без малого двое суток. И многое заспал. Поэтому темная ночь с фонарями уже казалась ему длинным тяжелым сном.

Глава 10

Кукушкины слезы

Подле избушки Разгоновых, откликаясь на зов весеннего солнца, медленно просыпалась старая акация, выстреливая из нагретых почек мелкие резные листочки. На чисто прибранном дворе упругим ковром зазеленела мурава конотопка. Вдоль заборов тянулась темно-зелеными волнами еще не припыленная крапива — самая пора ее в постные щи.

Дни заметно прибавлялись. И у Мишки Разгонова дел прибавлялось. Он безвылазно пропадал в лесу: то участки под новые вырубки замерял в леспромхозе у Феди Ермакова, то просеку пытался расчищать, то подсаживал молодняк на вырубках. Заодно и себе заготавливал топлива на зиму.

В тот день Мишка рано вернулся из лесу. Он сгружал с ручной тележки сушняк и ставил его у пригона вершинкой к вершинке. Еще отец учил его не складывать сушняк на землю, а именно ставить, чтобы зимой не выкапывать из-под снега.

В проулке показался Жултайка Хватков. Он в тельняшке, штанины брюк закатаны до колен. На плече шест, с которого свисает посеребренная рыбными чешуйками сеть-трехперстка. В руке — ведро, полное желтобрюхих карасей.

— С праздником тебя, Михалко. Кажись, Пасха сегодня.

— Кому праздник, кому работа, — ответил Мишка. — Чего эт ты не в поле?

— А… у нас трактор опять сломался. Беда прямо. День пашем, день шестерни в эмтээсе лечим. — Жултайка приставил к изгороди шест с мокрой сетью и почесал в кудлатой голове. — Новость-то слышал? Антипов с кем-то подрался. Вторую неделю из дому носа не показывает. Говорят, весь измордованный.

— Поделом, значит… — хмыкнул Мишка, не удивляясь известию Жултая.

— Ты, чо ли, в курсе?

— Може, и в курсе, — Мишка засмеялся, подмигнул дружку. — Это его, наверное, опять Кузя Бакин звезданул между рог.

— Да ладно темнить… Сговорились вы с Танькой Солдаткиной. Она тоже Кузю допрашивала. Кузя отбожился, но теперь гоголем ходит по деревне, прямо герой. А я вот рыбалил.

— Ты б вместо рыбалки-то дровишек себе заготовил, пока трактор на ремонте. Опять зимой куковать будешь.

— Не буду. Приволоку после смены пару сухих валежин, вот тебе и дрова на зиму. А на себе таскать что-то нет охоты. Как приезжая-то?

— Аленка?

— Ну.

Мишка оглянулся на избушку и тихо ответил:

— Молчит. Ты понимаешь, молчит все время. А ночью плачет. И не ест ничего. Чудная она какая-то… Помру, говорит.

— Табак дело…

— На солнце вот сегодня вывели. Может быть, солнышку обрадуется.

— А я рыбы ей принес. Куда мне одному-то целое ведро. Слышь, а повидать ее можно?

— Аленку, что ли?

— Ну.

— Так заходи во двор. Вон, под акацией она и лежит.

— А, чего там… — Жултайка не пошел к воротам, а махнул прямо через плетень к Мишке. — Пошли?

— Иди, иди. Не бойся. А я пока тележку разгружу.

Возле пригретой солнцем стены избушки рядом с акацией стоял топчан. На нем, укрытая стеганым одеялом, лежала Аленка. В ногах у нее сидела Мишкина мать. Она перешивала мужнину рубаху из веселого ситчика в голубой горошек на кофточку Аленке и пела вполголоса:

Как по озеру большому

Серый гусь плывет.

И печальную он песню

Жалобно поет:

«У меня крыло больное,

Не могу лететь.

И на озере всю зиму

Должен я сидеть».

Лиса хитрая подкралась,

Скок на бережок,

Гуся серого схватила,

Понесла в лесок.

Гусик серенький заплакал,

Стал лису просить:

«Отпусти меня, лисичка,

Дай еще пожить».

А лисичка да сестричка

Добрая была.

Гуся серого пустила,

Сама в лес ушла.

Жултайка смущенно кашлянул в кулак и поставил у топчана ведро с рыбой.

— О, да у нас гости, — приветливо улыбнулась Катерина.

— Салам-здравствуй, теть Кать.

— Раненько ты со смены сегодня.

— А, чего там! Трактор совсем шаляй-валяй. «Фордзон» он и есть «Фордзон». Дезертир, а не трактор. Теперь меня пока на «Сталинец» посадили. Сегодня в ночь иду. А сейчас рыбачил маленько. Возьми рыбу, Пасха ведь. Пироги делай, если мука мало-мало есть.

— Есть, Жултаюшка. Хотела пампушек напечь. Сейчас я мигом рыбников закручу.

Она взяла ведро и ушла в сени.

Жултайка осторожно присел на краешек топчана, откуда поднялась Катерина, и кивнул Аленке:

— Здравствуй.

Она промолчала, но с интересом и удивлением уставилась на скуластого и загорелого крепыша.

— Зачем молчишь? — заволновался Жултайка.

— Здравствуй, — тихо ответила Аленка.

— Ты взаправду из самого Ленинграда?

Она кивнула.

— И войну видела?

— Видела.

— Никогда б не поверил, чтобы девчонка и войну видела… А моряков военных видела?

— И моряков видела.

— Вот и мой отец моряк. Видишь, тельняшка у меня. Он прислал. А ты чего хворая-то?

— Не знаю.

— Ты ешь больше. И ходи. А лежать не годится. К лежачим все болезни пристают. Вон Михалко с утра до ночи по лесу шастает, потому и хвори не знает.

Аленка чуть заметно улыбнулась, повторила чудное слово:

— Шастает.

— Ты чо, не веришь? Да чтоб мне треснуть!

— Почему же не верю? Верю… — она помолчала, продолжая разглядывать гостя, и он ей почему-то начал нравиться. — Тебя как зовут?

— Жултай. Батя у меня казах, а мамка была русская. Только имя у меня наоборот — казахское, а фамилия русская. Смешно, правда? Все говорят, что так не бывает. А я вот есть — и все тут! — Жултай даже ударил себя кулаком в грудь.

— Тебе очень бы пошла морская форма, Жултай.

— Эт ты на самом деле? — глаза Жултайки вспыхнули, но тут же он сконфузился, попытался спрятать под топчан босые ноги, чихнул от волнения и рассердился на самого себя.

— Будь здоров.

— Чего? А… да, расчихался тут, лешак его забери… Ладно, пойду я. А ты того… поправляйся. Рыбу ешь. Я целое ведро тебе приволок. Говорят, фосфору в ней уйма. А фосфор — первое дело для укрепления костей. Кости будут — мясо нарастет. И вообще рыба для всего организма шибко полезная. А правда, что я на моряка похож?

— Правда.

— Если кто тебя в деревне обидит, скажи. Враз клюв начищу.

Аленка снова улыбнулась. От этой слабой обезоруживающей улыбки Жултайка совсем застеснялся и даже вспотел.

— Однако пошел я…

Он вернулся к Мишке, взял сеть и тем же путем через тын перелез в проулок.

— Ты чего так скоро? — удивился Мишка. — Мать пироги ж затевает.

— А! Чего там… — Жултайка махнул рукой и шепотом добавил: — Слышь, Михалко, глазищи-то у нее — беда прямо. Ка-ак зыркнет, так мурашки врассыпную по коже. И впрямь, видно, на войне побывала. Даже знает, кому идет, а кому не идет морская форма. Ладно, побежал я. На смену уж пора собираться…

Управившись с дровами и поплескавшись у рукомойника, Мишка тоже подошел к топчану и уселся рядом на зеленую траву.

— Жултай твой друг? — спросила Аленка.

— Да.

— Смешной он какой-то. Сердится, а глаза добрые. Как у моего солдатика.

Маленький оловянный солдатик в остроконечном шлеме, в потертой шинели, с винтовкой, у которой отломлен штык, — единственное, что осталось у Аленки от ленинградской жизни. Аленка не разлучалась даже во сне со своим солдатиком, и Мишка и Катерина не раз замечали, что она подолгу что-то рассказывала солдатику и о чем-то спрашивала его.

Из лесу донесся далекий и печальный голос кукушки.

— Похож очень… — Аленка приподнялась на подушке, потом села, губы ее шевелились — считала, наверное. — Когда я была там, по радио день и ночь стучало: там-так, там-так. Мама говорила: пока слышим, как метроном стучит, мы не умрем. И соседка тетя Груня тоже говорила, когда мамы не стало. А потом сама уснула возле меня и не проснулась. И я, наверное, скоро умру.

— Никого-то не мели, — заерзал Мишка от таких спокойно-страшных слов. — Эт где те страсти-то? Нету уж их. Были да сплыли. У нас вот радива нет, а ничего, живехоньки. И ты не помрешь. Куда тут денешься, если жить надо. Вот все и живут.

— Тебе хорошо… Ты ничего не видел… — она замолчала и снова стала слушать кукушку.

Мишка знал, о чем она думала. Ведь первую правду о Ленинграде он уже слышал от Аленки. В его мальчишеском представлении ярко виделись заснеженные улицы города, большая река в каменных берегах, очередь закутанных ребятишек с бидончиками у проруби, полное небо самолетов — и наших, и немецких, — и черный дым горящих домов. Только одного он не мог представить, что люди там умирали не только от пуль и снарядов, а уходили из жизни просто и тихо от холода, голода и от великого горя.

Не знал Мишка, чем утешить и развеселить ленинградскую девочку. Боялся нечаянным словом разбудить еще не забытое. Он сходил в избушку, принес чашку с пшеницей и скамеечку, на которой была прилажена самодельная крупорушка.

— Ты кашу любишь?

— До войны манную любила. На молоке.

— Э, манная разве каша? Ей же сыт не будешь. Так, разве для баловства. Вот мы сейчас нашенскую сделаем, деревенскую. Всем кашам каша! Думаешь, почему говорят про слабаков, что они мало каши ели? Потому что в каше вся сила. Как и в хлебе. Ты вот сюда засыпай по горстке, а я буду крутить.

Ровно затарахтела крупорушка. Из лотка белой струйкой потекла крупа.

— Миша, почему лягушки кричат по-журавлиному и очень печально, даже плакать хочется? Это они плачут так, да?

— Чего? Лягушки-то плачут? Откуда у них понятие такое, чтобы плакать? Наедятся за день комаров да мух всяких, вот вечером и дерут глотки от довольства. Мне так, наоборот, кажется, что они песни поют, особенно когда вечера теплые. Тут прям целые концерты они закатывают, до полуночи не унимаются.

— А правда, что кукушка кукушат не высиживает?

— Правда. Есть, конечно, которые и сами высиживают, только у нас все бездомницы. Вот я тебе дам книжку, мне дед Яков ее подарил, там все о птицах и зверях написано. И про нашу серую кукушку написано.

— Почему же она птенчиков не высиживает? Не умеет?

— Хм, птенчиков… Эти птенчики, знаешь, какие прожорливые? С ума сойти можно. А за лето кукушка яиц-то штук пятнадцать сносит. Куда уж ей, бедолаге, когда одного и то прокормить не может. Вот и подбрасывает яички в чужие гнезда. А потом кукует — горюет, значит. От жалости это. Слезы в траву падают, и на том месте цветы вырастают. Цветы эти и назвали кукушкиными слезками. Я тебе их покажу. Только ты никому не говори, особенно старухам. Боятся они их.

Катерина чистила в сенях рыбу и прислушивалась к разговору детей, радовалась, что маленькая ленинградка становится все разговорчивее.

— Кукушкины слезки? — Аленка оживилась и очень серьезно спросила Мишку: — А почему их бабушки боятся?

— Старухи-то у нас богомольные, потому как родились давным-давно, когда еще даже ламп керосиновых не было. А в темноте чего только не померещится. Одни в Аллаха верили, другие в Христа и боялись всего на свете.

— Но почему цветов боятся? Тех, что кукушкиными слезками называются?

Мишка на минутку задумался.

— А, ладно. Хочешь, я тебе сказку расскажу про кукушку и почему цветы так назвали?

— Сказку? Ну, конечно! Рассказывай быстрее.

— Тогда слушай.

Сказка, придуманная Мишкой Разгоновым

Давным-давно, может быть, еще и раньше, жил да был на земле веселый человек по прозвищу Бог. Или Аллах. Какая разница. Жил он среди птиц да зверей разных, а людей, кроме него, совсем еще не было. Поэтому звери и птицы побаивались его, уважали, ведь он ни на кого похож не был. Тут хошь не хошь зауважаешь.

Ладно. Долго ли, коротко ли, надоело ему однажды вот таким, ни на кого не похожим жить, скучно стало. Решил он устроить великий той, это сабантуй по-нашему, чтобы мир удивить и себя позабавить. Пригласил к себе в гости льва, самого храброго из храбрых, лису, тоже самую хитрющую, волка, позлее который, красавицу косулю, гордого орла, трусливого зайца, осла глупого-преглупого, петуха-крикуна, змею подколодную, сороку-воровку. Ну и еще много разных птиц да зверей, у которых характер сразу видно.

В это самое время кукушка-обжора мохнатых гусениц собирала, питалась ими, а про великое собрание у того человека даже слышать не хотела. Недосуг, мол, и все тут!

Той удался на славу. Было полным-полно еды всякой: халвы, повидла, пряников медовых и кумыса — пей не хочу. Долго так ели и пили. Потом песни по очереди пели. Стали плясать. Шибко этот праздник понравился тому Богу-Аллаху. Оглядел он звериных да птичьих посланцев, ухмыльнулся в свою белую-пребелую бороду и объявил: «Отныне и во веки веков быть вам людьми! Трах-бах!»

Что тут поднялось! Дым коромыслом! Гром грянул.

Сверкнула молния, и вспыхнула на небе семицветная радуга.

Это так смеялся-веселился тот первый Бог-человек. И до того досмеялся, что помер со смеху. Ну, может, не совсем помер-то, а на небеса улетел. Они ведь, Боги-человеки, тогда все умели. Жалко, что теперь их не стало. Я б обязательно с ними подружился. А в ту пору на земле стало жить много людей, только очень разных: одни с душой гордого орла или храброго льва; другие хитрые, как лисы, или трусливые, как зайцы; третьи получились злые, как волки, глупые, как ослы, болтливые, как сороки; четвертые удались добрые да красивые.

Теперь каждый зверь или птица могли узнать себя в каком-нибудь человеке. И лишь только одна кукушка не подарила людям своей души. Узнали про это другие птицы и рассердились. Налетели они на обжору, поломали ее гнездо и прогнали из лесу.

Вот с тех пор и стала кукушка бездомной. Одежонку даже свою поменяла, прикинулась серенькой, неприметной, чтобы легче прятаться среди деревьев и по весне других птиц подкарауливать. Когда те из гнезда вылетают на кормежку, кукушка быстренько кладет в их гнездо свое яичко, а сама прячется. Потом кукует, горюет, значит. Слезы падают в траву, и цветы на том месте вырастают. Осенью сорвешь стебелек, а на нем зернышки как слезинки.

Ну а кто получит в подарок букетик цветущих кукушкиных слезок, не оберется горестей и напастей, которые выпали на долю кукушке-бездомнице.

Мишка помолчал минуту и выдохнул тихо:

— Вот и сказка вся.

— Миша, ты мне обязательно покажи эти цветочки, ладно? Я очень хочу на них посмотреть. Чего ты хмуришься?

— Наговорил тебе страстей тут…

— Так то сказка. А цветочки, кукушкины слезки, красивые, да? Ты покажешь их мне?

— Ладно, — теперь уж почему-то с большой неохотой пообещал Мишка и перевел разговор на другое: — Ты про батю-то еще бы чего-нибудь вспомнила.

— Так вроде уж все рассказала… Глаза у него добрые. Веселые и добрые. И зеленые, кажется. Такие же, как у тебя.

— Он в шинели был?

— Нет, я же тебе говорила. Они были все в полушубках. А на груди автоматы. Ты знаешь, Миша, оказывается, не у меня одной был адрес в кармане. Только из нашего вагона четверо сошли в Кургане. И еще на одной маленькой станции девочку и мальчика встречал очень большой и бородатый дед. Сразу в один тулуп завернул и унес на руках. А я сильно боялась, что меня не встретят, и я уеду со всеми в детдом. Ведь на вашей станции поезд стоит две минуты. Но вдруг меня будит начальник эшелона. Смотрю: за дверью степь и милиционер стоит, улыбается. А потом твою маму увидела, и у меня аж сердечко сразу зажмурилось, будто всю меня свет небесный обогрел.

— Мама умеет говорить и творить без слов. Не зря соседствует с познавшими… А с кем поведешься, от того и наберешься.

— Я уже слышала о познавших от Семеныча, когда мы с ним поселились в профессорской квартире. Семеныч топил буржуйку научными книгами и говорил, что здесь жил последний, познавший какие-то тайны.

— Последнего не бывает. Дед Яков, например. Как он умудряется со своей бабкой обуздать и сделать из Юльки познавшую? Ведь балда балдой, только драться и дразниться горазда, а чего ни коснись, все знает. Письма долго нет от бати. Може, некогда писать… Как он тебе про нас говорил?

— Что отвезут меня по адресу к хорошим людям. И велел жить сто лет.

— Теперь проживешь. У нас долго живут, особенно старухи.

— Твой отец до войны тоже лесником работал?

— Нет. Он у меня по машинам. И трактористом был, и механиком. А сперва — избачом.

— Избачом?

— Ну, завом избой-читальней. В ней и клуб, и библиотека, все вместе. А еще он песни для нечаевского хора сочинял. Один его стих даже в районной газете пропечатали.

— И ты стихи любишь?

— Я сказки всякие шибко люблю. Все книжки сказочные в школьной библиотеке перечитал и в батиной избе-читальне. Но самая лучшая книжка у деда Якова в голове. Он этих сказок целую прорву знает.

— А когда ты мне покажешь кукушкины слезки?

— Завтра и покажу, если уже расцвели.

— Смотри! Какой закат красивый!

— К ненастью.

— Как это понять?

— Ну, погода завтра может закапризничать.

От Нечаевки до Лосиного острова добрых два часа ходу. Туда и не всякий взрослый заглядывал из-за его былой худой славы. В Первую германскую скрывались на острове дезертиры. В Гражданскую там расстреливали коммунаров. Долгое время жил на острове лесник. Неплохой, говорят, был человек, только чудаковатый. Все мечтал о каких-то островах россиян в Тихом океане. Еще до коллективизации заколотил окна своего дома, взял ружье и отправился в путешествие. Никто не знал, попал старик на те острова или нет, но в здешних местах он больше не появлялся.

Дела лесные принял Яков Макарович Сыромятин. Но в доме лесничества он не жил, у него была своя избушка в другом краю лесного хозяйства. В конце второго года Второй уже германской войны Яков Макарович сильно сдал, постарел преждевременно. Порекомендовал соседа Мишку Разгонова на свое место. А старый дом все стоял на березовом взгорье, как разбойник с черной перевязью на глазу, и смотрел на мир забитыми крест-накрест окнами.

Рядом с домом по крохотным солнечным полянам разбросаны голубые колокольца кукушкиных слезок. Ранним утром в дни цветения загораются на крепких стебельках маленькие голубые созвездия.

Весна этого года была отчаянно буйной, и потому лезла из земли упрямая травянистая молодь. На поляны глянуть нельзя, так и рябит в глазах от цветов разнотравья. Да и леса принарядились: вслед за молодым белоствольным березняком, еще неделю назад выбросившим клейкие листочки, стали одеваться в зеленый шелестящий наряд своего, может быть, сотого лета старые с почерневшей корой березы на обочинах колков; помолодели нежно-зелеными зачесами сосняки; захоронились в лиственной карусели грачиные и сорочиные гнезда с выводками прожорливых и горластых птенцов.

На поляне возле дома появился лесничок. Остановился и заслушался. Куковала кукушка. С каждым «ку-ку» все шире расплывалось в улыбке его конопатое лицо. А у самых ног крохотными бубенчиками выглядывали из травы скромные лесные цветы «кукушкины слезки».

Мишка осторожно присел на поляне, намереваясь собрать горсть голубых бубенцов. И тут рука его дрогнула. Откуда-то издалека послышался голос, будто бабка Сыромятиха ворчню свою завела: «Сторонись полян, где не умерло горе. Не цветы это, а слезы людские».

Вскочил Мишка. Нет, видимо, сегодня он не осмелится собрать букетик обещанных цветов. Пусть Аленка подождет. Очень уж хотелось Мишке, чтобы маленькая ленинградка скорее выздоровела! А ну как поверье сбудется?! Свалятся тогда на Аленку все горести-напасти, и она сразу умрет. Поживет-поживет, возьмет да и умрет. Напасти ведь всякие бывают. И еще эта ворчня Сыромятихина приблазнилась.

Зашагал Мишка прочь лесным проселком, а голос старухи все не отставал от него: «Сторонись полян, где не умерли слезы людские…»

А еще представился ему, и очень отчетливо, второй голос, тихий, но требовательный:

— Ты обязательно покажи мне эти цветочки. Я очень хочу на них посмотреть.

Остановился Мишка. Как же быть-то? Обещал ведь. Упрямая складка легла меж бровей. «Чо это я мельтешусь сегодня? — совсем по-взрослому подумал Мишка и побежал обратно. — Вот уж чепуховиной забил себе голову, — укорял он себя, — да разве могут цветы принести людям несчастье? Ведь собирает же цветы учительница Дина Прокопьевна. И ничего не случается. Дина Прокопьевна самая красивая во всей деревне, добрая и поет лучше всех…»

Выбежал Мишка на березовое взгорье и обомлел — на его заветных полянах паслась колхозная отара. Бараны безнаказанно поедали все на своем пути как саранча. Их не пугала притча бабки Сыромятихи, и напастей они никаких не боялись. С бегу, с пылу показалось Мишке, что перед ним целая армия каких-то странных и мерзких существ, которые хотят отнять у него самое заветное. Потом он не раз ругал себя за эту дурость, но в тот миг схватил сучковатую палку и с непонятной для него самого яростью бросился на баранов. Те ошалело заметались по полянам. Мишка гонялся за ними, бил налево и направо, как рубят саблями в горячем бою самых заклятых врагов.

Пастух Микенька из-за своей куриной слепоты не разглядел среди мечущихся баранов Мишку, подумал, что на отару напали волки, скорехонько забрался на березу и заголосил на весь остров, призывая на помощь. А когда подошел Мишка и той же суковатой палкой пощекотал ему пятки, Микенька стал издавать какие-то подозрительные звуки и свалился с березы.

— Ты чего базлаешь?

— Ав… ав… — не мог прийти в себя с перепугу Микенька.

— Ну вот, теперь загавкал.

— Выв… выв… Тьфу, туды его растуды! В-волки же кругом! Ташши ружье.

— Да я их уже разогнал. Вот этой палкой.

— Пык… Пык… Тьфу, мать его Бог любил! Неужто п-палкой?

— Ну. Могу и тебя взгреть. Сразу по-волчьи завоешь.

— Одичал ты, Михалко, в лесу, — Микенька поднялся, но стоял на ногах неуверенно, как-то широко расставив их.

— А тебе на озеро надо сходить. Провонял на весь остров.

Тоскливо глянул Мишка на обглоданные лужайки и побрел напрямик через лес. Мир теперь казался ему тесным и постылым из-за каких-то баранов, которых очень много и которые поедают самые лучшие цветы.

Потом он вспомнил еще об одном месте, у Страшного колка, на покинутых залежах. Повернул влево и побежал. Он торопился. Солнце поднималось к полуденному развороту и начало припекать. А он все бежал без остановок знакомыми тропами, бежал до рези в глазах от соленого пота, до бухающего шума в ушах.

У последнего осинничка перевел дух и вышел к полю. Сразу же в лицо ударил натужный рокот мотора. А от горизонта до самого осинника пролегла жирная чернота перепаханной земли.

В миражном грохочущем облачке на межу выползал приземистый и могучий «Сталинец».

Мишка шагнул навстречу. Его обдало прохладой земли и жаром металла.

— Ты чо, паря, очумел? — к нему подбежал Жултайка Хватков, отчаянный и чумазый. — Жить надоело, что ли? Под трактор лезешь?

— А зачем вы запахали все слезки?

— Какие слезки? — усталые от пыли и бессонной ночи глаза Жултайки растерянно замигали.

— Кукушкины. Маленькие такие… Голубенькие…

— Вот беда… — Жултайка махнул трактористу, взял друга за плечи и отвел его в сторону. — Иди, Михалко, домой. Мало-мало спать надо, а то совсем вареный ходишь.

— Ничего ты не понял, Жултай…

Не все понимал и сам Мишка, но вдруг подумал, что если сейчас пойдет на третье место искать эти проклятые цветочки, то обязательно свихнется или, чего доброго, загавкает наподобие перепуганного до мокроты Микеньки Бесфамильного.

Когда Мишка вернулся в Нечаевку, все ребятишки бежали к центру села. Среди них были Егорка и Юлька.

Возле старой церкви, в которой временно размещался овощной склад, стояли два «студебеккера». Высокие светловолосые мужчины в грязно-зеленых мундирах выносили из церкви большие корзины с луком, капустой, морковью и грузили на машины.

— Фрицы… — удивленно лупал глазами Егорка и дергал за руку Мишку. — Ты глянь-глянь, самые настоящие фрицы.

— Не настоящие уже, а пленные, — уточнил Мишка. — Я уж насмотрелся на них. Работать они умеют.

— И не страшные совсем, — сказала Юлька. — Только шибко грязные.

— Миша…

Он повернулся и увидел Аленку. Бледная, худенькая, она подошла поближе и виновато спросила:

— А что, разве кукушкины слезки еще не расцвели?

— Зачем ты вышла из дома? Тебе лежать еще надо. Сейчас же идем отсюда.

— Подожди. Я хочу посмотреть на этих… какие они… — В ее большущих грустных глазах застыл вопрос, требующий немедленного ответа.

Егорка подошел к машине и сказал одному из немцев:

— Дяденька, кинь морковку.

— Битте, — улыбнулся немец.

Это был Ганс Нетке. Он выбрал морковку покрупнее и подал мальчишке.

Но тут подскочил Мишка, выбил из рук Егорки морковку и так посмотрел на своего дружка, что тот часто-часто замигал испуганными глазами и попятился.

— Эх ты, Филин! — презрительно кинул Мишка.

Аленка вся напряглась, словно ее валил упругий ветер, и стала медленно пятиться от машины. Она не видела, как одобрительно улыбнулся молодому леснику шофер-солдат, не видела удивленного вопроса в глазах пленного немца, не видела, как Юлька подобрала морковку, обтерла ее о подол платьица и принялась торопливо грызть. Но видела перед собой другое.

Аленка медленно отступала от машин, а перед ее глазами двоились видения. Выходил из церкви пленный солдат с корзиной свеклы, а из-за его спины летел прямо на нее крестатый самолет, неотвратимый и близкий. Выходил другой немец с кочанами капусты, а за ним вспыхивали беззвучные ватные сполохи на невском льду, и маленький человечек тянул на санках гроб между этих всполохов. Выходил еще зеленый мундир — и рушился дом, бушевало огромное, всепожирающее пламя.

Она потеряла сознание и упала бы, не подхвати ее Мишка на руки. Так и понес ее домой.

Потом металась в кровати, сбрасывала с себя одеяло, невидящими глазами смотрела на Мишку и звала:

— Мамочка! Мамочка, проснись! Ну проснись же…

Дежурили у изголовья девочки то Катерина, то Мишка.

Менялись свет и сумерки в окнах. Не гасла по ночам керосиновая лампа с подпаленным бумажным абажуром на семилинейном стекле. Маленькое пламя то утомлялось и замирало, то вновь вздрагивало и светило ярче, словно повторяло неровное дыхание девочки. Сраженный безжалостной памятью маленький человечек в бреду и слезах сопротивлялся недугу; хоть и молодешенькая совсем, но опаленная бедами душа боролась за продолжение жизни.

На заросшей просеке в дупле старой колодины вылупился из пестрого яйца кукушонок. Его кормили маленькие серые птички с обидным здешним названием дерихвостка. А в зелени березовых рощ пряталась кукушка-бездомница. Куковала — не то горевала о чем-то, не то годы в подарок насчитывала на радость всем больным и страждущим…

Глава 11

Сны и молитвы

День не таил в себе никаких неожиданностей. Они работали сегодня для кухни и были довольны жизнью. Но тут белобрысый и круглолицый мальчишка с оттопыренными ушами, похожий на лесного филина, обратился к Гансу:

— Дяденька, кинь морковку.

За время русского плена общительный Ганс Нетке начал понемногу усваивать язык этой огромной страны. Он понял, что мальчишка просит морковку, и кинул ему покрупнее и поровнее.

Но тут и случилась неожиданная история, удивившая Ганса. Надолго она врежется в его память. Как надолго запомнятся глаза девочки с немым вопросом, упреком и страхом. Глаза, полные взрослого горя. Она почему-то потеряла сознание, и ее унес на руках молодой лесник. Машина с овощами уехала. А в колее, у самых ног Ганса, остался лежать маленький оловянный солдатик. Ганс поднял его…

А ночью Гансу снился сон. Он был снова солдатом. Только не кашеваром, а пулеметчиком. Он стоял у амбразуры и косил из пулемета бесчисленные полчища маленьких оловянных солдатиков. А после боя опять превратился в повара и кормил отменной солдатской кашей с жирной свининой молодого француза-партизана. Потом их поставили к стенке — мальчишку-француза и повара Ганса. В них беззвучно стреляли из сотен оловянных винтовок маленькие оловянные солдатики.

А потом Ганс смотрел один за другим выпуски «Дейче вохеншау» и кинохронику, которую им показывали уже в плену: бои под Москвой, Сталинградская битва, блокада Ленинграда и почему-то мосты.

Мосты… Ганс много видел мостов, много слышал про них историй. Особенно о мостах русского города на Неве.

Сон был до жути реален. Ганс чувствовал даже запах гари от огромных воронок. Ганс охранял самый большой мост через Неву. Вместе с ним был и оловянный солдатик, только величиной не со спичечную коробку, а такой же, как и Нетке. У Ганса тоже была оловянная винтовка с надломленным штыком, оловянный шлем и потертая оловянная шинель.

Рядом с мостом падали бомбы. Их сбрасывали самолеты, похожие на хищных птиц. Одна бомба разорвалась совсем близко. Осколки зацокали по оловянному солдатику, но он продолжал стоять. А Ганс упал, раненный в грудь, и взрывная волна отбросила его на середину реки в жесткий снег. Тяжелая оловянная шинель не давала Гансу подняться.

— Подойди ко мне, — попросил он оловянного солдатика. — Разве ты не видишь, что я ранен и не могу подняться?

— Твоя рана не смертельна, — спокойно ответил оловянный солдатик. — С ней ты можешь справиться и сам. А мне надо охранять мост.

— Какой же ты солдат, если бросаешь другого солдата в беде? У тебя оловянное сердце.

— У тебя тоже оловянное сердце. Оно легко плавится и быстро остывает.

— Это неправда! — закричал Ганс. — У меня человеческое сердце. Оно не остывает, оно помнит…

— Ну что оно помнит?

— Я никогда не был солдатом, настоящим солдатом. А всю войну варил кашу.

— Но те, кто ел твою кашу, были солдаты. И они убивали.

Тут к своему ужасу Ганс заметил, что лицом оловянный солдатик очень похож на его сына, на его Зигфрида. Вздрогнул Ганс, отшвырнул оловянную винтовку и проснулся весь в холодном поту.

Утром он пришел за водой к озеру. Шел мелкий дождь. Тихо шелестели под теплой моросью склоненные к самой земле длинные ветви берез. В прибрежной луже (здесь вечером шоферы мыли машины) поблескивали масляные пятна, рябые от падающих на них мелких капелек дождя и похожие на расплавленное олово.

Катерина еще засветло прибежала с фермы. Дни-то теперь вон какие долгие стали. Пока управлялась по двору, напоила молоком и уложила спать Аленку да в доме прибралась, тут и потемки подкрались. Уже при свете коптилки затеяла стирку, все время прислушиваясь, не скрипнет ли калитка и не кашлянет ли осторожно за дверью Михалко. Он всегда, прежде чем открыть дверь, тихо кашлянет, будто не в дом заходит, а собирается выступать с речью на колхозном собрании. Катерина радовалась этой привычке сына. Ведь и отец его, Иван, когда, бывало, задержится в клубе или выпьет где с мужиками и припозднится, так же вот постоит на крыльце, потопчется виновато и тихо кашлянет в кулак, только уж потом осторожно откроет дверь.

Слабый огонек коптилки вздрагивал, трепетал, неровным светом освещая маленькую кухонку. Стекло с горелкой на лампу Катерина ставила только в особых случаях, да вот еще когда сильно болела Аленка, а так все больше обходилась коптилкой, экономя керосин. Она заканчивала стирку, когда во дворе звякнуло кольцо калитки и послышались тяжелые шаги.

«Никак сосед пожаловал, — угадала Катерина. — Чего это он на ночь-то глядя?»

Вошел Яков Макарович, опустил у порога мешок.

— Не угомонилась ишо за день-то? Вижу — оконце светится, ну и решил…

— Спасибо тебе, Яков Макарович, что не забываешь нас. Проходи, садись.

Старик сел на лавку, пригладил бороду, помолчал для приличия, потом спросил:

— Полегчало ей аль ишо плоха?

— Слабенькая еще. Все больше спит.

— Эт хорошо. Сон хворь унимает… У молодых особливо, и росту прибавляет, и здоровья. На каждое утро по маковому зернышку подрастают они, молодые-то… Михалко в лесу, поди?

— Так где же ему быть? Всегда в потемках домой прибегает. Только рано утром и вижу. А днями вообще собирается в лесничество перебираться. И Аленушку хочет с собой забрать. Питомник, говорит, будем закладывать, такой же, как коммунары в восемнадцатом году.

— Ишь ты, какое серьезное дело-то надумал, — довольно усмехнулся Сыромятин и полез за кисетом. — Вот так Михайло! А я все хотел его расспросить, зачем это ему понадобилось с самой весны старые гари расчищать? Ну-ну. Надо подсобить… Хотя помощник из меня нонче совсем никудышный.

— Не делом, так советом. Совет для Миши сейчас — куда с добром.

— Оно, конешно, нужное слово никому не помеха.

Оба замолчали. О чем же еще говорить? Много переговорено на все темы и не по разу.

Катерина отжимала белье. Сыромятин, скрутив цигарку, дымил, и разные думы-думки медленно вереницей тянулись, цепляясь одна за другую. Яков Макарович устал от долгой жизни, но раньше как-то усталость эту не замечал, вот лишь совсем недавно навалились разом и горе, и болезни — от них, должно, и усталость. Однако Сыромятин только про себя самого все доподлинно знал, а ни старухе своей, ни соседям в слабости душевной не признавался. Да и не время черту подводить, не все до ума доведено, и людям хоть малая его польза, а все одно нужна. И он еще покопошится, поживет для общей пользы, для Юльки, для соседей вот. Яков Макарович помнил Катерину еще востроглазой девчушкой и никак не предполагал, что выйдет из нее такая видная женщина. Правда, мать ее, Капитолина, в молодости считалась наипервейшей красавицей и мастерицей. Да и Яков тогда был что с лица, что в плечах — железную пешню в кольцо закручивал. Только взяли Якова на японскую войну, а вернулся — красавица уж давно жена мужняя. С той поры и тянет Сыромятина к дочке да внуку Капитолины. Дом себе даже срубил рядом с их глинобитной избушкой. Привязанность в привычку вошла. К Михалке как к своему внучонку прилепился душой. Неправду говорят, что старый да малый умом одинаковы. Если всерьез подумать, то не от скудости ума всегда притягивает мальцов к старикам и стариков к мальцам — душевная светлость притягивает их дружка к дружке. У малых душа еще чистая, не замусорена житейской мелочью, а старики уже сами отсеяли на решете долгих лет всю полову — ветром ее раздуло, осталось отвеянное и отсеянное, зернышко к зернышку, хоть и в тягостных трудах добытое, но верное и надежное, самый главный багаж житейской мудрости. Часто думал Яков Макарович о жизни стариков, детишек, любой самой маленькой былинки в лесу — пусть что хотят говорят, непостижима в громадности своей жизнь земли. Что маленькие травинки, произрастающие из земли, что детишки, человеческие отросточки, одинаковы они в какой-то мудрой обязательности появления и смены друг друга на земле и обновления этой самой земли. И тут уж хочешь или не хочешь, а очередности жизни не изменить: всякое малое или большое растение, зверь ли, птица или человек — каждый в свой назначенный срок появляется и опять же в назначенный для него срок исчезает. Так и должно быть. Только вот один из всей природы — человек — не всегда отведенное ему время правильно проводит. Наградила природа человека большим разумом, а он иногда наказанием оборачивается. Вот, к примеру, войны человек придумал, и страдают от этих войн сами человеки, растения и всякая другая живность на земле. Но больше всего, конечно, человеку достается — не все отмеренное природой успевает сделать, не каждый доживает до старости, не каждый и свой росток к жизни производит.

Яков Макарович вздохнул, притушил и бросил в поддувало окурок, собрался с духом и опять заговорил:

— Я чо пришел-то к тебе, Катерина.

— Так муки вон принес…

— Это заделье. А дело впереди. Мать-то твою, покойницу, я ведь шибко любил. Знаешь, поди?

— Как не знать, Яков Макарович.

— Ну, так вот, опять она седни ко мне в снах объявилась.

— Господи! — Катерина опустилась на лавку, скомкала передник, поднесла его к губам. — А я уж и лицо ее забывать стала.

— Погодь, слушай дальше. Да… Значит, объявилась. И ведь прям как наяву. Будто провожает она меня на войну, на ту ишо, на японскую. И целует да милует, и во всю-то душеньку смеется. А потом, ты токо послушай, взяла она да и выдернула у меня два зуба. Зажала их в кулачок и говорит: это я возьму себе на память…

— Ой, мамочки! Сон-то, Яков Макарович, какой нехороший…

— Да уж чего хорошего…

Оба подумали об одном и том же — двое на войне у Якова Макаровича: сын и невестка.

— Кабы Юлька круглой сиротой не осталась. Чует мое сердце беду, ох, как чует…

— Так и не всякий сон сбывается, Яков Макарович. Чего заранее горем-то убиваться?

— Дай-то Бог, дай-то Бог… Ты, Катерина, старухе моей про сон не сказывай. Совсем заполошная стала. А с тобой поговорил вот, вроде и отлегло от сердца. Ну, так пойду я…

Старик ушел, а Катерина долго сидела, опустив на колени руки, и не знала, за что приниматься. И так-то наломалась сегодня на ферме, а дома еще стирку затеяла, да Яков Макарович с таким сном нехорошим подоспел, вот день уж целым годом и кажется. В такие минуты, когда Катерина оставалась одна со своими думками, тоска сильнее сжимала ее уставшее сердце.

Тоска эта занозой врезалась в сердце с начала войны, с первого ее дня, когда на площади у памятника коммунарам, возле стола под красным гарусом, выстроились нечаевские мужики. В тот час они пока еще значились просто деревенскими жителями: мужьями, отцами, сыновьями, братьями, но строгость и торжественность лиц, тесная, плечо к плечу, шеренга и разделяющий их с родными стол под красным гарусом уже делали мужчин неузнаваемыми, подчиненными одному священному порыву.

Женским чутьем своим Катерина все это понимала, когда смотрела на плотную шеренгу нечаевских мужиков — так надо их деревне, их земле, их Отечеству, но когда вспоминала лицо мужа Ивана, не могла управиться с личным горем, не сумела за два военных года погасить боль в сердце, а в глазах тревогу, и с каждым днем становилась все темнее глухая печаль, тяготило предчувствие непоправимой беды. Не раз осуждала Катерину за такое поведение соседка бабка Сыромятиха.

— Ты, Катерина, не кличь заранее-то горе на свою бедовую головушку. Грешно это и к хорошему не приведет. Далеко Иван твой, но и ему, поди, нелегко там войну воевать, коль ты ему гибель ворожишь. Ждать надо тоже уметь. И верить… Не ты первая солдатка, не ты последняя, однако живут люди и детишек до ума доводят…

А где научиться терпению и как укрепить в себе веру? Что осталось-то, кроме терпения, бесконечного терпения и работы? Да еще заботы о детях? Это, наверное, все, что и может поддержать солдаток и уберечь их от лихого… Как и все нечаевские бабы, Катерина не жалела себя на работе. Да и дома всегда работа, ее никогда не переделаешь, такая уж бабья доля.

Катерина поправила под платком волосы и заторопилась, ночь ведь уже на дворе, а у нее еще белье не развешано, в кухне не прибрано. Только поднялась, с улицы послышались легкие осторожные шаги, скрипнула калитка, потом знакомое покашливание на крыльце.

— Ну, вот и мужичок-лесовичок мой объявился, — с облегчением сказала Катерина. Она сдвинула заслонку печи, достала сковороду с картовницей, чугунок с топленым молоком, которые стояли у загнеты. Добрый, видимо, был тот самый первый печник, что придумал вот такую простую и в деревнях просто необходимую штуку: в правом ближнем углу большой русской печи оставляется углубление на два кирпича, куда после утренней топки сгребаются с пода угли, присыпанные золой. Они хранят жар до следующего утра, а днем и вечером у загнеты подогревают пищу, берут угольки на растопку женщины, на прикурку мужики.

Мишка зашел молча, сел на припечек и стал разуваться.

— Уморился, сынок?

— Уморишься тут… Две потравы было сегодня. Однако нашел я пакостников.

Катерина встревожилась, разглядев при слабом свете коптилки посеревшее от усталости лицо сына и вконец изодранные на лоскутья еще отцовские поршни.

— Опять гусиновские?

— Они… В топоры хотели меня, сдуру-то…

— Ох, горюшко мое! Ну зачем ты с мужиками воюешь, да еще с гусиновскими?

— Какая разница, мам? Лес-то один. Кто-то должен беречь его? Должен. Без пригляду лет через десяток на одни пеньки только и останется любоваться. Хватятся потом, да поздно будет. И с меня с первого спросят те же самые гусиновские горлопаны, — он стащил с ног изодранные поршни, осмотрел их внимательно, вздохнул с сожалением и выкинул за дверь. — Все, отслужили свое. Теперь в кирзачах придется бухать. А что это за обувь — кирзовые сапоги? По росе отшагаешь с часик, и ноги мокрые. В сухоту еще хуже — ноги сбиваешь. И под ступней ни сучка сухого не чувствуешь, ни другой какой ветки. Попробуй тут скради зверя или браконьера…

— Ты чо мне зубы-то заговариваешь? — рассердилась Катерина. Мишка прошел к столу.

— И ничего не заговариваю. Сама-то ужинала?

— Так это я тебя спрашиваю: подрался, чо ли, с мужиками-то?

— Я их, мам, на испуг взял. Смех голимый! — он оглянулся на дверь горницы, где спала Аленка, и уже тише стал рассказывать. — Трое их было, ну и расхрабрились. Счас, мол, кокнем тебя и в болоте упрячем. Ни одна живая душа не дознается. Особенно этот, Корней одноглазый, топориком стал поигрывать, на ногте острие даже испробовал.

— Ну?

— А что я, дурак, что ли, голову им подставлять? Скинул берданку и говорю: стреляю без предупреждения по… ну, этим самым… ниже пояса. Из кого, спрашиваю, первым мерина делать? Сразу топоры побросали, бабники проклятые.

— Интересно! Какой же грамотей срамоте этакой тебя выучил, паршивца? Молоко на губах не обсохло, а туда же…

— Да ладно, мам. Тунгусов мне посоветовал, как с этими «героями» обходиться. Это не он тут гостевал?

— Откуда ты взял? — испугалась Катерина.

— Накурено же, самосадом пахнет.

— А… — с облегчением и усмешкой ответила Катерина. — Дед Яков приходил, муки принес. Завтра оладьев утречком напеку. Ешь картовницу-то, остывает.

— А ты, мам?

— Дак я чо… За компанию разве… Вот только белье вынесу. Разговорились мы с дедом Яковом, не успела до тебя управиться.

Она подхватила таз с бельем и выбежала в сени. Мишка отхлебнул молока, привалился к простенку и блаженно вытянул набитые за день ноги.

Он не рассказал матери о первой потраве в молодом березняке. Его там действительно побили, но только не мужики, а бабы с волчанского совхоза. Хотел Мишка с ними по-хорошему, да не вышло. Отказались разгружать телегу, запряженную двумя коровами. Берданку выхватили, за волосья оттаскали и бока намяли. Все пытались руки опояской связать, да хорошо коровенки ихние оказались дикошарыми, испугались возни и криков, ну и припустили. А бабы за ними. Телега сама перевернулась, и длинные гладкоствольные жерди рассыпались, так как еще не были увязаны. Мишка подобрал берданку и опять на баб, пригрозил, что через сельсовет конфискует у них коров, которых они используют не молока ради ребятишкам своим, а как тягло в воровских затеях. Бабы в плач. У одной дети без отца растут, у другой тоже. Чем кормить? А жерди им нужны до зарезу, пригон у той, что постарше, совсем завалился, и зимой некуда коровенку ставить. Вот и повоюй с ними, с этими бабами. Пришлось отдать им жерди, все равно березами они уже не станут. Угрозу конфисковать коров Мишка оставил до следующего раза — бабы клялись и божились, что сроду без разрешения не объявятся в его хозяйстве. Не поверил им Мишка, но отпустил. Теперь вот бока ноют и совесть мучает, что уж слишком часто он стал прощать потравщикам.

Когда вернулась Катерина, Мишка сладко похрапывал, шевеля во сне губами.

Только теперь, поправив обуглившийся фитиль в лампе и подвинув ее к сыну ближе, Катерина увидела ссадины и кровоподтеки на его руках, на лице, на шее.

— Господи… — она присела на табурет против Мишки, глянула на его босые ноги, изодранные брюки, старенький отцовский пиджак и не смогла справиться с подступившими слезами, всхлипнула. — Сынок… да что же это за работа у тебя такая, непутевая?

Мишка проснулся.

— Ты чего, мам?

— На кого ты похож, разбойник?

— На батю, на кого же еще… — но по глазам и слезам матери понял, о чем она говорит, отодвинул в сторону лампу. — Да ладно, мам, счас умоюсь, — он с трудом поднялся, прошел в угол к рукомойнику и, тихо постанывая от саднящих царапин, осторожно умылся.

— Ну почему ты такой скрытный? Неужели матери-то родной всю правду не можешь сказать?

— Ага, скажи тебе, так ты и на работу не пустишь.

— И не пущу! Говори, как на духу, с кем дрался?

— Не хватало мне еще с бабами драться.

— С какими бабами?

— С обыкновенными. Из совхоза.

— Докатился до ручки. Совесть-то у тебя есть?

— Да я их и пальцем не тронул. А надо бы… Знаешь, мам, они ведь там не первые были, целую опушку березок совхозные выпластали. На жерди. Будто им осинников мало. Бестолочи… Как с ума все посходили. Такую светлую рощицу загубить…

— Сынок, время-то какое — в каждый дом беда стучится. У всех одно-единое лихо — война.

— Нет! — крикнул Мишка и осекся — на кого он кричит-то, на мать — и уже тише, извиняясь, добавил: — Война там, на фронте. Там настоящая война, а здесь только подмога. И лес нам нужен для главного, а не для жердей на пригоны. Дед Яков мне тоже говорил. Ты растишь телят на мясо для фронта. Я охраняю и ращу лес для фронта. Надо же быть всем помощниками, а не транжирами. И не ругайся, мам, все равно я спуску никому не дам.

— Ох, горюшко ты мое… Люди-то ведь, сынок, разные. Не ровен час озлобятся на тебя, попадешь под горячую руку.

— Мам… я спать хочу. Завтра надо в лагерь к Феде Ермакову сбегать. Один остров пленные уже выпластали. Теперь… а, тут уж ничего не поделаешь. Приказ.

Катерина устало опустила руки. Все. Совсем выпрягся Михалко из ее подчинения. Теперь с ним не совладать.

— Картовница остыла… — пожалела она.

— Не хочу я…

Он сразу обмяк, расслабился, увидев, что мать согласилась с ним, что завтра он снова пойдет на обход лесных островов, и послезавтра, и до тех пор, пока это будет нужно и пока не вернутся с войны нечаевские мужики.

Мишка залез на полати и мгновенно уснул.

А Катерине опять припомнился сон Якова Макаровича. Дурной сон. Да в том-то и беда — старикам часто вещее снится.

Она глянула в передний угол, где когда-то висела икона, глянула и горько усмехнулась слабости своей, ведь она и молитвы-то ни одной не знает, а то бы помолилась. Попросила бы у Божьей Матери-заступницы милости — сохранить для жизни мужа Ивана и сына Михаила. Еще бы помолилась она за сына и невестку Якова Макаровича. И чтобы Божья Матерь покарала тех, кто принес горе в их деревню и на всю русскую землю. А за себя ни одного-то словечка не замолвила бы, ни единой просьбишкой не надоела, ведь ей ничегошеньки не надо, лишь бы все живы были да рядом, это ли не счастье, это ли не жизнь…

Глава 12

Не горюй

Из дневника Дины Прокопьевны:

«…Месяца через три после начала войны Миша Разгонов и Юля Сыромятина принесли в школу большую картину “Портрет”. Тимоня сделал раму, и мы повесили картину в самом большом классе. На днях кто-то из учеников или из учителей так подвинули горшок с геранью, что цветок закрыл собою каравай хлеба в руках женщины на картине.

На перемене слышала, как Кузя Бакин назвал налогового агента фашистом и пообещал повесить Антипова на будущий год. За что? И почему на будущий год? Кузя самый маленький росточком из моего пятого класса. В школу бегает в пиджачке. На ногах — старые носки, сшитые из выброшенного кем-то зипуна. В сильные морозы он весь первый урок “оттаивает”, закутавшись в чью-нибудь шубейку.

С появлением в соседстве нашем нового леспромхоза и работающих там пленных мои уроки немецкого языка превратились в какую-то неразбериху. Приходится не столько изучать правила, сколько отвечать на бесконечные вопросы ребятишек. А они на каждый мой ответ хором протестуют и, перебивая друг друга, начинают рассказывать сами: как кормят пленных, что они делают после работы, какие песни поют, даже как ходят и как произносят русские слова. Срывается почти каждый урок, но успеваемость по предмету почему-то стала стопроцентной.

Яков Макарович Сыромятин, наверное, ошибся. До войны он остерегал Мишу Разгонова от бесполезных дел, натаскивал его, как кутенка, в лесу и учил по своей житейской книге, в которой все заранее на долгие годы спланировано. Только ведь так не бывает. Какой бы столб высокий да крепкий ни был, он уже никогда не сможет снова стать деревом. А жизнь и есть дерево. Будь книга хоть самая мудрая, но если в ней нет жизни, она похожа на столб без веток и листьев. Мне жалко Мишу — душа у него к доброму тянется. Он должен расти вольным человеком, а должность его может сейчас ожесточить, укоротить ветви его фантазий. А может быть, и не права я…

Девочки взрослеют прямо на глазах. Юля Сыромятина из уличного атамана превращается в статную красавицу. Ум у нее детский, а в душе уже пробуждается женщина. Я услышала только обрывок фразы. Юля о чем-то просила Мишу Разгонова: “Ну чего ты…” Но столько было в этих словах нежности, ласки, женского обаяния, что Миша перестал хмуриться и согласно кивнул головой.

Что за тайны у этих совершенно разных по характеру подростков? Мишу уважают и школьники, и взрослые односельчане, а Юлю просто боятся, даже старшеклассники, никто не знает, что она выкинет в следующую минуту. Такие разные и вот ведь с какой нежностью относятся друг к другу…

Ходила по школьным делам в сельсовет. Таня Солдаткина все придумывает себе новые хлопоты. Между складами и пожаркой строит общественную баню. Теребит Парфена Тунгусова, чтобы тот освободил от овощей старую церковь, в которой до войны был клуб. Клуб, мол, и теперь нужен. А тут еще решила, как просохнут дороги, собрать людей на базар. Пусть, мол, базар и не такой будет, какие устраивались в мирные годы, но чем богаты люди, тем могут и поделиться друг с дружкой.

Раньше-то Нечаевка была центром волости и сюда дважды в году — весной, перед посевными работами, и поздней осенью, после уборки урожая, — съезжались из окрестных деревень и хуторов. Славился нечаевский базар в те годы не только богатством — душа у него была особенная, что ли. Пустырь за церковью превращался на два-три дня в веселый табор: тут тебе и театр, и качели для молодых, и смотрины невест, и сговоры сватов. Праздник, одним словом.

Эх, Таня, отчаянная головушка! До праздника ли сейчас людям?»

Отодвинулась торопливая весенняя суматоха в озерном краю, и наступила пора тихой летней благодати, когда зорька с зорькой сходятся, сводя почти на нет и до того короткие ночи. В одно такое раннее утро Аленка умывалась во дворе, а Мишка поливал ей из ковшика. Как-то уж само собой сложилось в семье Разгоновых, что Мишка незаметно для себя принял роль старшего брата и относился к Аленке бережно, но разговаривал с ней серьезно, на равных.

— С гуся вода, с тебя худоба, — приговаривал он, подражая бабке Сыромятихе, однако со смешинкой в голосе. Поливал ей на руки чистую до голубизны родниковую воду. — Чур тебя от глаза худого, от разбойника лихого и от всех страстей-напастей. Смывай с себя остатки болезни и не вздумай наперед хворать.

— А почему вода голубая? Разве она не из нашего озера? — удивилась Аленка.

Мишка тоже удивлялся своему терпению к Аленкиным «почемучкам» и своей разговорчивости.

— Воду эту я принес из родника Кусоккан. В нем самая лечебная вода. Наши старушенции талдычат, что раньше она еще целебнее была, почти мертвых на ноги поднимала.

— Ага, вот ты и попался, — Аленка засмеялась и брызнула с рук Мишке в лицо. — Ты думал, что умру. Да? Думал, думал… Я вспомнила — ты приносил эту воду каждое утро. Вот! За весну я, наверное, целое ведро ее выпила, да?

Мишка улыбнулся.

— Может, и выпила. Да еще ведра два на умывание.

Аленка вскинула ресницы, удивленно склонила голову и представила, как вставал рано утром Миша и бежал к роднику за водой. Смех ее пропал, она тихо спросила:

— А почему родник так чудно назвали?

— И не чудно вовсе. Это казахское название. Дед Яков рассказывал, что на том месте злой человек подстрелил лебедиху. А второй лебедь загоревал, не захотел больше жить один, поднялся выше облаков и ударился камнем о землю. И где упал, родник из земли пробился. По-казахски ак — белый, ку — лебедь, соккан — убили. Вот и получается — Кусоккан: место, где убили белого лебедя.

— И теперь лебеди не живут здесь?

— Живут. Не у родника, конечно. Завтра в лесничестве увидишь самое красивое и большое наше озеро. У него русское название — Лебяжье. Вот на нем-то и живут лебеди. И белые, и розовые. Только розовые шибко пугливые.

— Миша, а почему ты сегодня не на работе?

— Потому что сегодня воскресенье. И еще потому, что Татьяна Солдаткина разрешила всем нечаевским побазарить. А ты можешь хоть минутку помолчать?

— Нет, не могу. Ты же чуть свет убегаешь в лес и ничего мне не рассказываешь.

— Сегодня не убегу.

— И целый-целый день будешь дома? Вот хорошо! А что мы делать будем?

Аленка взяла ковшик и стала поливать Мишке. Он неторопливо мыл лицо, шею, довольно фыркал.

— На базар сходим. На озеро. Надо лодку проконопатить. Потом собираться начнем.

— В лесничество?

— Как порешили, так и будет… — он прислушался. — Погоди-ка. Вроде кто-то буксует?

На околице села в дорожной колдобине застряла полуторка. Совсем близко от избушки Разгоновых — она ж с краю первая.

Мишка и Аленка подбежали к машине. Мишка тут же принялся бросать под колеса толстые ветки, камни.

Взад-вперед раскачивалась машина, но левое заднее колесо беспомощно вращалось в жидкой грязи.

Аленка сидела на взгорке и с любопытством рассматривала машину, шофера, облака над озером. Ей было радостно, что она выздоравливает, что так много солнца и можно погладить рукой молодую траву, что скоро они переселятся в лесничество, и она увидит настоящий лес с озерами, цветами, птицами. Хотя цветы и здесь есть, вот они, огненно-желтые на мохнатых ножках, но там они, представляла себе Аленка, какие-то необыкновенные должны быть.

— Нет. Видимо, трактор надо искать или ждать попутку, — сокрушался шофер. — Да откуда в выходной день попутка…

— А ты бревнышко привяжи к колесу-то, — посоветовал Мишка. — Потом газани как следует, машина и выпрыгнет из ямы. Я видел, как колесный трактор вызволяли из траншеи таким макаром.

— Давай попробуем.

Они привязали толстой проволокой чурку к гонявшему воздух колесу.

— Ты чей будешь-то, такой сообразительный?

— Да здешний я, нечаевский. Мишка Разгонов.

— Разгонов? Ого! Неужели Ивана Разгонова сын?

— Ну.

— Так я ж очень хорошо до войны твоего отца знала.

Мишка хохотнул.

— Как это — знала? Заговариваешься, парень.

— Да не парень я, а Зоя. Зоя из эмтээс.

— Ну да?

— Вот тебе и «ну да», — Зоя улыбнулась, сняла кепку и тряхнула пышными светлыми волосами. — Узнаешь?

— И вправду Зоя, — засмеялся Мишка. — Ну и дела! Как это я тебя за два года успел позабыть? Ты ведь до войны в пионерлагере вожатой была. Скажешь, нет?

— Ага! Вспомнил! Эх, и жизнь тогда была! Ели четыре раза в день, и обязательно мертвый час после обеда… Даже не верится. Подожди, а это правда, что на войну ушли все ваши нечаевские мужчины?

— Как один.

— Да… Все на войне, а меня вот не взяли. Говорят, изучи свой автомобиль как следует, тогда, может, и возьмем. Между прочим, обещали записать в морской десант.

— Городи давай! Там в юбках не напрыгаешься.

— Так я на машине. Снаряды возить, раненых… Ну и все, что нужно для самого переднего края. Сам военком обещал.

— Ух ты! — позавидовал Мишка. — У нас Жултайка Хватков тоже напрок собирается заявление подавать в морскую пехоту. Если война, конечно, не кончится.

— Да что-то не видать конца-то… Отец пишет?

— Редко. Поди, недосуг все.

— Ничего. Напишет.

Аленка подошла ближе к машине, чтобы лучше рассмотреть девушку-шофера. И удивилась — такая молоденькая, всего на два-три года постарше, а уже машину водит и на фронт собирается. Аленка даже в кабину заглянула, нет ли там другого шофера, более серьезного. Нарвала на обочине лютиков и прикрепила букетик к зеркальцу у ветрового стекла — пусть Зоя-шофер ездит и посматривает на цветы, ей ведь некогда собирать их.

Зоя уселась в кабину, включила скорость. Рывок — и машина, подкинув левую сторону кузова, выскочила из ямы. А из кузова вылетел мешок. Он упал рядом с дорогой в канаву и развязался. По траве брызнула, рассыпаясь, белая-пребелая соль.

— А почему ты в воскресенье работаешь? — спросил Мишка, помогая Зое водрузить мешок в кузов машины.

— Да какая это работа? Так, прогулочка. Попросили для вашего сельпо одну ездку сделать. А почему не сделать?

— И то правда.

— Ну, спасибо, Михаил Иванович. Соль-то собери, пригодится в хозяйстве. И вот тебе еще на память…

Машина умчалась.

Аленка прижала к щекам ладони. Щеки горели. От радости, наверное, что день по-доброму начался, что голова сегодня не болит, что живут на земле вот такие хорошие люди, как Миша и Зоя-шофер. Уж очень понравилась ей Зоя, простая и необыкновенная. Волосы у нее красивые, и улыбается так, будто солнышко светит. Ни словом не обмолвилась с Аленкой, но как-то так посмотрела, что, кажется, теперь целую вечность они знакомы.

— Что она тебе подарила? — Аленка попыталась разжать Мишкин кулак.

Мишка показал — складной нож с двумя лезвиями, пилочкой и шилом.

— Красивый какой…

— А то! Классная вещица. Такой складень в нашем мужском деле на вес хлебушка.

Он испробовал ножи, большой и маленький, открыл шило и пилочку.

— Надо смастерить ей буксир. Негоже без него на такой машинешке. Я приглядел в одном месте сталистую проволоку. И крепкий, и легкий буксир получится. В пору для полуторки.

Мишка снял рубашку, завязал рукавами узел на вороте. Получился небольшой ситцевый кулек. В него ребята осторожно собрали драгоценную соль.

— Знаешь что? Давай сейчас зайдем к Егорке и прямо на базар, — вдруг решил Мишка. — Выменяем на соль чего-нибудь сладкого или тебе какую ни на есть обувку. А?

— Идем, — согласилась Аленка. — Я еще ни разу базара не видела.

Не только базара, она еще и Нечаевку-то путем не успела рассмотреть, ведь сегодня первый раз по-настоящему вышла со двора Разгоновых.

К базару ребята шли поскотиной мимо огородов. Аленка собирала цветы. Здесь цветок был сразу похож и на ромашку, и на медуницу, и на городскую гвоздику. Только цвет у него свой — нежно-голубой, почти небесный.

За старой деревенской церквушкой стояло несколько длинных, сколоченных из грубых досок столов. Все, что могла организовать для нечаевского базара Татьяна Солдаткина.

Однако людей собралось много.

Слышался русский и казахский говор. Мычали привязанные к телегам коровы. Блеяли овцы, пищали в корзинах цыплята. Чуть в сторонке держались наособинку и строили скучающий вид бродячие тощие псы.

Постороннему сразу бросилось бы в глаза отсутствие покупателей. Все хотели что-то продать или обменять.

По базару Мишка и Егорка шли степенно, Аленка же с превеликим любопытством.

Егорка сказал со знанием дела, прицениваясь к соли, которую нес Мишка:

— Пороху аль дроби на эту соль можно выменять столько, что на всю осеннюю охоту хватит.

— Ружейный провиант у меня есть, — ответил Мишка. — Начальство снабжает. Смотри — Микенька. Наш пострел везде поспел. И Жултайка. Вся гвардия.

Микентий разложил на столе самодельные прищепки и расхваливал свой товар несмелым голосом:

— А вот прищепки… Лучше казенных. В районе их нарасхват, да ехать лень… Отдам за яйца. Штука за штуку. А вот прищепки…

Бабка Сыромятиха выставила на продажу молоко и творог. С ней стояла за прилавком и Юлька. Егорка не утерпел, поддел подружку:

— Торгуешь?

— А тебе какая забота? Не ворованное чать.

— Ну-ну, тренируйся. Може, завмагом станешь.

У Анисьи Князевой пирожки с куриными потрохами. Она весело зазывала прохожих:

— Пирожки с мясом, мясо с пирожками! Три дня как с огня и все пар идет… — Заметила Аленку, поманила ее пальцем, подала самый румяный пирожок. — Отведай-ка наших, пока тепленькие. Все одно — покупателей нет.

— Спасибо.

— Кушай на здоровье.

Возле чабанской двуколки, в которую была запряжена низкорослая мохнатая лошаденка, шел непонятный торг. Ганс Нетке сначала наблюдал, как пожилой казах, раскуривая трубку, мучился с огнивом, высекая огонь. То ли трут отсырел, то ли камень кресалу не подчинялся, но искра получалась слабенькая, и трут не горел. И тогда Ганс достал из кармана зажигалку, протянул ее казаху. Тот недоверчиво посмотрел на пленного и покосился на его железное огниво. Курить, однако, шибко хотелось, и он взял зажигалку. Из принципа сначала прижег трут, раздул его хорошенько и уж потом от него раскурил трубку.

— Хороший машинка, быстрый. Сам придумал? — прищелкнул языком от удовольствия казах, протягивая зажигалку хозяину.

— Найн, найн! Забирайт себье, памят, — отстранил Ганс его руку. Казах удивленно вытаращил глаза. Такую машинку — и просто так, на память? Да еще от немца? Нет, просто так он не возьмет. Обменять может, на то здесь и базар. Он стал предлагать Гансу наполненный самосадом кисет, отороченный лисой вельветовый малахай, новый ременной кнут. Ганс отказывался от совершенно не нужных ему вещей. Да и казах ни в какую не хотел брать задаром такую диковину. А со стороны казалось, что они не могут сойтись в цене.

— А вот шкура, хороший бычий шкура, сапсем сырой. Можна подметки делат, можна бешбармак варит, — призывал покупателей широкоскулый одноглазый Базарбай. Одной рукой он теребил край шкуры, а другой, спрятанной в рукав, то и дело вытирал слезящуюся пустую глазницу.

Рядом развеселый Жултайка Хватков в неизменной штопаной-перештопаной тельняшке расхваливал рыбу на манер Базарбая:

— Продается свежий рыпка! Кому, кому свежий рыпка?! Мал-мал шевелится — два рубли, сапсем не шевелится — адин руп!

Под церковной стеной сидели два инвалида: молоденький белобрысый моряк с обожженным лицом, с повязкой на глазах, и усатый пожилой солдат с деревяшкой вместо ноги и рукой-протезом. Моряка звали Сергеем, солдата — Амантаем. Встретились они в тыловом госпитале под Курганом, и вот теперь вместе путь держали в родную деревню Гренадеры, что километрах в двенадцати от Нечаевки.

Сережа играл на трофейном перламутровом аккордеоне, который ему подарили еще в Ленинграде ребята с торпедного катера, его, Сережиного, катера под номером 23. Играл Сережа и тихо пел:

Спит деревушка, дремлет старушка,

Ждет, не дождется сынка.

Старой не спится, старые спицы

Тихо дрожат в руках.

Ветер соломой шуршит в трубе,

Тихо мурлыкает кот в избе.

Спи, успокойся, шалью укройся.

Сын твой вернется к тебе.

Песня заставила Аленку остановиться. Знакомые слова? Или знакомая мелодия? А может быть, что-то напомнило ей, что видела она предвесенней порой в блокадном Ленинграде?

Пел моряк. Слушала его Аленка. И почтальонка Анисья, и бабка Сыромятиха слушали. И даже Ганс с несговорчивым казахом, приостановив «торг», тоже слушали.

Аленка заметила Ганса и сразу вспомнила похоронную процессию на окраине Ленинграда. Она ее видела, когда их, детей, увозили в эвакуацию. Гроб, сколоченный из грубых досок, стоял на санях, которые волокла худая лошаденка. Следом шли три музыканта, раненые демобилизованные моряки. Один играл на медной трубе, другой растягивал мехи гармошки, а третий бил в большой барабан. Музыканты, наверное, не умели играть похоронный марш, потому и исполняли в замедленном темпе что-то другое. Аленка узнала мелодию той самой песни, которую пел сейчас моряк с повязкой на глазах:

Утречком ранним гостем нежданным

Сын твой вернется домой.

Валенки снимет, крепко обнимет,

Сядет за стол с тобой.

