Анна Князева

Наследница порочного графа

© Князева А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

Машина встала на проселочной дороге у черного леса. Водитель вышел и поднял капот. С этого момента Дайнека не видела его и не понимала, что происходит.

Сначала она прислушалась, потом напряглась и, наконец, вышла на обочину. Решившись, заглянула под капот и спросила:

– Что случилось?

– А черт его знает! – ответил водитель и посоветовал: – Ты пока покури…

– Я не курю, – поежившись, Дайнека подняла воротник.

На дороге было холодно и темно. Прижимаясь к «Волге», Дайнека свято верила, что водитель исправит поломку и они скоро уедут. С ее стороны это было чистейшим самообманом, но она ничего не могла изменить.

С постыдным сожалением Дайнека признала, что пророчества отца начали сбываться. Не далее как нынешним утром, узнав о ее новом месте работы, он недоуменно спросил:

– Надеюсь, ты пошутила?

Она ответила:

– Нет. Я серьезно.

– Послушай, – Вячеслав Алексеевич приблизился к дочери и заглянул ей в глаза, – стоило ли для этого учиться в университете?

– Заместитель директора – хорошая должность.

– Ты окончила факультет государственного управления и…

Дайнека перебила:

– …и буду работать в государственном учреждении.

– Горшки выносить? – съязвил Вячеслав Алексеевич.

– При чем тут горшки? – обиделась она. – Там взрослые люди!

– Людмила… – отец вздохнул и, отвернувшись, сказал: – Ты не знаешь, что такое старость.

– Имеешь в виду себя? – пошутила Дайнека.

– При чем тут я? Речь идет о тех стариках… – он обернулся. – Как называется их богадельня?

– Пансионат «Дом ветеранов сцены».

– И что это значит?

– Все они в прошлом артисты.

– Больших и малых… – саркастически изрек отец. У него не осталось никаких аргументов, только надежда: – Уверен, скоро ты сама оттуда сбежишь… И где находится это богом забытое место?

– В тридцати километрах от Москвы, в бывшем загородном дворце графа Измайлова.

– Бедные старики живут в этих руинах? Я был там лет десять назад. Печальное зрелище.

– Дворцовый комплекс недавно отреставрировали.

– Надеюсь, прежде чем согласиться, ты побывала там?

– Нет. А зачем?

Отец недовольно крякнул:

– Очень неосмотрительно!

– Я посмотрела их сайт.

– Этого недостаточно. – Вячеслав Алексеевич сообразил, на чем ее можно подсечь. – Собираешься каждый день ездить на работу за тридцать километров?

– Ну, во-первых, у меня есть машина…

– И это не упрощает задачу, скорее наоборот.

Не принимая его доводов, Дайнека продолжила:

– Во-вторых, ездить необязательно.

– В самом деле? – не сдержавшись, Вячеслав Алексеевич улыбнулся.

– Мне предоставляют жилье.

– Радостно… – он скривился. – Койку в общежитии?

– Отдельную комнату.

– Не разделяю твоего оптимизма.

– И не надо. Ты забыл, я уже взрослая и сама решаю, что для меня лучше.

Ее замечание прозвучало неоправданно резко. Отец словно обмяк, потом, помолчав, спросил:

– Что делать с Тишоткой? – речь шла о собаке Дайнеки.

– Забери на время к себе на дачу.

– Настя и Серафима Петровна будут рады. Они его любят.

– К счастью, без особой взаимности, – не сдержалась Дайнека.

– Зачем ты так?

– Как?

– Не по-доброму.

– Каков привет, таков и ответ.

Вячеслав Алексеевич опустил голову:

– Раньше ты была намного добрее.

Покраснев, Дайнека прижалась к отцу:

– Прости меня, папа…

Она до сих пор чувствовала себя виноватой. Вячеслав Алексеевич надеялся, что Дайнека найдет общий язык с мачехой и ее матерью, но она не собиралась этого делать. Вопрос взаимопонимания витал в воздухе, но, к счастью, уже не набирал оборотов.

Лес начинался сразу у края дороги. Казалось, что вокруг тихо. Но в этой тишине можно было различить множество звуков: шум ветра в кронах деревьев, протяжный стон птицы, хруст льдинок под чьими-то проворными лапками.

Дайнека натянула на голову шарф, сожалея, что не взяла с собой шапку. По договоренности с директрисой пансионата водитель забрал ее из дому в три часа дня, но предупредил, что у него остались невыполненные поручения. Они мотались по Москве до позднего вечера. Когда, наконец, удалось вырваться за пределы столицы, все планы перечеркнула авария на шоссе и, как следствие, гигантская пробка.

Пришлось свернуть на проселок, где их «Волгу» изрядно потрепало по ухабам, и древняя развалюха сломалась.

– Ну что? – Дайнека снова заглянула под капот.

– Ничего, – со слезой в голосе ответил водитель, пятидесятилетний коротышка с фамилией Квят. Он представился ей сразу, как только приехал.

– И что же нам делать?

– Говорил я директрисе Татьяне Ивановне… Менять нужно… Менять!

– Деталь?

– Машину! – крикнул Квят и снова влез под капот, где лежал китайский фонарик, освещая убогое нутро старой машины. Минутой позже его голос раздался уже оттуда: – Одно слово: Песня!

Он сказал так, потому что директриса пансионата носила романтичную фамилию Песня.

Дайнека сунулась в салон автомобиля, но там было еще холоднее, чем на улице. Передумав, она захлопнула дверцу и обернулась к лесу. В голову пришла безрассудная мысль: а что, если взять и ринуться в еловую чащу, да и бежать сквозь нее, не ведая страха? Бежать и бежать, быстрее осеннего ветра, чтобы никто не догнал и не вцепился в тебя зубами?

Внезапно из леса вырвалась большая черная птица. Перелетев через диск полной луны, она закричала и стала описывать большие круги. Дайнека мгновенно влезла в машину, решив ни взглядом, ни даже мыслями не тревожить загадочный лес. Никто не знает, что творится в его глубине. Живет ли там неведомый зверь или болотная нечисть, или, может быть, притаился злой человек. Через стекло ей вдруг почудилось, что за деревьями мелькнул огонек. При мысли, что в ночном лесу кто-то бродит, Дайнеке стало не по себе.

Ремонт автомобиля закончился, когда страх овладел ею всецело. Захлопнув капот, водитель вернулся в машину, завел ее, и они тронулись с места. Дайнека оглянулась и, не заметив ничего подозрительного, облегченно вздохнула.

– Здесь рядом болото, – сказал Квят. – Клятое место.

– Что значит клятое? – поинтересовалась Дайнека.

– Плохое, страшное, проклятое, – он покрутил головой. – Ну, как вам еще объяснить?

– Не надо объяснять, я поняла.

– И что характерно… – водитель поглядел на нее. – Не курите?

– Нет, не курю.

– Ах да… Вы уже говорили… – Он потянулся и вынул из бардачка сигареты. – Не возражаете?

– Нет, не возражаю. Курите.

– И что характерно, – повторил Квят, прикуривая сигарету. – Как только еду этой дорогой, непременно сломаюсь.

– Почему? – невинно осведомилась Дайнека.

– Я же говорю: клятое место! – Ограничившись таким объяснением, он поинтересовался: – В гости?

– А разве Татьяна Ивановна вам не сказала?

– Нет, не сказала, – Квят усмехнулся. – Одно слово: Песня.

– Буду работать в пансионате.

Водитель повернул голову и смерил ее взглядом:

– Сколько вам лет?

– А почему вы спрашиваете?

– Думал, вы чья-то внучка. В смысле, едете навестить стариков.

– Я только что окончила университет.

– Зачем же вы согласились на эту работу?

– А что в этом такого? – удивилась Дайнека.

– Теперь все хотят заработать.

– Я тоже не бесплатно иду.

– Разве ж это деньги! – Квят даже крякнул.

– Но вы же не знаете, сколько…

– Знаю, милая, знаю. У нас много не платят.

– Мне хватит, – она удовлетворенно кивнула.

– А я увольняюсь.

– Почему? – поинтересовалась Дайнека.

Квят повторил:

– Разве ж это деньги! Машина старая, много мороки. Одно жалко: комнату потеряю.

– Вам тоже предоставляют жилье? – осведомилась она.

– Да разве ж это жилье? Одно название, что дворец. Удобства в конце коридора… – Он тяжело вздохнул. – Все равно жалко.

– Я читала, что некогда дворец принадлежал графу Измайлову?

– Ну, так это когда было!

– Все равно – интересно.

– Наши старухи уверены, что в спальном корпусе живет призрак его жены.

– Графини Измайловой?

– Чей же еще.

– А сколько всего корпусов?

– Три. Все соединены подземными переходами. Но я стараюсь там не бывать.

– Почему?

Водитель пожал плечами:

– Прошелся как-то, с тех пор – только по улице.

Дайнека переспросила:

– Но почему?

– Сами поймете.

– Страху нагоняете? – с улыбкой предположила она.

– Зачем? – серьезно ответил Квят. – Мне это без надобности. – Он взглянул на часы и резко прибавил скорости: – Десять минут одиннадцатого! Вот ведь незадача!

Машина взбиралась в гору, фары освещали ближайшие несколько метров дороги. Казалось, что она закончится там, куда не долетает дальний свет.

То, что случилось дальше, представилось Дайнеке невозможным кошмаром. Из леса выбежал нагой человек и бросился навстречу машине. Квят резко затормозил, но было уже поздно. От столкновения мужчину подбросило, после чего он упал на капот.

Дайнека увидела перед собой окровавленную голову, сбитые пальцы и грязные ногти, скребущие по ветровому стеклу.

В ту же минуту она потеряла сознание.

Глава 1

Как он там оказался?

Директор пансионата, немолодая крупная женщина, сидела за столом медсестры и c сожалением глядела на Дайнеку. Заметив, как трясутся ее пальцы, сочувственно предложила:

– И все же нужно вызвать «Скорую помощь».

Дайнека покачала головой.

– Нет. Не хочу.

– Тогда идите в постель. – Директриса спросила у медицинской сестры: – Лариса, у нас есть место в больничной палате?

– Есть, – кивнула медсестра и перевела взгляд на Дайнеку.

Та сказала:

– Спасибо. Я лучше здесь посижу. Мне нужно поговорить со следователем.

– Когда он освободится, я вас разбужу, – пообещала директриса. – Вы же еле на ногах держитесь.

– Я сижу, – улыбнулась Дайнека.

– Видели бы вы себя в зеркало.

– Знаете, перед глазами – одна и та же картина…

– Да-да, – Татьяна Ивановна Песня покачала головой. – Бедный Тихон Иванович… Он в нашем пансионате всего несколько месяцев. Ума не приложу, как он мог ночью очутиться в лесу. В семь часов вечера я видела его в столовой на ужине.

– На нем не было одежды, – сказала Дайнека.

– И это странно, на улице – минус два, конец октября.

– Кто-нибудь проверил, в чем он ушел?

– Этим занимаются полицейские. – Взглянув на часы, Песня вздохнула: – Боже мой! Два часа ночи.

Дайнека провела рукой по лицу:

– Как я здесь оказалась?

– Вас привез Квят вместе с Безруковым, но Тихона Ивановича сразу отправили в город.

– В морг? – спросила Дайнека.

– Зачем же? В одиннадцать часов вечера он был еще жив, но без памяти. Что с ним сейчас – неизвестно.

– Вы видели его?

– А как же… Меня подняли с постели. Представьте себе, со сна увидеть такую картину… Господи, прости меня, грешную!

– А я ничего не помню.

– Странно… По крайней мере, сюда, в медпункт, вы пришли своими ногами. Такое бывает, тело восстанавливается быстрее, чем мозг.

– Вы медик?

– Я директор.

Дайнека непроизвольно поморщилась:

– Это я знаю. Просто думала, что вы окончили медицинский.

– Скажете тоже! – махнула рукой Песня. – Я училась в институте культуры.

– Здесь, в Москве?

– Нет. В Улан-Удэ. Это в Бурятии.

Взглянув на директрису, Дайнека заметила:

– На бурятку вы не похожи.

– Что же вы думаете, в Бурятии только буряты живут?

Беседа зашла в тупик.

– Может быть, сходим, поищем следователя? – предложила Дайнека. – Не знаете, где он сейчас?

– Все полицейские в спальном корпусе.

– А мы где?

– Мы – в общем.

– Что значит, в общем?

– Здесь располагается администрация, медицинская часть, столовая, кухня, актовый зал и, кстати, библиотека, – пояснила Татьяна Ивановна.

Дайнека снова спросила:

– У вас есть библиотека?

– Да, и очень хорошая. Но мы еще вернемся к этому разговору. А теперь…

– Идем? – Дайнека поднялась на ноги.

– Уверены, что дойдете?

– Здесь далеко?

– Как сказать… Если желаете, имеется инвалидное кресло.

– Ну нет! – Дайнека направилась к двери. – Я в полном порядке.

Они вышли в коридор. Медсестра заперла дверь кабинета.

– Татьяна Ивановна, я могу пойти подремать? – спросила она.

– Иди, Лариса, иди… Если что-то случится, за тобой кто-нибудь прибежит.

Девушка ушла в сестринскую. Дайнека с Татьяной Ивановной спустились по широкой парадной лестнице на первый этаж и свернули в темную галерею.

– Раньше эта галерея называлась Римской – из-за того, что на стенах располагались лепные композиции, изображающие сцены из истории древнеримских сражений. В ходе реставрации кое-что удалось сохранить. Сейчас здесь темно, но завтра утром вы сможете все рассмотреть.

Дайнека спросила:

– Куда ведет галерея?

– Она огибает актовый зал, который имеет овальную форму, и заканчивается у старинной винтовой лестницы.

– Будем подниматься?

– Нет, наоборот, спустимся в подземный переход… – директриса непроизвольно понизила голос. – Но не по лестнице. Она хоть и крепкая, но ее давно никто не использует. Есть пандус, который соорудили во время реконструкции здания. И еще лифт на четырех человек.

– Зачем лифт?

– Не забывайте, у нас живут старики. И, должна заметить, лифт влетел нам в копеечку…

В конце галереи пол плавно перешел в пологий шершавый пандус, по которому они стали спускаться вниз. Татьяна Ивановна указала на черную винтовую лестницу:

– В царские времена по ней можно было попасть из парадной опочивальни графа Измайлова в дворцовые подвалы, где начинался подземный переход. Мы, кстати, уже в нем.

Дайнека обвела взглядом овальный свод коридора, освещенного редкими лампами.

– Это и есть подземный переход?

Директриса остановилась и похлопала по стене.

– Отделан известняком, благодаря которому в подземелье круглый год держится одна и та же температура. И ведь как все сохранилось! В старину строить умели. Кстати, переходы были разветвленными, сохранилось несколько дверей, вы их увидите. Куда вели – неизвестно. Теперь – или заложены кирпичом, или заперты. Сразу после реконструкции переходом пользовались только сотрудники. Потом само собой получилось, что здесь начали ходить старики.

– Куда ведет этот ход?

– В спальный корпус. Идемте…

Они зашагали вперед по неширокому коридору, выложенному прямоугольными плитами.

Песня заговорила:

– Конечно, можно пройти и по улице. Но знаете, погода бывает разная. Осенью – дождь, зимой – гололед. Летом – солнце, жара. А здесь всегда хорошо. Для стариков – очень удобно. Некоторые в столовую в тапках приходят. Хотя таких здесь немного. Артисты – особый народ. Глянешь на какую-нибудь: старуха старухой, еле идет, а все одно – туфли на каблуках и носик припудрен, – Татьяна Ивановна улыбнулась. – Будете смеяться, но у нас и танцы бывают. А к Новому году гала-концерт готовим. Слава богу, талантов хоть отбавляй.

– До Нового года больше двух месяцев, – пробормотала Дайнека и опустила глаза. Подземный ход ее угнетал. Казалось, здесь нечем дышать.

– Так ведь и артисты у нас немолодые, – заметила директриса. – Пока раскачаются. Один текст забудет, другой раскапризничается, третий заболеет, а еще хуже – умрет.

Упоминание о смерти было не к месту. Дайнека заметно прибавила шагу. Скоро по такому же, как в первом здании, пандусу они поднялись в спальный корпус.

– Здесь все скромнее, – пояснила Татьяна Ивановна. – Здание ремонтировали в последнюю очередь. Да и деньги к тому времени кончились.

– Логичнее было бы отсюда начать, – заметила Дайнека. – Здесь старики проводят большую часть времени.

– Вы не подумайте, они всем обеспечены! У них прекрасные светлые комнаты с санузлами. – Директриса посторонилась и указала на лестницу: – Нам туда.

Дайнека двинулась вверх по ступеням.

– Я тоже буду жить в этом корпусе?

– Вы – нет. Личные помещения персонала располагаются во флигеле, или, по-другому, в пристройке. Она связана с этим корпусом переходом.

– Тоже подземным? – настороженно поинтересовалась Дайнека.

– Нет, что вы… Этот переход расположен на уровне второго этажа и начинается в общей гостиной. Нужно заметить, гостиная в спальном корпусе – самое популярное место. Там всегда многолюдно: одни смотрят телевизор, другие играют в карты или в лото…

Войдя в большой темный зал, Песня раскинула руки:

– Вот наша гостиная! – Она остановилась посередине и задрала голову: – Главная достопримечательность спального корпуса – потолочный плафон, расписанный неизвестным художником. На нем, кстати, изображен герб рода Измайловых. Утром, когда будет светло, сможете разглядеть…

Дайнека перебила:

– А где находится комната старика?

– Безрукова? – директриса указала рукой: – В том коридоре.

Они прошли в коридор, в конце которого было светло. У распахнутой двери комнаты, где работала криминалистическая группа, стояли двое мужчин. Один из них, худой, коротко стриженный, лет пятидесяти, завидев их, обратился к Татьяне Ивановне:

– Хорошо, что вы здесь. Нужны данные потерпевшего.

– Вы, если не ошибаюсь, следователь?

– А вы, если не ошибаюсь, директор?

– Его личное дело в моем кабинете, – ответила Песня.

– Пожалуйста, принесите.

Прежде чем уйти, директриса тронула Дайнеку за локоть и слегка подтолкнула:

– Людмила Вячеславовна хотела спросить…

– Кто вы? – следователь уставился на Дайнеку.

– Людмила Вячеславовна Дайнека, – сказала она.

– Это я слышал. Кем работаете?

– Никем.

Здесь опять вмешалась Татьяна Ивановна:

– С завтрашнего дня Людмила Вячеславовна оформлена моим заместителем, – взглянув на часы, Песня исправилась: – Точнее, уже с сегодняшнего.

– Что имеете сообщить? – задав этот вопрос и не дожидаясь ответа, следователь обратился к мужчине, который стоял рядом: – Скажи, чтобы с шофером побыстрее заканчивали.

Тот спросил:

– После допроса забираем его с собой?

– Не знаю.

– Вы о шофере по фамилии Квят? Его не за что забирать! – отчетливо проговорила Дайнека.

– Вот как? – следователь развернулся и с интересом взглянул на нее – Это что же, вы так решили?

– Для ареста нет оснований.

– Мы не говорим об аресте. Речь идет о задержании до выяснения обстоятельств.

– Вы можете все выяснить здесь и сейчас.

– Расшифруйте…

– Я была в машине, когда все случилось.

– Вот оно что… – он заглянул в свой блокнот. – Точно, Дайнека Людмила Вячеславовна… А я думал, вас «Скорая» увезла.

– Как видите, я здесь.

– Можете дать объяснения?

– Я готова.

– Как себя чувствуете?

– Хорошо.

Мужчина представился:

– Следователь следственного отдела Галуздин Игорь Петрович.

Дайнека кивнула:

– Очень приятно.

– Где мы можем поговорить? – на этот раз Галуздин обратился к директрисе.

– В комнате у сестры-хозяйки, – ответила Татьяна Ивановна.

– Там допрашивают Квята.

– Тогда идите в гостиную. Только вот что: со вчерашнего вечера там не работает верхнее освещение.

– Мне нужно будет писать.

– Включу для вас настольную лампу.

– Идемте, – следователь взглянул на Дайнеку. – И вы тоже.

Втроем они направились по коридору в гостиную. Татьяна Ивановна, как и обещала, принесла и подключила настольную лампу, но уходить не спешила.

Следователь раскрыл папку и разложил на столе документы.

– Начнем…

– Простите, – перебила его Песня, – можно один вопрос?

– Задавайте.

– Как мог Безруков оказаться ночью в лесу?

– Это вы меня спрашиваете? – следователь с усмешкой прищурился: – Тот же самый вопрос я бы хотел адресовать вам.

– Я не знаю! – испугалась Татьяна Ивановна.

– Я тоже. По крайней мере, пока. Но, должен заметить, вы, как директор пансионата, должны быть в курсе, где находятся ваши подопечные. Не мне вам объяснять, что о пожилых людях нужно заботиться.

– Безруков был вменяемым стариком. Забывчивостью не страдал.

– А если бы страдал?

– Те, что страдают, у нас изолированы.

– Где?

– В третьем корпусе. Там живут дезориентированные и с болезнью Альцгеймера.

– Что за болезнь?

– Я же сказала: неспособность ориентироваться в пространстве и потеря памяти. Что-то помнят, что-то забывают, потом опять вспоминают. Но большинство – в полном беспамятстве.

Следователь придвинул к себе бланк допроса:

– Помнится, вы хотели принести личное дело Безрукова.

– Да, простите, совсем я расклеилась, забыла, за чем пошла…

Вздыхая и качая головой, Татьяна Ивановна Песня направилась к лестнице и спустилась на первый этаж, чтобы пройти через подземный переход в общий корпус.

При мысли, что ей предстоит преодолеть этот путь в одиночку, Дайнека поежилась.

– Вам холодно? – спросил Галуздин.

– Нет, это другое.

– Опасаетесь чего-то? – он оглядел темную гостиную и остановил взгляд на большом панорамном окне, за которым плотной стеной стояли черные ели. – Место жутковатое. И кому пришло в голову поселить здесь стариков?

– Уверена, утром оно таким не покажется.

Следователь взглянул на часы:

– Что ж, скоро увидим. Ждать осталось недолго. – Он взялся за ручку и вписал в протокол ее полное имя. – Сколько вам лет?

– Двадцать три.

– Образование?

– Высшее.

– Москвичка?

– Да. Проживаю на Второй Ямской улице.

– Замужем?

– Нет…

Следователь поднял глаза и внимательно на нее посмотрел:

– Зачем же вы согласились на эту работу?

От удивления она забыла поинтересоваться, какое ему дело, и только сказала:

– Кому-то нужно ее выполнять.

– Кто бы с этим поспорил. – Закончив писать, Галуздин положил ручку. – Что вы там видели?

– Где?

– Вы сказали, что находились в машине с Квятом, когда он сбил Безрукова.

Неожиданно для себя Дайнека воскликнула:

– Я бы так не сказала!

Следователь отмахнулся от нее как от большой назойливой мухи:

– Бросьте! Факт налицо. У пострадавшего многочисленные ушибы, порезы и перелом.

– В том месте лес начинается у кромки дороги. Старик выскочил неожиданно. Квят сразу затормозил. Никто, даже самый опытный гонщик, не смог бы затормозить быстрее.

– Надо же, как вы его защищаете… С чего бы это?

– Я за справедливость.

– Только и всего?

– Чего же вам больше? Не могу допустить, чтобы обвинили невиновного человека. А если вы подразумеваете мою личную заинтересованность, то мы с Квятом почти незнакомы.

– Значит, по-вашему, он невиновен?

– На его месте мог оказаться любой. Старик сам бросился под колеса. У меня вообще было ощущение, что попасть под машину в тот момент для него было меньшим из зол.

– Как вы сказали? – Галуздин озадаченно крякнул. – Меньшим из зол! Что конкретно вы имели в виду?

– Не знаю, – сказала она. – Просто озвучила то, что почувствовала в тот самый момент.

– Почувствовала или поняла? – уточнил следователь.

– Скорее, и то, и другое.

– Очень интересно… Для этого были основания?