Будешь смотреть, не смыкая глаз,

Будешь качать головой не раз,

Тихо и сладко плакать украдкой,

Слушая сына рассказ…

Вспомнил и Ганс, зачем отпрашивался сегодня у коменданта лагеря, зачем пришел на базар и кого искал здесь. В его кармане лежал маленький оловянный солдатик, по которому, наверное, очень скучает эта грустная девочка.

Аленка и Ганс встретились взглядами. Ганс торопливо сунул казаху свою зажигалку и направился к Аленке.

— Битте, — и протянул ей солдатика.

— Мой солдатик… — Аленка испугалась. И обрадовалась, когда сжала солдатика в кулачке.

— Ганс имейт фатерланд тоже маленький сын Зигфрид. Зигфрид отшень любит игрушка…

В растерянности стояла она перед немцем — не знала, благодарить его или просто отвернуться, чтобы не видеть его зеленой формы, не видеть участливого, по-человечески доброго лица. А разве может, билось в сознании девочки, у этих людей быть такое доброе лицо и приветливые глаза?

Растерянность Аленки заметила Анисья Князева и набросилась на немца:

— Уходи с глаз, проклятущий! Видишь, дитя перепугалось тебя? Нагнали страху на людей, ироды. Житья от вас нету!

— Да не поймет он ни черта, — вступился Мишка Разгонов. — Слушай, как там тебя, давай наххаузе. Ферштейн?

— Я, я. Ихь ферштейн. Спасибо, — Ганс затравленно оглядел сельчан и торопливо пошел с базара.

Ребята остановились возле служивых. Мишка присел и спросил усатого солдата:

— Дядь, скоро война-то кончится?

— Как добьем… добьют там фрицев, так и войне конец. Мы-то с землячком уже отвоевались… — Амантай отстегнул протез руки, потом ослабил ремни на деревянной ноге. — Ноют, понимаешь, обрубки, шайтан их забери. Не привыкли еще в укороченном виде жить.

— Амантай, браток, ты не весь разбирайся. А то я сослепу-то не соберу тебя правильно.

— Дяденька, а чем вы торгуете? — поинтересовался Егорка.

— И отвоевались, и отторговались… Землячка нашего Базарбая поджидаем. Обещал за сто рублей до Гренадеров нас подбросить.

— За сто рублей? — удивился Мишка. — Вот шкура!

— Точно, — согласился моряк. — Кажется, шкуру он сейчас и продает. Только не ясно — свою или чужую.

— Пойдем-ка, Егорка, выясним, что там за шкура.

Подходя к телеге Базарбая, Егорка тут же выпалил ходячую поговорку:

— Ходя, соли надо?

— У, шайтан! Гуляй дальше! Такой молодой да красивый, а как дразнить обидным словом уже знаешь…

Пришлось Мишке улаживать отношения. Он стукнул дружка по затылку и почтительно обратился к Базарбаю:

— Аман, Базарбай-ага, не сердись на него. Он правду говорит. Вот, смотри, — и развязал ситцевый кулек.

— Вай-бой, какой хороший сол, — оживился одноглазый. — Где достал, дружка?

— Где достал, там уже нету.

Вразвалочку подошел Хватков.

— Михалко, бери ведро рыбы за две горсти соли.

— Стой, шайтан! Я первый, — заволновался вдруг Базарбай. — Дружка, что ты хочешь за свой красивый сол?

— Твоя шкура не нужна.

— Г-ы-ы-ы! — загоготал Жултайка. — А если порядиться, так, может, и уступит по дешевке?

Но у Мишки был свой план.

— В Гренадеры едешь? — спросил он.

— Туда, туда. Моя пастухом там нанимался. Весной хутор свой строил сапсем рядом с Гренадеры.

— А зачем деньги берешь с фронтовиков?

— Как зачем? Дорога большой. Лошадь туда-сюда кормить надо. Новый сбруя покупать надо. Все деньга стоит. Твоя сол тоже деньга стоит. Сколько хочешь?

— Отвезешь фронтовиков до Гренадер, — предложил Мишка. — Если согласен, соль твоя.

— Э, дорого хочешь. Возьми лучше шкура. Смотри, какой он балшой, сырой, толстый. Мало-мало палишь, ножичком скоблишь, вечером печка ставишь. Утром, пожалуйста, кушай. Кушать не хочешь, не надо палить. Солнышка вешай, суши, ковер будет. Ковер не хочешь, два недели овечьим г…м мажь, вода мочи, подметка будет.

Жултайка снова загоготал. Смешно стало и Мишке с Егоркой.

— Нет, я лучше отдам соль Жултайке, — начал хитрить Мишка. — Он хоть рыбой нас будет снабжать все лето.

— Точно, Михалко!

— У-у, шайтан! — застонал Базарбай и начал вслух соображать: — Что лучше, сол или сто рублей? Сто рублей хорошо. Сол, однако, тоже надо. Но деньга лучше.

— Ладно, бери еще в придачу рыбу вместе с ведром, — предложил Жултайка.

— Моя согласна, — Базарбай торопливо схватил соль, ведро с рыбой и позвал служивых: — Эй, дружка, прыгай телега! Домой ехать будем.

В это время Аленка, присев возле моряка, расспрашивала его о своем родном городе.

— И трамваи теперь ходят?

— Сам катался. Порядочек навели в Питере как на гвардейском корабле.

— И кинотеатры работают?

— Точно. А по Невскому люди гуляют, как до войны. Только все больше военные. Эх, скорей бы повязку с глаз сорвать! Так хочется землю по-людски увидеть. Сестричка, а какое небо сейчас?

— Голубое. Как и эти цветы. Возьмите, пожалуйста.

Она разделила свой букетик на два одинаковых. Один отдала моряку, другой — солдату.

— Спасибо, дочка, — Амантай понюхал цветы, вздохнул. — Степью пахнут.

— И небом, — добавил моряк.

— Сережа, как вы думаете, найдет меня здесь папа? — с надеждой спросила у моряка Аленка.

— Жив останется — найдет. Жди, сестричка. Обязательно дождешься. Меня вот тоже один человек ждет…

— Девушка? Она красивая?

— Зоя-то? Красивая. И отчаянная. Шофером работает.

— Ой! Зоя из эмтээс?

— Ты ее знаешь?

— Да, с полчаса назад видела. Она еще здесь, наверное. В сельповском магазине товар разгружает. Я сбегаю.

— Стоп машина! Никуда не бегай, никого не зови. Не такого калеку она ждет, а полноценного человека. Вот сниму с глаз повязку…

— Ну как вам не стыдно! Вы же герой! У вас и медаль «За отвагу». Ведь она гордится… — Аленка сорвалась с места и побежала.

— Труби сбор, браток. Собирай свои конечности, — толкнул моряк Амантая. — Надо срочно отчаливать.

— Может, права девчушка? Обидишь невесту.

— Ну, не могу я в таком параде перед ней объявиться.

Они подошли к телеге. Базарбай уже подтягивал подпругу. Жултайка помог им сесть, уложил аккордеон, спросил моряка:

— Слышь, земляк. Ты отца моего на войне не встречал? Ульжабая Хваткова? Бедовый он у меня. В морской пехоте служит…

— А, это ты, Жултайка. Нет, не встречал Ульжабая. До войны частенько с ним виделись, а там не привелось.

Подошла Анисья Князева, протянула Амантаю газетный сверток.

— На дорожку вам, служивые. Соскучились, поди, по домашней-то стряпне? Вот и отведайте.

— Спасибо, солдатка.

— Кушайте на здоровье.

Телега ходко покатила с базара.

А к церкви на предельной скорости подлетела полуторка. Круто развернулась, проскочила базарчик и, преградив дорогу повозке Базарбая, резко затормозила. И все услышали:

— Сережа!

Двое у машины обнялись и не могли разомкнуть рук.

— Счастливые… Хоть калеку, а дождалась, — Сыромятиха смахнула слезу, перекрестилась.

Анисья закусила губы.

Жултайка Хватков неторопливо подошел к телеге, подмигнул усатому солдату и, не обращая внимания на протесты Базарбая, отобрал у него соль и ведро с рыбой.

Служивые перебрались в машину. А Жултайка уже кричал во всю глотку:

— Продается свежий рыпка! Кому-кому свежий рыпка?! Мал-мал шевелится — два рубли! Сапсем не шевелится — адин руп! Кто деньга ни имеет — так отдам…

Мишка только теперь хватился Аленки. Вдвоем с Егоркой они обошли базарчик и нашли ее за церковью. Аленка сидела на ступеньках высокого крыльца и отдыхала. Она устала от первой прогулки, от нахлынувших за утро впечатлений.

Ребята сели рядышком.

— Они увиделись? — тихо спросила Аленка.

— Еще как! — пробасил Егорка. — Не повезло Базарбаю, без рыбы и без соли остался…

— Это очень хорошо, когда люди встречаются после разлуки. Правда, ребята?

Ну как тут не согласишься? Конечно, хорошо, когда люди встречаются, да еще такие хорошие люди. Подошел веселый Жултайка.

— А! Вот вы где, беглецы! Говори, Михаил Иванович, куда соль твою девать?

— Возьми себе, если надо.

— Ва! Какой ты бестолковый! Зачем тогда базар да тащил?

— Хотел выменять на обувку. Аленка-то совсем босая.

Широкоскулая загорелая физиономия Жултайки помрачнела. Он аккуратно поставил у крыльца ведро с рыбой, опустил на ступеньки кулек с солью и озабоченно почесал свои давно не стриженные смоляные волосы.

— Айда ко мне! — решительно заговорил он. — Когда отец уезжал, всякий-разный инструмент оставлял. Сафьян мало-мало тоже есть. Жултайка мало-мало шить, латать умеет. Айда ко мне. Будем делать нашей Аленке сапожки, самый красивый, самый легкий. Чего смотришь? Думаешь, не сделаем? Сделаем! Все сделаем! Живы будем — хрен помрем!

Глава 13

Осиновый крест

День ко дню, печаль к радости да еще светлые минуты ожидания счастья. Какое оно, счастье? Может быть, такое же, какое ощущает оперившийся птенец, впервые почувствовавший манящую пустоту за краем гнезда? Молодое, неизрасходованное сердце в ожидании полета, а значит, и жизни, в такие минуты крепнет радостным ужасом открытия огромного мира, который предстоит понять, а поняв, прорасти в нем деревом, цветком, ручьем или птицей — это уж как получится и как устроена у тебя душа. А душа маленькой ленинградки, попавшей в озерный край к добрым людям, пока была просто открытой. Там, откуда она приехала, Аленке и видеть довелось многое, и думать об увиденном хватало времени. Теперь она видела малую толику здешней жизни, но отдохнувшая душа помогала думать свободно, а те малые малости, происходящие вокруг нее, становились событиями, оставляющими в трепетном сознании те самые изначальные тропки к познанию окружающего мира, где не должны рваться снаряды, не должны умирать люди, где все живое должно жить и расти только по законам природы. Таким местом по-настоящему стало для Аленки лесничество на Лосином острове. Этот большой зеленый остров спокойным взгорьем как бы плыл над всеми другими лесами, озерами, пашнями и дальними деревнями. Может быть, это плыли облака в синем небе или их отражение в озерах, может быть, ощущение высоты самого острова или игры ветра в кронах деревьев. Но движение было, его чувствовало тело, душа и разум не противились обманному впечатлению, наоборот, включались в эту удивительную игру воображения с действительностью.

Сначала Аленку дом немножечко испугал и удивил. Такой большой, мрачновато-загадочный, с заколоченными крест-накрест окнами, с заросшим бурьяном подворьем. Но ведь теперь он их, они обживут свой дом на острове, надо только маленечко постараться. Всем вместе. И сам дом, сама земля помогут им.

С утра принялись хозяиновать.

В первую очередь Мишка с Егоркой поотбивали старые, полуистлевшие доски с окон и поручили Аленке вымыть засиженные мухами липуче-пыльные оконные стекла. А сами взялись латать частокол, навешивать ворота, сжигать лишний мусор. И это только начало, ведь для жизни на кордоне нужен навес для дров, конюшня, сараи, баня и еще множество всяких важных мелочей: от граблей до первого дыма в трубе.

Аленка вымыла окна, распахнула настежь створки. Свет, теплый лесной воздух заполнили просторные комнаты, соединяя их со всей жизнью на острове. Работала Аленка и слышала голоса озерных чаек, лесных птиц — все то, что называется летом. Она мыла с песочком некрашеные полы, скребла до желтизны стол, лавки и с удивлением делала для себя открытия — она почему-то умеет все это делать, и еще — очень ей нравилось чувствовать себя в доме хозяйкой.

К полудню совершенно «случайно» заглянул в лесничество дед Сыромятин. Он придирчиво осмотрел подворное хозяйство, потом сел на крыльцо и позвал ребятишек.

— И ты, Михаил, садись рядком да поговори ладком.

— А мне сидеть недосуг. Говори, чего опять надумал.

Сыромятин сдвинул мохнатившиеся в беспорядке брови и почему-то начал выговаривать с непонятной для ребят обидой:

— Ты вот все шибко по своему усмотрению ладишь. Для зверья в лесу, оно понятно, вреда не будет. Не умеешь ты против самой природы восставать. Ладно. Это ведь как песню повести, не каждого талантом Бог наградил. Токо смотри, Михаил: в природе человек особую стать имеет, человек ить не гольян озерный и не мураш. Даже не древесный лист, он всяк в себе очень даже разный. Нету на земле двух одинаковых человеков, нету — и в этом весь секрет сотворения человека. Понял меня? Или все еще непонятливым прикидываешься?

— Все равно буду жучить твоих корешков из Гусиновки. Дураки они, а дуракам закон не писан.

— Ничего, стало быть, ты не понял. Ну, до чего ты, Михаил Иванович, непонятливый в человеке, это ж прямо беда, — старик еще сердито оглядел Мишку с ног до головы, всю его решительную молодую фигуру, даже вопрошающе взглянул на Аленку с Егоркой, ища у них сочувствия и понимания. Но они вовсе не понимали, куда клонит дед Яков. Миша же давно угадал, зачем пожаловал на кордон их дорогой гостенек.

— Так ты чо, Яков Макарович, за меня испужался? Говори тогда, коли начал, да без экивоков.

— Война ведь не только там, за Урал-камнем, идет.

— Во! — Мишка аж подскочил. — Сам же говорил мне, и начальство наказало, штоб я как солдат здесь на посту стоял и никому никакого спуска. Так? Так! А они чо говорят, твои корешки по гражданской? Да и все потравщики? Мол, война все спишет. — Мишка засунул руки в карманы, насупился и хитрюще так, как Юлька Сыромятина, глянул на старика. — Знаю, отчего ты такой заботливый. Боишься наказ гусиновских мне передать. Так я и без тебя знаю. Они лично мне обещали в глухом месте голову оторвать и в болото закинуть. Испугали! Аж поджилки дрожат! Кто там, поди, косой опять расхорохорился? Пусть лучше спасибо скажет, что я его мерином не сделал.

Сыромятин покряхтел, передвинул плечами, будто мураш у него по шее ползал, сунул было руку за кисетом, но передумал курить. Помолчал, как-то озорно вскинул бороду и по-мальчишески заважничал:

— У меня ведь тоже, ежели чего… ежели шибко пакостить начнут, не заржавеет. Тряхну стариной… А разговор, однако, был… Чего уж тут в прятки играть. В далеких-то буреломах не припоздняйся, не ровен час… А теперь заделье побоку, на очереди — дело.

Яков Макарович поднялся, сходил в сени и принес оба ружья: Мишкину берданку тридцать второго калибра и свою двустволку. Мишкино ружье он притулил к высокой завалинке, а со своим уселся на крыльце и задумался, склонив голову набок. Сыромятин прислушивался к тому, что беспокойно торкалось у него в мозгу, и сокрушался — жаль, что не может он простыми словами объяснить окружившим его ребятишкам, как он их любит и жалеет до невозможности.

Да и сами ребята деликатно ждали, чувствуя — с дедом что-то происходит очень серьезное, он как бы ответ перед ними держать собрался, а все не мог решиться.

— Тут дело такое… — тихо заворчал дед Яков, но теперь уже сердясь на самого себя за неловкие слова в важном деле. — Оказия у меня вышла с глазами. Будто пороху в них надуло, что ли. Вот, стало быть, и бери, Михаил Иванович, ружьишко-то мое для своей надобности. Твоей пукалкой токо рябчиков скрадывать…

— А как же ты, Яков Макарович? — не понял старика Мишка.

— А я… Да чего там. Бери. Тульской работы ружьишко, сам знаешь. И глаза, опять же…

— Мудришь, дед. При чем здесь глаза? Тебе никак нельзя без ружья, особенно по нонешним временам.

— Об чем разговор? Карасей ловить да старуху воспитывать можно и без ружья. Так что принимай подарок, Михаил Иванович. Послужило мне ружьишко, слава богу, исправно, теперича пусть послужит новому хозяину. Оно тоже должно службу нести, понял? Балда стоеросовая!

— Вот теперь я понял тебя, Яков Макарович… — Мишка осторожно принял из рук старика двустволку, погладил вороненые стволы, ложе, испробовал, ухватистое ли цевье. — Спасибо, Яков Макарович. Шибко ты мне угодил. Ну… На все сто! А раз так — ты, Егорка, забирай мою «фузею»! Тоже, поди, стрелять-то охота, а?

Егорка, не веря в свалившееся вдруг счастье, испуганно схватил легкую Мишкину одностволку и стал придирчиво ее рассматривать, будто видел впервые. Даже в ствол заглянул с обеих сторон.

— Дак ты чо, Михалка… прям за так и отдаешь? — спросил он довольнешенького случившимся друга. — И тебе совсем, ну нисколечки не жалко своего ружья?

— А зачем мне теперь два? Бери, пока не передумал.

— У-у-у! — вместо благодарности только и смог промычать Егорка.

Аленка чуть не плакала от радости за ребят за такого чудесного деда Якова, за то, что у них на острове теперь целая артиллерия и что сегодня уже прибыл первый гость, да еще какой гость!

— Ребята, а теперь надо обязательно дать салют в честь новоселья, — предложила Аленка.

— Салют можно, — заулыбался Яков Макарович. — В белый свет палить — это тебе не в копейку, попасть немудрено. Ну-ну, ладно, я ить не всерьез, — успокоил он обидевшихся было ребят и даже похвалил их перед девчонкой. — Стрелки они у нас знатные. Особенно Михалко. Когда учился дичь промышлять, с одним зарядом шел на охоту, а пустой, однако, никогда не вертался.

— Вот хитрый дед! — удивился Егорка. — Так ты ж, дед Яков, больше одного патрона ему не давал. Тут хошь не хошь, а снайпером заделаешься.

— Особенно когда в пузе кишка кишке бьет по башке, — добавил Мишка и рассмеялся. — Ладно! Уговорили. Истратим по случаю два патрона. Заряжай, Егорка! Принимай парад, Макарыч!

— Ну, готовы? — спросила Аленка и подала команду: — Артиллерия, огонь! — а сама в восторженном испуге закрыла ладошками уши.

Над Лосиным островом прогремел их первый салют.

И началась новая жизнь для Аленки. В первые дни она еле дотягивала до вечерней зорьки и валилась спать мертвецки уставшая. Оказывается, будни хозяюшки складываются из множества обязанностей, и во всяком деле надо успевать. Однако изо дня в день начала втягиваться, и стали появляться свободные минутки, чтобы задержаться в предвечерье у прибрежных мостков, собрать букет из самых-самых красивых цветов или трав, а то просто послушать лесного жаворонка.

Больше всего Аленку тянуло к озерам, которых здесь великое множество. Соседний район так и назывался — Частоозерский. Мишка про озера много рассказывал. И выходило — все они разные. В одном ловились только окуни, в другом — гольяны и желтобрюхие караси, третьи пугали холодом пятисаженной глубины. В таких не жила рыба и не росли камыши, даже дичь стороной проносило. Только иногда по узкому илистому берегу суетливо шнырнут кулики, а то и залетит чайка, покружит над темной гладью, крикнет печально, пугая голенастое куличье, и улетит на рыбное озеро.

Есть озеро Чаешное. Оно поросло осокой, сухим тростником, жидкими осинниками. С давних пор селились здесь чайки. Сотни, а может, и тысячи белогрудых, с черными головками птиц истошно пищали, когда ребята зорили их гнезда, добывая себе пропитание. Ох и вкусны запеченные в золе яйца!

Рядом с лесничеством самое красивое озеро — Лебяжье. Возле родничка — узкой полоской камыш, дальше озеро чистое, прозрачное, каждую гальку видно на песчаном дне. По одну сторону озера — лес, по другую виднеются луга, и на них большими горбатыми птицами выстраиваются стога сметанного сена.

Ручей, замерзающий только к половине зимы, соединяет Лебяжье с Каяновом озером. Его можно вдоль и поперек пройти в охотничьих сапогах. Отлогие берега заросли мелким ракитником. В зеленой воде даже в тихую погоду перешептываются камыши. Они зеленым венцом окружили озеро, расселились к центру, образуя таинственные релки, огромные заводи. Камыши рассечены лабиринтами проходов, удобных для скрадывания дичи. Пробираясь на лодке по таким коридорам, можно всегда выплыть на большую или малую светлину, где добычливого охотника ждет удача. На Каяновом постоянно много дичи: кряква, касатая, чернеть, поздней осенью залетают отдохнуть и покормиться дикий гусь, казарка, утиные стаи из более северных мест.

Аленке нравилось в жаркий полдень смотреть с высоты зеленого острова на дальние дали, что открывались отсюда. Если смотреть в сторону Нечаевки, можно увидеть, как, закрывая лес и край люцернового поля, вскидываются до небес чудо-видения, сотканные дыханием теплой земли. Среди потоков восходящих ливней за дальними полями на таком же зеленом острове медленно взмахивала крыльями мельница-ветрянка. Обыкновенная мельница среди миражных превращений казалась великаном, поднявшим над головой огромную палицу и нагоняющим страх на видимых только ему одному врагов.

С каждым новым днем лето раскрывало перед Аленкой свои лесные и озерные страницы, которым, быть может, суждено было стать самой главной книгой ее жизни.

Однако жизнь на зеленом острове складывалась не только из приятных открытий. В первый же месяц пришла и первая беда.

Расчищали просеку. В одну сторону протянулась она уже ровная, чистая, в другую — заросшая мелким березняком, кустами шиповника, красноталом, валежинами. Мишка с Егоркой вырубали молодые деревца и кусты, Аленка волоком оттаскивала их и сваливала в кучу. Неподалеку пленные немцы Ганс Нетке и Фриц Топельберг, которых в помощь молодому леснику прислал комендант лагеря Федор Ермаков, распиливали старые валежины и складывали чурки в тракторную тележку — не ахти какая древесина, да на растопку в лагере сгодится, не деловой же лес изводить. А на тракторе, дымном и тарахтящем стареньком «Фордзоне», восседал Жултайка Хватков, гордый, что он теперь хозяин, а не какой-то там прицепщик.

— Аленка, ты сушняк добавляй, а то гореть плохо будет, — важно советовал Жултайка.

— Еще один командир сыскался, — подражая деду Якову, ворчал упревший в работе Егорка. — Стал трактористом, так сразу и заважничал. Нет чтобы помочь Аленке.

— У меня техника. Вы заявку не на рабочего делали, а на трактор. А трактор без пригляду нельзя оставлять. У каждого свое назначение, — гордо отвечал Жултайка.

Однако он долго не мог просто так торчать без пользы и потому вскоре уже бегал в лес, таскал сушняк, добавляя в зеленые кучи.

Один за другим вспыхивали большие костры.

Пленные закончили погрузку и сели курить. Жултай деловито оседлал «Фордзон», включил скорость.

— Общий привет!

— Погоди, Жултай, — к трактору подошел Мишка. — Отвезешь дрова в лагерь и жми прямо в лесничество. Поможешь деду Якову обед готовить. Он там, поди, уж нарыбалил.

— Во! Когда человек дело говорит, его и слушать приятно.

Дымя и чихая, трактор покатил тележку с просеки.

И снова замелькали в руках ребятишек топоры. Повалилась зеленая молодь.

— Запустение какое, — озабоченно говорил Мишка. — Беда прямо. И в лесу еще работы непочатый край. Одного валежника убрать целого полка пленных фрицев не хватит.

Огромная старая береза, поваленная ветром и упавшая поперек просеки, преградила дорогу. Миша присвистнул.

— Часа два придется повозиться. Ганс, бери пилу. Большой арбайтен предстоит.

Пленные поднялись, торопливо, но со вкусом докуривая. А Мишка воткнул топор в сухой ствол и пошел осматривать комель. Вдруг остановился и поднял руку. Остальные замерли на месте. В яме, под вывороченными корнями, играли три волчонка.

— Бежим, — прошептал Егорка. — Ружья-то нет с собой.

— Беги, коль в штаны наклал. Это ж волки. Пока еще маленькие совсем, но все равно волки. К зиме они уже взрослых баранов будут резать. Забрать бы их надо.

— Задерет волчица-то. Застанет нас здесь — и поминай как звали, — совсем перепугался Егорка.

— Успеем. Да и не полезет она, нас же тут целая орава, и костры горят.

— Ой, мальчики, неужели это настоящие волки? — всплеснула руками Аленка. — Какие симпатичные…

Подошли немцы.

— Маленький вольк? — удивился Ганс. — Он отшень похож на маленький овчарка.

Фриц криво усмехнулся и швырнул в волчат окурок. Волчата навострили уши, сбились в кучку.

Мишка осторожно спустился в яму. На него с испугом и любопытством уставились три ушастые рожицы. Совсем бесстрашно уже ухватил самого крупного волчонка за шкирку.

— Аленка, дай поясок. Одного мы на буксире потянем. Может, волчица-то по следу пойдет.

Тут уж Егорка не выдержал и закричал:

— Ты чо, Мишка, опупел?! Жить надоело? Забыл, как в прошлом годе волчица аж в саму деревню за волчатами приперлась?

— Хватит канючить! Помогай лучше.

Мишка быстро сделал ошейник выбранному волчонку, других передал немцам и, выбравшись из ямы, сказал своим помощникам:

— Пошли в лесничество. Все одно пора обедать.

Волчонок на привязи сначала крутил головой, упирался, тащился волоком, потом, видно, смирившись с участью, побежал проворнее, приноравливаясь к Мишке. Егорка подгонял волчонка прутиком, если тот начинал куролесить. Ганс всю дорогу до Лосиного острова пытался объяснить Аленке близкое родство европейской овчарки с волком, а та хоть и побаивалась все еще Ганса, но любопытство брало верх. Ганс, подбирая русские слова, вспотел больше, чем в работе на просеке.

Обед уже поджидал бригаду — посреди двора, на таганке, исходил паром полуведерный чугунок с ухою. Хозяиновал Яков Макарович. С весны он тоже перебрался в лесничество — на Лебяжьем и Каяновом ловил рыбу для колхоза, заодно и Мишке помогал где советом, где посильной работой. Но чаще всего обед готовил, ведь целыми днями у озера в любую, даже ненастную погоду рыбы наловит. И еще резон был для молодого лесника в том, что Яков Макарович в лесничестве — все живая душа на случай непрошеных гостей.

Дед Сыромятин примеривался, где поровнее трава-конотопка, чтобы расстелить холщовую скатерть, когда в воротах показалась Мишкина бригада. Распрямился. Пошел навстречу.

— Да вы с добычей сегодня, работнички. Стало быть, и серая гостьюшка не за горами.

— Надо же было им присоседиться, — удивленно и все еще испуганно таращил глаза Егорка, поочередно привязывая волчат к пряслу.

— Вот именно, гостьюшка… — Мишка отозвал деда Якова в сторонку, пошушукался с ним и тут же сбегал в дом за двустволкой. — Вы обедайте, — сказал он друзьям. — А я у овражка подожду чуток. Може, объявится мамаша наших гостенечков.

— Ты оба ствола картечью зарядил? — деловито осведомился Егорка. — Еще бы лучше жаканом ее.

— Заряд что надо. Будь спокоен.

Немцы о чем-то посовещались, и уже у ворот Мишку догнал Ганс.

— Фриц хотель смотреть охота на дикий зверь вольк.

Мишка глянул на деда Якова, тот кивнул головой.

— Охота пуще неволи. Возьми его, Михалко, пусть полюбопытствует. В своей-то Европе они всех зверей порешили, до людей теперича добрались…

Как только лесник и пленный немец вышли за ворота, Аленка не на шутку заволновалась:

— Яков Макарович, а это не опасно?

— С ружьем-то на волка? Обойдется. Не впервой Михалке.

— Егорка, ты хоть свое-то заряди на всякий случай.

— Еще чего?!

— А вдруг она не по овражку пойдет, а прямо сюда? — и Аленка так умоляюще посмотрела на Егорку, что тот, сокрушенно почесав за ухом, поплелся в дом.

Аленка поднялась на крыльцо. И вдруг увидела, как там, у оврага, Мишка торопливо вскинул ружье, как охотника и его спутника на миг стушевало голубоватое облачко. Один за другим грохнули два выстрела. Вскрикнул Мишка, как вскрикивают от внезапной и сильной боли.

Прямо из окна с ружьем в руках выскочил Егорка, метнулся к воротам. А дед Сыромятин схватил топор и загородил собою Аленку.

Но возле оврага все, кажется, стихло.

Мишка подолом рубахи зажимал левую руку. У его ног лежала огромная волчица.

— Бешеная она, что ли? — словно оправдывался молодой лесник. — Как тигра бросилась…

Со спокойным любопытством Фриц Топельберг носком тяжелого солдатского ботинка небрежно повернул широкую волчью голову. И тут случилось неожиданное. Тяжело раненная или оглушенная дуплетом, волчица вдруг ожила. Подобрав под себя ноги, она напружинилась и метнулась на Фрица.

Они завертелись в диком клубке. С отчаянной, звериной какой-то ненавистью защищался Фриц.

В охотничьем порыве Мишка намерился было прикладом ружья сбить волчицу с немца, но, как на огненный всполох, натолкнулся на дикую ярость глаз и окровавленную пасть зверя. Отшатнулся Мишка, теперь уж испугавшись по-настоящему, и стал лихорадочно перезаряжать ружье. Но то ли руки не слушались с испугу, то ли патрон дутый попался — вот и не успел Мишка сделать еще одного выстрела.

Последней в жизни оказалась эта схватка и для человека, и для зверя. Пасть волчицы сомкнулась на горле немца, а руки Фрица стиснули горло волчицы. И они оба утихли в последнем смертельном усилии.

Подбежал Егорка и с ходу в упор выстрелил волчице в левый бок.

— Ну зачем ты… — тихо сказал Мишка. — Они уже сами постарались друг для друга.

…На ту самую холщовую скатерть, на которой собирались обедать, уложили Фрица во дворе лесничества.

Смотрели молча и удивленно на поверженного вдруг человека, который еще полчаса назад хотел глянуть на охоту за диким зверем, а еще раньше прошел завоевателем почти по всей Европе. Там прошел, а здесь вот, за тысячи верст от войны, осечка случилась: лесной зверь поставил последнюю точку в биографии иноземца.

Похоронили военнопленного Фрица Топельберга на другой день к вечеру. Похоронили молча, без особой скорби, но по всем положенным в таком случае правилам. А когда уходили с нечаевского кладбища, комендант лагеря Федор Ермаков без командирской строгости укорил Сыромятина:

— Ты что это, дед Яков, березы на крест не нашел?

— Будет с него и осинового.

— Сгниет же за год.

— Будет с него и года.

Глава 14

Дикий лук

Коровы уходили в зыбкий недвижный туман, и каждая оставляла за собой коридор, словно лодка в ледяной осенней шуге.

Проводив Пеструху на поскотину, Мишка бежал обратно по этим туманным коридорам. Обильная утренняя роса обжигала босые пятки, и казалось, не дышал Мишка, а пил полной грудью упругий свежий воздух. В такие минуты ему чудилось море. Он никогда не видел моря, но оно ему грезилось явно — бесконечное до горизонта, с туманными коридорами, он чувствовал его свежее влажное дыхание. Втайне надеялся Мишка после войны съездить в Аленкин город и увидеть там самое настоящее море с кораблями, с морскими чайками, со всем, что еще неведомо ему, но именно это неведомое и щемило сладко грудь.

Когда Мишка не уходил с вечера в лесничество, а оставался ночевать дома, всегда раным-рано бегал на озеро умываться. Вот и сейчас он промахнул свой двор, спустился крутым и узким проулком к самой воде.

Подступал день, туманную роздымь уже сдвинуло к дальним камышам. На воде вздрагивало множество дорожек — это прожорливые гагары в предрассветные часы кормились на прибрежном мелководье обильной ряской. Дорожки на воде будут держаться до восхода солнца, как и коридоры в тумане.

Мишка присел на мостках, чтобы умыться. Вода оказалась теплой, теплее, чем роса на траве. Видимо, не успела остыть за короткий вздох между вечерней и утренней зорькой. Жаль, лодку свою он уже перевез на ручной тележке в лесничество, а то бы сейчас заплыть на середину озера, качнуться на носу лодки и ухнуть в чистую воду, нырнуть поглубже, где бьют ключи, и в испуге от ледяной и темной глубины выскочить к лодке, забраться в нее и послушать, как уходит с озера туман, послушать просыпающиеся голоса хутора Кудряшовского.

На высоком холме стоит хутор из семи подворий. Вон уже объявились из тумана тополя на хуторской улице и сами дома. Крайний к бору коммунаров — крестовый дом Антипова. Что-то затаился Антипов, глаз в деревню не кажет. Не замышляет ли со своими дружками из Гусиновки новой пакости?..

Вспомнив Антипова, Мишка почему-то не очень расстроился. Конечно, Антипов просто так не простит Мишке встречу на берегу озера, вот у этих мостков. И за лес, что не дал ему украсть, и за что-то еще, о чем Мишка мог только догадываться, будет мстить ему Антипов — уж он постарается придумать пакость наихудшую, мастер Антипов на лиходелье. Дед Яков не зря предупреждал Мишку быть поосмотрительнее, но главное — не забывать, что за лиходеем еще должок тайный имеется, надо докопаться до весенней истории с лосихой.

Первыми на хуторе проснулись двенадцатилетние братья Овчинниковы, Сережка с Алешкой. Их не видно в тумане, только слышно, как они переругиваются незлобиво, спускаясь с холма к воде. Сейчас сядут в лодку и погребут на середину проверять сети. Заядлые рыбаки эти двойняшки. И лесовички — утром и вечером на озере, а день-деньской в лесу, грибы да ягоду собирают. Вот их-то и надо поспрашивать, может, видели что или слышали ненароком о жарком из лосятины. Дотошные ребятишки-то, все должны знать о своем хуторе…

На обратном пути от озера Мишка зашел в свой огород, нащипал пучок луку-бутуну да выбрал с десяток огурцов. Все это с лепешками, что напекла мать, и будет их обедом на сенокосе.

И у соседей поднялись сегодня рано. Дятлом постукивал отбойный молоток в руках Якова Макаровича. Как всегда старик отбивал литовки всему околотку. Притворно хныкала спросонья Юлька. Ворчала на ленивую внучку неугомонная в серьезности своей бабка Сыромятиха:

— Эт чо деется, матушки мои родные?! На ходу спит, окаянная! Да хватит тебе дрыхнуть-то! Люди уж в поле собираются, а ты еще не токмо капусту не полила — глаза промыть не торопишься.

— Ну будет, будет, старая, — послышался басок деда Якова. — Вечером в огороде польетесь, эка беда. А теперича в поле собирайтесь, негоже от людей отставать.

Вышла во двор Катерина. На ней белая ситцевая кофта. На голове косынка в голубой горошек.

Мишка высыпал огурцы в корзинку и засмотрелся на мать, удивленный своим открытием.

— Мам, а ты у нас еще не старенькая.

— И на том спасибо, — вздохнула Катерина.

— Правда, правда, — подхватила Аленка, подошла сзади, обняла Катерину, прижалась к ней. — Вы сегодня точно такая же, как на свадебной фотографии.

— Да будет вам. Вот уж нашли об чем посудачить… Держи-ка, Аленушка, подарок от меня, — и подала ей косынку в такой же голубой горошек.

У Аленки заблестели от радости глаза, и она тут же повязала косынку на манер Катерины. Крутнулась волчком. Весело рассмеялась. Куда и подевался маленький испуганный заморыш, теперь Аленку было бы трудно отличить от загорелых деревенских девчонок, не знаючи-то.

— Я зайду к Юле. Можно? — Аленка благодарно расцеловала Катерину в щеки и убежала на подворье Сыромятиных. Сразу же там послышался ее высокий голосок: — А мне мама Катя косынку подарила. Нравится? Прелесть, правда? А у тебя, Юля, тоже есть косынка? Ты ее тоже наденешь, да? Ой, как здорово! А ты уже работала на сенокосе? Это не трудно? А мне мама Катя…

Катерина стояла среди двора и улыбалась.

— Вот зачастила, вот зачастила… И чему радуется, глупенький воробышек?

А Мишка сразу стал серьезным и деловитым: осмотрел литовки, приготовленные еще с вечера, грабли, понадежнее прикрыл дверь в сени, чтобы куры не забрались. Он даже отворачивался от матери и хмурился, ему было чуточку неловко, что они с Аленкой опечалили ее. Раз она стоит и потерянно улыбается, значит, ей отчего-то печально — может, вспомнила опять свою молодость, тогда и будет думать об этом целый день. Мишка тоже вспоминает: как любил сенокосные дни их отец Иван Степанович, как весело собирались они втроем в лугах вместе со всеми.

Вот и сегодня все нечаевские, кто только мог держать литовку или грабли, выходили на луга. Выходили как на праздник. Ведь на миру и труд краше, и горе притупляется. А горе-то, оно уже ко многим заглянуло — или молчанием с далекого фронта, или желтенькой похоронкой.

Парфен Тунгусов в первый раз снял свой военный китель, щеголял в расшитой, еще довоенной рубахе, и гляделся до неузнаваемости молодо. Зная, что улыбаться плачущей гримасой ему никак нельзя, он хмурился, лишь глаза азартно блестели, видя столько земляков за одним делом, и командовал парадом целого войска косарей так, будто предстояло грандиозное сражение.

В луговине, куда вышли косить артельно, травы удались высокие, все больше поляк вперемешку с полевым горошком — визелем, и косу не протянешь так просто, с налету.

Заширкали бруски, направляя косы, и повалилась цветистая зелень к ногам ровными, богатыми валками. Валки, как венки, убраны белыми звездочками ромашек, голубыми каплями колокольчиков, серовато-припыленными метелками ковыля.

Впереди косарей, по уже почти вековому обычаю, шел дед Сыромятин, широкоплечий еще и ловкий в работе. Любо-дорого смотреть, как красиво косит Яков Макарович. Коса у него поет: натянутой струной ведет он ее влево — и охапка трав падает в валок, ведет косу вправо — и она тонко позванивает: «дон-дзинь-линь».

За Сыромятиным в этом году неожиданно для всей деревни пристроился Мишка Разгонов. Кхекнул в удивлении от такого нахальства школьный конюх Тимоня, плюнул с досады в широкие ладони — ладно, мол, ублажим для смеху лесное начальство, пусть потешит душеньку — и спокойно, играючи повел широкий, в сажень прокос вслед за Мишкой. Покосились с сомнением и другие мужики, но тоже смолчали — всем интересно, как Мишка управится меж двух знаменитых косарей. Мишка не стал жадничать и выхваляться, повел прокос не больно широкий, зато чистый и ладный. Меж Тимоней и дедом Яковом случился Мишка непроизвольно, по привычке идти вслед за Сыромятиным во всех делах.

Первый прокос самый трудный — надо приспособиться к литовке, вогнать все тело в нужный ритм, не глядя, чувствовать переднего косца и того, кто за тобой, рассчитать предельную ширину взмаха.

Когда шли на второй заход, Мишку подозвала Татьяна Солдаткина. Сноровисто направляя жало литовки, тихо спросила:

— Ты Антипова не видел?

— Нет. Я ж дома редко бываю.

— Да знаю я. Может, здесь где ошивался? Совсем этот паразит выпрягся из упряжки. Бастует. Чего-то они с Лапухиным опять затевают…

— Почему — опять? — настороженно спросил Мишка и хотел было уйти.

— Стоп машина! И хватит мне голову морочить. Понял, нет? Сболтнул мне Антипов про вашу драку и про заделье той драки. Ты молодец. Жму кардан.

— А ему? — недоверчиво ухмыльнулся Мишка.

— Сказала пару ласковых: тронешь еще раз лесника, разберу на запчасти. Ощерился… Всю неделю нос не кажет, пьют с Лапухиным.

— Лапухин-то вон всех учителей вывел.

— Артист… У него все отрегулировано. А ты, однако, поглядывай там. Понял, нет? Ну, давай, крути баранку…

На встречный прокос Тунгусов поставил учителей, сельповских женщин и самую ударную силу — Федора Ермакова с двумя солдатами из охраны и двумя шоферами.

Заходя на очередной прокос, Мишка высмотрел среди женщин, что ворошили граблями валки, две косынки: в голубой горошек Аленкину и красную — их учительницы Дины Прокопьевны. «Все, пропала Дина Прокопьевна, — хитрюще сузил глаза Мишка, — не от жары, так от Аленкиных “почемучек” к полудню сбежит». Его взгляд перехватил Федор Ермаков, понял Мишку, тоже засмеялся. Лично он и десяти минут не мог выдержать Аленкиных вопросов о военнопленных, поднимал руки и звал на помощь.

Подошел Тимоня, молча взял у Мишки литовку, прикинул на своей руке, вернул.

— Иван, поди, еще насаживал?

— Ну.

— То я гляжу — ухватистая… — Тимоня прищурился, испытующе глянул Мишке в глаза, словно хотел спросить о чем-то крайне необходимом, но вдруг хмыкнул и заговорил с ленцой, как обычно: — А ты ничего, паря, ладно косишь. Токо руку-то левую высоковато держишь.

— Черенок длинный.

— Не беда. Ты ниже хватай, на уровне груди. И то до вечера не сдюжишь — поясницу прострелит. Приглядывайся к мужикам-то, особенно вон к Федору. На израненных ногах ить, а не угонишься. А пошто? Ловкий к делу.

— Ну а дальше что? — нахмурился Мишка.

— Дак… все, паря.

— Ты же хочешь мне что-то сказать, Тимоня.

— Хотел… А теперь передумал… — он вразвалочку направился вдоль валков, чуть приостановился и через плечо бросил, как бы случайно: — Овечку твою с двумя ягушками вчера Корней в Гусиновку угнал. Обещал зятю щедро расквитаться…

— Чем?

— Сам покумекай, лесничок…

Вот так Тимоня! Молодец Тимоня. Почуял, видно, что жареным запахло, и дал дружкам своим отставку, не захотел в чем-то принять участие. Но почему он деду Якову не открылся, а сказал Мишке? Хотя что он такого и сказал-то? Но занозу в думки молодого лесника засадил основательную. Чем Корней будет с Лапухиным рассчитываться за овечку?

Мишка снова шел прокосом за дедом Сыромятиным, чувствовал за собой затяжные и мощные взмахи литовки Тимони. И думал Мишка. Знал, что Тимоня не скажет больше ни одного слова, уж такой он человек. Обронит что-то непонятное, а представляет, наверное, что поведал целую историю с продолжениями. Но Мишке и этого хватит. По глазам Тимони он ведь догадался, что тот пожалел Мишку, а раз пожалел, значит, на то есть причины.

Солнце поднималось над лесом и румянило обнаженные плечи и руки женщин. Вон и солдаты Феди Ермакова скинули гимнастерки. Однако деревенские рубах не снимали — на таком пекле, что ожидается, и не заметишь, как обгоришь до волдырей.

Мишка закончил очередной прокос и засмотрелся на солдат, что шли за Ермаковым. Они и косили-то по-солдатски, как в строю маршировали: повторяли до мелочи все движения Ермакова — враз пять шагов, враз пять взмахов, враз пять разворотов плечами.

Федор и без приглашения Тунгусова пришел бы, давно он ждал этой поры, чтобы снова почувствовать себя в полную меру сельским жителем, поработать артельно, поработать до ноющей ломоты в пояснице. Да и ноги уж стали подживать. Правда, он еще боялся шибко их натруждать, потому и взял прокос не шире Мишкиного.

В ряду косарей шел и сам Парфен Тунгусов. Радовался — вон сколько сегодня народу вышло. Таких бы деньков с недельку, и благодать — будет скотина на зиму с кормами. Еще соломки по осени заготовят да, если подфартит, жмыху в районе удастся выклянчить. Глядишь, и протянут зиму-то.

Анисья Князева шла сразу за Микенькой и все заводила его насчет сватовства:

— Ну што ж ты, Микентий, все бобылем маешься? Смотри, сколько бабешек незамужних да девок-переспелок.

— Чуча тебе на язык, балаболка. Кому я, слепошарый, гожуся? — беззлобно отшучивался Микенька, польщенный вниманием столь красивой да здоровой солдатки.

— Ну хошь, мы тебе бабку Секлетинью сосватаем, а?

— Вот срамница! Чо ты ко мне прилипла, ровно банный лист до голого места?

— Так для твоей же пользы. Не хошь бабку Секлетинью, бери меня. Я согласна! — И Анисья звонко расхохоталась.

— Э-э! Ржешь-то, как необъезженная кобылица. Придет Вихтур с войны, он те опять трепку с выволочкой устроит.

— А ты на што? Заступишься! — никак не унималась Анисья.

Слыша беззаботный смех Анисьи, ее звонкий голос, мужики кхекали, улыбались, литовки почему-то казались совсем легкими, руки крепче держали черенище, да и валки как-то ладнее укладывались.

Для кого праздник, а для Жултайки Хваткова — двойной. Наконец-то вся деревня увидела, что водит он самый настоящий трактор. Чумазый и веселый, в дырявой тельняшке и в кепке с полуоторванным козырьком, Жултайка лихо крутит баранку и тянет своим «Фордзоном» стрекочущие косилки.

— Эге-гей! Михалко! — кричит он Мишке Разгонову. — Не подведи честну компанию! Подрежь старику пятки!

— Пуп надорвешь… — Сыромятин хоть и улыбается в сивую бороду, а у самого рубаха на спине потемнела от пота. Того и гляди, этот варнак Мишка обойдет старика.

Катерина ревниво посматривала на сына. У самой-то споро получалось, она уверенно и ладно вела прокос. Не только Катерина, тут все бабы старались перед мужиками, да и стерла война грани в работе, на баб-то еще побольше работы навалилось.

Часам к десяти совсем потемнели от пота рубахи у мужиков, и поубавился смех Анисьи.

Дед Сыромятин отер влажное жало литовки пучком визиля и направился к орешинам. Там в холодке лежали кузовки с едой и фляга квасу. Квас этот варила бабка Секлетинья по приказу Парфена. Председатель так и сказал, вручая бабке мешок ржаных отрубей: «Чтоб каждый день на сенометке была фляга квасу. Больше потчевать нечем».

Закончив каждый свой рядок, потянулись за дедом Яковом и остальные. Анисья и тут не стерпела, поддела смешком председателя Тунгусова:

— Что ж ты, Парфен, выпивку приготовил, не поскупился, а про закуску забыл? Хоть бы на кашу раскошелился.

— Ты, Анисья, и без каши за двух мужиков управишься. Эвон как Микентия укатала, весь в мыле мужичонка.

— То-то и оно, что не мужик, а мужичонка. Сватаю ему бабку Секлетинью — наотрез отказывается. Говорит, жила тонка. Боится, что не сдюжит.

— Вот язва, а не баба, — не чувствуя подвоха, отговаривался Микенька. — Да што ты ко мне прицепилась, пустомеля? Я ведь могу и того, осерчать.

— Ой, моченьки нет! — заливалась смехом Анисья. — Да умеешь ли ты, сердешный, грозу наводить? На-ко вот лучше кваску испей, работничек христовый…

Подошел Ермаков.

Анисья сразу поутихла, косынку на голове поправила, одернула кофту. Вот так странно стало получаться: стоит появиться коменданту лагеря, как в Анисье прячется ее веселость, на время, но что-то мешается в Анисьиных думках. Она пугается, но поделать с собой ничего не может.

— Федор Кузьмич, кваску испить не желаете?

— Зачерпни, Анисья. Кто ж от квасу откажется…

Она подала ему полнехонький ковш, смиренно так подала, с уважением, и опять нечаянно залюбовалась: как Федор неторопливо, с удовольствием пил, как облегченно вздохнул полной грудью, как аккуратно вытер ладонью усы.

— Сведешь ты с ума наших баб, Федор Кузьмич, своими усищами-то, — сказала про баб вообще, а получилось уж слишком откровенно о самой себе. Тут же стрельнула глазами в стороны, не заметил ли кто ее неумышленной вольности, стала других мужиков квасом потчевать, чтоб никому в обиду не было.

Косари усаживались под орешинами на короткий отдых и завтрак. А завтрак почти у всех одинаковый — ломоть хлеба или черные, замешанные пополам с травой лепешки, лук, вареные яйца, огурцы да председательский квас.

— Не-ет! Так дело не пойдет! — оглядев земляков, запротестовал Федор. — Сообща работали, давайте и за стол всей коммуной, — мигнул шоферу. — Ну-ка, где там наш солдатский паек?

Шофер выставил на круг вещмешок, из которого стало появляться удивительное и вкусное: две булки квадратного «казенного» хлеба, кусок сала, четыре котелка, наполненные доверху гречневой кашей.

— А чо? Правильно! — возликовал Егорка и первый положил рядом с вещмешком свой крохотный кузовок. — Пировать так пировать. У Юльки, вон, поди, и шаньги картовные есть.

— Есть, да не про вашу честь, — фыркнула та.

Юльке совсем не хотелось делиться с кем-то едой, но дед Яков уже переставил их корзинку с провизией от куста на круг. Волей-неволей пришлось похлопотать, чтоб шаньги и солдатские гостинцы не оказались далеко. Под общие незлобивые усмешки она командовала Егоркой, куда что ставить. А он и так старался, аж вспотел от усердия, от дразнящего аромата гречневой каши. Больше всего на свете Егорка любил кашу, любую, только чтоб наесться досыта.

В такой веселой компании и черные шершавые лепешки сошли за угощение — чужое-то оно всегда вкуснее. Только почему-то охотнее лепешки солдаты ели, ломти же пшеничного «казенного» хлеба незаметно ребятишкам подсовывали.

Мужики стали закручивать цигарки. Само собой, разговор пошел о войне. Ермаков вспоминал, что еще не успел рассказать о своих сослуживцах из полковой разведки — Петре Велигине, Викторе Князеве, Шуваеве-Аксенове — и о тех нечаевских, что служили в батальоне, которым командовал Кирилл Яковлевич Сыромятин.

Егорка Анисимов таращил глаза.

— Дядь Федь, так вы чо, прям живьем немцев-то воровали?

— А куда его, неживого? Мертвый, он ничего не расскажет. Ведь если разведчики привели пленного, то как это называется? Привести «языка». Понял? Чтобы этот пленный языком побалаболил, секреты военные выболтал.

— И они наших воруют?

— На то и война. Все случается.

— И наши тоже про тайны балаболят?

— За всех сказать не могу. Ты б, к примеру, выдал немцу военную тайну?

— Я? Еще чего?! — Егорка аж подскочил. — Да я… да я лучше язык откушу себе, с немтыря-то взятки гладки.

— Ну так и все бойцы, наверное, думают. Иначе б не устоять нам перед Гитлером. Так оно.

Было что порассказать и у председателя колхоза Парфена Тунгусова. Чего ни коснись, все он знает, везде бывал — действительную отслужил, на Халхин-Голе дрался, в Финскую кампанию ранен, в боях под Москвой участвовал. Правда, Егорка не всегда верил Тунгусову и постоянно переспрашивал:

— Дядька Парфен, так ты чо, в самой Москве был, чо ли?

— Говорил же, проходили. Полдня шли по Москве. Огромадный город, скажу я вам. А в центре — Красная площадь. Часов в одиннадцать или в двенадцать, сейчас уж не помню, возле Мавзолея прошли.

— Вот так прям и прошли?

— Ну почему — так? Парад был октябрьский. Шли в полном боевом снаряжении и сразу — на передовую. Вскорости меня и шарахнуло миной.

— А ты на Мавзолее-то видел кого-нибудь? — не унимался дотошный Егорка.

— Не-е, — Парфен засмеялся плачущим ртом. — Я правофланговым шел. Мне надо было прямо смотреть. Как вышли на площадь-то, сразу ориентир взял. Там меж кремлевской башней и церковью какая-то труба вдали маячила, заводская, поди. Вот я на эту трубу и смотрел, чтоб конфуза с равнением не вышло.

Мишка пошарил взглядом среди косарей и нахмурился.

— Ты чего, сынок? — тихо спросила Катерина.

— Совсем мы очумели от жары, про самого главного работника забыли. Аленка, ты не видела Жултая?

— Видела. Он на болоте дикий лук собирал.

— Лук?

— Ага. Я сейчас…

Она легко вскинулась и побежала свежей стерней к болоту.

За буйно разросшимися кустами тальника тихо, на малых оборотах, тарахтел «Фордзон». Прямо на земле в тени колеса сидел Жултайка. Он просто так, без ничего, ел один лук, а по его грязным скуластым щекам катились слезы.

Аленка опрометью кинулась обратно к косарям, схватила с холстины ломоть хлеба, чуть ли не вырвала у обалдевшего Микеньки ковшик и, расплескивая квас на колючую стерню, побежала к трактору.

Солнце медленно приближалось к зениту.

Над луговиной палящий звон — настоящая сенокосная благодать. Мужчины продолжали косить, а женщины, которые постарше, и девчонки ворошили граблями валки уложенных на неделе трав Жултайкиным «Фордзоном». Уже через пару дней, боясь, чтобы не пересохло сено, Парфен дал команду начинать сметывать первые стога.

Юльку с Аленкой поставили накладывать сено в волокушу.

Волокуша — это две срубленные и обязательно пышные березки. Комли зачищаются, и, как в оглобли, запрягают в них лошадь. А на ветвистые вершинки укладывают из валков целую копну сена.

Егорка на лошади отвозил копну к зароду. Там круто разворачивался. Две женщины, воткнув черенки деревянных вил в землю, придерживали копешку, и волокуша ехала за новой копной.

На зароде, как на капитанском мостике, стоял Микенька. Он ловко принимал навильники и раскладывал сено по углам. Микенька ревниво поглядывал и на соседний зарод, который вершила Анисья. Не хуже мужика справлялась она да еще пела звонко и протяжно совсем не грустную песню:

Позарастали стежки-дорожки,

Где проходили милого ножки.

Позарастали мохом-травою,

Где мы гуляли, милый, с тобою…

Аленка утомилась. Пока Егорка отвозил волокушу, она прилегла на валок сена рядом с розовощекой Юлькой и слушала перекличку птиц, сенометчиков, песню Анисьи. Смотрела на озеро, где вздрагивали миражи в виде египетских пирамид, в этих воздушных пирамидах летали дикие утки. Там, вдали, на той стороне озера, виднелся дом лесничества.

Юлька лежала на спине, млела под солнцем и чему-то загадочно улыбалась.

— Какой он еще теленочек…

— Ты о чем, Юль?

— Да так… Аленка, тебе нравится кто-нибудь?

— А мне все нравятся! Правда. Но больше всех я люблю маму Катю, своего названого брата Мишу и тебя, Юля.

— Я вредная.

— Выдумываешь ты все. Миша говорил, что ты надежнее любого парня и что с тобой он даже может пойти в разведку.

— Так и сказал?

— Ага.

— Вот дурной… В разведку… Другого дела нет, что ли…

Юлька сунула в рот травинку и зажмурилась. Конечно, если он скажет, она может и в разведку, и хоть на край света. Но лучше сегодня не идти домой, а попроситься к ним с ночевкой в лесничество. На уху. Егорка без конца талдычит, что они у Лебяжьего какую-то сногсшибательную уху готовят. Хорошо бы, да бабушка не отпустит — огород поливать надо, в жарынь такую все в огороде сомлело. Вот если бы он сам позвал, тогда ее ни дед, ни бабка не удержали бы…

На седом стебле ковыля пристроился кузнечик. Он сучил серповидными лапками, стрекотал, перекликаясь с собратьями. В недокошенной кулиге устало просил перепел: «пить пора, пить пора». Ему вторили стеклянными бубенцами жаворонки. И еще сотни звуков, тонких, почти неуловимых, возникали на миг, чтобы тут же влиться в прозрачно-зеленый звон летнего дня.

И вспомнился Аленке радостный день из далекой довоенной жизни. Она выступала на первом в своей жизни концерте для учеников и родителей. Ее мама и папа тоже сидели в зале. Аленка пела одну из маминых песен. Она все песни ее знала. Тогда Аленке долго аплодировали…

Сначала тихонько, потом все увереннее потянулся над луговиной голосок, чистый и светлый:

Ехали казаки

Со службы домой,

На плечах погоны,

На грудях кресты.

Едут по дороге,

Навстречу им отец.

«Здравствуй, мой папаша!» —

«Здоров, сын родной!» —

«Расскажи, папаша,

Про семью мою». —

«Семья, слава Богу,

Прибавилася.

Жена молодая

Сына родила…»

Услышал песню Парфен Тунгусов, осторожно кашлянул в кулак и тихо сказал деду Якову:

— Ишь ты, дело какое, душевно поет.

А Сыромятин порадовался за Тунгусова. Если Парфен песню душой слышит, значит, много еще в нем душевной силы. Это детишкам малым надо солнца да хлеба, да ласки маленько — они и оживают. А коли старому дереву покалечить ветви да корни, оно может и не сдюжить — засохнет. «Шибко помяло на войне Парфена Тунгусова, — размышлял про себя дед Яков, — а ить ничего, оклемался на своей-то земле, потому и польза от него должна быть еще долго».

Когда на луговине разместились зароды и солнце покатилось к вечеру, Мишка с друзьями вернулись в свое лесничество.

На берегу озера Аленка развела костерок, пристроила на таганке котелок с водой, а ребята проверили сети, поставленные утром дедом Сыромятиным.

— Аленка, принимай улов!

Лодка причалила к берегу, и на траве затрепетали караси. Рыбу очистили быстро, втроем-то и делов ничего.

— На первое уха, — сказала Аленка.

— На второе тоже уха, — подхватил Егорка.

— А на третье — еще раз уха! — заключил Мишка и подал команду. — Пока вода закипает, купаться!

Полетели в траву штаны, рубашки, и три фонтана взметнулись над водой. Аленка ничем не уступала ребятам. Она громко хохотала, плавала, проворно ныряла. Толкнула от мостков лодку, ловко прыгнула в нее.

— В атаку! — крикнул Мишка.

Набросились мальчишки с двух сторон. Но кувыркнулся с кормы Егорка, не выдержав качки. Мишка не удержался на носу и тоже полетел в воду. Аленке весело, она хохочет и ждет нового нападения. Но что это? Егорка вынырнул у берега, а где же Мишка? Она беспокойно оглядывается, смотрит в воду и находит его там, в воде. Мишка лежит на дне неподвижно. Он смотрит снизу на Аленку. Весь мир снизу кажется зеленым. И Аленка зеленая. Она машет ему руками, зовет, наверное, сердится. Мишке смешно. Он пускает пузыри и всплывает.

— Шестьдесят пять.

— Чего?

— Шестьдесят пять секунд не дышал, — поясняет Мишка. — Давай колокол делать?

— Давай!

Они сильно раскачивают лодку. Раз! — и лодка вверх дном. А под ней и в самом деле как в колоколе. Смеется, визжит Аленка, и под сводом все гремит оглушительно — это звукам деваться некуда, они теснятся, искажаются, удесятеряются в силе, от чего ребятам хочется еще громче кричать и плескаться. А сами ребята кажутся огненно-красными. Тоже фокус. Вечернее солнце на самом закате, преломляя лучи, окрашивает воду, а она снизу ребячьи тела подсвечивает.

Прячется солнце за горизонт. Егорке не терпится, пробует он из котелка уху, жмурится от удовольствия.

— Готова! Жалко, Юлька с нами не пошла. В жисть ушицы такой не испробует.

— Миша, а почему Юля к нам в лесничество не ходит? — спросила Аленка.

— У нее свое хозяйство. Дед Яков вообще в огород не заглядывает, а бабка не шибко-то проворная стала. Попробуй такой огородище обиходить. В один огуречник сколько воды перетаскать надо. Вот Юлька и вертится там.

Котелок сняли с огня, поставили на траву. Ели деревянными ложками. Потом развернули клеенку с отварными карасями. Что за сказочная еда, эти отварные караси! Ешь их чуть ли не каждый вечер, и все в охотку, не приедаются. А готовить их одно удовольствие, никакой мороки: бросил в воду, посолил, если соль есть, а нет — и так хорошо, сам воздух, дымок от костра вместо приправы.

— Эх, здорово мы на сенометке поробили, — вспомнил Егорка. — И трактор у Жултайки ни разу не поломался.

— У меня мозоли от граблей… — пожаловалась Аленка. — Вот, смотрите.

— Заживут. Не велика беда, — успокоил Мишка. — Вот солдатам из лагеря сегодня не спать.

— И ведь предупреждали их бабы, — поддакнул Егорка. — Так нет, вздумали выхваляться. Вот и обгорели на этаком пекле.

— А почему на озерах много чаек? — забыла о своих мозолях Аленка. — Ведь это морская птица.

— Морская, правильно, — согласился Мишка. — Особенно эта, мартын называется. Наверное, он и есть самый настоящий морской буревестник. Крылья во — с полметра.

— И яйца у него, как у гуся, здоровые, — вставил Егорка. — Только круглые и голубоватые. Два яйца съешь и сыт. Это я понимаю… — он уже с трудом мигал сонными глазами, позевывал и только когда снова вспомнил сенометку чуть оживился. — Ну и зараза же эта Юлька! Ка-ак треснет меня граблями по горбушке! Говорит, промахнулась — лошадь хотела понужнуть. Знаю я, почему к нам не пошла — особого приглашения ждет, барыня…

— Но почему же чайки на озерах живут? — не унималась Аленка.

— Вот пристала, — буркнул Мишка. — Я ведь не дед Яков — все знать. Живут и живут. Егорка, откуда у нас чайки взялись?

— Чайки? Так они всегда на озерах гнездились.

— Вот. Теперь понятно? Живут и живут себе… Наверное, здесь когда-то море было, и чайки с тех пор прилетают к нам по привычке. Понравилось им у нас. Кормятся озерной рыбой, а самим невдомек, что моря-то давно уж нет.

— Моря нет, зато озер и лесов полным-полно, — сонно пробурчал Егорка. — Да еще болотин разных целая пропасть… Пойду я, однако, дрыхнуть.

Он еще нашел в себе силы ополоснуть в озере котелок, ложки и, совсем пьяный от усталости да сытного ужина, поплелся по тропке вверх к дому.

Ночь пришла тихо и внезапно, как только угасли последние языки костра. Небо обернулось в синеву, и вызвездились все его уголки до самой бесконечной дали.

Аленка с Мишкой спустились к мосткам, сели на доски у воды. Сейчас начнется их путешествие. Они недавно открыли такую возможность — летать к самым дальним звездам.

Сначала надо посмотреть вверх. Глянешь — и нет тебя, нет земли, нет сонного лепета камышей. Есть только звезды, холодные, спокойные и недоступные в своей неземной вечности.

Но когда смотришь на звездное отражение в темном зеркале озера, звезды кажутся не только близкими, но и живыми. Как ни спокойна озерная гладь, но вода живет, дышит. Живут и звезды. А если на ближней релке ударит по воде крылом сонный гоголь или плюхнется из темноты вернувшийся с кормежки запоздалый чернеть, то через камыши к берегу пробивается легкая, еле заметная волна. Вот тогда и начинается самое интересное. Звезды сначала медленно, потом все быстрее движутся навстречу ребятишкам. А они, прижавшись друг к другу, затаив дыхание смотрят в восторженном страхе на звездный полет. Они одни-единственные на неведомой планете с головокружительной высоты смотрят на звезды. А звезды проносятся под ними в стремительной бесконечности.

Возвращает путешественников на землю луна. Она появляется в просветах между соснами, ее матовый луч падает на воду, и к ребятам бежит блистающая, чешуйчатая дорожка. Звезды исчезают.

— А луна зеленая, — вздыхает Аленка. Ей начинает казаться, что это вовсе не луна, а круглый зеленый фонарь, подвешенный на соснах. — И у тебя, Миша, глаза зеленые. Это потому, что ты лесной человек, да? Скажи, почему тебя зовут то лесником, то лесничим?

— Был у нас и лесник, был и лесничий. До войны еще. Лесник — просто сторож, и все. А лесничий уже специалист, хозяин в лесу и над деревьями, и над зверьем. Тут он соображать должен, где можно лес пилить, а где нельзя, как птиц поменьше губить, где зверям подсобить в голодные зимы. По-моему, так: кто в деревне живет, обязательно должен быть маленько и лесником, и лесничим. Тогда бы лес и живность разная в нем не убавлялись.

Аленке стало зябко. Она потеснее прижалась к Мишке. Он укрыл ее пиджаком.

— Почему у тебя так громко тукает сердце? — шепотом спрашивает Аленка.

— А хочешь, я тебе что-то скажу? — еще тише спрашивает она.

— Скажи.

Она заглянула ему в глаза и сказала:

— Если мы слышим, как бьются наши сердца, значит, мы совсем с тобой родными стали. Ты не сердишься, что у тебя вдруг сестра объявилась? Ты, пожалуйста, не сердись, это война виновата…

— Ну что ты, Аленка. Ты даже сама не представляешь, как это здорово, когда есть сестра. Мы вот друзья с Юлькой. Я ее насквозь вижу и понимаю. Но мы с ней можем поругаться или даже подраться. А сестра — совсем другое дело. Да за сестру… В общем, я никому не дам тебя в обиду. Ты это запомни на всю жизнь.

— Спасибо, Миша…

Аленка притянула его за шею и поцеловала в щеку.

Они долго сидят молча. «Как хорошо, — думает Аленка, — что я работала наравне со всеми, и председатель Тунгусов меня тоже благодарил за помощь колхозу, а еще хорошо, что рядом есть Миша. С таким братом мне теперь ничего не страшно».

Потом они поднимаются и тихо идут по выпавшей росе к дому. Аленка оборачивается к Мишке и шепотом спрашивает:

— Миша, а ты не знаешь никакой сказки о звездах?

Он не спешит с ответом. Вот они сейчас поднимутся на взгорок к дому, и тогда Мишка скажет так же тихо: «Нет, Аленка. Не придумали еще сказок о звездах. Но, наверное, скоро придумают».

Глава 15

Бои местного значения

В душную июльскую ночь кто-то подпустил Михалке Разгонову красного петуха. Головешки остались бы от дома лесничего, если бы накануне Егорка не выпил с полведра квасу и ему не приспичило.

Выскочил он на крыльцо, а тут огонь и две тени посреди двора. Заорал с перепугу Егорка благим матом:

— Стой! Стрелять буду!

Тени метнулись к лесу, растворились в нем — Егорка и не разглядел поджогщиков. Выбежали на крик и Мишка с Аленкой. Хоть и спросонья, но огню не дали разгуляться, успели залить водой из бочки, что всегда стояла у стоков крыши.