– При чем тут основания? – удивилась Дайнека.

– Возможно, вы что-то увидели или услышали?

Немного поразмыслив, она произнесла:

– Я была под впечатлением того, что случилось в дороге.

– И что же?

– Сломалась машина, и мы долго стояли на проселке в темном лесу. Не самое приятное дело. Чего только не передумала, как будто предвидела, что случится потом.

– Ощущения меня не интересуют. Вспомните, может, вы что-то заметили. Подсказываю: проехавшую машину, идущего человека…

– Огонек…

– Что?

– Когда мы снова поехали, я увидела в лесу огонек.

– Отчетливо увидели?

Она покачала головой:

– Не уверена. Возможно, это было отражение на стекле.

– Отражение?

– Например, лампочки с приборной панели.

– Ну хорошо, – Галуздин снова взялся за ручку и записал в протокол несколько слов. – Увы, все ваши показания базируются на ощущениях и предчувствиях.

– Не только. Когда старик упал на капот, я заметила, что у него под ногтями земля.

– Действительно? – следователь записал то, что она сказала. – Нужно проверить. Но как же вы разглядели?

– Он царапал ногтями по лобовому стеклу перед моим носом. А на его голове была кровь.

– Это неудивительно.

– Почему?

– Объясню: его сбила машина.

– Головой он не бился. Старика подбросило вверх, после чего он упал на капот.

– Теперь понимаю, с чего вы вдруг отключились, – заметил Галуздин.

С лестницы послышались шаги. Скоро к ним подошла Песня.

– Вот, – она положила на стол картонную папку. – Лично дело Безрукова. Надеюсь, вам не нужна его медицинская карта?

– Это без надобности.

– И все-таки, – снова заговорила она. – Как Безруков мог оказаться ночью в лесу, да еще голый?

– Да еще с землей под ногтями, – добавил следователь. – Старик бы чистоплотным?

– Чего-чего, а этого у него не отнять.

– В двух словах, кто он такой?

– Бывший артист кордебалета, служил в провинциальном театре оперетты. Выходил в массовках, пел в хоре.

– Откуда вам это известно?

– Он сам мне рассказывал. Да и не только мне. Тихон Иванович – человек общительный.

– У него есть родственники?

– Нет, он одинок.

– С кем из проживающих здесь он дружил?

– Со всеми понемногу. Он ведь у нас недавно, всего несколько месяцев. Я, кстати, видела его вчера вечером на ужине. Мне сказали, что потом он сидел здесь, в гостиной, до тех пор, пока не отключился свет.

– Когда это случилось?

– Часов в восемь.

– Из-за чего?

Директриса пожала плечами:

– Не знаю. Завтра приедет электрик, он разберется.

Следователь протянул Дайнеке лист протокола:

– Прочитайте, напишите внизу: «С моих слов записано верно» и распишитесь. – И, пока Дайнека читала, он снова обратился к Татьяне Ивановне: – Кто вам сказал, что старик вечером находился здесь?

– Артюхова Ирина Маркеловна. Она с ним беседовала.

– Ваша сотрудница?

– Да нет же. Артюхова – актриса столичного драмтеатра, живет здесь с основания пансионата. Кажется, у них с Безруковым были отношения.

– Что?! – удивился следователь.

– А что в этом странного? У нас и такое бывает.

– С ней нужно поговорить…

– Не сейчас, – забеспокоилась Песня. – Здесь контингент пожилой. Их ночью беспокоить нельзя.

– А я и не говорю, что сейчас, – Галуздин сложил лист протокола вдвое и сунул в карман пиджака. – На сегодня достаточно.

Из коридора вышли трое мужчин. Когда они приблизились, в одном из них Дайнека узнала Квята. Взглянув на нее, он тихо сказал:

– Нужно было раньше уволиться…

Глава 2

Все очень запутано

Дайнеку разбудил телефонный звонок. Еще не проснувшись, она взяла трубку:

– Да…

– Как у тебя дела? – это был голос отца.

– А сколько сейчас времени?

– Восемь… – помолчав, он уточнил: – Десять минут девятого. Прости, что так рано.

– Кажется, я проспала, – Дайнека села в кровати.

– Как добралась? Надеюсь, без приключений?

Дайнека удивилась: откуда он узнал? Кажется, у отца чутье на ее приключения. Только из упрямства она ответила:

– Все чинно и благородно: приехала и сразу в постель.

– Поздно вечером?

– Практически в одиннадцать часов.

– Ты говорила, что из пансионата за тобой отправят машину, – в голосе отца прозвучала тревога.

– Так и было: водитель заехал еще днем, но пришлось выполнить кое-какие поручения и поколесить по Москве.

– Зря ты это затеяла…

– Что?

– Эту свою работу.

– Об этом мы уже говорили…

– Можешь меня послушать? – отец немного повысил голос.

– Могу, – согласилась она.

– У меня плохие предчувствия.

– Ты как старая бабка, – упрекнула его Дайнека. – Здесь, кстати, живут безобидные старики.

– Знаю, но не могу избавиться от непонятной тревоги. – Помолчав, Вячеслав Алексеевич сказал: – Давай я сейчас приеду.

– Зачем?

– Заберу тебя. А работу мы найдем здесь, в Москве. И не за такие смешные деньги.

– Работу я уже нашла. И она мне подходит.

Отец вновь замолчал. Дайнека почувствовала, что перегнула палку, и решила сменить тему:

– Как там Тишотка?

– У него все в порядке. С утра бегает во дворе.

Дайнека улыбнулась:

– Привет ему передай.

– Я в твоих приветах нуждаюсь больше, чем он.

– Тебе тоже привет.

– Ну в кого ты такая? – спросил отец.

– В тебя.

Закончив разговор, Дайнека растянулась в постели, закрыла глаза и мысленно перенеслась во вчерашний день.

По счастью, Квята не забрали в полицию. Оставшись в пансионате, он дал подписку, что никуда не уедет, и удалился в свою комнату.

Дайнека хорошо его понимала. Ей, как никому другому, была знакома горечь несправедливых, а главное, незаслуженных обвинений.

Комната Дайнеки располагалась в пристройке спального корпуса. Туда ее проводила директриса. Из гостиной они направились в переход, похожий на застекленную веранду деревенского дома. Пристройка оказалась вполне современной: никаких галерей, барельефов и потолочных плафонов.

– Ну вот, – Татьяна Ивановна отомкнула и распахнула дверь, – ваша комната. – Она указала рукой в конец коридора: – Удобства там. Не слишком комфортно, но, как говорится, все, что имеем.

– Вы тоже здесь живете? – поинтересовалась Дайнека.

Не ожидая такого вопроса, директриса немного смутилась:

– У меня и у главного врача пансионата – небольшие квартиры, или, как теперь говорят, апартаменты. Они в общем корпусе.

– Что ж, – Дайнека поставила дорожную сумку. – Спасибо, что проводили.

– Завтра в девять жду вас у себя. Дорогу запомнили?

– Отсюда через переход – в гостиную спального корпуса. Затем по лестнице вниз, в подземный переход. Далее – Римская галерея общего корпуса, главная лестница и – ваш кабинет.

– Все верно. Если заблудитесь, спросите, вам подскажут.

Татьяна Ивановна ушла, прикрыв за собой дверь. Дайнека обвела взглядом комнату: кровать, тумбочка, шкаф, письменный стол.

– Все, что нужно для жизни, – сказала она, подошла к окну и плотно его зашторила.

На самом деле она была недовольна всем: и комнатой, и тем, что ее окружало. Но еще более – тем, что случилось. Одна только мысль – вернуть свою привычную московскую жизнь – грела ей душу.

Теперь, утром, еще раз оглядев скромную комнату, Дайнека утвердилась в мысли, что не задержится здесь надолго.

Она встала с постели, надела халат, взяла полотенце, зубную щетку и вышла в коридор, решив посетить «удобства». Через пятнадцать минут вернулась обратно и увидела у двери Галуздина.

– А я тут вас поджидаю, – миролюбиво сказал следователь.

Прикинув, с чем связана такая перемена, Дайнека спросила:

– Что-то изменилось или с утра у вас улучшилось настроение?

– И то, и другое, – он улыбнулся и, как только она прошла в свою комнату, шагнул следом. – Позволите?

– Проходите.

– У меня осталась пара вопросов.

– Что же вы не задали их вчера?

Следователь прошел к столу, выдвинул стул и уселся посреди комнаты.

– По одной простой причине: вчера они еще не созрели.

– Ага… – Дайнека бросила на кровать полотенце и тоже села. – Я оказалась права: есть что-то новенькое.

Галуздин широко улыбнулся:

– Вы произнесли эти слова так, как будто участвуете в расследовании.

Она пожала плечами.

– Будет нужна помощь, я в вашем распоряжении.

– Непременно к вам обращусь, – он расстегнул куртку и достал свой блокнот. – Ночью мы прочесали лес…

– Неужели не спали?

– Не до этого было.

Дайнека мгновенно осознала неуместность своей иронии:

– Я готова ответить на все ваши вопросы, Игорь Петрович.

– Надо же, – усмехнулся он, – запомнили…

– На имена у меня хорошая память.

– Вчера вы сказали, что, когда старик упал на капот, его голова была в крови.

– Именно так.

– Но ведь головой он не бился.

– Старика ударило бампером по ногам и забросило на машину.

– Тогда получается, что из лесу он выбежал с ранением головы. Я позвонил в больницу. Врач сказал, что на голове старика рана, а по всему телу – порезы.

– Порезы? – Дайнека вскинула голову и уставилась на Галуздина. – Лобовое стекло не разбилось. Я помню: старик скреб по нему ногтями. Под ногтями была земля, а пальцы все сбиты.

– Так и есть. Со слов врача, на пальцах, и не только на них, повреждения.

– Похоже, Безрукова изранили в лесу.

– Вы были правы, сказав, что попасть под машину для старика было меньшим из зол.

– Звучит очень страшно.

– Но это ваши слова.

– Вчера я этого не понимала.

– Из одежды Безрукова в комнате осталось только пальто, в котором он обычно гулял. Как он мог пройти полтора километра по непролазному ельнику при температуре минус два без пальто? И куда делась его одежда?

– Во что он был одет? – спросила Дайнека.

– Тренировочные брюки черного цвета, тонкий коричневый свитер с синим рисунком, бледно-голубая рубашка, темные полуботинки.

– Ничего этого на нем не было.

– Об этом мы уже говорили.

– Вы сказали, что лес прочесали?

– Ну как прочесали… Пробежались в темноте по первому разу. Сегодня предстоит основная работа.

– Что-нибудь нашли?

Галуздин отвел глаза, словно раздумывая, стоит ли отвечать на этот вопрос.

– Ну так что? – повторила Дайнека.

– Метрах в двухстах от того места, где вы его сшибли, вырыта яма…

– Яма? – Дайнека пожала плечами. – И как это может быть связано?

– Может, и не связано. Вы спросили, я вам ответил.

– И больше ничего?

– Пока нет. Теперь будем искать одежду.

– Может быть, старик не в себе? – спросила она.

– Будем разбираться.

– Он сам что-нибудь рассказал?

– Нет. Врачи ввели его в медикаментозную кому.

Дайнека посмотрела на часы и вскочила с кровати:

– Уже без четверти девять! Мне на работу.

Попрощавшись, следователь Галуздин ушел. Она собралась, натянула на себя одежду, в которой была вчера. На утюжку вещей, упакованных в сумку, времени не было. Выскочив в коридор, Дайнека заперла дверь, но тут же вновь отперла, вернулась в комнату и прихватила пальто. Ей не захотелось спускаться в подземный переход, она решила пройтись поверху.

На улице со вчерашнего дня значительно потеплело. Выйдя на крыльцо, Дайнека почувствовала запах дождя, грибов и прелой листвы. В синем небе над желто-зеленым лесом кружили гомонливые птицы. На скамейке у подъезда грелись на солнышке четыре старухи.

Дайнека спустилась с крыльца.

– Здравствуйте.

Старухи закивали головами.

– Здравствуйте, Людмила Вячеславовна, – сказала одна, веснушчатая, укутанная в пуховый платок.

– Откуда вы меня знаете?

– Татьяна Ивановна сказала, что вы будете работать в библиотеке.

Она остановилась:

– Как в библиотеке?

В разговор вступила другая старуха в вязаной шапке-чалме:

– Библиотека не работает уже больше месяца. Когда можно прийти поменять книжку?

– Сначала я должна кое-что уточнить, – заторопилась Дайнека. – Как пройти в общий корпус?

Четыре руки указали ей нужное направление. Дайнека зашагала туда.

Ей вслед донеслось:

– И как же мы рады, что пришла такая молоденькая. Как же мы рады!

* * *

Татьяна Ивановна Песня была в своем кабинете. Увидев Дайнеку, она встала из-за стола и доброжелательно шагнула навстречу:

– Проспали? Понимаю. После такой встряски – вполне объяснимо.

– Почему в библиотеке? – спросила Дайнека.

– Что?

– Вы сказали, что я буду работать в библиотеке.

– Я не говорила…

– Ну как же? Бабушки у спального корпуса мне все рассказали.

Татьяна Ивановна всплеснула руками:

– Вот оторвы! Кто вам это сказал?!

– Их было несколько…

– Опишите, кто именно!

– Худенькая такая старушка, в пуховом платке…

– Ерохина! Сердцем чуяла, не нужно было ее принимать. Так нет же, муж – ветеран сцены… Его схоронили, а у меня осталась эта дурында. И главное, ведь никакого отношения к театру никогда не имела, кастеляншей в больнице работала…

– Я ошиблась.

– Что? – Песня настороженно смолкла.

– Это сказала другая старуха…

– Кто? – требовательно подступила директриса.

Дайнека опустила глаза:

– Я не запомнила.

Выдержав короткую паузу, Татьяна Ивановна сделала заявление:

– Вы ее покрываете!

– Что значит, покрываю? – возмутилась Дайнека. – Она что, человека убила?

– Слава богу, до этого пока не дошло, – сообразив, что переборщила, Татьяна Ивановна вернулась на свое место и примирительно улыбнулась. – Мы должны помогать друг другу в работе.

– Давайте вернемся к тому, с чего начали, – Дайнека уселась в кресло поближе к директорскому столу. – При чем здесь библиотека?

– Ну, хорошо… Скажу честно: вам придется заменить библиотекаря. На время!

– Мы договаривались, что я буду работать вашим заместителем.

– Договаривались, – подтвердила Татьяна Ивановна. – Но в данный момент библиотекарь нужнее. Помимо обычного библиотечного фонда у нас хранятся ценные документы. Во время ремонта в подвале нашли старинный архив. Надо бы его разобрать.

– При чем здесь я?! – вскричала Дайнека.

– Давайте так, – продолжила Песня. – Оформим вас заместителем директора, а вы, временно, – она подняла палец и со значением повторила: – Временно! Поработаете в нашей библиотеке.

– Ну уж нет! – Дайнека с ужасом представила, как отреагирует на это ее отец. – Нет!

– А мы очень на вас надеялись, – Татьяна Ивановна с сожалением покачала головой. – Подойдите к дверям библиотеки, посмотрите, там уже сидят старики. Вас, между прочим, ждут…

– Вы сами их обманули. Я ничего не обещала.

Песня опустила глаза:

– Ну что ж, если вам не жаль стариков…

– Жаль.

– Вы же отказались работать!

– Я отказалась работать библиотекарем.

– Это одно и то же, – Песня безнадежно махнула рукой и грустно посмотрела в окно. – Вот и осень…

– Два месяца, как наступила, – заметила Дайнека и неожиданно для себя почувствовала угрызения совести.

– Что? – не поняла директриса.

– Я говорю – конец октября.

– Какая теперь разница, – Татьяна Ивановна вздохнула. – По штатному расписанию осталась одна единица, а надо бы две.

– Это ваши проблемы, – Дайнека поднялась. – Я уезжаю в Москву.

– Значит, у нас работать не будете?

– Нет.

– Что ж… Нет так нет. Всего вам хорошего.

– Прощайте! – Дайнека шагнула в коридор и направилась к выходу.

В коридоре, у красивой двустворчатой двери с табличкой «Библиотека», она заметила несколько человек. У каждого в руках была книга. Они расступились, освобождая дорогу. Дайнека остановилась, помолчала и спустя мгновение спросила:

– Что?

– Ждем.

– Кого?

– Вас.

Дайнека обвела взглядом стариков, которые глядели на нее с надеждой и умилением, потом вдруг повернулась и быстрым шагом вернулась в кабинет директрисы. Та поинтересовалась:

– Чего вам еще?

– Ключ от библиотеки давайте.

– Зачем? – удивилась Татьяна Ивановна, но уже через мгновение ее лицо прояснилось: – Стало быть, остаетесь?

– Остаюсь, но только на время. К тому же у меня есть условие: оформите меня, как обещали, вашим заместителем. – Дайнека покраснела и совсем по-детски добавила: – Иначе папа меня не поймет.

– Конечно-конечно, – директриса засуетилась. – Оформим самым наилучшим образом. – Она протянула ключи: – Вот, возьмите.

– Предупреждаю: я не умею заполнять библиотечные формуляры.

– Научитесь, – Татьяна Ивановна благодушно махнула рукой. – Если что, старики вам подскажут.

– Ну, так и посадите в библиотеку старушку.

Директриса парировала:

– Права не имею. Они все на заслуженном отдыхе.

– А я теперь отдувайся. – Дайнека взяла ключи и вышла из кабинета. Прямиком направилась к библиотеке, отомкнула замок, распахнула дверь и обернулась:

– Пожалуйста, проходите!

Глава 3

Артистка

Библиотека располагалась в большой светлой комнате. От жилой ее отличали неоновые светильники, вмонтированные в рифленый потолок, и множество стеллажей, расставленных в два ряда. Стол библиотекаря находился сразу за дверью, условно преграждая доступ к книжному фонду.

Первое, что сделала Дайнека, – это передвинула стол к стене. Ей помогли два чистеньких старичка.

Читатели сдали книги и отправились к стеллажам. Дайнека тем временем соображала, что нужно делать. Работа оказалась несложной, но скучной: отмечай книги в карточке, вычеркивай в формуляре и складывай в стопку.

Так же быстро она выдавала новые книги и вежливо отвечала на вопросы, не вдаваясь ни в какие подробности. Все хотели с ней побеседовать, поэтому процесс выдачи книг мог затянуться до вечера. Выбрав верную тактику, она отпустила всех уже до одиннадцати.

В начале двенадцатого, когда в библиотеке не осталось никого, кроме Дайнеки, туда вошла невысокая щуплая старуха с конопатым лицом. Заметив на ее плечах пуховый платок, Дайнека приветливо улыбнулась:

– А я вас узнала. Мы виделись сегодня утром у спального корпуса.

Старуха деловито кивнула:

– Решила зайти попозже. С утра было не протолкнуться?

– Человек десять-пятнадцать…

– Так и знала. Вот, – она положила на стол пеструю книжку.

– Любите детективы? – спросила Дайнека.

– От нечего делать. Знаете, так, чтобы прочитал – и забыл.

– Разве так интересно? Может, подобрать что-то другое? Давайте я посоветую…

– Вот еще… Голову забивать. Она у меня и без книжек болит.

Дайнека опустила глаза:

– Как вас зовут?

– Ерохина Надежда Петровна…

Отыскав учетную карточку, Дайнека спросила:

– Вы тоже актриса?

– Нет.

– А как же попали в Дом ветеранов сцены?

– С мужем-покойником. Он тридцать пять лет проработал в театре. Как только на пенсию вышел, продали квартиру и сразу – сюда.

– Так просто?

– Не просто, – сурово возразила Ерохина. – Долго хлопотали, добивались. Сколько порогов обили! Когда муж-покойник привез меня сюда, он так и сказал: «Ну, все, Надежда Петровна, я перед тобою супружеский долг выполнил, пристроил в хорошее место. Теперь могу умереть со спокойной душой». Сказал так, да вскорости и помер, упокой его душу грешную, оставил меня одну.

– Ну, здесь-то вы не одна… – сочувственно сказала Дайнека. – Вокруг много интересных людей.

На что Ерохина окинула ее осуждающим взглядом:

– Вы никого здесь не знаете.

– А разве это что-то меняет? – усомнилась Дайнека. – Хорошие люди есть повсюду.

– Поживите здесь… Не то запоете, – пообещала Ерохина.

На что Дайнека сухо заметила:

– Не буду вас отвлекать, пожалуйста, выбирайте себе книгу.

Ерохина прошла к стеллажу с надписью «Российские детективы», целенаправленно взяла с полки небольшую пеструю книжицу и тут же вернулась к столу.

– Уже? – Дайнека раскрыла книжку и вынула из кармашка формуляр. Сделала запись, но, заглянув в карточку, с удивлением подняла глаза: – Вы уже читали ее, Надежда Петровна, – она показала учетную запись. – Пять месяцев назад. Постойте… И вот еще – в прошлом году.

– Ну и что? – Ерохина зябко поежилась, стянула с плеч пуховую шаль и завязала ее на пояснице. – Дует у вас.

Дайнека подхватилась со стула, подбежала к окну и прикрыла деревянную форточку.

– Открыла, пока никого не было, чтобы проветрить.

– Доживете до наших лет, поймете, что такое сквозняк для старого человека.

– Вы не старая. Вам не дашь больше семидесяти.

– И не надо. Мне всего шестьдесят пять.

– Простите… – Дайнека покраснела. – С возрастом я всегда ошибаюсь.

В дверях библиотеки возникла красивая пожилая дама.

– Добрый день, могу я войти?

– Здравствуйте! Пожалуйста, проходите. – Дама понравилась Дайнеке с первого взгляда. Хотя бы тем, что избавила ее от объяснений с Ерохиной.

– Вот, принесла книгу…

– Ваша фамилия?

– Артюхова.

Взявшись за картотеку, Дайнека вдруг отставила ее и подняла глаза:

– Та самая Артюхова? Это вы играли в театре Вахтангова?

– Почему же играла? – с полуулыбкой ответила Артюхова. – Я и теперь занята в трех постановках.

– За Ириной Маркеловной из театра присылают машину, а после представления привозят обратно, – угодливо подхватила Ерохина.

– Господи! Я же тысячу раз видела фильмы с вашим участием! Даже не надеялась вот так познакомиться. – Дайнека забрала у Артюховой ее книгу. – А вот в театре сто лет не была. И это ужасно.

– На днях презентую вам контрамарку, – великодушно пообещала актриса. – Как вас зовут?

– Людмила Вячеславовна.

– Буду называть вас Людмилой. Для отчества вы слишком молоды. Конечно, если позволите.

– Я не против. Так меня называет отец.

– А друзья?

– По фамилии. Просто Дайнека.

Рассмеявшись, Артюхова заметила:

– Это необычно.

– Я привыкла.

– Мы остановились на том, что я подарю вам контрамарку на ближайший спектакль, – напомнила Артюхова и заключила: – А теперь запишите на меня томик Пушкина. Тот, что лежит на столе слева от вас.

Дайнека взяла сборник, отметила его в карточке и отдала Артюховой. Простившись, та сразу ушла.

Проводив ее взглядом и дождавшись, когда закроется дверь, Ерохина едко заметила:

– Старухе семьдесят семь. О душе думать пора. Артистка…

Дайнека не смогла не заступиться за Артюхову:

– Пока есть силы, актриса должна играть. Все лучше, чем перемывать кости подругам и смотреть в телевизор.

– А вы не попрекайте меня телевизором. Не имеете права. Я свой покой заработала. Слава богу, на заслуженном отдыхе. Мне лишнего не надо. Не то что другим.

– Я не вас имела в виду, – Дайнека протянула Ерохиной книжку. – Ваш детектив.

– Вот уж где детектив… – проворчала старуха и кивнула на дверь. – Ни один сыщик не разберется.

Дайнека насторожилась и, чуть помедлив, спросила:

– Вы про Безрукова?

Ерохина поджала губы:

– Эта Артюхова – ходячая смерть.

– Да что вы такое говорите?!

– Четырех мужей схоронила, и, между прочим, все были убиты.