В суматохе не успели шибко-то напугаться. И лишь когда трескучий огонь сник и вернулась привычная тишина, Аленка запоздало струхнула:

— Ох, мальчишки, ужас-то какой! Неуж взаправду настоящие разбойники у нас были?

— Дед Яков чо говорил? Чо говорил? Вот! — Егорка ткнул пальцем в обгорелый угол дома, замигал, пучеглазо таращась на приятелей. — Надо лететь в деревню, участкового звать.

— Може, надо. А может быть, и не надо, — Мишка оглядел двор лесничества, с опаской и интересом послушал, нет ли каких чужих звуков с той стороны леса, куда, по рассказу Егорки, скрылись ночные гости. — Участковый-то в Новогеоргиевке, пока дозовешься. Да и не случилось ничего страшного. Дом-то целехонький.

— Ты чо задумал, Мишка, чо задумал? — Егорка в ознобе передернул плечами. — Укокошат нас тут, вот тогда узнаешь, как ничего не случилось.

Аленка, хоть и перепугалась не меньше Егорки, при этих словах прыснула:

— Как он узнает потом, если нас сперва укокошат?

— Так дед же Яков…

— Вот заталдычил, — перебил друга Мишка. — Айда в дом, чего лясы точить среди ночи.

Уговорили Аленку лечь спать, а сами до утра дежурили возле окон с ружьями, но гости больше не объявились.

Чуть рассвело, Мишка прошел до опушки. Следы нашлись сразу. Бежали двое и наследили, конечно, как бегемоты. Один даже о муравейник споткнулся и разворотил кучу: мураши суетятся, спасают белые куколки, перетаскивая их в уцелевшую часть муравейника.

«Пока роса не спала, надо бежать по следу», — решил Мишка и вернулся к дому.

Егорка сидел на крыльце, чесался как шелудивый щенок и с подвыванием зевал.

Мишку это развеселило. Он сел рядом, спросил:

— Чего спать не ложишься?

— Мне домой надо. А тут… А там мамка наказывала в огороде картошку окучивать.

— Ну вот! Сперва дед Яков смылся, уже неделю нос не показывает. Теперь ты лыжи навострил.

— Дед Яков сено косит. И тебе пора сено косить.

— Успею. Лесная трава не горит.

— У тебя не горит, а мне маманька уши оторвет, если я картошку не окучу.

— Ладно. Бери тогда Аленку и топайте вместе в Нечаевку. Нечего ей одной-то здесь с перепугу вздрагивать.

— А ты?

— Сбегаю до грани… — он задумался, так как и сам еще не успел принять решения. Но ведь поджог-то был. И никто сейчас не подскажет Мишке, что делать. Надо срочно самому все решать. — Ну а по грани, наверное, шурану до старого кордона деда Якова.

— Ого! В день не управишься.

— Про то и говорю. Завтра лишь к вечеру прибегу в Нечаевку.

— А если не прибежишь?

— Куда я денусь…

— Ты хоть скажи, зачем идешь?

— Да и сам толком не знаю. А шкодят гусиновские. Корней одноглазый, поди, с приятелем. Больше некому. Пожар — так, заделье. Чего-то они похлеще придумали. Ну, вот и надо бы досмотреть. Ты как думаешь, а?

— Вот что, Михалко, ты шибко не нарывайся. Може, они тебя заманывают. Грозились же. Эти гусиновские без царя в голове. Им што война, што мать родна.

— Там видно будет.

Собирался Мишка недолго: опоясался патронташем, сунул за пазуху две вчерашние лепешки, проверил в карманах спички и складной ножик. Закинув за плечо двустволку, подмигнул Егорке, ободряюще торкнул его по спине.

— Ну, побежал я.

На другой день поутру Яков Макарович Сыромятин дотошно и с пристрастием (уши чуть не оборвал) допытывал Егорку. Тот пучил глаза, икал с перепугу и в который уж раз вспоминал о происшествии в лесничестве. Рассказ его с каждым заходом обрастал все новыми и новыми подробностями. И только после того, как добавить Егорке стало уже нечего, дед размашисто написал несколько слов на оторванной от тетради корочке и приказал:

— Руки в ноги и без передыху до лагеря к Феде Ермакову. Передашь ему письмо. А свою пукалку тащи сюда.

— Мне мамка велела…

— Делай, што я велю. Не то башку отвинчу.

Егорка принес берданку и побежал в лагерь военнопленных.

А Сыромятин напрямик, знакомыми лишь ему тропами, направился сразу в дальнее урочище, к своему первому заброшенному кордону. Прикидывал и так и сяк, выходило, что беда грозит Мишке именно там, у сыромятинского зимовья. И теперь боялся опоздать, торопился, ведь Мишка ушел из лесничества вчера и до кордона навряд ли сумел дотопать за день. Значит, сейчас подходит к избушке, а там его непременно ждут. А кто ждет, Сыромятин уж и не сомневался, точно знал и потому корил себя, что припозднился и что с вечера еще не вышел на поиск.

Сам же Мишка Разгонов только смутно мог догадываться, что сулит ему встреча с браконьерами. Не раз уже сталкивался молодой лесник один на один с лихими земляками, но пока вроде обходилось. Правда, сегодняшний случай смущал неопределенностью. Кто? И зачем? Ведь пожар — дело нешуточное, а если сюда прибавить обиды потравщиков на строгость лесника да еще их угрозы, то получается так: или сегодня он поставит на место браконьеров и они больше не сунутся в лес с потравой, или гнать надо Мишку с работы в три шеи. Никакой он тогда не хозяин, а пустое место.

Вот поэтому в то раннее утро Мишка Разгонов впервые по-настоящему почувствовал взрослую ответственность за все дела в его лесном хозяйстве. Раньше к этому чувству примешивалась все же игра во взрослого человека, какое-то ревнивое созерцание самого себя со стороны. Теперь ничего не осталось, кроме главной заботы, — что там задумали гусиновские мужики. Точно так же Мишка думал об одном, отвечая в школе урок, не оглядывался на свою особу во время привычных домашних забот по хозяйству, не было время мечтать и на охоте, когда он скрадывал дичь.

Мишка шагал спорым, натренированным шагом, и само собой получалось, что нога ступала мягко, глаза видели все, что им полагается видеть: убегающую на север тропу, матовую росу на траве и кустах, тающий в низинках туман, быстро светлеющее небо. До слуха доносилось далекое озерное пробуждение чаек, осторожное поскрипывание тяжелых ветвей старых деревьев, легкие шорохи потревоженных птиц, которые уже проснулись, но сидели в листве сонные и немного продрогшие от росы и ночной свежести.

Тропа вывела к дороге на Гусиновку. Мишка остановился. Вот этого он совсем не ожидал. Если мужики ушли в деревню, то след их там не отыщешь, да что проку и в том, коль он их опознает без улик-то, не совсем ведь они без царя в голове, эти гусиновские горлохваты. Голыми руками их не возьмешь…

Он медленно двинулся проселком, переводя дыхание и отыскивая ночные следы. Пройдя так с полкилометра, Мишка с облегчением вздохнул, будто бы ему шибко подфартило и он нашел золотой самородок с кедровую шишку — следы круто повернули на старую просеку, что уходила в сторону дальнего кордона на грань трех районов. Вот теперь надо бежать сломя голову, бежать и видеть далеко вперед, не мелькнет ли на сумеречных еще прогалинах тень человека, заодно стараться услышать самую малую малость в поведении просыпающихся птиц, особенно сорок. Если уж случится на пути сорока, то она непременно подскажет, где привычное и повседневное чем-то нарушено. Не раз ведь бывало находили друг друга заплутавшие грибники, ориентируясь на сорочиный переполох. Носится сорока, подобно челноку, от одного к другому и трещит на весь лес. Это не от ума сорочиного, а от ее любопытства, ей и на этого охота посмотреть, и на другого глянуть, вот и мечется как заполошная.

Старая просека, по которой бежал Мишка, не походила на обычные, что рубятся по кварталам. Эта разделяла районы и соседние лесничества. Сложилась она, быть может, еще до рождения деда Якова, а вот не зарастала почему-то. Даже хранила неторную колею, хотя места здесь тихие, жутковатые. Слева и справа огромными палестинами дыбился старый лес, оттесняя подальше на взгорья лишний свет и птичью мелкоту.

Мишка перевел дыхание, пошел медленнее, держась не середкой просеки, а правой, более затененной стороны. Так меньше он заметен издалека, да и прохладнее. Успел ведь уже притомиться, во рту пересохло. Зря он спозаранку чаю не попил, теперь и прохлада мочажинок не освежит, не утолит жажды, а только в пот вгонит. Но при случае сполоснуть лицо и шею не помешает.

Он пробежал еще с километр до конца лесной Палестины. Отсюда по низинке деревья не росли, лишь кусты ивняка грудились отдельными стайками да промеж них чернели высокие метелки вызревшего конского щавеля. И тут на влажном суглинке Мишка заметил еще следы — день или два тому назад здесь проехала телега. В одну сторону. Только запряжена в телегу была не лошадь, а корова. Явные же вот раздвоенные клешни, а не полукружья подков.

И снова как будто не было усталости. Бежал Мишка и вспоминал, у кого из гусиновских коровы приучены к упряжи. Кажется, только у троих. У двух солдаток и у Килы. Это прозвище длинного и вечно сонливого учетчика. Мишка даже не знал его настоящего имени. Кила и Кила, от болезни какой-то его так прозвали, потому, видать, и для фронта он оказался непригодным.

Так сколько же их там, двое или трое? И где это «там»? Что они задумали такое несуразное в привычной жизни, если поджогом хотели отвлечь лесника?

На крутояре, уже вовсю освещенном солнцем, Мишка потерял следы. Он прислонился к теплому стволу осины, огляделся и заслушался. Лес и прогалины с высыхающей травой жили привычной нешумливой жизнью. Шабаркались сами по себе первые сухие листья на молодых осинках, попискивали мелкие мыши, настроившие бесконечные пути сообщения в густой падалице разнотравья и древесного мусора, где-то на большой луговине поскрипывал дергач, а здесь, среди густерни ветвей, стеснительно тенькали синицы, хотя стесняться-то и некого — посерьезнее да покрупнее птиц рядом не было. И вообще, кажется, здесь давным-давно никто не нарушал сложившейся постоянности леса, лишь погода и менялась, так она везде непостоянная, всегда в смене то дня, то ночи, то хмурится, то солнцем радует, да еще времена года догоняют друг дружку.

Мишка достал лепешку, нехотя съел ее, не чувствуя вкуса, и раз за разом обошел взгорок в поисках следов. Далеко вертаться не хотелось, да и не было смысла. В сторону мужикам вроде бы некуда и незачем. Куда же они тогда девались, не в небеса же воспрянули. Значит, надо бежать дальше, может быть, до самого кордона к заброшенной избушке деда Якова. Там глухомань и болотины, люди туда добираются только по крайней нужде. Вот куда, наверное, в крайней надобности или для великой пакости от глаз людских подальше и потянуло Килу с Корнеем. Дружки они. Часто вместе промышляют на озерах и в лесу. Их же Мишка поймал весной с потравой. Тогда простил одноглазого, что топориком поигрывал, а теперь вот ищи его с новым приключением на свою голову.

Последний раз на кордоне Мишка был ранней весной, когда еще только-только начинал просыпаться лес. Посещение это хорошо запомнилось потому, что именно в тот день мать привезла с Юрги Аленку. А еще вдруг Федя Ермаков объявился, да не просто так, а комендантом лагеря военнопленных. Само собой, и фрицы в тот же день нагрянули. Что-то еще тогда случилось… Суматошный день-то выдался.

Дед Яков!

Сыромятин в тот день загубил олененка. Невзначай, конечно. Специально ведь Яков Макарович не стал бы скрадывать ни олениху, ни олененка.

Лоси! Вот кого захотели сгубить и запастись на целый год мясом гусиновские мужики. От этого понятия всей сегодняшней ночи и сиюминутных досад молодой лесник даже оробел. А в груди всплыл предательский холодок, как от внезапного падения в глубокую ямину.

Теперь Мишка не останавливался. Он то бежал, забыв об опасности, то чуть сбавлял шаг, чтобы перевести дыхание, и больше не смотрел на солнце, которое почему-то стремительно падало к горизонту.

В какое-то мгновение, когда, свернув с просеки и спрямляя расстояние, Мишка уловил беспокойный, старушечий крик сороки.

Неожиданно раздвинулись прямоствольные сосны и березы. Впереди показалась крыша избушки.

Он успел вскинуть ружье, замереть на полшага, ожидая или удара в спину, или окрика.

А сорока металась над избушкой и у болота, как будто потеряла кого-то и не могла найти.

Кого она искала?

Кто схоронился так искусно, что даже лесная птица сбилась с толку?

Сердце Мишки готово было вырваться из груди или разорваться. Только теперь он ясно представил себе, что с рассвета успел отмахать километров пятьдесят. Вон ведь какого кругаля делает просека. Зато если напрямки отсюда в Нечаевку, то в два раза ближе. Столько же и до Гусиновки, пожалуй, будет. И столько же от Гусиновки до Нечаевки, если мимо дома его лесничества.

Прикидывая в голове расстояния эти, Мишка утихомиривал тем самым и сердце, и взбудораженные мысли. Еще бы! Ведь над крышей избушки вился легкий воздух, и даже не вился, а как-то струился. Это уже протопившаяся каменка отдавала последний жар в пространство. Значит, здесь они, гостенечки сердечные, здесь, а может быть, даже и сидят где-то вон за теми деревьями и поджидают его появления. Сорока-то, поди, их тоже встревожила. Не совсем этот Корней дурак-дураком, коль всю жизнь тайно промышляет.

Только два осторожных шага сделал Мишка, как слух его, уже отдохнувший и настороженный, уловил характерный, ни с чем не сравнимый щелчок оттянутого и поставленного на боевой взвод затвора берданки. В то же мгновение он метнулся на землю за ствол почерневшей березы и навскидку выстрелил.

Возможно, стрелял-то он зря, но это был интуитивный расчет. Нервы у браконьера не выдержали, и он тоже выстрелил, тем самым обнаружив себя. Выстрел его прогремел как из пушки, хлопком, и над головой лесника с визгом пролетела пуля.

Мишка поудобнее залег, крикнул браконьеру:

— А порох-то у тебя худой, Корней Егорыч. Старый порох. И жаканы делать ты не умеешь. Визжат они у тебя, жаканы-то.

Метрах в двадцати за поваленным деревом клацнул затвор. Это одноглазый Корней перезарядил свою берданку. Но голоса не подавал.

— Ну, чего молчишь? — входил в раж Мишка. — Или неправду я говорю? Плечо-то отбил, поди? Никудышный у тебя порох, говорю.

— Угадал… — хрипло отозвался Корней. Потом откашлялся и заговорил смелее: — А жаканы ничего. Подставляй башку, испробуй.

— Дурак ты, Корней. Взрослый мужик, а дурак. Кто же в тылу по своим из ружья лупит?

— Ты первый начал.

— Я на службе. Счас не мирное время, понимать должон. Так что бросай берданку и вылазь из-за коряги.

— В плен хочешь взять?

— Как получится.

— А наоборот получится. Укокошим мы тебя сёдни, и дело с концом.

— Ну и что проку? Ведь дальше Гусиновки не убежишь.

— Зачем бежать? Тебя мы в болотине упрячем. А непойманный не вор.

Мишка лежал между толстых корней, отходящих от ствола березы. Перед глазами топорщилась осока и мешала разглядеть, как там Корней устроил засаду. Да и не нужен ему сам-то Корней — лишь бы ствол его берданки высунулся. Уж тогда Мишка не промахнется, всадит заряд куда надо, и каюк будет Корнеевой берданке.

— А где дружок-то твой? — крикнул Мишка и осторожно раздвинул ружьем ближние стебли осоки.

Ага! Вон он где, голубчик. Лежит на боку за деревом. А вот и ружье его с чуть задранным стволом.

Мишка даже улыбнулся глупости Корнея. Неужели он и в самом деле думает, что молодой лесник будет стрелять по живым людям, даже если они и люди-то совсем никудышные, а то и вовсе враги человеческие? Но обезоружить его надо.

Мишка спокойно прицелился и выстрелил.

Как раненый бык заорал Корней — берданка его разлетелась: ствол в одну сторону, ложе в другую, цевье вообще в щепки.

— Все, Корней, сдавайся! — крикнул Мишка и перевернулся на спину, чтобы перезарядить ружье.

В двух шагах от него, с поднятым над головой шкворнем от телеги, стоял Кила. Должно быть, давно уже стоял, колени его дрожали, а на губах застыл крик, готовый вот-вот сорваться.

Мишка колобком скатился Киле под ноги, и тот, потеряв равновесие, хлестанул шкворнем по воздуху. Шкворень отлетел в сторону, а Кила закричал, но сперва почему-то нечленораздельно, а потом с соображением:

— Пымал! Сюды, Корней Егорыч!

Руки у Килы длинные, цепкие, ими он, как корнями, держал вырывающегося лесника, но бить, однако, не бил и боли не причинял. Подоспел Корней, выхватил длинный сыромятный ремень, молча и быстро, сопя от усердия, связал Мишку по рукам и ногам, уминая лесничонка и придавливая, словно непослушную дикую зверушку. Довольный ловкостью своей, одноглазый поволок парня к избушке.

Зимовье стояло как бы в углу треугольника. С двух сторон от нее поляна расширялась и заканчивалась стеной камыша, за которым начиналось болото. С левой стороны поляны из-под корней разросшихся ивовых кустов бил родничок. Их много тут, родничков, питающих болото, но этот был самый бойкий. И еще чуть обособленно, словно охраняя родничок, стояла береза, не старая еще, видимо, специально посаженная человеком для красоты или другой цели лет сорок тому назад. Береза прямоствольная, с ровной кроной, как на парадной выставке. Вот к этой березе и привалили связанного лесника.

Теперь-то он уж точно увидел, для чего гусиновские мужики затеяли всю эту катавасию. Еще Яковом Макаровичем было заведено: в деревянном корыте среди поляны всегда лежали большие куски каменной соли. Косули, лоси и другое мелкое лесное зверье, кому в охотку, приходили и солонились перед водопоем. Вот и на этот раз привел сохатый олениху на доброе место, а их тут жаканами.

Браконьеры даже не посчитали нужным убрать останки разделанных ими лосей. У дверей избушки корявым осенним кустом громоздились рога сохатого.

Корней таскал к телеге мешки. В большом куле угадывалось две головы, в двух поменьше (они ровнее и легче давались одноглазому) — шкуры, в старом рогожном с крупными заплатами — ноги, в остальных… что в остальных, было нетрудно догадаться.

Солнце коснулось своим багровым расплывом верхушек деревьев. Смотреть на него нестерпимо, а не отвернешься. Кажется, что огромный дышащий шар вот-вот спрыгнет с деревьев, подскочит легким мячиком раза два по поляне и разольется кипящей лавой.

— Пожмурься, пожмурься напоследок-то, — топчась у телеги, сказал Корней. — Заходит солнышко. Но мы-то еще погреемся подле него, а тебе это удовольствие в остатний раз.

Кила притащил шкворень и Мишкино ружье. Браконьеры уложили на телегу последние тяжелые и влажные мешки с мясом. Потом запрягли корову, напились из ключа, а Корней даже умылся.

— Ну дак чо, паря, кончать надо с лесничком-то, — лениво и буднично сказал Корней.

Кила подал напарнику ружье лесника и патронташ. Мишка сжался комочком, изо всей силы крепился, чтобы не закричать — классный стрелок Корней, хоть и об одном глазу. Солнце уже совсем завалилось за край леса, не слепило глаза.

Мишка видел, как Корней перебирает патроны, разглядывает их, прикидывает вес на широкой ладони. «Только бы из середки два старых патрона не вытянул, — думал Мишка, — в них литые пули. Остальные патрончики так, бекасинчик». Но именно их и вытянул Корней первыми. Чем-то они ему не понравились — видом своим, наверное, и он их сунул обратно. А в стволы зарядил две новенькие гильзы.

— Ты чо, Корней, и взаправду стрелять будешь?

— А чо делать-то остается? Не одному мне ты поперек горла стоишь, Михалко. И откуда ты взялся такой антихрист? Беда с тобой. А без тебя — воля нам. Эвон как подфартило — на цельный год мы с соседом солонинкой теперича обеспечены. Так что извиняй.

Между ними было метров пятнадцать, не больше.

— Трус ты, Корней, и гад. На связанного пацана с ружьем… Все равно тебя дед Яков обратает.

— А мы и Яшку… тем же макаром.

Он вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил дуплетом.

Боли Мишка сразу не почувствовал, и даже сознание осталось ясным. Но от хлесткого удара двух зарядов бекасина и от испуга он дернулся, ударился головой о ствол березы и свалился лицом в траву.

Мимо протопал Корней, закинул в камыши ружье и патронташ, подозвал Килу.

— Теперь твой черед. Отволоки его за камыши и сунь под лабзю. (Лабзя — это кочующие торфяные островки на стареющих озерах. На них строит домовники ондатра, гнездятся утки и чайки. Болотные же лабзи почти сплошь покрывают воду или тину, а зачастую бездонную трясину.)

Кила хотел развязать Мишку, поди жаль стало ремня сыромятного, но Корней матерно заругался от телеги. Добытое-то мясо надо было успеть оттартать к рассвету до Гусиновки, поэтому Кила и заторопился. Перехватив Мишку одной рукой, он потащил его в камыши. Мишка расслабился, обвис макарониной, пусть думают, чо он не живой совсем.

Еще не продравшись сквозь камыши, Кила ухнул по пояс в тину. Дернулся влево, вправо, нащупал скрытую тропу и уже осторожно пошел дальше, пробуя каждой ногой, где потверже. За камышами как бы новый берег образовался. Вот тут Кила и сплоховал, споткнулся о кочку. Вместе с Мишкой он пролетел метра два, плюхнулся врастяжку, но то ли в испуге, то ли по простой привычке сберечь то, что несешь, он, падая, вытянул руки вверх и вперед. Мишка пролетел дальше, прямо на податливую, как перина, лабзю, а Кила боком с головой угодил в илистое месиво.

Кила барахтался, дрыгал ногами и уходил все глубже в топь. Однако чудом каким-то сумел перевернуться и высунуть голову на поверхность.

— Корне-е… Корней Его-о… — хрипло и совсем негромко позвал Кила своего напарника, отплевываясь от ила и молотя руками по зыбучей ряске.

Мишка провалился в податной лабзе и поэтому только краем глаза видел лысоватый затылок Килы да руки его в болотной жиже и зеленой ряске.

— Т-тону-у-у! — вскинулся над болотом визгливо-скрипучий от страха голос, и Кила еще проворнее замолотил длинными руками. — Ко-орней!

С той стороны камышей откликнулся одноглазый:

— Ты што, холера, базлаешь на весь лес?

— Тону-у!

— Дура! Ты по-собачьи греби.

— Оно затягиват!.. — вопил Кила. — Ноги-то затягива-ат!

— Ты молоти ими, сатана, молоти ногами-то, коль жить охота.

— Ы-ы! — по-звериному заорал Кила. — Мочи нету-у! Сусе-от, затягиват меня-а!

— Эй-эй! Ты всерьез, што ли?

— Ну-у!

— Тоды не шевелись, гада ползучая! Не трепыхайся! Я счас осинку тебе…

Раздалось несколько ударов топора, хрустнуло падающее на камыши дерево.

— Ну чо, достала?

— Не-е…

— У-у-у… — зарычал Корней и начал рубить другую осину. Кила уже не трепыхался, а, раскинув руки и задрав голову, ждал с выпученными от страха глазами, успеет или не успеет Корней срубить спасительное дерево, прежде чем трясина затянет его длинное и тощее тело в свою бездонную пучину.

О том же думал и Мишка Разгонов. Болотная лабзя медленно оседала под ним, и он уже почти сравнялся с ее темно-зеленой поверхностью, наполовину погрузившись в синюю холодную воду, не знавшую солнечного света. Но Мишка ничего не мог поделать с этим. Он мог только согнуться еще больше или распрямиться как гусеница — ловко этот живодер Корней перетянул ему руки и ноги.

Тень, уже не вечерняя, а почти ночная тень накрыла поляну, камыши и болотину. Кила тонко поскуливал. Корней ругался, сыпал заковыристые проклятия на голову напарника и рубил все азартнее.

Чуть развернувшись жиденькой кроной, большая осина с тяжким стоном ухнула, припечатала хлыстом камыши, накрыла вершиной Килу и до Мишки Разгонова достала.

— Ты жив ешо там? — хрипло позвал Корней.

— Живо-ой… — отозвался Кила и, судорожно цепляясь за хрупкие ветки, начал со стонами и хрипом тащить сам себя из болотной утробы.

Мишка не видел, как выбрался Кила по дереву на берег. Сам он уже сильно вдавился в лабзю, да и вершинка осины прикрыла сверху. Только услышал, как спрашивал Корней:

— Сосед, ты, што ли, ползешь?

— Я-а…

— Тьфу, мать твою разэтак! А я думал — сам черт лезет из болота. Портки-то где оставил?

— И сапоги там…

— А лесничок?

— Он первый нырнул. И не пикнул даже.

— Каюк, значит?

— Ну…

— Дело. Теперь дай бог ноги твоей коровенке. Телегу-то нагрузили — куда с добром.

Вскорости поляна опустела. Тихо подкралась короткая ночная дрема. В середине болота ухнула выпь. Пропищал спросонья куличок. Где-то скрипнула сушина.

Колыбелька, в которой, скрючившись, лежал на боку Мишка, все больше проваливалась и наполнялась холодной водой. Потянуло застоявшейся травяной прелью. Мишка медленно, с усилием распрямился, перевернулся на спину. Сквозь прохладные листья глядели сверху и перемигивались чистые звезды. «Скоро полночь, — подумал Мишка. — Что же теперь делать? В воде долго не пролежишь, лабзя — постель ненадежная, затянет. Да и спать охота. Без еды еще можно потерпеть, а без сна совсем квелый становишься».

Он попробовал перекатиться в глубь лабзи, чтоб выбраться из-под вершинки, но это оказалось не так-то просто. Опоры не было, ведь лабзя под ним дышала, и руки-ноги повязаны. Тогда он, как гусеница, стал сгибаться и распрямляться. И получилось — вершинка осины очутилась под ним.

Теперь отдохнуть. Теперь жить можно. Хоть и связан, но руки-ноги целы, голова на месте и глаза есть. А что физиономию ему разукрасили, так это ничего, шилом дробинки-то можно повыколупывать. Много их, однако, впилось в лицо и плечи, вон кожа-то как саднит, будто вся содрана и посыпана солью. Да разве это боль? Глупости.

Затылку и то больнее. Здорово шибанулся головой о березу, надо же было так дернуться, ноет теперь затылок, волосы колтуном, значит, рассек кожу до крови, запеклась она, тяжелит свинцово.

Мишка перекатился на край лабзи.

А дальше… Дальше начались мучения. Ветки-то встречь торчали. Мишка повис над провалом, где совсем недавно барахтался Кила. Вот совсем рядом спасительные камыши темнеют, за ними — поляна и родник с избушкой. Тихо в ночи, а камыши тихонько качаются, жестяными стеблями перешептываются. Неужели не добраться до них? Надо как-то изловчиться. Но как? Вдоль ствола тело не удержишь.

И поперек не шибко-то много надежды, чуть перевесят ноги или грудь — сразу прощай опора. Вот тогда уж точно будет каюк.

Чуть ли не по сантиметру продвигал себя Мишка вдоль дерева над опасным местом. Даже не на гусеницу походил он сейчас, а на чумазую болотную кикимору, которая вылезла зачем-то на поваленное дерево и теперь не знала, что же делать среди этой ночной жути, придавленной холодными и равнодушными взглядами мириад звезд.

Когда ноги почувствовали первую опору и Мишка сумел приподнять себя над осиной, голова его затуманилась, и он чуть не потерял сознание. Сразу почувствовал и голод, и непомерную усталость, и боль во всем теле. А замаячившая надежда на спасение расслабила волю — он заплакал, понимая, что плачет не от боли, а от обиды и затерянности, что никто ему сейчас не поможет, даже всемогущий Яков Макарович, и надеяться надо только на себя. Боль как-то притупилась, черт-те что, но она почему-то стала щемяще-сладкой, привык к ней, что ли, а ведь живот и грудь изодрал в клочья.

Час или два висел Мишка на дереве. И не просто висел, а умудрялся, стиснув зубы, двигаться, каждой жилкой, каждым ребрышком чувствуя острые, как ножи, основания ломающихся тонких веток.

К рассвету он добрался до ключика, припал спекшимися губами к светлой леденящей воде. Пил долго, задержав дыхание, пока не заломило зубы.

Родничок тихонько погурлыкивал, будто рассказывал что-то леснику, а может, спрашивал его о чем-то. Живой душой показался он Мишке, поспешившей к нему на выручку. И он снова склонил голову, подставляя то лицо, то шею под живительную воду родничка.

Немного отдохнул, ни о чем не думая и ничего не соображая. Потом откатился к березе, привалился спиной к ее ребристой коре и уснул мгновенно, тяжело, как отрубил явь от кошмара.

День нарождался, стремительно обгоняя время. Уже часам к шести утра солнце растопило туман на поляне, подняло на крыло пернатую живность. Появилась вездесущая сорока. Она тут же приметила спящего человека, уселась в отдалении на вершине дерева и застрекотала на весь лес о своей находке. Но почему-то никто не откликался, сорока обиделась, сорвалась с вершины и полетела на другой край болота искать, с кем можно было бы обсудить новость.

Солнце поднималось все выше, но никак не могло заглянуть в лицо лесника, густая крона березы мешала, и тогда солнцу пришлось скатываться с полудня к закату.

Мишка проснулся от прикосновения теплых солнечных лучей. Еще не открывая глаз, он почувствовал присутствие на кордоне второго человека. Потом шаги услышал и узнал их…

Вот теперь будет полный порядок. Теперь можно и о себе вспомнить.

Лежал Мишка удобно: в изголовье что-то мягкое, вроде фуфайки; сам он развязан, раздет до пояса; весь живот какой-то влажной травкой заляпан; лоб и щеки приятно пощипывают и холодят раздавленные листья подорожника. Его горьковато-кислый огуречный запах Мишка сразу угадал. А главное, руки-ноги свободны, ими даже пошевелить можно. Вот только с лицом что-то непонятное, какое-то чужое оно, больше вроде бы стало, а глаза сузились. Наверное, распухло лицо-то как от пчелиных укусов.

— Яков Макарович… — тихо позвал Мишка. Сыромятин ждал его пробуждения. Он подошел, опустился на траву, устало вытянул натруженные ноги и невесело глянул на Мишку.

— Хорош… Здорово они тебя изукрасили.

— Макарыч… Хрыч старый, откуда ты взялся?

— Што у тебя с животом-то? Бороной они тебя шоркали или ишо как изгалялись?

— А-а…

— До кишков ведь мясо исполосовано.

— Ружье он… в камыши…

— Да нашел я ружьишко. И патронташ достал. Корней стрелял?

— Он.

— Я так и знал.

— И я знал. Тимоня предупреждал…

— Что же ты один побег?

— Зато успел. С поличным… Ты сено-то накосил себе?

— Ну. И сметал уже.

— А я вот теперь… Как лицо?

— Ничего хорошего. Рябой будешь. А дробь надо прям счас выковыривать. Ишь свинец-то опухоль дал. Потерпишь?

— Ну, конечно, Макарыч… Жить ведь надо и дальше…

Глава 16

Последний редут

Архангелы, или еще кто там распоряжается в небесной канцелярии, наверно, удивились, ведь ни одного даже самого захудалого облачка не было запланировано с утра над землями Воронежа, Орла и Курска, однако люди распорядились по-своему: целый день то раскатистыми тяжкими вздохами, то сплошным утробным гудом гремели громы, стонало и знобяще ныло искромсанное железо, бушевали в полях огненные смерчи, метались великие и поменьше плазменные всплески трассирующих молний, и гасло солнце в черном смраде дымовой облачности на огромных пространствах.

Терпкий запах полыни и сладковато-тошнотная пороховая гарь густо настояли полуденный зной. После, казалось, бесконечной и вдруг оборвавшейся сумасшедшей дуэли Ивану Разгонову померещилось, что в мире ничего уже больше не осталось, кроме стреляных дымящихся гильз да земли, обоженной солнцем и прожаренной до бесплодия взрывами.

… Батарея удерживала высоту, закрывая узкий перешеек с дорогой между болотом и лесом. По этой узкой горловине измотанные вконец подразделения прикрытия выскользнули ночью из жесткой подковы наседающих с трех сторон гитлеровцев и отошли на рубеж обороны стрелковой дивизии.

Начальник штаба артиллерийской бригады подполковник Грачев позвонил Разгонову на рассвете.

— Любой ценой, капитан, держи высоту до полудня. — Потом тихо и почему-то виноватым голосом добавил: — Последний рубеж сдаем, Иван Степанович. Наотступались уже, хватит… Ты меня понял?

А как не понять. И приказ батарея выполнила. Да вот только цена оказалась слишком большой…

Хотя и не ждал легкого исхода капитан Разгонов, но смутную надежду таил, что именно на этом участке будет спокойнее. Не таким уж и танкоопасным направлением казался этот узенький, в пыль разбитый солдатскими сапогами проселок. Накануне до полуночи гремело слева за болотом и справа за лесом, а здесь стояла обычная тишина пробуждения нового дня, скупо блистала роса на низкорослых, иссушенных зноем травах, из лесу доносились легкие голоса птиц.

Когда уходили последние пехотинцы, пожилой старшина сказал, что передовые немецкие танки остановились за болотом, видимо, и лес уже занят. Чтобы как-то подбодрить капитана, он похвалил его новенькие, на резиновом ходу скорострельные пушки, мол, уже видел их в работе, даже «тигра» насквозь прошивают…

«Эх, пехота!»

Вместе с восходящим солнцем немцы открыли неприцельный огонь из пушек и минометов.

Танки показались неожиданно и не из леса, откуда по всей логике должны были идти, а нахально — по узкой проселочной дороге, шедшей по самой кромке болота к подножию высоты, на которой находился сам комбат с двумя орудиями. Остальные расчеты занимали позиции правее: у моста взвод Коршунова, а дальше, за маленькой речушкой, как раз напротив леса, откуда на ровное поле и ждали выхода танков, стоял взвод Али Магомедова.

Рассчитывая оказаться в тылу наступающих, капитан Разгонов теперь рискованно выжидал, попрут ли танки прямо на него в походной колонне или же, выходя из лесу горловиной, начнут разворачиваться фронтом, обтекая высоту, подставляя бока взводу Коршунова и захвостья орудиям засады.

С каждой минутой нарастал лязг гусениц и рев мощных двигателей. Не смолкали глухие, ахающие удары в тылу батареи, куда противник перенес огонь минометов. Кошмарная, но понятная артиллеристу музыка. И вдруг слух резанули посторонние ноты, словно начали лопаться натянутые до предела струны.

Это умирали кони.

Среди черно-красных фонтанов метался на низкорослом гривастом коньке командир взвода конной тяги старшина Михаил Винокуров. Он пытался вывести лошадей из оврага, поросшего кустами молодого ивняка. Но животные обезумели: рвали недоуздки из рук ездовых, ломали в постромках и орудийных передках ноги, барахтались в вывороченных с корнями кустах, опрокидывались в воронки. Горячими шмелями осколки вонзались в живые тела, и сразу взлетали или предсмертный храп, или тонкое с болью ржание. Животные — не люди, молча умирать не умели.

Первым погиб взвод Винокурова. А мины все еще рвались. И вот тогда, словно уже из небытия, взвился гривастый конек под командиром.

Капитан Разгонов увидел, как всадник с зажатой в правой руке связкой гранат выскочил из дымной полосы обстрела, перемахнул позицию батареи и понесся пыльной дорогой, огибая высоту.

— Мишка! — закричал пожилой наводчик Федот Гаврилов. — Сдохнешь, дура…

— А-а… Ма-а… — пробилось из гула и лязга уже почти от самого болота.

Понял Иван Разгонов Мишу Винокурова, своего земляка, бывшего бригадира из соседней деревни Гренадеры, с которым они уже два года воевали вместе. Миша кинулся один на танки не просто с отчаяния или мести за солдат своих, он боялся и за командира: если танки не повернут, то ни Коршунов, ни Магомедов не помогут капитану, и сами окажутся под ударом с фланга. А Иван Степанович молчит, он должен молчать, он не имеет право обнаружить себя до начала боя и откроет огонь последним. Так было задумано с вечера. С этим расчетом они и занимали ночью позиции у моста через безымянную речушку.

Всадник на коне выскочил из ложбинки так неожиданно, что механик-водитель головного танка, наверное, удивился, слишком поздно заметив в узком визире летящую встречь лошадь, и не успел сделать нужного доворота. Танк кособоко заелозил правой гусеницей, обрушивая ненадежную и обманчивую твердь узкой дороги в жирное месиво болотной топи, накренился и медленно, с ленцой, завалился на бок, подставляя солнцу чумазое брюхо.

Миша проскочил его, но в тот же миг хлестко лупанули очереди крупнокалиберных пулеметов. Смертельно раненный конь дико шарахнулся и боком, с маху, ударился о второй танк. Старшина, вылетая из седла и падая грудью на башню, успел кинуть связку гранат в моторную часть.

Танк вспыхнул чадящим костром, развернулся поперек дороги и замер, выставив напоказ черно-белый крест на башне, залитый кровью старшины Винокурова.

— Спасибо, земеля… — опуская бинокль и с трудом разжимая побелевшие губы, прохрипел капитан. Потом он схватил трубку полевого телефона и вызвал второго взводного: — Коршунов! Ты еще живой, Коршунов? А, черт!

Из-за грохота, лязга гусениц и рева моторов слышимость была как в кузнечном цеху, где бьют сразу десятки молотов.

— Да жив я… — наконец услышал капитан спокойный голос лейтенанта.

— А какого хрена молчишь?

— Присыпало малость… Вижу танки. Начинать?

— Я тебе начну! Отшибло память, что ли? До времени не высовывайся! Понял? Сейчас они будут разворачиваться. Не лайся, мне виднее отсюда. Ты пропускай их… Пропускай, говорю, как договорились! Пусть идут на Магомедова.

— Понятно, капитан. Как сам-то?

— А… Винокуров погиб.

— Так это он головных-то уделал?

— Ну… Держись, лейтенант. Теперь нам отступать совсем несподручно.

— Понятно…

Иван бросил трубку и крутнул головой. До чего этот Коршунов понятливый. Под Сталинградом один остался возле орудия и получил приказ вот так же держаться. И держался, без орудийной прислуги сам еще подбил два легких танка и готов был броситься с гранатами, когда кончились снаряды, да вовремя тогда помогли.

Обходя горящий танк, колонна начала уступом разворачиваться, минуя высоту и выходя на ровное поле. Из лесу показались две пятнистые глыбы тяжелых «фердинандов», они пропускали вперед танки, длинные стволы мощных пушек выжидательно направились в сторону моста.

Вызывал Магомедов.

— Слушаю тебя, Али!

— Почему не работаешь, капитан? Почему молчит Коршунов? Что с Коршуновым случилось, а? У него ж танки под носом. Капитан, ты меня слышишь?

— Слышу, Али! Ты самоходки видишь?

— Вах! Какие самоходки?! Тут «тигры» прут! Почему ты их выпустил, капитан?

— Утяни поджилки, Магомедов! Все идет по плану. Ты первый начинаешь, понял? Подпускай на двести метров, не раньше.

— Тебя контузило, капитан, да? Они ж раздавят Коршунова.

— Не твоя забота! Приказываю: подпускай на двести метров! Не раньше! Все!

Тут же вызвал Коршунова.

— Коршунов! Ты самоходки видишь?

— Вижу, — спокойно ответил взводный. — Красавицы… На меня свои клювы наставили.

— Молодец, Коршунов! Молодец, говорю, что не обнаружил себя. Сейчас головные мимо тебя попрут. Во-во. Под дышла их… Но жди, когда Али начнет. Раньше не высовывайся. А «фердинанды» — моя забота. Все!

Да, теперь все. На скулах капитана заиграли желваки. Он представил, как смотрят сейчас батарейцы Коршунова на лавину стальных черепах, доступных уже не только орудийному огню, но и простому стрелковому оружию. Такой выдержки у солдат не было в начале войны.

Часами, а то и днями охотник идет по следу крупного дверя, и часто бывает, что зверь, сделав круг, сам идет за охотником. Иван Разгонов никогда не был большим охотником, но он был сыном охотника, да и война кое-чему научила, особенно в боях за Сталинград. Сегодня всю ночь батарейцы не спали: вгрызались в сухую землю, маскировали позиции, готовились вот к этой первой атаке. От нее все и пойдет, кто кого.

Вот и последние танки, разворачиваясь, уходили от высоты.

Кроме головных, уже «списанных» «тигров», среди вышедших из горловины были еще две тяжелые машины. А всего капитан насчитал до тридцати танков.

«Фердинанды», чуть высунувшись из лесу, ждали первых выстрелов батареи, чтобы прицельным огнем подавить орудия. Они знали, что делают. Но не знали, что сами подставили бока орудиям засады.

— Ждите! Ждите, сволочи… Счас вы у меня дождетесь, — усмехнулся капитан и, повернувшись к расчетам, крикнул: — Орудия! К бою! Первое — по левому! Второе — по правому! Бронебойным!

Он поднял руку и впился взглядом в затылок наводчика Гаврилова. Гаврилов может. Может с первого выстрела накрыть цель и за пятьсот метров. Гаврилов — лучший наводчик на батарее. Постарайся, Гаврилов!

Хлопнул залп с позиции лейтенанта Магомедова.

И комбат, рубанув воздух рукою, прокричал осипшим вдруг до срыва голосом:

— Огонь!

Он слышал, что начали работать все орудия Коршунова и Магомедова, но для него сейчас были важны самоходки, их «самочувствие».

— Огонь!

Сначала одна самоходка окуталась дымом, с разбитой гусеницей дергалась влево-вправо, как наседка на гнезде, неуклюже пытаясь направить ствол пушки в сторону высоты. Но после третьего залпа и над ней вскинулся черный с красным внутри шар всполоха, поднимая над лесом очередные души Богу или дьяволу.

А над полем все гремело: били танки, били по ним батарейцы, один «тигр» почему-то медленно, как слепой, пятился к лесу, напротив моста горели четыре легкие машины, подставившие свои бока под первые залпы Коршунова.

Задумка комбата удалась. Наступающие попали в ловушку: в лоб били орудия Али Магомедова, с фланга от моста работали пушки Коршунова, а с высоты в захвостья танков открыли огонь еще два орудия. Тут завертишься, как черт на сковородке.

Более часа длилась эта первая схватка.

Встающее солнце выхватывало лишь пятна обозримой земли, и в этих просветах то появлялись, то исчезали маневрирующие танки. Но и в дыму, казалось, их видят батарейцы и бьют со всех четырех сторон.

Не выдержали.

Отошли.

Укрылись в лесу.

Потом была отбита еще одна атака, в которой батарея понесла самые тяжелые потери.

И вот только что стихла последняя дуэль. Все поле между лесом, речкой и высотой дымилось. Горело железо, и земля горела, а на позициях батареи осталось одно исправное орудие, и артиллеристов в живых только трое: раненый наводчик Федот Гаврилов, санинструктор Катя Санчева и командир батареи Иван Разгонов. Комбат оглядел поле боя, сосчитал склоненные к западу шлейфы кострищ и отдал приказ отходить.

— Товарищ капитан, еще пять минут, — попросила Санчева. — Надо Гаврилова срочно перевязать.

— Действуйте.

Капитан опустился на пустой снарядный ящик, привалившись боком к стенке окопа. Он мучительно улыбался сухими шершавыми губами, слыша, как в пяти метрах от него наводчик Гаврилов спорит с Катей и отказывается снимать портки.

— Не повезло тебе, Гаврилов. Другим так непременно в лоб или в грудь, а тебе в самое неудобное место угораздило…

— Так точно, товарищ капитан, не повезло. За всю войну ни одной царапины, а тут сразу такой конфуз. Слышь, Катя…

— Ничего я не слышу, Гаврилов. Снимайте штаны.

— Подожди, дочка. Товарищ капитан, слышите, «кукурузник» стрекочет? Не иначе начштаба Грачев за нами летит.

Мотоциклетно треща мотором, маленький По-2 вынырнул, казалось, прямо из болота, сделал круг над полем, его тень скользнула по-над лесом, дорогой, речкой, и самолет так же мгновенно исчез, как и появился.

Капитан раскрыл планшет, чтобы записать расход снарядов и состояние боевой части. Привычно отметил время: «четырнадцать часов семь минут».

Приказ выполнен.

«Остались втроем…» — вместо расчетов записал Разгонов. Лицо его передернула судорога. В сознание вдруг стремительно ринулись, как в старом кино, немые кадры сегодняшнего боя.

Вот летит на гривастом коньке Миша Винокуров.

Встали перед прорвавшимся танком с гранатами в руках братья Карасевы из Подмосковья.

Лежат у своих орудий батарейцы лейтенанта Магомедова, а сам Али с пулеметом в обнимку у последнего подбитого им танка, и лежат в полукруге веером от него трупы в черных комбинезонах.

Почти с двадцати метров уложил снаряд под брюхо танку лейтенант Коршунов, но в тот же миг плюнул снарядом и танк — издыхающая змея жалит смертельно.

К последней адской дуэли, самой непонятной для гитлеровцев, остались трое. Втроем они и отбили атаку.

Со второго орудия вели огонь наводчик Федот Гаврилов и санинструктор Катя Санчева. За первым орудием стоял сам комбат. Теперь они уже не выпускали танки ни из горловины, ни из лесу — били сразу по одной цели залпом из двух пушек как заведенные и заговоренные. Капитан, пьяный от усталости и пекла, забывший все, кроме нескольких механических движений: досыл снаряда, замок, выстрел; Катя Санчева, с короткой прической похожая на кавказского пастушка, так сноровисто и точно работала возле орудия, что было непонятно, кто же она по военной профессии; Гаврилов, волгарь, учитель из башкирской деревни, исполнительный и толковый солдат, лучший наводчик, каких только знал капитан, работал без суеты, по-домашнему обстоятельно, но именно от Гаврилова больше всех и доставалось тому, кто попадал в визир его прицела. Но Федот понятно — бывший математик, опытный солдат, а вот Санчева удивила капитана. Полгода она уже на батарее, а он как-то несерьезно к ней относился, вернее, слишком серьезно и считал, что война — дело не женское. А тут получилось — без Кати они бы последнюю атаку не отбили.

— Как дела с перевязкой, Катюша?

— Заканчиваю, товарищ капитан.

Бризантный снаряд разорвался в десяти метрах от траншеи. «Ну, опять начали выковыривать, — уже совсем безразлично отметил капитан. — Теперь-то уж наверняка доконают…»

В наступившую на миг тишину впечатались дальние звуки: слева на болоте треснуло сухое дерево, возле опушки леса скрижанула по камню саперная лопатка, с подбитого еще два часа назад танка упал мертвый гитлеровец и как живой крякнул.

Сразу же за теми мгновениями все исчезло в гулком реве. Десятки мин и снарядов вспороли уставшую землю, вздыбили ее, пронизывая рваными кусками железа и прожаривая до хруста.

Прямо перед окопом сухо шваркнула мина. Зримо приподнялся и надвинулся бруствер, а уж потом где-то над головой приглушенно охнул упругий взрыв, вышибая сознание.

Не сразу очнулся комбат, заживо погребенный в горячей земле. Ноющая боль скручивала суставы, и ломило в ушах. От душной темноты и тяжести, что давила на плечи, мутило и выворачивало желудок. Гулко стонала и вздрагивала земля, словно кто-то гигантским цепом молотил ее вдоль и поперек.

Рыба глохнет в воде и всплывает брюхом вверх, если глушат ее болотом или полой пешней. А человеку, заживо погребенному, чтобы не оглохнуть совсем и не задохнуться, надо собрать в комок нервы, тело напрячь пружиной и вырваться из могилы в дневной ад.

Косо летящее с полудня солнце ударило в глаза вместе с тишиной. Неужели закончился обстрел? А может быть, капитан совершенно оглох и никогда уж больше ничего не услышит? Тогда почему не стонет земля и не бьют по лицу хлесткие волны взрывов?

— Товарищ капитан! Справа два танка! — это кричала Катя и трясла за плечи Разгонова, протирающего от пыли глаза.

Значит, не оглох он. Значит, жива еще батарея. Значит, надо еще воевать.

— Гаврилов, к орудию!

— Убит Гаврилов…

Иван метнулся к пушке. В сознании мгновенно отпечаталось, как сидел в окопе Гаврилов — он походил на уставшую крестьянку, кормящую ребенка, так он нежно прижимал к груди бронебойный снаряд.

Орудие завалилось колесом в воронку. Капитан ухватился за сцеп, приподнял, и поплыли радужные искры перед глазами, но развернул-таки пушку.

А Катя уже стояла рядом и подавала снаряд.

Два легких танка на большой скорости обходили высоту. «Цель для новичков», — подумал капитан и сделал выстрел. Снаряд прошил танкетку насквозь, и она неслась еще по инерции, поднимая пыль и окутываясь ядовитым желтым дымом.

Второй танк, не снижая скорости, сделал доворот и помчался к пушке, ведя огонь из пулемета.

Не успел капитан дослать очередной снаряд — уткнулся в щиток и стал медленно оседать, сдирая ногтями краску с металла. Катя подхватила командира, стащила его в окоп, когда рев мотора и знобящий лязг гусениц были уже в десяти шагах. Девушка упала сверху на капитана, прикрывая его своим телом.

Танк остановился над окопом, словно осматриваясь в удивлении, что же это за такая неприступная высота и что за упрямые люди здесь были. Для пущей верности, чтобы вообще стереть все, танк крутнулся на месте, вминая в рыхлую землю последних защитников высоты, заутюживая живую память.

Танк веселился на отвоеванной высоте, елозил по завалившимся окопам и ходам сообщения, вминая в пыль останки покалеченных пушек, мертвых батарейцев, горящую снарядную укупорку. Гусеницы проворно сновали по высоте, пока не натолкнулись на последний горящий ящик со снарядами. Грохнули всполохи двойного взрыва — под танком и внутри его. Подобно неуклюжей черепахе, он чуть подскочил одним боком, а башня его отлетела метров на двадцать и завертелась волчком в пыли.

И снова могильная тишина. Второй раз за этот безумный день. Второй раз хоронит солдат земля. Или спасает, прикрывая от огня и железа…

…А девушку ту звали Красимирой. Она вместе с отцом — болгарским коминтерновцем — ушла в сорок первом добровольцем в Красную армию. Зимой попала санинструктором на батарею Разгонова.

Как и в других частях, на батарее Красимиру называли по-русски: Катей, Катенькой, Катюшей. Все, кроме капитана. Он придерживался только официального слога, для него она была санинструктор Санчева. И потому Катя побаивалась комбата, старалась лишний раз не попадаться ему на глаза, хотя ее почему-то всегда тянуло к этому зеленоглазому строгому человеку с вьющимися темно-русыми волосами.

И вот остались они вдвоем из всей батареи.

Катя не думала, что шальной осколок может остановить ее жизнь, у нее просто не хватало сегодня времени на раздумья. С самого утра шел непрерывный бой. И падали один за другим батарейцы. Раненые не отходили от орудий. И если люди падали, то падали замертво.

Сначала Катя подносила снаряды, потом сменила заряжающего. У нее не было страха до той самой минуты, когда увидела она темное пятно на плече капитана, и как он стал неловко валиться на щиток орудия. Первый раз у нее остановилось сердце от страха перед надвигающимся танком, от собственного бессилия преградить ему дорогу, от перехватывающей дыхание жалости к своему командиру.

Вместе с испугом всплыло удивление. Раньше девушка не представляла, что земля окажется такой тяжелой и горячей. Сразу нечем стало дышать. Девушка попыталась приподнять спиной навалившуюся землю, но тут застонал командир. Это она оперлась о его раненое плечо. Да и не по силам ей одной разорвать утрамбованную сталью земляную крышу. Она враз все это поняла. А поняв, горько заплакала.

Совсем не слышно дыхания капитана. Но он продолжал, хоть и в беспамятстве, помаленьку жить. Катя чувствовала своим телом его живое тепло, от гимнастерки пахло гарью и терпким соленым потом, какой бывает только у живых и любящих работу мужчин.

Через несколько минут после их захоронения грохнул взрыв, подорвав железного могильщика. Раскололась стенка окопа, в трещину брызнула струя свежего воздуха.

Какая-то нечеловеческая сила вдруг вернулась к Ивану Разгонову. Может быть, то внезапная боль в ушах или контузия ударила по нервам, возвращая к жизни. Он рванулся с такой силой, что приподнял и Катю, и всю навалившуюся на них землю. Встал на твердых ногах. Удивленно и неузнаваемо осмотрел бывшую позицию батареи, всю в глинисто-рыжых полосатых стежках, простроченных траками гусениц.

Как-то беззащитно и по-мальчишески виновато улыбнулся капитан и, не оглядываясь, спустился к речке. Упал в теплую воду, жадно напился и сел на перекинутое с бережка на бережок бревно, все так же виновато озираясь по сторонам.

Тихо подошла Катя. Она ужаснулась безумному и отрешенному взгляду Ивана Разгонова, его сбитым и совершенно побелевшим за день волосам.

Глядя поверх Кати, комбат строго спросил:

— Гаврилов? Ты почему ходишь по земле, раз все мы убиты и захоронены на высоте?

— Я не Гаврилов. Я Катя.

— Катя? — лицо капитана не изменилось, но в голосе сникла командирская строгость. — Разве и ты воюешь? А на кого оставила сына?

— Я не та Катя. Я санинструктор Санчева… А вы сильно контужены, товарищ капитан. И ранены в плечо. Давайте сделаем перевязку.

Из боевого донесения в штаб Центрального фронта 5 июля 1943 года:

«…Бригада вела бой с 300 танками противника… Первый удар приняла на себя батарея капитана И. С. Разгонова, которая за один день уничтожила 19 танков противника. Все воины героически погибли в бою, но врага не пропустили».

Глава 17

В тот смертный час

На Лосиный остров нежданно-негаданно свалились тревожные будни, они перепутали время у молодого лесника и его сотоварищей: ночь для всех превратилась в день, потому что не было привычного сна, а день — в ночь, так как Мишка бредил, метался на большом продавленном диване, невесть как попавшем в старый дом лесничества. Ведь та разбойная ночь, проведенная в болотной колыбели, да еще горячие свинцовые поцелуи вырубили его из привычного понимания обыкновенной жизни и работы. Получилось смешно и глупо — в жаркий июль он простыл самым безобразным образом и заболел малярией. На третий или четвертый день температура чуть спала, но все тело покрылось фурункулами — и опять мучения, опять ночные в коротком забытье кошмары. Он отказывался от всякой еды, даже свежая уха казалась ему горше полыни. Навалившаяся затяжными приступами лихорадка обезоружила Мишку своей бестолковщиной.

Дурашливо смешивая краски, бред уживался с воспаленной явью: Мишка объяснял непонятливому Егорке, что лесное сено надо метать только в высокие копны, и тут же кричал одноглазому Корнею, чтобы тот бросал свое ружье и сдавался; слышал несердитую ворчню деда Якова и продолжал упрямо выбираться из гибельной болотной топи по обнаженным остриям хрупких осиновых сучьев, а короткие провалы в забытье оборачивались бесконечным падением в бездонный овраг или в отчаянно-стремительный полет над знакомыми деревнями и лесными островами. Но чаще всего вокруг толпились странные видения, сотканные из когда-то прочитанного, из сказок и бесхитростных фантазий, — получалась голимая чепуха, раздиравшая сердце кошмарами. Видения или, как говорил дед Яков, явления повторялись урывками и разлетались сотнями цветных осколков, которые до щемящей боли хотелось собрать, склеить и узнать, что же это было. Последний, тяжелый сон на исходе дня сложился как по заказу в своей знобящей реальности узнаваемо до привычных запахов и знойного пекла.

…Там, где шла самая последняя и безжалостная из всех войн, солдаты с генералами давно поубивали друг друга, а заведенные машины, оставшиеся без людей, продолжали воевать. Неуправляемые, они слепо шли по земле, плыли по морям, летели по воздуху: страшно и неотступно жгли все на своем пути, мяли города и села, перемалывали горы и леса, превращали реки и озера в облака, уничтожая все живое и безоружное. Грохочущая, стреляющая, изрыгающая огонь армада перевалила через Урал-камень, оставляя за собой мертвые русла рек, обугленные пеньки от лесов, груды пепла от городов и деревень. И вот безмозглые железные машины, обойдя вокруг Земли, столкнулись друг с другом, пожгли и подавили самих себя.

И всякая жизнь на Земле прекратилась.

Остался Мишка один на своем небольшом Лосином острове: без земляков, без родных людей, без повседневной необходимости спешить к друзьям или недругам.

На безмоторном и легком сооружении, которое управлялось одним желанием и взглядом, Мишка летал над мертвой Землей, почему-то очень просто узнавал дальние страны, бывшие моря и даже огромные города по одним лишь чадящим очертаниям. И Земля с поднебесной высоты походила на лысый испачканный глобус. Непривычной сделалась она, чужая, пугающая своей теперь уже бесполезностью и безродностью, даже солнца, всегда и всем доступного, не было видно за низкими облаками, разукрашенными вкривь и вкось гигантскими полосами восходящих дымных комет и зловещих испарений.

Мишка вернулся к себе на Лосиный остров. Здесь все оставалось по-прежнему, но в том-то и огромность вселенской беды, что это был единственнный уцелевший на Земле крохотный зеленый остров, сохранивший непонятно каким чудом несколько озер, лес вокруг и всякую в нем живность. Мишка пил живую воду из родника, жадно вдыхал лесную прохладу, ведь в других местах он дышал как рыба, выброшенная из воды, и снова летел на поиски, только теперь не парил высоко, а с каждым разом спускался все ниже, а потом и вовсе стал зависать над черными провалами бывших рек, разглядывал со стороны безмолвные пепелища или ходил среди развалин, кричал в жуткое и глухое пространство, гонялся до изнеможения за призраками, бросался на кажущиеся голоса, искал, теряя надежду, и снова искал живые, незагубленные существа…

И когда он уже совсем отчаялся, вдруг повезло — раз, другой, третий… Как это ни удивительно, но более живучими в этом аду все же оказались самые беззащитные и неприспособленные из великой разнообразности всего сущего на планете — человеческие дети. Правда, их нашлось мало, как крохотных искорок в давно и безнадежно отгоревшем костре. Однако на Лосином острове собралось население в целую дюжину ребятишек: разноязычных, разноликих, перепуганных и голодных. Получилось, что Мишка оказался самый старший из всех жителей Земли, самый всемогущий и самый мудрый. Ему и решать, что делать с этими ребятишками, которые не понимают друг друга, ничего, наверное, не умеют делать и конечно же пропадут без него. Самому простому и необходимому жизнь успела научить Мишку, да и не один ведь он раньше-то жил, а среди людей.

— Это наша земля, — сказал он твердо и показал вокруг себя рукой. — Земля.

— Земля… — тихо повторили маленькие земляне и удивленно огляделись, как бы узнавая или открывая для себя вновь голубое небо, белые стволы берез, зеленую траву, живых чаек над озером.

— А это наш дом, в нем мы будем жить, — показал Мишка на старый дом лесничества. — Дом.

— Дом… — уже смелее повторили дети. Мишка развел во дворе огонь под таганом.

— Это огонь. Он поможет нам обогреться и приготовить пищу. Без него мы долго не проживем. Огонь — жизнь.

— Огонь… жизнь… — заулыбались ребятишки, протягивая к небольшому костерку руки и собираясь в кружок. Они не заметили только слез в глазах своего спасителя.

Мишка плакал от великого горя — с самых первых шагов своей новой жизни он начал врать, ведь люди при помощи огня как раз и уничтожили все живое на Земле. Так что же на самом деле такое огонь — смерть или жизнь? И как ему теперь поступать дальше, всю ли правду говорить? И что есть на самом деле правда, где она кончается, а где начинается ложь? Он старался вспомнить, чему учил его дед Яков, что говорил по всем случаям жизни, от чего предостерегал и во что советовал верить. А главное сейчас сводилось к самому простому — надо в первую очередь покормить и обогреть ребятишек. Дальше будет видно, сама жизнь подскажет. Он начал делать самое необходимое, а ребятишек приспособил творить посильное. Одного проводил с ведром к озеру за водой. Другому вручил топор и велел рубить сухой хворост. Мало-помалу, но вскоре они уже топили баню, стирали рубашки, рыбачили, варили уху, пекли на сковороде лепешки. Всех накормил Мишка, всех уложил спать в чистом и просторном доме, а сам поздним вечером сидел на мостках у озера и смотрел на звездное отражение в воде. Звезды были огромные, каждая с маленький притухающий костерок, и каждая его спрашивала, что же он будет делать завтра, послезавтра, всегда — один, пока не подрастет его маленькая коммуна? Кто теперь будет строить города? Кто будет придумывать и делать машины, самолеты, трактора? Кто и чем вспашет землю, засеет поле, чтобы вырастить хлеб? Кто и как сделает одежду, ружье, часы? Кто напишет книги и учебники, без которых Мишка ничему не сможет научить оставшихся детенышей человеческих? Звезды как живые то приближались, то чуть сдвигались в стороны, а на их месте возникали новые — и все спрашивали, спрашивали, спрашивали… В каждой звезде он кого-нибудь узнавал: вот найденный им ребятенок, а вот один из бывших нечаевских дружков. А еще Мишке казалось, что каждая звездочка тоже круглая сирота и тоже нуждается в помощи, ждет от Мишки ответов на все вопросы. Звезды окружили Мишку со всех сторон, он и обжигался, и замерзал от их близкого присутствия. Рванулся было от них прямо в воду, но вода оказалась еще горячее, она даже кипела на поверхности, тогда он нырнул в самую глубину, где холод и тишина, плыл долго и расслабленно, чувствуя, как выравнивается его дыхание, может быть, даже совсем останавливается, Мишка превращается в рыбу, кровь его холодеет и он постепенно обретает покой в душе и легкость в теле, только откуда-то сверху продолжает тихонько пробиваться слабый оранжевый свет да еще голос, очень знакомый, похожий на голос деда Якова:

— Отходит… Собороваться начал паря, ишь, руками-то прихорашивает себя. Э-ко ты дело-то, Катерину не успеем позвать. А ить грешно не проститься с сыном-то…

Тут ворвался скрипучий и вредный, очень уж земной голос старухи Сыромятихи:

— Мели, Емеля… Век прожил, а ум растерял, никово-то воротишь. С чем с другим, а с лихоманкою-то управимся. Не впервой, поди. Иди, сатана, лучше баню проверь, чтоб ни пару, ни угару, только вольный жар. Да покличь Егорку… И куда этот варнак запропастился, лешак его забери. А, ты здесь, Егорша, вару-то много накапало?

— А чего, пыхтит смолокурня. Уж полная почти, кружка-то.

— А белена?

— И белена упрела. Я понюхал…

— То и смурной. Кто ж белену нюхает, пустая твоя голова! Сполоуметь можешь. Убирайся с глаз моих долой, не путайся под ногами. Аленка, перестань выть, готовь чистую постель в горенке и окошко завесь чем ни есть потемнее…

Мишка вернулся из своих затуманенных путешествий, медленно узнал бабку Сыромятиху, сердитую на всех, и веселую Юльку. За Юлькой, выпучив глаза и вытянув шею, стоял Егорка. У Мишки снова начало перехватывать дыхание, он заторопился хоть что-то сказать, но все нужные слова потерялись, и он виновато прошептал спекшимися губами:

— Ребята… Я, кажется, помираю… Вот вам теперь заботы…

Егорка испуганно всхлипнул и почему-то обиженно замигал глазами. На фоне окна еще кто-то всхлипнул и зажал рот ладошкой. Мишка присмотрелся, с трудом узнал Аленку, только почему же она такая взрослая, даже старенькая на лицо сделалась, а глазищи-то, глазищи какие, по-прежнему огромные, как в день ее приезда в Нечаевку, что же это за новая грусть-печаль на нее навалилась?

И откуда тут взялась Юлька? Она ведь ни разу не была в лесничестве. Вот так Юлька! И чего это она вдруг в его доме раскомандовалась как в своем огуречнике?

— Э! Вояка… Ну-ка, давай поднимайся. Берись мне за шею, вот так, поехали… — она подсунула ему руки под лопатки и коленки, легко подняла с дивана, чему-то загадочно улыбаясь, понесла из дому.

— Куда ты меня… тащишь? Тяжело ведь…

— А помолчал бы, так лучше было… Тяжело… Сиди уж и не трепыхайся, горе луковое.

А каково ему трепыхаться, когда от нескольких сказанных слов сразу обессилел. Голова его уткнулась в Юлькину шею, припушенную мягкими светлыми волосами, ниспадающими на плечи и закрывающими всю спину. «Ну и грива у нее», — подумал Мишка. Юлькины волосы и шея пахли точно так же, как недельный от роду зайчонок, — нежно и светло, чему нет точного названия. Мишка сразу вспомнил сенометку, когда Юлька, дурачась, свалилась с зарода прямо на Мишку. Они упали, присыпанные охапками пахучего сена, но сильнее всех знакомых и привычных запахов скошенного и увядшего разнотравья Мишку неожиданно удивил тогда чистый и ни с чем не сравнимый, какой-то даже светлый запах Юлькиного разгоряченного на солнце тела. Она всего-то на секундочку вдруг затихла, мягко припав к его груди, жарко дохнула в ухо: «Вот так мы вас, мужичков, раз — и в дамки!..» Тут же мячиком отскочила, захохотала и умчалась, а у Мишки еще долго словно в носу щекотало, и он целый день почему-то сердился на взбалмошную соседку и даже не пригласил ее потом в лесничество на вечерюю уху, чем вконец расстроил Егорку.

Юлька по-хозяйски уверенно, но бережно понесла Мишку через широкое подворье, коврово заросшее конотопом.

Под старой бочкой дымил костер. В бочке, наглухо закрытой, плавилось березовое корье, источая черную смолу, которую зовут варом или дегтем, смотря сколько заложено чистой бересты и какой густоты окажется смола.

Егорка и дед Яков стояли в сторонке, как провинившиеся школьники. Так было всегда и везде при появлении быбки Сыромятихи, лишь одна Юлька ее не боялась.

Багровое, исходящее жаром солнце опускалось к перешейку между Лебяжьим и Каяновым, и вся зелень угора, ниспадающего к прибрежной воде, превратилась на время в старый, шитый золотом пурпур. Все, что было дальше с Мишкой, осталось в памяти безотрывно от этого багрового цвета.

Баня приткнулась на самом сбеге тропинки к озеру. Единственное оконце в одну шипку смотрит в сторону закатного солнца, ведь мылись всегда ближе к вечеру и по возможности не зажигали коптилку, даже зимой в сумеречные вечера ею редко пользовались. Все настолько привычно и просто, что свет не нужен: каменка, полок, между ними полубочка с горячей водой, внизу лоханка со щелоком и большая лохань с холодной водой, подле окна лавка. Все по делу и ничего лишнего.