– Откуда вам это известно?

– Все знают… – Притворно потупившись, Ерохина добавила: – Уж я не говорю про любовников…

Не справившись с любопытством, Дайнека поинтересовалась:

– Их тоже убили?

Старуха напустила на себя загадочный вид и молча кивнула. Дайнека сдвинула стул.

– Простите, мне нужно сделать звонок. Не подскажете внутренний телефон Татьяны Ивановны?

– Один двадцать один… – сказала Ерохина, после чего подозрительно быстро исчезла за дверью.

Глава 4

Случайный флирт

Шаги Ерохиной стихли. Дайнека записала на листе цифры: один, два, один. Взяла стопку книг, но, сделав пару шагов, направилась не к стеллажам, а к двери. Дернула свободной рукой за ручку. За дверью, пригнувшись, стояла все та же Ерохина.

– Подслушиваете?! – поразилась Дайнека.

Старуха зыркнула колючими глазками и, не разгибаясь, бросилась по коридору в сторону лестницы. Топот ее коротеньких ног заставил Дайнеку передернуть плечами – однажды она слышала, как в темной комнате бегала крыса.

Расставив книги, Дайнека привела в порядок картотеку и полила из лейки цветы. В половине двенадцатого решилась позвонить директрисе. Пришла пора выяснить, где ей обедать. Подняв трубку аппарата внутренней связи, набрала номер: один, два, один. После третьего гудка на другом конце провода раздался щелчок. Не дожидаясь ответа, она сказала:

– Это Дайнека. Совсем забыла спросить: где я могу пообедать?

Вопреки ожиданиям ей ответил сочный мужской баритон:

– Теоретически могу отвести вас в ресторан.

– Кто это? – испуганно спросила она.

– Водорезов.

– Фамилия мне ни о чем не говорит.

Он рассмеялся и вдруг сообщил:

– Прежде чем продолжить общение, мне нужно задать вам вопрос. Вас когда-нибудь увольняли с работы?

– Нет… – Дайнека притихла.

– Тогда поинтересуюсь: верите ли вы в судьбу?

На мгновение она поддалась панике:

– Кто это говорит?

– Вы напомнили мне трехлетнюю внучку. Когда звонит телефон, она первой хватает трубку и задает тот же вопрос.

Дайнеке представился плешивый старик, овладевавший азами пансионатского флирта.

– Вы флиртуете со мной?

– Я бы сказал, тренируюсь. Оттачиваю свое мастерство. В будущем пригодится.

«О каком будущем он говорит?» – мысленно удивилась Дайнека, но вслух сказала:

– Судя по всему, вы немолоды. У вас уже есть внучка…

– Насчет внучки – соврал. На самом деле речь шла о племяннице. Дело в том, что недавно я прочитал статью. Из разряда: как стать богатым, как наладить отношения с коллегами или как познать самого себя. Статья так и называлась: «Как флиртовать с женщинами».

– И как? – Дайнека, не сдержавшись, улыбнулась.

– Во-первых, нужно постоянно менять темы. Во-вторых, задавать вопросы. Не важно какие, просто задавать.

– Вы так и сделали…

– В-третьих, постоянно говорить комплименты.

– Этого не было, – заметила она.

Но Водорезов сделал ей замечание:

– Вы не дослушали. Я, кстати, и вас могу научить, как правильно делать комплименты. Сначала вы рассказываете о чем-то, потом вдруг – хлоп! – прерываетесь и говорите своему кавалеру, что у него на редкость чистые уши. И дальше как ни в чем не бывало продолжаете общение на прежнюю тему.

– Вы сказали, что статья называется «Как флиртовать с женщинами», – рассмеялась Дайнека. – Мне-то это зачем?

– Я преследовал цель.

– Какую?

– Хотел вас рассмешить, и вы рассмеялись. Есть такая примета: если женщина смеется над вашими шутками, она завоевана.

– Послушайте, Водорезов, – Дайнека заговорила чуть строже. – Не знаю, кто вы такой, но должна вам сказать…

Он перебил:

– Между прочим, вы могли бы мне подмигнуть или кокетливо улыбнуться.

– По телефону?

– Да, действительно… – Водорезов и тут нашелся, что ей ответить: – Тогда нам срочно нужно увидеться!

В библиотеку заглянула Татьяна Ивановна Песня:

– Людмила Вячеславовна, вы еще здесь?

Дайнека испугалась, как будто ее застукали за чем-то не очень приличным, и влепила телефонную трубку в гнездо аппарата.

– Что?

– Я спрашиваю: вы не обедали?

– А я и не знаю, где здесь обедают.

– Идемте, я провожу…

Дайнека закрыла библиотеку и зашагала вместе с директрисой по коридору.

– Столовая находится на первом этаже нашего корпуса, – Татьяна Ивановна говорила, одновременно спускаясь по мраморной лестнице. – Но если вы не желаете есть вместе со стариками, еду принесут в вашу комнату.

– Нет, что вы! – возразила Дайнека. – Я лучше со всеми в столовой.

– Предупреждаю, я обедаю у себя.

– Это ничего не меняет.

Не доходя до Римской галереи, Татьяна Ивановна шагнула в полукруглую арку:

– Здесь нужно свернуть налево, потому что если вы свернете направо, то попадете прямиком в актовый зал, – она повела рукой. – Я уже говорила, что дворцовый комплекс до революции принадлежал графу Измайлову. Все три здания построил его дед в первой половине девятнадцатого века. К тому моменту, когда хозяином стал последний из графов, Александр, семья Измайловых скопила неимоверные богатства. И все благодаря родовому проклятию…

Дайнека удивилась:

– Что за проклятие?

– Очень старое. Я бы сказала, древнее. Дело в том, что предок Измайловых по имени Измаил-Мурза был ханом Ногайской Орды… – Татьяна Ивановна Песня рассказывала сноровисто, не задумываясь и не подбирая слова, как экскурсовод, который повторяет одно и то же по нескольку раз в день. – Не желая ссориться с Московским царем, он крестился в православную веру под именем Федор и придумал себе фамилию по своему же мусульманскому имени – Измайлов.

– Но при чем здесь родовое проклятие? – спросила Дайнека.

– А вы сначала дослушайте, – степенно ответила Песня и продолжила: – Ногайские соплеменники Измаила-Мурзы не простили ему отступничества от кровной веры и упросили самую сильную степную колдунью наложить на весь род отступника вековое проклятие. В ту же ночь самому Измаилу-Мурзе привиделся сон, как будто прискакал к его дому всадник в черных одеждах и сказал громовым голосом: «Отныне за измену вере предков не будет в твоем роду в каждом его колене более одного наследника мужского пола. А если их будет больше, то никто, кроме одного, не проживет долее двадцати шести лет».

– Сбылось? – спросила Дайнека.

– Сбылось, да еще как! Никто из рода Измайловых не имел больше одного сына, все остальные умирали по самым разным причинам – начиная от болезней и кончая дуэлями.

– Но как это привело к накоплению несметных богатств?

– Очень просто: в каждом колене оставался только один наследник. Все семейное состояние безраздельно переходило в его руки. А поскольку Измайловы были людьми рачительными, их богатство сделалось одним из самых больших в Российской империи.

– А почему… – Дайнека хотела задать еще один вопрос.

Но Татьяна Ивановна ее перебила:

– Вот мы и пришли!

Они стояли на пороге огромной залы, оборудованной под столовую.

– Проходите, занимайте свободное место, нянечка вас обслужит.

Директриса хотела уйти, но Дайнека задержала ее, задав новый вопрос:

– Кто такой Водорезов?

– Это наш главный врач, – ответила Песня и удивленно подняла брови: – Вы уже познакомились?

– Да, – Дайнека смущенно потупилась. – То есть нет.

– Так да или нет? – с нажимом переспросила Татьяна Ивановна.

– Я звонила вам, а попала к нему.

– И он, конечно же, вас разыграл, – директриса, улыбаясь, кивнула. – Платон Борисович – человек молодой и очень смешливый, несмотря на то, что весь день среди стариков. Но как врач незаменим. Он специалист по геронтологии, на нашем материале пишет диссертацию.

– Здорово, – чуть слышно проговорила Дайнека.

– Проходите, садитесь за столик. Я обедаю у себя. И, кстати, мой номер телефона – один, два, ноль, – сказав это, директриса удалилась.

Глава 5

Люди-павлины

Первый пансионатский обед Дайнеке запомнился. Она пошла между столиками к высоким арочным окнам, где еще оставались свободные места. По мере того как она продвигалась, обитатели пансионата активно приветствовали ее. Старики, свидетельствуя почтение, любезно вставали. Сопровождаемая добрыми взглядами, она расположилась за столиком, где уже сидел пожилой мужчина в очках.

– Меня зовут Людмила.

– Бирюков, – отозвался тот, не отрывая глаз от кроссворда.

– Очень приятно…

– Что в этом приятного?

– Простите? – растерялась Дайнека.

– Что в этом приятного? Я плохой человек, живу в жалком приюте, вдали от цивилизации. Ну так скажите же мне, что в этом хорошего?

Помолчав, Дайнека сказала:

– Я не знаю, что вам ответить.

Взглянув на нее поверх очков, мужчина заметил:

– По крайней мере, не спорите и не убеждаете меня в преимуществах старости.

– Если честно… – она пожала плечами и обвела взглядом весь обеденный зал. – Здесь очень прилично. Как вас по имени-отчеству?

– Виталий Самойлович.

Дайнеке не удалось выбрать подходящую словесную форму для продолжения разговора, и она замолчала. Помог сам Бирюков:

– Надолго к нам?

– Пока поработаю.

– Вы же москвичка… – он опустил глаза и вписал в кроссворд несколько букв.

– Ну и что?

– Могли бы найти место получше.

– А чем здесь плохо? – Дайнека прищурилась. – И откуда вы знаете, что я из Москвы? Вам сказала Татьяна Ивановна?

– В этом я не нуждаюсь.

– Тогда откуда?

– Нетрудно догадаться.

– Любите говорить загадками?

– Постойте, – Бирюков поднял вверх карандаш. – Изворотливость в аргументах при доказательстве сомнительных или ложных идей. Слово из десяти букв.

Дайнека мгновенно выпалила:

– Казуистика!

– Неплохо… – он стал старательно вписывать слово, последовательно заполняя клетку за клеткой.

– Можно подумать, сами не знаете, – усмехнулась она.

– Знаю… – на этот раз Бирюков взглянул на нее с интересом. – Вам уже рассказали про страшные тайны дворцовых подземелий? О прикованных цепями скелетах, заживо погребенных?

– Нет… – на лице Дайнеки отразился испуг.

– Значит, еще расскажут. Пансионатские старухи любят нагнать страху.

– А это правда?

– Все вранье. Не верьте никому, – сказал Бирюков. – А еще здесь все рассуждают об искусстве. Не исключаю, вам будет интересно послушать. Но скоро вы поймете, что все персонажи повторяют одни и те же слова. Да и откуда взяться другим? Ничего нового в их старых больных головах не возникает. Все сводится к одному: театр стал не тот. Они вспоминают прошлое, хвалят друг друга, а за глаза сплетничают. И, нужно заметить, высмеивают самым низменным образом. Слуги Мельпомены ловят кураж.

Дайнека потупилась:

– Зачем вы все это мне рассказываете?

– Чтобы вы, милая барышня, знали, куда попали.

– Простите, но я сама разберусь.

– Нисколько не сомневаюсь… – Бирюков снова уткнулся в кроссворд.

Дайнека машинально взяла солонку и перевернула, словно проверяя, есть ли в ней соль. На скатерти образовалась небольшая белая горка.

– Плохая примета… – заметил Виталий Самойлович, отбросил кроссворд и произнес несколько громче: – Ну, что там? Скоро?

Из кухни вышла санитарка с подносом и направилась к ним. По мере того как на столе появлялись тарелки с едой, настроение Бирюкова менялось к лучшему.

– Грибной суп! Должен сказать, вкусная еда – самый лучший утешитель в старости.

– Не только… – осмелилась возразить Дайнека, протирая салфеткой влажную ложку. – Еще есть вера в Бога. Искусство, в конце концов…

Бирюков придвинул к себе тарелку с грибным супом. Он ел не торопясь и с удовольствием. Снова заговорил, только когда принесли чай.

– Насчет религии спорить не буду. Хотя сам атеист. – Он обвел взглядом стариков, обедавших за соседними столами, среди которых были и весьма яркие персонажи. – Артисты… Странные люди. Да и люди ли они, как сказал Антон Павлович Чехов. А уж он-то знал их лучше других. – Помолчав, Бирюков усмехнулся. – В детстве я жил в небольшом городке. У нас не было музея, цирка или чего-то еще, но был театр оперетты. Труппа в нем была маленькой: несколько солистов, хор – человек шесть – и балет, из которого мне запомнился балерун Сапожков, да и то потому, что вел в нашем классе урок ритмики. Была раньше такая дисциплина в начальной школе. Он приходил на урок расфранченный, в наглаженных брюках, с набриолиненными черными волосами и был похож на цыгана. У него были лаковые туфли на высоких каблуках. Возможно, ему не хватало роста. Хотя, по мне, так он был высоким. Но я был ребенком… В нашем пролетарском городке мужчины каблуков не носили. Увидав его в первый раз, все дети стали смеяться. Сапожков поднял штанину, задрал ногу и, взглянув на каблук, спросил: он оторвался? – Бирюков размешал сахар и отхлебнул из стакана. – Опереточных артистов всегда можно было заметить. Женщины носили яркие шляпки, модные шарфы и сильно красились. Что касается мужчин, они часто надевали на себя женские предметы одежды. По крайней мере, так мне казалось. Например, шейный платок, вязаную кофту или длинное, до пола, пальто. Они были нищими, но им хотелось выглядеть преуспевающими людьми из высшего общества. А как они говорили! Хорошо поставленными громкими голосами. Все равно где: на рынке, в бане, на автобусной остановке. Иногда мне казалось, что им неуютно в нашем затрапезном сереньком городе. Это были особые люди-павлины.

– Кажется, вы не артист? – предположила Дайнека.

Бирюков очертил рукой небольшую дугу:

– Многие из присутствующих здесь – не артисты. Среди них, между прочим, немало хороших людей. Рабочие сцены, сценографы, костюмеры…

– Вы так сказали, словно артисты хорошими людьми не бывают, – недоверчиво проговорила она.

– Точнее не скажешь.

– Это нехорошо…

– Что?

– Нехорошо так думать о людях.

– Мы говорим об артистах, – Виталий Самойлович снял очки и протер их салфеткой. – Впрочем, спорить не будем. Лучше расскажите мне, как все случилось.

– Я не понимаю…

– Не вы ли ехали в той машине?

– Вы про Безрукова? – догадалась Дайнека. – Я мало что помню.

– Странная история, – заметил Бирюков и снова надел очки. – В тот вечер вообще все было странным. Я так и знал: что-то должно случиться.

– В самом деле?

– Часов в восемь в гостиной погас свет. Я еще подумал: это специально, чтобы мы пораньше разошлись по своим комнатам.

– Вы были в гостиной?

– Да. Я не ухожу в свою комнату раньше одиннадцати.

– Бессонница?

– Проблемы со сном. Здесь невозможно спать. Да что там спать… Жить невозможно.

– Почему?

– Я слышу гул.

Дайнека с подозрением взглянула на него.

– Гул? Может быть, шум в ушах? Такое бывает.

– Я в своем уме. Не считайте меня идиотом.

– Не считаю.

– Вы знаете, кому принадлежал этот дворец?

– Графу Измайлову.

– Слышали о нем что-нибудь?

– Татьяна Ивановна рассказала мне историю рода Измайловых.

– Граф Александр Петрович, последний владелец дворца, был человеком порочным. Его жена – прелестной набожной женщиной, происходившей из царственного семейства Романовых. Их супружеский союз называли союзом порока и добродетели.

– К чему это вы?

– К тому, что порока было больше, чем добродетели. Здесь пахнет смертью.

– Какое отношение эта история имеет к вашей бессоннице? – спросила Дайнека.

Бирюков взглянул на нее так, как будто она заслоняла собой то, что он хотел разглядеть.

– Я просто боюсь. Во сне живые очень интересны для мертвых. Здесь многие умирают во сне.

Дайнека встала из-за стола:

– Простите, мне нужно работать.

Глава 6

Следы преступления

Галуздина Дайнека встретила вечером, когда вышла из библиотеки. Он шагал по коридору в сопровождении полицейского.

– Игорь Петрович!

Галуздин обернулся:

– Вы что-то хотели?

– Только спросить.

Взглянув на полицейского, следователь сказал:

– Давай сделаем так: ты – к директрисе, а я – в спальный корпус. – Галуздин перевел взгляд на Дайнеку: – Вы туда идете?

– Туда.

– Дорогу знаете?

– Знаю.

– Проводите?

– Провожу.

Полицейский отправился в кабинет Татьяны Ивановны, а Дайнека и следователь спустились по лестнице на первый этаж. Она надела пальто, которое до этого держала в руках.

Галуздин спросил:

– Зачем вам пальто?

– Все-таки осень.

– А разве здесь нет подземного перехода?

– Есть, – Дайнека начала снимать пальто, но потом передумала. – Хотите пройти под землей?

– По улице я уже ходил.

– Идемте… – и они свернули в темную галерею.

– Мне показалось? – поинтересовался Галуздин.

– Что именно?

– Вам не хочется идти переходом.

– Не хочется. Но вы попросили.

– Красиво здесь, – сказал следователь.

– Эта галерея называется Римской.

– Смотрю, вы освоились. Почему Римской?

– Видите, на стенах лепнина? Это сцены древнеримских сражений.

– Зачем старикам сцены древнеримских сражений?

Дайнека заметила:

– Искусство – самый лучший утешитель в старости.

– А еще религия, – добавил Галуздин и поинтересовался: – На территории пансионата есть церковь?

– Этого я не знаю.

Следователь вдруг остановился и уставился в темный угол:

– Что за лестница?

– Старинная, винтовая. Ведет в подвал из парадной опочивальни графа Измайлова.

– Там начинается переход? – задав этот вопрос, он двинулся к лестнице.

– Не туда! – Дайнека схватила его за руку.

– Почему?

– Ею давно не пользуются.

– Вот и проверим, – Галуздин сдвинул заграждение, шагнул на лестницу и обернулся: – Идите же сюда. Смелее…

Дайнека ступила на межэтажную площадку и стала вслед за ним спускаться по чугунным ступеням. Преодолев пару витков, Галуздин остановился.

– Смотрите, – он посветил фонариком под ноги. – А вы говорите – не пользуются.

Дайнека опустила голову и увидела на пыльных ступенях чьи-то следы.

– Так сказала Татьяна Ивановна.

Продолжив спуск, следователь проговорил:

– Сдается мне, директриса не в курсе событий.

Они миновали лестницу и прошли в коридор, выложенный прямоугольными известняковыми плитами. Здесь было светлее.

– Это и есть переход? – спросил Галуздин и направился в него первым. – Кажется, вы хотели о чем-то спросить?

Дайнека напомнила:

– Вы собирались осмотреть лес и то место.

– Ну и что?

– Осмотрели?

– Думаете, я что-то вам расскажу?

– Не думаю…

– И правильно делаете.

Чуть помолчав, Дайнека заметила:

– Зря…

– Почему?

– Потому что я могла бы помочь.

– Вы? – Галуздин отстранился и, не сдержавшись, пару раз хохотнул. – Я сразу понял, вы юморная.

Дайнека улыбнулась:

– Этого у меня не отнять.

– Не успокоюсь, пока не узнаю, как именно вы собрались помогать.

– Тогда представьте… Я здесь живу. Работаю. Обедаю вместе со всеми.

– Готов поспорить, что будете завтракать и ужинать.

– Поесть я люблю.

– Простите, что перебил. Продолжайте.

– Я неглупый и внимательный человек.

– Хотите стать моим соглядатаем?

– Мне не нравится это слово.

– Заменим его на «помощник».

– Уверена, что смогу вам помочь.

Галуздин остановился и повернулся к Дайнеке. Будучи высоким мужчиной, он почти касался головой фонаря.

– А что?.. Не вижу оснований для отказа.

– Значит, по рукам? – Дайнека вытолкала его из-под светильника. – Вот так, а не то макушку подпалите.

– По рукам. – Следователь снова пошел вперед.

– Ну, тогда – давайте… – она зашагала рядом.

– Что?

– Рассказывайте, как там в лесу.

– Осень, дождь, но тепло.

– Я серьезно.

– Если серьезно… – Галуздин чуть помолчал, а когда снова заговорил, его голос прозвучал сухо, по-деловому: – По свету разглядели, что яма оказалась могилой. Пусть неглубокой, но форма и назначение сомнений не оставляют. На дне, присыпанные землей, лежали все вещи Безрукова: тренировочные брюки черного цвета, тонкий коричневый свитер с синим рисунком, бледно-голубая рубашка, пара темных полуботинок. Ну и, конечно, белье. Одежда вся в бурых пятнах.

– Хотите сказать… – Дайнека притихла.

– Думаю, Безруков сам вырыл себе могилу. Точнее, его заставили это сделать.

– Значит, он был не один?

– С ним был кто-то еще, но дождь не оставил следов. Недалеко от ямы нашли лопату и веревку. Возможно, и то и другое – пансионатское.

– Выходит, он сам их принес?

– Это было бы глупо. По другой версии, тот, кто был рядом с ним, тоже пришел из пансионата.

– Здесь живут одни старики.

– А я и не говорю, что преступник – пансионер или кто-нибудь из обслуги. Он мог появиться извне.

– Что скорее всего.

Галуздин издевательски улыбнулся:

– Тогда вот вам небольшая ремарка: в этом, последнем случае вы как тайный агент мне не нужны.

– Я нужна в любом случае, – невозмутимо парировала Дайнека. – И вот что… Лопату, веревку и одежду скорее отправьте на экспертизу.

– Слушаюсь… – с преувеличенной готовностью ответил следователь. – Спасибо, что подсказали. Без вас ни за что бы не догадался.

– А мы, кстати, пришли.

Поднявшись по шероховатому пандусу, они прошли по лестнице на второй этаж и сразу оказались в гостиной.

– Видите тот плафон? – спросила Дайнека.

Следователь уточнил:

– Который из трех?

– Я не про лампы. Взгляните на потолок.

– Зачем? – Галуздин поднял глаза.

– На нем нарисован герб графа Измайлова.

– Тьфу ты… – следователь оглядел гостиную. – Где Артюхова?

Дайнека деликатно кивнула:

– Красивая дама, которая сидит одна за столом.

– Старуха с хвостом?

– Ее зовут Ирина Маркеловна.

Следователь направился к Артюховой.

Та повернула голову, мотнув пепельным, не по-старушечьи объемным хвостом, в который были собраны волосы. Она выглядела ухоженной и опрятной: прямая спина, изящная шея, в ушах – тяжелые антикварные серьги. Загорелое, без морщин, лицо с круглым лбом. На ее хрупкие плечи была накинута ажурная трикотажная кофточка цвета перванш[1].

– Здравствуйте. Вы ко мне?

– К вам, – Галуздин огляделся в поисках свободного стула и, когда нашел, подтащил его ближе. Взглянув на стол, где были разложены карты, поинтересовался: – Это пасьянс?

Артюхова повременила с ответом, только спросила:

– Чем обязана?

– Я следователь, – отрекомендовался Галуздин и сел напротив нее.

В гостиной стало тихо. Все, кто сидел у телевизора, играл в карты или читал, повернули к ним головы.

– Можете заниматься своими делами! – объявил следователь и положил свой блокнот поверх пасьянса артистки.

– Будете допрашивать? – Артюхова переложила блокнот. – Зачем же портить пасьянс…

Галуздин не возразил, просто сдвинулся в сторону:

– Где вы были вчера после ужина?

Артюхова взяла карту и стала прикидывать, куда ее положить:

– Здесь.

– Так и запишем: в гостиной.

– И не просто в гостиной, – артистка заменила несколько карт. – Я сидела здесь, а Тихон Иванович – на вашем месте. Вы сели на тот же стул.

– Во сколько Безруков подсел к вам? – уточнил следователь.

Она пожала плечами:

– Не помню.

– Постарайтесь припомнить.

– Как только вернулся с ужина.

– Значит, после семи?

– Где-то так… – Определив, наконец, карту на нужное место, Артюхова подняла глаза на Галуздина: – Скажите, нас обманывают или Безруков на самом деле остался жив?

– Жив, но пока не пришел в себя.

– Знаете, – сказала артистка, – здесь практикуют ложь во всеобщее благо. Когда кто-то из стариков умирает, нам говорят, что его увезли в больницу.

– Зачем? – не понял следователь.

– Чтобы никого не расстраивать. В пансионате все только и думают, что о смерти, – Артюхова взяла еще одну карту и тяжело вздохнула: – О чем еще думать старому человеку?

Дайнека между тем преодолела несколько метров и опустилась на диван с высокой спинкой, из-за которой ее не было видно. Отсюда она слышала каждое их слово.

– Мы все делаем вид, что заняты, – продолжила Артюхова. – При этом говорим всего на три темы: о смерти, о еде и о лекарствах. Возвышенное всегда рядом с обыденным. Такова жизнь.

– О чем вы говорили с Безруковым?

– Вчера?

– Вчера после ужина.

– О том же, о чем на ужине.

– Ну хорошо, – следователь не стал ее подгонять. – О чем вы говорили на ужине?

– О смерти, еде и лекарствах.

Галуздин откинулся на спинку стула. В ходе разговора его не оставляло странное чувство: какой бы темы они ни коснулись, она тут же была исчерпана. Вот и теперь все пошло не в то русло. Он уточнил:

– У меня есть информация, что Безруков за вами ухаживал.

– Скажем так: Тихон Иванович искал взаимности.

– А это как вам угодно. – Следователь что-то отметил в блокноте. – Ну так что? Между вами были какие-то отношения?

Артюхова снисходительно улыбнулась:

– Дорогой мой товарищ…

– Следователь, – подсказал ей Галуздин.

Она умиротворенно кивнула и повторила:

– Дорогой товарищ следователь… Старость – большое свинство. Поэтому я не позволяю себе забываться. У нас с Безруковым нет и не может быть никаких отношений, кроме соседских.

– Понял. Тогда расскажите, как он выглядел. Не был ли огорчен или испуган?

– Ничего такого я не заметила. – Артюхова убрала несколько карт, а потом смешала оставшиеся: – Так и думала.

– Что? – уточнил следователь.

– Его хотели убить.

– Безрукова?

– Да. Его хотели убить. Машина тут ни при чем.

– Не понимаю…

– Машина, на которой ехал наш бедный Квят, помешала убийце.

– Машина сбила Безрукова, – неприязненно уточнил Галуздин.

Артюхова кивнула:

– Согласна с вами, альтернатива не слишком завидная, но все лучше, чем смерть.

– Знаете что… – Помолчав, следователь все же продолжил: – Мне кажется, вам известно больше, чем вы рассказали. С чего вы взяли, что Безрукова намеревались убить?

Артюхова показала на карты:

– Разложила пасьянс.

– И что?

– Вы не знали, что пасьянс используют для гадания?

– Впервые слышу. К тому же это не относится к делу.

– А что относится?

– Факты, вещественные доказательства и чистосердечные признания.

– К сожалению, мне не в чем признаться, – вздохнула артистка.

– Во сколько в гостиной погас свет?

– Что погас – помню. Когда именно – нет. – Она собрала карты в колоду. – Боже мой, ну почему мы стареем?

– Что было после того, как здесь стало темно?

– Мы все разошлись по комнатам.

– Я спрашиваю, что делали Безруков и вы.

– У нас не было общих целей. Я ушла в свою комнату. Куда пошел он, не знаю.

– Кто в тот вечер находился в гостиной?

– Здесь всегда все одинаково. – Артюхова повела взглядом: – И вчера ничего не менялось.

– Давайте вспомним всех поименно, – сказал Галуздин. – Старуха в шали, та, что играет в карты, была?

– Ерохина? Куда же ей деться…

– Старик в очках?

– С кроссвордом? – уточнила она. – Бирюков Виталий Самойлович сидел там же.

На этом месте их разговора у Дайнеки зазвонил телефон. Она вскочила и вышла в коридор:

– Слушаю…

– Людмила Вячеславовна?

– Да, это я.

– Вы прислали нам свое резюме.

– Резюме? Ну, если вы говорите…

Звонившая уточнила:

– У вас уже есть работа?

– Нет, я не работаю, – соврала Дайнека.

– Тогда приходите на собеседование.

– Куда?

– Записывайте адрес.

– Говорите, я просто запомню.

После этого она поинтересовалась, во сколько ей нужно явиться на собеседование.

Как только разговор был окончен, за спиной раздался старушечий вздох, и кто-то сказал:

– Очень жаль…

Резко обернувшись, Дайнека увидела милую старушку в инвалидной коляске. На коленях у нее лежало вязание.

– Что вы сказали?

Та повторила:

– Я сказала: мне очень жаль.

– Чего?

– Уходите от нас?

Дайнека снова слукавила:

– С чего вы взяли?

– Вам не идет врать. Вы хорошая девочка.

Покраснев, Дайнека пробормотала:

– Это еще не точно.

– А мы так надеялись, что вы приработаетесь. – Старушка протянула маленькую сухую кисть: – Темьянова Лукерья Семеновна.

– Людмила. Если хотите, зовите меня Дайнекой, – сказала она и пожала Темьяновой руку.

– Не отвезете меня в гостиную? – попросила старушка.

– Конечно! – Дайнека взялась за спинку инвалидной коляски и, выкатив ее на середину гостиной, установила напротив телевизора.

– Людмила Вячеславовна! – окликнул ее следователь Галуздин.

Она подошла к нему:

– Вы закончили?

– На сегодня хватит. Теперь домой, отсыпаться.

– Когда вы снова приедете?

– Пока не знаю. Возможно, завтра, но не уверен.

– Что ж, до свидания.

– У нас уговор, – напомнил Галуздин. – Надеюсь, вы поговорите со стариками, узнаете про Безрукова. С кем дружил, кто его не любил, с кем случались конфликты.

– Я постараюсь.

Когда следователь ушел, Дайнека отправилась в свою комнату, надеясь отоспаться за два беспокойных дня.

Глава 7

Ночные страхи

Дайнека точно знала: в таком состоянии, между явью и сном, к ней являются самые важные решения и даже предвидения. Она то ли спала, то ли дремала, перебирая в голове воспоминания о дорогих ей людях и важных событиях.

Не было и двенадцати, когда сквозь сон она различила звуки шагов и разговоры кухонных работниц, вернувшихся из общего корпуса. Потом у ее двери остановились две женщины. Один голос Дайнека узнала даже во сне. Это была Лариса, медсестра, которая выхаживала ее после обморока.

Но вдруг, перекрывая все эти звуки, издалека донесся протяжный вопль. Мгновенно проснувшись, Дайнека приподняла голову над подушкой и определила: кричала какая-то женщина. Мимо ее двери один за другим пробежали несколько человек, и сразу все стихло.

Дайнека вскочила с постели, схватила халат и, забыв о том, что нужно включить свет, стала искать тапки. Когда, наконец, нашла, вылетела за дверь и, забыв ее запереть, бросилась к стеклянному переходу, ведущему в спальный корпус, откуда, по ее предположению, донесся тот страшный крик.

Когда, миновав темную гостиную, она свернула в коридор, то увидела, что туда высыпали едва ли не все обитатели спального корпуса. По крайней мере, те, кто жил на втором этаже, толпились у распахнутой двери крайней комнаты. Дайнека подошла ближе, а потом протиснулась в комнату, где на полу лежала старая женщина с растрепанными волосами. Это была Лукерья Семеновна Темьянова, старушка с вязанием. Несколько часов назад Дайнека сама вывезла ее на коляске в гостиную.

– Жива? – встревоженно спросила Дайнека.

Сидящая на корточках рядом с Темьяновой Лариса вскинула голову:

– Не нужно сеять панику. С ней все в порядке. – Медсестра обратилась к пансионерам, которые заглядывали в комнату из коридора. – Пожалуйста, расходитесь!

По тому, как быстро все разошлись, было ясно: их многому научила долгая жизнь и пребывание в этом пансионате.

Дайнека уходить не спешила. Кроме нее и Ларисы в комнате остался дежурный, прибежавший с первого этажа.

– Что с ней? Почему она лежит на полу? – снова спросила Дайнека.

– Лукерья Семеновна – немолодая женщина. К этому возрасту у человека накапливается много болезней. Если я начну перечислять все болячки Темьяновой, до утра не управимся.

– Она дышит? – поинтересовался дежурный.

Дайнеке показалось, что спросил он только для того, чтобы оправдать свое появление.

– Возвращайтесь на пост. Ваша помощь мне не нужна, – распорядилась Лариса.

В дверях дежурный столкнулся с медсестрой в зеленом брючном костюме. Моргая заспанными глазками, она застыла у входа:

– Что случилось?

– Это я у тебя должна спросить, что здесь случилось!.. – огрызнулась Лариса.

– Я… просто я…

– Молчи, Татьяна! Завтра же напишу докладную на имя Водорезова. Я из общежития успела прибежать на ее крик. Где ты была во время дежурства?

Девушка опустила голову.

– Спала? – осведомилась Лариса. – Спала так крепко, что не услышала крик?

Медсестра виновато кивнула.

– Бери бабушку за руки. Нужно перенести ее на кровать.

Дайнека помогла медсестрам поднять старуху. Лариса присела рядом с Темьяновой и взяла ее руку. Слушая пульс, коротко приказала Татьяне:

– Быстро принеси тонометр.

Та убежала за аппаратом и вскоре вернулась.

Лариса натянула надувную манжету на старухину руку и включила прибор. Спустя минуту сказала:

– Артериальное давление низкое. Срочно набери однопроцентный раствор мезатона и пятипроцентный эфедрин.

Дежурная медсестра уточнила:

– В один?

– В два!

Татьяна убежала, а Дайнека спросила:

– Что значит, в один?

– Речь идет о шприцах.

– А-а-а-а…

Не успела Дайнека закрыть рот, как старуха открыла глаза, обвела взглядом комнату и застонала:

– М-м-м…

– Что? Что? – мягко спросила Лариса.

– Где? – Темьянова указала рукой на темное окно, а потом повела ею по комнате.

– Я не понимаю.

– Где эта женщина?

– Ушла за лекарствами.

– Да нет же… – прошептала Дайнека. – Неужели не понимаете? Она говорит о другом.

– Что вы хотите сказать? – Лариса склонилась к Темьяновой.

– Я видела ее… – прошептала старуха. – Она влетела в окно.

– Кто?

– Эта женщина.

– Как она выглядела? – вмешалась Дайнека. – Вы ее разглядели?

– У нее были крылья… Да-да… Два белых крыла. – Темьянова указала в угол за шкафом. – А тот, в черном… Он стоял там.

– Здесь был еще кто-то? – удивилась Лариса, и они с Дайнекой переглянулись.

– Мужчина… – старуха еле ворочала языком. – Маленького роста, будто ребенок.

– И где же эти двое сейчас? – оптимистическим голосом поинтересовалась Дайнека.

– Тот, что был в черном, навалился на меня и начал душить… – Темьянова дотронулась до своей шеи, на которой пламенели красные пятна.

Лариса отвела ее руку и скосила глаза на Дайнеку, как будто призывая быть свидетелем невозможного.

– А потом?

– Я закричала.

Дайнека прошла к окну и дернула створку. Обернувшись, сказала:

– Окно не закрыто.

– Подул ветер, оно распахнулось, и сделалось холодно. – Темьянова поежилась и тяжело перевела дыхание. – Потом прилетела та женщина.

– Это я прикрыла окно. Оно было распахнуто. Чертовщина какая-то! – не сдержалась Лариса и, взглянув на Дайнеку, спросила: – Вы что-нибудь понимаете?

Не зная, что еще можно сказать, та честно созналась:

– Нет, ничего.

К счастью, пришла Татьяна и вколола старухе лекарство. Лариса выключила верхний свет, оставив ночник, и велела медсестре сидеть в комнате до утра. Сама же вместе с Дайнекой вернулась в общежитие персонала, где, простившись, они разошлись по своим комнатам.

У Дайнеки не получилось заснуть. Она долго ворочалась, потом встала, проверила, закрыто ли окно, и наглухо задернула шторы. Побродив по комнате, вышла в коридор и, наконец, призналась себе, что боится оставаться одна.

В комнату вернулась только тогда, когда за дверьми начали трезвонить будильники, и стали просыпаться работники кухни. В результате Дайнека пришла на работу, проспав всего три часа.

На этот раз никто не ждал ее у дверей. Она успела прийти в себя и даже доесть шоколадку, которая со вчерашнего дня лежала в ящике стола. Часов в одиннадцать явилась, вернее, прикатила первая читательница. Как ни странно, ею оказалась Лукерья Семеновна Темьянова. Ее привез бодренький старичок, которого Дайнека видела вчера вечером в гостиной у телевизора. Он втолкнул в комнату коляску с Темьяновой и удалился.

– Доброе утро, – сказала Лукерья Семеновна. – Вас не было на завтраке. Почему? Вы такая худенькая, вам нужно питаться.

Дайнека ответила:

– Решила подольше поспать.

– Простите, – огорчилась старуха. – Сама не знаю, как это случилось. Я помню, что вы были рядом. Вы и Лариса.

– Мы перепугались, – подтвердила Дайнека. – Но вашей вины в этом нет. Кажется, вы кого-то увидели?

Темьянова отвела глаза.

– Теперь у меня ни в чем нет уверенности.

– На вашей шее были красные пятна.

Старуха машинально проверила пуговицы закрытого платья.

– Мне бы не хотелось об этом…

Дайнека не отступала:

– Вы видели женщину с крыльями?

– Я сказала: женщину в белом, – уточнила Темьянова.

– Да нет же… Я помню. Вы сказали, что у нее было два белых крыла.

– И вы поверите в летающую женщину?

– Но вы же ее видели! – Дайнека повторила: – Вы ее видели?

Старуха сдалась:

– Видела.

– Вот так, прямо…

– …как вас.

– Боже мой! – заволновалась Дайнека. – Этого просто не может быть!

– Ну вот. Вы тоже не верите… Стараетесь, но не можете. Если узнает Песня, меня упекут в сумасшедший дом.

– Не то чтобы не верю. Просто сомневаюсь немного. Ну, предположим, она влетела в окно. Но кто же его открыл?

– Во-первых, не предположим. Она была в моей комнате. Что касается окна, его мог открыть тот мужичок… – Лукерья Семеновна мелко перекрестилась. – Думаю, это был черт.

– Не советую вам так говорить, – сказала Дайнека. – Если узнает Песня…

– Вы правы. Об этом нужно забыть. Спишем на то, что я уже старая. К тому же у нас, артистов, живое воображение.

Дайнека улыбнулась:

– Смотрю на вас и думаю: на артистку вы не похожи. Скорее, на учительницу.

– Я сорок лет прослужила в театре, – с достоинством проговорила Темьянова. – Больших ролей не играла. Сначала выходила в массовке. Потом – «кушать подано». К тридцати годам начала играть подружек героинь. Ну и, конечно, все инженю[2] и травести[3] были моими. Рост маленький, комплекция подходящая. Худо-бедно выучилась кривляться и говорить тонким голосом. Если бы перешла в детский театр, а меня туда звали, играла бы главные роли. Да вот, глупая, припала к взрослому драматическому, да так и проработала до пенсии… – она вздохнула и ласково улыбнулась. – Последние годы играла старух. Наш актерский удел: возрастных ролей в пьесах мало.

– Могу я вас спросить?

– О чем, деточка?

– Почему вы попали сюда?

– Потому что осталась одна, – Темьянова похлопала Дайнеку по руке. – Если хотите узнать про детей и мужа, я незамужняя. Сыночек Ванечка был, да умер. Трех лет не прожил.

– Простите…

– Не за что, дорогая. С годами я поняла: несчастье входит в ту дверь, которую для него открыли. Я сама виновата во всех своих бедах. Могла выйти замуж за хорошего человека, да полюбила никчемного. Что до Ванечки моего, и здесь – кругом виновата. Театр поперек любви к сыночку поставила. Думала, что карьера важнее. Так что не жалейте меня. И не молчите. Не хочу, чтобы над нашими головами «кружила грустная птица молчания»[4]. Читали Трумэна Капоте?

– Читала «Завтрак у Тиффани». Но только после того, как посмотрела кино.

– У него есть рассказ «Воспоминания об одном Рождестве». Когда читаю, всегда вспоминаю детство… – Темьянова опустила глаза и вдруг замолчала.

Дайнеке показалось, что она старается не заплакать.

– Давно хотела вас расспросить…

– Третий день работаете, – сквозь слезы улыбнулась старуха, – а уже столько вопросов.

– Лукерья Семеновна, вы хорошо знакомы с Безруковым?

– Не лучше, чем с остальными.

– Что он за человек? Кто его друзья? Какие у него увлечения?

В старушечьих глазах зажглось любопытство:

– Тогда и я вас спрошу: Тихон Иванович жив?

– Жив, но пребывает в беспамятстве.

– Он не умрет?

– Все будет хорошо. Я в этом уверена. Так что насчет его увлечений?

– Знаете, как Безрукова прозвали наши пансионатские? – спросила старуха.

– Нет.

– Его прозвали Следопытом.

– И что это значит?

– Он был очень собранным и внимательным человеком… – старуха перекрестилась. – Тьфу-тьфу-тьфу! Прости мою душу грешную! Не был, а есть. Безруков все обо всех знает и все замечает. Он в курсе всего, что происходит в пансионате. Возможно, просто любопытный или глазастый, как говорят. Все утерянные вещи находит Безруков. Он первым замечает потерянные шарфы, очки, телефоны. Был, например, случай: Васильева Эльвира Самсоновна потеряла свою косметичку…

– Кто такая Васильева?

– Оперная певица, драматическое меццо-сопрано…

– До сих пор поет?

– Нет, что вы! Ей почти восемьдесят.

– Но Артюхова-то еще играет на сцене.

– Артюхова – талант, – Темьянова покачала головой. – А Васильева – просто стерва.

– Что это значит?

– Со временем поймете.

Дайнека недовольно пожала плечами:

– Все только и обещают, что когда-нибудь я все пойму.

– Так вот, – продолжила старуха. – Когда Васильева потеряла косметичку… А она повсюду ее с собой таскает. Жить без нее не может. Красится, как базарная шлюха…

– Лукерья Семеновна!

– А что я сказала? – удивилась Темьянова. – Шлюха – литературное слово. Читайте классиков, дорогая.

– Безруков нашел ее косметичку? – догадалась Дайнека.

– И знаете где? В круглой беседке.

– В ротонде? Недалеко от забора?

– Как думаете, что Васильева там делала? – старуха не по-доброму закивала и понизила голос: – Предавалась разврату.

– Слишком радикально, – улыбнулась Дайнека. – Возможно, у нее было свидание с каким-нибудь старичком.

– А я про что говорю?

– Может быть, хотите выбрать другую книгу? – сменила тему Дайнека.

– Сначала отдам ту, что прочла, – старуха взяла с колен книжку и положила перед ней на стол.

– Ого! – Дайнека даже присвистнула. – Исайя Берлин![5]

– Должна признаться, я мало что поняла, – смутилась Темьянова. – Взяла наугад и ошиблась.

– По крайней мере, вы попытались…

– Могу выбрать другую? – осведомилась Лукерья Семеновна.

– Конечно. Проходите, пожалуйста.

Старуха взялась за колеса инвалидной коляски и покатила между книжными стеллажами.

Дайнека отметила книгу Берлина и отложила для себя. Как только она закончила, в библиотеку вошла Татьяна Ивановна Песня. Приветствуя директрису, Дайнека поднялась со своего места.

Та махнула рукой:

– Необязательно вставать. Мы с вами не в школе. Здравствуйте, Людмила Вячеславовна.

– Здравствуйте Татьяна Ивановна, – Дайнека продолжала стоять, не зная, чего ожидать.

– Есть одно дело, – сообщила наконец Песня. – Идемте, я покажу.

Они прошли в глубину помещения, где на стеллажах стояли разных размеров коробки. Их было штук тридцать.

– Вот… – сказала Татьяна Ивановна. – В этих коробках находится что-то вроде архива. Возможно, он принадлежал графской семье. Не исключаю, что его спрятали после революции, когда Измайловы уже сбежали в Париж. Я проверяла, там есть кое-какие книги, брошюры, но в основном – письма и документы.

Дайнека спросила:

– Откуда это взялось?

– Кажется, я вам уже говорила: дворцовый комплекс выстроен бестолково. Множество подвалов, ходов, переходов. Наши корпуса – настоящие лабиринты, не говоря о чердаках и подвалах. Реконструкцию и ремонт сделали недобросовестно, я бы сказала, поверхностно. Самый запущенный – третий корпус, где вы еще не бывали. При Измайловых это здание было одноэтажным. Там располагалась оранжерея и что-то вроде гостевых помещений. В тридцатых годах прошлого века его перестроили, добавили еще два этажа. Но ни тогда, ни теперь подвальных помещений почти не затронули. Там, в подвале под лестницей, наш хозяйственник обнаружил нишу, закрытую дощатым щитом. В ней был свален весь этот хлам, – директриса неодобрительно оглядела коробки. – Мы, конечно, сообщили, куда следует, но к нам никто не приехал. Я лично звонила в столичные музеи, в Министерство культуры. Видно, никому не нужно наше богатство.

– Что я должна сделать? – поинтересовалась Дайнека.

– Все разобрать. Пригодные книги определить в библиотеку. Систематизировать, по возможности, документы.

– Понадобятся годы работы! – возразила Дайнека.

– Да вы хотя бы начните.

На это нечего было возразить. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Дайнека ненавидела себя за то, что согласилась на эту работу.

– Хотите, я буду вам помогать? – из-за стеллажа высунулась голова Лукерьи Семеновны.

Татьяна Ивановна сразу отрезала:

– Нет!

– А что в этом такого? – удивилась Дайнека.

– Не имею права заставлять пансионеров работать. Они заслужили свой отдых.

Темьянова возразила:

– А мне – в удовольствие…

Немного помолчав, Песня смягчилась:

– Ну, хорошо. Только не каждый день и не больше двух-трех часов, чтоб не во вред здоровью. Кстати, насчет здоровья… У вас ночью был приступ?

– Все прошло. Я хорошо себя чувствую, – поспешила заверить ее старуха.

– А я хотела отправить вас на обследование. – Директриса обратилась к Дайнеке: – Когда приступите?

– Это срочно?

– Вовсе нет. Можете разбирать понемногу.

– Тогда начну завтра.

Глава 8

Женщина в окне

После работы Дайнека решила прогуляться по парку. На улице было темно и уже спустились холодные осенние сумерки. Аллеи парка пересекались друг с другом нелогично и весьма бестолково. Она сама не знала, куда идет.

Вблизи спального корпуса стояли три лавки. У забора напротив располагалась беседка-ротонда. Иных достопримечательностей, сколько хватало глаз, не было. Конечно, если не считать вековых деревьев – дубов, елей и кленов.

Дайнека брела по аллее, загребая ногами опавшие листья, и думала, что хорошо бы привезти сюда Тишотку. Для собаки лучшего места не найти. Бегал бы он между деревьев, а она смотрела бы да радовалась. Вдвоем веселее.

«Надо переговорить с директрисой, – решила Дайнека. – Может быть, разрешит».

Фонари на аллее встречались редко, между ними зияли неосвещенные пятна. В таком темном месте перед Дайнекой неожиданно появился мужчина. Увидев его, она резко отпрянула.

– Не бойтесь! – незнакомец вытянул руку, чем напугал ее еще больше. Дайнека повернулась и побежала обратно.

– Да стойте же! – мужчина без труда обогнал ее.

Они остановились лицом к лицу.