Мишку раздели, внесли в сухое пекло бани и уложили на ополоснутый холодной водою полок. Но доски все равно обжигали — казалось, в крохотное пространство бани ворвался слепящий сноп уходящего к ночи солнца и разогрел до треска стены, потолок и саму огнедышащую каменку.

— …Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас… — откуда-то снизу, как из-под земли, слышался Мишке скрипучий голос Сыромятихи, но смысл в общем-то привычных слов не доходил до его сознания, одурманенного парами настоя белены, который старуха плескала на раскаленную каменку. Сама же она, с распущенными волосами, в одной исподней рубахе, которая не скрывала ее худобу, была похожа на уставшую до смерти ведьму, однако командовала девчонками, будто древняя ведунья своими чудодеями-помощниками.

Юлька с Аленкой, не менее Мишкиного одурманенные беленой, казались ему совсем незнакомыми и даже неживыми существами, то ли сделанными из какого-то оранжевого теста, то ли подсвеченными изнутри полыхающими угольями.

— …Девы непорочные, вечерней зарей заберите все хвори раба Божьего Михаила, скуйте его немочи двенадцатью цепями, двенадцатью замками, двенадцатью ключами…

Обычно на полке парился один мужик, а они уместились втроем. Аленка придерживала голову и плечи Мишки у себя на коленях, а Юлька умудрялась одной рукой и коленками держать всего Мишку. У каждой было по венику из специально подобранных старухой двенадцати трав. Девчонки осторожно поворачивали Мишку и распаривали этими вениками его посиневшее от фурункулов костлявое тело.

— И когда исхудать эдак успел… — ворчала Юлька.

— А ему не больно? — спрашивала Аленка.

Они говорили о Мишке отстраненно, будто не он сам лежал у них на коленях. Это бабкин отвар белены, превращенный над каменкой в хмельной эфир, затуманил сознание и боль Мишки, свел до легкого смущения стыд обнаженности тел в общем-то уже все понимающих и чувствующих девчонок. Однако, когда шипела каменка и хлесткая волна жара заставляла девчонок кланяться, Юлька дурашливо взвизгивала: «Ой, моченьки нет!» — и так прижималась к Мишке, что упругие репки ее грудей вонзались ему то в холку, то в бедро. Мишка и рассердиться даже не мог, лишь отмечал про себя, что Юлька хулиганит и что тело у нее на удивление прохладное, будто не в бане она на полке сидит, а в озере. А бедная Аленка вся полыхала. Мишка чувствовал, как она плавится в этом непривычном для нее пекле, как сердчишко ее начинает колотиться вдвое быстрее, когда ее маленькие, неразвитые груди угольками обжигали его плечи.

— …Богородица Дева, радуйся… яко же Ты Иисуса Христа родила, яко же плоть Твоя чиста, так сохрани и спаси раба Твоего Михаила от всяких уроков, от всяких озегов, сохрани и благослови в пути и на суше, на воде и в воздухе и не допусти злодея коварного…

Сыромятиха отобрала у девчонок веники и сунула им кружку с дегтем.

— Всего, сердечного, от ушей до пяток… Да попроворнее, и чтоб ни одной плешинки не светилось…

Она окропила с веника лица девчонок холодной водой, а сама присела на корточки у зева каменки, сунула к жару какую-то банку с очередным зельем и забылась в сердитом бормотанье — не то молитвы творила, не то пустопорожне ворчала.

Вот тут-то Юлька и показала себя настоящей ученицей бабки Сыромятихи — в мгновение ока вымазала Мишку с ног до головы горячим дегтем, не причинив боли ни одному разопревшему чирью, а их ведь на теле Мишки насобиралось дюжины три, не меньше. Пухлые Юлькины ладони и пальцы были стремительны, но так чутки и осторожны, будто самые нежные беличьи кисточки.

— Все, баб…

— Вздохните пока.

Девчонки скатились вниз, распластались лягушками на полу.

— Ой, Аленка, ну ты прям как головешка горячая. Баб, у нас уже волосы трещат… — взмолилась Юлька. — Окати нас холодненькой водичкой.

Бабка и ухом не повела, у нее другая забота — не упустить секунды, когда Мишка будет на последней грани между жизнью и смертью. Она вся подобралась, причитания ее убыстрялись в такт Мишкиному дыханию, а руки машинально готовили еще один веник из двенадцати трав. Потом Сыромятиха коршуном нависла над изголовьем Мишки, сорок раз повторила «Господи, помилуй» и дала команду:

— Аленка, зажигай лампу. Юлька, разведи щелок потерпимее, обмывать счас будем…

Мишка начал задыхаться. Горячий деготь забил поры, и тело перестало дышать, все шестьсот малых сердец отключились, убивая бездельем своим простудных и прочих диверсантов. Не хватало воздуха и главному сердцу, оно работало за всех, работало уже за пределами отпущенных возможностей. И Мишка опять переселился из мира доступного в нереальный, его снова обступили притухающие костерки звезд, только теперь они казались ему беглецами — это шестьсот его малых сердец превратились в звезды, хоть и старались жить сами по себе, но без Мишки не могли, он стал центром огромной звездной галактики, оставаясь и лесничим на единственном во всей Вселенной Зеленом острове. Но вот у Мишки появились две помощницы, Юлька с Аленкой, они летали над Землей в развевающихся оранжевых одеждах и присматривали за звездами, чтобы те не разбрелись с небосклона и не затерялись в бескрайности, а у Мишки в руках оказались огненные краски, о которых он когда-то мечтал. И начались чудесные превращения. Мишка рисовал всех, кого он вспоминал, а девчонки приносили одну из звезд и соединяли ее с картиной. Картина оживала: вот Жултай Хватков выезжает в поле на тракторе, Яков Макарович запускает мельницу-ветрянку, Петря Велигин раздувает горн в кузнице, Егорка Анисимов сражается с браконьерами Корнеем и Килой, Кузя Бакин гонит табун лошадей к водопою, Федя Ермаков строит мост, а еще появляются Анисья Князева, Таня Солдаткина, Тимоня, Дина Прокопьевна, ребятишки, старухи, солдаты…

Мишка рисовал все быстрее, и все меньше становилось беглянцев-сердец. Наконец звезды кончились, а Юлька с Аленкой поставили перед Мишкой старую, еще до войны написанную картину — портрет отца с матерью.

«Как жаль, — сказала Аленка, — что эту картину мы не сможем оживить».

«Почему?» — спросил Мишка.

«А звезды все…» — ответила за подругу Юлька.

«Это неправда! — закричал Мишка. — У меня есть еще самое главное сердце! Вот и отдайте его самой главной картине. А вместо меня пусть живут на земле отец с матерью».

Мишка шагнул к портрету, чтобы раствориться в нем, но тут появились вдруг двенадцать разноликих ребятишек, спасенных Мишкой на вымершей Земле, они схватили его и потащили к огромному костру. Мишка вырывался, звал на помощь, но все шестьсот человек, кому он успел отдать частичку себя, были заняты каждый своим делом, даже Юлька с Аленкой совсем не признавали его и огромными красными опахалами раздували костер еще сильнее. Мишке одному не совладать было с беспонятливыми и озорными детенышами, и уже затянутый в самую середину костра, он успел заметить, что его сердце превратилось в звезду и растворилось в той, последней картине. Отец с матерью ожили, вышли из картины к Мишке, а он вместо них замер на полотне…

Очнулся Мишка на полу, когда его уже обмыли щелоком. Сыромятиха прыскала на него холодной водой, а Юлька трепала по щекам своими пухлыми ладошками.

За окном над озером догорал костер вечерней зари.

На лавке желтым пятном светила семилинейная лампа.

— Ну, вы и даете… — кисло ухмыльнулся Мишка. — Не буду вас рисовать, кикиморы болотные… Самой захудалой звезды на вас жалко…

Сыромятиха вдруг сменила гнев на милость и заговорила почти ласково:

— Михалко, ты соображаешь хоть, чего мелешь-то? Или все еще во хмелю?

— Соображаю… Чтоб вы сдохли, ведьмы проклятые…

— Очухался, значит. Ну, слава те, Господи… Однако сызнова потерпеть надо. Счас шибко больно будет. Заразу-то с корнем бы выдрать, а?

— Куда от вас денешься… Заодно уж… Потом и я до вас доберусь… Самих на костре поджарю. А Юльке голову оторву…

— Давно пора, — засмеялась Юлька.

— Ладно, — старуха опять посерьезнела. — Аленка, садись по-турецки.

— Как?

— Ноги калачиком. Голову его коленками зажимать будешь. А руки завернешь себе за спину. Юлька, садись ему вершной на ноги. Удержишь?

— Хм…

— Тогда поехали. Держите покрепче…

Сухими и цепкими пальцами бабка обжимала распаренный до белизны и размякший нарыв, будто клещами вырывала корень за корнем.

Мишка дергался, мычал, пытался сбросить с ног Юльку, ругался, обещал девчонкам и старухе кару небесную, но Юлька лишь пыхтела да кряхтела, прижимая Мишку к половицам. Сыромятиха почему-то не сердилась на Мишкину ругань, а только поддакивала и после каждого «так их!» с каким-то мстительным удовольствием выдавливала сукровицу из очередного чирья. А вот Аленка не выдержала, когда Мишка уперся головой ей в живот, а руками сдавил ее худенькие бедра.

— Миша… — заплакала она. — Ты меня… переломишь…

— И-то… — Сыромятиха разжала Мишкины руки, встряхнула его за плечи и усадила. — Ну?

— Чего… ну? — его глаза начали принимать осмысленное выражение.

— Неужто больно было?

— Больно, — признался он. — Если б один или два… А то их штук сорок, поди…

— Ну, это еще цветочки. Счас ягодки начнутся.

— Каки ягодки? С ума спятила, ведьма? Я те счас шайку на голову…

— Ну-ну, поговори… И посмотри на себя. Ты ж в кровищи весь: на брюхе-то раны после болота еще не затянулись путем, и нарывы тверды по краям…

— Не слепой…

— Вот. Все дохлое мясо отпарить надо, кипяточком смыть…

— Я не сдюжу… Точно копыта отброшу.

— Сдюжишь, коль жить охота. Охота жить-то?

— Надо…

— Тогда марш на полок.

Мишка распаренной макарониной втянул себя на полок.

Сыромятиха окунула в воду сразу два веника и встряхнула ими над каменкой — резко и сухо запахло полынью, но не степной или полевой, а которая растет на безродной и солончаковой земле вокруг Сон-озера. Эту низкорослую и жесткую полынку называют богородской травкой, ее применяют вместо ладана, она заменяет серебро при очистке воды, а еще ей раны врачуют.

Сухо скрипнул бабкин голос:

— Девахи…

— Бабуш, я больше не могу, — взмолилась Юлька. — И Аленка чуть живая…

— Язви вас, вертихвостки… Да ладно уж, теперь сама управлюсь, — она плеснула на каменку ковш воды, и девчонок как ветром выдуло в предбанник.

… Они сидели на скособоченной лавке в сумеречной прохладе, кое-как прикрывшись короткими льняными простынками, и прислушивались к баталии за толстой дверью.

— Она что, правда его кипятком шпарит? — спрашивала у Юльки Аленка.

— Да нет, вольный жар напускает. Но венички ее… покрепче крутого кипятка. Когда Парфен Тунгусов с войны вернулся, все думали — помрет. А бабушка его вылечила.

— Тоже так?

— Ну. Только его и двое мужиков — Тимоня с Лапухиным — удержать под этими веничками не смогли, дверь в нашей бане так и вынес.

— Тише, он, кажется, плачет…

— Конечно, он же не Тунгусов…

Сначала Мишка вскрикивал, охал, спорил с бабкой, даже завывал по-волчьи, а потом, наверное, начал отчаянно отбиваться, так как лицо Юльки расплылось в довольнешенькой улыбке, а перепуганная Аленка зажала уши ладонями.

Потом в бане что-то загремело, дверь с хрипом отскочила, в предбанник ласточкой вылетела старуха Сыромятиха и растянулась в ногах у девчонок. Они вскрикнули от неожиданности, но тут же взвизгнули, увидев в проеме дверей окутанного паром окровавленного Мишку. Уставившись на дотлевающие головешками привидения, он прохрипел, едва разжимая запекшиеся губы:

— Тихо… Порядочек…

Перешагнул через бабку, еще два шага к озеру — и ухнул в воду, поплыл…

— Вот тебе и «собороваться начал», — удивленно проскрипела Сыромятиха, потирая поясницу. — Век доживаю, а впервой угораздило собственной хребтиной дверь открыть…

Девчонки не удержались, прыснули в кулачки, тоже впервые увидев счастливую и довольную Сыромятиху, а когда она стала подниматься и заойкала как молодуха: «Ой, мамоньки родные! Да откуда в нем силища-то взялась?! Вот так шабаркнул меня, старую! Ой-е-еченьки…» — тут уж в открытую расхохотались, откинули недомерки-простынки, и не успела бабка глазом моргнуть, — подхватили ее под руки и, перекрывая собственным визгом бабкины вопли, бултыхнулись в темную синь вечернего озера.

А на крутояре, у дома, уже истомились и ждали банщиков. Первым сорвался вниз Егорка.

— И-и-эх! — он на бегу сбросил рубашку, один ботинок и прямо в портках неуклюже шмякнулся брюхом на воду, радостно заголосил, подбавляя суматохи.

Сыромятиха вопила неожиданно молодым, истошным голосом, за-полошно молотила по воде руками, отбивалась от девчонок, потом уцепилась за Егорку.

— Егорша, ради Бога, спаси меня от лихоманок, вытащи на твердь земную…

Бочком и впритруску сбежал к воде Яков Макарович. Не разобравшись в сумерках, кто тут кого обижает, он треснул по шее Егорку, когда тот уже вытаскивал бабку на берег. Егорка взвыл и упал обратно в воду, а там на него напали Аленка с Юлькой, топить его начали за предательство.

Старуха, обретя устойчивость, вернула и прежнюю свою сердитость, хотя в прилипшей к худобе мокрой станушке походила на кошку, ошалевшую от неожиданного купания.

— Явился? — Она выхватила у деда Якова сухую рубаху и платок, шагнула в предбанник переодеваться.

— Я завсегда, как скажешь…

— Изыди, сатана, — донеслось из-за двери, — глаза б мои на тебя не смотрели. Не мог раньше-то гонца за мною прислать? Сам шибко грамотный?

— Дак… прислал же…

— Прислал он… — Сыромятиха вышагнула к деду, ткнула его в лоб скрюченным пальцем. — Еще день — задушили бы чирьи Михалку. Это как понимать твою грамотность?

— А теперича? Пронесло?

Сыромятиха оскорбилась.

— Что балаболить-то. Поди, Господь сподобил, — не ответила старику, только глянула на озеро, на появившуюся лунную дорожку и перекрестилась. Потом кликнула внучку: — Юлька! Подь сюды…

— Я не Юлька, я седни заделалась русалкою…

Она без стеснения, с какой-то лихой дикой грацией предстала перед стариками, светясь лунным серебром крепкого пружинистого тела и колдовской теменью мокрых распущенных до колен волос.

Дед Яков крякнул и отвернулся, а бабка на миг очаровалась, узнав в Юлькином естестве себя молодую.

— Перед парнями-то не шибко форси голяком. При такой луне Псалтырь читать можно. А ты…

— А я такая! Вся в тебя! Зачем звала-то?

— Мы с дедом уехали. Чо робить дальше — знаешь?

— Ой, бабуш… — она чмокнула Сыромятиху в щеку и хотела убежать, но бабка ухватила ее за «гриву».

— Отвечай, нечисть басурманская…

— Ой-ей! Мне чо, экзамен тебе сдавать?

— Я о порядке пекусь. Ведь все перепутаешь, торопыга. Малый и большой заговор каким чередом идут?

— Я те чо, совсем — здравствуй дерево? Или — как? Отпусти!

— Юлька… — тихо, но предупредительно заворчал дед Яков. — Не перечь. Не то хворостиной отпотчую…

— Ага… Сговорились! Ладно. Когда на руках к дому понесу, тихо повторять первый заговор, чтобы не трепыхался. А большой заговор — вместо колыбельной напевно, с призывом о спасении и благодати Богородицы Державной.

— А в промежутке с молитвою что сотворишь?

— Отпусти волосы-то, и так не убегу.

— Ну?

— Да знаю я все не хуже, поди, тебя… — Юлька тряхнула волосами, прижалась к бабке спиной и тихо, как бы сама с собою, заговорила:

— Вот он сейчас прозябнет на ключевых-то водах, дотянет до берега, тут я его, голубя сизокрылого, снова в баньку да в легкий жар. Без Аленки и Егора управлюсь, чтоб не спугнули задушевное слово. Пропотеет как следует, я его омою целебною водицею, что деда принес с озера Кусоккан. Ну а в доме уже постель чистая, и на столе ты оставила кедровую живицу. Сначала всю ранку кончиками пальцев расцелую, заговорю своими задумчивыми словами и живицею укрою. Заверну в ту чистую холстину Михалку и тут уж сотворю твой главный заговор: «Господи Превеликий и Милосердный, слава Тебе…» И т. д. и т. п. Ты довольна? — она обернулась к бабке, обняла ее и тихо шепнула на ухо:

— Бабуш, пожалей меня. Я так за него боюсь…

— Не кручинься, дитятко, — бабка что-то назидательно прошептала Юльке на ухо, развернула ее за плечи и сильно шлепнула ладонью по упругим ягодицам. — Иди, порусальничай пока…

Юлька аж взвизгнула от неожиданного шлепка, подпрыгнула стрекозой и метнулась в воду.

— Спасибо тебе, душа моя, — дед Яков накинул на плечи бабке свой пиджак.

— И тебе спасибо, соколик мой ненаглядный.

Наверно, уже полвека дед Яков не слышал таких откровенных речей своей супружницы.

У берега в воде дурачились девчонки с Егоркой, все никак не могли удержать его под водой. А к перешейку, туда, где бьют со дна холодные ключи, медленно плыл на спине Мишка. Он даже не плыл, а просто лежал на светящейся чешуйчатой дорожке, раскинув руки и направляя тело по невидимому течению знобящей родниковой воды.

Глава 18

Все горести и печали

Из дневника Дины Прокопьевны: «Я стала походить на солдатку, вернее, на всех наших нечаевских солдаток. Знаю, что я не бывшая мужняя жена, не мать голодных ребятишек и даже не соломенная вдова, а вот чувствую себя частицей горького бабьего войска. Как в душе каждой женщины, кипит и во мне обида, боль, жалость, однако теплится и надежда. Наверное, это чувство не только во мне одной, а в каждом одиноком учителе. Днем перед глазами дети-сироты, и ты знаешь о них больше, чем они сами о себе, а ночью — одиночество, и чужие дети опять перед глазами, ты не можешь заснуть, думаешь о каждом из них и каждого жалеешь. Мне кажется, что многодетные матери и учителя могут умещать в своем сердце всех сразу и каждого по отдельности, за кого они в ответе и тревоге.

И еще таким человеком почему-то все больше и больше для меня открывается Парфен Данилович Тунгусов. Иногда даже не верится, что бывают такие мужчины. Неужели и у них чувство сострадания приходит от одиночества?

Неожиданно явился в школу участковый милиционер и увез Лапухина в район. Что-то связано с браконьерами, какое-то мясо у него нашли и очень много. В Нечаевку Лапухин не вернулся. Где он, даже жена не знает. Говорят, будто отправили на фронт в штрафной батальон. Так, в один день, мы лишились сразу директора школы, историка и физрука в одном лице.

Через неделю вызвали в район меня и Таню Солдаткину. Мы перепугались до смерти, но все окончилось моим назначением на место Лапухина — директором Нечаевской семилетней школы.

Пришла ко мне его жена, Лиза. Первый раз увидела ее без дурацкой маски, похожей на человека, заплаканной и потерянной, с неподдельным горем. Еще бы, отца, Корнея, посадили за покушение на Мишу Разгонова. Мужа на фронт с позором отправили. Куда теперь самой-то, да еще с двумя ребятишками, когда делать ничего не научилась? Просит любую работу, хоть сторожихой, хоть техничкой, чтобы сохранить квартиру при школе. К матери в Гусиновку ехать не желает, говорит, лучше здесь позор пережить у всех на виду. Предложила ей место физрука, она бухнулась в ноги, заревела, стала руки целовать — еле успокоила ее. Никакой, конечно, она не физрук, но где взять мужчину, когда на всю школу один Тимоня.

А мне теперь придется кроме немецкого вести еще и уроки истории.

Кузя Бакин всполошил девчонок. Пошли с Таней Солдаткиной разбираться. Нашли Кузю в сельповском амбаре за работой, обрез времен Гражданской войны ремонтировал.

— Кузя, что это у тебя? — испугалась и я.

— Пушка. Надо вооружаться против Антипова.

— Притормози, Кузя, — его идея Тане тоже не понравилась.

— Но он фашист! Самый главный. Это он на Мишку Разгонова банду послал. Я знаю. А мне никто не верит. Антипов всех нас хочет уничтожить.

— Крути баранку в сторону! Чушь мелешь, Кузя. Антипов работает при советской власти, а тебя за поклеп я привлеку. Где обрез взял?

— У хуторских. У братьев Овчинниковых на гвозди выменял.

— Так это у тебя тут целая банда, а не у Антипова.

— Погоди, Таня. Кузя что-то знает. Говори, Кузя…

— И скажу. Он, как волк, по ночам шныряет по деревне. Тихо-тихо, даже собаки не слышат. А я когда за мамку по ночам дежурю, все вижу и слышу. Про всех знаю, кто куда идет крадучись. Вот увидите, Антипов еще деревню подожгет. Как гроза, так он и шныряет, и шныряет. Не верите? Смотрите…

Кузя смочил керосином ложе обреза, и на старом дереве явно проступила выжженная голова петуха, а ниже появились семь зарубок. До революции у каждого зажиточного мужика в Нечаевке был своеобразный герб в виде головы птицы или зверя. Петух — знак подворья семьи Антиповых. Это знали все деревенские.

Таня присела на старый ящик, повертела в руках обрез.

— Семь зарубок… Может, одна из них памятка о моем отце… Мне годик всего был, когда мятеж-то по нашим деревням прокатился. Петух…

— А я что говорю! — закричал Кузя. — Бандит Антипов!

— Так, да не совсем… Это обрез антиповского папаши. Но пуля и его тогда не обошла, когда мятеж гасили. А моего Антипова ты не тронь. Понял? Он свое отсидел. А попадется с чем, я первая спрошу. И за его папашу спрошу, и за своего батьку. Держи кардан.

— А пушку? Отдай мне пушку-то…

— Р-разговорчики в строю! Стоять по местам! Привет!

Когда вышли на улицу, Таня вдруг рассмеялась:

— А ведь доконают они с Мишкой Разгоновым моего агента. Как пить дать доконают!

Подслушала разговор Анисьи с Федей Ермаковым:

— Федор Кузьмич, ну зачем ты этого вражину Ганса повсюду за собой таскаешь?

— Да не вражина он, а стрелочник. И не век же войне быть. Пусть смотрит. А потом расскажет там, в своих Европах, что с Россией, в которой подрастают такие солдаты, как Миша Разгонов, воевать нельзя.

По-моему, Федя влюблен в Анисью.

Заканчиваем ремонт своими силами. Больше всех старается Лиза Лапухина. Готовимся к новому учебному году.

Мне сказали, что Миша Разгонов принес для учителей целый рюкзак вяленых гагар. Я нашла Мишу в угловом классе. Он сидел за партой и смотрел на свою довоенную картину. Меня заметил — смутился.

— Отца в лицо стал забывать. Да и на картине он не совсем как в жизни был.

— Так писем и нет?

— Нету… — вздохнул Мишка. — Нету и все тут. Дина Прокопьевна, а что есть самая настоящая, большая правда?

— Миша, все человечество над этим ломает голову. Но главное, ты сам знаешь, правда — это справедливость, это наша жизнь по высшим категориям совести и чести.

— Значит, жизнь и есть правда? Всякая жизнь? Тогда и жизнь земли — тоже правда, ведь землю нельзя переделать. Когда поймут это все люди, так война сразу и закончится. Война и правда — разве могут уживаться?

— Не могут, но… пока уживаются…

Напрасно я боялась, что душа его ожесточится. Кто ищет правду, не может быть жестоким.

Люди по натуре своей — артисты. Тот, кто это полностью и здраво осознает, играет на сцене. Остальные просто не догадываются о своих способностях.

Все нечаевские знали о происшествии на старом кордоне, о схватке Миши Разгонова с браконьерами, о его ранении и болезни. Все, кроме Катерины. Ее берегли, не сговариваясь. Ей передавали приветы от сына, говорили о нем добрые слова, даже передачки в оба конца доставляли. И ведь не хитрили, не врали, а все находили в этой импровизированной пьесе свои правдивые слова, и каждый включался в роль как в саму жизнь, просто и естественно.

Выдавали хлеб на трудодни. Многие просто расписывались, так как брали авансы. У остальных все забирал Антипов. За налоги. За недоимки. Из одного сусека хлеб нагребали в мешок, взвешивали — и пересыпали в другой сусек. И это тоже правда. Правда, пристегнутая войной.

Вчера засиделись допоздна три вековухи. Правду сказать, Анисья Князева перед самой войной на своей свадьбе погуляла, а мы-то с Таней Солдаткиной и погулять тогда путем не погуляли. Анисья успокоила нас:

— Ой, девоньки, не завидуйте. Ничего-то я и понять не поняла. Берег меня Витенька. Он ведь и бабой меня сделал за день до войны. Да и то казнился, когда на фронт уходил.

А Таня вдруг расплакалась, еле успокоили. Но она вдруг начала хохотать и обнимать Анисью.

— Так мы ж, товарка, по этой части ровесницы с тобой минута в минуту. Но я ту субботнюю ноченьку всю до единой улыбочки помню, всю до единой слезинки и до каждого вздоха. А он, зараза, ни одной строчки за два года не прислал.

— Да кто хоть он? — спросила Анисья.

— Какая теперь разница… У него сын… со мной почти одногодок. Размечталась, дура, хотела мужика отбить, да и он без оглядки, как в омут, в любовь-то нашу. А увидела, как он на войну уходил, как с женой и сыном прощался, сразу отрезвела. Жив останется — на километр не подпущу. Не переступить мне через того мальчишку. Это ведь какая беда получится — всю войну отца прождать, а я тут хуже захватчика… Нет, не смогу…

Меня так удивило признание Солдаткиной, что о себе я умолчала. Они считают меня святой. Наверное, людям нужны святые, нужны поводыри, как нужны рядом более сильные физически. А еще неизвестно, которые нужнее — сильные телом или сильные духом. Но вот сильные верой нужны во всех случаях. Без них мгновенная или, еще хуже, медленная смерть целого народа».

Как только самые горластые петухи пропели зарю, Яков Макарович Сыромятин выгнал корову и овечек на поскотину, а сам направился к берегу Сон-озера. Утро еще только-только обещалось, над озером плотным серым облаком лежал туман, затеняя глубокую до синевы стоячую воду. Яков Макарович потоптался на суглинистом берегу, не приметив никакой колодины или кочки, устало опустился прямо на землю. Что-то влекло старика в эти дни к Сон-озеру, и он заглядывал сюда то безлюдным еще тихим утром, то на вечернем затишье, чтобы наедине со странным озером в зарождении дня или в его угасании понять причину тревоги собственной души, так как тревога-то уже сморила его за это лето, ведь и сон, каким он поделился с Катериной Разгоновой, и Юлькин рассказ о непутевом поведении луны над озером Полдневым, и приглушенные ночные причитания все той же соседки Катерины, и многое другое просило непременного ответа. В конце почти вековой своей жизни среди лесов и озер Яков Макарович уже редко чему-то удивлялся: то сердце-вещун заранее подсказывало, то лес или озеро, зверь или птица говорили старику многое наперед. Вот и сводились все теперешние раздумья его к тому, что не один он в тревоге, и тревога эта не только в людях. Тут будто сама природа утихла в ожидании беды или радости, и хочешь ты или нет, а придется встречать на миру сразу радость и горе: на одной чаше чье-то горе, на другой, быть может, общая радость, вот только никто и никогда не сможет правильно взвесить на этих весах, и которая чаша перетянет, которая должна перетянуть, ведь даже если среди вселенской радости будет убит горем один человек, то радость или счастье уже никогда не станут полными. Каждый человек — частица всего человечества, как всякая птица или дерево — частица всей животворящей земли.

Не спала сегодня и Катерина Разгонова, до солнца еще поднялась с головной болью и тревогой на сердце. Хоть и наломалась в работе за день, а усталость не свалила, как прежде, и так необходимого, живительного забытья на короткое время не случилось. Она потерянно оглядела тихое жилье. Аленка-то с Мишкой в лесничестве, для себя готовить еду не хотелось, потому раньше обычного подоила Пеструху, процедила молоко, печь топить не стала, а, потомившись еще и не найдя заделья, вышла снова во двор и погнала Пеструху с овечкой на поскотину — здесь пастух соберет стадо, чтобы вести его дальше за озера к лесам. Удивилась Катерина, приметив за деревней соседскую корову и овечек, а на берегу Сон-озера одиноко сидевшего Якова Макаровича. По росной траве направилась к озеру спросить соседа, не поменял ли он работу мельника на пастушью сумку, хотя наперед знала, не затем идет к старику — ей нужно утешение, как малому дитю, ей нужно выговориться или, наоборот, послушать добрые слова, а может, и не добрые, как получится…

Яков Макарович по шагам узнал Катерину и, не оглядываясь, спросил, как бы продолжая с ней прерванный разговор:

— Стало быть, не спится одной-то?

— Не спится, Яков Макарович. С ребятишками хлопотно, а на душе спокойнее. Без них же прямо извелась…

— Так оно… Однако за ребятишек болеть не надо, шибко серьезный стал Михалко. У него в голове больше порядка, чем у нас с тобой… А я вот приметил: уходит Сон-озеро.

— Да вроде не видно.

— Это пока. К осени уйдет в землю.

— С чего ж ты решил так, Яков Макарович?

— Примета есть. Верная. Ни одной новой домовинки ондатра не построила. И те, что зимовали, тоже ушли на другие озера. Ондатра, она хоть и не корабельная крыса, но поди ж ты, тоже в бега пустилась. Чует, значит, недоброе. Вот и думаю, к чему бы это? На земле ведь ничего просто так не происходит. Где-то ответ должен быть.

— Ох, горюшко мне с тобой, Яков Макарович. Нашел об чем горевать. Дурное озеро-то, вечно с ним происшествия: то корова в нем сгинет, то человек утонет, а на вид-то самое неприметное. Уж пусть лучше в землю уходит.

— Катерина, ты пошто это меня в дураки зачисляешь? Я ить ишо из ума не выжил.

— Да Бог с тобой, Яков Макарович! И в мыслях не было…

— Вот то-то и оно, что в голове у тебя непутевые мысли. Черные мысли у тебя в голове, Катерина. Допрежь сроку хоронишь своего Ивана. Ведь нехорошее о нем думаешь. Надежды и радости мало в тебе. А так нельзя жить.

— Яков Макарович…

— Нет, ты уж послушай меня, старого. Все мы нонче бедой повязаны. Все! Вот в чем корень. Там, за Урал-камнем, счас такое творится — уму непостижимо. И, наверное, никому из смертных не будет дано все это постичь одним умом, тут ведь целые народы сошлися… В полземли пожарище хлещет. И как знать, которая беда черней впоследствии окажется для всего народу — вселенская бойня, уход Сон-озера в землю или сломанное деревце в придороге.

— Не о том судачишь, Яков Макарович. Тут сердце кровью обливается в неведении за Ивана, а ты про сломанное деревце…

— Ну, коль непонятно говорю, ступай себе да подумай одна. А мне не мешай. Я ишо посижу здесь… — он вдруг забеспокоился, даже махнул ей рукой, чтобы шла в деревню, ведь на работу пора.

— Яков Макарович, я не хочу быть… деревцем у дороги, не хочу…

— Помолчи, Катерина! — громким шепотом приказал старик и повел рукою, как бы заставляя замолчать все, что могло сейчас нарушить тишину.

На востоке вроде бы взвоссияло — это первые лучи еще невидимого за горизонтом солнца высветлили многоэтажное наслоение жиденькой облачности, а ближние к земле облака подернулись серо-красными полосами, преломились где-то в непознанной вышине, упали вниз, прошивая надозерный туман, и темная вода под ним, как старое кухонное зеркало перед жарко полыхающей русской печью, заиграло багровыми всполохами, словно кто-то огромным огнивом высекал из податного камня снопы цветастых сыпучих искр, и они, проникая в темную глубину озера, гасли, чтобы тут же вспыхнуть молчаливыми кошмарными взрывами, обнажая все цвета облаков, воды, земли и мгновенно подавляя все это двумя сильными цветами — черным и красным.

Беззвучная цветовая канонада над Сон-озером продолжалась не более минуты, но Яков Макарович, казалось, успел за это время еще больше постареть и опасть лицом, как после тяжелой болезни. Катерина была просто ошеломлена и сбита с толку таинством игры света, а Сыромятин все это представил как письмо с поля огромного сражения…

Может, так оно и было, ведь старикам и детям видится в жизни земли то, что совершенно непонятно и недоступно прочим занятым людям.

Осень прилетела на крыльях листопада. Забрав с собой лето, солнце оставило память о себе в пожухлой траве, в укрывших землю листьях, в семенах и плодах, которым наказано хранить до весны зачатки будущей зеленой жизни. Фонтаны красок даже в хмурые дни горели переливами всецветья. Когда ветер пробегал по остывающим еланкам, то встревоженные опаловые листья превращались во вспорхнувшую стайку разноперых птах, улетающих на зиму в жаркие страны.

И все же в эту буйную фантазию неотступно вплеталась грусть чего-то, кроме лета уходящего. Печаль угадывалась сразу, как слышится в летнем благоухании запах полыни.

Последние дни чувство затаенной тревоги не покидало Мишку Разгонова. Он был неразговорчив и более обыкновенного задумчив. Друзья считали, что сумеречность его настроения осталась от стычки с браконьерами, вон ведь как изуродовали парню лицо: будто оспой отмечено, щеки и лоб в ямках да бугорках величиною с конопляные семечки. Но лишь одна Катерина знала причину сыновних тревог — за все лето они так и не дождались отцовского письма. И почтальонка Анисья Князева какая-то чудная стала, совсем забыла дорогу в крайний околоток Нечаевки, а при встрече с Катериной или Мишкой потерянно улыбалась, отводила глаза и даже забывала иногда поздороваться.

Рано потянулись из таежных и северных окраин журавли. Привычную озерную жизнь поломали встревоженные кочевья мелкой перелетной птицы. А по ночам шли над островами и тоскливо перекликались невидимые клинья казары.

На месте старой гари Мишка с друзьями-помощниками закладывал «детский сад» для будущих взрослых деревьев.

К полудню над будущим питомником собрались и обложно зависли растрепанные серые тучи. Рокот «Фордзона» тяжело ударялся в низкие облака и, глухо дробясь, сваливался обратно к встревоженным деревьям.

На черной обгорелой сосне, на самой ее обломленной верхушке сидел большой старый грач и время от времени, вытягивая вперед тяжеловатый клюв, кидал в пространство крик из двух звуков: «КР», потом склонял голову набок и будто удивлялся, почему это его совсем не слышно.

За трактором тянулась жирная полоса вскрытой лесной целины. Следом шла с берестяным туесом Аленка и кидала семена в мягкую землю.

Последний пнище, казалось, решил стоять насмерть.

Мишка с Егоркой, вымазанные как трубочисты, в саже и пыли, тоже решили не отступать.

Вот подрублены боковые корни. Цепь петлей охватывает пень. Ребята грудью наваливаются на длинный конец лаги, разворачивая пень по оси.

— Раз-два, взяли, — стонет Егорка.

Но стонет с удовольствием. Нравится ему вот так показывать свою пробуждающуюся силушку и пьянеть от радостного ощущения, что ты взрослеешь, несмотря ни на какие беды, крепнешь телом, хоть сердце и колотится в груди, как пойманный врасплох воробьишка.

— Е-еще, разом! — подхватывает Мишка.

Всхлипывая и утробно вздыхая, пень поворачивается и нехотя обнажает суглинистое нутро, пронизанное будто плетенкой из светлых нитей. Егорка изловчается и подрубает самый главный, стержневой корень. Пень будто подпрыгивает. Неуклюжий, похожий на поверженного спрута с торчащими обрубками щупалец-корней, он выдворяется на межу к таким же полуобгорелым собратьям.

— Хороши пни. Надо будет вывезти на дрова, — по-хозяйски определяет Егорка. — Мать наказывала у тебя спросить.

— Берите лошадь да возите, если Тунгусов на тягло расщедрится. Прям беда с этим Тунгусовым, каждую лощадь как Божью Матерь отдает.

— Ничего, мамка его уговорит. Она у меня бойкая.

— Тогда и сушняку заодно воза два на последней вырубке можно насобирать. Все равно ведь сожгем, если не этой осенью, то весной обязательно. Захламлять лес совсем ни к чему.

Жултайка разворачивает трактор, и однолемешный плуг вспарывает стянутую узлами корней землю уже там, где ребята только что выкорчевали пень. Тракторист оглядывается на товарищей и деловито кричит:

— Молодцы, огольцы! Аленка, не отставай!

А тучи ползли над лесом, закрывая тяжелой синевой горизонт, их холодное дыхание раскачивало деревья, срывало последние листья с полураздетых берез.

— Успеть бы, — озабоченно нахмурился молодой лесник, поглядывая на потемневшее небо. — Все ведреная погода стояла, а тут на тебе, как назло.

— Успеем, — хохотнул Егорка, настроение у него было отличное. — Жултайке тут и осталось-то борозды три, не больше.

Ребята собрали нехитрый инструмент: лагу, цепь, топоры. Напились горьковатой, настоянной прелыми листьями воды из мочажинки и умылись.

Мишка еще раз оглядел бывшую гарь, с облегчением вздохнул, присел на меже.

— Ну вот, Егорка, и заложили мы с тобой наш первый лесной питомник. Соображаешь?

— А то! Батьки вернуться с войны, вот диву дадутся!

— Это само собой. А тут другое соображение… Кто мы были с тобой до войны? Так себе. Жили как трава или мураши, всему радовались да и только. А теперь что получается?

— А чево теперь? Мы и теперь радуемся.

— Вот балда. Мы ж работаем. Чего тут раньше было. Пеньки обгорелые торчали да дикошарый коневник рос. Какая в том радость? А вот разбудили дремавшую землю — и приятно. Опять не соображаешь?

— Ну, ты, Михалко, как дед Яков стал. Все какого-то понятия ищешь. А мне так все одно, лишь бы в охотку: то ли кашу трескать, то ли дрова пластать. Весело от всякой работы.

— Особенно за кашей?

— Да чего ты прицепился? Вот счас возьму и положу тебя на обе лопатки.

— Кто? Ты?

— Я!

— На обе лопатки?

— Не веришь?

— Верю всякому зверю, а тебе, ежу, погожу.

— Ах, так?

— Так!

Они уже стояли друг против друга, как два тетерева на весеннем току, готовые к бою. Но тут, грохоча железными суставами и нещадно дымя, подполз трактор.

Жултайка выключил скорость, сбавил обороты и победно оглянулся на иссиня-черные борозды бывшей гари.

— Баста! — он соскочил с открылка и подошел к ребятам. — А грозы, однако, не миновать. Удирать надо. Подпиши-ка, Михалко, наряд, — протянул леснику замызганную бумажку и с сознанием исполненного долга закурил. — Ну, как я вам борозды нарезал?

— Как на уроке чистописания, — похвалила Аленка. — Только у меня от твоего громыхала голова кругом идет.

— Э! Шайтан, а не трактор. Зато у вас компания: ни драк, ни ругани и начальства никакого. Одно удовольствие с вами работать. Ты бы, Михалко, почаще на меня заявочку в МТС направлял.

— В Нечаевку сейчас? — подписывая наряд, спросил Мишка.

— Куда же еще? Масло заменить надо, клапана мало-мало регулировать. А то мой иноходец что-то перегреваться стал.

— Егорка, вы тут присыпьте последнюю борозду и бегом в лесничество. До грозы успеете. А я с Жултайкой в деревню наведаюсь. Дела есть.

— Миша, ты к вечеру-то вернешься? — забеспокоилась Аленка.

— Обязательно вернусь, куда мне еще деваться. Не за браконьером бегу. Браконьеры теперь повывелись.

— Тогда не забудь, что у нас соль кончилась. И учебники захвати. Уроки здесь приготовим.

— Ладно…

Не сказал Мишка, какие там у него срочные дела в Нечаевке. Да и не было их, этих срочных дел. Ему хотелось повидать почтальонку Анисью Князеву. Может, запамятовала она, может, лежит у нее в сумке маленький треугольник солдатского письма с фронта. Не может же так долго молчать отец, должен ведь откликнуться. Почему-то именно сегодня Мишка особо надеялся на встречу с Князевой Анисьей.

Трактор загудел еще шибче и укатил, а Егорка с Аленкой принялись засыпать последнюю борозду.

Раскололось небо. Огромная, похожая на горящее дерево, жилистая молния полоснула над лесом. И следом, за тягучей вспышкой заплясали упругие раскаты грома.

На поскотине за Нечаевкой слепящей свечой вспыхнула мельница-ветрянка. Сухой, как порох, столетний сруб пылал неподступно, наперекор хлесткому, косому дождю.

Неподалеку от пожарища собрались почти все нечаевские. Ребятишки, женщины и старики стояли под дождем, не в силах спасти свою «кормилицу».

Подкатили на «Фордзоне» Жултай Хватков и Мишка Разгонов.

— Чего рты пораззявили? Там ведь зерно, поди, аль мука… — соскочил с трактора Жултайка, побежал к мельнице, но его схватила Анисья и оттеснила к трактору.

— Ну куда ты, дуралей? Сгоришь ведь как муха. Молнию не погасишь…

— Молнию? — Жултайка в отчаянной беспомощности стукнул кулаком по колесу трактора, скривился от боли, крикнул: — Это ж беда, мужики! Чего делать-то будем?

— Пришла беда — отворяй ворота… — Сыромятин стащил с головы помятый картуз и буркнул в мокрую бороду: — Туды его в три погибели мать…

И непонятно было, кого он ругает.

Сыромятиха, мелко крестя свой птичий нос, запричитала скрипучим голосом:

— К лиху. К великому лиху это, бабоньки. Помните, в двадцать первом году от молнии загорелся ветряк купца Замиралова? В тот же день и коммунариков наших в церкви пожгли.

Яков Макарович, может быть первый раз в своей жизни, замахнулся на старуху.

— Молчи, дура!

Микентий Бесфамильный отер с лица не то дождь, не то слезы, потоптался в нерешительности и выступил перед земляками с длинной, по его разумению, речью.

— Езди теперича с помолом семь верст киселя хлебать. А коль с просьбой-то и не захочешь, а поклонишься…

— Одна беда не приходит, — вздохнула Анисья, словно предчувствуя или предсказывая новое горе.

Расходились молча. На бугре догорала ветрянка. Остались только ребятишки, взбудораженные стихией огня. Они теснились вокруг Жултайки, которому некуда было спешить — дома его никто не ждал.

«Горе к горю — легче вынести. А если оно не у тебя одного, то и в петлю не полезешь, людей постыдишься, — рассудила почтальонка Анисья Князева в день пожара и решила: — Сегодня отдам…» Ей давно уже не давала покоя маленькая казенная бумажка, адресованная Катерине Разгоновой. «Да, сегодня…» — взяла Анисья свою черную дерматиновую сумку и пошла на почту. А там ей вручили еще шесть похоронок.

Анисья обмерла, когда на одной из бумажек увидела свою собственную фамилию. Заплясали в глазах скупые и холодные строчки: «…гвардии… кавалер орденов Славы… Князев Виктор Тимофеевич…»

Выскочила без памяти на крыльцо, а перед ней — бабы. Они стояли среди улицы под дождем, безмолвные, похожие одна на другую, и у всех в глазах один и тот же вопрос: «Кто?»

… Еще не унялся грозовой ливень, еще не все опомнились от пожара, а над Нечаевкой одной общей болью взметнулся многоголосый бабий вой.

От почты к осиротевшей вдруг избушке бежала Анисья. Сорвав с головы платок, она истошно кричала:

— Не хочу! Не хочу жить, бабоньки! Убейте меня, убейте!

Ее поймали две женщины, пытались успокоить, а она вырывалась и все приговаривала, захлебываясь слезами:

— Витенька… Да как же это? Витенька-а… Что же ты наделал, буйная твоя головушка… Витенька…

Суровая в скорби своей старуха Сыромятиха стояла на коленях перед церковью. Седые волосы выбились из-под платка, помолодевшие от страшной вести глаза горели обидой и местью.

— Господи! Оглянись на землю русскую. Прокляни на веки вечные убивцев-иродов! Спусти кару небесную на антихристов иноземных! Защити сирот горемычных от погибели…

Рядом стоял Яков Макарович. Не глядя в мокрую бумажку, он по слогам, как молитву, повторял раз за разом:

— Сын ваш, гвардии капитан Сыромятин Кирилл Яковлевич, и его жена, военврач второго ранга Сыромятина Ольга Павловна, проявив мужество и отвагу, погибли в боях за свободу и независимость нашей Родины… Сын ваш, гвардии капитан…

Судорожно скомкав в руке извещение, Катерина Разгонова шла как пьяная, ничего не видя перед собой, с трудом сдерживая рыдания. И только оказавшись на своем подворье, не выдержала, упала на ступеньки крыльца. Ее худенькие плечи могли вынести непосильную работу, но свалившееся горе ударило безжалостно. Неутешная бабья боль вырвалась в причитаниях Катерины:

— А-а-а! Ива-а-анушка! Соколик мой ненаглядный… На кого ж ты покинул нас?! Да за какие грехи наши страдаем-то? Кто же теперь приголубит нас, приласкает?.. Кто горюшко наше утешит?.. Кто сирот твоих на путь-дороженьку выведет?..

А старший, младший и вообще единственный сын Ивана Разгонова Михаил Иванович Разгонов принял страшное известие без слез, как и подобает мужчине.

Стоял Мишка возле матери, кусал сухие, побелевшие губы, а слов найти не мог. Да и не помогут матери сейчас никакие слова. Не помнит, как в его руках оказался топор, а сам он — в углу двора, где не один уже год были кучей свалены нерасколотые сучковатые чурбаки, привезенные с корчевок пни, закаменелые комли. Отлетели в сторону мокрый пиджачишко и кепка, загулял топор, заохали чурки, с кхаканьем полетели по сторонам поленья. Вот и дождь уже прекратился, и предвечернее красноватое солнце повисло за деревней, перестала вопить Катерина, а он все пластал непокорные пни и комли да выбирал такие, что закручены сильнее, рубил и колол до тех пор, пока топор не выпал из рук, а ноги подкосились и колени уткнулись в землю. С трудом поднял себя, опираясь сведенными кулаками на чурбак, дотащился до крыльца, сел и опустил голову на руки.

Теперь и Катерина не смогла найти слов утешения для Мишки. Взглянув на сына, поразилась и оробела перед ним. Чужой какой-то сидел. Злой, усталый и совсем взрослый. Даже стойкий загар, какой бывает у пастухов, и дробовые оспины не скрывали бледности на его лице и какого-то еще неведомого Катерине выражения — будто сидел рядом не Миша ее, который совсем еще недавно был самым веселым в деревне, самым послушным сыном и самым красивым, потому что рос копией Ивана. А краше Ивана не было для Катерины человека на всем белом свете.

Она протянула руку, чтобы погладить Мишины волосы, и рука дрогнула — на затылке у сына плешинка-рубец величиной с гороховый стручок. «Это еще где его угораздило? Неуж бандюги гусиновские отметины свои оставили? Скрытный какой стал, даже матери словом не обмолвился».

— Миша, пойдем в дом…

— Ты иди, мам… Мне надо к Якову Макарычу еще…

— Сынок, у них тоже горе.

— Знаю. Потому и надо сходить. Шибко он старый, дед Яков-то.

Только Катерина ушла в сени, во дворе появился старик Сыромятин. Он хмуро скосился на два развала колотых дров, одобрительно крякнул, бровями да кивком головы спросил Мишку, как, мол, там Катерина. И Мишка так же ответил, без слов.

— Старуха послала меня… Ненастье, говорит, нонче затянется. Ты чо скажешь, Михаил Иванович?

— То же и я скажу. Камыши-то зеленые стоят…

— Ну-ну… Олюшка наша… когда фельдшерицей здесь робила… Ей я дождевичок-от справлял. По твоей фигуре в аккурат будет. Возьми… — он протянул Мишке сверточек.

— Макарыч… Ну зачем?

— Обычай, сосед, не нами с тобой заведенный. Вещь для пользы чтоб, душа ее томиться не будет. Старуха моя повелела так. Нельзя отказываться, Михаил Иванович.

— Скажи ей, что я… Ну, сам знаешь, что сказать.

Яков Макарович помял и так сбитую набок бороду, потянулся за кисетом, но тут же отдернул руку.

— Ребятенки-то в лесничестве, поди?

— Там.

— Тогда бежать тебе надо. На Егорку мало надежи.

— Надо. А тут мать еще не опомнилась…

— Догляжу. Да скажи ей, чтоб на ферму седни не бегала. Я уж напоил телят-то и корму задал. Пусто на ферме. Вдвоем с Тунгусовым управлялись. Он все еще там, матерится… Ты, это… може, закуришь? Вроде помогает от нервов…

— Нет, Макарыч, не по мне это зелье. Батя мой не курит. И я не стану… Хоть убей, не верю я… Что значит — пропал без вести? Вранье все это! Понял? Надо ждать… Ждать!

— Ну, тогда извиняй, Михаил Иванович. Побегу я. Еще к Пестимее наведуюсь.

В сумерках Мишка подходил к Лосиному острову. Еще издали приметил дымок над домом лесничества. Значит, ждут его и, может быть, даже ужин готовят. Только вот что он им скажет, какие новости сообщит?

В душе Мишка не верил, что его отца уже нет в живых. Если все погибнут, думал он, кто же тогда воевать будет с фашистами? Ведь приходила в начале войны желтая бумажка, в которой сообщалось, что без вести пропал его отец Иван Разгонов. А потом жив оказался и письмо прислал. Должен быть в живых и теперь.

Так думал и очень хотел, чтобы так было, Мишка Разгонов. Но проходили долгие дни, а другого известия почта не приносила. И в семье стали постепенно свыкаться с мыслью, что отца в доме больше не будет.

Всю неделю плакали низкие облака. Плакали акации и березы у памятника коммунарам в центре села. Роняли капли-дождинки молодые сосны в бору коммунаров. Потухли краски осени, все заполонила серая дождевая морось. Наступила последняя предзимняя непогода. Хоть ей и радуются на словах земледельцы — поля вдоволь пьют и впрок запасаются влагой — но душа каждого человека притомляется ненастьем.

В один из таких нахмуренных дней председатель колхоза Парфен Тунгусов сидел в своем кабинете, курил самосад и с тяжелым вздохом ставил крестики в колхозном журнале напротив фамилий земляков, которые теперь никогда не вернутся в родную деревню.

Прочтет Тунгусов фамилию, затянется табачным дымом, вспомнит все, что знал об этом человеке, и кто у него теперь дома сиротствует. Потом подумает маленько и поставит крестик с таким же чувством, с каким ставил бы кресты на могильных холмах.

СЫРОМЯТИН КИРИЛЛ ЯКОВЛЕВИЧ… СЫРОМЯТИНА ОЛЬГА ПАВЛОВНА… РАЗГОНОВ ИВАН СТЕПАНОВИЧ… ВЕЛИГИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ… ШУВАЕВ-АКСЕНОВ ЯКОВ ИЛЬИЧ… КНЯЗЕВ ВИКТОР ТИМОФЕ ЕВИЧ… ТУНГУСОВ…

Возле этой фамилии Парфен не поставил крестика. Не смог. Не мог он смириться, что нет уже больше его отца Данилы Саввича Тунгусова, который чуть ли не с самого образования колхоза до 22 июня сорок первого был его бессменным председателем.

Те из ребятишек, которые в добрую погоду работали, теперь, когда завернуло ненастье, посещали школу. Через день ходил в школу великовозрастный ученик Жултайка Хватков. Он с трудом помещался один на задней парте.

Намного старше остальных учеников выглядел и Мишка Разгонов. Его грубоватые рабочие руки неуверенно листали чистую тетрадь.

О чем-то шептались Юлька с Егоркой…

Кто-то, уверенный, что его не замечают, украдкой грыз жмых.

А кто просто сидел и думал, что бы сегодня после школы придумать поесть.

Все это сразу увидела Дина Прокопьевна перед началом урока. Молодая учительница чуть постарше Жултайки Хваткова да и сама сирота. Потому относится к работающим ученикам уважительно и просит совсем-то уж не отбиваться от школы, хоть контрольные делать, и то ладно.

Не знают ее ученики, что вот уже неделю плачет она по ночам, заливая слезами подушку, оплакивая свое девичье горе. Не догуляли они и не успели сыграть свадьбу с Петрей Велигиным. Только ночку одну и провели вместе. Самую последнюю, когда уже знали, что расстаются. Поклялась она ждать его, да вот горя-горючего и дождалась.

— Начнем диктант, — сказала Дина Прокопьевна. — Поставьте сегодняшнее число. Как напишете диктант, такие и отметки поставлю вам за первую четверть.

Мишка демонстративно отложил на край парты тетрадь и стал смотреть в окно. А там не переставая шел дождь. Вон, разбрызгивая грязь, проехала леспромхозовская полуторка. Знать, Федя Ермаков до Юрги подался. В проулке Анисья Князева, повязанная, как старуха, черным платком, дергала за повод упрямую коровенку, которая никак не хотела тянуть нагруженный соломой возок.

— Разгонов, ты почему не пишешь?

— Не хочу, — тихо и сумрачно отозвался Мишка. Класс притих, насторожился.

Дина Прокопьевна, без учительской строгости, а как-то осторожно, заранее уже зная ответ ученика, спросила:

— Что это значит, Миша?

— Фрицы отца моего… А я должен язык их учить? Не буду. Не буду, и все тут. Хоть в угол ставьте…

Юлька хотела было что-то сказать учительнице в защиту Мишки, но тут же скуксилась и зашмыгала носом. У нее-то горе не меньше — сразу на мать и на отца «похоронки».

Жултайка мучительно кашлянул, будто ему перцем горло забило, рассердился сам на себя и крякнул по-стариковски.

— Я тоже не хочу фрицеву азбуку зубрить. Совсем не буду. Не нужна мне эта азбука. Поучился недельку и хватит, — он с трудом выбрался из-за парты и направился к дверям. А как встретился с встревоженными глазами учительницы, смутился, растерял всю храбрость. — Вы уж извините, Дина Прокопьевна. Не приду я больше в школу. Работать надо…

Учительница не нашлась что ответить ни Мишке, ни Жултайке, только закусила губу, помолчала, успокаивая себя, чтобы не разреветься, и начала диктовать упражнение. Ее взгляд блуждал поверх нестриженых голов учеников, но она все равно заметила, как вслед за Мишкой Разгоновым сначала Егорка, Юлька, Аленка… потом большая половина класса отложили тетради и ручки… Это была ребячья солидарность. Это был молчаливый протест.

Сироты спокойно и строго глядели на свою учительницу.

Глава 19

Речка Полуденка

Лето в том году не было отмечено засухой, да и осень пришла с затяжным ненастьем, однако Сон-озеро вдруг обмелело, вся вода куда-то ушла, и к первым предзимкам обнажилось темное илистое око озерного дна.

Дивились такому редкому случаю нечаевские старики, крестились старухи. А ребятишки радовались. Они-то сразу подобно ворончатам атаковали склизкую донную тину — под ошметьями ряски трепыхались желтобрюхие карасишки.

Раза два объезжал по кругу бывшее озеро председатель колхоза Парфен Тунгусов. Озадаченно сдвигал на затылок старую армейскую фуражку и тяжело соображал: что бы это значило? Было озеро и вдруг — нету его. Правда, озерко — так себе, небольшенькое и пользы особой не приносило. Но к нему привыкли. Оно служило границей деревенской поскотины и всегда считалось как бы частью пространства в повседневной жизни. В поминальные дни здесь собирались старушенции, ведь кладбище рядом, в летние дни к берегу Сон-озера пригоняли колхозное стадо на обеденную дойку. Трава на суглинистых берегах не росла, зато вода чистая, и в жару ветерок отгоняет паута, коровы блаженствуют, отдыхают.

А теперь что? Ведь непременно какой-нибудь дедок спросит: «Ну дак чо, Парфен? — и крутнет головой. — Нету озера-то…» И будет ждать, что Парфен скажет.

Парфен Тунгусов, по прибытии из действующей армии и скором его избрании председателем колхоза, почему-то для всех нечаевских, особенно для ребятишек, стал уже «человеком в годах». Так оно получилось, что всего за несколько лет ему «подфартило» и с японцами подраться, и с финнами, и с германцем. Из деревни своей он уезжал безусым неотесанным парнем, а вернулся… а вернулся-то, как будто отслужил в старой царской армии без малого двадцать пять лет. Столько на его долю за малое время свалилось. Однако и в деревне произошли изменения. Без него успела вырасти деревенская ребятня, которая помнила его молодым, а тогдашней молодежи и тех, что были семейные, сейчас никого нет, все на фронте. Ну а старики, так они всех навеличивают, даже пацанов, кто не хнычет и за подол мамкин не цепляется.

«И скажу, — решает Парфен, — коли весной вода не объявится в Сон-озере, вспахать это место и насадить брюквы или турнепсу. Это ж какая тут брюква вымахает! Уму непостижимо. Даровой корм скотине на первые месяцы зимы. Знатный прибавок к сенцу да соломке. А больше что тут скажешь? Больше тут нечего и сказать».

С той самой недели Мишка Разгонов зачастил на берег другого озера, Северного. К его изумлению, вода в нем стала прибывать, а потом устремилась сначала небольшой низинкой к сухому болоту, через него двумя оврагами обогнула Нечаевку и устремилась в Полдневое. А Полдневое озеро, как стакан с водой до краев, сразу же выплеснулось избытком в Заячий лог уже не ручейком, а речушкой.

Мишка старался представить себе, как родники, что питали Сон-озеро, по какой-то причине повернули в своих подземных коридорах в сторону Северного, а повернув, увлекли за собой и дремавшую до сей поры маленькую подземную речушку, которая не знала выхода на свободу. А может, это речушка проснулась и повернула все ближние роднички, позвала их в новую дорогу? Если так, значит, родилась новая речка. Куда же теперь она потечет? Их большое нечаевское озеро Полдневое всегда полноводно, вот и не сдержало новой добавки. Побежит теперь речка от их Нечаевки к другим озерам и деревням, соединяя и собирая воду из попутных родничков, талицы и осенних паводков. Так, глядишь, и настоящей рекой станет.

Рождение новой речки никто из нечаевских жителей еще не приметил. Погода стояла слякотная, капризная, все старались управиться до белых мух по своим хозяйствам, да и в колхозе дел хватало. А переполненные бурлящей водой лога между озерами всегда по весне и осени заставляли мужиков подновлять мостики в местах переездов то ли с пашни на пашню, то ли из села в село вокруг озера Полдневого.

Когда ударили первые крутые заморозки, подсушили поля и вогнали озеро в свои берега, Мишка привел Парфена Тунгусова в бор коммунаров. Под тенью зеленых сосен текла низинкой новорожденная речка-невеличка и не хотела поддаваться заморозку.

Они прошли песчаной тропой вдоль русла новой воды метров двести и повернули обратно. У истока над берегом озера присели на камни. Мишка разжег небольшой костерок.

— Вона, дело-то какое, Михаил Иванович. Что будем делать, а? — весело озадачился Тунгусов. Но ответа не ждал, просто рассуждал: — По масштабам местного значения получается событие особой важности. Происшествие, можно сказать, чрезвычайное. Все, что появляется на земле впервые, шибко интересно и любопытно: зачем? Ни в жизнь не разгадаешь до конца, например, рождение дерева или птицы. Вот ты, когда-то родился, произрастаешь, человеком становишься. Тоже происшествие. Токо еще не известно, какого масштаба, семейного там, колхозного, нашего озерного края или даже всей России-матушки. Это мы еще посмотрим. Так? Тут же вот налицо факт. Случилось что-то на земле, и на тебе, пожалуйста, получай, человек, речушку малую… Ишь ты, буркатит себе и горюшка ей мало. Речка! Хм, лешак ее забодай. Речка, самая настоящая. И далеко она поспела убежать?

— За бором по лугу обогнула хутор Кудряшовский, подошла было снова к Полдневому, но там ведь увалы, она весенними логами направилась к Золотову. В него и нырнула.

— Золотово сохнет. Сплошные камыши. Уж и коровы-то пить в нем не могут. Тина одна. Так, пожалуй, за зиму-то обновится Золотово, а?

— Ну. Теперь снова берега полнехоньки станут.

— А потом? Вспять-то не двинет?

— Да ты чо, дядя Парфен? По ту сторону вон какая низина, по Воробьевской дороге вечно грязюка непролазная. Ключей и ключиков там прорва. Туда речка побежит, больше ей деваться некуда, а потом до самого Тобола.

— Ага. Значит, прямо на полдень путь держит.

— Во! Из Полдневого на полдень. Давай и назовем ее Полуденкой, а? Речка Полуденка.

— Ну дак чо, ты первый нашел ее, ты и называй. Токо сообщи соседнему леснику-то, чтобы весной встречал ее. Так, мол, и так: возле нашей деревни Нечаевки родилась новая речка, имя ей дадено Полуденка. А он дальше по курсу сообщит. Так и зачнет свою жизнь наша Полуденка. Ишь как буркатит-то. Зима на носу, а ей хоть бы хны. Живучая, видать, речушка будет. Ты, Михалко, здесь под соснами лавочку по весне приспособь. Задушевное место получится. Посидит человек у начала речки и, может быть, над всей своей жизнью задумается, а?

— Дело говоришь.

— А то бежим, бежим, аж спотыкаемся, и задуматься недосуг. А иногда надо задумываться… — Парфен прищурился на огонь: «Вот что значит лесной человек, вмиг теплинку сварганил. Мне и в голову не пришло костерок зажечь. А ведь приятно — и обогреться можно, и отдохнуть от дневной беготни». — Ты вот часто ли над жизнью задумываешься, Михаил Иванович?

— Я о твоей жизни сейчас задумался.

— Вот те раз! Я ему про Фому, а он про Ерему.

— Ты же сам говорил, что по Красной площади правофланговым шел и смотрел вперед.

— Было дело. Даже Мавзолея не сумел разглядеть. Да и поземка, кажись, была.

— Вот! А теперь ты кто?

— Теперь-то? Теперь — беда прямо. Отстраненный от боевых действий как инвалид и почти калека… — Парфен потер ладонью скулу и хмыкнул. — Горластыми бабешками теперь командую. Значит, полный конфуз получается.

— Ну нет же! Нет! — начал горячиться Мишка. — Ты и теперь с правого фланга идешь. А по тебе весь колхоз марширует. Понял? И ты больше всех у нас за деревню, за колхоз и за нечаевских людей отвечаешь.

— Вон ты куда. Стало быть, с положительной стороны обо мне задумался?

— Нет. С отрицательной.

— С тобой, парень, не соскучишься… Ладно. Сам разговор затеял, давай разберемся. Так. Чем же я тебе не угодил?

— Вот скажи, сколько тебе лет?

— О-о… Много уже.

— «Много»… Ты чо, старше моего бати?

— Нет.

— А он у меня вон какой молодец. Понял?

— Ничего я, Михалко, не понял. Ты куда гнешь-то?

— Так ты же годами между мной и моим батей. Так?

— Выходит, так.

— Тогда почему не женишься?

— Здорово ночевали! — Парфен нахмурился, но не очень сердито. Посмотрел с интересом на Мишку и опустил тяжелую руку на его плечо. — Тут стратегия, друг мой Михаил Иванович. Не бог весть какая, но стратегия, моя собственная. Вот ты еще совсем молоденький юноша. А если без обиды, то и вовсе сопля зеленая. Но… Но у тебя уже стержень в жизни определился, и ты с полным понятием ведешь самостоятельную, как вовсе у взрослого мужика, жизнь. Поясню. О работе в лесу ты печешься не за страх, а за совесть и живота своего ради общества не жалеешь. К примеру, случай с браконьерами взять. Хоть и в тылу, а ты уже порохом и свинцом отмечен. Крепко линию свою гнешь. Свою линию жизни. Я часто на тебя посматриваю как на правофлангового. Чуешь? Вот и весь мой тебе сказ. И вся моя стратегия.

— Ты не хитри, дядя Парфен. И не сваливай с больной головы на здоровую. О тебе ж говорю я, что тебе жениться надо. Понял? При чем здесь твоя стратегия и моя линия жизни?

— Да ты хоть видел меня в бане-то?

— Не… Говорят мужики, что на тебе места живого нет.

— Пустое балаболят. Тело, оно завсегда живое, пока человек в работе и заботах. Ну да ладно. Може, какая переярочка и свыкнется с моим изуродованным организмом, с лица воду не пить. Да сам-то я кто? Кто я такой есть на земле, если тебя в пример себе ставлю? Вот где корень. На трех войнах побывал. И все по команде. Ложись! Встать! Вперед! В атаку! Но это там, где много нас было. А здесь? И здесь та же карусель. Парфен туда, Парфен сюда! Парфен, коров за сиську дергай! Парфен, сирот не обижай! Парфен, к черту на рога лезь, а хлебозаготовку в срок! Только тычки да зуботычины. Вот! Потому время лихое. И я пока не Тунгусов Парфен Данилович, а просто солдат Тунгусов. Но погодь, распрямлюсь да смогу повести за собой ну вот хотя бы тебя, тогда я снова себя человеком почувствую. На полную меру. Тихо, не перебивай. Я, может быть, первый раз в жизни столько много слов в один раз насобирал. Еще чуток послушай. Ты думаешь, я совсем пень бесчувственный? Ну-ну! Я к примеру. Глянется мне одна, да уж больно хороша, аж жуть берет. Однако не могу я сейчас себе позволить даже глядеть в ее сторону. Кругом беда, война на полземли расхлестнулась, у нас в деревне сплошные вдовы и сироты по домам, а я вдруг гулеванье затею? Как на меня бабешки и старики посмотрят? Ладно, сказать, может быть, и не скажут, народ у нас добрый. Но ведь у каждого сердце кровью обольется. Там мужики нечаевские насмерть бьются, которые и вовсе погибли, а тут председатель Тунгусов разлюли-малину себе устраивает. Или не так я говорю?

— Прости меня, Парфен Данилович. Я круглый оболтус. Но жениться тебе все одно надо. Это мы с дедом Яковом твердо решили промеж себя.

Парфен закрыл лицо фуражкой и расхохотался.

— Ну, парень, ты меня уморил. То речкой обрадовал, то критикой изничтожил, а в конце еще и развеселил. Вот так день выдался. Прямо жить сто лет захотелось.

Он поднялся, шагнул к речке, стал пригоршнями пить воду.