– Что вам нужно? – задыхаясь, спросила Дайнека.

– Ничего.

– Тогда зачем вы меня догнали?

Он чуть заметно пожал плечами:

– А черт его знает.

– Это возмутительно!

– Да нет, вы не поняли. Я Водорезов. Платон Борисович Водорезов, главный врач пансионата.

– Предположим. Но что вы здесь делаете? – недоверчиво осведомилась Дайнека.

– Некоторые перед сном бегают. Не слышали? – он смерил ее критическим взглядом. – Об этом нетрудно догадаться, взглянув на меня…

Дайнека оглядела его: загорелый, спортивный, высокий. Настоящий мужчина, если бы не одно обстоятельство: он слишком нравился самому себе. Вслух она сдержанно проговорила:

– Ну, взглянула. И что?

– Я в кроссовках и спортивной одежде.

– Даже если так, я не просила меня пугать, – осмелела Дайнека.

Водорезов пошел дальше:

– А я не просил вас путаться у меня под ногами.

– Я не путалась!

– Тогда и я вас не пугал. – Он вдруг рассмеялся: – Вы смешная. Знаете, не каждой женщине удается быть смешной и при этом оставаться красивой.

Дайнека безразлично сказала:

– Вы павлин. Думаете, на меня подействуют банальные комплименты?

– Нет, не думаю. Сколько вам лет? – спросил Водорезов.

– Какая разница?

– По рассказу Татьяны Ивановны я решил, что вы значительно старше.

– Ну, двадцать три.

Он кивнул:

– Не катастрофично.

Она поинтересовалась:

– А вам?

– Что?

– Сколько вам лет?

– Успокойтесь. Мы с вами не пара.

Дайнека опешила:

– Да я и не думала…

Он перебил:

– Шучу. Мне тридцать два. Должен заметить, умеете вы зацепить.

– В каком это смысле?

– Я про наш телефонный разговор.

– Да вы только и делали, что флиртовали со мной! – возмутилась Дайнека.

– Виноват. Застоялся. Вокруг – только старухи. – Он предложил: – Может, прогуляемся?

– А как же ваша пробежка?

– На сегодня закончил.

– Тогда идемте.

Не сговариваясь, они двинулись по аллее.

– Знаете, а я рад, что вы к нам приехали.

– Сказать честно, я пока не решила.

– Планируете удрать?

– Я же говорю: пока не решила.

– И от чего это зависит?

– Сама не знаю. Нужно было сразу уехать. Все как-то не заладилось. Не так началось.

– Имеете в виду случай с Безруковым? – уточнил Водорезов.

– Не могу забыть тот момент, когда он упал на капот. До сих пор перед глазами стоит.

– Такие вещи нужно уметь забывать, это я как врач говорю.

– Легко сказать, – вздохнула Дайнека.

– Сказать легко, забыть – еще легче. Представьте, что все это случилось не с вами. Представьте или убедите себя. Увидите, сразу отпустит.

– Меня и не забирало, – возразила она. – Не говорите со мной, как с больной.

– Простите, не хотел вас обидеть.

– Платон Борисович, хватит об этом.

– Зовите меня Платоном, а я вас – Людмилой. Слава богу, мы не такие старые.

– А как же на работе?

– Какая разница?

– Субординация, и все такое…

– Вы не моя подчиненная.

– Если вы так считаете, не возражаю.

– Вот и хорошо, – подытожил Платон.

Промолчав метров сто, Дайнека придумала, о чем еще можно спросить:

– Вы пишете диссертацию?

– Пишу… – он вгляделся в ее лицо. – Кто вам сказал?

– Татьяна Ивановна Песня.

– Вот странная женщина… Когда работаю над диссертацией, ей не нравится. А похвастаться – она первая.

– Мне кажется, Татьяна Ивановна вами гордится, – подтвердила Дайнека. – А как звучит тема диссертации?

Водорезов, кажется, удивился:

– Неужели интересно?

– Иначе бы не спросила.

– Ну хорошо, – он улыбнулся. – Только не пытайтесь запомнить. Это звучит так: «Роль сестринского ухода в медико-социальных учреждениях для пациентов пожилого и старческого возраста с болезнью Альцгеймера».

– Не так уж и сложно, – усмехнулась она. – С легкостью могу повторить.

– Ну?

– Роль сестринского ухода в медико-социальных учреждениях для пациентов пожилого и старческого возраста с болезнью Альцгеймера.

– Браво! У вас превосходная память. Или же вы просто умница.

Дайнека сдвинула бровки:

– Напоминаю, на меня не действуют банальные комплименты.

– Простите, забыл.

– Дальше что?

– Вы про диссертацию?

– Раз уж заговорили.

– Что еще вас интересует?

– В пансионате есть такие больные?

– Иначе бы я здесь не работал. – Он указал рукой на серое здание с четырьмя колоннами, отдаленно напоминающее провинциальный театр. – Вот, пожалуйста, так называемый третий корпус. Здесь содержатся особенно дряхлые, безнадежные и потерявшие память. Пациенты с болезнями Паркинсона и Альцгеймера.

– Почему?

– Им требуется особый уход. Многие до этого жили в спальном корпусе, но по истечении времени их перевели сюда.

– Звучит очень грустно. Живет себе человек, живет, и вдруг кто-то другой решает, где для него лучше.

– Такова система. Чтобы вы поняли, я объясню: болезнь Альцгеймера начинается с незначительных отклонений. Например, человек забыл, куда положил вещь, не может вспомнить имя своей дочери или то, что он уже пообедал. Дальше – хуже: больной не помнит, что с ним было вчера или неделю назад. С дальнейшим развитием болезни у него начисто теряется долговременная память. Человек не понимает, где он находится, и уже не может ухаживать за собой. Организм утрачивает многие функции. А дальше только одно – смерть.

– Чудовищная неотвратимость! Неужели нет никаких средств?

– Современная медицина может только смягчить симптомы болезни.

– Ни вылечить, ни замедлить?

– Увы, этого нет. Но я неточно выразился, сказав, что человек, страдающий болезнью Альцгеймера, начисто теряет память. У больных случаются моменты просветления, и они многое вспоминают. Таким процессом нельзя управлять, и уж тем более его нельзя прогнозировать. Все происходит спонтанно.

– Но вы-то… Вы чем занимаетесь?

– Я врач.

– Это ясно. – Дайнека уточнила вопрос: – В рамках своей диссертации.

– Например, оцениваю уровень взаимодействия медперсонала с родственниками пациентов, страдающих болезнью Альцгеймера.

– И как?

– Одно сплошное паскудство.

Дайнека замедлила шаг. Заметив ее реакцию, Водорезов продолжил:

– Иногда кажется, что стариков сдают сюда, как отработанный хлам. Попользовались, выросли, возмужали, забрали квартиру, имущество и – прощай.

За разговором они значительно приблизились к третьему корпусу. Там, в зарешеченном окне второго этажа, стояла женщина в белой рубашке и, не отрываясь, наблюдала за ними. Дайнеке сделалось не по себе:

– Почему она так на нас смотрит?

– Это Ангелина. В прошлом играла на арфе в оркестре Большого театра. Теперь все время смотрит в окно.

– Зачем?

– Ждет своего сына.

– Как часто он приезжает?

– Никогда.

– Она его помнит?

– По странному стечению обстоятельств – помнит и думает, что он мальчик и учится в школе.

– А он?

– Ему сорок пять. Месяц назад, когда Ангелина заболела пневмонией, я решил, что ей конец, и сам позвонил сыну. Сообщил, что она умирает, советовал поторопиться, если он хочет застать мать живой. Сын расстроился, но сказал, сославшись на работу, что не приедет. Потом трубку взяла жена и попросила меня больше не звонить, не расстраивать мужа. Он у нее впечатлительный…

– Что за люди… – пробормотала Дайнека.

– А вы говорите… – Платон тяжело вздохнул. – К счастью, Ангелина тогда выкарабкалась.

– Я сейчас скажу ужасную вещь… – Дайнека потупилась. – Но я не знаю, что для нее лучше.

Водорезов мрачно кивнул:

– И я не знаю. Если иметь в виду здравый смысл, он подсказывает короткие и прямые дороги. Но ведь существует еще сострадание. Человечность.

– Именно это я и имела в виду.

Решив разрядить мрачную атмосферу, Водорезов заметил:

– Зря морочимся. Ошибка считать, что от человека что-то зависит. На самом деле мы все плывем туда, куда волна понесет.

– Вы не должны так говорить! – Дайнека произнесла это очень серьезно.

– Почему?

– Вы врач. Вам верят. На вас здесь надеются.

– Во мне не сомневайтесь, я честно тяну свою лямку. Кстати, Татьяна Ивановна рассказала вам историю постройки третьего корпуса?

– Раньше в нем была оранжерея и помещения для гостей.

– Не просто оранжерея, – с энтузиазмом подхватил Водорезов. – Превосходный зимний сад, который организовали с царским размахом. Здесь круглый год цвели розы, орхидеи и бугенвиллея….

– Что такое бугенвиллея?

– Вечнозеленое растение, усыпанное пурпурными цветами. Уверен, вы много раз видели его на подоконниках. Хотя в зимнем саду графа Измайлова произрастали не только цветы. Перед каждым Новым годом здесь собирали изрядный урожай лимонов и мандаринов.

– Никогда бы не подумала, – призналась Дайнека. – Татьяна Ивановна рассказала лишь то, что в тридцатых годах здание перестроили.

– Возвели второй и третий этажи, заложили большие стеклянные окна зимнего сада и пристроили второе крыло. Оно позади старого здания. Его отсюда не видно.

– Зачем?

– Не знаю. Но для нас это кстати. Старики, по крайней мере, просторно живут.

– Жизнью это не назовешь.

– Опять вы за свое! Сие нам не дано изменить. Кстати, в третий корпус можно пройти по подземному переходу. Говорят, там жила графиня Измайлова. Она перебралась в комнаты для гостей после ссоры с супругом, графом Александром Петровичем. По слухам, граф был очень дурным человеком. Нет таких грехов, которые бы ему не приписывали.

– А вот это интересно, – оживилась Дайнека. – Расскажете?

– Во-первых, он был психопатом. Это я вам как врач говорю. Что до остального… Начнем с мужеложства, продолжим садизмом и закончим практикой БДСМ[6]. Ну и в качестве вишенки на торт – граф употреблял кокаин и курил опиум.

Третий корпус остался позади, а они все шли и шли. За деревьями уже виднелся чугунный забор.

– Кажется, пора возвращаться обратно, – сказала Дайнека.

– Что ж, идемте, я покажу вам другую дорогу. – Водорезов взял ее под руку. – Если говорить о дворцовом комплексе в целом, все три здания сильно пострадали в результате пожаров в сорок втором году.

– Здесь были немцы?

– В общем корпусе располагался штаб немецкой армии.

– Не удивлюсь, если в кабинете Татьяны Ивановны сидел главный фашист, – предположила Дайнека.

– Не поверите, но вы угадали.

Она усмехнулась:

– Теперь каждый раз на ее месте буду представлять Гитлера.

– Ну, его-то здесь не было.

– Я пошутила.

– Когда немцев отсюда выбили, – продолжил Водорезов, – многое погибло в пожарах. Но кое-что осталось: мебель, паркеты ценного дерева, двери, оконные переплеты. Сохранились настенные росписи, одна из них – в плафоне гостиной спального корпуса.

– Знаю. Там герб рода Измайловых.

– Вы немало почерпнули за столь короткое время. Ко всему сказанному могу добавить, что в полной мере воссозданы лишь внешний исторический вид, окраска фасадов и актовый зал. Помещения отреставрированы спустя рукава. Я уж не говорю про подвалы… Вы сами видели подземный переход. Он такой же, как сто пятьдесят лет назад.

– Слышали про архив Измайловых? – поинтересовалась Дайнека.

– Тот, что нашли в подвале третьего корпуса?

– Татьяна Ивановна сказала, что он был спрятан под лестницей, – Дайнека взглянула на Водорезова. – Я вот что подумала. Если реставрация была настолько поверхностной, в потайных местах наверняка много чего осталось.

Платон усмехнулся:

– Хотите найти клад?

Дайнека возмутилась:

– Совсем не хочу! Просто подумала: чем черт не шутит?

– Не к ночи будет помянут, – пробормотал Водорезов и показал на темный купол с крестом, который высился над деревьями. – Бога побойтесь.

– Что это?

– Часовня. Разве не видите? Говорят, ее построил сам граф Измайлов.

Строение выросло над лесом как-то внезапно. Во всяком случае, так показалось Дайнеке.

– Знаете, для чего обычно ставят часовни? – спросила она.

– Какая разница, церковь или часовня…

– В часовне нет алтаря, и значит, там не проводят богослужения.

– Тогда для чего их возводят? – заинтересовался Платон.

– Из всех возможных вариантов к нашему случаю подходит только один: в память о каком-то событии, которое произошло на этом месте или недалеко от него.

Задумавшись, Водорезов сказал, глядя себе под ноги:

– В голову приходят только мрачные мысли.

– В часовню можно попасть?

– Сейчас уже поздно. И я не знаю, где ключ.

– А я и не говорю, что сейчас, – возразила Дайнека.

– Когда мы с вами снова пойдем гулять, я обязательно найду ключ, – пообещал Водорезов.

Казалось, тем для разговора уже не осталось. Скоро они подошли к спальному корпусу. Дайнека хватилась:

– Вы живете не здесь!

– Моя квартира – в другом здании, но я решил проводить вас, – кивнул Водорезов и махнул кому-то рукой: – Привет, Федя!

Дайнека обернулась и увидела Темьянову. Она сидела в коляске, которую толкал мужчина, одетый в рабочую куртку и шапку-ушанку.

Как только они сблизились, Водорезов склонился к Темьяновой:

– Как самочувствие, Лукерья Семеновна?

Она благодушно ответила:

– Слава богу, Платон Борисович, все хорошо. Вот, Феденька согласился со мной погулять.

Дайнека перевела взгляд на мужчину в ушанке, в ответ он поглядел на нее своими светло-голубыми глазами. Его взгляд показался ей беззащитным и детским.

– Кто это? – спросила Дайнека, когда они разошлись.

– Федя, наш дворник, он же садовник и разнорабочий. По диагнозу – аутист[7], по жизни – добрый и безотказный малый. Вырос в детдоме. Сюда, как говорят, приблудился, и директриса взяла его на работу. Он всеобщий любимец, живет в служебной комнате третьего корпуса. Неделю назад на территорию пансионата проникли придурки из соседней деревни. Залезли в сарай, где он хранит инструмент. Федя заметил их, его чуть не убили… Слава богу, он оказался крепким.

– У него что-то украли?

– Это что-то беспокоит вас больше, чем жизнь человека?

– Конечно, нет! Ну вот я и дома. – Дайнека остановилась, не доходя до дверей, и поступила так не случайно: на лавке сидела Ерохина.

– Уверен, что вы здесь задержитесь. Вы сказали: «Ну вот я и дома».

– Я так сказала? – Дайнека смутилась. – Само собой получилось.

– Простите за банальность, оговорка по Фрейду. Что ж, надеюсь, завтра увидимся, – Водорезов протянул руку.

Она пожала ее в ответ и быстро зашагала к подъезду.

– Добрый вечер, Людмила Вячеславовна! – Ерохина поднялась и заковыляла за ней. – Как погуляли?

– Хорошо.

– Смотрю, у вас все уже сладилось?

Дайнека обернулась:

– Что?

– Я говорю, с Платоном Борисычем отношения намечаются? Не зря я вам его номерочек дала. Как угадала! – Ерохина говорила тоном заправской сводни.

– Вы… – Дайнека не нашлась, что ответить, и, взмахнув рукой, стала подниматься по лестнице. Дойдя до гостиной, услышала, что звонит ее телефон, достала его и сказала:

– Здравствуй, папа.

– Как у тебя дела? – поинтересовался отец.

– Работаю.

– Устаешь?

– С чего ты взял? – окинув взглядом комнату, она присела на свободный диван.

Все, кто находились в гостиной, притихли. Кто-то услужливо убавил звук в телевизоре.

Отец недовольно продолжил:

– У тебя голос севший. Так говорят, когда работают сверх силы.

– Сил хватает. Еще остаются.

– Можно к тебе приехать?

– Пока не надо, – Дайнека чувствовала, что-то ее тревожит.

Он спросил:

– Почему?

– На днях я сама приеду на дачу.

– Правда? – Вячеслав Алексеевич обрадовался.

– Хочу забрать сюда Тишотку.

– Тебе разрешили?

– Еще нет.

– Ну, зна-а-аешь… – протянул отец. – Это еще вилами на воде писано.

– Разрешат, – уверенно сказала Дайнека. – Ну все, папа. Я иду спать.

Она спрятала телефон и вдруг поняла, что именно ее растревожило.

Из крыла, где находились стариковские спальни, доносился жалобный голос скрипки, от которого хотелось заплакать.

Глава 9

Репетиция

Назавтра утром Татьяна Ивановна вызвала Дайнеку в свой кабинет. Та сразу заподозрила, что будет еще одно поручение, и решила обязательно отказаться. Однако сделать это собиралась не прямолинейно и вежливо.

Директриса встретила ее с серьезным лицом и знаком предложила присесть.

– Ну вот что, Людмила Вячеславовна, – сказала она, когда Дайнека села напротив нее. – Прошу вас пройти в актовый зал.

– Для чего? А как же библиотека?

– Это подождет. Не забывайте, вы у нас совмещаете две должности и оформлены как замдиректора по организационной работе.

– Так называется моя должность?

– Именно так, – кивнула Татьяна Ивановна. – Вам известно, что мы готовимся к новогоднему гала-концерту?

– Да, вы говорили.

– Уже вовсю идут репетиции. Ваша обязанность – на них присутствовать.

– Но сегодня я хотела работать с архивом.

– Еще успеете. Архив никуда не денется. Говорю вам, подготовка к концерту важнее.

– Но чем я могу им помочь? Я не артистка.

– Этого и не надо. Просто наблюдайте и, если что, берите на карандаш.

– Брать на что? – удивилась Дайнека.

– На карандаш, – повторила Татьяна Ивановна. – Не знаете, что это значит?

– Могу посмотреть в Интернете.

– Не нужно. Я объясню: подмечайте, если что-то не так, и записывайте.

– А потом?

– Потом – ко мне на доклад.

– Надеюсь, это не значит, что я должна доносить? – насторожилась Дайнека.

– Мне нужно знать, как проходит подготовка к концерту, – сдержанно ответила директриса.

Дайнеке показалось, что Татьяна Ивановна «включила заднюю скорость», но виду не подала:

– Все поняла. Могу идти?

– Идите. Знаете, где актовый зал?

– На первом этаже, возле Римской галереи.

– У вас хорошая память.

Дайнека вышла из директорского кабинета, спустилась по лестнице и, не доходя до Римской галереи, свернула в высокие дубовые двери. Рассчитывая увидеть нечто похожее на школьный актовый зал, она замерла у входа. Зал Дома ветеранов сцены был великолепен и полностью оправдывал свою принадлежность дворцовому комплексу. Если бы Дайнеке пришлось описывать его, она бы начала с роскошной многоярусной люстры, которая, сияя хрусталем, висела под расписным потолком. Превосходный интерьер зала продолжали мраморные барельефы и гнутые кресла, обитые алым бархатом. Блистательную картину завершала театральная сцена с распахнутым занавесом.

К Дайнеке подошел старик с кудрявой прической. По складкам на его крашеных волосах было видно, что прошлую ночь он спал в бигуди. Старик был одет в пестрый пиджак. На его шее красовался желтый платок, не подходящий ни к пиджаку, ни к рубашке.

– Разрешите представиться: Рафаил Кожушкин, режиссер, – старик взял ее под руку и повел по проходу между рядами кресел. – Прошу к режиссерскому пульту.

Дайнека решила, что представляться излишне, о ее существовании уже знают все обитатели пансионата. Пока они шли к десятому ряду, возле которого располагался приставной столик с лампой, осветитель плавно убавил общее освещение. Дайнека успела заметить, что в зале сидят человек двадцать пансионеров, среди которых есть знакомые лица. Устроившись неподалеку от Кожушкина, она обнаружила, что слева от нее сидит недавний знакомец, мрачный человек в очках – Бирюков. Справа – пансионатский шофер Квят.

– Здравствуйте, Виталий Самойлович. – Дайнека начала с Бирюкова.

– Приятно вас снова увидеть, – ответил он и заметил: – Имеете хорошую память на имена.

– Что да, то да, – согласилась она и обратилась к водителю: – Вы тоже здесь? Вот хорошо! Как ваши дела?

– Хорошего мало, – мрачно ответил Квят. – Два дня просидел в своей комнате, а тут плюнул – да ну его на фиг!

– Среди людей всегда проще, – поддержала Дайнека.

Кожушкин, между тем, взял со стола микрофон, щелкнул пальцем по сетчатому кожуху и сказал:

– Раз-два-три… Меня хорошо слышно? – его голос громоподобно разлетелся по залу.

На сцену вышла коренастая старуха на толстых ногах и, приложив к глазам ладонь козырьком, глянула в темный зал:

– Рафаил, не надо так надрываться, мы вас хорошо слышим!

– Не делайте мне замечаний, Роза Самуиловна! Ступайте за рояль и делайте вашу работу!

Продолжая ворчать, старуха захромала к роялю и мощно села, припечатав рояльный пуфик огромной, как печка, задницей.

– Кто объявляет?! – крикнул Кожушкин.

Чуть повернув голову, Роза Самуиловна обиженно проронила:

– Модест Мусоргский… Картинки с выставки… Богатырские ворота… – и тяжело опустила руки на клавиши.

– Удачное начало, очень торжественно… – вполголоса сказала Дайнека и склонила голову к Бирюкову: – Вы тоже будете выступать?

Он чуть заметно кивнул:

– Во втором отделении.

– Что будете делать?

– Бить чечетку…

Что-то подсказало Дайнеке, что это неправда.

– Зачем вы так шутите?

– Ну так не задавайте глупых вопросов.

Роза Самуиловна тяжело била по клавишам, изображая колокольный перезвон. Величественные звуки аккордами уносились в зрительный зал.

– Как вы устроились? – из вежливости спросил Бирюков.

– Хорошо.

– Простите, я забыл, кажется, мы уже говорили об этом в столовой.

– Еще мы говорили о том, кто такие артисты.

– Сегодня вас ждут иллюстрации, – пообещал Виталий Самойлович. – Советую досидеть до конца.

– Я так и планирую.

Прозвучал завершающий аккорд, пианистка встала из-за рояля и, не отходя от пуфика, поклонилась. Потом снова села.

– Очень хорошо! Спасибо, Роза Самуиловна! – громко сказал Кожушкин. – Что у нас дальше?!

Два старика вынесли стол и установили его на середине сцены. Один из них объявил густым, хорошо поставленным басом:

– Сцена из спектакля «Правда хорошо, а счастье лучше» по одноименной пьесе Александра Николаевича Островского. В роли Мавры Тарасовны – заслуженная артистка России Лукерья Темьянова. Роль Грознова исполняет Василий Михайлович Ветряков.

– Комик… – Бирюков сдержанно улыбнулся. – Забавный мужик. Сыплет шутками, которые всем надоели. Жаль его, с недавнего времени стал терять память.

– Болезнь Альцгеймера? – со знанием дела поинтересовалась Дайнека.

– Причина всегда одна.

– Значит, его переведут в третий корпус?

– Думаю, после Нового года. Дадут отыграть концерт и – прощай. Хотя, может, протянет и дольше.

– Это грустно.

– Я так не думаю. Я фаталист. Мы все когда-нибудь окажемся там. – Бирюков поверх очков взглянул на Дайнеку. – Разумеется, вас я не имею в виду.

Дайнека перевела взгляд на сцену, где в инвалидном кресле в старомодном чепце сидела Темьянова. Вокруг нее сновал щупленький старичок:

– Да ты помнишь клятву, свою клятву страшную?

– Ох, помню, помню. Как ее забудешь? Ну, чего ж тебе от меня надобно? – спросила Темьянова в роли Мавры Тарасовны.

Старичок стукнул кулаком по столу:

– Хочу стать к тебе на квартиру. Выберу у тебя гостиную, которая получше, да и обоснуюсь тут… – Он вдруг замялся.

Кожушкин подсказал в микрофон:

– …«гвоздей по стенам набью, амуницию развешаю»! Текст учить нужно, Василий Михайлович!

Темьянова бросила реплику:

– Ах, беда моей головушке!

Дальше снова заговорил старик в роли Грознова:

– А вы каждое утро ко мне всей семьей здороваться приходите, в ноги кланяться, вечером покойной ночи желать. И сундук тот, железный, ко мне в комнату под кровать поставь.

– Не нужно перевирать текст! – снова вмешался Кожушкин. – Я все слышу!

– Да как ты, погубитель мой, про сундук-то знаешь? – спросила Темьянова в полном соответствии с ролью.

– Грознов знает все, – неуверенно заметил старик.

Глядя на комика Ветрякова, Дайнека подумала, что если он еще раз забудет текст, у нее разорвется сердце, поэтому напомнила Бирюкову:

– Вы сказали, что вы фаталист.

Он подтвердил:

– Верю в неизбежность событий.

Она кивнула:

– Только вчера услышала фразу: «Мы все плывем туда, куда волна понесет».

– Уже познакомились с Платоном Борисовичем?

– Откуда вы знаете? – удивилась Дайнека.

– Нетрудно догадаться. У нас с ним близкие взгляды. Мы часто говорим на подобные темы. В подтверждение сказанного – вот вам цитата: «Человек пребывает в счастливом неведении, полагая, что существует свобода выбора. Просто он не до конца понимает подлинный смысл слов «Власть» и «Случайность». Попробуйте не согласиться… Это, между прочим, Исайя Берлин.

– И вы тоже? – удивилась она.

– Что? – Бирюкова озадачил ее вопрос.

– Вы тоже читаете Берлина?

– А кто еще?

Решив не болтать лишнего, она скромно опустила глаза:

– Я.

– Похвально, – коротко сказал Бирюков.

На сцене между тем происходил диалог из пьесы Островского.

Темьянова:

– Каково жить всю жизнь с такой петлей на шее! Душит она меня.

Ветряков:

– Сниму, сниму, – другую возьму, полегче.

Темьянова:

– Да я и без клятвы для тебя все…

Ветряков:

– А сделаешь – так шабаш: вничью разойдемся… – Проговорив эти слова, старик замер, словно припоминая, что там еще…

– «Вот и надо бы мне поговорить с тобой по душе!» – немедленно отреагировал режиссер. – Неужели трудно запомнить?

– Нет, это невыносимо, – Дайнека опустила глаза. – Неужели болезнь Альцгеймера не лечится?..

Под жидкие аплодисменты Ветряков увез Темьянову за кулисы. Оттуда вышла Артюхова. Издалека ее можно было принять за девчонку. Стройная, легкая, она встала у микрофона. Привычный хвостик волос на этот раз был начесан и замысловато свит в современный кокон.

Дайнека заметила:

– Похоже, она победила время.

– Что? – рассеянно спросил Бирюков.

– Она победила время, – повторила Дайнека. – Взгляните на нее… Уверена, когда-нибудь я буду гордиться тем, что была с ней знакома.

Бирюков не отрывал взгляда от сцены.

Артюхова просто сказала:

– Давид Самойлов. «Снегопад», – и стала читать:

Декабрь. И холода стоят

В Москве суровой и печальной.

И некий молодой солдат

В шинели куцей госпитальной

Трамвая ждет.

Его семья

В эвакуации в Сибири.

Чужие лица в их квартире.

И он свободен в целом мире.

Он в отпуску, как был и я.

Дайнека как будто провалилась в другую реальность. Она видела военную, засыпанную снегом Москву, парящие в темном небе снежинки и мальчишку-солдата в госпитальной шинели. Он ждал трамвая, наслаждаясь мирным затишьем. Артюхова читала так, как будто рассказывала что-то близкому другу. И это что-то было простым, понятным и честным.

Вдруг снег посыпал. Клочья ватки

Слетели с неба там и тут,

Потом все гуще и все чаще.

И вот солдат, как в белой чаще,

Полузасыпанный стоит

И очарованный глядит.

Был этот снег так чист и светел,

Что он сперва и не заметил,

Как женщина из-за угла

К той остановке подошла…

– Как она читает! – восхитилась Дайнека.

– Молчите! – сдавленно сказал Бирюков, не отрывая взгляда от сцены.

Артюхова продолжала читать, глядя в одну точку, куда-то поверх их голов.

С ухваткой, свойственной пехоте,

Он подошел:

– Не узнаете?

Она в ответ:

– Не узнаю.

– Я чуть не час уже стою,

И ждать трамвая безнадежно.

Я провожу вас, если можно.

– Куда?

– Да хоть на край земли.

Пошли? —

Ответила:

Пошли.

Суровый город освежен

Был медленно летящим снегом.

И каждый дом заворожен

Его пленительным набегом.

Он тек, как легкий ровный душ,

Без звука и без напряженья

И тысячам усталых душ

Дарил покой и утешенье.

Он тек на головной платок,

И на ресницы, и на щеки.

И выбившийся завиток

Плыл, как цветок, в его потоке.

Притихший молодой солдат

За спутницей следил украдкой,

За этой выбившейся прядкой,

Так украшавшей снегопад.

Не произнося больше ни слова, Дайнека только слушала Артюхову, точнее – внимала. Ей были незнакомы эти стихи. Такие простые, незамысловатые, такие точные в своей простоте, они попадали прямиком в душу.

Шли по Палихе, по Лесной,

– негромко читала Артюхова.

Потом свернули на Миусы.

А там уж снег пошел сплошной

И начал городить тарусы[8],

И даже застил свет дневной.

– Я здесь живу. А вам куда?

– Мне никуда. Но не беда —

Переночую на вокзале.

А там!.. Ведь есть же города,

Куда доходят поезда… —

Они неловко помолчали.

– А можно к вам? —

Сказала:

Да.

Дайнека физически ощущала желание любви, которое испытывал этот мальчишка.

Он говорил ей:

– Я люблю вас,

Люблю, быть может, навсегда.

За мной война, печаль и юность,

А там – туманная звезда. —

Он говорил ей:

– Я не лгу,

Вы мне поверьте, бога ради,

Что, встреченную в снегопаде,

Вас вдруг оставить не могу!..

Такой безвкусицей банальной,

Где подлинности был налет,

Любой солдатик госпитальный

Мог растопить сердечный лед.

Его несло. Она внимала.

Руки из рук не отнимала.

И, кажется, не понимала,

Кто перед ней. И поняла.

И вдруг за шею обняла

И в лоб его поцеловала.

Он к ней подался. К ней прильнул.

Лицом уткнулся ей в колени.

И, как хмельной, в одно мгновенье

Уснул… Как так?.. Да так – уснул.

Вояка, балагур, гусар

Спал от усталости, от водки,

От теплоты, от женских чар.

И его руки были кротки.

Лежал, лицо в колени пряча,

Худой, беспомощный – до плача.

Подумала: куда в метель?

И отвела его в постель.

В зале стояла тишина. Артюхова декламировала негромко и так проникновенно, что верилось в каждое слово.

Я постарел, а ты все та же.

И ты в любом моем пейзаже —

Свет неба или свет воды.

И нет тебя, и всюду ты.

«И нет тебя, и всюду ты», – мысленно повторила Дайнека, и эти слова отозвались в ней, как предчувствие любви или отголосок той, давней, которая случилась в ее жизни.

Артюхова закончила читать. Кто-то, сидящий позади Дайнеки, воскликнул:

– Браво!

После чего все захлопали.

– Спасибо! – сказал в микрофон режиссер Кожушкин. – Это было прекрасно.

Так же спокойно, как появилась, Артюхова ушла со сцены. После долгой паузы с Дайнекой вдруг заговорил Бирюков:

– Попробуйте как-нибудь прочесть это стихотворение вслух… Нет, вы попробуйте! И вы увидите, скорее, почувствуете, что и половины из того, что сказала она, вы не скажете. А ведь текст тот же, и автор один. Ну вот что это?

– Искусство, – произнесла Дайнека. – Лучший утешитель в старости.

– Вы помните тот разговор? – улыбнулся Виталий Самойлович.

– Помню. Еще мы говорили про еду и религию.

– Да, это так… – Бирюков надолго задумался.

На сцену вышли две полные женщины и встали рядом, как будто собираясь о чем-то поговорить.

– Васильева! – неприязненно прокомментировал Бирюков.

– Та самая? – заинтересовалась Дайнека. – Мне о ней говорили.

– О ней невозможно молчать.

– Которая из двух?

– Та, что слева, с ржавыми волосами.

Помимо ржавых волос у Васильевой был яркий макияж и полупрозрачная кофта, обтягивающая объемный бюст и круглый живот. В руках она держала большой театральный веер. Но не такой, каким обмахиваются в ложах старые дамы, а такой, с каким прохаживается по сцене веселая вдова из оперетты Легара.

– Что будем исполнять, Эльвира Самсоновна? – смиренно поинтересовался Кожушкин.

Васильева томно ответила:

– Дуэт Лизы и Полины «Уж вечер…» из оперы Чайковского «Пиковая дама».

Вторая исполнительница чуть отступила и негромко прокашлялась.

– Что такое? – осведомилась Васильева и, когда, прокашлявшись, ее партнерша вернулась на место, бросила через плечо аккомпаниаторше: – Начинайте.

Явно засидевшаяся Роза Самуиловна вскинула руки. Опустив их на клавиши, стала покачиваться в такт музыке, похожей на колыхание тихой волны.

– Уж вечер… Облаков померкнули края… – вступили певицы.

Старческие голоса звучали надтреснуто и чуть хрипловато. Чувствовалось, в прошлом певицы попользовались ими как следует и теперь не слишком о них заботились.

Спев первый куплет, обе застыли в статичных позах, пережидая, пока Роза Самуиловна исполнит проигрыш. Вступив на втором куплете, дамы добросовестно закончили и его. Но в третьем куплете партнерша Васильевой взяла фальшивую ноту, и два голоса разошлись в уродливом диссонансе. Недолго думая Васильева залепила партнерше пощечину и стала бить ее веером.

– Немедленно прекратите! – крикнул Кожушкин. – Эй, кто-нибудь, оттащите ее!

– Я не слышала и не слушаю вас! – проорала Васильева, не отвлекаясь от драки. Потом резко обернулась и добавила, глядя на режиссера: – И не хочу слышать!

Ее оттащили. Рыдающую партнершу под руки увели за кулисы. Безобразная сцена не вызвала у зрителей особого удивления, скорее позабавила.

Репетиция продолжилась.

– Как видите, я был прав. Вот вам иллюстрация к нашему разговору, – Бирюков покинул свое кресло: – Прощайте, мне нужно идти.

Он ушел. Воспользовавшись случаем, с Дайнекой заговорил Квят:

– Мерзкая баба эта Васильева.

Дайнека поинтересовалась:

– Вы с ней знакомы?

– Возил как-то в город.

– Зачем?

– Все старики ездят в город. Кто в поликлинику, кто в больницу. Всех развожу я. У нас в пансионате одна легковушка. Правда, на мероприятия – в театр или в музей – они ездят группами и на автобусе.

– А куда вы возили Васильеву?

– Договорились в глазной центр. А ехать пришлось в Ивантеевку.

– Что значит пришлось?

– Васильева устроила скандал и велела отвезти ее в областной архив.

– Зачем? – удивилась Дайнека.

– А я знаю? – раздраженно спросил Квят. – Шесть часов ждал ее на морозе. Бензину пожег литров десять. Еле отчитался за перерасход. Завхозу пришлось ставить коньяк.

– А Васильева?

– Что Васильева? С нее как с гуся вода.

– Интересно… Что же она там искала?

Посреди выступления певческого секстета[9] из-за кулисы появился крупный мужчина. Он прошел к боковой лестнице и спустился со сцены. Затем, сопровождаемый всеобщим вниманием, пересек зал и, когда поравнялся с Рафаилом Кожушкиным, тот громко спросил:

– Ефим Ефимович, когда будет готов концертный задник?[10]

Не останавливаясь, мужчина коротко бросил:

– Не знаю!

– А кто знает?! – нервно вскрикнул Кожушкин, но так и не дождался ответа. Мужчина вышел из зала.

– Кто это? – спросила Дайнека.

– Завхоз Канторович, – ответил Квят.

Одновременно с тем, как на сцене заиграл струнный квартет, в зале появился Галуздин. Увидев его, Квят испарился.

Приблизившись к Дайнеке, следователь склонился и негромко сказал:

– Нужно поговорить. Идемте отсюда.

Они прошли в Римскую галерею.

– Теперь, на свету, вы можете рассмотреть древнеримские барельефы, – сказала Дайнека.

– Мне не до этого. Людмила Вячеславовна, для вас есть задание.

Она даже ушам своим не поверила:

– Прямо конкретное?

– Конкретнее не бывает. Знаете такого человека – Ветрякова Василия Михайловича?

Дайнека кивнула:

– Сегодня на репетиции он играл в сценке.

– Отлично. К нему приехал племянник. Временно проживает в комнате старика в качестве гостя.

– Давно?

– Что?

– Давно, спрашиваю, приехал? – повторила Дайнека.

– В том-то и дело, что за три дня до покушения на Безрукова.

Она заинтересовалась:

– У вас есть подозрения?

– Я бы так не сказал. – Галуздин поковырял пальцем гипсовый плюмаж римского воина. – Дело в том, что этот племянник отсидел срок за убийство.

– Бывает, что преступники исправляются, – великодушно предположила Дайнека.

– Не такие, как он. У такого за первой ходкой будет вторая.

– Что мне делать?

– Завести знакомство. Разговорить. В общем, вы понимаете.

– Сколько ему лет?

– Около сорока.

– Как выглядит?

– Скажу грубо, но образно, – предупредил следователь.

– Говорите, – разрешила Дайнека.

– Он выглядит, как высранная слива. И зубы у него наполовину закончились.

– Ужас… – только и сказала Дайнека.

– Если вы против, я не настаиваю.

– Да нет уж… Попросили, значит, поговорю и присмотрюсь.

– Вот и ладно, – улыбнулся Галуздин.

Чуть помедлив, Дайнека спросила:

– Вы еще не слышали?

– О чем?

– Татьяна Ивановна вам не рассказывала?

– Я не видел ее. Вы расскажите.

– Позапрошлой ночью в комнату старухи Темьяновой залетела крылатая женщина в белой одежде.

Следователь, глядя на Дайнеку, хранил молчание.

Она добавила:

– А в углу за шкафом стоял черный бес.

– И только-то? – равнодушно спросил Галуздин. – Признаюсь, не такой информации от вас ожидал.

– Напрасно издеваетесь, – сказала Дайнека. – Мы все сбежались на крик. Бес хотел задушить старуху. Я сама видела синяки у нее на шее. И он, кстати, походил на низкорослого мужичка.

– Среди пансионеров таких видели?

– Нет, не заметила.

– Что еще сказала старуха?

– Начнем с того, что это случилось с Темьяновой Лукерьей Семеновной, между прочим, заслуженной артисткой России.

– Здесь таких полно. Есть даже народные.

– Она проснулась ночью оттого, что распахнулось окно, и в комнату влетела женщина на двух белых крыльях.

– Возможно, на хорошей скорости зашла медсестра. Ее халат старуха приняла за белые крылья.

– Дежурной медсестры на посту не было. К тому же у нее зеленый брючный костюм.

– И где она была в тот момент? – поинтересовался Галуздин.

Дайнека пожала плечами:

– Не знаю.

– Хорошо бы узнать.

– Зачем? Вы же не верите.

– Поговорите с ней. Пусть расскажет, где проводила время.

– Ну хорошо. Хотя я думаю, она просто спала.

– Вы сказали, что слышали крик. А ведь стариковские спальни достаточно далеко от вашей комнаты. Верно?

– Верно, – согласилась Дайнека.

– Даже если бы медсестра крепко спала на посту, она не могла не услышать крик.

– Не могла.

– Значит, ее там не было, – Галуздин поднял указательный палец. – Вопрос: где была медсестра?

– Постараюсь узнать, – с готовностью пообещала Дайнека.

– У старухи действительно есть синяки?

– На шее. Сама видела. Она сказала, что ее душил черный бес.

– Куда эти двое делись потом? – Следователь уточнил: – Мелкий бес и женщина с крыльями.

– Темьянова закричала, и они убежали.

– Или улетели, – ухмыльнулся Галуздин.

Дайнека немного обиделась:

– Думаете, мне все это нравится? Я, может быть, тоже думаю, что это бред сивой кобылы. Но ведь факт остается фактом.

– Из фактов у нас с вами только синяки и старуха.

– Что будем делать?

– Не обобщайте, – заметил следователь. – Не примазывайтесь к чужой ответственности. Здесь только я решаю, что делать. Завтра пришлю криминалиста. Когда он вас найдет, отведете его к старухе. Пусть все осмотрит.

– Что с Безруковым? – спросила Дайнека.

– Без изменений, – ответил Галуздин. – У вас есть еще что рассказать?

– Я узнала его прозвище.

– Чье прозвище?

– Безрукова. Его здесь все звали Следопытом.

– Следопытом? Почему?

– По словам Темьяновой, он был в курсе всего, что происходило в пансионате. Короче, любопытный и глазастый старик.

– А любопытным быть очень опасно, – заметил следователь.

– Может быть, он что-то знал и его решили убить? – предположила Дайнека.

– Не исключаю, – Галуздин почесал кончик носа. – Надеюсь, рано или поздно Безруков придет в себя и все нам расскажет.

– Вам, – уточнила Дайнека. – Меня вы не пригласите в больницу.

– Не приглашу, это точно.

Дайнека чуть не заплакала от обиды:

– Вот вы какой! Как помогать, так пожалуйста, а как что-то рассказать, так фигушки вам.

– Фигушки не только вам. Фигушки всем. В том числе мне… – следователь сочувственно взглянул на нее. – Не обижайтесь, не надо. Ну что бы вы хотели узнать?

Дайнека с готовностью выпалила:

– Кто выключил свет?

– В гостиной?

– Да. Кто его выключил?

– Пока не знаю. Известно лишь, как именно это сделали. Разбили предохранитель в электрощитке. И, конечно, никто ничего не видел.

– Это вам завхоз рассказал?

– Зачем же завхоз? Криминалисты все осмотрели, сегодня получил от них официальное заключение… – Галуздин направился к выходу: – Идемте, мне пора ехать.

Дайнека поплелась за ним.

– А вы слышали, что в пансионате обокрали сарай с рабочим инвентарем?

– Нет, не слышал.

– Ну так вот: сарай обокрали, а дворника чуть не прибили. Думаю, лопата и веревка оттуда.

– Известно, кто это был?

– Говорят, что местные, из соседней деревни.

– Вы откуда знаете?

– Главврач рассказал.

– Водорезов? – Галуздин перелистал свой блокнот. – Но почему не мне? Нужно как следует во всем разобраться.

Дайнека подошла к окну и показала рукой:

– Вот с кем вам нужно поговорить.

Галуздин посмотрел на улицу и уточнил:

– С завхозом?

– Спросите его про сарай.

– Постойте-ка, – следователь неожиданно отпрянул в глубь помещения.

Дайнека тоже отошла от окна. К общему корпусу подъехала легковая машина, из нее высыпало человек пять черноголовых мужчин, которые обступили завхоза. Тот, кажется, испугался.

– Кавказцы? – спросила Дайнека.

– Цыгане, – ответил Галуздин. – Нужно сказать директрисе, чтобы наказала охранника. Устроили проходной двор.

– Сторублевка – универсальный пропуск, – предположила Дайнека.

Через несколько минут цыгане уехали.

– Будете говорить с завхозом? – поинтересовалась она.

Следователь ответил:

– Нет. Не сейчас.

Глава 10

Вторая пошла

На следующий день утром Дайнека явилась в библиотеку раньше обычного, чтобы начать работу с архивом до появления читателей. Она уже сняла с полки пару коробок и поставила на свой письменный стол, когда в комнату вошла Татьяна Ивановна. Окинув взглядом все помещение, Песня осторожно спросила:

– Вы одна?

Дайнеке показалось, что директриса ведет себя странно:

– Что-то хотели?

– Нет, ничего. – Татьяна Ивановна приблизилась к столу. С ней явно что-то творилось.

– В чем дело?

– Можем поговорить? Здесь точно нет никого, кроме вас?

– Я одна.

Шумно выдохнув, директриса спросила:

– Давно вы говорили со следователем?

– С Галуздиным? Вчера. Он сюда приезжал. А вы разве его не видели?

Татьяна Ивановна помолчала, потом вздохнула:

– Галуздин не оставил мне своего телефона. А вам?

– У меня есть его номер, – сказала Дайнека.

– Можете позвонить?

– Видимо, да. А что случилось, Татьяна Ивановна?

– Дело в том, что этой ночью умерла одна пансионерка…

– Кто? – Дайнека почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

– Васильева Эльвира Самсоновна.

– Она же только вчера пела на сцене…

– У нас такое бывает… – покачала головой директриса. – Еще вчера человек обедал в столовой, гулял в парке, а сегодня лежит мертвый на каталке в медчасти.

– Ее убили, – проговорила Дайнека.

Песня испуганно встрепенулась:

– Что вы сказали?

– Васильеву убили.

– Не нужно говорить ерунду!

– Я в этом уверена. И вообще… – прищурившись, Дайнека вгляделась в лицо директрисы. – Если Васильева умерла естественной смертью, зачем звонить следователю?

– И кто же, по-вашему, это сделал? – задав вопрос, Песня безнадежно махнула рукой. – Да кто угодно… Она со всеми ссорилась. Всех обижала. Как только у нас появилась, взяла неправильный тон. Ее невзлюбили. Как еще относиться к наглому, высокомерному человеку?

В дверь постучали:

– Разрешите войти?

В библиотеке появился темноволосый мужчина в сером плаще. В руках он держал чемодан и модную кепку.

– Вы криминалист? – догадалась Дайнека. – Вас Игорь Петрович прислал?

– Не прислал, а направил. Я не посылка… – Мужчина поставил свой чемодан и представился: – Старший следователь-криминалист майор юстиции Галкин Леонид Павлович. Что будем осматривать?

– Это в другом корпусе. – Дайнека шагнула к двери: – Идемте, я провожу!

– Людмила Вячеславовна! – напомнила о себе директриса. – Вы обещали позвонить следователю.

– Ах да! Я забыла… – спохватившись, Дайнека потерла пальцами лоб. – Сейчас позвоню. Давайте сделаем так. Майор приехал, чтобы осмотреть комнату Лукерьи Семеновны…

– Зачем? – перебила ее Песня.

– Темьянова сказала, что ночью к ней в комнату кто-то проник.

– Что? – Татьяна Ивановна изменилась в лице. – Час от часу не легче! Почему об этом никто не доложил мне?

– Просто не придали значения, – Дайнека предпочла не углубляться в подробности.

– Тогда зачем здесь криминалист?

– Его прислал следователь.

– Не прислал, а направил, – вмешался майор Галкин. – Так мы идем или нет?

– Подождите, – директриса решительным жестом придержала его. – Раз уж вы здесь…

– Ну, что еще?

– Вам придется осмотреть еще одну комнату.

Криминалист взглянул на нее как на безумную:

– Я делаю только то, что должен делать по службе. А вы, уважаемая, не мой генерал и не можете распоряжаться. – Он перевел взгляд на Дайнеку. – Вы контактное лицо, так отведите меня на место. Долго еще ждать?

– Видите ли… – Дайнека замялась, понимая, что в просьбе директрисы есть здравый смысл. – Дело в том, что этой ночью в пансионате умерла одна женщина.

– Ну так вызовите полицию, медиков, труповозку…

– А если ее убили?

– Я уже сказал: нужно вызвать полицию. Вы не молодцы, если не вызвали.