— Ах, хороша водица! Чистая, студеная, весной почему-то пахнет. Чудно! А жениться… Сперва нам с тобой, Михаил Иванович, надо дожить до полной победы, а там видно будет. Доживем до победы-то, а?

— Почему не дожить? Нам по-другому никак нельзя, Парфен Данилович. Вот и речка в нашем озерном краю объявилась, а може, еще какие события произойдут. Яков Макарович так и говорит: если невозможно докопаться до самых истоков жизни, так и конца жизни на земле не должно быть. Понял теперь, зачем я тебя сюда притащил?

— Ну… Раз захотелось мне дожить до ста лет, значит, не зря притащил. Хороший из тебя со временем комиссар получится…

Кто кому поднимал настроение, было непонятно.

Они притушили костерок и направились в Нечаевку. Тунгусов курил, размашисто вышагивая по гулкой промерзшей дороге, одобрительно поддакивал на Мишкины рассказы про его лесные хлопоты и радовался за него. И еще почему-то почувствовал тревожное и радостное беспокойство в своей душе, а вот причину своего нового чувства понять не мог. Мишка Разгонов тоже не совсем понимал свои действия и движения души.

А причина была до удивления простая — жизнь на земле продолжалась.

Глава 20

Мартовские бураны

Трижды за военное лихолетье откуковала свои притчи кукушка. И третья зима пришла в озерный край: заметелила обильными снегами, буранами пролетела по лесам и селам, принесла морозы да бездорожье. Раз в неделю от леспромхоза через Нечаевку до Юрги проходил грейдер — два мощных трактора «ЧТЗ» тянули огромное неуклюжее сооружение металлических рам, балок и тяжелого основания в виде треугольника, которым и раздвигались на обочины снежные заносы. И через Нечаевку из соседних лесных районов шли колонны автомашин. Везли на железнодорожную станцию все, что могли дать фронту сибирские колхозы: лошадей, мясо, лес, зерно, сено, овчинные полушубки и крепких молодых ребят-новобранцев.

Из Нечаевки за три года никто на фронт не ушел — некому было. Но вот деревню облетела новость: призывают на службу Хваткова Жултая. Это было странно и горько. Всем уже надоела проклятая война, нечаевцы устали ждать тех, кто ушел добровольно, а тут, оказывается, еще солдаты требуются, да опять из деревни. Значит, не скоро конец разлукам, и дальше терпеть надо.

Провожали Жултая всей деревней. В школе накрыли стол. Нанесли кто рыбы соленой, кто огурчиков, кто плоскую буханку черного хлеба. Картошки наварили. Ермаков принес даже бутылку спирта. Так что всем хватило по махонькой стопочке, чтобы пожелать земляку вернуться домой живым и невредимым. Тунгусов сказал на прощание речь. А когда солдатки запели грустные песни, Жултайка оказался рядом с Диной Прокопьевной. Она тихо сказала:

— Ну вот, Жултай, и твое время пришло…

— Я вернусь. Я обязательно вернусь, если меня будет ждать один человек.

— Тебя все будут ждать. Разве это плохо?

— Хорошо. Но я хочу, чтобы меня один человек больше всех ждал. Мне это очень надо, чтобы кто-то меня шибко ждал. Я буду письмо писать. А кому писать?

— Вот и напиши… тому человеку.

— Ладно. Жултай напишет, много писем напишет…

Для Нечаевки третья военная зима оказалась самой тяжелой: и трудодень колхозный пригибал к земле, и в душах будто солнышко за тучи зашло. Устали нечаевцы, изработались, что ли, ведь за двоих, за троих каждый робил изо дня в день, из месяца в месяц, третий год кряду, а еще займы, налоги, уполномоченные из района, да печальные вести с фронтов.

Председатель колхоза Парфен Тунгусов частенько оказывался между двух огней. Сверху план спускали — и точка. Как хочешь, так его и выполняй. А рабочих рук — раз-два и обчелся. На самые авральные и неотложные работы время от времени давал своих солдат из охраны да пленных десяток Федор Ермаков. Так и картошку осенью убрали, и хлебосдачу в срок завершили. А не подмогни Ермаков — беда. И все равно женщины стали поругивать председателя, сначала за глаза, а потом и вовсе осмелели, стали выговаривать ему за излишнюю строгость. Он их стращать: огород, мол, весной отрежу, сенокосу не дам. А они ему подойники в руки, вилы к ногам швыряют и в один голос — все забирай, сам работай и детей фронтовиков корми. Раскричится Парфен, до оскорблений и матерщины несусветной дойдет, но бабы поострее на язык, и загорается сыр-бор.

А на исходе февраля в марте разгулялись по Сибири крутые бураны. В такие дни сам Тунгусов идет по утрам к озеру Северному на ферму, а как не пойдешь, если и всего-то богатства колхозного осталось — эта ферма. Скотину поить надо, а женщин не погонишь в такую падеру прорубь долбить.

Насквозь продувает старую шинелешку Парфена Тунгусова. Он с пешней и лопатой спускается берегом по глубоким заносам к проруби. Тычет лопатой в снег, идет. И вдруг проваливается. Успевает только раскинуть руки. А ветер по низу еще сильнее, забивает рот упругими толчками снега, сечет лицо, глаз не откроешь. Барахтается Парфен во влажном месиве талого снега и черной воды, матерится — спасу нет ни богу ни дьяволу — и боится, как бы сапоги, набравшие ледяной воды, не спали, вторых-то сапог нету у Парфена. На одной злости выбирается Парфен из проруби и сразу, как статуя, оледеневает, шинель превращается в жестяной короб. Где на четвереньках, где как придется, но добирается Парфен до теплушки конюха Микеньки. Микенька его раздевает, отпаивает кипятком, дает крепкого самосада на закрутку. Отогреется председатель, натянет не совсем просохшую шинель — и снова в бой с доярками да телятницами. И такая баталия разыгрывается — дым коромыслом.

Вот тогда и появляется в конторе, на ферме или на току, смотря где эта баталия происходит, дед Сыромятин. Кашлянет в кулак да как рявкнет своим басищем:

— Молчать, сукины дети!

Бабы сразу притихнут, а дед Яков к председателю:

— Парфен, ты чего опять баб забижаешь?

— Дык они бастуют. А коровы непоены, недоены…

— Ладно. Бери подойники. Сами управимся.

Возьмет ведро и мрачный, неподступный идет к корове. Доярки, понурив головы, плетутся за ним.

— Да будет тебе, Яков Макарович…

— Не позорь нас перед народом…

— Ну пошумели, душу-то надо отвести…

Дед Яков будто не слышит, садится под корову и начинает доить. Тогда какая-нибудь, поотчаяннее, выхватит ведро, взмолится перед стариком:

— Яков Макарович, ну прости ты нас.

— Ладно, — Сыромятин встанет, поглядит сердито на женщин и скажет: — Опосля прощения попросим друг у дружки. Опосля и на себя поработаем. Так-то вот, девоньки. Рано еще фордыбачить, коль руки-ноги есть. Не срамите себя перед обчеством. Поработайте пока на него, а возвернутся мужики с фронтов военных — в ножки вам низко поклонятся.

На неделю-другую притихнут колхозные труженицы, а потом опять где-нибудь вспыхивает стихийный протест. И опять идет дед Сыромятин. Рявкнет для порядку и начинает заделье. А у самого силы-то на один голос и хватает. Ну и закашляется сразу, в лице потемнеет.

Переглянутся бабы, поправят на голове полушалки и молча примутся за работу.

Сам дед Яков, после того, как сгорела мельница, стал на конюшне работать. Один управлялся, без помощников. Но к концу зимы стал сдавать. Пришлось заменить его. Микеньку да Егорку Анисимова к лошадям определили. А дед Яков слег. И слег основательно.

Сыромятиха гостей не особенно привечала, с порога выпроваживала всех, кто приходил справиться о здоровье первого да и последнего уж теперь нечаевского коммунара. В доме-то бабка хозяиновала.

— Нечего избу студить. Ходют тут, что к царю на поклон. Невелик князь, очухается и без свиданьицев.

Соседи уходили. Была бы честь оказана. И своих забот до морковкина заговенья не переделать.

Прошел в непогоде февраль, потянулся март, а бураны не утихали, по-разбойничьи даже как-то вьюжили. Когда выпал небольшой перерыв в буранной кутерьме, Мишка Разгонов решил навестить деда Якова. Управившись по хозяйству, пошел к соседям.

Сыромятин лежал на печи, укрывшись лоскутным одеялом.

— Здорово ночевали, — тихонечко притворил за собой дверь Мишка.

— А, — прокряхтел дед Яков, — чего долго не заходил?

— Так я у тебя хотел об том же спросить.

— Я нонче ходок с печки на полати. Разболокайся да садись вон на лавку, штоб я тя видел.

— Дома насиделся, — Мишка скинул тулупчик, прошелся по избе. — А Юлька-то где?

— Холера ее знает. Шастает где-то.

— А бабка?

— Тоже навострилась куда-то. Говорит, воскресенье — и все тут. Пойду, мол, к Секлетинье аль к Пестимее…

— Так ты один и кукуешь?

— Один как есть.

— А чо у тебя болит-то?

— Да почем я знаю… — старик начал вслух соображать: — Затылок словно чугуном налитой, в груди чегой-то шебуршит…

— Курить надо меньше.

— И так через одну смолю. А еще вот поясницу ломит и зубы, будь они трижды неладны, спасу нет.

— Нашел об чем горевать. Шалфей у вас есть?

— Да есть, кажись. Там, в казенке поищи.

Мишка вышел в сени, заглянул в кладовку. Чего тут только не было: хомуты, ларь для муки, полтушки борова, опорки всяческие, кожи сыромятные. А по стене бабкина аптека: полынь, лебеда, стародубка, коневник, столетник, шиповник, мята, а вот и шалфей.

— Счас мы тебя подлечим, — бодро проговорил Мишка, возвратившись в избу. — Кипяток есть?

— Так проверь сам в печке-то, — Сыромятин подождал, пока Мишка, громыхнув заслонкой, не обозрит содержимое необъятной, как медвежье логово, печи, и полюбопытствовал: — Там чего-нибудь пожрать стоит?

— Ага. Картовница подоспела, аж зарумянилась. И молоко топленое. А тут что? Так, щи с мясом! Ух ты, как вкусно пахнут! Мировые щи!

— Щи, говоришь? — заинтересованно спросил дед Яков.

— Ну. Так ты, поди, исть хочешь?

— За компанию разве…

— Так слезай с печи. Чего зря валяться? К лежачему болезни легче пристают.

Пока Сыромятин, покряхтывая и постанывая, слезал с печи да пимы обувал, Мишка достал с загнетки кипяток, заварил шалфею.

— Во! Первое дело. Полощи свои зубы. Нервы успокоются, и, глядишь, всему организму полегчает.

Старик принялся за лечение. Он наливал в блюдце шалфейную заварку, остужал маленько и полоскал зубы.

— На конюшне-то кто? — строго спросил дед Яков.

— Микентий да Егорка.

— Микентий ничего, расторопный мужик. А Егорка с ленцой, подгонять его надо. Ух, и впрямь, кажись, полегчало. И ведь просил ее, холеру старую, снадобья какого-либо заварить, так она критиковать меня учинилась.

Он сел к столу, нарезал хлеба.

— Ну, так чего, наливай щи, обедать станем.

Мишка налил из чугуна две чашки горячих щей и уселся напротив старика.

Ели сначала молча, споро, как бывало в лесу или в поле. Потом и разговор завязался.

— Вот это я понимаю мужчинская еда, — нахваливал Мишка щи. — Давно не ел мясного.

— Меня старуха тоже не балует. Кабанчика хочет на всю зиму протянуть, по воскресеньям лишь и варит. А в будни-то все больше постничаем.

— А я под Новый год двух косачей завалил. Целую неделю пировали, — похвалился Мишка.

— Мог бы и почаще охотиться. Заяц совсем непуганый, на огороды шастает.

— Погоды нет.

— И то верно. Забуранило нонче как следует. Дружной весны ждать надо.

Покончив со щами, они ели картовницу и запивали топленым молоком. Мишка и картовницу нахваливал да уплетал за обе щеки, чтобы деду веселее было и чтобы он не отставал. А Сыромятин ел машинально, лоб его морщился, тяжелые стариковские мысли не давали покоя.

— Как ты думаешь, Михалко, найду я могилку в тех степях, где Кирюша с Ольгушкой похоронены?

— Чо, ехать собрался?

— Надо бы.

— Если такое дело… Думаю, найдешь. Там, поди, братская могила. Люди покажут.

— И я так соображаю. Раз столько полегло в том бою, одних только нечаевских шестеро, значит, обязательно должна быть братская могила. Теплом поеду. Може, могилку надо в порядок привести, ограду сделать, чтоб по-людски, по-расейски.

— Это ты хорошо надумал, Яков Макарович. Если поедешь, то и Анисью захвати с собой. Не чужая ведь она тебе.

— Знамо дело.

— Вот все хотел спросить тебя, Яков Макарович, почему ты мне о Боге никогда не напоминал. Да и сам больше века прожил на земле, а не в пример другим старикам только о мирском и колготишься.

— Так не паны мы с тобой, Михалко, а работяги. Потому как не убогие людишьки.

— Убогие — это кто, святые?

— Тю! Куда хватил. Убогие — это придурки, бездельники, лодыри, калеки, слабоумные. Уж так получилось почему-то. Шиворот-навыворот. Создатель-то сотворил человека по образу и подобию своему. Вот и кумекай.

— Ага… Мне бы тоже не хотелось быть убогим.

— То-то! И я вот так почти спросил лет сто назад у твоего прадеда: почему все Бога боятся.

— Пошто, деда?

— От глупости. И от непонятия жизни пьяной. Создателя не бояться надо, а любить и с сызмальства что-то делать, а не болаболить. Хоть махонькой толикой, но походить на Создателя нашего, а почему?

— Ну, Он же по образу и подобию придумал нас. Значит, мы, если не святые, то все равно как бы боженята все, а не рабы его.

Дед Яков отложил хлеб, ложку и уставился в изумлении на соседа.

— Михалко, ты это што, сам допетрил до всей сути?

— Здорово ночевали. Минуту назад от тебя и услышал. А еще слышал: Бог — это Правда. Так ли это?

— Так, Михалко. Так. Я вот со старухой своей ишо в молодости спорил, не в лике на доске намалеванном, не в картинке бумажной и даже не в статуе какой сила божественная, а в слове. Все, что видимое, токо помогает слову. В нем вся сила. Но сила слова в голимой правде. А правда в сущей жизни, познать которую шибко трудно. Не всякому это удается даже за долгие лета свои.

— Вот беда-то… — совсем по-взрослому вздохнул Мишка. — Стало быть, правде-то еще и учиться надо всю жизнь.

— А ты как думал. Зато правда в изначале укрепляет тело и дух. Научишься управлять единой силой тела и духа — научишься и силу в слово вложить. Только тогда для тебя зачтут помаленьку тайны всяческие открываться. Не сразу, конечно, но… Да ты сам посуди, Михалко, вон дерево огромадное и то ведь с семечка зарождается…

— Я понял, деда. А ты устал уже от беседы. Да и мне пора честь знать.

Они поговорили еще о погоде, о лесных делах Мишкиных, о колхозе. Потом дед Яков полез на печь, а увидя, что сосед домой засобирался, заговорил как беззащитный ребятенок:

— Ты заходи, Михалко. А то ведь спасу нет от ворчни моей старухи. Хоть вразуми ее, что не притворяюсь я, а взаправду хвороба одолела.

— А ты ни бабке, ни хворобе не поддавайся. Не маленький, учить-то тебя. Соображать должон маленько.

— Ишь ты, как говорить навострился, — довольный таким разговором, усмехнулся дед Яков. Он половчее устроился, натянул на себя лоскутное одеяло, успокоенно вздохнул. — Спасибо, что зашел да накормил меня. Куда с добром теперича.

— Ну так побежал я. Будь здоров, Яков Макарович.

— И ты будь здоров, Михаил Иванович.

Мишка вернулся к себе во двор. Хоть и нагнал бодрости на старика, однако тревожился, как бы печь да старуха не приворожили деду Якову проклятущей лени. Это сейчас ему — нож острый. Забьет себе старый голову думками да обидами, о сыне без конца горевать станет и совсем от работы отобьется. А ведь он сам говорил: пока в работе человек, он живет, а как только сомнение нашло, пиши пропало. Решил Мишка почаще к соседу наведываться, тормошить его, про лес байки рассказывать, чтобы отвлекался старый от горя, чтобы в лес его опять потянуло.

Управы по хозяйству сегодня было немного. Еще с утра Мишка вычистил у коровы и задал корму Игреньке. Мерин-трехлеток, которого молодой лесник получил в лесном управлении по первому снегу, оказался спокойным и доверчивым. Он всегда тихо и призывно ржал, завидев хозяина, тянулся храпом в ладони. Если в них держал Мишка ломоть черного хлеба, Игренька нежно забирал его мягкими губами и кивал в знак благодарности.

Пора было гнать корову и лошадь на водопой. Мишка выпустил их и, взяв пешню с лопатой, направился проулком на озеро. Следом, как повелось уже за несколько месяцев, шествовал Игренька. Пеструха была замыкающей.

У проруби Мишка расширил пешней края, лопатой выбросил талый снег и льдистую крошку. Сразу же к воде припала Пеструха. Пила торопливо, со вздохами, часто облизывала шершавым языком влажную морду. Напившись, стояла здесь же, не отступая ни на шаг. Вытянув шею, она блаженно пережевывала свою жвачку, согревая охолонувшие зубы.

Игренька тем временем с другой стороны проруби чуть сгибал в коленях одну ногу и осторожно кончиком мягких губ прикасался к парившей воде. Пил он долго без перерыва.

К дому направлялись другим порядком: сначала торопилась Пеструха, за ней Игренька, а замыкал шествие хозяин. Пеструхе часто приходила в голову блажь, и ей хотелось порезвиться. Она поднимала хвост, взбрыкивала задними ногами и делала несколько скачков в сторону. Конечно, тут же утопала по брюхо в глубоком снегу.

Игренька останавливался, поднимал голову и удивленно смотрел большими агатовыми глазами на шалунью, ждал, пока та бесславно выберется из снежного плена на тропинку.

Загнав скотину на место, Мишка покормил собак, отрубив им по куску мерзлой требухи. Собаки еще только подрастали. Взял их Мишка в своем управлении на станции, когда получал коня. Щенки были от породистой лайки. Сучку он назвал Веткой, а кобелька — Полканом.

На крыльцо вышла Катерина, обедать позвала.

— Обедайте без меня. Я в гостях был. Дед Яков мясными щами потчевал и картовницей с топленым молоком.

— Ну так иди в избу. Промерз, поди? Цельнехонький день во дворе колготишься.

— Не, мам. Я еще к Егорке сбегаю. И Парфена Тунгусова повидать надо.

Мишка хозяйским глазом окинул двор, отнес топор в сени, снег у крыльца раскидал и направился за ограду.

Трудно узнать Нечаевку в конце долгой зимы. Да как и узнать-то, если суметы поднимаются вровень с телеграфными проводами, а малые избушки, те и вовсе заметены, одни трубы торчат.

Мишка прикинул, что к Егорке он заглянет на обратном пути и к Тунгусову в контору чуть погодит, а сперва надо сходить на почту. Может, пришло что из района на лесничество, да и вообще теперь только на почте телефон и работает, все новости там можно узнать. Но самое главное, вдруг батя живой, и письмо от него лежит, некому его доставить по адресу, ведь почтальонка Анисья Князева хворает…

Улицу горбили замерзшие снежные валы. А с улицей и дорогу — то вверх она карабкается, то вниз сбегает. С вершины одного из суметов Мишка приметил: по самую стреху избушку старухи Секлетиньи замело. Он прошел по гребню перемета прямо на крышу и крикнул в трубу:

— Эй, бабка Секлетинья, ты жива там?

Внизу громыхнула печная заслонка и послышался спокойный, шепелявый голос старухи:

— Та жива ишо. А ты шего это по шужим грышам шастаешь?

— Ну, ты даешь, старая, — рассмеялся Мишка. — Замело ж тебя под самую стреху. И теперь дорога в аккурат над твоей избушкой проходит.

— Шего мелишь? Какая дорога?

— Какая-какая. Грейдерная. До самой Юрги.

— Так шходи к Пештемее.

— А чего я там оставил?

— Пушть лопату приташшит. Треттево дни ишо взяла.

— Вот мороки мне с вами, — весело проворчал Мишка.

К Пестимее он не пошел, а принес свои лопаты: железную для твердого снега и широкую деревянную для сыпучего. И начал пробивать тоннель к сеням избушки.

Бабка уже перебралась в сени, торкалась изнутри и давала полезные советы:

— Ты канавку-то поширше рой, штоб я дровишек шмогла принешти и на дорогу выбратшя.

— Тоже мне командирша нашлась, — поддерживал беседу Мишка. — Какой недотепа тебе двери-то навешивал?

— Микентий. Кто же ишо.

— Оно и видно. Сенная дверь должна вовнутрь отворяться. Понятно? Тогда б ты и сама на свет-то Божий выбралась.

— Вот и пошоби штарухе. Я ведро картошки дам. А ш Микешки воштребую обратно.

— Мне только делов да заботы двери вам перевешивать.

На дороге показались Федор Ермаков и Ганс Нетке. Заметив Мишку, подошли к избушке.

— Опять замело Секлетинью? — Ермаков спрыгнул к Мишке в траншею, поздоровался с ним за руку как с равным и стал закуривать. Секлетинья услышала еще один мужской голос, перестала торкаться и ушла в избушку.

Раз в неделю, по выходным дням, приходил Федор в Нечаевку. Лейтенант брал с собой двоих-троих пленных немцев и заставлял их работать у вдов и сирот: кому дров напилить, кому снег во дворе раскидать, кому пригон от глыз почистить.

— Пусть паразиты смотрят, как тут сироты без отцов маются, — говорил Ермаков. — Я из них дурь-то фашистскую выбью. Пусть покорежат их маленько глаза вдов и солдаток.

Вот этих-то глаз и боялись пленные немцы. Боль в глазах женщин действовала сильнее газет, политинформаций и тяжелой работы на лесозаготовках. Глянет такая — и душа из тебя вон, готов бежать, прятаться, а у кого сердце подобрее, так и прощения просить за себя и за всех пришедших на эту землю.

— Что нового в деревне? — спросил Ермаков.

— На базе крышу вчера сорвало. До самой ночи перекрывали. А в четверг Тунгусов чуть не утоп. В прорубь угодил. Говорят, чудом выбрался.

Федор велел Гансу взять лопату и погреться за работой.

— Яков Макарович все хворает?

— Хворает. Только што у него гостеванил.

— Может быть, врача к нему привезти?

— А что проку? Тоскует он. Хочет весной поехать на поиски могилки Кирилл Яковлевича.

— Да, брат Михаил, от тоски еще не придумали снадобья. Анисью Князеву не видел?

— Нет. Не ходит теперь она в наш край. Мамка говорит, как бы не свихнулась баба.

— Это как? — насторожился Ермаков.

— Да вроде заговариваться стала и… — Мишка помялся, от смущения сдвинул на затылок треух. — Будто в избе своей только нагишом и ходит. Да еще икону у Пестимеи выпросила и теперь молится.

Федор нахмурился, бросил папиросу и вылез из траншеи. Постоял молча, глядя на заснеженную деревню, что-то решая про себя.

— Ганс, останешься здесь. Михаил, он тебе поможет. А я пойду к Анисье.

И он торопливо зашагал к подворью Князевой.

— Ладно, — Мишка снова взялся за лопату.

— Что такое «ладно»? — спросил Ганс. — Здесь «ладно», там «ладно». Отшень большой слово «ладно», да?

— По-вашему значит гут.

— Гут — это хорошо.

— Ну да. А вообще-то почти на все можно сказать «ладно». Ну, вот скажи что-нибудь или спроси.

Ганс задумался, подыскивая самое неподходящее к слову «ладно». И вдруг улыбнулся, довольный, что нашел.

— У меня маленький лопата.

— Ладно, бери мою, — Мишка забрал у Ганса железную лопату и отдал ему широкую деревянную. — Что надо сказать?

— Ладно, я буду работайт большой лопата.

— Молодец. Правильно соображаешь.

Вдвоем получалось сподручнее. Мишка нарезал пластами спрессованный снег и выбрасывал его из траншеи, а Ганс выгребал рыхлый снег.

Ганс давно уже познакомился с этим серьезным подростком. Молодой лесник бывал почти каждую неделю то в лагере, то в деляне на лесоповале. Немногословный, неулыбчивый, хорошо знающий свою работу, он нравился Гансу. Сначала лесник ему показался очень сердитым, но потом Ганс понял, откуда эта сердитость и преждевременная серьезность. Он уже знал от Ермакова судьбы почти всех нечаевских семей. Знал, кому в тот ужасный день пришло в деревню известие о погибших. Сразу семеро погибших, а у каждого мать, отец, жена с детишками или невеста и родственников полдеревни. Теперь горем отмечена вся деревня. И вот этот молодой лесник, потерявший отца. И высокий бородатый старик, потерявший сына и невестку. И веселая женщина Анисья, потерявшая сразу сестру и мужа. И молодой тракторист Жултай, потерявший отца. И красивая учительница Дина, потерявшая жениха. И старая женщина с трудным именем, которая сейчас находится в избушке под снегом, потерявшая сына. Потерявшие, потерявшие, потерявшие… Как много их, потерявших. Сколько нужно сил и мужества, чтобы пережить это горе. Сколько нужно времени, чтобы все это забылось, и выросло новое поколение, не знающее таких бед.

Как-то задержались у молодого лесника на его кордоне лейтенант Ермаков и Ганс Нетке. Лесник рассказал удивительную сказку про лесную птицу кукушку. Кукушка плачет, теряет слезы в траву, и в ней цветы вырастают. Слушал Ганс про птенцов, и ему вспоминался собственный сын, представлялись все дети, которых война, бросив на произвол случая, обрекла на голод и холод, оставила один на один с вселенским лихом.

Федор шел к домику Анисьи Князевой и корил себя за недогляд. Как же это получилось так, что не нашел он минутки проведать вдову бывшего разведчика и своего старого друга Виктора Князева? Когда же он просмотрел надлом Анисьи?

За осень и зиму всего-то раза два и встречал Федор Анисью. В последнее время похудела она, лицо у нее осунулось, одни глаза остались — смотреть больно, а утешать еще больнее. Да и чем утешишь… Видимо, творилось с Анисьей то же, что и со многими в деревне…

Дверь оказалась запертой изнутри. Это Федору сразу не понравилось. Он с силой постучал, но никто не отозвался, тогда Федор вышиб дверь плечом. В кухоньке было холодно и пахло остывшей золой. Маленькое оконце покрылось толстым слоем куржачной бахромы и почти не пропускало дневного света.

— Анисья Павловна, ты дома? — встревоженно позвал хозяйку Ермаков.

В горнице что-то громыхнуло. Послышался сдавленный стон.

Федор кинулся в дверь и на мгновение замер у порога — не ожидал, что увидит такое…

Среди комнаты лежала Анисья в белой ночной рубашке с обрывком веревки на шее. Второй обрывок покачивался у потолка на матице.

Отшвырнув ногой табуретку, Федор подбежал к Анисье, приподнял ее за плечи, встряхнул.

— Анисья, Анисья, ты чего это удумала, а? Сдурела баба?!

Безумный взгляд ее стал медленно проясняться. Наконец она узнала Ермакова.

— Федор Кузьмич? Ты? О Господи! Ну зачем ты… меня из петли-то вытащил?

Она медленно поднялась и снова упала, начала биться в истерике, вскрикивая:

— Не хочу жить, не хочу… Надоело все мне, надоело! Не могу никого видеть… Все равно удавлюсь, утоплюсь… Наложу на себя рученьки…

— Да ты что, Анисья, опомнись?!

Ермаков так испугался за нее, что сразу-то и растерялся, не знал, что в этих случаях надо делать. Он пытался поднять Анисью, как-то успокоить, но та вырывалась, всхлипывала без слез, сухими и опять помутневшими глазами озиралась по углам, не видя Ермакова, и все причитала:

— Сиротинушка я горемычная, нет мне житья одинехонькой… Уйди, отпусти меня, все равно порешу свою душеньку…

— Вот дурная баба, — уже начал сердиться Ермаков. — Да замолчишь ты или нет?!

От его окрика она приутихла было, но вдруг вскочила, заметалась по горнице, схватила нож со стола и, направив на себя лезвие, попыталась полоснуть им себе по горлу. Успел Федор перехватить ее руку, разжать кулак и, пнув сапогом звякнувший об пол нож, швырнул Анисью на кровать. На грани беспамятства женщина вскочила и бросилась к двери. Одним прыжком Федор настиг Анисью.

— Куда! Босая да нагая на мороз?!

Минуты две они барахтались. Волосы Анисьи растрепались, она с непонятной отчаянной силой отбивалась от Федора и даже несколько раз ударила его по лицу.

Федор понял, что на Анисью нашло затмение. Такое бывает не только с женщинами, случались подобные истерики и с крепкими, здоровыми мужчинами. Но там, на фронте, можно применить командирский окрик, приказ, в конце концов оружие, чтобы не заразить паникой остальных солдат. А что делать здесь, в холодной, осиротевшей избушке с помешавшейся от горя молодой женщиной. Добрые уговоры совсем не действовали.

Отбиваясь, Анисья резко пнула Федора по раненой ноге.

И тут терпение его лопнуло. Он рванул на ней сорочку, и та распашонкой отлетела в сторону.

— Сейчас ты у меня придешь в себя…

Федор сдернул затянутый на поясе поверх шинели ремень и наотмашь, хлестко ударил Анисью по обнаженной спине. Ударил еще раз, и самому стало больно, стыдно перед женщиной, но сдержаться он уже не мог.

— Вот тебе… — приговаривал он после каждого удара. — Вот тебе за дурость! За то, что светлую память героя мужа позоришь. Залила, бесстыжая, глаза своим горем, а чужого видеть не хочешь?! Панику в родной деревне поднимать вздумала? Не быть этому, не быть, не быть…

С каждым ударом прояснялись глаза Анисьи. Она почувствовала боль и заплакала. Заплакала взахлеб, с облегчением, первый раз за эти долгие месяцы. Камень, что давил на сердце, будто истаивал. Закрыв лицо руками, даже и не увертывалась от ременных ударов. Наконец, в полном рассудке уже, взмолилась:

— Больно мне, Федор Кузьмич, остановись… Да угомонись ты, ради Христа. Изувечишь ведь…

Ремень выпал из рук Федора.

Что же он, солдафон, натворил? Ведь насмерть мог захлестать ненароком. Он тупо смотрел на залитое слезами лицо Анисьи, на ее смуглые крутые плечи в ременных полосах, на ее гибкую спину и ноги в таких же следах от жестких ударов…

— Прикрой наготу, — сказал тихо и, сильно припадая на правую ногу, вышел на кухню, потом во двор.

Кончался короткий зимний день. Легко кружилась поземка, Ганс уже работал здесь, во дворе Анисьи. От калитки до крыльца и дальше к пригону, к дровяному сараю были аккуратно, как по линеечке, расчищены дорожки.

Федор набрал полные пригоршни снегу и уткнулся в него лицом. Стал растирать щеки, лоб, шею, пока не почувствовал холодящей свежести.

Подошел Ганс, довольный и раскрасневшийся от работы, козырнул, доложил по форме:

— Господин комендант, старый женщина вышел на свобода из снежной плен. Теперь он гуляет свой подруга Пестимей.

— Сколько раз тебе говорил, что женщина женского рода. Женщина — она, вышла, старая, молодая. Понятно?

— Понятно, — удивился Ганс резкости в голосе лейтенанта и продолжал доклад: — Герр лесник говорил: он есть на пошта, читайт газета. Унд герр председатель Парфьон есть на пошта… — Гансу хотелось, чтобы господин комендант не хмурился и не сердился, но больше никакой информации для него у Ганса не было. И он, чтобы не молчать, добавил о себе: — Ганс работайт большой лопата.

— Считай, что ужин ты заработал честно. А теперь возвращайся в лагерь. Не заплутаешь один?

— О, Ганс хорошо знайт дорога туда-сюда.

— Дежурному по лагерю передашь, что я буду утром.

— Ладно, господин комендант.

— Не ладно, а слушаюсь.

Ганс опять удивился, почему это такое всемогущее слово «ладно» не понравилось начальству. Но расстраиваться не стал, ведь ужин он сегодня заработал честно. Лихо козырнул коменданту и быстро зашагал со двора.

А Федор постоял еще маленько, собираясь с мыслями и обретая решимость. Сходил в сарай, прикинул, хватит ли Анисье до весны дровишек (выходило, что хватит), и набрал беремя расколотых помельче березовых поленьев. Когда вошел в горницу, сразу обратил внимание, что обрывок веревки на матице исчез, табуретка стоит у окна. На Анисье черная юбка, цветастая кофточка, а волосы торопливо спрятаны под косынку. На столе горит семилинейная лампа.

Свалив дрова у загнетки, Федор сбросил шинель и принялся растапливать печь.

Анисья молча ходила по комнате, что-то прибирала, что-то переставляла и не смотрела на Ермакова. А он, управившись с растопкой, сел тут же на скамеечку и стал наблюдать за веселой игрой оживающего пламени.

Тихо подошла сзади Анисья и опустила на его плечи шинель. В горнице все же было еще очень холодно. «Хорошо, что она молчит, — благодарно подумал Федор и дотронулся до ее руки. — И за шинель спасибо…» Анисья поняла это по-своему, как приглашение и села рядом, зябко передернув плечами. Полой шинели Федор накрыл Анисью, а она доверчиво прижалась к его плечу.

Пока разогревалась печь, они так и сидели, молча глядя на огонь и то ли думая о чем, то ли вспоминая каждый свое. И будто вот так, без слов, разговаривали друг с другом. А когда печь накалилась и в горнице потеплело, Федор поднялся, взял с кровати подушку, одеяло и стал их греть, прислоняя к горячей кирпичной кладке. Так часто делала тетка Федора в холодные дни, когда укладывала его спать.

— А теперь отдохни маленько. Тебе сейчас ой как надо выспаться. Завтра ведь на работу. Другой-то почтальонки у нас нет. Ты у нас почтальонка.

— Да-да. Завтра побегу. Но ты, Федя, не уходи сразу, ладно? Посиди еще маленько.

— Спи, спи, никуда я теперь не денусь. Все равно еще печь надо протопить как следует. Спи… Я посижу…

Он увернул фитиль в лампе и снова сел на скамеечку у загнеты, прислушиваясь, как гулко и ровно горят дрова в печи, как по-детски успокоенно дышит заснувшая Анисья, как с перерывами задувает поземка на улице. Душа Федора наполнялась покоем и пронзительной радостью, что вот пришла в его жизнь перемена — появилась желанная забота о человеке, который вдруг стал для него самым близким и дорогим существом на всем белом свете.

Глава 21

Микентий и Анисья

Бураны прокатывались по озерному краю, то обрушиваясь снежными лавинами, то переходя на низовую поземку, и тогда небо чуть светлело, а вершины сугробов дымились, закручиваясь султанами, и прямо на глазах росли и двигались переметы. По такому плотному снегу даже сани не проваливались, а скользили как по накатанной дороге.

Аленке захотелось покататься на лыжах с крутого берега. Она съехала к озеру и, почувствовав прочность прибитого наста, подгоняемая колючими порывами предвечерней поземки, побежала до истока речки Полуденки. Она была там дважды: первый раз с Мишкой, а второй раз уже сама показывала речку Юльке. Юлька Сыромятина нисколечко не удивилась появлению такого чуда и даже сказала, что вот если бы из Полдневого побежала молочная речка с кисельными берегами, еще бы ничего, а так воды и без того по лесам-то хватает.

Обидно тогда стало Аленке за речку, будто на нее фыркнула Юлька. А ведь речка — умница, укуталась по берегам снежными шубами и не поддается морозу, жарко дышит испариной, чем еще издали предупреждает забредшего сюда лыжника, чтобы не ухнул тот со снежных заструх прямо в воду.

Как появилась речка, и озеру Полдневому стало легче дышать, вернее, озерной рыбе. Хоть и делаются вдоль деревенского берега проруби, но мало их, вот и собирается возле истока речки рыбная молодь, толкаются у кромки льда в полынье непугливые карасишки, стайки гольянов и полосатые окуньки.

Аленка быстро добежала до Полуденки, опершись на палки и затаив дыхание, полюбовалась затейливыми танцами гольянов в светло-синей и прозрачной до озноба полынье. На быстром бегу она разогрелась и теперь могла минуту-другую вот так постоять и успеть еще подивиться как бы придымленным бором, таким загадочным и жутковатым в непогоду. Но все равно глаз не оторвать: ели стоят не хмурые, а уютные, знакомые и, кажется, готовые протянуть тебе тяжелые ветки и поздороваться по-человечески, рассказать сказку или песню спеть.

Но к приснеженным елям Аленка не пошла — страшновато одной в такую погоду уходить из виду деревни. Хоть и рядом тут, вон и крайний домик Разгоновых видно, но лучше поближе к жилью держаться. И Аленка повернула к деревне. Теперь ветер из помощника превратился в несерьезного баловня, он то наскакивал сбоку, то мешал забраться на очередной курящийся гребень, то швырял в лицо пригоршни тяжелого снега.

И Аленка забирала все правее в сторону большака. Пробежала мимо деревни и краем огородов направилась к ферме. А ведь не хотела. Но сегодня все почему-то получается само собой. Ну вот, например: зачем она к речке ездила, почему домой не торопится, ведь ей еще уроки делать да и по хозяйству надо Мишке помочь. Зачем сейчас на ферму спешит?..

Давно уже какая-то непонятная тоска или тревога накатывала на Аленку. Никак не могла она в этом разобраться. Нет, в семье Разгоновых ее не обижали, даже наоборот, только с лаской к ней да лучший кусок со стола для нее. Но почему так пусто и неуютно ей кажется иногда в Нечаевке, почему даже в школе, среди одноклассников, ей хочется вдруг зареветь от одиночества?

Однако еще не совсем, но уже какими-то далекими закоулочками своей пробуждающейся девичьей души начинала понимать, что так дальше жить нельзя. Так, как она до сих пор жила. Все эти месяцы, словно подгоняемые ветром, пролетели только для Аленки, для нее одной. А ведь новые ее земляки, все нечаевские, относились к ней с теплом сердечным, никто безучастно не прошел мимо.

Аленка хорошо усвоила, что в деревне живут, не отгораживаясь друг от друга. На первый взгляд вроде каждый сам по себе, но вдруг кому-то худо — сразу возле него или сосед, или Таня Солдаткина, или Парфен Тунгусов. Живет деревня будто одна большая семья. И Аленка тоже ведь в этой семье, а значит, и не одна вовсе. Надо только и ей с добром к людям. А как? Наверное, поэтому и обрадовалась несказанно Аленка встрече с Федором Ермаковым.

Случилось это несколько дней назад. Она бежала в школу, а он стоял на дороге и будто специально поджидал ее. Только если раньше он просто улыбался и передавал привет Мишке, то теперь был очень серьезным и чутучку растерянным.

— Добрый день, Федор Кузьмич.

— Кажется, добрый. Обожди-ка минутку. Ты можешь мне службу одну сослужить?

— Какую службу?

— Ну… как тебе сказать? Служба-то очень уж деликатная, по вашей женской части. Девочка ты культурная, вежливая, вот и помогла бы Анисье Павловне.

— А что, худо ей?

— Да теперь вроде лучше стало. Но… в этом-то и вся штука, нельзя ее сейчас надолго одну оставлять. Понимаешь?

— Н-не совсем.

— Я тоже не совсем соображаю что к чему. Поэтому тебя и прошу. Думаю, у вас найдутся общие интересы. Тут, мне кажется, интерес к чему-то нужен. Понимаешь, отвлечь ее надо. Только ты ни о чем ее не спрашивай. Может, почитаешь ей что. Ну, в общем, сама сообрази.

— Хорошо, Федор Кузьмич, я все сделаю, как вы просите.

— Вот и договорились, — с облегчением вздохнул Ермаков, как будто свалил с плеч тяжелый груз.

В тот день Аленка сразу же после школы забежала к Анисье Князевой. Она еще не знала, о чем будет говорить с почтальонкой, но настроение у нее почему-то было преотличное. И когда увидела Анисью в белой, вышитой крестом кофточке, сразу же затараторила:

— Ой, Анисья Павловна, а я все никак не могу собраться до вас добежать. Вы покажете мне, как крестом вышивать? А то скоро весна, а там и лето, а у меня нету кофточки вот с такой вышивкой. Мама Катя все на работе и на работе, а вечерами так скучно, совсем делать нечего, а учебники я до конца проштудировала. Вот я и подумала… Вы покажете мне?

Анисья недоверчиво улыбнулась одними уголками губ, но не выдержала и рассмеялась. Раздела Аленку, усадила в красный угол, напоила чаем, и они до вечера перебирали Анисьины кофточки, моточки ниток, лоскутки, и хотя обе прекрасно понимали, что не в вышивке дело, с удовольствием продолжали придуманную Аленкой игру и все больше нравились друг другу.

А сегодня Аленка вспомнила, что конюх Микентий Бесфамильный как-то похвалялся поймать лису. Мол, плевое это дело — лисовина отловить. Силки у него приготовлены такие, каких не сыщешь по всей частоозерской округе.

По высоким сугробам, что окружали ферму, Аленка добралась до избушки, где хозяиновал конюх, прислонила к дверному косяку лыжи и шагнула в натопленную да крепко прокуренную теплушку. Микенька с самозабвением смолил здоровенную цигарку и зашивал дратвой разношенный хомут.

— Здравствуйте вам, — проговорила Аленка, развязывая теплый платок. — У-у, а жарища-то у вас, как в бане.

Микенька приветливо кивнул Аленке, пододвинул гостье маленький табуретик и с удовольствием принялся рассуждать:

— Я ить как понимаю, жар костей не ломит. Все приезжие балакают, что лучше маленький Ташкент, чем большая Сибирь. А то как же. Многие проезжие люди у меня туточки обогреваются. Пусть себе про Ташкент-то балакают. У меня ить про своих больше забота. Бабы-то наробятся в морозе, наломаются в суметах, вот и забегают ко мне погреться. Шибко довольные бывают. Я им ишо чайку со зверобойной заварочкой или с морковкой сушеной для угощеньица, благодать… Ты-то небось заблукала, ишь, полушалок-то весь в куржаке.

— Ой, и не говорите, дядя Микентий! Поехала прокатиться до речки Полуденки, а как возвращаться стала, ветер-то встречь, вот и дала кругаля, прямо к вам угодила.

— Эвон как! Веселое дело… А буранить ишо будет, пожалуй, с неделю-другую попуржит. Дед Яков тут намеднись ко мне заглядывал, так он такого же мнения. Потом жахнет теплынь-то. У-ух, как жахнет! Как бы потопа не было. Ну да теперича не страшно, теперича вся излишняя вода по речке убежит. Шибко подфартило нам с этой речкой.

— Дядя Микентий, а вы на охоту бегаете теперь или нет?

— Какая теперь охота? Падера! Чуть отпустит вожжи и снова в сажени ни холеры не видать. Я ить из-за этой несусветной падеры седни всех бабешек супом из дичинки накормил. Разговору-то было!

— Из какой дичинки?

— Тут прямо история целая со мной приключилась. Приблазнилось мне среди ночи, что проспал я все царство небесное. Вскинулся, надернул полушубок и бежать на ферму, а шапку забыл. Да… Бегу, значит, а оно задувает, в глаза бьет, я в три погибели сгибаюсь, рукавицами голову-то прикрываю, ну и чуть ли не носом по снегу-то пашу. И вдруг — диво! Прямо под ногами белая куропатка. Ага. Видать, летела и о столб телеграфный или о провода шарахнулась. Притащил ее сюды, хотел отогреть, да куда там, готова уже. Ну вот и пошла на суп. А если бы не забыл дома шапку, точно бы не углядел на снегу белую куропатку. Такая хрушкая да жирная, наваристый суп получился.

— А вы лису можете поймать или просто так хвалились? — приступила к делу Аленка.

Микентий крутнул головой, тоненько захихикал:

— Было дело, похвалялся как-то.

— А-а… Я-то думала, вы и взаправду можете лису поймать.

— На кой лешак она тебе обернулась?

— Да не мне. Анисья Павловна прихворнула. Тоскует. Вот если бы ей такой красивый подарок сделать, может, она и повеселеет и от задумчивости отвлечется.

— Оно так. Я ить давно уже скумекал, что Аниска сбеленится. Больно жадная она до жизни. И без краев веселая. А тут… Эх, как обухом по голове такое известие. Она и того… свихнулась на ентой почве.

— Ну что вы, дядя Микентий, она в здравом рассудке. Только задумчивая очень.

Микенька откинул в угол хомут, пощипал жиденькую бороденку и весело прищурился. Потом, отчаянно взмахнув обеими руками, как раненая птица при взлете, согласился:

— Эх, была не была…

— Поймаете?

— Плевое дело. И недели не пройдет, изловлю рыжехвостую. Вона, гляди, чего я смастерил, — он показал силки из скрученного волоса. — Лошадиные хвосты подстригаем, а волос разве выбрасываем? Ни в коем случае. Вот они! Такими силками да не пымать? Пымаю. Може, и впрямь обрадуется Аниска. Бабы, они ой как до подарков охочи. И Аниска из того же теста слеплена.

— Только о нашем уговоре, дядя Микентий, пока никому не говорите. Ладно?

— Сюрприз, стало быть? — весело засветились подслеповатые глаза Микеньки. — Это можно. Это я за милую душу. Для Аниски постараюсь. Уж шибко она красивая баба, язви ее в кочерыжку, — и он опять по-птичьи взмахнул обеими руками.

Аленка засмеялась — ей нравилась отчаянная решимость конюха и нравились его слова. Она потуже завязала полушалок и выбежала из теплушки.

…Через неделю хватились Микеньки. Дня три его искали всей деревней. Обшарили подворья и ферму, огороды и прибрежный камыш — не нашли Микеньку. Решили, что заплутал где-то в непогоде и сгинул.

Председатель колхоза Парфен Тунгусов горевал больше всех — такого безотказного работника потерять! Сам себя виноватил Тунгусов, наругал он Микентия, что сидит тот в тепле, чаи гоняет, нет бы в полях полазил, может, где и остался зарод сена, скотина же падает с голодухи.

На конюшне теперь остался один Егорка Анисимов.

— Ничего не поделаешь, — сокрушался председатель Тунгусов. — Принимай, Егор Константинович, хозяйство лошадиное в полное свое командование. Сам себе управляйся. Подсобить тебе пока некому.

И с того дня стал Егорка Анисимов полновластным колхозным конюхом и «комендантом» дежурной избушки, в которой совсем недавно дневал и ночевал Микенька Бесфамильный. Теперь, выдавая по утрам возчикам лошадей и упряжь, Егорка непременно и без злобы поругивал того или иного мерина за бесполезное упрямство, повторяя любимые слова Микеньки:

— Н-но, холера, шевелись! Гитлера б на тебя, окаянного…

Раньше Яков Макарович Сыромятин спокойнее относился к буранам, ему даже нравилось их неуемное буйство — в самый аккурат померять силушкой. А теперь не то, теперь в непогоду ломило поясницу, болели зубы и даже аппетит пропадал. Днями просиживал дед Яков у окна, курил, ворчал потихоньку и ждал весны. По-стариковски надеялся, что с теплом и ему полегчает. Только мечтать долго не приходилось, старуха не давала покою из-за сена.

— Сидишь, как сыч. Пошел бы да попросил у Парфена лошадь. Сена уж ни одного навильника не осталось.

— И что ты привязалась, старая? Дай же погоде утихнуть.

— Жди, когда уймется эта падера. Скормим скотине картошку, а сами зубы на полку.

— Дак март ведь на исходе, курья башка! Со дня на день уймется погода, тоды и съезжу. Гонит, гонит… А куда? Счас добрый хозяин и собаку-то со двора не прогонит. А она…

Отвернется дед Яков к окну и снова да ладом принимается за кисет. Слушает, что там, за окном. А там ничего нового. Ветер рвал из трубы дым и бросал его вперемежку со снегом в окна, стучал в двери, завывал на чердаке, где-то выколачивала дробь оторванная от карниза дранка. «Недаром говорят, март еще быку рога сломит», — думает Сыромятин.

— Будь ты неладна, — проворчит он не то на старуху, не то на погоду.

Притушит окурок и заберется на печь. Покряхтит, повздыхает и уж в который раз спросит:

— Микентия-то не нашли?

— А где его, сердешного, искать? Полазили-полазили мужики вокруг деревни…

— Чего балаболишь? Откудова мужики у нас взялись?

— С лагерю конвойных Федор пригнал. Человек, пожалуй, с десять было, а то и боле.

— Ну и чо?

— Чо… Пошарили подле дорог да у деревни. А дальше носа не сунешь, сам потеряешься в такой круговерти.

— Жалко мужичонку. До самой тонкости работу крестьянскую понимал. А безотказный до чего был.

— И не говори.

— На конюшне-то, поди, один Егорка теперь?

— А кто же еще? Поматерился Парфен, пожалобился, а никого не сыскал боле.

— Мал еще Егорка. Да и ленивый, паршивец.

— Пошто ленивый? Ничо, управляется. Все лошади ухожены. Парфен нахваливает его.

— Эт пока в охотку. Хотя Михалко тоже его нахваливает. Значит, в отца пошел Егорка. Константин-то уж какой жадный до артельной работы… А Егорке надо будет подмогнуть. Вот как полегчает…

— Помощник из тебя теперича… Сиди уж. Вместо дела только табачищем и способен свет белый коптить. Семью свою скоро по миру пустишь.

Отвернется дед Яков от сердитой жены, укроется лоскутным одеялом, притихнет. Или забудется в тревожном стариковском сне. И поплывут в усталой голове видения. О чем беспрестанно думается, то и видится. Вспоминаются сын и невестка. Весело бывало у них за столом всем-то семейством, все ладно, надежно. Теперь пошатнулась жизнь, накренилась, испробуй удержать… Еще виделась ему степь — голая, продутая всеми ветрами. Там сталкивались несметные полчища железных чудовищ. Там и могилы заброшенные чернели под степным небом. Да ведь и то сказать, кому там ухаживать-то за ними. Поскорее с поганой ордой справляться надо. Тогда уж и могилки вспомним, все до единой разыщем, солдату-защитнику народ русский поклонится и в памяти геройство его сбережет для детей и внуков, чтоб жизнь наладилась краше прежней…

Проснулся как-то Яков Макарович от непонятной тишины, наполнившей горницу. Поднялся, проскрипел половицами и вышел в кухню. В простенке мирно тикали ходики, топилась печь, и в окна врывалось солнце. Со двора доносилась мирная перебранка старухи с Юлькой.

Чего это Юлька не в школе? А, сёдни же воскресенье. Накинул дед Яков дубленый полушубок на плечи, сунул ноги в мягкие пимы и выбрался в сени, оттуда — на крыльцо. Глаза невольно зажмурились от белизны снега и солнца, восходящего в холодном ореоле.

Старик вздрогнул, почувствовал свежесть в воздухе, еле уловимые признаки тепла. Обрадовался: дожил, теперь конец и его хворобе. И решил Сыромятин ехать за сеном, не откладывая в долгий ящик.

Светло и чисто было на соседнем подворье у Разгоновых. Мишка запрягал в сани Игреньку. Катерина развешивала на плетне выстиранное белье. Аленка сбрасывала с сеновала охапки душистого разнотравья и звонко смеялась, видя, как сено падает прямо на рога Пеструхе. Корова шаловливо вертела головой, но не уходила, ей тоже нравилось и солнце сегодняшнее, и что так вкусно пахнет дурманящее сено с лесных луговин.

— Что-то дед Яков сегодня с утра пораньше расшумелся, — сказала сыну Катерина.

К ворчне старика прибился озабоченный голос председателя Парфена Тунгусова:

— Что ты, что ты, Яков Макарыч?! У самих корма вышли. Все тягло с утра отправил на вывозку соломы с полей. Ты уж погоди, как-нибудь вдругорядь…

— А на кой хрен мне вдругорядь, когда счас коровенке жрать нечего.

— У тебя своя коровенка, можешь ее и картошкой аль пойлом каким поддержать. А у меня артельная скотина падает с голодухи. Соображай сам, не глупее, поди, меня-то. Ну ладно, поехал я. Недосуг мне…

Заскрипел под полозьями снег. Потом открылась калитка, и во двор к Разгоновым зашел Яков Макарович.

— Здорово ночевали, соседи, — он в задумчивости остановился подле саней, с надеждой обратился к леснику: — Може, ты меня выручишь, Михаил Иванович? Дай мне Игреньку своего на денек.

— Ты же с болезни еще не оклемался, — удивился Мишка. — И навильника, поди, не осилишь. А мне тоже недосуг. Надо поехать узнать, как там пленные с делянами управляются. Сам-то Ермаков за всем не уследит. Командир он, а не лесной хозяин.

— Вот оказия, — вздохнул Сыромятин. — Сплоховал я ноне, не весь корм вывез осенесь.

— Ну что за беда, — успокоил старика Мишка, — погоди денек-другой, не окочурится твоя коровенка. Возьми вон пока у меня пару навильников, не обеднеем.

— В жисть не побирался и на чужое не зарился, — с сердитой обидой засопел дед Яков.

Катерина строго посмотрела на сына и упрекнула:

— Тоже как Парфен становишься. Нет, чтобы взял да и помог Якову Макарычу.

— Ну, конечно, поможет, — вступилась за Мишку Аленка и съехала по сугробу с сеновала. — Я тоже с вами поеду. Можно? А то уж давно в лесу не была.

— Подсоби, Михаил Иванович. А то запилит меня старуха. И погода на диво…

— Ну что мне с вами делать? — с показной серьезностью вздохнул Мишка. — Делать нечего. Собирайтесь.

Летом дед Яков поставил за Медвежьей балкой небольшой стожок сена. Он его сметал на елани у обгорелой лиственницы. Приметное место, да вот дорогу туда не торили. Потому ехали целиной. Молодой Полкан ошалело носился по лесу, забегал наперед лошади и дурашливо на нее лаял, но сам весело пугался и несся опять в березняк, осыпая снег с пригнутого подлеска.

Мишка всю дорогу ворчал на старика, что угораздило того в этакой дали сено косить. Но Аленка сбивала его с серьезного тона, донимала неожиданными вопросами и звонко смеялась.

На полянах и просеках уже успели наследить зайчишки. Напетляли стежек лисовины. Ровнехоньким бисером прошлись подле кустов осторожные ласки. И все это за одно тихое безветренное утро.

Из-под копыт Игреньки вылетали куропатки и сажен через двадцать снова падали в снег. За ними гонялся Полкан и недоумевал, куда же они так бесследно исчезают, словно растворяются в этой праздничной белизне. Оглушительно хлопая крыльями и поднимая неожиданные фонтаны снега, сверкали на солнце сине-красным опереньем вылетающие из спальных лунок бровастые косачи. Полкан отскакивал в сторону, садился на задние лапы и вопросительно поглядывал на людей: что, мол, все это значит, и почему люди так спокойны, когда тут прямо до жути весело.

Яков Макарович щурился на блистающий снег, довольно поглядывал вокруг и тихо улыбался в бороду. Вот ведь как все складно получилось: погода наконец-то успокоилась, и на подходе весна, он опять в лесу рядом с Михалкой. Это ничего, что сосед ворчит и строит из себя сурьезного мужика, пусть потешит душеньку, ему это на пользу, для взросления. Радовался старик, что они не захватили впопыхах с собою ружья. А птица лесная, она чувствует, с чем люди едут. И вот на тебе, пожалуйста, любуйся за милую душу. Косачи далеко не отлетали, а усаживались на вершины берез и с любопытством поглядывали вниз, вытянув шеи и склонив набок головы.

У обгорелой лиственницы лошадь вдруг заупрямилась, дико всхрапнула и остановилась. Мишке с трудом удалось подвести ее и накрепко привязать недоуздком к сухому стволу.

Вдвоем с Аленкой они быстро очистили снег и смахнули верхний пристывший слой сена, подернутый куржачной изморозью. Мишка стал сбрасывать сено с зарода, а дед Яков укладывать его в розвальни. Аленка успокаивала Игреньку, который почему-то шибко беспокоился, и кричала на Полкана, чтобы он не носился как угорелый и не пугал лошадь.

Когда на сани была уложена добрая половина стожка и Мишка поддевал последний навильник, вилы уперлись во что-то упругое.

— Яков Макарыч, ты что здесь упрятал?

— И в мыслях не было. Може, забыл что ненароком.

Стали разгребать сумет и ахнули: привалившись к стожку, сидел уснувший морозным сном Микентий Бесфамильный.

— Эх, Микентий… — Яков Макарович стянул с головы шапку, опустился на колени. — Без оглядки ты жил на земле, легкую и смертушку себе отыскал.

Мишка тоже стянул с головы треух. Он со страхом глядел на Микентия, узнавая и не узнавая его, будто и не был тот никогда живым, а всегда был вот таким, с застывшими глазами, словно вытесанным из ледяного камня.

— Как же он здесь очутился? — охриплым от испуга голосом спросил Мишка.

— Парфен сокрушался, что корил почем зря Микентия-то. Дак он всех подряд теперича матерщиной обхаживает. Микентий, видать, совестливей других оказался, отправился сено искать, а себя потерял насовсем.

— Нет, дядя Парфен тут ни при чем, — сказала Аленка и осеклась, испугалась страшной мысли.

— Знамо дело, ни при чем, — согласился дед Яков. — Однако был человек — и нету его. Все мы, человеки, виноваты друг перед дружкой. Только вина эта по-разному каждым понимается…

Аленка не могла согласиться с Яковом Макаровичем. Это она и только она виновата в смерти Микентия, это она уговорила его сделать Анисье подарок, а он с радостью согласился. Такой уж был человек Микентий. Теперь вот нет его. И никогда не будет. А она будет еще долго жить на земле. И Анисья будет жить. И Михалко. Но как же теперь Аленке смотреть в глаза людям? Как она будет смеяться, чему-то радоваться, кого-то любить, когда толкнула, хоть и ненароком, человека на верную смерть? Казалось ей в эти горькие минуты, что никогда не забудет смерть Микентия Бесфамильного, что не сможет жить без вины среди людей наравне со всеми.

Так ей казалось.

А вот Анисья Князева, когда Аленка рассказала ей всю историю, не стала казниться, только задумчиво помолчала, глядя куда-то вдаль, может, давнее что вспомнила, и тихонько сказала: «Вот дурачок». Сказала, будто камень с души сняла. А как поправилась маленько, снова пошла работать на почту. Через неделю-другую еще одну заботушку на себя взвалила, в колхозе стала посыльной при конторе. Работа эта неблагодарная, никто на нее не соглашался, ведь через посыльного и людей на колхозную работу определяли, и к налоговому агенту вызывали, и агитировали на займы, да и в самой конторе приборку сделать надо. Беспокойно, хлопотно, зато все время на людях. Это Анисье как раз и подходило.

Глава 22

Не согреши

Течет речка Полуденка, течет месяц-другой, вот уж и зиму переломила, а не издержалась, наоборот, окрепла к весне и в половодье спрямила местами русло, укрепила берега, заставила поверить в свое появление. По дороге из Нечаевки за Полдневое на хутор Кудряшевский и в деревню Золотово даже пришлось строить два мостика.

Нечаевский лесник и колхозный конюх ладили их. Неказистые получились мосты, не для тракторов, однако леспромхозовская полуторка пролетала по ним уверенно.

Возле истока, как просил Парфен Тунгусов, Мишка сделал лавочку. Сделал с таким расчетом, чтобы за спиной оказались ели, а глазам открывался широкий простор: озеро Полдневое, береговая подкова с деревней Нечаевкой, дальние леса и грейдерная дорога на Юргу. Слева, на увальном полуострове, плыл над водой хутор Кудряшовский, а за ним в бело-зеленом березовом окружении всплывала деревня Золотово. Но самое главное, конечно, исток речки Полуденки. Полая вода по весне так рванула из озера, что в начале бывшего Заячьего лога выбился порядочный омуток. Так что с самых первых своих шагов Полуденка обзавелась всем, что полагается каждой давным-давно протекающей речке или речушке.

И пошла жизнь своим чередом: быстро спала весенняя вода, успокоились, зазеленели прибрежные камыши на озере Полдневом, вывели и вырастили в их укрытии свое крылатое потомство чирки и кряква, гагары и дымчатые чайки… А там потянулась длинная ненастная осень. А за нею снова зима, еще длиннее, с крутыми морозами, да такими, что и Полуденка притихла в укрытии тонкого льда в ожидании новой весны.

Что увидела, что услышала Полуденка за год, от весны до весны? Ведь речка не спит ни днем, ни ночью, невеликая водица ее собирается с ближайших озер и ключиков в окрестностях Нечаевки, а еще талые воды и дождевые гости-посланцы. Вот и получается: много тайн стекается в Полуденку, и умей речка говорить человеческим языком, скольким поселянам она помогла бы добрым советом и просто утешила надеждой.

Ну вот, например, приходил сюда несколько раз летними вечерами Парфен Тунгусов, сидел на лавочке, курил и отдыхал в одиночестве. Думал Парфен, что вот и еще один военный год пережили, быть может, самый тяжелый. Однако люди все так же с надеждой ждали весну, все так же работали в колхозе, вкладывая, казалось, уже последние силы в дела, огромный смысл которых означал: все для фронта, все для Победы! Но, как определил весну сорок пятого года сам председатель, дышалось нонче людям намного легче.

— А ить повеселел народ-то, — тихо и по секрету говорил председатель речке Полуденке. — Вроде и жрать нечего, пообносились в пух и прах, а все одно жисть дала крен на поправку. И то сказать, наши-то уже по Европе заграничной идут, свою землю-матушку освободили и теперича другим народам помогают. Должно, со дня на день войну и закончим.

И все чаще о самом себе задумывался Парфен. Запали в сердце слова Миши Разгонова насчет его личной жизни. Парфен и не прочь подумать всерьез о той, которая заслонила собою всех девчат и вдовушек в их деревне. Конечно, Парфен был наслышан (в такой небольшой деревне трудно что-либо скрыть от соседей), что Дина Прокопьевна еще до войны гуляла с кузнецом Петрей. Все четыре года она честно ждала Петрю, тут уж ничего не скажешь. Да и как же иначе: испокон веку строго соблюдали себя нечаевские женщины, а в войну-то особенно. Хуже предательства или измены Родине считалось в Нечаевке, когда хотя бы чуть в сторону от порядка житейского вильнет солдатка какая или невеста уговорная. Но… нет больше Петри-кузнеца. А Дине-то вон уже сколько, двадцать седьмой годок доходит. Серьезный возраст для невесты. Но Парфену в самый раз. Ему ведь тоже еще за тридцать не перевалило. Вот и получается: оба-два перегуляли всех своих годков-товарищей.

Повздыхает Парфен и не сможет ничего придумать, как же ему осмелиться и поговорить с Диной, ведь ни за что не угадаешь, что там у нее на уме, может, она какой-то несокрушимый обет сама себе придумала. Тогда уж тут никакая смелость не поможет.

И только одна речка Полуденка могла подсказать Тунгусову ответ на его сомнения, ведь ей известно, что и Дина Прокопьевна, особенно этой весной, начала вздыхать о председателе. Та далекая, довоенная жизнь и ее короткая, подобно солнечному затмению, любовь с Петрей уже становилась неправдоподобной, похожей на приятный и удивительный сон. А Парфен рядом, одинокий, хоть и грубиян несусветный, но обиды никому не причиняет, особенно вдовам и солдаткам, а ведь мог бы и попользоваться властью. Вот эта его сокрытая за шумливой грубоватостью доброта и тронула нечаевскую учительницу. И еще она заметила: Парфен всегда почему-то замолкает при ее появлении и как-то строго, изучающе, что ли, смотрит прямо ей в глаза. Почему Парфен никогда не улыбался при ней, Дина догадывалась. Не хотел еще больше свое уродство показывать, при улыбке его лицо, перепаханное розовым шрамом, превращалось в чужую плачущую маску. Сначала это у Дины вызывало жалость, потом сочувствие и понимание, а теперь вот неотвратимо вошел он в ее жизнь, и она ждала, когда Парфен сам сделает шаг ей навстречу.

Еще одну сердечную тайну хранила речка: с фронта от Жултая Хваткова приходили учительнице солдатские треугольнички писем. Дина терялась, читая простые и откровенные слова. Но еще больше растерялась, когда в апреле сорок пятого в Нечаевку неожиданно вернулся сам Жултай Хватков. В одном из боев у берегов далекой Норвегии его ранило, разрывная пуля оторвала три пальца на правой руке. За этот год, проведенный в непрерывных боях, как-то уж очень посуровел и возмужал Хватков, а матросская форма делала его намного старше своих лет. Снова сел он на трактор, только не на старенький «Фордзон», его уже к тому времени списали, а на мощный гусеничный ЧТЗ.

По вечерам натягивал Жултай форменку, клеши и вразвалочку шел до клуба, при встречах с земляками лихо козыряя и протягивая свою изуродованную руку. Кавалер он был нарасхват, потому что других кавалеров в деревне не имелось. Может быть, поэтому и сгладилась первая встреча его с Диной Прокопьевной. Почему-то никак не хотела она видеть в нем равного, говорила, как и прежде, ласково-снисходительно, будто Жултай все еще оставался ее учеником. Но Жулай не обижался. Он верил, что Дина будет его женой, и ждал своего часа, ведь равного себе во всей Нечаевке он не видел. А вот речка Полуденка сомневалась в этом, ведь она-то побольше тайн знала.

Одну такую берегла касательно колхозного конюха Егора Анисимова. Совсем бесхитростно жил Егорка, а дела и заботы в тягловом хозяйстве за последний год сбили с него превеликую прежде лень. Тут уж хочешь не хочешь, а крутись с темна до темна. Как шелуха, спало с него к новой весне уменьшительное имя Егорка, и стали его величать по-взрослому: Егором. К шестнадцати годам он стал походить на мосластую, равнодушно тянущую сани колхозную лошадь. Единственной, кому удавалось вывести из равновесия Егора, была Юлька Сыромятина. Примчится на скотный двор, делая вид, что у нее здесь уйма забот, нагородит своим вредным языком семь верст до небес, «невзначай» толкнет Егора в копну соломы или, еще хуже, в свежесобранную кучу навоза и убежит без оглядки. Егор медленно поднимется, пучеглазо уставится вслед Юльке, крутнет головой и тихо засмеется.

— Ну и холера же ты, Юлька… — но тут же в удивлении соберет непослушные морщинки на лбу, старательно соображая, зачем и почему возникает на базу Юлька, чего это она нагородила околесицу и что это ее вечно подмывает задираться при встречах с ним.

Правда, поговори Егор с речкой Полуденкой, может, она и шепнула бы ему о Юлькиной тайне. Хотя никакой тайны, пожалуй, и не существовало. Разве что для одного лишь Егора. Нечаевские бабы на ферме беззлобно посмеивались над чудачествами Юльки: она всем своим поведением показывала, что у нее особые какие-то права на Мишу Разгонова, Егорку Анисимова, Жултая Хваткова. Она всегда была готова или заступиться за них, или же с ними подраться. Такая уж взбалмошная Юлька. Однако мгновенно менялась, стоило ей остаться с кем-нибудь из них один на один: перед Жултаем вела себя паинькой, с Мишей на равных, а Егорку просто терроризировала.