– Это лишь предположение, – сказала Татьяна Ивановна.

– Что она мертва?

– Что ее убили.

Майор Галкин не выдержал и взорвался:

– Чем я могу вам помочь?!

– Вы криминалист. Опытный человек, – мягко проговорила Дайнека. – Если бы вы только взглянули на труп, вы бы сразу определили, убили ее или нет.

– А вот это не факт, – уже спокойнее произнес он.

– Ну так посмотрите или как? – спросила Татьяна Ивановна.

– Или где, – буркнул майор.

– Что? – не поняла директриса.

– Где, говорю, ваша старуха?

– Какая старуха? – на этот раз не поняла Песня.

Дайнека «перевела»:

– Где лежит труп Васильевой?

– В ее комнате, – засуетилась Татьяна Ивановна. – Мы ничего не трогали.

– Это хорошо, – констатировал Галкин. – Идемте, – он взял чемодан и шагнул за дверь.

Оглянувшись на Дайнеку, директриса приказала:

– Срочно звоните Галуздину, пусть приезжает. Потом идите в спальный корпус и ждите нас у Темьяновой.

* * *

В комнату Темьяновой майор-криминалист и Татьяна Ивановна пришли после двенадцати. К тому времени в пансионат уже приехал Галуздин. Пожав ему руку, Галкин сказал:

– Прошу всех выйти из комнаты.

– Мне тоже? – спросила Темьянова.

Криминалист повторил:

– Я сказал – всех.

– Но я-то могу остаться? – поинтересовался Галуздин.

– Будешь только мешать.

– Ну, тогда расскажи, что там с Васильевой?

– Жди меня в кабинете директора. Закончу здесь, обо всем расскажу.

Дайнека выкатила инвалидную коляску с Темьяновой в гостиную и оставила у телевизора, а потом вместе с Татьяной Ивановной и Галуздиным отправилась в общий корпус.

– Кому пришла в голову эта дикая мысль? – мрачно спросил следователь.

– Какая? – простодушно поинтересовалась Дайнека.

– Что старуху убили.

– Мне.

– Вы здесь не для того, чтобы делать всякие пакости, – не без упрека заметил он.

– Но вы же не знаете…

– Зря я с вами связался!

Директриса покосилась на него, потом перевела взгляд на Дайнеку. Та, преодолевая смущение, буркнула:

– Не зря.

Дальше все трое шли по подземному переходу молча. Когда приблизились к пандусу, Галуздин обратился к Татьяне Ивановне, кивнув на винтовую лестницу:

– Куда она ведет?

– В парадную опочивальню графа Измайлова, – ответила Песня. – Существует легенда, что по этой лестнице он сбегал от жены в подвал, а оттуда – к наложницам.

– А разве у русских дворян были гаремы? – поинтересовалась Дайнека.

– Я не спрашивал, куда бегал граф! – громко сказал Галуздин и уточнил: – Я хочу знать, что теперь находится в помещении графской спальни.

– Библиотека, – ответила директриса.

– Как?! – ужаснулась Дайнека.

Татьяна Ивановна взглянула на нее с удивлением:

– Чего вы испугались? Из подвала лестница ведет на первый этаж, там с нее можно сойти, а потом на второй – к задней двери библиотеки. Она, слава богу, всегда заперта.

– Я не видела в библиотеке второй двери.

– Она за стеллажами, в дальнем углу.

– И точно заперта?

– А что, если проверить? – Галуздин направился к лестнице и стал подниматься по чугунным ступеням.

– Мы с вами там уже были… – слабо возразила Дайнека.

– Когда? – удивилась Татьяна Ивановна.

– Идемте! – откуда-то сверху крикнул Галуздин.

Им обеим ничего не оставалось, как последовать за ним. Когда все трое поднялись на второй этаж и оказались на чугунной площадке возле малозаметной двери, Игорь Петрович толкнул ее, а потом подергал за ручку.

– Закрыто… – Он обернулся: – В прошлый раз, когда мы с Людмилой Вячеславовной спускались по этой лестнице, я видел следы. Теперь их нет. Уборщица вытерла пыль?

– Это исключено! – возразила Татьяна Ивановна. – У нас не хватает уборщиц и санитарок. Зачем протирать ненужные закоулки?

– То есть вы утверждаете, что по винтовой лестнице никто не ходит и ее не моют уборщицы?

– Я не утверждаю, я это знаю. Кому, по-вашему, нужно сюда ходить?

– Вопрос риторический… – Галуздин недовольно скривился: – А как вы объясните наличие следов?

– Где? – директриса опустила голову и стала демонстративно смотреть под ноги.

– В том-то и дело, что теперь их нет. Пыль вытерли, следы пропали.

– Значит, их не было, – заключила Татьяна Ивановна.

– С вами трудно спорить. Для вас не существует аргументов. Вы хотите настоять на своем. Что ж, спускаемся вниз. – Уже совсем было собравшись идти, следователь вдруг обернулся: – Или лучше через библиотеку? У вас есть ключи?

– Даже если бы и были, я бы не взяла их с собой.

– У кого хранятся ключи? – спросил Галуздин, спускаясь по ступеням.

– Возможно, у завхоза. Или у кого-то еще. Нужно поспрашивать.

– Окажите любезность, поспрашивайте и в следующий мой визит дайте их мне.

– Зачем?

– Затем! – следователь резко прекратил глупый спор.

Директриса не успела обидеться – они уже спустились на первый этаж, прошли к парадной лестнице и по ней поднялись на второй этаж.

– Если не возражаете, я – в библиотеку, – сказала Дайнека и, не дожидаясь разрешения, отперла свою дверь.

– Я с вами, – Галуздин первым вошел внутрь.

Не сговариваясь, оба устремились к дальней стене помещения и остановились у спрятанной за стеллажами двери.

– Она, – следователь дернул за ручку.

Дайнека напомнила:

– Вы уже проверяли.

– А где Татьяна Ивановна?

– Наверное, пошла в свой кабинет.

Темы для разговора иссякли, но Дайнека все же нашла одну. Она хлопнула рукой по коробке:

– Здесь хранится архив графа Измайлова.

– Немного он накопил, – Галуздин чуть заметно зевнул.

– Вы не поняли. Таких коробок штук тридцать.

– Что-нибудь интересное?

– Пока не знаю, но уверена, здесь отыщется немало любопытных бумаг.

– Вот и хорошо, – не имея в виду что-то конкретное, но все же одобрив, сказал следователь.

Дайнека заметила:

– Должна признаться, мне немного не по себе.

– Почему?

– Я не предполагала, что из этого помещения есть тайный выход.

– Вам же объяснили: здесь была спальня графа Измайлова.

– Это ничего не меняет. Любой предмет, обозначенный словом «тайный», на мой взгляд, опасен.

– Чем же?

– Он ждет удобного случая, чтобы выполнить свое предназначение.

– Уже выполнил. Вы же слышали: через эту дверь граф сбегал от жены, – Галуздин по-отечески похлопал ее по руке. – Так что живите спокойно. Здесь больше нет никаких тайн. Все рассекречено.

– Кстати, насчет графской жены, – вспомнила Дайнека. – Она от него ушла и жила в гостевом доме, где был зимний сад, а теперь третий корпус.

– Интересно… От кого же тогда бегал граф?

– Этого мы уже не узнаем, – Дайнека поежилась. – Мне здесь не по себе. Иногда – просто страшно. Например, в подземном переходе.

– О! – вскинулся следователь. – Вы еще не ходили в третий корпус!

– А вы там были? – спросила она.

– В самом здании – как в больнице: в палатах – только лежачие. Но подземный переход, который ведет туда из общего корпуса, жутковат. Он используется только персоналом, и там безлюдно.

– Ну вот… – вздохнула Дайнека. – Даже от сознания того, что этот ход существует, мне неспокойно.

– Простите, не должен был рассказывать… – Галуздин прищурился. – Но вы взрослая девушка. Не будьте такой впечатлительной! Включите здравомыслие и холодную логику.

– В некоторых случаях логика не работает. Знаете, есть такие приметы: скажем, нельзя держать в доме антикварную вещь, принадлежавшую плохому человеку.

Следователь удивился:

– К чему это вы?

– К тому, что здешние стены пронизаны энергетикой страшного человека.

– Вы про Татьяну Ивановну? – усмехнулся Галуздин.

– Да нет, что вы… Про последнего графа Измайлова. Дом каждого человека является проекцией его сущности. Все, что находится в доме, даже стены, связано с подсознанием и деяниями хозяина.

– Но как это относится к вам?

– Относится. И не только ко мне. Здесь плохая энергетика. Она проецируется на всех, кто живет в этих стенах. Формирует их будущее и пускает в гибельный путь.

– Эко вы завернули! Все значительно проще. Сами посудите: что может быть хуже, чем дом престарелых?

– В чем-то вы правы, но не все алгебраические выражения можно преобразовать до нуля, – Дайнека опустила глаза. – Идемте к столу, я напою вас чаем.

Однако чаю попить не удалось. Позвонила Татьяна Ивановна и сообщила, что к ней в кабинет явился криминалист Галкин. Само собой разумеется, Галуздин тоже туда пошел. Дайнека увязалась за ним.

Как только все устроились за столом в директорском кабинете, майор-криминалист сухо сказал:

– Предлагаю вам немедленно вызвать полицию.

– А мы с тобой кто? – с иронией поинтересовался Галуздин.

– Вызов должен быть официальным. Нужна группа криминалистов.

– В чем дело?

– Старуху убили.

– Ты уверен? – следователь напрягся.

Галкин кивнул:

– Я осмотрел тело. Ее задушили.

– Боже мой! – вскрикнула Татьяна Ивановна. – Да что же это такое!

– Травм на шее почти нет, но я обнаружил характерные признаки, которые уже встречал, и не раз.

– Признаки чего? – осведомился Галуздин.

– Так называемых игр с контролем дыхания.

– Я правильно понял?..

– Эротическое удушение. Асфиксиофилия. Человека легонько придушивают, ограничивая поступление кислорода в легкие и к головному мозгу. При кратковременном ограничении у него возникает повышенное сексуальное возбуждение. Это одна из самых опасных практик садомазохизма. Но, похоже, со старухой переборщили. Ее душили, она теряла сознание, потом приходила в себя, и ее снова душили. В очередной раз она умерла. Так часто бывает.

– Что вы говорите! – возмутилась Татьяна Ивановна. – У нас не бордель, а дом престарелых!

– Ты мог ошибиться? – спросил Галуздин.

– Мог, – охотно согласился криминалист. – Я человек. Одно точно: ее несильно и долго душили. Остальное можешь отбросить.

– Боже мой… Боже мой… – вторила ему директриса.

Галкин напомнил:

– Вызывайте полицию. Приедут криминалисты, они подтвердят или опровергнут мою версию.

– Ей было восемьдесят. Это невозможно…

– Постойте, Татьяна Ивановна, – вмешался Галуздин. – У этой Васильевой были средства? Возможно, она имела недвижимость, драгоценности или что-то иное?

– Нет, не думаю, – покачала головой директриса. – Обычно, если у кого-то из стариков есть квартира, ее продают перед тем, как приехать сюда. Что касается драгоценностей, это вряд ли… – Она вдруг прервала саму себя: – Погодите… Сейчас припоминаю. Несколько месяцев назад у Васильевой умерла тетушка и оставила небольшое наследство. Кажется, дом.

– Тетушка? – следователь удивленно скривил губы. – Вы только что сказали, что Васильевой было восемьдесят.

Но Песня убежденно кивнула:

– А ее тетушке – без малого сто.

– Надо же, и такое бывает, – заметил майор Галкин.

– Будем проверять. – Галуздин посмотрел на директрису и распорядился: – Звоните в полицию!

Татьяна Ивановна встала из-за стола:

– Я лучше позвоню из приемной.

– Откуда хотите…

Когда Песня вышла, Дайнека сказала:

– Васильева зачем-то ездила в Ивантеевку, в областной архив.

– Когда? – спросил следователь.

– Не знаю. Возможно, недавно.

– Кто вам сказал?

– Водитель Квят. Он сам ее отвозил.

– Опять этот Квят… – проворчал Галуздин.

Дайнека продолжила:

– Зачем-то она туда ездила?

– Вот Квят пусть и расскажет.

– Он не знает, – она вздохнула.

И тут заговорил Галкин:

– Пока есть время, расскажу о результатах осмотра комнаты гражданки Темьяновой.

– Знаешь, чего она навыдумывала? – спросил следователь.

– Помню, ты говорил… Баба с крыльями и бес за шкафом.

– Что-нибудь обнаружил?

Криминалист раскрыл чемодан и вынул пару пакетов. Показал один с тремя белыми перьями:

– Одно перо я нашел на карнизе окна, второе – под кроватью. Третье лежало на шифоньере.

– Смеешься? – лениво спросил Галуздин.

– Нет, – ответил майор. – Кроме того, на деревянных рамах окна с внешней стороны – глубокие царапины, похожие на следы когтистых лап.

– Смеешься?!

Не обращая внимания на следователя, Галкин показал пакет, в котором лежал клок черной шерсти:

– Это я нашел за шкафом, на деревянной заусенице. Там же, на полу, была насыпана кучка земли. Ее показывать не буду. Земля – она и в Африке земля. Разницы никакой.

– Что это значит? – упавшим голосом спросил Галуздин.

– Только одно: в комнату прилетела женщина с крыльями, – криминалист поболтал в воздухе пакетиком с перьями. – А за шкафом прятался бес, – он показал пакет с черной шерстью. – Все очень логично.

– Мистификация какая-то! – следователь вскочил и прошелся по кабинету. – Завтра же отправь на экспертизу!

– Отправлю, – послушно отозвался майор. – Мне можно идти?

– Не будешь ждать, пока приедет оперативная группа?

– Они без меня разберутся.

– Тогда иди. Спасибо, что выручил.

– Чего для друга не сделаешь… – криминалист попрощался и вышел.

Через мгновение в кабинет вернулась Татьяна Ивановна.

– Я позвонила в полицию. Сказали – скоро приедут. – Она достала свой мобильник. – Товарищ следователь, я должна вам кое-что показать. – Потыкав пальцем в экран, Татьяна Ивановна протянула телефон Галуздину.

Тот взял его, покрутил и стал рассматривать фотографию. Спустя минуту спросил:

– Что это?

– Мне кажется, пучок из трех стрел.

– Я вижу полоски жженой земли, – раздраженно заметил следователь.

Татьяна Ивановна коснулась экрана пальцем:

– Если приглядеться, можно заметить на конце каждой полоски треугольник. Это острие. А на другом конце – оперение.

– Ну, предположим. Как это относится к делу?

– Погодите… – директриса показала еще одну фотографию. – Вот, пожалуйста!

– То же самое, – сказал Галуздин.

– Снимки сделаны в разных местах и в разное время.

– Где?

– На территории пансионата.

– Когда?

– Первый рисунок нашли за день до инцидента с Безруковым. Второй – только вчера.

– То есть некто выжигает эти фигуры на ваших газонах?

– Именно так, – подтвердила Татьяна Ивановна.

– Зачем?

– Это очевидно, – директриса сморщила лицо в печальной гримасе. – Нас хотят запугать, и я знаю кто. Я знаю, чьих рук это дело.

– Что ж вы молчали? Кто эти люди?

– Может быть, вы слышали о фирме «Простор»?

Галуздин пожал плечами:

– Нет, никогда.

– Они занимаются строительством коттеджных поселков.

– При чем же здесь вы?

– Еще до реконструкции дворцового комплекса они хотели прибрать к рукам нашу землю и даже участвовали в конкурсе на выполнение реставрационных работ.

– Разве для этого не нужна специальная подготовка? – вмешалась Дайнека.

– Для тех, у кого есть деньги, это необязательно.

– Насколько я понимаю, конкурс они не выиграли, – догадался следователь.

Татьяна Ивановна нервно кивнула:

– В противном случае пансионата здесь уже не было бы.

– Вы подозреваете, что этот самый «Простор» продолжает поползновения? – резюмировал Галуздин и добавил, не скрывая сарказма: – Жжет траву у вас под окном, да так аккуратно, словно по трафарету?

– Вы не понимаете! – завелась Песня. – Все остальное – тоже они.

– Остальное – это что?

– Случай с Безруковым, нападение на Темьянову, убийство Васильевой, избиение нашего дворника Федора.

– Не слишком ли жестко для строительной фирмы?

– Вы не знаете этих людей, – тяжело проговорила Татьяна Ивановна. – Они на все пойдут ради прибыли. Тем более теперь, когда в придачу к земле можно получить отреставрированный дворцовый комплекс.

– Простите, но это утопия, – усмехнулся Галуздин. – Даже не представляю, каким образом можно провернуть такую аферу.

– Вы не знаете этих людей! – чуть громче повторила она.

Галуздин снова взял телефон и принялся изучать фотографии.

– Три стрелы, говорите? Но почему они торчат в разные стороны?

– Можно? – Дайнека тоже взглянула на фотографию. – Они в пучке. Каков реальный размер этой фигуры?

– Примерно два на два.

– Метра? – удивился Галуздин.

– Чего же еще?

– И та и другая?

– Они одного размера.

– Кто их нашел?

– Наш главный врач.

– Водорезов? – уточнила Дайнека.

– Он бегает. И чаще всего – по утрам, – сообщила директриса.

Следователь спросил:

– В каком месте обнаружены эти символы?

– Первая – у третьего корпуса. Вторая – у старой часовни.

– Мне нужно их осмотреть.

– Скажу завхозу, он вам покажет.

– Я бы предпочел компанию Водорезова.

Татьяна Ивановна недовольно заметила:

– У него много работы.

– Придется выделить для меня полчаса.

– Вы должны понимать, – продолжала Татьяна Ивановна. – Это организованная акция. Нас устрашают.

– Почему же вы не показали эти фотографии раньше?

– Во-первых, я до сих пор боялась в это поверить. Во-вторых, общая картина сложилась только сегодня.

– Ну, положим, еще не сложилась… – задумчиво проронил Галуздин.

– Знаете, все это напоминает мне историю Зодиака, – сказала Дайнека. – Был такой серийный убийца в Америке в конце шестидесятых годов. Между убийствами он посылал сообщения и подписывал их символом – окружностью с перекрестьем. Его, кстати, так и не нашли.

– Типун вам на язык, – отозвался Галуздин. – Где вы о нем вычитали?

– В Интернете есть все. Конечно, случай не идентичный – там были послания. Но эти выжженные символы, – Дайнека постучала ногтем по стеклу телефона, – тоже можно расценить как сообщения. Одно неясно: о чем они говорят?

– Зря я с вами связался, – сказал следователь. – Вы безответственны и болтливы.

– И, к счастью, не обидчива, – подхватила Дайнека. – Кому пришло в голову выжечь эти фигуры? Почему оба символа появились перед тем, как что-то случилось? Вам не кажется, что здесь все взаимосвязано?

Галуздин напрягся:

– Повторяю, вы безответственны и болтливы! Только безответственный человек может приплести сюда историю про маньяка.

Переводя взгляд с одного на другого, Татьяна Ивановна вдруг попросила:

– Могу я на пару минут отлучиться?

– Можете, – кивнул Галуздин.

– Совсем забыла зайти на кухню. Как говорится, война войной, а обед – по расписанию, – она вздохнула и вышла из кабинета.

– Зря вы так… – сказала Дайнека.

– А вы думайте, что говорите! – рявкнул Галуздин. – Панику хотите посеять? Кажется, у вас получается.

– Вот уж не думала…

Следователь прервал ее на полуфразе:

– Думать не вредно! А в нашем деле – необходимо.

– А у нас с вами есть общее дело? – спросила она и расплылась в самой дурацкой улыбке из всех, какие были в ее арсенале.

Галуздин развел руками:

– Так вышло! И я сам в этом виноват.

– Не понимаю, чего вы так разошлись?

– Если не понимаете, могу объяснить. Не всегда нужно вываливать все, что у вас есть. – Он поправился: – Я хотел сказать – говорить. Тем более при посторонних. Вы ей про Зодиака, а завтра весь пансионат, словно растревоженный улей, будет обсуждать новость, что в Доме ветеранов сцены орудует маньяк.

– Я поняла, – Дайнека опустила глаза. – Отныне буду держать язык за зубами. Только вот что… – Она в упор взглянула на следователя: – Мне кажется, вы что-то скрываете.

– С чего вы взяли? – Галуздин посмотрел на часы, затем достал телефон, потом сигареты. Было ясно, что ни то, ни другое, ни третье ему не нужно.

– Это очевидно.

– Еще скажите, что написано у меня на лице! – Он чертыхнулся. – Связался черт с младенцем!

– Значит, не скажете?

– Мне нечего вам сказать.

– Ну хорошо… – Дайнека прищурилась: – Теперь представьте… Если я узнаю важную информацию…

– То что?

– Узнаю, но скрою от вас.

– Только попробуйте!

– Теперь это зависит от вас.

– Это шантаж?

– Ни в коем случае! – она миролюбиво распахнула глаза. – Просто я хочу дать вам понять, как плохо не владеть информацией.

– Зачем это вам? – как будто сожалея, поинтересовался Галуздин. – Чего вам не живется спокойно? Живите и радуйтесь жизни. Вы молодая…

– …красивая, – подхватила Дайнека. – А как же наш уговор?

– Наша договоренность не подразумевает полной осведомленности. Я имею в виду вас. Узнали что-то, расскажите и – в сторону.

– Ах вот, значит, как… Да вы меня за человека не хотите считать! Думаете, у меня голова только для того, чтобы в нее есть?

– Вовсе не думаю, – он все-таки взглянул на часы. – Кстати, скоро обед.

– Хотите избавиться от меня?

– Только если вы голодны.

– Ну хватит! – Дайнека шлепнула рукой по столу. – Если вам не нужна помощница, я исчезаю. Только вот что хочу сказать…

– Не трудитесь…

– Что? – от того, как вдруг поменялся Галуздин, Дайнека оторопела. – Что?

– Не нужно исчезать, – проговорил он, намеренно разделяя слова. – Я расскажу. Дело в том, что на спине у Безрукова была вырезана та же фигура. Преступник сделал это ножом или каким-то острым предметом. Получилось откровенно плохо. Что именно должно было получиться, я понял десять минут назад, когда увидел фотографии выжженных символов.

– Боже мой! – Дайнека открыла рот. – Вы хотите сказать, что это были стрелы?

– Три стрелы, собранные в пучок и торчащие в разные стороны.

– Поверить не могу…

– А придется, – усмехнулся Галуздин. – Вы же хотели все знать. Ну вот! Как говорится, кушайте на здоровье.

– Ешьте…

– Что?

– Правильно говорить – ешьте. Слово «кушать» эмоционально окрашено. Так можно говорить только с больным или с ребенком. – Заметив, что следователь зашелся в беззвучном смехе, она спросила: – В чем дело?

– А я про что?.. – сквозь смех прорыдал Галуздин. – Как говорится, и то и другое… – он продолжал смеяться. – Два в одном…

До нее наконец-то дошло:

– Хотите сказать…

– Имею полное право. Кушайте на здоровье!

– Ну знаете!

– Простите, Людмила Вячеславовна, – приложив неимоверные усилия, он успокоился. – Просто не удержался. Смешно получилось.

– Кому смешно, а кому не очень.

На этих словах в кабинете появилась директриса:

– Игорь Петрович! Вы хотели посмотреть выжженные фигуры. Водорезов, наш главврач, ждет вас внизу.

– Еще я хотел сходить в сарай с инструментами и поговорить с дворником, которого избили грабители.

– Платон Борисович вас отведет.

– Что ж, я пошел. – Галуздин взглянул на Дайнеку. – До встречи, Людмила Вячеславовна! Надеюсь, наш уговор в силе?

Она серьезно ответила:

– Все будет по-прежнему.

Следователь вышел за дверь. Песня села за стол, а Дайнека сказала:

– Татьяна Ивановна! У меня есть одна просьба.

Директриса с пониманием опустила глаза:

– Хотите уволиться.

– Нет. Можно мне привезти собаку?