Как-то наведалась к истоку речки Катерина Разгонова, не специально, конечно, а по пути, и присела на лавочку отдохнуть. Она любила сюда бегать еще девчонкой, тогда здесь собирались первые коммунары на маевки, пели революционные песни, здесь они посадили свои деревья. Сосенки да елочки теперь уже совсем взрослыми стали. И песчаный увал давно бором зовется. А Катерина стала матерью и солдаткой, да кабы еще и не вдовой. Но будто легче ей стало горе горевать, делилась Катерина с подружками-товарками, как привезла она в свой дом Аленушку. Славная растет девчушка, понятливая и ласковая. Помощница, так и норовит всякую работу по дому отнять у Катерины.

Только вот как же дальше-то станется? Со дня на день война закончится, и уедет Аленушка в Ленинград. Говорит, что хочет учиться на фельдшера, а в душе-то, поди, надеется батьку родного отыскать. Прилепилось к Аленушке сердце Катерины, за родную дочку стала ей маленькая ленинградка, и кого жальче — ее или Михалку, тут уж и не понять самой Катерине. Михаил-то совсем от рук отбился. С матерью как с малым дитем говорит. Да и то, за четыре-то года без отца всему научился, все по дому ладит сам и в лесничестве управляется не хуже, чем в свое время старик Сыромятин. Ростом, правда, не шибко вышел, но в плечах вылитый батька. В его манере держаться, в спокойной рассудительной речи и в отношении к крестьянской работе виделся уже взрослый человек. К шестнадцати годам стал он Михаилом для друзей-товарищей, Михаилом Ивановичем — для простых односельчан. В январе и феврале он учился в областном городе на курсах повышения квалификации, экзамены даже сдавал. Теперь в его трудовой книжке значилось не «лесник», а «лесничий». Раньше он эти обязанности выполнял по своей воле, а теперь — и по законной должности.

И еще одну, наверное, самую грустную историю хранит столько узнавшая всего за две свои весны речка Полуденка: о самом обыкновенном домике с дальнего околотка Нечаевки.

Домик был срублен пятистенком на берегу озера, подле окон две березки посажены. Давно посажены были они, коль еще дед Сыромятин в детстве с дружками лазил на их вершины ранними веснами зорить грачиные гнезда. Теперь уж березы потемнели понизу, прикрыли кроной домишко. А тот совсем осел, так что некогда веселые окна глядят сейчас на улицу чуть ли не от самой земли. Не везло мужикам из этого подворья. Только встанут на ноги да обзаведутся семьей, тут война или другая беда, и погибали хозяева. Наверное, потому, что отчаянные были эти Князевы, не кланялись ни бедам, ни пулям, с жадным весельем и любопытством ко всему жили они на земле. Прапрадед сложил голову еще на турецкой войне, прадед — на японской, а дед — в первую германскую, отец Витьки лежит на нечаевском кладбище в братской могиле вместе с первыми коммунарами, вот и сам Витька теперь сложил голову где-то в междуречье Волги и Дона. Этот вовсе поторопился, не оставил после себя в доме ребятишек. И домик осиротел.

Прошлым летом забрал Анисью молодой лейтенант Федор Ермаков и с ее немудреными пожитками перевез на полуторке в центр села на свое заброшенное подворье. Его-то домик был не старше самого Федора и срублен из толстенных привозных комлевых половин, которые продюжат в стенах еще добрую сотню лет. Да и сама Анисья решила новую семейную жизнь начинать в другом месте, чтобы ни стены, ни две старые березы не вгоняли ее в тоску-печаль по очень короткой первой замужней жизни.

А в домике у двух берез вскоре поселилась приблудная нищенка Мотя. Дожив до взрослых лет, она оставалась в детском разуме, хотя многие говорили, что Моте притворяться и слыть блаженной просто удобно. Как бы там ни было, но зимой у Моти появился ребеночек. Ребятишек разных возрастов полно в деревне, однако у каждого из них был законный отец. А что же тут получается? Какой пример для вдовушек и невест-перестарков? И пошли суды-пересуды меж стариков и старух. А потом вдруг все примолкли. Когда Мотя оклемалась после родов и снова стала ходить за милостыней, да еще с ребеночком на руках, объявилась у нее в домике бабка Сыромятиха.

Постояла старуха посреди чистой комнаты, перекрестилась на пустующий красный угол и, клюнув воздух острым носом, сделала тяжкое для себя дело: вынесла пришлой женщине общественный приговор.

— Ты, милая, собирайся-ка насовсем. Поищи другую деревню. А то и город какой, где потеряться можно среди людской колготни. Да не сказывай там, чей у тебя ребеночек-то. А от нас уходи. Не ровен час солдатки осерчают, беды не миновать. Спокон веку сраму такого в Нечаевке не случалось, чтобы от супостата понести. Ступай с богом. Возьми вот хлебушка на дорогу и ступай себе от греха подальше.

Бабка Сыромятиха вышла от Моти прямая, сердитая, так и прошла через всю деревню к своему дому и все ворчала, поводя своим острым птичьим носом из стороны в сторону, словно выискивая, на кого бы еще ей напустить скопившееся недовольство. Потом она весь вечер до полуночи стояла на коленях перед иконостасом, отбивала земные поклоны, молилась, выпрашивая прощение за грехи свои, Мотины и упрашивала Бога сберечь баб деревенских от худой славы.

В тот же день Мотя с ребеночком на руках ушла из Нечаевки, и в окрестных деревнях ее больше не видели.

Через неделю на лесоповале случилось непонятное. Под ухнувший штабель бревен угодил пленный немец. Никто не знал, почему завалился штабель и почему попал под него и нашел там смерть именно тот самый немец, который бывал у Моти в домике под двумя березами.

Только замечали всевидящие старики, как, проходя краем деревни, Ганс Нетке чуть замедлял шаг у берез и грустно смотрел на окна покинутого дома.

Когда начала убывать весенняя вода, у самого истока речки Полуденки, над ее омутком, Ганс Нетке посадил два ивовых куста. Он посидел на лавочке, тихо погрустил и ушел. И только речка теперь знала всю до конца историю Моти и того пленного немца, что погиб на лесоповале. Но речка говорить не умеет, и тайна эта осталась при ней.

Была речка и свидетельницей одной, вроде случайной встречи.

Как-то еще прошлой осенью в истоке Полуденки рыбачил Яков Макарович Сыромятин, думал пескарей на ушицу поймать, да время выбрал неуловное, даже в омутке совсем не было клева. Хотел уж отчаливать к камышам, чтобы там забросить бредешок на карасишек, а тут и окликнул его восседавший на велосипеде Антипов:

— Здорово, дед Яков!

— Здравствуй, коли не шутишь… — Яков Макарович распрямился в лодке, наблюдая, как Антипов лихо тормознул, пропустил велосипед меж длинных ног и небрежно кинул его у лавочки.

— Промышляешь? А я вот уж не помню, когда в лодку садился, а без рыбы не живу.

— Знаю. Ребятишек Овчинниковых эксплуатируешь.

— Ни в жизнь! Все законно. Натуральный обмен: пять ведер рыбы за буханку хлеба.

— Креста на тебе нет.

— Да и ты, к примеру, не шибко верующий… Сойди на берег-то, разговор есть.

— А не о чем беседовать нам с тобой, Антипов. Страховку и налоги я уплатил. И ты мне вроде не должен.

— Как сказать… — многозначительно обронил Антипов, уселся на лавочку и достал папиросы. — Иди-иди, покурим, да што…

Яков Макарович нехотя вышагнул из лодки, сел на самый краешек лавки, достал свой кисет.

— Поделись, дед Яков, как думаешь обо мне.

— Плохо думаю…

— Только ты не агитируй за советскую власть. Без свидетелей сидим, можно и откровенно. Что и сболтну, не докажешь… Мне тебя жалко, старик. Полжизни царю служил, за большевиков дрался, а в итоге что получил? Даже ордена тебе не дали. Карасишек вон промышляешь, чтобы старуху накормить. А мы, Антиповы, как жили сытно, так и в самую лютую голодовку ни к кому на поклон не пойдем. А пошто?

— Изворотистые вы, ничего не скажешь. Не зря вас тогда община на хутор отселила.

— И отселяли, и высылали. А я семь лет отмантулил на канале и специальность даже получил. По бухгалтерской линии.

— И то еще знаю, Антипов, как ты пятки себе подрезал, чтобы инвалидность получить, а потом старым золотишком откупился. Сам, поди, чуешь — для меня ты секрету никакого не имеешь, весь наизнанку просвечен. Однако ловок, умеешь концы прятать. Но… все одно, попадешься, Антипов. Такие, как ты, меры не знают. И ты зарвешься. На мелочах-то мы бы уж давно тебя прищучили. Ты на крупном сгоришь…

— Не об том речь. Давай сравним пользу нашу для страны. Интересная карусель получается.

— Нашел время… Да и счеты у нас с тобой разные.

Сыромятин хотел уйти, но Антипов его придержал.

— Погодь, дед Яков, успеешь на рыбалку. Ты ведь свой дебет с кредитом давно уже подбил, еще до революции. Пользы от тебя стране, считай, никакой и не было. Или не так? Ну, с коммуной гоношился, потом плотничал малость, лесником служил, мельником: все это — тьфу! Ломаного гроша не стоит на государственных весах. Меня ты считаешь чуть не врагом, а пользы не учитываешь. Прикинь — я ведь сейчас сам при власти и служу ей. Но это не в счет. Давай-ка лучше вместе с тобой вспомним, как вы с нами обошлись. Дом отца забрали — сейчас в нем правление колхоза. В лавке до сих пор магазин. Амбары. Это — недвижимое. Теперь живность: шесть лошадей, два десятка коров и бугай. Дальше: вот этими руками канал строил, Беломоро-Балтийский. Тоже польза огромадная. И счас — денежки живые с вас потрошу для казны. Вона какая от меня выгода государству, а в первую очередь — колхозу. Ну и… себе, конечно, не забываю на черный день оставить. Так ведь это крохи, без них государство скуднее не станет. При всем при том лично я считаю тебя вредным для общества человеком: именно ты вышколил самого злостного врага Нечаевки и окрестных деревень — Мишку Разгонова. Молоко на губах не обсохло, а жизни никому не дает. Придумал, что лес его вотчина, и зверствует.

— Ишь ты, куда повернул, — недобро улыбнулся дед Яков. — Ну и в чем же ты видишь его… «зверства»?

— Природа общая, так? Для всех, значит. А народишко не может дровину из лесу притащить или дичинкой разжиться. Разве это по-людски? Стало быть, враг он для народа местного, а от меня сплошная польза.

Дед Яков так осерчал на сказанное, что у него борода затряслась и не нашлось сразу нужного ответа, но он сдержал себя от пустопорожних ругательств, лишь тихо спросил:

— Выпотрошил душеньку свою?

— Почти…

— Сколько волка ни корми… — плюнул с досады себе под ноги Сыромятин и передумал говорить с хуторянином о чем-либо серьезном. — Я ж предупреждал тебя, Антипов, разные у нас с тобой счеты.

— Согласен. Вот по своим счетам с вами и расквитаюсь. На семилетней принудиловке слышал я о китайской мести. Это когда человека принуждают сообщить самому близкому другу убийственную новость. Сегодня это сделаешь ты, дед Яков…

Антипов спокойно поднял велосипед, оседлал его и только тогда достал из кармана газету, кинул ее на колени старику и покатил в Кудряшовку.

Ошибся Антипов, не одна речка Полуденка слышала эту беседу. Бывший Заячий лог, оказывается, не только вешние и дождевые воды собирал — все звуки от хутора, а теперь и от истока Полуденки собирались здесь, скручивались невидимым жгутом, неслись меж сосен к реперу на вершине угора. В тот час ребятишки Овчинниковы — Сережка с Алешкой — вышли по сухие сосновые шишки, которыми наловчились коптить малосольных карасей. Спускались от репера вниз, заметили на лавочке двух взрослых и невольно услышали разговор их. Не все поняли ребятишки, но о главном догадались.

— Тебе завтра за керосином идти, — напомнил брату Сережка. — Доложи Кузе Бакину все как есть. Он шибко Антиповым интересуется.

— Ладно. А что это за месть такая, китайская?

— У Кузи спросишь. И не забудь — он гвозди нам обещал.

— Може, наперед лесника остеречь?

— К Мишке я сам слетаю. Оттащим мешки и побегу…

Поднимаясь проулком к подворью Разгоновых, Сережка заметил на штабеле старых, еще до войны ошкуренных бревен молчаливо сидящих Татьяну Солдаткину, Парфена Тунгусова, Федора Ермакова, Дину Прокопьевну. И Мишку среди них. Сразу столько начальства в одном месте Сережке видеть не приходилось, потому он побоялся заходить во двор, а, потоптавшись у калитки, уселся на завалинку подле избушки, стал поджидать, когда Разгонов останется один. Ждать ему пришлось долго.

Не спешил уходить от истока Полуденки и Яков Макарович Сыромятин. То, что он вычитал в газете, сначала обрадовало, но тут же и оглушило. Тяжело вздохнул старик, заморгал, по-детски шмыгнул носом. Вот и дождался Михалко третьего извещения об отце. Нашелся Иван Разгонов. Да только геройски погибшим. В газете напечатан Указ о присвоении звания Героя Советского Союза Ивану Степановичу Разгонову и еще двум — посмертно…

Яков Макарович давно уже спрятал газету в карман, несколько раз принимался курить и все никак не мог собраться с духом спуститься к воде. Подлый удар задумал Антипов, да не рассчитал. Не примет греха на душу Сыромятин, не объявит самолично известие Михаилу. Ведь газеты получает не один Антипов. Опять же о таком важном происшествии могут позвонить Татьяне Солдаткиной из райвоенкомата. А уж потом Сыромятин найдет нужные слова для соседа, сумеет утешить и поддержать его.

Берегом из Нечаевки бежал Сережка Овчинников. Остановился, сунул руки в карманы.

— Здравствуй, дедушко Яков.

— Здравствуй, соколик.

— Отдыхаешь?

— Отдыхаю, милый… Куда мне, старому, спешить-то…

— Деда, а ты мне покажешь, как мордушки на карасей плести?

— По весне режь лозу и прибегай. Покажу. Дело нехитрое.

— А вентеря на гольянов вязать научишь?

— Нитки нужны суровые. Приходи зимой. Вечера длинные, деловмало. Будем вязать…

К вечеру, не дождавшись с рыбалки деда Якова, Михаил на своей лодке приплыл к истоку Полуденки. Подошел, сел рядом. Так же, как и старик, успокоил на коленях руки, засмотрелся на озеро, на камыши, на деревню Нечаевку.

— Што ж ты молчишь, Михалко?

— Я не молчу, деда. Я разговариваю с тобой о бате…

В сумерках две лодки причалили к своему берегу.

А Полуденка все так же тихо катила малые воды от озера Полдневого к большой реке. Речка подслушала безмолвный разговор учителя с учеником и сохранила его в памяти. Может быть, где-то в пути повстречается такая же речка-невеличка, и Полуденка расскажет ей, что старый коммунар Яков Макарович Сыромятин никогда не разуверится в правоте жизненной линии как своей, так и Миши Разгонова. Сын Героя не посрамит чести отца.

Глава 23

Ранняя весна

Из дневника Дины Прокопьевны:

«Вот хотела записать, что наши у стен Берлина, и словно колючим пыльным снегом запорошило глаза… Все спрашиваю себя, почему нет радости с приходом весны, почему в моем выпускном седьмом классе нет ни одного пятнадцатилетнего (одни переростки)? Почему на лицах ребят вижу все ту же усталость и печать взрослых забот? Когда они успели вырасти? И когда успели девочки заневеститься? Не подаю вида, напускаю на себя строгость, но, входя в класс, робею среди этих взрослых детей. А иногда кажется, что они понимают больше взрослых и почему-то жалеют меня. Господи, откуда у них эта стариковская мудрость: за беспричинным смехом видеть слезы, за напускной строгостью — беззащитность, в задумчивости и потерянности — душевную открытость и потаенную радость или сокрытую от всех любовь?

Проснулась от хрустких шагов под окном. За ночь чуть приморозило талицу, и вот по этим ломким озимкам кто-то прошел мимо окон к воротам нашего учительского дома. Не думала, не гадала, а почему-то сразу екнуло сердечко — он это, Парфен Тунгусов. Накинула сарафанчик, полушалок на плечи и — к дверям, чтобы откинуть крючок. В Нечаевке не принято закрывать двери, даже уходя из дому, не навешивают замков. Не принято и стучать. Просто человек или кашлянет у порога, или более усердно вытрет ноги о половик в сенях, или, открывая дверь, сразу начинает говорить, чтобы не застать хозяина врасплох. Вот и Парфен заговорил:

— Никак, думаю, что-то стряслось: у всех дымок из труб к небу тянется, а у школьного начальства сплошной непорядок — на трубе воробьи взъерошенные сидят… Это как понимать прикажете?

— Что ж тут понимать, Парфен Данилович, какова хозяйка, таков и порядок… А по утрам я уж с месяц не топлю…

— Да ты не переживай, я ведь не чаевничать пришел. А по делу. Долго не мог осмелиться, уж так получилось… Все на людях да при детях встречаемся, а поговорить по-людски нам с тобой давно бы надо…

— Говори, Парфен Данилович.

— Хочу парламентеров к тебе заслать, Якова Макаровича с Михаилом Разгоновым. Ну, наподобие сватов, что ли…

— А без сватов не можешь сказать?

— Так все уж сказал… Только ты не руби с плеча. Подумай хорошенько.

— Думала я, Парфен Данилович… Что уж тут скрывать, не маленькие. Только я зарок себе дала. Ждать. Как только закончится эта бесконечная война, сама к тебе прибегу. А раньше не смогу переступить себя.

— И не надо. Я знал… Я тоже зарок давал. Да все этот Михалко, прямо проходу не дает: женись, говорит, на Дине Прокопьевне, а не то ее Жултайка Хватков уговорит…

— Не уговорит. Ты у меня на сердце, Парфен Данилович…

— Ну! Тогда… — Он стянул с головы фуражку, закрыл ею лицо и как-то по-детски рассмеялся. — Тогда никаких парламентеров! Обойдемся без этих мудрых лесовиков! Пусть в своем лесу колдуют…

Как пришел не поздоровавшись, так и ушел внезапно, не попрощавшись. Однако счастливее меня не было в ту минуту человека на всей земле. Так мне казалось.

После недельных весенних каникул не вернулась в школу Нюся Кузеванова. Сказали — вышла замуж. Велела я Тимоне закладывать лошадь, и поехали мы с ним в Гусиновку. Тимоня почти всю дорогу молчал. И лишь когда миновали кордон лесничества на Лосином острове, вдруг остановил лошадь и заявил сердито:

— Нечего зря лошадь гнать, поехали обратно.

— Тимоня, но ты же знаешь, зачем мы едем.

— Не могла Нюська замуж выйти. Не за кого. Ни единого жениха нет в Гусиновке: ни замухрыжки седого, ни сопливого мальчишки. Так оно!

Уговорила все же, поехали. Нюси на своем подворье не оказалось. Престарелая бабка ее, глухая и суровая, что-то ворчала про грехи людские, но Тимоня как-то умудрился из ее ворчни догадаться, где находится наша семиклассница.

— Идем, Прокопьевна. Нюска в доме Захара Пимокатова.

— Так ведь…

— То-то и оно, на фронте Захар… — Тимоня ошалело заозирался по сторонам, будто в него целились из десятка ружей, втянул голову в плечи и решительно зашагал наискосок через улицу к ладно срубленному домику в окружении тополей.

Я была во многих семьях наших школьников и насмотрелась всякого. А тут вдруг оробела. Нет, не горем дохнул на меня маленький мирок незнакомого дома, не бедностью или убогостью убранства, а счастьем. Даже Тимоня стянул с головы свой войлочный капелюх, тяжело опустился на припечек и удивленно протянул:

— Ну и дела…

В доме было тепло, чисто и солнечно. Я сразу не поняла, отчего этот солнечный отсвет на всем, на что ни посмотришь. Двое погодков, лет пяти-шести, помогали Нюсе перебирать на столе какие-то семена. Ребятишки были ухожены и не голодны, уж что-что, а это всегда сразу бросается в глаза. Нюся зарумянилась лицом, но смущения своего не показывала. Она спокойно достала с божницы солдатское письмо треугольником и протянула мне, опережая все вопросы. — Уж скоро год, как сиротствуют, — кивнула на ребятишек, — а без мамки-то жисть разве? И дом без пригляду не дом… Вот отсюда читайте, — показала она мне строчки в письме.

Захара я хорошо помню, он уходил на фронт вместе со всеми нечаевскими и хуторскими мужиками летом сорок первого.

Захар благодарил Нюсю в письме, что она не оставила его ребятишек в беде и что он рад будет видеть ее хозяйкой в доме, лишь бы она не передумала.

— Нюся, но ведь так не бывает…

— А вы это у них спросите, бывает или не бывает, — она снова кивнула на ребятишек. — Когда Захар уходил на войну, мне было тринадцать. В то лето я у него в бригаде на сенометке работала и плакала украдкой, что он поторопился с женитьбой и не я у него в женах. А он все видел и жалел меня. Погладит по голове и скажет: “Эх, Нюся, счастливому человеку достанешься в хозяйки. Значит, и сама счастливая будешь”. А разве грешно мечтать о счастье, Дина Прокопьевна?

— Нет в том греха, Нюся… И отговаривать я тебя не стану. А вернется Захар, приглашай на свадьбу.

Когда ехали обратно, Тимоня все оборачивался в мою сторону, хитровато ухмылялся, но все же сказал, о чем думал, только как приехали в Нечаевку:

— А ведь удивила тебя Нюська, а? Ох, удивила!

— Чем же?

— Да разумом бабьим.

— Нет, Тимоня. Разум-то у нас у всех один, а вот сердце разное. Ты лучше скажи, почему у нее в пасмурную погоду в доме солнышко будто гуляет?

— И ты заметила? А секрет прост. Задергушки-то на окнах она в луковой шелухе прокипятила.

— Что скажем Тане Солдаткиной? Ведь, считай, благословили мы Нюсю.

— А так и доложи, что двумя сиротками меньше стало, мамка у них теперь есть.

Вот и получилось, что Нюся Кузеванова вышла замуж заочно».

Весной сорок пятого неприметно и рано сошли снега, рано потянулась с юга перелетная птица. По утренним заморозкам дорога во все концы, да и в полях, на лесных тропах не было обычной распутицы. Как-то сразу наладилась погода, и пути-дороги пролегли без особых хлопот. Потому-то с первых же теплых дней Михаил с Аленой перебрались на Лосиный остров. Отсюда и в школу ходили, Алена каждый день, а он через два на третий. По воскресеньям непременно гостили здесь Егор Анисимов и Юля Сыромятина. Зачастила в лесничество Юлька, благо хозяин лошадям Егор — самую-самую для нее запрягал. Тут даже Тунгусов слова против сказать не мог, у бойкой на язык Юльки всегда придумывалось заделье в лесничестве для колхозной надобности. Да чего там лошадь, вот сказала Дина Прокопьевна, чтобы Егор три раза на неделе ходил в школу, и Парфен не смог отказать учительнице. Правда, Егор успевал управляться на конюшне, но в школе хромал по всем предметам. Реже, но заглядывал в лесничество и Жултай Хватков.

Когда собирались они всей компанией, целое воскресенье у Лебяжьего стоял веселый тарарам. Они ждали от этой весны чего-то особенного. Но больше всего — Победы. Этого дня все ждали. А друзья еще и вырасти успели к концу войны. Совсем почти взрослые стали. Только понять этого еще до конца не могли, в душе-то они еще оставались ребятишками, просто с грустинкой догадывались, что детство отодвинулось в далекие дали и стушевалось войной. Война расставила горькие знаки и отметины на отрочестве.

На пороге стояла юность.

Михаилу Разгонову исполнялось шестнадцать лет. Друзья договорились отметить это событие в лесничестве. Федору Ермакову предписывалось на зорьке сбить дюжину уток. Егору Анисимову было велено наловить рыбы. Юля Сыромятина обещала принести яиц и муки, чтобы сделать настоящую лапшу. А если будет свежее мясо и лапша, то Жултай приготовит такой бешбармак, какой и царям не снился.

Однако все торжество поломалось. Ведь не зря говорят, что в конце апреля самое большое беспокойство в природе — зима только что сдала позиции, а тут уж лето подпирает, потому как коротка и суматошлива в Сибири весна. Приходится и человеку в это время крутиться за двоих.

Михаил уговорил деда Якова подсобить ему: на дальних озерах определить интенсивность перелета птиц. А как уговорил — поднял ни свет ни заря с постели и увез, будто у старика и своих дел нету. Попробуй объясни, что у него есть еще один командир — старуха, так ведь на смех поднимет.

Выехали засветло и договорились осмотреть порознь несколько главных озер, а к обеду встретиться в старом зимовье, где оставили лошадь, и уж потом ехать в лесничество гостей встречать.

Яков Макарович вернулся первым. Он растопил в избушке каменку, поставил котелок с водой на огонь и, умостившись на порожке, стал поджидать Михаила.

Вот ведь как получается — было время, Михалко за стариком что хвостик бегал, теперь же дед Яков стал вроде гостем здесь. Да, особенно здесь, на старой своей заимке. Сколько весен тому назад он набрел на эту еланку с родничком? Эх, не сосчитать… Вон какая береза-то вымахала, а ведь сеянку сюда пересадил, с локоток росточком… Успел за ее жизнь Кирюша народиться, вырасти и… И голову сложить. Уже и Юлька заневестилась, того и гляди — дед Яков прадедом станет. Но Юлька Юлькой, а хозяином здесь Михалко. Ничего, сурьезный парень, этот будто от его, сыромятинского, корня пошел, не умеет егозить перед супротивниками, а с добрыми людьми хоть и горяч, но всегда по справедливости поступает.

Обронив прошлогодние сосновые шишки, прошумел и убежал дальше верховик. За болотом грохнул дуплетом выстрел.

Дед Яков глянул на Полкана. Тот, навострив уши, застыл в ожидании. Сыромятин подозвал собаку, стал сердито выговаривать:

— Михалко стреляет. Больше некому. Счас объявится. И Михалко притопает, и Ветка твоя прибежит. Ну, чего зыркаешь? Проголодался никак? Дурной из тебя пес получается. Эстоль живности по лесам да в болоте, а ты с голодухи готов околеть. Дурак дураком, потому и брюхо пустое. А то нет, скажешь? Ладно, хозяина обождать надо, вот тогда и перекусим все за компанию.

Не только на Полкана ворчал старик, на самого себя тоже. Угораздило же в воскресенье поддаться уговорам. А теперь вот майся — продрог у воды, ноги наломал, проголодался. А птица есть на озерах, много птицы: и оседлой, и перелетной. Все идет своим чередом. Живет лес, живут озера. Стало быть, и человеку подле них еще долго жить да радоваться.

В затишке солнце уже припекало, но от земли все еще тянуло сыростью. Ветерок хоть и слабый, да не усидишь в безделье, пробирает озноб под одежкой. Старик покряхтел, поежился и вернулся в избушку. Присел на чурбак возле каменки, вытянул ноги, подкинул еще дровишек в огонь. Красноватые языки лениво запоявлялись меж отволглых почерневших сучьев, облизали дно прокопченного котелка.

Дед Яков пригрелся возле огня, и, ожидая, когда закипит вода, размышлял вслух, поглаживая собаку. Полкан делал вид, что все понимает, и тихонько постукивал хвостом.

— Н-да, чегой-то нет Михалки. Пора бы уж и вернуться. И в кого он там сдуплетил? Сговаривались же сёдни никого не пугать. Вот тоже взбаломошенный парень. Сам день-деньской шастает по лесам и меня сгоношил. А куда тут побегаешь, не те уж ноги, и дыхалка, что дырявый мех у плохого кузнеца. На печке токо и отсиживаться, да вот с тобой, с бестолковой собакой, телегу охранять.

Вдруг Полкан взлаял и выскочил наружу.

— Ишь ты, варнак, наперед меня учуял, — оживился дед Яков. — А я уж думал, что вовсе никудышняя собака.

— Ну ладно, ладно! Будет! — раздался голос Михаила. Он шумно ввалился в зимовье, поставил ружье в угол и повалился на топчан.

— Уф-ф!

— За тобой что — гналися? Или сам кого догонял?

— Дай отдышаться… Тут новость… Невероятная! Хозяин объявился. Собственной персоной!

Яков Макарович в полном непонимании уставился на Михаила. А тот расхохотался:

— Ох… история…

— С чего ржешь-то? — оторопел дед Яков.

— Ой, не могу…

— Вот басурман! Его ждут здесь, а он веселье себе устроил, как бездельный парнишошка. Где тебя черти носили?

Но Михаил все смеялся, и Яков Макарович начал сердиться.

— Да ты что, белены объелся? Сказывай толком, чему рад, а то ведь схвачу полено да взгрею.

— Меня?

— А вот заробишь, так и тебя поучу уму-разуму. Ишь…

Михаил поднялся, схватил Якова Макаровича в беремя и, усадив на топчан, спросил:

— Дедусь, какой день-то сегодня?

— Гм… с утра воскресенье значилось.

— А еще?

— Так ведь твой день рождения завтра.

— Во! А я-то уже отпраздновал его за нашим болотом в очень хорошей компании.

— Будет врать-то.

— Точно! И знаешь, кто меня с ним поздравил?

— Леший. Больше некому.

— Медведь! Такой старый-старый да седой, ну точно на тебя похожий.

— Ты, парень, никак, того…

— Да я тебе серьезно говорю… Подхожу я к болоту с той стороны — сюда уж направлялся — и замечаю, что Ветка встревожилась, к ногам жмется и поскуливает. Не успел сообразить, что бы это ее так забеспокоило, как нос к носу с медведем столкнулся. Честное слово! У меня аж поджилки судорогой свело от неожиданности. Я ведь ни разу хозяина живьем не видел. Ну и обалдел. Стрелять-то нечем. Как на грех патроны мелкой дробью заряжены. Прислонился к березе и думаю: все, пропал… Полезла в голову разная чепуха. Будто ты меня шибко ждешь и карасей нажарил. Я даже их запах почувствовал, и в носу приятно защекотало. Вот, думаю, досада, не поем теперь жареных карасей.

Уставился медведь на меня своими маленькими глазками и рассматривает, будто соображает: сейчас этого двуногого съесть или маленько подождать? Сам старый, еле на ногах стоит, нижняя челюсть отвисла, и в ней зубов-то нет, только два сточенных клыка торчат, как у кабана. Чудно мне стало. Я даже улыбнулся ему. Вот хоть убей меня на этом месте, правду говорю. Дальше вовсе чудеса. Подмигнул он мне и говорит человеческим голосом: «С днем рождения тебя, тезка». Я ему отвечаю: «Спасибо, Михаил Михалыч. Приходи гостем в лесничество, вместе и отпразднуем». «Ладно, приду. Только ты меду побольше для меня приготовь и ведерный чугун каши навари. Шибко я кашу люблю», — сказал так и заковылял краем болота.

— Складно ты брехать научился, — заулыбался в сивую бороду Яков Макарович.

— Вот, старый, не верит. Ты слушай дальше. Вижу, точно, уходит медведь, а все равно страшно, ну, наверное, от страху и пальнул ему бекасином в зад из обоих стволов. Оглянулся мишка. Смеется совсем как человек, да еще попрекает меня: «Эх ты, а еще лесной человек. Я ведь тебя не тронул, ты же пугаешь старика горячими шмелями».

— Гляжу я на тебя и удивляюсь. Не лесничий ты, а самый заправский охотник.

— Как это — охотник?

— Да обыкновенно. Брешешь складно. Все охотники горазды на побасенки. Ну вот скажи, разве животина умеет сказывать слова по-людски?

— Ну… може, он и не говорил. Так я по глазам его понял, что он хотел сказать. — Михаил перестал улыбаться, взъерошил на голове волосы, уронил меж коленей руки и теперь уж без смеха, с удивленной досадой досказал: — Ветка меня выручила. Уцепилась ему за хвост, посадила и ждет, когда я стрелять буду. А чем стрелять-то? Бекасином? Он же разорвет меня в клочья. Все равно… пальнул сдуру. Хоть и в пяти шагах, а мне кажется, он даже не почувствовал. И если бы не собака… Хватил он ее лапой — из нее сразу дух вон. На меня почему-то даже и не взглянул, только рявкнул и напрямки через тальник в болото ушел. А я что те заяц — такого стрекача дал, что только вот здесь очухался. И не помню, как добежал.

— Эко ты дело-то… Жалко Ветку. Хорошая была собака, не чета этому пустобреху… Чай-то будешь пить?

— Что ты! Какой чай? Дай отдышаться… Лучше всего поехали скорее в лесничество. Там нас Аленка и накормит.

Они запрягли Игреньку и поехали на кордон. Рассказ Михаила о медведе обрадовал деда Якова, он даже помолодел, начал вспоминать.

— Ну, коль сам хозяин лесной к нам пожаловал, стало быть, к удаче. Хороший тебе подарок ко дню рождения. Я уж годков семь или восемь не встречал медведей-то у нас. Раньше они тут хаживали. Таки другого зверья поболее нонешнего имелось. А вообче-то с медведями шутки плохи. Они ведь, как и люди, каждый имеет свой норов и свой характер. Да. Твой гость, видать, покладистый, или еще какая причина была, что на тебя не кинулся. Може, там детки его дожидалися. Все может быть. Был и со мной случай. Это когда мы еще только коммуной начинали жить. Однажды поехали втроем за жердями для фермы. Как сейчас помню, такая же пора стояла, весенняя, еще листва на деревьях не распустилась. Да, вот едем, значит, втроем: я, Бакин, это который лесником здесь до меня робил, и еще один, пришлый, Аркашкой его звали. Человек не деревенского происхождения, но грамотный и в коммуне справно работал. Верст за семь уехали от Нечаевки, как беда с нами приключилась. Лошадь вдруг всхрапнула да в сторону. Телега перевернулась, и придавило меня к высокому замшелому пню, аж круги радужные в глазах поплыли. А из кустов бурый вылазит, ревет благим матом и прямехонько курс на нас держит. Бакин проворный был мужик, что те огонь, быстро отскочил за ствол толстой березы, и когда зверь-то проходил мимо, он ему шасть за спину. Уцепился руками за уши и завернул голову. Кричит Аркашке, чтобы тот ему топор подал. А у Аркашки губы побелели, знать, впервой живого медведя встретил. Прижался к дереву, руки-ноги трясуном ходят. И я не могу до топора дотянуться. Лошадь храпит в хомуте, а телега давит мои ребра, аж пень за спиной трещит. Бакин глазами кровяные молнии мечет, всех богов по косточкам клянет, топор требует. Вот-вот его медведь с себя сбросит и разорвет как рябчика. Кое-как дотянулся я до топора, кинул его Аркашке. Тот топор взял, а подойти боится — перед глазами пасть клыкастая. И тут словно ветром сдунуло Бакина с медведя. Подскочил к Аркашке, выхватил из рук топор и одним ударом череп медведю раскроил. Дико взревел бурый и рухнул прямо на Аркашку. Заломил его крепко. Лошаденка наша из последних сил рванула, и у меня что-то хрустнуло во внутренностях. Тут я и потерял сознание. Очухался, когда уже к деревне подъезжали. Гляжу на солнце, а на нем тени нехорошие мельтешат. Бакин гонит лошадь что есть духу, а рядом со мной Аркашка лежит, холодный уже. Увидел Бакин, что я жив, обрадовался и плачет: «Хоть ты живой, а то ведь двое-то сразу — грех великий на душу». Вот ведь какие встречи бывают.

— Но откуда же этот у нас появился?

— Наверное, жил где-то невдалеке, край-то наш озерный не мал. Урманов да буреломов на островах исхоженных еще много. Оно ведь дело такое, жисть по-разному проистекает не только у людей, вот и этого могли потревожить соседи, али территорию два хозяина не поделили. Они строго территорию делят. Ну, этот в наш лес и перебрался.

— Еще медведей тут не хватало. Ходи теперь с оглядкой.

— Э-э, не то городишь. Раз медведь в лесу есть, значит, живой лес, настоящий. Тут радоваться надо, а ты…

Полкан, сновавший челноком поперек дороги, вдруг метнулся в кусты, залился таким неожиданно громким лаем, что Игренька всхрапнул в испуге и резко дернулся в сторону. Дед Сыромятин не удержался в телеге и кувырком полетел в кусты. А вдоль просеки улепетывал заяц-русак, еще не успевший сменить белую шубку на серую. Полкан с восторженным лаем кинулся вдогонку.

Михаил валялся в телеге и хохотал, смахивая слезы.

— Ну, Макарыч, ты меня уморил… Ой, тошно мне… Как ты за Полканом спикировал! Ой, потеха…

Яков Макарович выбирался из кустов и никак не мог рассердиться на Михаила. В самом деле — смех и грех получился. И все из-за этого бестолкового Полкана.

— Не собака у тебя, а шут заполошный. Токо и годится кур во дворе пугать.

— А я думал, что ты Полкана перепугал, сам хотел того зайца изловить… Ой, помру со смеху… Расскажу Аленке, не поверит, что ты хотел добычу отнять у Полкана…

— Смейся, смейся, я ведь тоже могу ей рассказать, как ты вокруг болота от медведя стрекача давал. Али не так?

— Так, дедуля. Усаживайся основательнее, чтоб снова не выпасть. Да ладно, не хмурься. А лучше расскажи, что за тайна такая у Тимони, и почему ты его всегда выгораживаешь?

— Для кого тайна, а для кого самая натуральная жизнь. Для стариков, например, Тимоня никакой тайны иметь не может, потому как прожили все годы на глазах друг у дружки.

— Но он же леший: то дуроломом прет, то финт такой закатит — мудрецам впору разгадывать.

— Дак он смолоду таким был. В этом и вся его тайна.

— Мудришь, дед, — начал сердиться Михаил. — Как только о Тимоне заходит разговор, так ты сразу в кусты. Детей с ним крестил, что ли?

Сыромятин хотел отмолчаться или ответить обычной в их разговоре двусмыслицей, чтоб сам Михалко додумал, докопался до истины, но сегодня наломал ноги, продрог возле озер и просто устал. Он даже от разговора со своей старухой стал уставать, а тут такая разминка после долгой зимы.

— Ты, Михаил Иванович, о Тимоне шибко голову не ломай. Характером вы с ним больно схожи… Чего хохочешь? Дослушай сперва. Конечно, мужик он сумрачный, потому как не смог по уму силушку свою неимоверную в пользу какую-то пустить. От недовольства собой и вся сумрачность.

— Скажешь тоже! Столько дел на земле — голова кругом идет.

— Верно. Вот и у него голова кругом шла, не знал, куда силу девать, а власти над собой, как и ты, терпеть не мог, хотя на конюшне сызмальства работал. Особенно криков не любил в свою сторону. Как кто на него крикнет, он оглоблю вывернет и почнет все крушить. Хозяин-то его, купец Замиралов, ласково с Тимоней обходился, да еще и подхваливал: так, мол, Тимоня, круши силу силой. Ценил. Еще бы! За семерых парень ломил. Да… так вот он вместе с Замираловым и в банде оказался. Куражливым слыл, но пакости по деревням никакой не творил. Микеньку-то Бесфамильного он же тогда спас от петли. Тимоне атаман Бардаков приказал Микеньку повесить на самой большой березе. И повесил. Да как? Вот фокус. Со стороны — висит человек, и даже голова набок. А он его, леший, умудрился штанами за сук зацепить, а веревку просто так накинул. В потемках сам же и снял Микеньку с березы. А вот меня ему, сердешному, дважды пришлось расстреливать.

— Ты об одном разе рассказывал, когда сюда отряд колчаковцев залетел.

— Да, колчаковцы… С ними не повезло, шибко меня продырявили. Но Тимоня стрелял поверх голов. Я ж видел… Не мог Тимоня ничем помочь. Но это ж потом случилось. А сперва бедовые люди наших первых коммунаров порешили… Баб да ребятишек, которых успели изловить, в церкви сожгли, а мужиков повезли на Лосиный остров.

— А почему на Лосиный? Что за блажь?

— Атаман Бардаков в ту пору стоял там со штабом. Ну, пригнали. Заставили нас могилу рыть. Из нечаевских-то Замиралов был да Тимоня. Сказал хозяину, что хочет моряка шлепнуть напоследок собственноручно, а сам моргнул мне: дескать, соображай, матросик. Ну и шарахнул из винтаря чуть ли не с трех метров. Упал я на своих дружков живой-живёхонек и без единой царапины. А ты — «детей с ним крестил». Вот помру, гроб делать заказывай только Тимоне…

— Чего это ты умирать вдруг навострился?

— А тут такое дело, Михаил Иванович. Сам-то я не торопился бы, кости еще ничего, поскрипят, а душа… она свою меру знает, особенно когда полный износ получила. Я ведь в Гражданскую войну был уже старым.

— Гражданская-то вон когда отгремела! Меня еще не было… Сыромятин от души рассмеялся, полез за кисетом, начал скручивать цигарку. Эх, молодешенек еще Михаил Иванович.

— Так и батька твой в те годы еще только портки примеривал. А по мне уж и не так давно. Но ране Гражданской с германцем повоевать пришлось, а еще ране — с япошками, я тогда на действительной служил, в боцмана вышел. Вот ведь какая жизнь-то длинная получилась, и не верится даже, что одному человеку можно такое пройти. Оттого душа и устала.

— Не от жизни устал ты, Яков Макарович. И работа тебя не согнула. Сам ты слабинку дал себе. Как съездил прошлым летом на Курскую землю, так и…

— Чужое горе платком закрою…

— Да ладно, я не осуждаю тебя, Яков Макарович, — сразу перевел разговор Михаил, отвлекая Сыромятина. — Ты насчет Тимони недоговорил. Чего он как бирюк-то живет: ни жены, ни ребятишек? И дружков не имеет. Разве только Антипов.

— Вот тут вся собака и зарыта. Пошто они якшаются — ума не приложу. Ведь папаша нашего агента начинал зверствовать в банде у Замиралова, а потом к атаману Бардакову переметнулся. Ну и полютовал, антихрист… Это ведь он, вражина, придумал семьи коммунаров в церковь собрать. Самолично и поджег ночью. Тимонину присуху, она активисткой была, среди баб верховодила, так вот ее Антипов снасильничал, а потом на допросе захлестнул табуреткой насмерть. Не мог Тимоня этого не знать. Знал, поди. Знал и другое: кто Антипова-старшего на тот свет отправил, если не сам и пристрелил, когда банды в распыл пустили. А ты говоришь — бирюк. Потому и бирюк, что шибко любил ту активистку. До душевного пожара любил. На другой раз уж ничего не осталось…

— Никогда б не подумал, что людей может связывать лютая ненависть или беда горючая. Вон они какие дружки-то получаются с Антиповым.

— То-то и оно… Ты уж не рой под Тимоню. Нет у него против тебя злых умыслов.

— И в самом деле стареешь, Макарыч. Разве я для себя корысти ищу… Мало толку с того, что засадили Лапухина и гусиневских живодеров. Лесу от этого происшествия прибытку нет. Вот если бы они немцев пошли бить или охранять животных да новые посадки на вырубках вести, эт дело другое. Не в наказание за потраву главное, а чтобы потравы этой совсем не случалось. Вот чего я хочу. Потому-то мне интересны все наши мужики, кто чем дышит, и от кого можно ждать вывиха, чтоб заранее потолковать с ним. Когда человек невиноватый еще, с ним весело говорить.

— Эх, Михаил Иванович, скоро ли мы еще доживем до веселых-то разговоров…

Первым гостем в лесничестве ожидался Федор Ермаков сразу же после утренней зорьки, которую он наметил встретить у Лосиного острова на перешейке между Лебяжьим и Каяновым. Но лейтенант весь субботний день провел в бегах и разъездах: пришлось и в делянах побывать, и в Нечаевке — там Анисья на сносях, со дня на день первенца ждали. Лишь в потемках Федор разыскал Ганса, и они отправились на озеро. Можно было бы и не спешить, а пойти прямо на рассвете, но Ермаков не надеялся на себя: из Нечаевки путь неблизкий, а в лагере всегда найдется заделье остаться.

К озерам Ермаков решил идти напрямик. По дороге-то в темноте не ходьба, а маета — глубокие колеи, выбитые машинами и залитые талицей. Однако точно к перешейку выйти не удалось, и когда заблестели чернильные воды Лебяжьего, Ермаков чертыхнулся и устало присел на первую же валежину.

— Вот незадача, — он с удивлением крутнул головой и даже тихонько засмеялся. — Узнают ребята, что разведчик в трех соснах заблудился, не поверят…

Тащиться сейчас вокруг озера в лесничество и будить ребят ему не хотелось, да и, честно говоря, ноги совсем отказали. Ни себе, ни Гансу Ермаков не хотел признаваться, что идти он дальше просто не может. У молодого коменданта все еще болели пробитые осколками ноги. Боль свою на людях он умел скрывать, но к вечеру всегда еле-еле дотягивал до постели. Вот и сейчас ноги не просто гудели, а словно кто-то невидимый от пяток к коленям вытягивал жилы.

Опершись на ружье, Ермаков поднялся и тихо пошел вдоль берега. Где-то здесь, совсем рядом, был старый бригадный стан.

— Будем ночевать в лесу, Ганс.

— Яволь, яволь. Отшень хорошо.

Они прошли мимо длинного навеса под соломенной крышей и свернули к воде по тропке, ведущей к приземистой и заросшей полынью бане. Ермаков зажег фонарик, осмотрел предбанник и остался доволен.

Баня строилась по-черному, в земле, обшита изнутри тесом и березовым скалом. На полу в развал лежали старые снопы обмолоченной конопли. В детстве Федя Ермаков, бывая в ночном с лошадьми, не раз проводил длинные ненастные вечера у костра или в шалаше, да еще вот в такой покинутой, похожей на тайное пристанище мужичков-разбойничков, старой бане. Потому сейчас сразу почувствовал себя привычно и уютно, как бывало и в солдатской землянке или на своем подворье. В кою-то пору выбрался на охоту, на самую настоящую, на заревой перелет. Он замурлыкал походную песню, велел Гансу уложить в угол бани пересохшие снопы конопли и сделать из них постель, а сам развел в предбаннике небольшой костерок. Вот теперь можно расслабиться и вытянуть совсем уже занемевшие ноги, послушать тишину и в спокойствии подышать влажным запахом близкого озера и пробуждающейся весенней земли.

Ужинали молча. Ганс со знанием дела нарезал тонкие, светящиеся ломтики сала и такие же аккуратные дольки черного хлеба, делал бутерброды и подкладывал их коменданту. Пока ели из одного котелка еще не остывшую перловую кашу, в другом котелке, подвинутом ближе к огню, закипел чай.

Потом отдыхали, неторопливо и с удовольствием пили заваренный пережженными вишнями чай и смотрели на огонь. Федор привалился к бревенчатой переборке, сломил растущий из стены кустик полыни и вдохнул его запах.

— Полынь.

— Полынь? — переспросил Ганс.

— Да, полынь. Хорошо пахнет, говорю, по-домашнему.

Ганс с сомнением посмотрел на коменданта и подумал, что, наверное, не понял его. Сам сломил засохший стебелек, размял в пальцах и поднес ладони к лицу. Действительно — полынь. Ганс несмело улыбнулся, но сказал то, что думал:

— Полынь унд хлеб, нельзя вместе. Отшень горький хлеб.

— Эх ты, Европа… — Федор вздохнул и будто уже не одному Гансу, а всей этой «Европе» выговорил с расстановкой: — У нас хлеб горьким не бывает.

Для него, бывшего до войны пастухом и конюхом, полынь осталась навсегда в памяти не просто горькой травой, а частью далекой поры детства. Что из того, что полынь неприметное растение и даже вредное для полей, сорняк? Никто его в раскрасавицы-цветы ставить и не собирается. Но вот где-нибудь в отлучке от дома или в забытьи каком вдохнешь полынный запах — и сразу тебе лето чудится, видишь как наяву плетень у амбара, пыльный к вечеру двор с мелкой домашней скотиной, снопы конопли, приваленные на жерди, и залитый красноватым вечерним светом огород, а среди него — дорожку к озерным мосткам… Дом, одним словом.

Вот и сейчас Федор представил свой домишко, от которого совсем уж было отвык, а теперь обжитой Анисьей. Сегодня она почему-то особенно не хотела его отпускать, упрашивала остаться на воскресенье. Перед глазами до сих пор ее полные вздрагивающие губы в растерянной улыбке, чуть раскосые, влажные в бабьей тревоге глаза…

— Ложись-ка, спать, Ганс. Чуть свет разбужу.

А сам стянул сапоги, привычно и ловко обернул портянки вокруг голенищ и придвинул к огню, начал растирать зудящие непроходящей внутренней болью щиколотки. Может, и зря он сегодня не остался в Нечаевке. Анисья баньку бы затопила. В вольном-то жару да березовым веничком — куда с добром попарить больные ноги. И день субботний, от службы не грех на часок-другой отлынить. Хотя в баню можно было бы сходить и в лагере, перед общим мытьем пленных. Шофера и солдаты из охраны как награду всегда ждут первый вольный жар в бане. А вот он что-то промельтешил до самых потемок, баню пропустил, даже в лесничество к Михаилу Разгонову засветло не успел прибежать.

Однако не пропущенная баня, а встревоженность Анисьи смущала Ермакова. Он как мог сегодня успокаивал ее, говорил, что все женщины рожают и она родит, и обязательно мужичка, как положено в каждой семье. Действительно, чего панику поднимать, ведь сказала же бабка Сыромятиха, что все по первому разу боятся, но у всех обходится, значит, и с Анисьей должно обойтись…

Перелет начался рано, еще в сером предрассветье. Высоко над скрадком, который наспех сотворил Ермаков из старых конопляных снопов, пролетела пара чирков. Они красиво загнули свистящий полукруг и опустились неподалеку от берега. Тут же грохнул выстрел. За ним — другой. Но чирок — хитрющая птица. Она каким-то чудом успевает нырнуть во время выстрела, оставаясь невредимой. Опытные и экономные охотники никогда не гоняются за этой шустрой и веселой уточкой на плаву. Влет ее еще можно сбить. Вот и теперь оба чирка благополучно вынырнули далеко от берега, осмотрелись и начали плескаться как ни в чем не бывало.

За чирками пошла другая птица. Касатая летела высоко и разрозненно, изредка парами. Зато чернеть проносилась низко и скученно. Как старые бипланы, тяжело и неуклюже через перешеек между Лебяжьим и Каяновым перелетали одинокие гагары. Птица ночью кормилась в камышовых зарослях Каянова и теперь перелетала на гладь Лебяжьего, чтобы собраться в родственные стаи и лететь дальше по своим озерам на гнездовья.

В короткие минуты фронтового затишья или на привалах, а чаще в безделье госпитальных дней Ермакову представлялось, как он вернется к нечаевским озерам и будет сидеть на зорьке у старого камышового скрадка. Он даже ясно видел, что у скрадка трава чуть белесая от крупной росы, а по мелководью гоняются за мальками голенастые кулики.

С тонким посвистом, разрезая воздух, проносились над скрадком упругие стремительные стаи. Федор встречал их дуплетом. Стая мгновенно взмывала вверх или описывала дугу, словно натыкаясь на невидимый барьер.

Убитых уток собирал ошалевший от восторга и утренней свежести Ганс. Он деловито складывал их в вещмешок, а за подранками бежал по мелководью, смешно вскидывая босые ноги, будто не вода голубела под ним, а расплавленный свинец.

Высокие облака над Каяновым окрасились в алый цвет. Земля знала свое дело. С изначальных времен она неслась вокруг Солнца, согреваясь в живительных лучах его и согревая теплом этим все живое, что есть, было и будет на ней.

Ермаков позвал Ганса.

— Ну как?

— Арбайтен ист гут.

— Гут. Все гут… Садись-ко вот на бережку, да покурим. И помолчим маленько.

Ганс обулся, накинул на плечи ватник и с удовольствием закурил. Он впервые видел настоящую охоту. Многое в его жизни случалось теперь впервые, как у ребенка, познающего мир. Или как у больного, потерявшего всякую надежду выжить.

Со стороны Нечаевки донесся гулкий цокот копыт, поднимая на крыло с ближней воды стаи уток. Федор встал и узким перешейком направился к лесничеству. Он был почти уверен, что верховой — гонец от Анисьи.

Из туманной роздыми мелколесья вылетел к берегу тяжелый гривастый конь председателя Тунгусова. Но в седле неуклюже сидел Егор Анисимов, не в такт лошадиному скоку взмахивая длинными руками. Когда Егор вскидывал локти, поднималась к плечам и короткая фуфайка, обнажая впалый живот. Егор натянул поводья и придержал разгоряченного коня как раз в тот момент, когда взгорье и дом лесничества вспыхнули под лучами разгоравшегося над островом солнца. И лошадь, и Егор на ней попали в ореол красного света, неестественно увеличиваясь и плавясь в этой фантастической игре рванувшегося на землю утра.

— Егорша! Ну… Чего ты молчишь? Ежа тебе в печенку! — задыхаясь от быстрого подъема, говорил Ермаков.

Егор оставил поводья на луке седла, а сам тощим мешком свалился с лошади.

— Чего, чего… Садись да езжай. Сам там разбирайся. А то они больно умные…

— Анисья как?

— Бабка Сыромятиха с ней. Всю ночь валандались. Меня вот Юлька чуть свет с постели стащила и за тобой послала. В больницу надо вести Анисью. Что-то неладно с ней.

— Чуяло мое сердце… — Федор пулей взлетел в седло. Осадил шарахнувшуюся лошадь, круто развернул ее в сторону деревни, крикнул пленному: — Ганс! Руки в ноги… В лагерь! Любую машину в Нечаевку.

Ермаков еще не договорил, а Ганс опустил у ног Егора вещмешок с ружьем, козырнул и помчался вниз к перешейку, прижимая локти к бокам и далеко вперед выбрасывая длинные ноги в кирзовых сапогах, видимо, так в молодости учили его спортивному бегу.

Егор хотел еще что-то сказать, да где уж Ермаков-то! Еще миг — и красный конь скрылся в березовом мелколесье.

Егор одернул куцую фуфайку, крутнул головой и, поеживаясь от утренней свежести, потащил рюкзак и ружье в дом лесничества.

Постучал в дверь, нетерпеливо потоптался на крыльце, дожидаясь, пока в доме проснутся. И снова забарабанил.

— Егорша?! — откидывая щеколду удивилась заспанная Аленка. — Ты чего в рань такую?

— Если б из пушки по дому шабаркнули, ты б, наверное, тоже не проснулась, да?

— А чего?

— Я еще с полпути слышал, как тут Федя Ермаков канонаду на перешейке устроил. А она спит себе без задних ног…

— Сам не выспался, что ли, с утра ворчишь? Хоть бы «здравствуй» для начала сказал. А где сам-то Ермаков?

— В Нечаевку полетел. На моей лошади. Анисья рожает.

— Ой, как хорошо-то!

— Да пока мало хорошего. Всю ночь с ней старухи нянчились. Надо, говорят, в Юргу везти. Ганс побежал за машиной. Где Михаил-то? Пора вставать. Вон тут новостей сколько…

— Так нету его. Ночью уехал. Поди, с Яковом Макаровичем на озерах у грани все еще. К обеду только обещали вернуться.

— Во! Все в бегах. И я заодно мотыляюсь туда-сюда, как цветок в проруби. Куда вот теперь? Может, ты скажешь?

— Оставайся, будем уток потрошить.

— Не-ет… Сабантуя в честь Михаилы Ивановича не получится. Жултайка еще не пригнал свой трактор из мастерских. Федору не до нас. Да и Юлька наказывала, чтоб без нее из Нечаевки ни шагу. Командир нашлась… А меня посерьезнее командир ждет, сам Тунгусов. Поди, уже в кузнице. Решил лично всех колхозных лошадей перековать. Посевная на носу. Эт тебе не кашу варить.

— Ну так и ладно, Егорша. Что за беда! Завтра мы с Юлей в школе увидимся.

— Да она… Чей-то опять вредничать стала. Как Нюська Кузеванова замуж выскочила, так и Юлька… Дед, говорит, плох совсем стал.

— А при чем тут Яков Макарович?

— Не знаешь ты Юльку?! Ей же все время надо кем-то командовать. А дед уже не вояка. Вот чтоб мне треснуть, через год Юлька станет заведующей магазином… Или замуж выйдет.

— Егорша, я ничегошеньки не понимаю, что ты мне наплел.

— Ничего, скоро все поймешь, когда Юлька тут лесничихой заделается.

— Не говори глупостей. Что в рюкзаке?

— Утки. Федина добыча.

Аленка отложила двух селезней на крыльцо, а рюкзак пристроила за плечами Егора и подтолкнула его в спину.

— Отдашь в Нечаевке. Сам знаешь — кому. Если Ганс побежал в лагерь, то сейчас мимо машина пойдет. Дуй на дорогу. Завтра в школе увидимся.

— Я вижу, и ты в командиры метишь… Куда мне от вас деваться? Ружье-то не забудь прибрать.

И пошел со двора, серьезный, обиженный немножко и озабоченный, то поправляя на ходу рюкзак, то одергивая короткую фуфайку. Аленке и жаль стало Егорку, и весело почему-то сделалось. На целую голову выше Михаила вырос за эти два года их друг Егорша, совсем не похож теперь на прежнего лопушка, но и на семиклассника не похож, наравне уже со всеми мужиками работает. Такой же безвольный и безотказный, каким был когда-то Микенька Бесфамильный. Все конюхи одинаковые, что ли, удивилась Аленка.

Она еще постояла немножечко на крыльце, погрелась на солнце и пошла теребить селезней да обед готовить к приезду Михаила. Жизнь в лесничестве всему научила Аленку, и ей нравилось быть здесь хозяйкой: прибираться по дому, готовить еду, даже иногда самой и сети на озере проверить, а главное — помогать Мише закончить семилетку. Об этом просил Аленку сам товарищ Тунгусов. Но получалось, что главным для нее тут было все. Жизнь — минутка за минуткой. Хлопоты по дому и то немногое, что доверял ей иногда Михаил по лесной части. А еще гордое сознание своей необходимости на Лосином острове, как нужны озера, нужны березы, дом, небо и солнце. Для жизни нет мелочей, даже каждый листик на дереве — частичка большого леса, а человек ведь не просто листок и даже не деревце, а что-то большее, чему Аленка не могла еще дать объяснения.

Михаил с дедом Сыромятиным вернулись после полудня. Аленка тут же выпалила все новости, и старик не стал даже заходить в дом, засобирался в Нечаевку. Как ни уговаривала его Аленка отобедать, наотрез отказался.

— Благодарствуй, касатка. И ты извиняй меня, Михаил Иванович, побегу я небось пригожусь чем. Ишь ведь, Тунгусов опять же решил ковать лошадей, а дело это больно мудреное. Без кузнеца-то как пить дать запарились там. Как же без совету да без пригляду… Нет, побегу.

— Тогда я не стану распрягать Игреньку. Садись да езжай.

— Мне еще с твоей лошадью мороки не хватало. Тут и ходьбы-то в одно удовольствие. Засиделся и так за зиму. Не грех размяться. Да у нас и баня сегодня, попарю косточки. А то все старухе недосуг было. Вся в бегах, заполошная, управы на нее нету. И Юлька такая же зараза растет. Слышь-ка, Михаил Иванович, она ведь учить меня… Э, да чего об ней… Побежал я. До свиданьица.

— Ты беги, да не шибко разбегайся, — заворчал на деда Михаил. — Хуже малого дитя стал, несговорчивый…

Михаил в сердцах шумнул и на Полкана, развалившегося посреди двора, придирчиво оглядел Игреньку и, пока распрягал, все поругивал его, но только за обедом и под сияющими глазами Аленки растерял свою напускную строгость и чуть не перепугал сестренку привычной, но всегда неожиданной шуткой:

— Плохой обед нонче… Вторую миску уплетаю и еще хочется. Надо хуже готовить, а то за едой всю работу забудешь…

На крыльцо он вышел после обеда с добрым настроением. Под настроение и заделье нашел сразу, решил подновить прошлогодние скворечники. Увлекся и даже сделал один новенький домишко.

Работал Михаил под навесом у верстака. Сначала сам полюбовался новым скворечником, потом весело крикнул:

— Алена, принимай работу!

На крыльцо выбежала Аленка. Она уже в нарядном платье, волосы уложены короной, как у Дины Прокопьевны. Аленка вовсю старалась быть красивой, ведь у Миши день рождения завтра, и пусть не собрались гости, ей ужасно хочется пофорсить в обновке, да и весна расщедрилась на солнышко!

— Ты это чего нарядилась в легкое платьишко? Простынешь ведь. Ишь как от земли-то еще тянет.

— Да нет же! Гляди, сколько много солнца!

— Ладно, маленько пофорси, если шибко охота. Скворечники-то будем развешивать?

— А нельзя подождать до следующего воскресенья? Такой праздник — и без ребят… Давай подождем, а? — предложила она, все время чему-то улыбаясь. — Егор с Юлей приедут. И Жултай на неделе вернется из МТС. Он-то уж непременно заглянет.

Михаил проводил взглядом косяк казары, вытянувшийся в стальном весеннем небе, и серьезно ответил:

— И сегодня, и завтра скворцов не будет. Скворцы, они вслед за озимками прилетают. А озимки должны еще быть. Не дает земля тепла. Холодом от нее тянет. Понимаешь? Такова примета. Мотай на ус и долго в платьице не бегай…

— А что, Миша, и вправду говорят старики, что лето в этом году будет ранним да жарким?

— Лето на лето не приходится. Все от весны зависит. Взять хотя бы нынешнюю весну… — солидно начал объяснять Михаил.

Но Аленка не стала слушать, взяла скворечник и побежала к березе.

— Я сама, можно? Один сегодня, остальные — после озимков.

Легко вскарабкалась на ближнюю березу и укрепила в развилке скворечник. Прежде это делали ребята, но сегодня что-то случилось с Аленкой непостижимое и удивительное. Весна в этом году слишком рано объявилась, что ли? И от этого немного Аленке… грустно. Она засмотрелась на обжитые ими места. Вот их дом. У окон еще не проснувшаяся акация. А дальше с одной стороны лес, с другой — озеро. На берегу лодка, на тычках приготовленные Михаилом плетеные морды для весеннего лова окуней.

Аленка прижалась к березе. Вспомнилась детская и совсем не весенняя песенка:

Как по озеру большому

Серый гусь плывет.

И печальную он песню

Жалобно поет:

«У меня крыло больное,

Не могу лететь.

И на озере всю зиму

Должен я сидеть».

Ветер качнул голые ветки, растрепал Аленкины волосы, и она, не зная отчего, вдруг снова звонко рассмеялась. Быстро спустилась с дерева, на бегу поцеловала в щеку оторопевшего Михаила и умчалась в рощу на первые прогалины. Насобирала пригоршню подснежников, уткнулась в них лицом. И пропал смех.

Что это с ней сегодня? Что с глазами: то плачут они, то смеются. И лететь хочется куда-то, лететь, словно крылья вдруг выросли И сделать что-нибудь такое, чтобы дух захватило. Можно, например, устроить между двух самых больших берез или сосен качели и вознестись над всем островом. Тогда небо и земля, березы и облака в озерах: все поменяется местами, все придет в движение, в сумасшедшее движение.

Только чтобы рядом обязательно был он, этот конопатый мужичок-лесовичок. Почему? Да потому, что Миша лучше всех. Он самый добрый, самый смелый, и нет такого другого на всем белом свете. Об этом никто не знает, кроме Аленки. И если она кого-нибудь полюбит или, как Юля, засобирается замуж, то ее суженый будет таким же, как брат Миша.

Воскресенье и будние вечера они проводят вместе. В школе, если Миша приходит, тоже сидят за одной партой. А если он не идет в школу, то обязательно провожает ее до нечаевских озер. Только провожания эти разные бывают. Иногда идут они молча, и Миша лишь скажет: «Ну, я побежал». И пойдет по своим делянкам. Аленке больше нравится, когда они вместе идут в школу и обратно в лесничество. Тогда Миша становится разговорчивее, веселее, как будто на уроках в классе он оставлял часть своих лесных забот, а от сверстников получал заряд энергии. В такие дни Аленка слушает очередной урок лесной грамоты, новые были и небылицы. И как они только умещаются в голове Михаила!.. Снова потянуло ее к березе. Кора на дереве белая, будто припудренная, с поперечными черными крапинами.

— Здравствуй, береза. Ты ничего не знаешь? Нет, ты ничего не знаешь. А мне уже шестнадцатый год пошел. И все говорят, что я красивая. Это правда? Наверное, неправда, иначе Миша сказал бы, что я красивая. А он молчит. Почему он стал часто молчать? И стесняется меня почему-то. И не Аленкой зовет, как прежде, а называет Аленой…

Ветер донес отдаленный гул самолета. Аленка вскинула голову и еще ближе прижалась к березе. Что-то сжало сердце и заставило его учащенно биться. Дома, в Ленинграде, она уже слышала этот заоблачный гул, тогда ей было страшно. А сейчас страха не было, только появилось ощущение, будто срываешься с края пропасти и паришь над землей, как во сне бывает, а в груди холодок небесный, и чувствуешь легкость необыкновенную.

Пролетел самолет, и Аленка снова прильнула щекой к березе, горячо зашептала:

— Ты никому не говори, что от меня слышала. И про Мишу не говори. Что он самый хороший, будем знать ты да я…

Наутро Аленка проснулась с зарей. Проснулась и прислушалась. Прислушалась сама к себе. Вчерашнее не прошло, не пропало, оно не хотело уходить. Это было незнакомо, удивительно и немного страшно. «Это весна пришла, — подумала Аленка, — это я почти уже взрослая». Ей стало веселее от такого открытия. И было приятно, что пока, кроме нее, об этом никто не догадывается.

Она осторожно выбралась из постели, подошла к зеркалу. Медленно расчесала волосы и постаралась привыкнуть к себе, вдруг за один день повзрослевшей. Из большого зеркала на нее смотрела стройная девушка с большими удивленными глазами. Аленка то узнавала, то не узнавала себя… Нет, все такая же. Вот только волосы чуть волнистее стали, и губы почему-то припухли. Вздохнула Аленка: нет родной мамы или старшей сестры, они бы ее поняли, им-то можно было бы все рассказать о самом сокровенном. А маму Катю Аленка все же стеснялась. С Юлей и то была откровеннее.

На цыпочках вышла из горенки, боясь спугнуть свою тайну. В большой комнате на диване спал Михаил. Рядом с диваном на стуле горела семилинейная лампа и лежал учебник по алгебре.

Аленка раскрыла окно, задула лампу — было уже совсем светло — и на раскрытой книжке оставила записку: «Миша, с днем рождения тебя. Я умчалась, не сердись, ладно? И ты не опаздывай на уроки. А скворцы прилетят, наверное, без нас. Ты ведь говорил, что весна нынче ранняя».

Глава 24

Озимки

Ночью упал легкий заморозок. Прошлогоднюю траву обвил хрупкий куржак. Большие кулиги посеревшего снега в низинках и меж деревьев стали походить на подхваченные водопольем ледяные острова, а прогалины — на темно-зеленую холодную воду. Аленка неторопливо шла по этим холодным прогалинам как по лабиринту, ждала, когда поднимется солнце и проснутся подснежники. Если ей повезет, она найдет свои заветные, цвета весеннего неба.

Но голубых подснежников Аленка не отыскала и в поисках цветов ушла далеко от дороги. Пока бродила по мелколесью, а потом выбиралась к нечаевским озерам, солнце уже поднялось высоко, растопило утренний иней и до краев заполнило чистую небесную синеву песней жаворонка.

На первый урок она опоздала. В другой раз можно было бы и в коридоре просидеть до звонка, тем более, что шел урок немецкого языка. Но сегодня ей не терпелось в класс: в сумке у нее лежал букетик весны для Миши, подарок ко дню рождения… Аленка открыла дверь.

— Можно войти?

И, не дождавшись разрешения, прошла к своей парте. Михаил сидел нахохлившись. Егор раздавал тетради.

— Не знаю, Миша, что мне с тобой делать, — продолжала Дина Прокопьевна. — Одна четверть осталась, а ты еще не усвоил даже имперфект. За три года так ничему и не научился. А ты, Алена, почему опоздала?

— Заблудилась… — так искренне и радостно сообщила Аленка, что в классе дружно засмеялись.

Она не слышала смеха, не слышала и того, что объясняла учительница. Всю страницу исписала одним словом: «имперфект». А когда и это ей надоело, она незаметно достала из сумки букетик подснежников и положила на парту перед Михаилом.

— Разгонов, вернись на землю, — это подошла Дина Прокопьевна.

Миша подумал, что учительница спрашивает урок, вскочил и начал скороговоркой отвечать:

— Верден файнд виль ферштейн, мюс ин финдес ланде геен…[5]

В классе опять засмеялись, а Дина Прокопьевна нахмурилась:

— Вас ист дас?

— А, это? Цветы, — спокойно ответил Михаил. — Дас зинд диолюммен.

— Подснежники, — уточнила Аленка.

— Белые… — разочарованно пробасил сзади Егор.

Михаил без разрешения сел, взял букетик и протянул его Дине Прокопьевне.

Молодая учительница вздохнула — не умела она сердиться на своих учеников — отнесла цветы к себе на стол и продолжила урок.

— Запишите домашнее задание…

На доске появились столбиком параграфы и страницы. Егор заговорщицки подмигнул Юльке и, как бы спрашивая у нее разрешения, громко зашептал:

— Михаиле, а у тебя в парте что-то есть…

Аленка тоже услышала и первая нагнулась.

— Ой! Голубые подснежники! Юленька! Неужто ты их принесла?

— Бабка Секлетинья, — отстраненно сказала Юлька, не собираясь признаваться.

— Голубые! Я никогда не видела таких голубых…

— Подумаешь, невидаль.

Но тут Егор выдал Юльку, единым духом выпалил:

— Да она это, она! Кто же еще. Мы сёдни с ней встренулись у Куличихина болота. Я зоревал там на токовище, а она цветочки собирала. У болота от них, как в небе, синё.

Михаил полуобернулся, глянул в независимые, но чуточку тревожные глаза соседки и тихо сказал:

— Спасибо, Юля…

Он не знал, что только ради него сегодня Юлька сделала порядочный крюк до Куличихина болота. Не заметил, как заерзал на стуле Егор, как вспыхнули кумачом щеки Аленки. Не понял, отчего это ему трудно сегодня смотреть в сияющие глаза Аленки. Первый раз ему стало неловко за соседку и за непонятную сумятицу в сердце Аленки. К ним снова подошла Дина Прокопьевна.

— Да что с вами, ребята?

Чтобы как-то выкрутиться из неловкого положения, Михаил подал ей и второй букет.

— Завянут цветы. Давайте-ка их в стакан с водой и вам на стол. Ведь вы, Дина Прокопьевна, тоже любите цветы, правда? Вот и возьмите. Это настоящие голубые подснежники.

Брови учительницы удивленно взлетели. Она вернулась к столу, тихо опустилась на стул и долго не могла найти нужную страницу в журнале.

«Какая она красивая и совсем еще молодая, — думала Аленка. — И очень похожа на царевну. Если бы ее корону из косы украсить этими цветами, она еще больше походила бы на царевну».

А учительница почему-то вздохнула, внимательно обвела взглядом притихший класс и, осторожно прикоснувшись рукой к нежным лепесткам подснежников, сказала:

— Вот и весна пришла. Самая прекрасная пора. А эта весна прекрасна еще и тем, что должна принести нам огромную радость. Наши войска штурмуют Берлин, значит, скоро закончится эта ужасная война. Трудно вам было, ребята… Многие даже бросили школу. Многие работают наравне со старшими. Вот и Михаилу с Егором приходится учиться и работать… Через несколько дней, как только прогреется земля, мы приведем в порядок наш школьный сад. Михаил обещал для школы свои первые саженцы из питомника. Каждый из вас посадит по дереву. На память о себе. Возмужаете вы, вырастут и деревья. Только вы их, пожалуйста, не забывайте. А если разъедетесь, то хоть когда-нибудь приезжайте навестить свои деревья и свою старенькую, седую учительницу…

При последних ее словах по лицам школьников расплылись недоверчивые улыбки: никто не смог себе представить молоденькую, очень даже красивую Дину Прокопьевну старой и седой.

После уроков Дина Прокопьевна решила поговорить с Аленкой и Михаилом. Приближались экзамены, а у Миши огрехи почти по всем предметам. И если попросить Аленку, которая училась лучше всех в классе, Миша послушает совета, ведь ругать его бесполезно, замкнется сразу и все тут. На вид взрослее всех из одноклассников. И хотя ему только шестнадцать, работает уже за мужика. Старики к нему даже по имени-отчеству обращаются. А они-то уж просто так навеличивать не станут — уважают, значит.

Когда они вошли, Дина Прокопьевна невольно улыбнулась. Михаил напустил на себя воинственный, неприступный вид, а в Аленкиных глазах светилось откровенное любопытство.

— Садитесь, ребята, — пригласила учительница. — Расскажите, как вы готовитесь к экзаменам.

— Какое там готовимся… — Миша махнул рукой. — Вы уж лучше сразу отругайте нас, Дина Прокопьевна, и отпустите. На работу бежать надо.

— Ну вот, у тебя в голове только работа, а ведь школу, Михаил, надо заканчивать.

— Закончим как-нибудь.

— Ты же не сдашь экзамены. А по моему предмету у тебя полная карусель с грамматикой.

Он насупился и неохотно пообещал:

— Я подготовлюсь. Мне сейчас пленный Ганс помогает.

— Ганс? Мне говорили, что ты его учишь русскому языку.

— А что делать? Он ведь ни бельмеса не смыслит в грамматике, даже немецкой. Вот и даем друг другу жару. Пока только одному его научил — не бояться меня и спорить.

— Да вы не тревожьтесь, Дина Прокопьевна, — вступилась за брата Аленка. — Мы ведь каждый вечер занимаемся. А задачки по алгебре Михаил лучше меня решает.

— Хорошо, ребята. Я позвоню в район, чтобы тебя, Михаил, на время экзаменов освободили от работы. Договорились? Только слушайся Алену так же, как и меня.

— Это можно, — улыбнулся он.

И улыбка сразу превратила его из Михаила в Михалку.

Дина Прокопьевна всегда удивлялась мгновенной перемене настроения у Миши Разгонова. То он сидит насупленный, сдвинет брови в упрямую складку на переносице — не подступись. А улыбнется да заговорит о чем-нибудь своем — про лес или озера — ну совсем мальчишкой делается. Она вспомнила о цветах и спросила:

— Где же вы нашли голубые подснежники?

Он облегченно вздохнул (наконец-то неприятный разговор закончен) и начал доверительно рассказывать:

— У Куличихина болота были? Нет? Жалко. Там береза еще сухая стоит, похожая на Змея Горыныча. Так вот, по тому берегу роднички пробиваются, а вода в них почему-то синяя. У самых родничков и растут голубые подснежники. Еще до того, как Куличиху свезли на могилки, она жила на болоте и людей, хворых лихоманкой, водой родниковой лечила. Только вода эта от желудка больше помогает и раны хорошо затягивает, а от лихоманки надо хину глотать. Ну да бабка старая совсем была и все перепутала. А вот травками, точно, многим помогала. Даже лишаи вылечивала.

— Да, такие бабушки-всезнаюшки часто нас выручают. Только мне кажется: не столь травки ихние лечат людей, как доброта, ведь корыстолюбие им неведомо. Ну а ты, Миша, хотел бы врачом стать?

— Нет. Врачом пусть будет Аленка. Она ж спит и видит себя в белом халате.

— Ну, тогда быть тебе агрономом. Ты же хорошо уже сейчас знаешь, где и что растет, особенно по своим лесным угодьям.

— Кем хотел, я уже стал. А вот в лесотехническом техникуме заманчиво поучиться. Только куда уж нам. Ведь в нем четыре года учиться. И немецкий зубрить опять же… А кто кормить-обувать меня будет? Да и мужиков в деревне не осталось. Кто работать-то станет, если все в учебу ударимся?

— Война заканчивается. Со дня на день фронтовики начнут домой возвращаться.

— Дина Прокопьевна… — Голос у Михаила сорвался, он кашлянул в кулак и осипшим вдруг голосом спросил: — А сколько их вернется-то? Самим теперь управляться надо. Не иначе…

Дина Прокопьевна отпустила ребят и подошла к окну. Об этой простой и печальной арифметике она почему-то на минуту забыла. Действительно, кому возвращаться, если в каждом доме уже побывала весть, записанная на маленьком казенном листке, который люди назвали коротко и скорбно — «похоронка».

Упругими накатами, с затухающими и вновь вспыхивающими вихрями, дунуло такими замороками, что, показалось, даже само солнце начало бить в лихорадке, и наступило затмение.

Дина Прокопьевна стала закрывать створки окна и увидела Кузю Бакина. Он стоял посреди улицы, что-то отчаянно кричал и смеялся. До школьных окон обрывками долетало восторженно-дерзкое:

— Навались, па… Жаканами заряжай!..

Рубаха пузырем вздулась за его спиной, кепчонку унесло ветром, давно не стриженные волосы разметались, а босые ноги упрямо стояли на твердой земле.

Вдруг разом вздохнули небеса на большом пространстве и кругом потемнело, но сумеречь хлынула не серая, а холодно-фиолетовая. В этой полуденной сумеречности резче обнажилась еще не отмытая весенними дождями, не обнеженная первой зеленью деревенская улица. Стальное небо и ветер. Даже глазам стало холодно.

Крупные капли нечаянными дробинками ударили по лицу, по стеклам окон, вскинули мелкие фонтанчики в наметах пыли по канавам и у заборов.

— Ой! Что это? — изумилась Аленка.

— Будет гроза… — озабоченно бросил Михаил и потащил Аленку за руку по улице. — Переждем дома. Там уж и мать, поди, заждалась нас…

— Первая гроза!

— Да чему ты рада?! Побежали скорее!

Вдогонку им что-то весело-встревоженно кричал Кузя Бакин, но ветер скомкал слова и швырнул их неразборчивым колобком:

— Кудря… пал… у… о-о!

— Миша, дождь будет?

— Нет… Я ж говорил тебе…

Они добежали до дому, и словно его тепло вмиг разлилось от порога в разные стороны до ближайших домов и дальше. Улетел куда-то ветер. Стихло по округе. Уравнялся, источаясь до холодной прозрачности, и отсвет бугристых облаков.

Сначала редкими блестками, потом все чаще и чаще повалил снег. Самый настоящий.

Аленка не хотела идти в избу. Она топталась в сенях, выставляя руки за дверь, и заманивала снежинки в теплые ладони.

— Миша… Миша, ты где там? Это снова зима захотела вернуться, да?

— Нет. Это озимок. Внук за дедушкой пришел.

— Значит, завтра скворцы прилетят?

— Теперь прилетят… А мамки-то нет дома. На ферме все еще. Ты вот что, Аленка… пока снег не сойдет, побудь дома. День, два, сколько надо. Матери помоги, ну и вообще побудь с ней маленько. Ладно? А я побегу.

— У тебя ж день рождения, Миша…

— Так на кордоне Игренька и Полкан не кормлены. И в леспромхоз надо до зарезу. Сама ж знаешь… Не успевает Ермаков за порядком следить. Ему кубометры подавай, а что потом, голова, поди, шибко не болит…

— Мама Катя опять грустить будет…

— Тебя взамен и оставляю.

Переговариваясь с Аленкой, Михаил переодевался потеплее: вместо легких портянок натянул вязаные носки, притопнул сапогами, удобно ли, достал с полатей легкий кожушок и свой старый заячий треух.

— Все. Два дня меня в школе не будет. Пока…

Снег валил тяжелыми голубоватыми хлопьями, тихо и задумчиво. На улице он еще местами протаивал, означая лывы[6] в канавах, а за деревней, на поскотине, все было ровнехонько запеленовано бархатистым саваном.

Давно ли сошли большие лежалые снега долгой зимы, а вот поди ж ты, как приятно хрустко отмеривать шаг за шагом по целине, ориентируясь только охотничьим чутьем. Он точно вышел к одинокой березе, что была отметиной на грани невысокого увала, разделяющего два озера.

Приостановился на минуту, с трудом соображая, что перед ним — белое привидение зябко жмется к березе или мельтешит снег перед глазами — и чуть было не прошел мимо, как вдруг в этом нежданно свалившемся на него чуде признал свою соседку.

— Юля… — только и смог он выговорить.

Тут же, торопясь и в чем-то виноватя себя, начал сбивать с Юльки снег, растирать ее пухлые ладошки и снова стряхивать снег с мокрой одежды и с легкого платка. Потом распахнул свой кожушок, притянул к себе Юльку, туго запахнул полы, даже воротник поднял, чтобы Юлька и лицо спрятала в теплом бараньем меху.

— Вот дуреха-то… — вздрагивал Михаил от прикосновений к его лицу холодных и мокрых Юлькиных щек. — Вот так удумала гулять в такую падеру…

— Я знала, что ты не усидишь… И ждала. Чуть не околела.

— Да не крути ты головой-то… Прячься от снега.

Она прижалась к его груди, обхватила руками, тихо и счастливо засмеялась.

— Ну, так-то я быстро оттаю. Ты ж уголек угольком, горишь весь.

— Зато ты прям лягушонок. Брр-р! Даже волосы пахнут снегом.

— Не сердись.

— Разве можно на тебя сердиться? Вот дуреха-то…

— Я только хотела тебя поздравить и пожелать…

— А… какой прок от пожеланий…

— Не скажи… Я ведь колдунья, сам же говорил. Али забыл, как лихоманку из тебя выгоняли? Вот… Что наколдую, то и сбудется. Сказала Анисье — дочку родишь…

— Ну?

— Родила. Дочку. Вчера в полдень. Только привезли в Юргу, тут же и — здрасьте вам.

— Вот те раз! А я ничего и не знал. Это же… как говорит Парфен Тунгусов, происшествие в мировом масштабе. Целых четыре года в Нечаевке никто не рождался… Соображаешь, кого поздравлять-то надо?

— Да я-то соображаю, а ты вот не очень. Пошто деда моего ухайдокал? Ему ведь уже и на печке-то в тягость сидеть, а ты его в лес уволок. До сих пор кряхтит да ойкает.

Михаил засмеялся, дунул на Юлькины кудряшки, что щекотали ему лицо.

— Ну, коль ворчать начала, значит, оттаяла.

— Миша… Спасибо тебе.

— За что?

— Так… На добром слове… — она чуть откинула голову и заглянула ему в глаза. — Я ведь хотела приревновать тебя, а… не к кому.

— Когда ж ты успела присвоить меня, а? Колдуньюшка? Я ведь тоже немножечко лешим стал…

— Охо-хонюшки, напугал! — она тряхнула головой, как бы отстраняясь от Михаила, а сама еще теснее прижалась к нему всем телом и все пыталась заглянуть ему в глаза.

— Юля… Не хулигань. Еще, чего доброго, счас целоваться полезешь, да?

— Дурачок. Ничего ты не понял. Ладно, беги на свои лесные острова, да про нас не забывай, леший.

Она прижалась щекой к лицу Михаила, тихонько от него оттолкнулась и сразу пошла, не оглядываясь, в сторону Нечаевки.

Михаил остался у березы, прислонившись к ней спиной. Смотрел на уходяшую от него Юлю Сыромятину, на мягкие следы, заштрихованные падающим снегом, и растерянно улыбался. Только сейчас он понял, почему ему было так тягостно все эти дни и отчего он не находил себе места. Следы… Уходят следы в неожиданную снежную круговерть и где-то там исчезают. Так же вот скоро уйдет и Аленка. Да, о ней и тревожился последнее время Михаил. Он боялся, что скоро у него не будет ни сестры, ни самого верного друга, ни привычной уже для него хозяйки в доме на Лосином острове. И ничего тут не поделаешь, заневестились девчонки-то, с ума начали сходить. Вон Юля что вытворяет: из Егора веревки вьет, строит глазки Жултаю, а с Михаилом готова вообще хоть в огонь и в воду. И Аленка к этой весне вытянулась, похорошела и расцвела, настоящей красавицей стала, хорошо, что сама еще об этом не догадывается. Того и гляди — влюбится. И поминай как звали. А он так привык к ее постоянному присутствию, к ее звонкому голосу, к бесконечным удивлениям. Привык заботиться о ней.

Михаил сердито застегнул деревянные пуговицы на кожушке, стряхнул снег с плеч и с шапки, заторопился к лесу. Ему казалось, что на него все больше и больше сваливается разных забот. А может, он их сам себе придумывает? Или уж так устроен человек, что чем взрослее он становится, тем сложнее кажутся простые слова и поступки окружающих тебя людей. Ну вот чего такого особенного сказала Юля, а он уже нагнал на себя мировую печаль, не понравилось, что Аленка вдруг выросла, и радость из нее льется через край. Что плохого-то в этом?

Однако заботы заботам рознь. Тут несколько дней назад объявилась в лесничестве председатель сельского Совета Татьяна Солдаткина. Она придирчиво осмотрела хозяйство, ухи свежей похлебала, с Аленкой пошушукалась, а когда уезжать собралась, озадачила лесничего:

— Подавай заявление, Михаил Иванович. В партию тебя принимать надо.

— Ты с ума сошла?!

— Наоборот, шибко поумнела. В Нечаевке нужна партийная организация. А коммунистов — я да Парфен.

— Но ведь мне шестнадцать! А в партию принимают с восемнадцати.

— Правильно. Как раз два года кандидатского стажа будет.

— Надо подумать.

— Нечего думать. Мы с Парфеном толковали об этом не один раз. А Парфен и в райкоме получил добро. Там уже знают тебя.

— Да вы мне хоть школу-то дайте закончить. А то ведь смех голимый получается…

— Это — пожалуйста. А заявление пиши срочно. Понял? Кандидат — это уже коммунист. А трое коммунистов — это уже партячейка. А партячейка в деревне — стержень всей жизни дальнейшей.

Он пошел ее проводить. Таня вела в поводу смирную лошадь, молчала, покусывала обветренные губы, искоса взглядывала на Михаила. Там, где дорога собиралась юркнуть в березняк, Таня остановилась, схватила Михаила за борта его форменного кителя и, глядя прямо в глаза, чуть не плача заговорила:

— Ты, курья башка, даже представить себе не можешь, какая беда грозит нам со дня на день… У меня каждое утро душа обмирает, как подумаю, что война кончится. Что делать-то будем? И ради чего жить?

— А ради чего сейчас живем? — смутился Михаил.

— Все для фронта, все для Победы. Понял? Все призваны по законам военного времени. И надеждою живем, общей надеждой. А возьми каждого по отдельности… Мы с Парфеном все семьи перебрали, каждую похоронку подсчитали. Только один живой еще остался, в госпитале, — Константин Анисимов, отец Егора. Все! Больше никого из мужиков в живых нет. Последняя похоронка пришла на моего бывшего ухажера…

— Лапухин погиб?

— Да… Да! Все там!

— Я знаю! — Он резко и грубовато отстранился от Солдаткиной. Но она хватала его за плечи, поворачивала лицом к себе и уже кричала не сдерживаясь:

— Что ты знаешь? Что? Хоть и прошел науки у деда Якова, а главного все равно не знаешь! Пока общая забота и общее горе, люди держатся. И колхозишки наши на ладан дышат, а держатся… А кончится война, назавтра все развалится. Понял? Или эту грамоту ты еще не проходил? Какими такими святыми словами ты заставишь одну бабу работать на семерых мужиков в мирное время? Хватит ли у тебя совести гнать в поле немощного старика? Вон Кузя Бакин, и тот уже навострился ехать после школы на киномеханика учиться. Не выдюжит деревня без мужика. А бабы устали…

— Все сказала? Была бы ты мужиком, Татьяна Сергеевна, врезал бы я тебе меж глаз. Раскудахталась… Похоронки она подсчитала… А нас с Егором, значит, не в счет? А Жултая? А Федора Ермакова? А братьев Овчинниковых? И Кузя Бакин никуда не денется, через неделю-другую в пастухи колхозные пойдет. И сама ты… бросай председательство да бери снова тракторную бригаду или ферму, поболее будет проку-то… А мужики… Подрастут мужики. И нечего тут сопли распускать!

— Мишка!

— Не Мишка! А Михаил Иванович!

— Да какой ты мне Михаил Иванович…

— Тогда катись отсюдова! Зачем приезжала?

— Затем и приезжала, что правильно соображаешь. А то бы стала тебя здесь выслушивать…

Она довольно ловко прыгнула в седло, подобрала поводья и все так же сердито спросила:

— На самом деле, врезал бы меж глаз, а?

— Заработаешь, дак…

— Ну и мужики пошли. Вчера Парфен Тунгусов чуть ли не с кулаками политграмоту объяснял, сегодня Михаил Разгонов все ту же политграмоту на свой манер…

— А тебе легче с Антиповым турусы на колесах разводить?

— А тебе не надоело воевать с ним?

— Так я еще не выиграл своего последнего боя…

— Не будет у тебя последнего боя. Такие, как ты, обречены всю жизнь драться.

— Ладно. Поживем — увидим… А хочешь, я скажу, почему ты на самом деле в панику ударилась?

— Скажи…

— Весна потому что. И зависть к товаркам. У Анисьи семья сложилась. Дину Прокопьевну Тунгусов сосватал. А тебе с ухажерами… ну никак не везет, хоть тресни.

— М-м… может быть… — Татьяна заинтересованно глянула на Михаила и ждала, что же он еще скажет, этот премудрый лесовичок. Ведь угадал он мысли Солдаткиной и невысказанную зависть к подругам почувствовал. — Валяй дальше.

— Хватит. А то обидишься. Но могу еще одну тайну открыть.

— Тайны положено разглашать только сердечные.

— Во-во! Как раз сердечные. В тебя по уши влюблен Хватков.

— Чего-чего? Жултай? Мели… Он же с Диной… Нет, ты серьезно? Такой молоденький…

— Кто молоденький? Жултай? Зато фронтовик! Медаль имеет! И, между прочим, его бригадиром назначают. А ты?

— Что я? Вот вызову его в кабинет и допрошу при свидетелях, какие там у него мысли насчет семейной жизни… — И тут она наконец улыбнулась. — Ладно. Поругались и пошутили. Всего помаленьку. Будь здоров, Михаил Иванович! И не забывай, зачем я к тебе приезжала.

— Постараюсь…

Быстрее обычного, как ему показалось, Михаил добрался в этот раз до лесничества. Еще издали, почуяв своего хозяина, начал взлаивать Полкан. Посреди обширного двора стоял Игренька, казалось, он с удовольствием подставляет себя падающему снегу. Конь сразу же ткнулся теплыми бархатными губами в ладонь Михаила, недовольно фыркнул и отвернулся.

— Ну вот, и обиделся… А сенцо-то, я вижу, в яслях ты все подобрал. Молодец. Счас вынесу чего-нибудь посолониться. Да сбегаем до немцев, пошпрехаем с ними…

Михаил наспех похлебал холодных вчерашних щей, съел кусок утки, запил квасом. Горячий чай будет вечером, после работы, когда он затопит печь, обиходит лошадь, накормит собаку и сядет с книгой у засвеченной лампы.

Игреньке нравилось ходить под седлом. Хозяин порой бросал поводья, о чем-то думал, и потому можно было самому выбирать дорогу, срывать для пробы метелки высоких трав или веточку с засохшей ягодой, даже просто остановиться, тряхнуть гривой и осмотреть придорожное пространство. Но всегда Игренька чувствовал настроение хозяина. Вот сегодня тот не бросает поводьев, даже не дает Игреньке опустить голову, в седле сидит жестко, беспокоит бока стременами. Все это значит, что хозяин настроен серьезно, баловства не позволит и предстоит не торная дорога, а просеки и тропы.

Михаил сегодня не планировал дальней поездки, но в двух местах решил побывать обязательно: на лесоповале в одной из делян и на прошлогодней вырубке в квартале под Гусиновкой. До сумерек оставалось еще более двух часов, так что уложиться можно засветло.

Снег шел на удивление ровно и отвесно, как будто в неведомо далекой высоте в самую тихую минуту распороли брюхо уснувшему облаку, и снежинки опускались на землю. И если не подоспеет другое распахнутое облако, с минуты на минуту снегопад прекратится.

Военнопленные работали на лесоповале повзводно, но Михаил упрямо называл их бригадами. Сегодня он подъехал к месту работы одной из бригад, которая заканчивала вырубку отведенного ей квартала, проверить, что оставляют после себя рубщики. Придержал лошадь в подлеске на небольшом возвышении и присмотрелся к работе пленных. Сразу узнал бригаду Турка. Этот немец в отличие от других был черноволос, коренаст, а голову поверх пилотки заматывал каким-то длинным серым шарфом — получалось нечто похожее на грязную чалму. Вот Михаил и прозвал его Турком. У Турка в бригаде работали бывшие рядовые солдаты и в основном самого старшего возраста, а вот план они выполняли ежедневно раньше других. И к порядку на деляне относились с пониманием.

Со стороны посмотришь — вроде еле шевелятся. Вот один, потоптавшись у комля и оглядев вершину, несколькими ударами топора делает заруб с южной стороны, где крона дерева гуще. Тут же с другой стороны двое наклоняются и начинают спокойно работать поперечной пилой. И можно до сантиметра предсказать, куда упадет поверженное дерево.

Снегопад прекратился мгновенно. И почти следом появилось солнце. Только теперь в бригаде заметили, что совсем рядом, на взгорочке, замер белым изваянием всадник. Чего греха таить, любил Михаил вот такие неожиданные появления, удовольствие даже получал от своих фокусов. С военнопленными у него была своя тактика поведения. Он никогда не разговаривал с ними громко. И никогда до времени не появлялся в деляне. Подгадывал к концу вырубки, чтобы убедить себя и Ермакова — вся деловая древесина отгружена, обрезные сучья и валежник сожжены, подлесок не искалечен, просеки ухожены.

Сегодня ему почему-то хотелось придраться к работе военнопленных, найти непорядок даже в этой, в общем-то, образцовой бригаде. Однако безобразия какого-либо он не находил. Работа как работа. И от этого немножечко злился. Злился и оттого, что немцы ждут от него одобрения. Он же насквозь их видит. Но продолжал молчать, удерживая лошадь на одном месте, стараясь в то же время увидеть себя со стороны немцев. Форменная фуражка, перехваченный патронташем кожушок, за плечами ружье стволами вниз, в левой руке натянутый повод, в опущенной правой руке перехваченный в двух местах сыромятный кнут с коротким кнутовищем. Почему-то именно на этот кнут чаще всего и посматривали с опаской пленные.

— Эр коммт ви герюфен…[7] — донеслось до Михаила негромкое, но приятное восклицание.

«Ишь ты, — ухмыльнулся он, — наверное, думают, я им табачку привез». Не трогаясь с места, по обыкновению чересчур спокойным голосом подозвал бригадира:

— Эй, Турок! Ком хир!

Пленный подошел неторопливо, с достоинством, какого не было ни у одного из бригадиров. Те обычно кто хмурился, ведь они не подчинялись лесничему, кто, наоборот, старался хоть чем-то угодить. Турок держался особняком, даже иногда шутил. Вот и сейчас, подходя к Разгонову, улыбался.

— Гер кеннер привез солнце. Данке шон.

Только в этой бригаде Михаила называли кеннером, то есть мастером своего дела.

— Спасибо скажите, когда наши в Берлине порядок наведут. А солнце… Какая ж весна без солнца! Эс фрюлингт.

— Я, я! Эс фрюлингт![8]

— Да, и огрехи ваши теперь лучше видны, — Михаил повел кнутовищем в сторону двух высоких, более метра, пеньков. — Вас ист дас? По-нашему — халтура. А по-вашему? Бушеммелунгх![9]

Турок вытянулся по стойке «смирно», с нескрываемой досадой ответил:

— Эс золь нихьт ведер форкоммен![10]

— Аллее! — Михаил обвел кнутовищем делянку. — Ин ордунгбринген![11]

— Гут, гер кеннер!

Подошел водитель «студебеккера».

— Здоров, Михаил Иванович!

— А, старый знакомый, привет! Слушай, у тебя махорка есть?

— Только что начал пачку.

— Дай взаймы. Отдам самосадом. Ага, почти полная. Немцы — народ расчетливый, по тоненькой цигарке на всех хватит. — Михаил протянул пачку бригадиру. — Перекур…

— Данке шон… — немец двумя руками принял неожиданный щедрый подарок и, будто наполненный до краев стакан с водой, понес табак своим товарищам.

— Ты что, устроил им очередное мельтеше? — засмеялся шофер.

— Чего-чего?

— Да так наш комендант говорит: «Пойду, устрою мельтеше».

— А, головомойку, значит. Ермаков может. Только не мельтеше, а шельте.

— Какая разница… Я бы вообще их… — шофер не договорил, втоптал в снег окурок и, заметно припадая на одну ногу, повернул к просеке, где стояла его машина. — Устроили им здесь курорт, заразам…

Застоявшийся Игренька тряхнул гривой, напоминая хозяину, что пора двигать дальше. Михаил тронул поводья, направляя лошадь краем деляны. До него долетал негромкий говор сбившихся по трое-четверо на перекур немцев. Отрывочный, невнятный говор. Но две фразы Михаил понял:

— Эрт хат аусгеветтерт…[12]

— Каине глаге кам юбер зайне липпен[13].

— А, черти, все же боитесь Ермакова, видать, и лучшей бригаде Федор устраивает это самое мельтеше…

Он выехал на разлом двух лесных островов и заметил, что солнце еще высоко. Однако снег не слепил солнечными отблесками, как это бывает ранней зимой. Свет разливался мягкий, спокойный, даже теплый.

Не бывал Михаил на вырубленном гусиновском квартале по одной причине — боялся озлобиться. Квартал тот считался, по неофициальной договоренности гусиновских старожилов, лесного и прочего начальства, заповедным. Его берегли. Им гордились. И кормились им — ягод и грибов здесь на всех хватало.

На высоком водоразделе двух озер стояли вековые березы, одна к одной, без тесноты, но и без подлеска; ни одной больной или с раздвоенной вершиной, как будто собрали сюда со всего озерного края на выставку самые лучшие березы да и оставили их жить всех вместе на виду у маленькой деревеньки, а заодно и службу служить: загораживать своей высокой громадой поля и огороды гусиновских поселян от холодных северных ветров.

Проскочив наметом редкие осинники, Михаил резко осадил Игреньку. Увидел то, что уже год не хотел видеть.

Вдали… сразу же показалась Гусиновка. И эта даль до самой деревни, и влево до озера, и вправо до синеющей грани следующего острова: все было высветлено белым упавшим саваном. И на всем пространстве с педантичной немецкой аккуратностью было прибрано, как у них в лагере на «аппельплаце». Только ровными шеренгами выстроились приземистые пни, похожие на скорбные каменные надгробия. Каждому дереву — свой памятник. Как солдату, павшему в смертельном бою.

— Вот ведь дела-то какие… И вас, мои хорошие, не обошла война.

Михаил медленно снял с головы фуражку, вытер ладонью лицо и как-то отстраненно удивился — лицо было мокрым от слез.

Глава 25

Русское слово

И вот пришел многообещающий месяц май. Деревья торопились пить живительные соки земли, чтобы к Троице нарядиться в зеленые сарафаны. Намного опережая всех, лопались почки акаций, выбрасывая целые семейки мелких клейких листочков. Прямо на глазах в два дня зазеленели молодые березняки, обгоняя старые березовые рощи. Пошумливал, набирал зеленую силушку в обновлении хвойный бор коммунаров. В сырых тесных осинниках без умолку трещали сороки. В обособленных колках гомонили грачиные компании. Росистыми утрами бойцы-тетерева устраивали на полянах свадебные битвы.

По всей сибирской земле уверенно шагала весна сорок пятого. И первым ее встречал в Зауралье озерный край.

Перед выпускными экзаменами семиклассники Нечаевской школы посадили в своем саду по дереву.

Поселились молодые деревца и на Лосином острове перед окнами дома лесничества. Аленка загадала: если деревца приживутся, то они с Михаилом будут жить долго-долго, даже дольше, чем живут самые большие деревья. Беседы с Яковом Макаровичем Сыромятиным и жизнь в лесу возле озер открыли Аленке, может быть, самую первую и главную истину, что все окружающее в жизни человеческой — лес и трава, озера и звери с птицами — не менее человека важно для земли. Человек ведь тоже рождается на очень маленькое время и умирает как дерево или птица, значит, он тоже частица, маленькая былинка в этом огромном и непостижимом до конца мире. По отдельности каждый человек может или доброе дело сделать, или навредить земле. А уж если все эти дела человеческие сложить вместе, получится одна большая, общая красота на земле или пустыня бесплодная.

В солнечный воскресный день хозяева и гости лесничества готовились к экзаменам. Накануне Михаил договорился с Федором Ермаковым, чтобы тот «командировал» Ганса Нетке хотя бы на один полный день к нему репетитором по немецкому языку. И Ганса командировали. Даже выдали на сутки сухой паек и курева. Они засели еще ранним утром с Михаилом в доме и штурмовали грамматику.

Приехали, конечно, Егор с Юлькой. По дороге из-за чепухи успели поругаться. Егор потолкался на дворе, с девчонками говорить ему не хотелось, а Михаил и носа из дому не показывал, вот он и ушел к берегу Лебяжьего с вопросником по алгебре, захватив с собой и ружьишко, надеясь между делом что-нибудь подстрелить к обеду.

Аленка развела во дворе костерок. Пристроившись на чурбаках возле огня, они повторяли с Юлей билеты по литературе. Юля, однако, постоянно отвлекалась и переходила на прозу жизни.

— Ой, тошнехонько, Егорка-то учудил… — она тоненько засмеялась и доверительно рассказала: — На днях я ему бабушкино подвенечное платье показывала. Говорю, закончится война, сразу и поженимся. А он говорит, меряй сейчас. Я натянула платье, а он ни с того ни с сего целоваться полез. Говорит, давай потренируемся, а то я не умею целоваться, осрамимся на свадьбе-то.

— И он поцеловал тебя?

— Х-м, куда ему. Как телок, тычется носом. Пришлось поучить маленько. А куда денешься? Свадьба без поцелуев не бывает — это уж потом можно и без телячьих нежностей.

— А не рано ты замуж собралась?

— Чего рано-то… Победа, гляди, завтра уж… А и не завтра, ну… тогда сразу же после школы можно… Чего тянуть?

— Смешная ты, Юля. Надо ведь дальше учиться, и годов-то тебе еще маловато.

— Вот еще какая незадача. Я ж вся в бабушку. Она тоже в шестнадцать лет выскочила за деда. И ни одного класса образования, а деда вон как в руках держит.

— И Егор так думает?

— Еще чего! Буду я его спрашивать! Как скажу, так и сделает. Он у меня по струночке ходить будет.

— Ох, Юля, как у тебя все просто и легко.

— А что шибко-то голову ломать? Как жили мои бабка с дедом, так и мы с Егором хозяиновать станем. Видела, какой домина-то у нас? Дай бог каждому. И подворье. Нельзя в таком хозяйстве без мужика.

— Счастливая ты, Юля. Честное слово.

— Да ты ж сама вся от радости светишься. Вот хитрованка. И в грамоте не чета мне.

— Ой, опять мы с тобой заболтались. Бери-ка, Юля, вопросы. Что у нас там дальше?

— Стихи. Сколько себя помню, мои любимые стихи были считалки. Вот такая, например:

Считалка-считалка,

Сидит баба на палке,

Мужик — на тележке,

Пощелкивают орешки…

Веселая считалка. А глаза у Юли грустные. Все-то про Егора Юля придумала. Не целовалась она с ним. И не о нем она вздыхает — о Михаиле. Но он все дальше и дальше от Юли, от всех. Вздохи и ахи девчонок его почему-то не волнуют. Ну почему это так получается, что девчонки раньше взрослеют?

— А еще есть вот такая считалочка…

— Юля, так мы с тобой далеко не уедем. Какие там стихи?

— О войне.

Аленке как раз больше всего и нравились стихи о войне. Да еще о природе. Она закрыла книжку и стала читать по памяти:

Все растерзано, смято, разбито, разрыто.

И неведомо, сколько недель

Одинокий и скорбный, людьми позабытый,

Над колодцем скрипел журавель…

Она помолчала, подбросила в костерок несколько веточек и задумалась. Перед глазами возникли улицы Ленинграда, разрушенные дома, лица знакомых, ушедших навсегда людей. До боли ясно вспомнился случай, когда она чуть не замерзла. Было это перед Новым годом. Аленка еще ходила сама за водой. Их дом стоял на берегу Невы. И вот однажды у проруби вдруг разорвался снаряд. Аленку откинуло взрывной волной и припорошило ледяной крошкой. Помнит: лежала на снегу и не могла подняться. А редкие прохожие, наверное, думали, что она уже мертвая, и не подходили к ней. Аленка почему-то видела только ноги в их замедленном движении, а дальше, как нарисованный, мост. Потом санки. То, что было на санках, длинное, похожее на узкий ящик, закрыло все. И даже мост закрыло. А когда ящик проплыл, она снова увидела мост. Долго пыталась подняться. Она должна… обязательно… Ведь ей уже хорошо известно, что если устанешь сопротивляться — устанешь и жить. Тогда конец. Собрала все свои силенки, приподнялась сначала на руках, потом села и, отдохнув маленько, поднялась на ноги. Кружилась голова как после пива. Пива? Ну да. Но это было потом, когда она осталась совсем одна и перебралась жить к Семенычу. Бывший дворник Семеныч приносил в молочной бутылке пиво. Он объяснял, что в стакане пива калорий больше, чем в бесценной, испеченной на углях картофелине. Ах, Семеныч! До войны он так любил побаловаться пивом, теперь же не позволял себе даже глотка, все оставлял своей маленькой квартирантке. Аленка выпивала стакан пива, у нее приятно кружилась голова, и она засыпала…

И жестоко земля оскорбленная мстила

Душегубу, врагу своему:

За три года она не дала, не взрастила

Ни единой былинки ему…

С ружьем в руках и двумя утками на поясе в воротах показался Егор. Он приостановился, слушая Аленкино чтение.

И пришла, наступила такая година,

Покатилась чумная орда.

Ты навеки свободна, родная краина,

Черный день не вернется сюда!

Егор подошел к костру, небрежно и с великим снисхождением бросил к ногам Юльки уток. Сказал Аленке:

— Чо эт ты с пятого на десятое? Зубри уж подряд, коли в отличники метишь. Где Михаил-то?

— Все еще в доме с Гансом сидят над грамматикой.

— Да сколько эту грамматику зубрить можно?! Совсем ты, Аленка, замучила парня. Он и так шпрехает наравне с Гансом, — Егор присел рядом с девушками и засмеялся. — А ты знаешь, чо Юлька придумала? Хочет после школы идти работать в чайную. Представляешь? Да я б на ее месте…

— Опять ты за свое? — недовольно остановила его Юлька. — Не впутывай в это дело Алену, сами разберемся. И вообще не мешай нам заниматься.

— Ну и холера ты, Юлька. Идти торговать пивом! Это ж надо, а? Вечно ее к съестному тянет.

— Сам еще прибежишь. Скажешь: дай, Юлечка, мне пирожочков с повидлом. А еще с требухой пирожки бывают, понял? Пальчики оближешь…

Вдруг раздался частый цокот копыт, и во двор на взмыленной лошади влетел Жултай Хватков. После ночной смены он даже не успел переодеться. Его матросская тельняшка была в мазуте, лицо — в пыли и копоти.

— Робя… Все! Баста!

Он свалился с лошади, сел прямо на волглую землю и… неожиданно для девчонок заплакал.

Егор поймал за узду лошадь и привязал ее к изгороди.

— Бьюсь об заклад, — шепнул девчонкам Егор, — опять Жултай ездил свататься к Дине Прокопьевне и опять получил от ворот поворот.

Аленка присела рядом с Жултаем. Она первый раз видела, как неумело плачут ребята, да еще такие взрослые. Ведь их друг побывал даже на войне и получил медаль «За отвагу». Тихо спросила:

— Жултаюшка, кто тебя обидел? С трактора сняли, да?

— Война… будь она трижды-четырежды проклята со всеми потрохами… — Жултай размазал культей на грязном лице слезы и сморщился в улыбке. — Война, ребята, того-этого… кончилась. Победу объявили.

— Жултаюшка, это правда?

— Честное матросское! Я прям с митинга. Думаю, все радуются, а почему мои друзья не радуются? Карабчил на Егоровой конюшне лошадь и айда! Нет войны больше!

— Врешь, — не поверил Егор. — А ну, божись.

— Я же нехристь басурманская.

— Все равно божись, как умеешь.

— Крест во всю пузу! Чтоб мне землей подавиться!

— Значит, правда. Стоп! — Егор схватил рванувшуюся к дому Аленку. — Подожди. Сейчас огорошим и немца, и хозяина. Разыграем пьесу с нечаянным интересом.

Он подошел к окну и крикнул:

— Михаил! Обед пора готовить. Я тут двух касатых, понимаешь, между делом свалил. Давай, ты же мастер их обделывать. Порядок, — доложил друзьям Егор и направился к костру. — Говорит, счас он их осмалит в два счета.

Сначала вышел из дому Ганс и сощурился от яркого солнца. За ним на крыльце появился Михаил. Он торжественно нес перед собой большой эмалированный таз и пел как молитву:

— Ихь хабе, ду хабст, эр-зи-эс хает!

— Во дает! — удивился Егор и, выступая вперед, заговорщицки спросил: — А скажи нам, Михаил Иванович, как будет по-немецки «победа»?

— Победа? Подожди… Здорово, Жултай. Ты чего это? — он быстро подошел к костру, глянул на Жултая, на Аленку, которая нетерпеливо встряхивала кистями рук, будто обожглась. — Алена, что у вас здесь случилось?

И Аленка не вытерпела. Не стала играть Егорову пьесу.

— Миша, кричи «ура»! Войны больше нет!

— Как это нет?

— Кончилась война!

— Кончилась… Кто сказал?

— Вот Жултай прямо с митинга к нам.

Михаил побледнел, выронил таз и уставился на Жултая. Но у друга был такой разнесчастный и в то же время счастливый вид, что Михаил схватил друга за плечи, приподнял, начал тормошить.

— Так что же вы, мужики?! Ведь это — Победа! Жултаю Ульжабаевичу…

И все завопили:

— Ура! Ура! Ура!

Лошадь испуганно шарахнулась, оборвала недоуздок и заметалась по ограде. На нее не обращали внимания.

Начали качать Жултая, ведь он не только их друг, не только привез столь долгожданное известие — он сам фронтовик, был ранен и награжден. Потом качали Михаила, Егора. Со смехом подхватили и Юлю Сыромятину. Но больше всех досталось Аленке. Она хохотала до слез и умоляла спустить ее с небес на землю.

Ганс с трудом поймал за узду лошадь, поцеловал ее в мягкие губы и захохотал:

— Гитлер капут! Ферштейн, товарищ лошадь? Нет больше войны! Есть мир! Большой мир на всей земля!

Егор раз за разом перезаряжал свою берданку и палил в белый свет, первый раз не жалея патронов.

Жултай сорвал с себя мазутную тельняшку и, размахивая ею как флагом, носился по ограде, изображая лихую матросскую пляску. Не удержался и Михаил, потом Аленка. Не утерпели и Юля с Егором. Без музыки, под крики и абстрактное «та-ра-рам!» они танцевали, как умели, сомкнув круг и обняв друг друга за плечи.

Это был их первый совместный танец и, быть может, последний. Он был как единый крик души, как песня без слов, похожая одновременно на стон и клятву верности.

Танцевали пятеро детей, сирот войны, но это были уже взрослые, мужественные граждане своей земли.

Ликование медленно стихало, замедлялся ритм танца, сужался круг. Они смотрели друг на друга и почти не видели лиц. Но сегодня они не стеснялись своих слез, а только виновато улыбались. Каждый понимал всех, и все понимали каждого. Наверное, не умом, а сердцем понимали и то, что дома каждый сам по себе не сможет радоваться.

Еще теснее круг. Еще ближе плечо друга. Вот головы пятерых сомкнулись. Окончен танец. Спета песня. Ни единым словом не были помянуты отцы. Но каждый и все вместе думали о них.

Ганс все понял и, чтобы не мешать ребятам, тихо ушел со двора, спустился к берегу озера, сел в лодку. Достал из нагрудного кармана губную гармошку, попытался что-то сыграть — не получилось. Он как-то странно поглядел на свой неказистый музыкальный инструмент, размахнулся и закинул его далеко в камыши…

— Вот такие дела… — проговорил Михаил и осторожно высвободился из объятий друзей. Отобрал у Жултая тельняшку и бросил ее в костер.

— Иди, Жултай, умывайся. Алена, принеси ему рубаху, которую ты шила. Она мне все равно велика, а ему впору будет. Егор, кидай своих уток в таз. Праздник сегодня. Сам Бог велел…

Жултай быстро умылся под рукомойником у крыльца и облачился в сатиновую рубаху.

— Вот это я понимаю. Настоящая парадная форма для бывшего моряка-балтийца.

— Ребята, — устало улыбнулась Аленка. — Сейчас бы пива.

— Дак мы ж квасу привезли. Ядренее всякого пива, — обрадовался Егор. — Юль, а ну волоки его сюда. И закуску. Закуску не зажимай, а то я знаю тебя…

Юлька принесла полнехонький туес с квасом, миску соленых груздей и большую ковригу ржаного хлеба.

Егор тут же принялся командовать парадом. Первую, до краев наполненную кружку подал хозяину дома:

— Тебе, Михаил Иванович, и первое слово.

— За победу! — Михаил выпил и заправски крякнул.

— Всяк пьет, да не всяк крякает, — Жултай хитро подмигнул Егору. И тоже выпил. И тоже по-мужски крякнул. Прислушался. С противоположной стороны озера, из леса, где располагался лагерь военнопленных, послышался гул голосов, смех, сухо защелкали одиночные винтовочные выстрелы, перекрывая грянувшее мощное «ура-а-а!», затрещали длинные автоматные очереди. Скуластое лицо Жултая расползлось в улыбке.

— Слышите? Это Таня Солдаткина гонцов в лагерь послала. Федя Ермаков салютует. Счас, должно, и он сюда примчится… Я и сам-то не сразу понял. А тут на трибуну дед Сыромятин вылез. Руками только разводит, слова сказать не может, борода трясется. Точно, немчуре амба, думаю. И мигом на конюшню. Вывел председателева коня, только он может выдать аллюр три креста. Все, думаю, радуются, а вам и невдомек… А? Разве правильно это?

— Я думал, у тебя опять сватовство не получилось, — поддел Хваткова Егор.

— Какое там сватовство! Ты б видел, что творилось у памятника коммунарам! Все целовались и плакали. А Дина даже три раза принималась целовать Парфена Тунгусова.

— А тебя? — спросил Михаил. — Тоже целовала?

— Зачем меня? Я ж прям со смены… Видел ведь, какой был. Да и сбежал сразу. Все должны знать, что Победа пришла. Все до единого, особенно друзья.

Пальба в лесу прекратилась. И полилась песня. Раздольная, немножечко грустная — русская песня.

— Михаил, — опорожнив кружку, филином замигал Егор. — А ты ведь так и не сказал, как же будет по-немецки «победа»?

— Победа?.. — Михаил на мгновение задумался, сдвинул белесые кустистые брови, рубанул рукой воздух: — У фашистов теперь не будет такого слова. Понял? Победа — она Победа и есть. Это русское слово.

Глава 26

Красный петух Антипова

Кузя Бакин уж которое лето пасет у школьного сторожа и завхоза Тимони гусей. Тимонины гуси не такие, как у всех в Нечаевке, — серые, а почти вдвое крупнее, с высокими лебедиными шеями и белые-белые. На расплод Тимоня гусей односельчанам не дает, хотя каждую весну две гусыни высиживают по дюжине крепеньких гусят.

Только пригнал Кузя на задний двор школы оба табуна, чтобы накормить гусят и самому сбегать перекусить, а тут гость у Тимони. И гость, и хозяин неулыбчивы, даже матюгаются, Антипов и вовсе пьянее пьяного. Кузя шмыгнул в калитку, но не убежал сразу, а приткнулся к забору и стал слушать. Разговор во дворе получался очень интересный для Кузи.

— …Никаких долгов тебе, Тимоня, я отдавать не собираюсь. Это ты мне должен. Ты мне на всю жизнь задолжал.

— Окснись, дуролом. Опять зенки залил и несешь околесицу.

— А напоследок. Меня ж завтра брать будут. И дом описывать. За хлебушко. Понял меня? Верный человек сообщил. Дак я сызнова выкручусь и опять к тебе за должком пожалую.

— И получишь… осиновым колом меж глаз.

— Э-э, Тимоня, ты меня на испуг не возьмешь… Все знают, что ты батю мово не сберег. К матросу Яшке Сыромятину в Гражданскую-то переметнулся. Так он чихать на тебя хотел. Ладно. Но ты и Лапухину служил. И вашим, и нашим. А где теперь Лапухин-то?

— А там, куда и ты теперь угодишь. Мельницу-то, ветрянку, кто в грозу поджег? Ась? Во! Докопался ведь Михалко Разгонов, все веревочки к тебе тянутся: и от озера Чаешного, и от деляны, и от Корнея. Так что узелок на тебе, паря, завязан накрепко. Теперича не открутишься. И петушок на твоем доме свое откукарекал.

— А ты откуда про все знашь?

— Имеющий глаза да увидит. Время, однако, у тебя ишо есть…

— В бега меня не подбивай, Тимоня. Я ведь еще не весь разум-то пропил… От них не убежишь. Особенно от лесничонка с дедом Яковом. Укараулят, поди… Ладно! Семь бед — один ответ. Тылы себе впрок я все одно обеспечил. Хоть и в старости, а всласть поживу. А счас давай гусенят, штук семь, пировать буду на всю катушку… Но сперва Мишку Разгонова прикончу. Туда же… Коммунист сопливый… За все сквитаюсь: и за Корнея, и за дружка моего разлюбезного Саньку Лапухина…

Кузя не стал слушать дальше, сорвался и побежал в сельсовет к Татьяне Солдаткиной. Он влетел к ней в кабинет и выпалил скороговоркой:

— Татьяна Сергеевна, пушку давай! Антипова арестовывать надо. Тимоня за нас… Антипов гусей требовал. Где у тебя пушка? Он Мишку Разгонова хочет убить. Идем быстрее… Сам, гад, признался, что мельницу поджег…

— Стоп, машина! Сбавь обороты! — Таня налила стакан воды из графина и подала Кузе. — Залей в радиатор, а то мотор заклинит.

— Да иди ты! С мотором…

— Пей, говорю!

Кузя в три глотка опорожнил стакан и затанцевал нетерпеливо перед столом председателя.

— Пушку давай! Где пушка?

— Сядь на стул, шплинт погнутый! — крикнула Татьяна.

— Ну сел, сел! Сижу, видишь? Еще чего?! А там… А ты… А он счас на велик и — привет родителям! Собирай по рубчику на венок Мишке Разгонову. А гуси — на помин души…

Татьяна перегнулась через стол, ухватила Кузю за грудки и начала трясти его как переспелый подсолнух.

— Или ты счас будешь говорить толком, или я разберу тебя на запчасти. Какие гуси?

— Белые.

— Тьфу! Паразит! — Солдаткина упала на свой стул и тихо прошептала: — Кузя… Ты меня доведешь…

Этот шепоток сразу подействовал на Бакина. С горем пополам он все же рассказал, о чем беседовали Антипов с Тимоней.

— Если все так, как ты сказал, то я ему собственноручно башку отвинчу…

— А я?

— Ты беги до Разгоновых. Предупреди Михаила. Дома он.

Сама же стала накручивать ручку телефона, чтобы вызвать из Новогеоргиевки участкового милиционера Гадалова.

В деревне Михаила не оказалось. Только что был дома и во дворе делами занимался, а кинулись звать — исчез. И всем вдруг понадобился: Татьяне Солдаткиной, Парфену Тунгусову. Юля сказала Кузе Бакину, что Михаил вроде собирался на кладбище сходить, поправить могилку Микентию Бесфамильному. А ее бабка категорично утверждала, что он час назад спустился проулком к озеру.

Начали искать, не мог же человек сквозь землю провалиться. Особенно старался Кузя Бакин. Он-то и заметил первым, как по-за деревней от бывшего Сон-озера к речке Полуденке проехал на велосипеде Антипов, а потом он же увидел и клубы дыма над Кудряшовкой.

— Пожар! Пожар! — завопил Кузя на всю деревню. — Антипов хутор поджег!

Пожар — дело нешуточное. В ветреную погоду от одного подворья может полдеревни загореться, коль сразу зачин не притушить. Правда, все семь дворов на хуторе Кудряшовском стояли без тесноты, в вольготной обособленности, да и погода держалась ровная. Но все одно, многие нечаевские побежали на хутор. А там творилось что-то странное. Никто никого не звал на помощь, не спасал вещички, наоборот, хуторяне прятались по своим дворам, а возле пылающих пристроек и занимающегося чадным костром высокого, щеголеватого дома стоял с ружьем пьяный Антипов и кричал по-разбойничьему:

— Не подходи! Всех порешу!

У мостка через Полуденку нечаевских встретили ребятишки Овчинниковы — Сережка с Алешкой, похожие друг на друга как одноперстные ерши, и наперебой сообщили последние новости:

— В доме никого. Токо сам он…

— А тетка Глафира с Манькой еще вечорась с манатками на ручной тележке уехали по гренадерской дороге…

— Манька грит, в Троицк они, к родичам…

— Антипов нам прошлогоднюю телушку отдал за мамкины сережки золотые…

— А дом он сам поджег…

— И керосином обливал…

— Алешка сунулся доску заборную стибрить, так Антипов его по шее…

Раздался выстрел. Над головой провизжала дробь. Таня Солдаткина отпихнула ребятишек и побежала к пожару.

— Антипов! — кричала она и зачем-то размахивала над головою косынкой. — Это я! Ты что придумал, курья башка? Сейчас же брось ружье!

Антипов снова выстрелил наугад и скрылся за высокими воротами своего подворья.

— Сгоришь ведь, зараза!

— Не подходи к дому, Татьяна! Стрелять буду! Окончена моя служба тебе. Не подчиняюсь я боле советской власти…

Стал собираться нечаевский народ, выползли из укрытий и хуторские бабы с ребятишками, но к дому подходить боялись. Кому охота умирать от руки пьяного дурака. Судили да рядили издали:

— Вольготно пожил бандитский выродок.

— Бабу-то, поди, не с пустыми руками спровадил. На новом месте они с Манькой не хуже себе домину откупят.

— Живучи они, Антиповы. С каждой властью уживались.

— И каждую власть грабили.

— Ну, этот дограбился, мильенщик… Это же надо, такой дом собственноручно подпалить, а?

— У него не убудет…

На вислозадой пегой кобыле прискакал без седла уполномоченный милиционер Аркаша Гадалов по прозвищу Зарадибога, худой, длиннолицый и добродушный. Он кинул поводья подвернувшемуся Кузе Бакину, сутуля спину под непомерно широким форменным кителем, прошелся перед горящим домом.

— Так… — Гадалов сунул руки в бездонные карманы галифе, качнулся с носка на пятку, задумчиво подытожил: — Здесь все ясно. Во-первых, поджигал крупный специалист. Во-вторых, пожарник Нечаевки гражданка Анисимова опаздывает. В-третьих, Антипов опережает события. Антипов! — крикнул милиционер, сложив ладони рупором. — Выходи за-ради бога! Составь мне компанию до Юрги в отдел милиции.

— Сгорит дом — тогда выйду. Пусть все прахом! Не мне, так и никому… А кто сунется тушить, укокошу! — кричал со двора Антипов.

— Да зарадибога! Пусть горит. Только ты сам живьем сдавайся. Очень уж начальство мое по тебе соскучилось.

Когда Егор Анисимов и его мать прикатили на паре лошадей с пожарной помпой и бочкой воды, крыша антиповского дома рухнула. Над усадьбой взвился дымный всполох, похожий на огромного красно-черного петуха. Того самого петуха, что был фамильным гербом Антиповых. Стреляющие искрами головни накрыли все подворье, враз занялись огнем сараи, баня, навесы, даже ворота.

Антипов не выдержал самосожжения, выскочил на улицу, упал в траву и стал кататься, гася форменный китель. К Антипову подскочил Кузя Бакин и успел огреть его пару раз длинной тонкой жердиной.

— Кузя, оставь зарадибога, — Гадалов оттащил Бакина в сторону. — Не превышай полномочия.

Убедившись, что Антипов теперь не страшен, братья Овчинниковы побежали обследовать пожарище с озерной стороны, не найдутся ли бросовые доски для их собственного хозяйства.

А Гадалов приступил к предварительному допросу:

— Поднимайся, Антипов! И не придуряйся пьяным. Это усугубляет… Вопрос первый: где ружье?

— В огонь бросил.

— Подождем. Найдем. Приложим к делу. Вопрос второй: где Разгонов?

— Там! — Антипов показал пальцем в небо. Гадалов внимательно проследил за его жестом.

— Как говорит мой тесть, а он в ба-альших районных начальниках ходит, каждому овощу свой черед. Так что не Разгонову о Боге-то думать, а тебе, поджигатель. И френч свой прожженный можешь в огонь бросить. Скоро будет у тебя другая форма одежды.

Между Гадаловым и Антиповым выросла неуклюжая фигура конюха Егора Анисимова. Его большие голубые глаза совсем высветлились.

— Ты… Паразит! Где Михайло? — он схватил Антипова за горло, сдавил словно клещами, начал трясти. — Говори…

— Кы… ку… — захрипел Антипов, судорожно пытаясь расцепить пальцы на своем горле.

Гадалову и Тане Солдаткиной с немалым трудом удалось растащить Антипова и Егора. Но Егор упирался, что-то шептал побелевшими губами и все тянул к Антипову сжатые кулаки.

Подбежала мать, опрокинула на Егора ведро воды.

— Охолонь, сынок… Найдется дружок твой.

— Это он, он его угробил! — наскакивал и Кузя Бакин. — Мишка бы на пожар первый прибежал! А где Мишка?

— Разберемся… — Гадалов оглядел собравшихся. — Кто последний видел Михаила Разгонова?

— Юлька Сыромятина, — подсказал Бакин. — Кто ж еще.

— А где сама Юля? — строго спросил Гадалов.

Никто не знал. Юля на пожар не прибегала. Солдаткина подозвала Кузю, спросила ласково, но серьезно:

— Ты к Разгоновым заглядывал, как я тебе наказывала?

— К нему сразу пулей и помчался.

— Лошадь его во дворе стоит?

— Не-е! Мишка седни пехом с Лосиного притопал. Я гусей на поскотине караулил и с ним встретился.

— Ну так нечего и панику поднимать, — вздохнула с облегчением Татьяна. — Михаил без присмотра лошадь надолго не оставляет. В лесничество он подался.

— Ты все ж пошли гонца на Лосиный остров, — попросил Гадалов. — А я тебе завтра утречком позвоню. Сама понимаешь, дело нешутейное…

— Да уж какие тут шуточки. Сама и съезжу на кордон.

Часа за два до пожара председатель колхоза Парфен Тунгусов возвращался на своем легком тарантасе с медвежинских полей. Проезжая мимо бывшего Сон-озера, он заметил на его лысом берегу одинокую фигуру лесничего и подвернул к нему.

Разгонов внимательно осматривал впалое дно ушедшего озера. Прошлым летом все же засадил его Парфен турнепсом и нарадоваться не мог — на мощном иловом слое уродился тот таких размеров, что с двух-трех метров пашни телегу нагружали. А в этом году даровое поле решили отвести под картошку. Всходов еще не было. Однако там, где в самом центре должна еще держаться лыва от весенних стоков, земля уже сделалась сухой, даже пепельного цвета, будто на том месте отгорел и развеялся без остатка большой костер.

Тунгусов придержал лошадь, поздоровался, внимательно присматриваясь к Разгонову.

— Уж который день не вижу тебя, Михаил Иванович. Где пропадаешь-то?

— В лесу. Где ж мне еще быть.

— Да, вид у тебя… Не заболел, случаем?

— Не жалуюсь… — уклончиво ответил Михаил, но, глянув в озабоченное лицо Парфена, присел к нему в тарантас. — Все в порядке. Ты ведь тоже, наверное, за посевную-то ни разу не выспался. Счас все прозрачные ходят. И у меня забот не меньше. Да еще это… Стыдно чего-то стало перед школярами, нельзя мне теперь от них отставать, вот и жму на всю железку. Слышал, девчонки-то поют:

Скоро Троица,

Зеленый лес покроется.

Испытанья на носу,

Надо подготовиться.

— Ну, тогда еще ничего. От науки не помрешь. Я вижу, форма на тебе с иголочки.

— А… форма хорошая. До осени поношу.

— Почему — до осени? — встревожился председатель.

— Да так уж… Ты пока никому не говори, Парфен Данилович. Планы мои на личном фронте переменились, еще в тот день, когда в райкоме утверждали кандидатом в партию. После бюро долго со мной беседовал один на один бывший военком. Он ведь теперь первым секретарем избран. Все о нашей деревне выспрашивал. И о тебе… Обо всех. Ну и сговорились мы с ним. В общем, поеду я осенью в техникум поступать. Решил стать механиком по разным машинам: по тракторам, комбайнам и другой технике. Как мой отец… Тебе ведь нужен будет свой механик? Война кончилась, а… мужиков — нет.

— Михаил Иванович! Родной мой! Да я за милую душу… Да мы тебя от колхоза пошлем, приварком поддержим… Ты токо это… не переиначь…

— Слово мое ты знаешь… А скажи, Парфен Данилович, хорошо или плохо, что у нас колхоз в Нечаевке?

— Хорошо. Колхозы помогли войну выстоять.

— Но ведь люди чуть не сдохли. Все у них отнимали.

— Не отнимали, Михаил Иванович. Общество само отдавало фронту. Иначе бы не выстояли.

— А теперь? А теперь зачем колхозы? В совхозах-то хоть малый рубль, а есть у человека. И в магазинах хлеб казенный выдают по карточкам. А ты чем людей кормить собираешься?

— Тем же… Обещанками. Може, и еще что перепадет.

— Не перепадет. Смотри вниз. Вон там, на дне бывшего озера, по всем соображениям должна задержаться вода весенних стоков. А что есть? Одна зола. И это весной. Страшенная засуха нынче грянет. Все погорит. А на будущее лето еще сильнее земля посохнет. Значит, больше двух лет голодовки. Откуда приварок возьмешь, Парфен Данилович?

— Вот тут-то, может быть, аккурат и нужны колхозы. Такую страшную войну удалось выстоять, а с разрухой и голодовкой управимся. Но… только сообща. Да еще надежда на огород и свое хозяйство, которое всегда выручало крестьянина. Лениться не будем — выдюжим. А насчет засухи и я приметил — сеяли будто в порох. Но все одно сеять надо…

— Парфен Данилович, а ведь Сон-озеро еще одну тайну от нас скрывало.

— Так нету теперь озера.

— Вот и хорошо. Тайна открылась. Докопался я в книжках, почему ил со дна этого озера любят гуси и свиньи. Это ведь не простой ил, по-научному сапропель называется. Ишь, какой подарок тебе, Парфен Данилович, сама природа уготовила. Будет скотинка с голодухи загибаться, примешай этого ила. Так что не картошку сажать здесь надо, а свиноферму на самом берегу строить. Даровая прибавка к отрубям да прочей непотребной еде.

— Надо сначала на своих курицах попробовать. Коль и сдохнут, так не жалко своих-то.

— Ты у Дины Прокопьевны спроси. Мы с ней под микроскопом разглядели, из чего ил состоит. Там черт те что творится: миллионы каких-то козявок уснувших, прель травяная, а самого песку-то совсем мало.

— Мать честная! Ведь даже торф можно примешивать. А тут получается наподобие консервов. Кто ж тебя надоумил?

— Да Тимоня. Сколько помню себя, таскал он с озера черную грязь и кормил гусей. А гуси у него, сам видел, — нет таких во всей округе. Я раньше смеялся, думал, чудит Тимоня, пыль в глаза пускает. А потом мать рассказала, что телята в прошлом году на ферме к бурту с турнепсом подбежали и начали землю обгладывать. Тут я сразу вспомнил про Тимониных гусей. Начали мы с Диной Прокопьевной в библиотеке рыться. Да нигде ничего и похожего не нашли. А неделю назад Юля Сыромятина обнаружила в своем сарае еще несколько старых книжек. В календаре за четырнадцатый год я и наткнулся на этот сапропель. Чудно, однако, в ту пору тоже много полезного писали, даже в календарях.

— Ладно, коли так. В книжках врать не станут, — Парфен уже по-другому глянул на картофельное поле, прикидывая возможные прибытки от чудесного ила, приобнял за плечи Михаила, заторопился. — Ты принеси мне этот календарик-то старинный, я все перепишу себе в тетрадку. По науке так по науке, кто ж против будет, если польза от нее… Ты домой сейчас или из дому?

— Хочу сходить на могилу к Микентию. Оградку поправить.

— О живых думать надо.

— Но и о тех грешно забывать. Они ведь тоже помогли… выстоять.

— Да, да… Поклонись от меня ему. Безотказным и добрым работником был наш Микентий.

Парфен уехал, а Михаил зашагал краем дороги в сторону небольшого островка разновременных посадок. Все поколения нечаевских жителей по заведенному кем-то с изначальных лет доброму обычаю сажали в изголовья усопших непременно по деревцу. И вот что странно: каждое деревце принималось, росло, не мешая соседнему, словно еще раз напоминая людям — в вечном покое равны и ангелы, и грешники.

Следить за кладбищенской оградой никому не поручали, но она всегда подновлялась и никогда не ветшала. Не зарастал и довольно глубокий ров, протянувшийся вдоль всего забора. Так что ни талые воды, ни дождевые стоки не попадали с погоста ни в Сон-озеро с деревенской стороны, ни в березняки, за которыми начиналась цепочка голубых целебных ключей, питающих Куличихино болото.

У самых кладбищенских ворот Михаил услышал за своей спиной дерганый скрип велосипедных педалей и оглянулся в удивлении. А удивиться было чему: прямо на него лихо катил невесть откуда взявшийся пьяный Антипов. В двух шагах до Разгонова Антипов выпучил от деланого страха глаза, завилял рулем, и они столкнулись. Дребезжа всеми своими железками, велосипед отлетел в сторону, а сам наездник, падая вперед на лесничего, пырнул его ножом под самое сердце.

С высоченного дуплистого осокоря сорвались потревоженные неожиданным происшествием галки, заметались кругами, подняли тревожный гвалт над кладбищем.

Уже стоя на нетвердых ногах, Антипов качнулся вдруг, будто от внезапного порыва сильного ветра, глянул затравленно на кричащую стаю галок, торопливо пихнул за голенище сапога короткий нож и утерся со всхлипом, словно квасу без меры выпил. Даже не оглянувшись на лежащего пластом Михаила, поднял велосипед, зачем-то тряхнул его сердито и покатил мимо Нечаевки на хутор Кудряшовский.

Босоногая, простоволосая, с подоткнутым подолом юбки, стояла на мостках у своего берега Юля Сыромятина и, приставив к глазам ладошки козырьком, смотрела поверх камышей на суматоху в Кудряшовке. Тут по прямой всего ничего, потому видно и слышно хорошо. Юля не побежала вместе с деревенскими на пожар, чего кривить душой, она бы даже не всплакнула, сгори в доме сам Антипов, ведь он первый лиходей в селах, окружающих Нечаевку, и хоть не пойман за руку, Юля глубоко убеждена вместе с Михаилом и друзьями — враг Антипов. Нехорошо так, наверное, думать, и врагу заклятому не желают в огне живьем гореть, но ведь Антипов без оглядки хотел тогда затоптать конем Михаила да еще грозился и насылал напасти. Вот и пусть теперь сам горит вместе с добром награбленным.

Юля немножечко устала сегодня, сбилась со счету, сколько пришлось перетаскать на коромысле воды в огород на поливку огурцов и капусты. Осталось принести пару ведер чистой воды, и можно разогнуться. Она играючи подняла на плечо коромысло с двумя полнехонькими ведрами, и тут до нее отчетливо долетел высокий петушиный голос Кузи Бакина:

— Это он, он его угробил! Мишка бы первый на пожар прибежал! А где Мишка?

— Мамоньки родные… — коромысло скользнуло с плеч, ведра ударились о мостки и окатили Юлю холодной водой. Она подхватила мокрый подол обеими руками и побежала вверх проулком к дому.

«Вот дура-то, вот дура… Ведь чуяло сердце, чуяло — ждет Михалку беда», — корила себя Юля.

На подворье к Разгоновым она и не заглянула, так знала, что Аленка в лесничестве, у нее там генеральная стирка и приборка, Катерина на ферме, а Миша ушел совсем недавно, сама видела и говорила с ним…

Она выбежала на деревенскую улицу. Тихо и безлюдно, лишь куры купаются в дорожной пыли да воробьи на акациях весело и задиристо хвалятся перед серенькими воробьихами.

Подхватилась Юля и — на поскотину. Задержалась тут всего на секундочку. Куда мог пойти Миша: влево, мимо вон той березы на водоразделе в лесничество, или вправо, береговой подковой Сон-озера к могилкам? Что-то неосознанное сразу подсказало Юле нужную дорогу, а может быть, то сердце-вещун уже наперед знало и било тревогу.

Задохнувшись от бега, Юля перевела дыхание лишь у ворот кладбища. Сделала еще два осторожных шага, словно боялась спугнуть увиденное, охнула, узнав знакомую синюю фуражку, а рядом с ней на сухой земле темное влажное пятно.

— Господи, твоя воля… — совсем как ее бабка, в спокойной отрешенности сказала Юля. Она подняла фуражку, заботливо стряхнула с нее приставшие травинки, тихо пошла вокруг кладбища, уже зная, где сейчас может быть Михаил, но боялась ошибиться в слабой своей надежде, медлила сразу бежать туда, в светлый березняк, за которым начинается Куличихино болото. «Ранен Миша, ранен — успокаивала себя Юля. — А раз так, хоть ползком, а доберется до живительных родников. Ведь знает, что горстка торфа, смоченного родниковой водой, останавливает кровь, а синяя грязь затягивает раны. Там он, там…»

Она никак не хотела, но память упрямо возвращала к тому, что было уже два года назад, когда в Мишу стреляли, а потом связанного бросили в болотную топь.

— Не-ет! — вырвалось горьким вскриком у Юли, и она уже больше не раздумывала, опрометью кинулась в березняк.

…Возле высохшей, изуродованной молнией березы, похожей на Змея Горыныча, на мягком мшистом холмике полулежал Михаил и виновато улыбался внезапно появившейся перед ним соседке. Она схватилась за тоненький стволик осинки, иначе упала бы, увидев его лежащим без кителя, в окровавленной по левому боку рубашке и с этой давно знакомой и теперь уже родной до слез беззащитной улыбкой.

— Миша… — Юля тряхнула головой, как бы сгоняя околдовавший ее кошмарный сон.

В этом одном-единственном слове и в том, как оно было сказано, Михаил увидел всю Юлю с ее упрятанными от глаз людских потаинками. Ту, что когда-то свалилась на него в озорстве с высоченного зарода в россыпи лугового сена; и ту, склоненную в тревоге у его изголовья после встречи с браконьерами; и ту, припавшую в полном смирении к его груди в совсем недавние озимки; и вот эту, сегодняшнюю — еле стоит, ноги исцарапаны, юбка мокрая почему-то и распластана от подола до пояса, знать летела сюда без оглядки через кусты. Толстенная коса расплелась, упавшие на одну сторону тяжелые русые волосы закрыли все плечо и руку до самой кисти, в которой зажата фуражка. Это же надо — такое чудо иметь…

— Ну и грива у тебя, колдуньюшка…

Глава 27

Прости меня, сын

В воскресенье, на Троицын день, собирались нечаевские девушки пойти на берег озера Полдневого, чтобы пускать по воде заветные венки. А еще раньше, в четверг, они повязали молодые березки, загадав себе счастье. А что же может загадать пробуждающееся сердце: чтобы взрослая жизнь, которая стояла у самого порога, сложилась удачно; чтобы любовь пришла светлой; чтобы вечно любил друг сердечный.

Повязали вершинки березок и Юля с Аленкой. На Троицын день они тоже бросят свои венки с крутого берега в озеро и, как все девушки, будут ждать, чей венок заплывет дальше, кому судьба щедрее обернется.

Всю короткую ночь с субботы на воскресенье Михаил с Аленкой бродили в рощах, купались в сонной воде теплого озера Северного, а утром вернулись на берег Лебяжьего.

Над озером лежал прозрачный фиолетовый туман, а там, где солнце собиралось проснуться, небо меняло окраску и становилось ало-трепетным.

Михаил не мог скрыть грусти, хотя расстаются они с Аленкой на время. Едет она в свой северный город на реке Неве. Конечно, учиться — это здорово, а вернется ли названая сестра, еще не известно. Потому и хотелось ему подарить Аленке такое, что запомнилось бы надолго.

Он взял Аленку за руку и усадил под молодыми деревцами на ковер из прошлогодних листьев и хвои, прошитый зелеными всходами лесной осоки.

— А теперь смотри и слушай. Как будто в первый и последний раз. Договорились? Обязательно все это запомни…

— Я поняла тебя. Но разве можно все-все-все запомнить. Для этого целой жизни не хватит.

— Беда мне с тобой… Хочешь все сразу узнать. А так не бывает. Курочка и та по зернышку клюет. Я тебе дарю одно-единственное зернышко: встречу весны с летом.

Очень тихо в лесу.

Уже не будет свадебных песен тетеревов на токовищах. Вон сидит на березе через опушку одинокий петух и о чем-то думает. А тетерок не видно и не слышно. Сидят они сейчас на гнездах, уже полные забот о беспокойных выводках, которые вот-вот появятся на свет. А папаша примостился на самой верхушке березы, распустил свой королевский хвост и не бормочет сердито, не тукает громко и победно, как ранней весной, грустно ему, что все заботы о семействе забрала серенькая скромная тетерка. Она сама будет учить молодь искусству жить. И только поздней осенью соберутся все в большие колонии, чтобы вместе зимовать и ждать весны, ждать новых свадебных битв и песен.

С озера долетел осторожный плеск и спокойное «кря-кря». Старая утка выводит своих, еще пушистеньких, утенят из камышей на поросшие темно-зеленой ряской тихие заводи завтракать. Утята тонко попискивают, голоса их сливаются в единое «тиу-тиу».

Вот сообщила о своем пробуждении выпь. Опустила длинный клюв в воду и ухает. Звук летит по воде и как бы из воды, поэтому трудно определить, где она сейчас находится.

Вершины деревьев вспыхнули под первыми лучами, и, рождаясь мгновенно, брызнули сотни новых звуков. Это вместе с солнцем заявляют о себе лесные птицы. Первым свечой в небо поднялся маленький лесной жаворонок, вот он уже залился тонким серебряным перезвоном.

Вылетел на завтрак и дятел. Он будто путевой обходчик, стукнет раз и прислушается, стукнет еще раз и снова слушает. А как только разведает захороненные в коре личинки жука-короеда, понесется тогда по лесу его неустанное «тук-тук-тук, тук-тук-тук».

Подул легкий, еле заметный ветерок и стал разгонять туман над озером. Солнце помогает ему. И вот уже голубая рябь от камышей добегает до желтеющей на той стороне песчаной косы, а по ряби — черные точки прожорливых гагар.

По самому берегу неуклюже пробежала старая зайчиха, такая домашняя и озабоченная, что ребята рассмеялись.

— Как бабка Сыромятиха, — сказал Михаил. — Похожа, правда? Сейчас остановится, клюнет воздух носом и сочинит про нас дразнилку.

Наверное, от нее зайчата сбежали. Вот она и грустная такая, не может их найти.

— Зайцы коммуной живут. Чьих зайчат зайчиха найдет, тех и покормит. Ты спать еще не хочешь?

— Ну что ты, Миша?! Ночь такая короткая… Вот только устала чуть-чуть…

Она склонила голову к его плечу и вздохнула.

— Ты чего, Аленка?

— Я тебе тоже хочу кое-что подарить… — она положила Михаилу в ладонь своего оловянного солдатика. — Обещай, что будешь дружить с ним.

— Хорошо, Аленка. Я обещаю тебе.

— Он славный товарищ и многое знает. Ведь раньше солдатик жил у профессора. И если ты захочешь, он расскажет тебе о Ленинграде, о старом профессоре, который в молодости был революционером, расскажет о Семеныче и о маленькой девочке, которую спас на Ладоге солдат из страны Сибири.

— Главное, ты Сибирь не забывай. А мы-то умеем помнить. И плохое, и хорошее.

— Да как я могу хоть что-то забыть из нашей жизни? Извини, Миша, но дело не только в тебе и маме Кате. Я полюбила твои озера как свои, полюбила деревню, речку Полуденку, Жултайку, деда Якова, Анисью Павловну и Федора. Все вы такие родные мне стали… Не могу тебе толком объяснить, но я уже давно себя чувствую нечаевской. Понимаешь?

— На врача, наверно, надо долго учиться?

— Ну и что? Я же два раза в году на каникулы буду приезжать. А как только стану врачом, так сразу и приеду в Нечаевку насовсем. Я ведь теперь никуда без вас…

Аленка закрыла глаза. Ей было хорошо рядом с Михаилом, спокойно, а предстоящая разлука с мамой Катей и братом не пугала почему-то, все казалось удивительно ясным, понятным. Еще несколько дней — и она увидит родной город, гранитные берега могучей реки, знакомые мосты, улицу свою. Может быть, и поселится в своем районе. Она очень постарается, чтобы стать хорошим врачом, и тогда вернется сюда уже насовсем, на вторую свою родину. Какое это хорошее слово — «родина». А еще есть такие же близкие и понятные слова: «родня», «родные», «род». Война сделала Аленку сиротой, но она и подарила ей родину, вот эту, среди озер и лесов в деревне Нечаевке. Как нечаянный интерес нагадала судьба, а может, и больше — целую жизнь.

— Аленка…

— Что, Миша?

— Ты помнишь свой первый день в Нечаевке?

— Ну конечно. И первый день, и второй, когда ты рано утром объявился. Ох, и напугалась я тебя…

— В тот день убили олененка. И убил-то его хороший человек. Ненароком. А у меня сложились стихи. Как бы ему в укор. Не тогда придумал, а совсем недавно. Этой весной. Хочешь, я тебе их прочту?

— Даже очень хочу…

Михаил кашлянул в кулак и нараспев прочитал Аленке стихотворение, которое переписывал, наверное, раз сто.

Из мелкой поросли сосенок

Стон прозвучал, как горький вздох.

Сраженный пулей олененок

Упал неслышно в мягкий мох.

И мох краснел стыдом за руку,

Легко спустившую курок.

По капле в мох сочилась мука,

Слеза скатилась, как упрек.

Глаза — два родничка печали…

Ты позабыть их был бы рад.

Они молчали, но кричали:

«За что? Ну чем я виноват?!»

И гасли сосны в них как свечи,

И колыхалась в них лоза,

И были это человечьи,

По-детски мудрые глаза.

Добычу свежевать готовясь,

Охотник брел из-за куста.

…Был выстрел тот в людскую совесть.

Была убита… доброта.

— Ну как?

Аленка ничего не ответила, только сильно сжала Михаилу руку и надолго задумалась. Вот ведь как! Оказывается, Миша все-то, все помнит. И его лесные встречи не просто работа, вон как пропускает он их через сердце. А та ужасная схватка с браконьерами. Аленка чуть не умерла от жалости и страха, когда увидела раненого Михаила. Целую неделю она не отходила от его постели, меняла повязки и, может быть, именно тогда и решила стать врачом. С тех самых пор она и на цветы да травы разные стала смотреть глазами деда Якова, потому что травы и подняли так быстро с постели Михаила. Вот только на лице остались отметинки, рябоватый стал ее братик.

— Алена, хочешь, я угадаю, что тебе мама скажет на прощание?

— Угадай.

— Она скажет: «Аленушка, дитятко, ты уж почаще письма-то отписывай. И фотокарточку пришли. Там в городе-то, поди, есть хорошие фотографы».

— А что скажет Яков Макарович?

— «Ты, Аленка, на каникулы-то, того, домой приезжай. Не чужая ведь. И вообще на рыбалку сходим».

Аленка тихо и счастливо рассмеялась, повторив про себя очень хорошие слова: «Домой приезжай. Не чужая ведь». Они поднялись и пошли меж берез.

— Миша, а на песчаный берег сходим? Ну, не хмурься, разочек-то я могу еще на этих птиц посмотреть. А то ведь теперь когда снова увижу…

— Только издали. Знаешь, каки они пугливые…

Они прошли до самого лесничества и свернули к озеру Каянову. В молодом березняке остановились и стали ждать.

Вскоре на мелководье заросшего камышами Каянова появились большие грациозные птицы с величественным клювом, длинными тонкими ногами и странным оперением, будто на него падал свет ночного костра или заревое солнце.

— Это они? — прошептала Аленка.

— Да. Розовые фламинго.

Птицы выходили на песчаный берег рядами, потом перестраивались, разбивались парами и снова шли то строем, то хороводом. И чудилась в их танце музыка озерного края: музыка струн солнечных лучей, утренней ни с чем не сравнимой разноголосицы птиц, перешептывания камышей и шелеста тихих, омытых солнцем, светлых берез. Музыка вечной жизни, жизни, прекрасной как ныне, так и во веки веков.

Тихими вечерами село Нечаевка глядит в озерную гладь Полдневого, как молодая женщина смотрит украдкой в зеркальце минутой покоя и грусти. Дома берегом, полукольцом, потому от каждого двора хорошо видна грейдерная дорога на Юргу. Вот и смотрели вечерами на дорогу, не появится ли машина, не прошагает ли к деревне солдат с вещмешком. Смотрели с надеждой и те, кто уже не надеялся…

Аленка с Михаилом пришли на берег нечаевского озера. Здесь их ждали Юля с Егором. Михаил нечаянно засмотрелся на соседку. Вот так Юля! Как она неузнаваемо изменилась, очень взрослой почему-то вдруг стала. Толстенную свою косищу она уложила на голове короной, как у Дины Прокопьевны, и впервые нарядилась в довоенное платье матери, длинное, строгое со стоячим воротничком. Юля перехватила внимательно-удивленный взгляд Михаила, зарделась от приятного смущения, но характеру своему не изменила — осталась сидеть в лодке, будто и не ждала сегодня всю ночь встречи с соседом.

Егор стоял у мостков и смотрел на дорогу.

— Михайло, ты как думаешь, батя пешком пойдет или будет ждать попутную машину?

— Пока машину ищешь, пешком скорее добежишь.

— И я так соображаю. Ни сегодня, так завтра пожалует. Мать говорит, раз батя на войне служил старшиной, то его тут бригадиром поставят или самим председателем колхоза заместо бывшего рядового Парфена Тунгусова.

— Тунгусов тоже ничего, справный мужик. А твоему отцу дела найдутся. Делов-то у нас — непочатый край…

Аленка уже сидела рядом с Юлей на корме лодки.

— Миша, может быть, покатаемся? И речку Полуденку навестить бы надо.

Ребята тоже перебрались с мостков в плоскодонку, и она тихо заскользила вдоль камышей, оставляя за собой клиновидное движение разводов.

Егор вытаскивал корни шилушника и разрывал их вдоль, доставая мучнистую сердцевину, удивительное лакомство ребятишек всех поколений.

— Попробуй, Аленка. Когда жуешь мучку, закрыв глаза, то и впрямь кажется, что ешь теплый хлеб, обмакнутый в сметану.

Михаил оттолкнулся шестом, направляя лодку в центр озера, где виднелся мыс с хутором Кудряшовским.

Аленка зачерпнула пригоршней воду, плеснула в лицо себе, потом на ребят и засмеялась.

— Миша, ты мне так и не показал кукушкины слезки.

— Бараны поели цветы. Они ведь напастей не боятся.

За мысом в озерном мареве выплыл сосновый бор. Михаил направил лодку к устью воды озерной, что становилась истоком Полуденки. Бор приближался, поднимаясь над миражами и окрашивая воду в мягкую зелень. Михаил оставил шест, и теперь лодка сама потянулась вслед за незаметным движением воды к берегу.

— Коммунары этот бор посадили, — сообщил Михаил. — Сразу же после революции.

— Ты уже рассказывал. Раз десять, — опять засмеялась Аленка.

— Ну и что? Я просто так напоминаю, чтобы ты не забыла. Мне бабушка, пока живая была, может быть, раз сто поминала про своих товарищей-коммунаров. И то я не все помню.

Лодка уткнулась в берег рядом с омутком, над которым пышно разрослись две ивы.

— Михалко, все хочу спросить тебя, — подала голос молчавшая до сих пор Юля, — кто ивы посадил? Не ты ли?

— Да нет, ребята, и сам не знаю. Без меня тут нашлась добрая душа. А здорово взялись, вон как вымахали.

Друзья выбрались на берег. Михаил с Егором уселись на лавочку, а девчата побежали в лес.

Ивы над омутом как-то одомашнили исток Полуденки. Взгляд не сразу холодился от сини озера, а задерживался, смягчался.

От сосен к берегу плыл настой утреннего бора: пахло деревом, хвоей, разнотравьем, тленом прошлогодней падалицы. В пении птиц не было суеты и трескотни, они перекликались спокойно, дополняя и не мешая друг другу, как в хорошем слаженном оркестре.

Ребята заслушались и вдруг переглянулись: Михаил с улыбкой, а Егор с удивлением. Это на поляне сначала запела Аленка. Голос у нее не звонкий, как у всех нечаевских девчат, а какой-то ласковый, мягкий. Ее поддержала Юля сильным грудным голосом.

— Что те артистки поют, — вздохнул Егор. — Не то что мы с тобой. Базлаем, как петухи спросонья.

— Так они ж спелись. Тут, брат Егорша, тоже своя наука. Иначе бы все артистами стали.

— Говорят, артисты много денег зашибают.

— Всех денег не заробишь. Да и куда их много-то? Морока одна с ними.

— Не скажи. Было бы у меня десять тысяч или двадцать, я бы хозяйство завел: пару нетелей стельных, овец с десяток, кур и гусей до полсотни, ну и свиней, само собой. Они, свиньи, неразборчивы в пище, подавай им самую непотребщину, все жрут и сало нагуливают.

— И сам бы хрюкать научился подле них.

— Я человек. Хрюкать мне ни к чему. Зато жил бы себе припеваючи и ни о какой голодухе не вспоминал. Надоело голодать-то, вот и мерещится живность разная, которую на всяческую еду можно перевести. Юлька — девчонка, а туда же, мечтает, как теперь жить станет, как хозяйство свое разведет, что в огороде посадит. Тоже пожрать-то не дура. Все путем кумекает. И ты небось когда пупок подтянет к хребту, не об одних цветочках думаешь.

Михаил не стал спорить. Голодать за войну и ему надоело. А что проку в мечтаниях да спорах насчет еды? Только еще больше есть хочется. Лучше уж не расстраивать себя, а помечтать о чем-нибудь другом, несъедобном. Вот, например, о лесе. О таком, который посадили коммунары. Может быть, Михаил тоже посадит такой же большущий бор где-нибудь на гарях или лучше всего сразу за Нечаевкой на суглинистых неудобицах берегом бывшего Сон-озера. Из маленьких саженцев вырастут большие деревья, лесом сделаются. И будет в этом лесу своя жизнь с птицами, разными травами и даже со зверями. А потом, через много-много лет, кто-нибудь покажет на маленького седенького старикашку и скажет будущим ребятишкам, что лес этот выходил чудной дедок…

— Слышь, Егор, вот когда в старикашку с годами превращусь, как меня называть станут?

— Наверное, как и Сыромятина, по имени да отчеству.

— Ага, значит, так: «Лес этот выходил чудной дедок Михаил Иванович». Ну, тогда жить можно, тогда еще ничего, — Михаил поднялся и крикнул девчонкам: — Эй, вы, гулены! Домой пора вертаться!

Аленка вышла к берегу с сияющими глазами и букетиком нежных голубых цветов.

— Миша, посмотри, какой красивый букет собрала.

— Ну вот… — Михаил смутился от своей неожиданной растерянности: цветов этих он никак не ожидал увидеть в руках Аленки, да еще накануне ее отъезда. — Видишь, ты сама и нашла кукушкины слезки. А я за ними бегал к черту на кулички.

— Кукушкины слезки? Которые из твоей сказки?

— Они. Те самые… — и он даже отвернулся.

— Но ведь это нежные и смирные цветочки.

— Смирные, смирные. Смирнее некуда, — как бы оправдываясь перед Михаилом, сказала Юля. — Просила же не рвать их…

Аленка не поняла ее настроения и продолжала допытываться:

— Почему же ими старушки людей пугают?

Егор хмыкнул и попросил Юлю:

— Юль, изобрази свою бабусю.

— Была охота.

— Ну, Юль, ты ж в точности копируешь всех старушенций. И про цветочки бабкину присказку знаешь.

Юля еще поломалась для приличия и стала изображать. Она повязала косынку на старушечий манер, платье одним концом подола заткнула за пояс и схватила с земли хворостину. Да еще сгорбилась. Ну — копия ее бабки. Ребята покатились со смеху.

А Юля бочком подскочила к Аленке, уставилась на букетик в ее руках, перекрестилась и быстро-быстро запричитала, клюя острым носом воздух:

— Господиисусехристесынебожийспасиипомилуй! Да што же это такое деется, матушка ты моя, разболезная ты головушка? Не успела сама ишо от напастей оклематься, а новое горюшко на себя и всех нас кличешь. Брось это зелье, брось и забудь. И чтобы глазоньки твои в жисть его больше не видели…

— Закаркала, ворона… — почти взаправду пробурчал Егор, подыгрывая Юле.

Но она по-своему поняла его и аж подпрыгнула, тоже почти в настоящей сердитости от таких оскорбительных слов, и стала еще больше походить на свою бабку. Юля замахнулась на Егора хворостиной и затараторила:

— Я вот тебе покаркаю, нехристь басурманская! Я вот взгрею тебя хворостиной, безотцовщина ты голоштанная. Чего зубы-то скалишь, орясина стоеросовая?!

Михаил с Аленкой от души смеялись. А Егор залихватски сплюнул через плечо и небрежно проговорил, продолжая спектакль:

— Слабо. Ты, Аленка, не обращай на нее внимания. Пустомеля эта бабка. И внучка у нее, Юлька, такая же вредная. Только драться и умеет. Вчера хотел пошутить с ней, когда в теплом озере купались, так она меня головой под мостки… Чуть не захлебнулся… Летом все огурцы у них выпластаем.

Тут уж Юля не утерпела и прямо по-настоящему вытянула Егора хворостиной вдоль спины. Под смех и аплодисменты ребят Егор сбежал в лодку.

— Ну и зараза же ты, Юлька, — смеялся он уже из лодки. — Гитлера на тебя спустить, и тот бы сбежал. Вот те крест, все огурцы ваши вместе с плетями на тын развешу.

— А вдруг присватаешься к Юле? — хохотал Михаил. — Твои огурчики-то станут. Как же тогда хозяиновать по-уму?

— Ну и чо? Все одно спуску не дам! Не таковский.

Но Юльке уже надоело разыгрывать спектакль, и она совсем по-другому прикрикнула на Егора:

— Ладно, хватит петушиться, а то еще раз получишь.

— А я вам чо говорил? — обиженно замигал выпученными глазами Егор. — У нее одна манера — ежовые рукавицы. С такой женушкой не соскучишься. Пусть кто другой к ней сватается, а я лучше бобылем останусь…

Они переплыли озеро и причалили к мосткам напротив своего проулка, разделяющего подворье Разгоновых и Сыромятиных.

Троицын день только начинался. По домам идти еще не хотелось. Юля, пристроившись на мостках, начала заплетать венок из лесных цветов, которых она привезла от Полуденки целую охапку. Остальные просто так сидели в плоскодонке и смотрелись в зеркальную тишину воды. Там плыли далекие облака, по облакам бегали жуки-водомеры и плавно покачивались три рожицы. Одна была ушастая, вертела головой и походила на филина; другая — со вздернутым носом и даже в отражении походила на старую терку; третья имела две косички вразлет, глаза большие и синие, как небо.

За спиной Михаила что-то случилось. Это он понял, обратив внимание на побледневшее вдруг лицо Егора. Тот шмыгнул носом, зачем-то быстрым движением пригладил на голове вихры и прыгнул как ужаленный.

Лодка потеряла равновесие и перевернулась.

Помогая Аленке выбраться на мостки, Михаил увидел, что на взгорке в конце проулка стояла его мать и плакала, вытирая глаза передником, а к воде спускался военный.

С криком: «Батя!» Егор неуклюже выскочил на сухое, но тут же растерянно остановился.

По тропинке спускался человек в новенькой диагоналевой гимнастерке с погонами капитана. Ворот гимнастерки расстегнут, седая голова не покрыта, глаза старческие, усталые, невидящие.

Капитан чуть приостановился у кромки берега, виновато улыбнулся Егору, мельком глянул на девушек, потом на Михаила и… никого из них не узнал.

Но они узнали. Правда, что-то сдержало их или испугало во взгляде, и ребята замерли, боясь обронить слово, сделать шаг навстречу.

Капитан прошел прямо по воде к краю мостков, сел на теплые доски и зачерпнул пригоршнями воды. Осторожно опустил лицо в ладони. Умылся и сидел так минуты две или три, внимательно глядя на озеро, камыши, темнеющий бор слева от хутора Кудряшовского, и постепенно глаза его принимали осмысленное выражение. А сердце захолонуло от сознания беды, беды горючей, что случится в ближайший день или час. Да пусть простит его земля, пусть простит его сын — не мог и не должен был Иван возвращаться… Не мог и не должен, так что же тогда привело его к дому, какая такая неведомая сила дала еще один миг света на этой земле?..

Иван провел мокрыми ладонями по лицу, как будто смывая давнюю усталость, и облегченно вздохнул.

— Ну вот… Кажется, я и дома.

Он поднялся, вышел из воды и теперь уже совсем по-другому осмотрел ребят. И конечно же узнал каждого из них.

— Сынок…

— Отец! — сдавленным шепотом прокричал Михаил. И столько было в этом вскрике радости, горя, страха от неверия в чудо возвращения отца, что стоявшая рядом Аленка заплакала навзрыд, как плачут взрослые женщины, а Егор часто замигал совиными глазами и убежал в деревню. Только Юля стояла оглушенная событием и не знала, плакать ей или радоваться.

Глава 28

Тризна

Солнце медленно и торжественно поднималось к зениту.

По сложившейся традиции в пору подготовки к сенокосу выпавшее воскресенье для нечаевских жителей всегда считалось выходным днем. Значит, можно маленько отдохнуть, сходить на базар или в гости. Да к тому же Троицын день — страница живого календаря в природе, пора новых летних забот. А сытая жизнь всего года зависела от лета. Молодым да ребятишкам Троица — особый праздник: начиналось лето, что краше Нового года. Самые лучшие свои подарки готовила земля: еду, радость, тепло солнца в лесах и на озерах.

Ну а этот Троицын день для жителей старинной деревни Нечаевки стал особой отметиной.

Татьяна Солдаткина поколебалась сперва, но все же открыла толстый конверт, который она должна передать участковому врачу. В конверте история болезни капитана Разгонова. Не из простого любопытства открыла, а из несогласия с бабкой Сыромятихой.

Привезли сегодня Ивана Степановича на райкомовской «эмке» в сопровождении санитара спецгоспиталя. Этот пожилой ефрейтор с черными погонами и вручил председателю сельсовета пакет, заставил даже расписку писать, что с рук на руки сдал ранбольного капитана. Таня чуть не пришибла его графином за такую глупость. Но писать пришлось.

И еще раз сорвалась сегодня Татьяна. Нагрубила Сыромятихе. Нескладно вышло:

— Вот и на нашей улице праздник, бабуленька.

— Нету праздника, Сергеевна. Тризну справлять готовься… Не жилец Иванко. Токо глянула в лицо ему, так сердце-то и обмерло. Холод в глазах его, тоска смертная…

— Ну ты, ведьма! Да за такое колдовство я ж тебя упрячу…

— Христос с тобой, Богородица! Татьяна Сергеевна! Я ж неграмотная. А вот глянула…

— Замолчи! И никому ни гугу. Даже самому Господу Богу!

Однако содержание пакета было настолько загадочным, что Солдаткина не поверила даже врачам. Проникающие ранения и контузии, концлагерь и три побега… Сложнейшая операция и спецгоспиталь…

— А, ч-черт! — Татьяна грохнула кулаком по столу, вышвырнула в окно графин с водой, разорвала в клочья подвернувшийся под руку старый плакат. — Как же он дышит? Ничего не понимаю…

А во дворе Разгоновых под акациями накрыли стол холщовой скатертью. Хлопотали Михаил с Аленкой. Они выставляли негустые домашние припасы Катерины и все, что оказалось в походном мешке отца: колотый сахар, мясные и рыбные консервы в жестяных высоких банках, хлеб кирпичиком и даже конфеты. В центре поставлен начищенный до сияния самовар, за которым взялся присматривать хозяйственный Егор Анисимов.

Приходили, чинно здоровались и усаживались за стол гости. Первыми пожаловали, конечно, соседи. Без них никак нельзя. Яков Макарович облачился в красную рубаху, бороду расчесал на две стороны. Нарядилась в новую пестрядиновую кофту и бабка Сыромятиха.

Парфен Тунгусов, деликатно покашливая и разглаживая прокуренные усы, выставил бидончик самогонки. Это по его наказу бабка Секлетинья выгнала из прелых хлебных отходов белое вино для особых случаев: ко Дню Победы и к встрече фронтовиков.

При орденах, погонах и даже с пистолетом на скрипучей портупее явился Федор Ермаков, так как продолжал нести воинскую службу комендантом лагеря военнопленных. И не один пришел, а всем семейством.

Тут же рядом на свежей траве-конотопе Юля Сыромятина качала плетеную зыбку, в которой сладко посапывала крохотная Виктория. Так назвали свою дочку Ермаковы в честь первого мужа Анисьи Виктора Князева и в честь всеобщей победы.

— Ну вот… кажется, я и дома, — в раздумье повторил Иван, оглядев застолье, близких своих и старых дружков-приятелей.

— Что ж так долго весточку-то не подавал, Иван Степанович? — для приличия и для завязки общей беседы полюбопытствовала Сыромятиха, а сама все поглядывала на Катерину: неужто ослепла та от радости, неужто не видит ничего.

— Там, где я был… почта не всегда работала, — тихо ответил Иван.

— Аль в полон угнали?

— Побывал и в плену. Да бежал. А потом партизанил я, соседка. Ну а из Германии не успел о себе сообщить — в госпиталь попал, считай, в разобранном виде. Сама, поди, видела, не отпустили одного, сопровождающего дали…

— Теперь все образуется, — повел разговор Яков Макарович, — теперь народу облегчение выйдет. И раны он залечит, и жисть наладит. Не впервой народу русскому, оклемается. У нас-то в Сибири хоть ребятишек много бегает, и жилье не порушено. А вот был я за Волгой-рекой, так там как Мамай прошел. Все порушено, все сожжено да разграблено. Тамошним поселянам круче нашего досталось. Однако везде жисть начинает налаживаться. Тут уж такая планида у нашего народа, всегда из пепла восставать.

Тунгусов кашлянул недовольно, покосился на старика, чтобы тот не портил праздничного настроения.

— Ты, Макарыч, давай-ка того, командуй парадом.

Сыромятин понял Тунгусова: не надо людям сейчас праздника портить, но все равно он посуровел лицом, поднял стакан с белым вином и предложил самый короткий и всеобщий тост в те первые послевоенные дни:

— Ну, стало быть, с возвращением тебя, Иван Степанович. Давайте выпьем за Победу и за помин души погибших.

Мужчины выпили. Катерина только помочила губы. Сыромятиха заколебалась было, но вспомнила слова старика «за помин души» и с отчаянной решимостью пригубила из рюмки. Перекрестила тут же свой птичий нос и понюхала кусочек хлеба.

Во дворе появился Жултай Хватков в полной своей матросской форме. Он за руку поздоровался с Разгоновым-старшим. Остальным только головой кивнул. Принял от Катерины стакан, взял самый маленький груздочек и деловито спросил капитана:

— Подчистую, значит?

— Выходит, так оно, — ответил Иван.

— За Победу… — Жултай степенно выпил, заел груздком. — А я вот тоже повоевал маленько. И в госпитале повалялся. Думал, отца своего на фронте встречу, Ульджабая. Не подфартило. Вернулся с культей да медалью «За отвагу».

Он с надеждой посмотрел на Ивана и запечалился.

— Н-да… Коли молчите, значит, и вы отца моего не встречали. Да оно и немудрено. Вы, ежели судить по мундиру и отсутствию боевых наград, человек тыловой, сухопутный. А он у меня моряк. Жду вот со дня на день…

Грустно улыбнулся Иван словам Жултая насчет его «тыловой» биографии, но обиды не выказал. Только переглянулся с Тунгусовым да Ермаковым. А Жултая обнадежил:

— Скоро все вернутся, кто уцелел.

— Я так думаю, что мой уцелел, — воспрянул Жултай. — Ведь не может человек совсем без вести пропасть. Раз не убили, значит, живой. Вон, Семка одноглазый после третьей похоронки вернулся. Тоже моряк.

— Это который из Гренадер, што ли? — уточнила Сыромятиха.

— Ну. И даже на Зойке эмтээсовской женился. И мой сыщется. Хоть за тридевять земель упрятали его фашисты, а все равно сыщется.

Катерина отвела взгляд в сторону, спрятала глаза, полные слез. Полез за кисетом дед Сыромятин.

— На войне люди просто так не исчезают… — тихо произнес бывший разведчик Федор Ермаков.

Тунгусов скосил глаз на его грудь, похожую от множества орденов на иконостас, и кивнул головой в знак согласия, прикидывая в уме по этим орденам, сколько же «языков» приволок земляк его с чужой стороны и скольким семействам сообщалось в фатерланд о «пропавших без вести».

— Жултай, ты бери конфеты-то, — угощал приятеля Михаил. — И консервы попробуй. Это мясные. А это из настоящей морской рыбы.

— Ну, коли морская, отведаю малость.

— А настроение у тебя правильное, Жултай, — снова ободрил его Разгонов-старший. — Обязательно надо верить в возвращение. Без веры никак нельзя. Даже птицы к своим гнездам возвращаются, а люди и подавно.

— Спасибо на добром слове, Иван Степанович. Очень даже во всем согласен с вами. Буду ждать, — он съел кусочек рыбы, залпом выпил предложенный Михаилом чай и поднялся из-за стола. — Спасибо, Михаил Иванович, за чай. Пойду. Я ведь только на минуту забежал. С Победой поздравить и насчет отца справиться. Круглая земля-то, и люди ненароком встречаются на ней. Може, кто и видел Ульджабая…

Жултай за руку попрощался с Иваном, остальным кивнул головой и вышел со двора.

— Ждет горемычный… — всхлипнула Сыромятиха. — В первые же дни пропал Ульджабай, скворушка наш нечаевский, царствие ему небесное. И мать померла. Один теперь одинешенек матросик из корня своего остался.

Иван глянул на Федора.

— Как это без вести? Он же в твоем взводе был.

— Был… Он тогда первый и кинулся с гранатами под головной танк… Сгорая без остатка, потому и попал в списки без вести пропавших. Да не он один…

Катерина вытерла слезы, сказала мужу:

— У всех проезжих, кто с войны, про отца своего выспрашивает. Не обделила война село наше горюшком. Ни одной семьи не обделила…

— А кто еще, кроме Жултайки, из нечаевских вернулся? — спросил Иван у деда Якова.

— Костюху Анисимова днями поджидаем. Остальные перед тобой в полном составе: Федя и Парфен.

— И все?

— Все, Иван Степанович… Може, кто вот так же, как ты, обманет войну, подождем. А пока… все перед тобой.

— Как же это так, мужики, а? Парфен, нас же восемьдесят пять человек ушло в сорок первом…

Тесен стал ворот гимнастерки Тунгусову, шрам на щеке задергался, но ответил он твердо, тут уж скрывать нечего:

— Все полегли, Иван. Кто под Москвой, кто на Курском направлении… А до Берлина только ты и дошел.

Стакан хрустнул в сжатом кулаке Ивана. Белое вино разлилось по скатерти, окрашиваясь красными полосками из порезанных пальцев.

— Что же это за арифметика такая получается… — глаза его остановились и стали похожими на осколки раздавленного стакана, а лицо подернула мертвенная бледность.

— Отец, ты руку поранил, — испуганно вскочил Михаил. Он подошел к отцу, сказал озабоченно: — Давай-ка перевяжем…

— Гаврилов? Ты почему ходишь по земле, раз все мы убиты и захоронены на высоте?

— Ты чего это, отец? Какой же я Гаврилов? — Михаил беспомощно оглянулся на Ермакова.

Федор поднялся и шепнул Анисье:

— Унеси ребенка. И Юльку с Аленкой уведи. Быстро у меня. А сам шагнул к Ивану и, как клещами, сдавил его руку.

— Тихо, комбат. Все в порядке. Взяли мы высоту. И батарейцы твои отдыхают…

— А …Катя? Катенька… — просветлел лицом Иван, но глядел мимо Федора помутненными глазами, вдруг торопливо заговорил: — Много у тебя работы сегодня. А высоту мы и взаправду взяли. Взяли, Катя. Но и она забрала ребят моих. Подними их, Катя. Ты можешь. Ты же и меня не раз воскрешала… Смотри, там Берлин! Он горит. Ты подними ребят и уходи. Теперь мы сами дойдем. А ты береги детей. Они нас потом заменят. Мне больно, Катя… Федя? Ты чего?

— Да стакан вот разбился. Хотел выпить с тобой, а он взял и разбился. Не железный ведь стакан-то…

— Это бывает, Федя. Хм, а я вот руку себе порезал. На-ко, сынок, перевяжи… — он опять говорил спокойно, вполголоса.

Михаил разорвал на две полосы чистую тряпицу и стал бинтовать отцу руку. А Катерина сидела по другую сторону мужа с застывшим горем-печалью на лице и не могла оторвать кончик платка от губ. Губы ее мелко дрожали.

— Господи, твоя воля, спаси нас и помилуй… — перекрестилась Сыромятиха, и незаметно толкнула локтем старика, шепнула ему: — Язык проглотил, окаянный?

Дед Яков кашлянул и строго обратился к соседке:

— Катерина, чай-то у тебя остыл, поди? Раздуй самоварчик-то. Егорка, чего бездельничаешь. Ташши лучину, подмогни хозяйке, вишь, не успевает она потчевать нас.

Катерина заставила себя подняться, заставила глаза быть сухими, вспомнила сердитый выговор старухи Сыромятихи еще в начале войны о неумении Катерины ждать. Ждать-то она научилась, да вот… дождалась.

Тунгусов скрутил цигарку, поджег ее и протянул Ивану.

— Закури-ка, Степаныч, моего самсона. Бронебойный табачок у меня. Самделишний.

Иван смутился. Проводив взглядом Катерину, которая прошла в сени, он тихо сказал:

— А нечем мне курить, Парфен.

— Как так, нечем? — не понял Тунгусов.

— Да так уж. У Зееловских-то высот здорово меня шабаркнуло. Сразу дюжиной горячих шмелей. Во и остался без одного легкого. Потом и второе врачи споловинили.

— Дела… — Парфен в сердцах отшвырнул цигарку и заиграл желваками. — Я думал, еще одни мужчинские руки для артели будут. А ты, выходит, на одном энтузиазме…

— Выходит, так.

— Вот заладил! — рассердилась на Тунгусова бабка Сыромятиха. — Руки ему подавай! Робили бабешки и далее справятся. А у человека голова с арифметикой. В школу пойдет или по агитации… безотцовщину голоштанную уму-разуму наставлять.

— Да я разве против? Да я за милую душу! Но разве это жисть, когда человек табачком не может побаловаться?! Эх, язви ее в кочерыжку… — Парфен шаркнул ладонью по глазам и одним духом выпил полный стакан вина.

— Ничо… ничо, мужики, — Яков Макарович положил руку на плечо Парфена, встряхнул его. — Ты, Парфен, крепись. Ишо неизвестно, сколько силушки вкладывать придется, чтобы держава наша залечила все раны и снова окрепла. И тебе, и вот им, — он кивнул на Михаила с Егором. — Им тоже хватит под завязку. Теперича вся надежда на таких, как Михаил Иванович, Жултай, Егор, ну, само собой, Федя. Вот тебе с ними и строить жизнь почти сызнова. Вы сами себе подмога, опора и, опять же, корень, от которого молодым дальше идти и за все ответ крепкий держать. Такое мое соображение насчет дальнейшей жизни.

— Так ведь и сейчас робить надо. Сегодня и завтра… А с кем? — не сдавался Тунгусов.

— Робить надо. Токо ты, Парфенушка, вперед греби по курсу. Греби, покуда сила в тебе есть для общей пользы. Вот покуда понятие в тебе это будет, до того ты и человек. Не в похвальбу будет сказано, но к слову: Ивану Степановичу низкий поклон за сына, за Михаила Ивановича, значит. Мы тут с ним тоже не лыко драли, а робили — сперва я зачинал, потом он продолжил и по сей день вахту несет. Долгие эти годочки-то, сосед, оказалися. Да… Хотели вы к уборочной вернуться в сорок первом, а оно ишь как вышло. Я все позиции успел посдавать, а сынок твой, стало быть, вторым эшелоном, как вы под Москвой стали. Вы там, а мы здесь. Все по-людски, как и положено у нас исстари.

— Яков Макарович, да будет тебе, — Федор Ермаков остановил деда. — Какая тут у нас работа по сравнению с военной. Только бы понятие да совесть имелись в наличии, вот и вся недолга. А там… все по полной мере. Скажи, Иван Степанович, как сам-то думаешь?

— А чего говорить, мужики? Не хуже моего знаете, как под Москвой стояли… Под Сталинградом… Под Курском я уже батареей командовал. Мои сорокапятки на прямую наводку. Против… Там, на картах фронта что-то выравнивалось, где-то мощные удары намечались, а мои ребятки стояли. Как было приказано, сдерживали танки. И все полегли. Остался я да санинструктор, девчушка совсем. Она меня и вытащила из пекла. Но танки не прошли. Ни один не прошел…

— Господи, страсти-то какие, — перекрестилась Сыромятиха. — Да как же человеку в этакой геене огненной устоять?

— Устояли, соседка. Иначе нельзя.

Подошла Катерина, с забытой ласковостью притулилась к спине мужа, пригладила его серебристо-белые волосы, осторожно спросила:

— Может, ты устал, Иван Степанович? Может, хочешь маленько отдохнуть с дороги-то?

— И то дело, — одобрительно загудел дед Сыромятин. — Разговоры разговаривать еще успеем. Пошли, старуха, к себе. Спасибо, Михаил Иванович, за угощение. А вечерком милости прошу к нам. Попотчуем и мы, чем богаты. И о нашем житье-бытье посудачим, Иван Степанович.

Гости поднялись из-за стола.

— Зря вы, мужики, заторопились, — как-то грустно откликнулся Иван. — Посидели бы еще…

— Отдыхай, Степаныч, — попрощался и Парфен Тунгусов. — Делов у меня, сам понимаешь, полон короб: сенокос на неделе зачинаем. Вот где цигарки не в ходу. Одним настоем трав пьян день-деньской. Ну, бывай.

Когда уходили, Федор Ермаков шепнул Михаилу:

— Видал, чо с отцом-то?

— Не слепой, поди…

— Ежели еще раз найдет на него, не пужайся. Я до вечера тут буду рядом, у деда Якова. Позовешь.

— Ладно.

Михаил вернулся к столу.

— Мамань, давай-ка стол отнесем в сенки, — вдвоем они отнесли стол вместе с закусками в прохладные сени. — Ты постели отцу на сеновале, пусть вспомнит, как травы лесные пахнут. Ему отвлечься надо.

— Сделаю, сынок, как велишь, — она прислонилась спиной к дверному косяку, закрыла глаза. — Ох, горюшко-то какое… Чего это с отцом нашим сталося? Таким соколом на войну уходил…

— Война-то не мать родна. Кого хошь укатает. Спасибо, что жив вернулся. А раны залечим. Главное, устал батя от военной работы. И раненый весь. Беседу ведет и то вполголоса. Ему теперь отдых требуется… — говорил Михаил тяжело, с расстановками, словно перекатывая свинцовые гири, боясь неосторожным словом еще больше напугать Катерину.

Напуская на себя серьезность и рассудительность, Михаил сам был на грани отчаяния. Но кому-то ведь надо оставаться опорой, и никому не объяснишь, что сил для этого мало, подступал в горле першащий комок, и хотелось, чтобы тебя пожалели.

Он вышел в слепящую зелень солнечного двора и увидел отца, сидящего на штабеле белых бревен, которые они заготовили четыре года назад для нового дома. Тогда эти бревна не успели стать домом вместо глинобитной избушки. За годы войны бревна высохли до светлого звона, и теперь из них не то что дом, песню звонкую можно сработать.

— Я велел матери, чтоб постелила тебе на сеновале, — сказал Михаил, присаживаясь рядом с отцом. — На лесных луговинах сено-то кошено.

— Что это у тебя за форма, сынок?

— Лесничего. Макарыч ведь говорил в застолье. Два года уже работаю. А этой зимой еще на курсах учился. Экзамены сдавал. Все ладом: деньги, паек, форма одежды. И лошадь при мне. Кордон лесничества на Лебяжьем.

— На Лебяжьем, говоришь?

— Ну. Обжили мы его как следует. Почище любого курорта у нас на Лебяжьем. Отдохнешь маленько, повезем тебя с Аленкой туда. За одно лето все болезни свои забудешь.

— Если б только болезни… Не знаю, как и дотянул до дому. Да и не мог не дотянуть. Я должен был вас увидеть.

— К дому все дороги короче.

Иван вдруг побледнел в лице, оперся на плечо сына и твердо, чуть с хрипотцой заговорил:

— Вот что, Михаил Иванович. Ежели что случится, а это может произойти в любую минуту, то исполни последнюю отцовскую волю: похоронишь меня у Лебяжьего на взгорье подле двух берез. Стоят еще те березы?

— С-стоят… — содрогнулся Михаил от изменившегося до жесткого приказа голоса отца и от того, что он сказал. — Зря ты, отец, такие разговоры начинаешь.

— Мне лучше знать. Я ведь всех обманул — и врачей, и саму смерть. Отсрочку себе выкроил. Приехал умирать на свою землю. Это кое-что да значит, — все так же круто наказывал отец. — А похоронишь меня обязательно на Лосином острове. Истомилась душа в обнимку с безглазой. Не хочу и после настоящей смерти на кладбище лежать. Живым среди мертвых належался.

— Но разве так бывает, отец? — пересохшими сразу губами прошептал Михаил. — Я ничего не понимаю… Мы ждали тебя каждый день. Каждую минутку только и думали… А ты… И мать, так ту сразу же убьют этакие слова твои…

Иван повернулся лицом к сыну, жестом и взглядом заставил его замолчать. Потом снова глянул куда-то поверх Михаила затуманенными глазами, сказал тише и уже более мягко:

— Ты еще молод, сынок. Тебе трудно вот так сразу понять всю мою боль и тоску. Потому не осуждай сейчас решение солдата, дважды или трижды воскресшего, но в самый последний свой час пожелавшего умереть на родной земле. Каждый человек, сынок, имеет на это право. А ты закали сначала сердце и ум, тогда все и рассудишь. А теперь показывай свои лесные травы и оставь меня одного. У тебя тоже, наверное, как и у Парфена Тунгусова, делов целый короб?

— Дела всегда есть в хозяйстве. Без дела человек не живет, а зазря небо коптит…

Михаил осекся на последнем слове, удивленно посмотрел на Катерину, которая вышла из сенок с узелком в руках.

— Мамань, ты куда это навострилась? — он поднялся навстречу матери.

Подошел и отец.

— Ты уж поухаживай за отцом-то, сынок, — как бы оправдывалась она. — А я мигом на базарчик сбегаю. Может, наряды свои довоенные на масло или мед поменяю…

Иван взял у Катерины узелок и развязал его. Тут была легкая праздничная шаль из дорогого кашемира, сафьяновые полусапожки, сшитые когда-то весельчаком Ульджабаем Хватковым, шелковое платье с кружевным воротничком, тяжелая связка стеклянных бус, окрашенная под жемчуг.

— Да я уж и отвыкла от этих нарядов-то. И не до них нам сейчас, — виновато говорила Катерина.

— Катя, надень-ка все это сейчас, — спокойно попросил Иван.

Она испуганно и непонимающе вскинула глаза на мужа, потом на сына. Нет, они не шутили, они вполне серьезно на нее смотрели и очень любили ее. Катерина закусила губы, чтобы не расплакаться от благодарности к этим самым дорогим для нее мужчинам, с потаенной надеждой улыбнулась и, забрав вещи, ушла в сени.

— И то верно, — рассудил Михаил. — Ишь, чего удумала. Будто без рук мы, на еду не заробим. Главное, войну пережили, а теперь нам сам черт не страшен.

— За тебя я спокоен, сынок. А мать нашу жалко… Женщины, они как дети… вдвойне их жалко…

— Она ничего у нас, она терпеливая. Видел Аленку? Вон какая девица-красавица получилась. А приехала сюда — страх один, заморыш заморышем. Мать ее выходила…

— Я заметил, что и соседка выросла…

— Юля-то? Ну… Юля — человек. С ней хоть в разведку…

Иван достал из нагрудного кармана гимнастерки старинную ладанку и показал сыну.

— Не стал при соседях говорить. Эту ладанку передал мне Кирилл Яковлевич под Курском. А я ему Крест Сварога нательный. Поменялись и слова дали: кто вернется домой, тот детей благословит на жизнь совместную и продолжение наших древних родов. Держи. И… благославляю вас с Юлей. Да пусть хранят вас боги наши.

— Спасибо, отец. И тебе, и Кирилл Яковлевичу от нас с Юлей.

Он принял ладанку и спрятал ее в нагрудный карман своего кителя.

Вышла Катерина, а вернее, не вышла, а выплыла. Стройная, как девочка, и совсем молодая в этих полусапожках, с этой накинутой на плечи шалью, смущенной улыбкой и румянцем от волнения, она действительно походила на ребенка, взрослого счастливого ребенка. Видимо, ей тоже нравилось быть красивой и молодой.

— Ну вот и ладно, вот и хорошо, — Иван дотронулся до ее плеча, погладил волосы. — Очень к лицу тебе, Катя, эти наряды. А на базар все же сходи. Так вот и иди. Купи ребятам что-нибудь сладкое и себе подарок выбери.

Он достал из нагрудного кармана пачку денег, вложил их в руку Катерине и легонько подтолкнул ее к калитке.

«Чего это он так торопит ее, — мелькнуло в голове Михаила. — Наверное, устал в дороге до невозможности, поскорее отдохнуть хочет». Но тут же снова всплыли в сознании и забились, засуматошились слова, сказанные отцом совсем недавно, от которых пробегал озноб по спине и начинало щемить сердце.

Отец испытывающе посмотрел в глаза сыну, кивнул ему ободряюще, а пальцы его рук торопливо расстегивали и снова застегивали ворот гимнастерки.

— Отец…

— Будь мужчиной, сынок, — он легонько прижал его к своей груди, остранил и, не глянув больше в хмурое лицо сына, торопливо прошел на сеновал.

Михаил постоял среди двора, потерянный и одинокий. Настолько одинокий, что хотелось сорваться и куда-то бежать, звать людей, кричать. Заметил под крыльцом поскуливающего Полкана, поманил его к себе жестом. Собака отвернулась и тоскливо завыла.

— Я те повою, бездельник, — он замахнулся на собаку. Та выскочила из-под крыльца и опрометью бросилась в огород.

Какая удивительная тишина стоит на земле. Такая тишина бывает между вспышкой молнии и ударом грома. Короткий миг. И все равно в этот миг многое случается.

И Михаил думал о том же. Всего-то малую малость он поговорил с отцом, а как нелегко все сказанное уместить в сердце. И почему он, Михаил Разгонов, должен быть взрослее матери своей, а крепостью сердца равным с фронтовиками…

Из конюшни донеслось тихое и призывное ржание Игреньки.

Ну вот, дела да заботы, а лошадь день-деньской непоена. Молодой хозяин озабоченно прошел в конюшню, и тут, наедине со своим помощником в лесных работах, расслабился вдруг. Уткнулся Михаил прямо головой в ясли с пахучим сеном и беззвучно заплакал. Он плакал, на стыдясь своих слез, ведь никто их не видит, как никто не видел раньше и наперед не увидит. Потом отвязал повод Игреньки, припал лицом к упругой шее коня и утер слезы о жесткую гриву.

Думал о сыне и Разгонов-старший.

Он лежал на мягкой сенной благодати, раскинув широко руки и глядя на струны-лучики солнечного решета, что пробивались сквозь дощатую загородь сеновала. Струны-лучики, о них когда-то маленький Михалко рассказывал отцу, как о живых гонцах, манящих детей и взрослых в сказочную страну. Теперь не до сказок, пожалуй, Михалке. Что-то уж чересчур серьезный он и рассудительный, как дед Сыромятин, ни шалости в глазах, ни ребячьих желаний. А может быть, он с виду таков? Не успел еще Иван разглядеть сына, но преждевременная взрослость Михаила не насторожила отца, наоборот, успокоила. В работе парень, с бывшими фронтовиками да старухами трудится. Вот и дед Яков рядом. А Яков правильного закала старик и в другом человеке самую верную жизненную тропку приметит. И уж если он за столом сегодня по имени-отчеству величал Михаила, то другого, кроме как уважительного, мнения о сыне не может быть на селе.

Послышалась мягкая поступь коня сначала во дворе, потом переулком. Это Михаил повел Игреньку на водопой.

Иван поднялся. Рассуждая о сыне, он гнал от себя другие мысли, тоску по жене и боль, боль, которая скручивала все тело, горячила голову и тупыми когтями сдавливала уставшее сердце.

На какое-то время он потерял себя и очнулся уже в избушке с цигаркой в руках. Так вот они какие дела, Иван Степанович. Как это могло случиться, что прошел ты двором, поднял брошенную Парфеном цигарку и раскурил ее уже в избушке? Значит, снова провал в памяти, уже третий раз за этот день. Или четвертый? И не наступит ли тот провал, за которым бесконечная потеря себя в памяти?

А какой он бывает в такие минуты, Иван не мог знать о себе, мог только судить по товарищам из спецгоспиталя, что находится в городе Кирове. Но ведь там разные были: от потерявших себя совсем тихих рассудительных философов до здоровых телом и буйных в воображаемом продолжении их фронтовой жизни. Не успел ли и он в эти короткие минуты беспамятства напугать родных, доставить им новое горе и жалость к нему? Только бы не жалость. Пусть горе, тоска, утрата, но не жалость. Она убивает человека или ставит его вровень с дитем-калекой.

Еще по пути из госпиталя Иван молил сердце в тревожной надежде, чтобы додюжило оно до встречи: хоть денек, час, минуту хотелось побыть дома. Это желание возникло сразу, как только Иван понял, что больше не жилец. Тогда ведь проснулась только его душа, подлечили врачи ее, потушив безумие. Но тело умирало. Надорвалось оно за четыре года войны, издержалось в борьбе с тяжелыми ранами. Он понимал, что принесет родным еще большее горе, может быть, они уже свыклись с мыслью, что нет его давно. Но и просто так умереть на чужбине, сдаться без боя он не мог. И уж если пробил его час, то надо дотянуть до дома и уснуть навсегда в своей, родимой земле.

И додюжило сердце, справилось с собой и со всеми другими болями.

Увидел Иван красивую, нарядную, как до войны, Катерину, увидел взрослого сына. И спасибо всему святому, что довело его к дому и подарило эти счастливые мгновения.

Он аккуратно притушил цигарку. Достал из чемодана подарки: сыну — командирские часы со светящимся циферблатом; Аленке — замшевую, расшитую бисером безрукавку; жене — отрез тонкого диагоналя, пусть костюм сошьет себе или платье. Все это разложил на столе, а сам надел парадный китель с дюжиной орденов да медалей. Уж выходить на последний свой парад, так выходить по всей форме и при наградах, которые даром не дают солдату.

И солдат этот был сейчас по-настоящему счастлив, сбылась его последняя мечта. Войну он с честью прошел от самого ее начала и до последних дней. Вернулся на родину. Обнял жену и сына. А умрет, так умрет на своей земле, на земле отца и деда, на земле, которая вскормила его.

А сердце отбивало последние удары, оно сделало все возможное и даже невозможное, это простое человеческое сердце…

А улица плакала.

Татьяна сразу увидела многих своих односельчан, и по их глазам, по их лицам поняла, что случилось непоправимое именно с Иваном Степановичем Разгоновым, потому что и утром весть о приезде его так же всколыхнула Нечаевку, не каждого в отдельности, а всех как одного нечаевцев. То был общий горестно-радостный вздох облегчения, а теперь же — одна на всех беда горючая.

Пока Татьяна и Жултай шли ко двору Разгоновых, перед ними, как в розовом бреду, проплыли знакомые лица.

У дома Сыромятиных прижались к бабке, которая причитала и крестилась, Юлька с Аленкой.

Среди дороги стоял высокий и широкоплечий старшина-танкист с медалями на выгоревшей гимнастерке. Одной рукой он обнимал припавшего к его груди Егора, а другой то поправлял сползающий с плеча рюкзак, то смахивал слезу.

Проскакал куда-то на лошади лесника Федор Ермаков. Лицо его было черным от горя.

Со двора Разгоновых, пошатываясь, вышел постаревший вдруг Парфен Тунгусов. Он беззвучно ругался, и левая щека его, пропаханная бело-розовым шрамом, дергалась, искажая лицо до нечеловеческой страшной улыбки.

От базара центром улицы шла, отрешенная от всего и вместе с тем ничего не понимающая в этом мире, красивая в праздничном наряде и в горе своем Катерина Разгонова.

Сберег Яков Макарович Сыромятин тот красный гарус, которым был накрыт стол на митинге в сорок первом году, когда уходили добровольцами на войну все нечаевские мужики. Теперь этим гарусом обили гроб Ивана Степановича Разгонова.

По завещанию самого Ивана, хоронили его на взгорье Лосиного острова у берега озера Лебяжьего. Хоронили на третий день. А перед этим две ночи, как настояла бабка Сыромятиха, по Герою устроили плач.

Плакальщицы, Секлетинья и Пестимея, две ночи не отходили от гроба покойного. В причитаниях своих они не только оплакивали Ивана, а поминали и всех дружков его боевых, что сложили головы на поле брани. Рассказали плакальщицы о храбрости солдат, об их добром сердце. Поведали в причитаниях, как не жалели солдаты живота своего ради земли русской, защитили вдов и сирот горемычных, и будет им за это вечная слава и память народная.

К Лебяжьему шли все от мала до велика. Траурное шествие с крышкой гроба начали братья Овчинниковы, Сережка с Алешкой. А замыкали растянувшуюся на версту похоронную процессию Кузя Бакин с Тимоней. Они еще вчера сделали из сухого теса пирамиду и сегодня никому не доверили, сами везли ее на ручной тележке.

Гроб несли на плечах мужчины. А их не так уж и много осталось в Нечаевке.

Не сговариваясь, фронтовики собрались при боевых наградах и в форме, в которой вернулись с войны. Даже Яков Макарович Сыромятин облачился в старую матросскую форменку с тремя Георгиевскими крестами времен Первой империалистической войны. Сегодня и он был старым солдатом среди молодых фронтовиков: снайпера Парфена Тунгусова, разведчика Федора Ермакова, десантника Жултая Хваткова, танкиста Константина Анисимова.

Шестым, по общему согласию и решению фронтовиков, гроб с телом Героя нес молодой нечаевский коммунист, хоть и в тылу, но за народное добро выигравший не одну схватку и дважды раненный Михаил Иванович Разгонов.

Много дорог за четыре года прошли фронтовики, они устали от войны и разлуки, потому шли сегодня в строгом молчании, в привычной усталости. Но всю дорогу до Лосиного острова не дали сменить себя у гроба ни женщинам, ни подросткам.

Было что-то необъяснимо-торжественное в таинстве молчаливого шествия по дороге среди пашен и лесов. И хотя не стояли любопытно глазеющие, не гремела в печали медь духовых оркестров, не пестрели нарядные трауром сухие венки, провожающим солдата в последний путь казалось, что сейчас смотрят на них вставшие в памяти нечаевские коммунары, что склонились в скорбном молчании белые березы, что поют прощальные песни лесные птицы, что жалеет солдата и скорбит о нем сама земля. А еще провожающие душою и сердцем понимали, что сегодня они провожают в последний путь не просто искалеченного войной человека — они хоронят вместе с Иваном Разгоновым и тех солдат-земляков, чьи сердца остановились на разных дорогах в дальних землях и странах. Имена их сейчас повторялись с любовью и тоской женами, матерями, сиротами. Поселяне озерного края свято верили, что войны такой уж не будет отныне и во веки веков.

На чистом зеленом взгорье у двух берез фронтовики остановились, осторожно спустили с плеч скорбную ношу.

Вздохнул уставший больше других дед Яков, расправил грудь, пригладил белую бороду, строго оглядел сызмальства знакомые угодья. И с понятием одобрил завещание соседа, почему именно здесь облюбовал Иван Степанович для себя последний приют. Отсюда в миражной сини просматривались дальние дали с озерами, лесами, пашнями, проселками в луговинах, большими и маленькими деревеньками. И было ощущение застывшего в бесконечности мгновения полета над всей этой родимой землей.

Федор Ермаков легонько придержал за плечо Парфена Тунгусова, который собирался произнести речь. Переглянулись фронтовики и молча согласились, что говорить слова совсем не надо.

Пусть Иван сам себе прощается с белым светом: высоким солнцем в бесконечном небе, зеленым лесом и синими озерами, с женой и сыном, с земляками. И пусть все это останется с ним таким, каким ему самому хотелось.

Пусть молча прощаются с Героем его родные и земляки, которые остаются, чтобы продолжать жизнь на земле.

И все стали прощаться.

Подходили к Ивану, задерживались на несколько мгновений и уступали место другим. Потом каждый бросил в могилу по горстке мягкой земли, чтобы вечная постель солдата была пухом, и чтобы не таил он на земляков никакой обиды.

Не отходили до конца похорон от гроба только Михаил с Аленкой. Катерина стояла чуть в сторонке вместе с Юлей Сыромятиной. Катерина еще не успела пережить радость встречи, испуг за здоровье мужа и трагедию утраты. Горе теснило грудь, а слез не было, выплакала она свои слезы за долгие четыре года войны.

Не плакал и Михаил. Только к той упрямой складке-морщинке меж бровями добавились взрослые морщинки-лучики у глаз и остались теперь навсегда.

К треугольной деревянной пирамиде Жултай Хватков прибил медную звездочку, которую он выпилил из своей матросской бляхи.

Над черным холмиком, усыпанным ворохом свежих лесных цветов, вскинулся пистолет Федора Ермакова. По приозерью зеленого острова прогремел троекратный салют прощания.

Примечания

1

Нет, нет. Я не фашист. Я рабочий (нем.)

2

Назад! (нем.)

3

Хорошая работа… (нем.)

4

Гитлер сделал большую ошибку (нем.)

5

Кто желает знать врага, тот должен побывать во вражеской стране (нем.)

6

Лыва — лужа после дождя

7

Он приехал очень кстати (нем.)

8

Да, да! Наступает весна! (нем.)

9

Обман! (нем.)

10

Этого больше не повторится! (нем.)

11

Привести все в порядок! (нем.)

12

Он успокоился… (нем.)

13

Он ни разу не нажаловался (нем.)

Content

Василий Тишков
Последний остров

Глава 1 Знак над Cон-озером

Глава 2 Колыбельная сказка

Глава 3 Выстрел на острове

Глава 4 Нечаянный интерес

Глава 5 Караси без соли

Глава 6 Стрелочник Ганс

Глава 7 Возвращение Федора Ермакова

Глава 8 Призраки большого кургана

Глава 9 Темная ночь с фонарями

Глава 10 Кукушкины слезы

Глава 11 Сны и молитвы

Глава 12 Не горюй

Глава 13 Осиновый крест

Глава 14 Дикий лук

Глава 15 Бои местного значения

Глава 16 Последний редут

Глава 17 В тот смертный час

Глава 18 Все горести и печали

Глава 19 Речка Полуденка

Глава 20 Мартовские бураны

Глава 21 Микентий и Анисья

Глава 22 Не согреши

Глава 23 Ранняя весна

Глава 24 Озимки

Глава 25 Русское слово

Глава 26 Красный петух Антипова

Глава 27 Прости меня, сын

Глава 28 Тризна

Примечания