– Что? – Песня удивленно вскинула голову.

– Разрешите привезти сюда собаку.

– Большая? – Татьяна Ивановна на глазах ожила.

Дайнека показала руками:

– Вот такая. Дворняжка.

– Тогда везите!

Глава 11

Визит в прошлое

На даче у отца Дайнека не была года два. Не то чтобы не хотелось, когда-то она любила их старый дом. Просто после того, как там поселилась гражданская жена отца Настя и ее мать Серафима Петровна, желание ездить туда пропало.

Эти женщины завели в доме свои порядки и сделали так, что Вячеслав Алексеевич, Дайнекин отец, переехал туда насовсем, оставив дочь одну в городской квартире. В то время она училась в выпускном классе, но даже это не остановило его.

Справедливости ради надо заметить, что разлука для Вячеслава Алексеевича не обошлась без угрызений совести, но со временем он благополучно их пережил.

Не имея выбора, Дайнека смирилась со своей участью. Ее утешало лишь то, что у отца была хорошая организация питания и быта. Выражение «дом – полная чаша» как нельзя точно характеризовало хозяйство, которое тащила на себе Серафима Петровна. Она была образцовой хозяйкой, по-немецки трудолюбивой и аккуратной.

Дайнека не была частью их мира. Иногда, тоскуя о семейном укладе, она жалела об этом, но быстро приходила в себя и радовалась тому, что хотя бы отец живет в приличных условиях. О нем хорошо заботятся, и он не одинок. Чего нельзя было сказать о самой Дайнеке.

Воскресным утром она поехала на дачу к отцу забрать свою собаку – дворнягу Тишотку. Чтобы не трястись в автобусе, она позвонила Галуздину и попросила разрешить Квяту подбросить ее до места (как-никак, водитель находился под домашним арестом). Тот разрешил.

Теперь они с Квятом ехали по магистрали в плотном потоке дачников, решивших не упустить последние теплые дни.

– Вот и я говорю, – ни с того ни с сего начал Квят, – при чем здесь я, если в пансионате завелся маньяк? Меня-то почему держат под домашним арестом?

– Кто вам сказал? – ахнула Дайнека.

– Вы сами отпросили меня…

– Я не про арест. Об этом я знаю. С чего вы решили, что в пансионате маньяк?

– Об этом все говорят, – сообщил Квят. – И старики, и персонал.

В Дайнеке шевельнулось раскаяние. Прав был Галуздин. Нельзя было рассказывать директрисе про Зодиака, и уж тем более проводить параллели. Но что сделано, то сделано. Она махнула рукой. Во всяком случае, теперь старикам есть что обсудить. В пансионате так мало тем для разговоров.

– Смерть, лекарства, еда… – тихо проговорила Дайнека.

– Что? – оторвав глаза от дороги, Квят повернул голову. – Что там про смерть?

– Ничего.

Он успокоился:

– Вот и я думаю – все ерунда. Старик съехал с катушек, сбежал в лес, разделся и бросился под машину. При чем тут маньяк? Откуда ему взяться в доме престарелых?

Не сдержавшись, Дайнека ответила вопросом на вопрос:

– А откуда они берутся в других местах?

– Да мало ли… – Квят почесал в затылке. – Убийцей нужно родиться.

– Здесь вы не правы. Живет такой человек среди нас, и неизвестно, когда его намерения перейдут в действия. До одиннадцати часов вечера это только намерения, а после одиннадцати – действие. Ну а уж когда начал убивать, там только держись.

– Не поверю, чтобы человек ни с того ни с сего… – Не договорив, Квят покачал головой.

– Не меряйте по себе. Их побудительные мотивы и желания рождаются в нижних регистрах человеческой сущности. Они рождаются из ненависти, низменных эмоций, комплексов и пороков.

Квят тяжело вздохнул:

– Человека убить трудно. Но если ты уже сделал это однажды, наверняка повторишь еще раз.

– К чему это вы?

– Был у меня друг Муса по кличке Банзай.

– Почему вдруг Банзай? – спросила Дайнека.

– Я уже не помню, почему у него была такая кличка. Кажется, фильм шел французский. Так вот он на главного героя был очень похож. Одним словом, Банзай. – Квят порылся в кармане: – Можно я закурю?

– Курите.

Он приоткрыл окно, достал сигарету, сунул в рот, щелкнул зажигалкой и с видимым удовольствием прикурил, одновременно втянув в себя дым.

– Восемнадцати ему не исполнилось, когда он в драке кого-то ножом пырнул… – Квят снова затянулся и, выдохнув дым, продолжил: – Значит, сел. А когда на свободу вышел – сразу домой. Заходит в квартиру, а жили они втроем с матерью и сестренкой, – никто не встречает. Прошел дальше, в комнату матери, а у той любовник. Ну, Муса разбираться не стал, сразу ударил его в пах ножом. Перерезал артерию, мужик до «Скорой помощи» не дожил, истек кровью.

– За что он его ударил? – удивилась Дайнека.

– До сих пор понять не могу. Да он и сам вряд ли понял. В общем, мужик умер, а Банзая посадили на пятнадцать лет, кажется. Точно не помню.

– Где он теперь?

– Расстреляли. Тогда еще была смертная казнь.

– Вы сказали, что его посадили на пятнадцать лет.

– Посадили, – кивнул Квят. – Но он вышел раньше. И снова убил.

– Убил? Кого же на этот раз?

– Мать и сестру.

Дайнека недоуменно застыла.

– Вот и я говорю, – вздохнул Квят. – Человека убить трудно. Но если уже убил, наверняка убьешь еще раз.

– Страшная история. Даже не хочу знать, за что он убил мать и сестру. Не рассказывайте мне, прошу, не рассказывайте.

– Я и сам, признаться, не знаю. Мало ли что говорили? Я вот что хотел спросить… Не надоело вам в пансионате работать? Все ж молодая, а вокруг одни старики.

– Нет. Не надоело, – ответила Дайнека. – Расскажите лучше про Канторовича.

– Нашего завхоза? А что про него рассказывать… Выжига![11] Своего не упустит. Вы не поверите, я отчитываюсь перед ним по бензину, и он же у меня его отливает. Сколько раз замечал: вечером полный бак, утром половина. Куда подевался? Он, Канторович…

Они съехали с шоссе к дачному поселку. Вскоре их «Волга» приблизилась к воротам отцовского дома. Квят спросил:

– Вас подождать?

– Нет, не нужно. Езжайте. Хочется побыть здесь подольше.

– Как же вы доберетесь обратно? Это ж в объезд, через Москву.

– Отец перегнал мою машину сюда. Так что обратно в пансионат вернусь на своей.

– Что ж, хорошо, если так.

Квят попрощался и тут же уехал. За воротами уже царапался и лаял Тишотка.

– Узнал, узнал! – рассмеялась Дайнека.

Открылась калитка, навстречу ей вышел отец и едва не упал.

– Тишотка! Что ж ты под ноги лезешь! – Вячеслав Алексеевич обнял дочь и повел к дому.

Дайнека подхватила Тишотку и зарылась лицом в его пушистую шерстку.

– Ну, здравствуй, здравствуй! Погостил – и хватит. Теперь поедешь со мной.

Они подошли к дому, где на крыльце уже стояла Серафима Петровна. Пышная, румяная, жаркая, как только что испеченный хлеб, она раскинула руки:

– Ну, слава богу, приехала! Настенька спит. Вот проснется, обрадуется!

Дайнека сомневалась, что молодая мачеха будет рада ее приезду. Да и вряд ли она спала. Просто не хотела встречаться.

Однако Дайнека ошиблась. Как только она вошла в гостиную, на втором этаже послышались шаги, и кто-то начал спускаться по лестнице. Это была Настя. Когда на ступенях показались ее кривоватые ноги, Дайнека вспомнила давнишнее стихотворение, которое она посвятила мачехе.

Когда бы ты длину носила,

Какую позволяют ноги,

О, как бы ты была красива,

При всех своих изъянах многих…

В те времена Дайнека маниакально сочиняла стихи. Жить не могла, чтобы не писать. Как говорится, ни дня без строчки. Но все прошло, когда она потеряла любовь. Вернее, потеряла любимого человека[12]. Про это вспоминать не хотелось, но вспомнилось другое четверостишие, посвященное Насте и ее похожести на Дайнекину маму.

Ты так умело пользуешься сходством

С единственною женщиной на свете…

Отцы не в силах распознать уродства,

На помощь в этом им даются дети…

Дайнека улыбнулась и поцеловала Тишотку. А хорошо она тогда припечатала Настю… Жаль, что теперь вовсе не сочиняется. Прошло время, пропала любовь, закончились стихи. Все очень логично.

– Здра-а-а-авствуй, Людмила, – пропела Настя, полагая, что такая распевность делает ее женственней.

– Здравствуй, Настя.

– А у нас сегодня праздник! – объявила Серафима Петровна. – Мойте руки и пожалте к столу!

Только теперь Дайнека заметила, что в гостиной накрыт праздничный стол.

– В честь чего? – спросила она.

Вячеслав Алексеевич виновато потупился, собираясь что-то сказать, но Серафима Петровна не дала ему уронить градус торжественности:

– Ровно семь лет, как встретились голубки!

– Какие голубки? – Дайнека обернулась к отцу.

– Серафима Петровна, как всегда, пережимает педаль… Семь лет назад мы познакомились с Настей.

Пользуясь удобным моментом, Настя бросилась ему на шею, демонстрируя свои права на обладание Дайнекиным папой.

Вячеслав Алексеевич неловко обнял ее, а потом по-дружески похлопал по спине:

– Ну, хватит, хватит… Довольно. – Он повернулся к дочери: – Отпускай Тишотку на пол, мой руки и – за стол.

За обедом, между прочими разговорами, Вячеслав Алексеевич рассказал о собрании клуба коллекционеров, которые посещал по субботам. Дайнека знала, что с некоторых пор отец коллекционирует марки, но не считала это старческой придурью (ему было всего пятьдесят два). Она предполагала, что этим увлечением отец заполняет пустоты своей жизни. Детей у них с Настей не было, а Дайнека находилась далеко.

– И что интересно, – продолжил рассказ отец, – на таких сборищах не только обмениваются марками, но и продают их. Есть и другие направления: нумизматика, библиофилия[13], картофилия[14]. Кто побогаче, коллекционирует картины, иконы…

– А почему ты не коллекционируешь картины? – капризно спросила Настя. – У тебя деньги есть.

– Я в картинах ничего не понимаю, – ответил Вячеслав Алексеевич. – Как и в иконах. Недавно в клубе обсуждали пренеприятнейший случай. Один наш товарищ купил икону. Так вот, спустя несколько дней его убили, а икона пропала. Есть основания полагать, что убийство произошло из-за нее.

– Что за икона? – Серафима Петровна принесла с кухни горячий пирог и, пристроив его на стол, вклинилась в разговор.

– Старинная икона, семнадцатый век. Ранее считалась утерянной, поэтому стоит больших денег.

– Настоящая?

– С сертификатом, с документами – все как положено.

– Убийцу не нашли?

Вячеслав Алексеевич махнул рукой:

– Да где там найдешь! И, кстати, некогда эта икона принадлежала семейству графа Измайлова.

– Того самого? – заинтересовалась Дайнека. – Странное совпадение…

– Я случайно об этом узнал, друг рассказал, он сам коллекционирует иконы. Считалось, что после революции, когда Измайлов сбежал за границу, он взял икону с собой, и там она затерялась.

– Как интересно…

– Куда уж интересней, – проворчала Серафима Петровна. – Человек помер. Его не вернешь.

После обеда Дайнека отправилась гулять с отцом и Тишоткой по осеннему лесу. Там они вдоволь наговорились о ее работе и жизни на новом месте.

– Тебе нравится? – допытывался Вячеслав Алексеевич.

– Нравится.

– Но ведь там кругом одни старики!

Она возразила:

– Не только. Медсестры есть, и врачи… – вспомнив про Водорезова, Дайнека мечтательно улыбнулась. – Очень даже интересные, кстати, мужчины.

– Хорошо, если так.

– Что касается стариков, с ними занимательно говорить. Для них все имеет значение: каждая мысль или деталь, каждое мгновение жизни. Им интересно все. Тогда как нам кажется, что все пустяки и впереди долгая жизнь. Глупое заблуждение!

Произнеся эти слова, Дайнека физически ощутила, как в никуда летят секунды, минуты, часы… Мгновения собственной жизни проносились мимо нее, как облетевшие листья на сильном ветру. И ей стало страшно.

– Ты говоришь так, как будто тебе шестьдесят. Меня это пугает, – заметил отец. – Как будто ты прожила долгую-предолгую жизнь.

– Это плохо?

– Нет. Просто чувствую себя виноватым, как будто это я во всем виноват.

– Не говори глупости! – Дайнека поцеловала отца и побежала по тропинке вслед за Тишоткой: – А ну, стой! Вот я тебя поймаю!

– Ребенок… Какой ты еще ребенок!

* * *

Обратно в пансионат Дайнека поехала с Тишоткой на собственной машине, прихватив собачью подстилку и плошки, а также пироги, которые навязала ей Серафима Петровна.

– Я поеду с тобой, – сказал Вячеслав Алексеевич.

– А как обратно? Автобус идет только в Москву.

В дорогу она тронулась в начале десятого, когда уже прилично стемнело. Полчаса ехала по шоссе безо всякой задержки. Тишотка сидел рядом на переднем сиденье и от волнения перебирал тонкими лапами. Чувствовал, что его ждут новые впечатления.

В какой-то момент пришлось сбавить скорость. Впереди поперек дороги лежала здоровенная фура.

– Приехали… – Дайнека включила навигатор и вбила адрес пансионата. Пока он загружался, взглянула на Тишотку и успокоила его и себя: – Ничего… Найдем другую дорогу.

– Через двадцать метров поворот направо, съезд на деревню Поздеевка, – проговорил металлический голос навигатора.

Дайнека и сама это видела, туда уже направились другие машины. Она съехала на обочину и потихоньку добралась до поворота.

– Ну вот, а ты говорил…

Тишотка прижал уши и лег, свернувшись калачиком.

Во всем доверяя навигатору, Дайнека сворачивала то влево, то вправо и, судя по проложенному маршруту, вот-вот должна была добраться до пансионата. Но вдруг машина начала терять скорость и уже через пару минут встала посреди темноты на безлюдной дороге.

– Да что же это такое! – Дайнека вышла на улицу.

Тишотка выпрыгнул за ней в открытую дверь, подбежал к первому дереву и задрал лапу. Дайнека огляделась. Ни впереди, ни позади нее не было ни огня. В этот момент она осознала, что находится на той же дороге и, возможно, на том же месте, где машина Квята сбила Безрукова.

Не отдавая себе отчета, она подняла капот, но тут же опустила. Ей стало еще страшнее, когда Тишотка залился лаем. Он лаял, глядя на черный лес, и от напряжения его лапы царапали землю. Неожиданно пес испуганно завизжал и прыгнул в машину, а там спрятался под сиденье.

Дайнека бросилась следом и закрылась на внутренний замок. Несколько мгновений прошло в тишине, после чего она взялась за ключ зажигания и, надеясь на чудо, повернула его. Машина завелась.

Не медля ни секунды, Дайнека рванула вперед.

Глава 12

Грустная история

Дайнека работала в библиотеке. Она копалась в пыльной коробке, доставала оттуда бумаги и раскладывала их на столе, пытаясь привести к общему знаменателю.

Письма на французском языке складывала в одну кучку, на русском – в другую. Французские прочитать не могла, русские читала, но выборочно. Все они были скучными или деловыми. Понемногу делалось ясно, почему этот архив ни у кого не вызывал интереса.

Строго говоря, не все документы напрямую относились к Измайловым. Здесь были чужие счета и письма посторонних людей, адресованные непонятно кому. Такие бумаги попадали в третью стопку, чтобы потом оказаться в отдельной картонной папке.

Дайнека сдвинула стул, поднялась и поискала глазами Тишотку (она взяла его с собой на работу, решив не оставлять одного). Добродушный пес никому не мог помешать.

– Ну что, мой дорогой, – сказала она ему. – Обед мы с тобой пропустили, но с ужина я тебе обязательно принесу что-нибудь вкусное.

Тишотка пару раз стукнул хвостом по полу и снова заснул.

Налив себе чаю, Дайнека поставила кружку на стол и вынула из коробки несколько документов. Уселась и разложила их перед собой. Ее внимание привлекла желтая картонная книжица, на которой была надпись: «Заменительный билет» и чуть ниже – «смотровая книжка». В словах использовалась буква «ять» и твердый знак в конце слова «билет». На первой странице была приклеена фотография улыбчивой темноволосой женщины. Дайнека прочитала:

«Настоящий заменительный билет выдан проститутке Мендель Лане Михайловне…» Дальше неразборчиво перечислялись названия деревни, уезда и волости, уроженкой которых она являлась. Ниже – роспись полицмейстера.

В руках Дайнеки был так называемый «желтый билет», или разрешение на занятие проституцией. Она перелистнула страницу и увидела перечень правил для публичных женщин. Перечитала и удивилась строгости, в которой содержались проститутки царской России. К примеру, публичная женщина не могла без разрешения властей переменить место жительства.

– Возможно, в этом был смысл… – пробормотала Дайнека и задала вопрос в никуда: – Но как «желтый билет» проститутки попал в архив графа Измайлова?

В продолжение щекотливой темы ее поджидала брошюра с красноречивым названием «Резиновые изделия». В перечне значились парижские и американские резиновые «предохранители для мужчин». Без швов (как отмечалось в брошюре) и самой тончайшей выделки. Это был каталог старинных презервативов. Самый дорогой из них, с названием «Ксафъ» со шпорами», стоил пять целковых за дюжину. Изделия из рыбьего пузыря были дороже. Дюжина «Эфъ-Эфъ» из пузыря семги стоила семь рублей. В этом же каталоге предлагались к продаже искусственные резиновые органы.

Дайнека отбросила книжицу. Кто бы мог подумать, что больше ста лет назад все было, как и теперь!

Среди документов оказалось несколько писем на французском и одно, написанное по-русски. Это, последнее, от княгини Марии Куракиной адресовалось Анне Константиновне Измайловой.

Дайнека решила его прочитать.

«Радуюсь, милый друг, что беспокойства наши миновали, и опасность, в которой Вы пребывали, наконец, отступила. Не думайте, что, любя Вас так сильно, я не представляла, какая Вас могла бы настигнуть беда. Ваш переезд в гостевые покои успокоил меня и дал надежду на лучшее. Хорошо бы Вам и вовсе уехать в Москву. Напрасно Вы изводите себя, оставаясь в этой глуши. Вы ничем не сможете помочь графу Александру Петровичу. Ваш супруг осознанно избрал печальную участь погубить себя самого и свою бессмертную душу. Скопище чудовищных пороков и бесы, живущие в нем, увлекут графа в геенну огненную. Никому, кроме Вас и слуг, не видны последствия его злодейства и низости. Но рано или поздно они проявятся, и общество жестоко осудит его. Препровождаю Вам роман Жоржа Онэ, который Вы всегда хотели иметь. В Санкт-Петербурге на него теперь большая мода.

Любящая Вас

Кн. Мария Куракина».

Дочитав письмо до конца, Дайнека подняла глаза и вздрогнула от испуга. Перед ней стояла сама Артюхова.

– Я несколько раз окликнула вас по имени, но вы не ответили, – проговорила она, а потом склонилась и погладила Тишотку по холке. – Милый пес…

– Простите, Ирина Маркеловна. Вот, занимаюсь разборкой архива, – Дайнека поднялась из-за стола и отряхнула одежду. – Пылища!

– Вам нужно попросить у завхоза рабочий халат.

– При случае… Вы принесли книгу?

Артюхова протянула ей сборник стихов Пушкина:

– Если бы это было возможно, я бы с ним не расставалась.

– Вас никто не торопит, – улыбнулась Дайнека.

– Вдруг кто-то другой захочет почитать, а он на руках.

– Это вряд ли. У нас в ходу детективы и мемуары артистов. – Отыскав карточку Артюховой, Дайнека вдруг вспомнила: – Должна признаться, вы прекрасно прочли стихи Давида Самойлова.

– Вам понравилось?

– Очень! Знаете, когда-то я сама сочиняла стихи.

– Когда-то? – Артюхова вскинула красивые брови. – А что же теперь?

– Не пишется, – призналась Дайнека.

– Ага… – артистка опустилась на стул. – Думаю, за этим стоит сильное чувство.

– Скорее его потеря, – с горечью сказала Дайнека.

– И как же это случилось? – за этим вопросом стояло не праздное любопытство, а простое человеческое сочувствие.

– Мы познакомились три года назад, – заговорила Дайнека. – И очень полюбили друг друга.

– Как его звали?

– Джамиль.

– Какое необычное имя, – заметила Артюхова.

– Он русский. Родился в Алма-Ате, и родители назвали его в честь казахского друга.

– Можете описать его внешность?

– Высокий… Светловолосый… Добрый.

– Вы очень его любили?

– Очень!

– Почему же расстались?

– Он так решил… – Дайнека потупилась. – Не хотел, чтобы у меня из-за него были неприятности. Он был, как бы это объяснить…

Артюхова догадалась:

– Не слишком законопослушным?

– Да. Именно так.

– Когда вы с ним виделись в последний раз?

– Два года назад[15].

– Давно… Где он теперь?

– Не знаю.

– Неужели не пытались его разыскать?

Дайнека грустно кивнула:

– Пыталась. Была такая возможность, мне даже нашли его номер[16].

– И что? – в ожидании ответа Артюхова чуть-чуть подалась вперед. – Вы поговорили с ним?

Дайнека покачала головой:

– Нет. Не удалось дозвониться. Номер уже не обслуживался.

– Как печально… – Артюхова протянула руку и погладила ее по плечу. – Бедная девочка!

– Пожалуйста, не жалейте меня.

– Что такое?

– Когда меня жалеют, я всегда плачу.

– Ну-ну, – улыбнулась артистка. – Вы еще молодая. У вас все впереди.

– Только не говорите, что я снова смогу полюбить…

– Полюбите. Непременно полюбите.

– Это вряд ли, – Дайнека шмыгнула носом. – Давайте попьем чаю.

– Не откажусь, – сказала Артюхова и тут же спросила: – Вы не были на обеде. Почему? Не нравится наша еда?

– Готовят здесь хорошо, – Дайнека включила чайник и достала две кружки. – Просто заработалась. Я, когда работаю, про еду забываю.

– Мне бы хотелось, чтобы вы у нас задержались.

– Честно говоря, я еще не решила.

– И я хорошо вас понимаю. Со стариками неинтересно. Наверное, каждый лезет с рассказами о своей жизни и сплетнями про других?

– Вовсе нет. – Замолчав, Дайнека вдруг опустила глаза.

Понятливо улыбнувшись, Артюхова спросила:

– Вам уже рассказали, что я пережила четырех мужей, не считая сорока двух любовников?

– Нет, что вы…

– Говорите-говорите, я не обижусь.

– Ну, в общем, да.

– Попробую отгадать кто… – Артюхова вгляделась в ее лицо. – Ерохина?

– Это будет неправильно… – пробормотала Дайнека и спросила: – А это правда?

– Что?

– Ну, что у вас было четыре мужа.

– Правда.

– И все умерли?

– Можно сказать и так.

– Боже мой!

Артюхова успокаивающе махнула рукой:

– Не нужно пугаться. Это было давно. Что касается меня, то я любила лишь одного. Но он, к сожалению, не стал моим мужем.

– Почему? – удивилась Дайнека.

– Чтобы объяснить, нужно многое рассказать. А вы заняты.

Дайнека налила чаю и достала пакетик конфет:

– В конце концов, в обед я работала. Могу отвлечься, и совесть меня не замучает.

– Мне нравится, как вы говорите. Не каждый так выстроит фразу. – Артюхова повторила: – Могу отвлечься, и совесть меня не замучает… – Ненадолго задумавшись, она продолжила: – Должна вам сказать, что в современных пьесах сплошь и рядом труднопроизносимые тексты. Хорошо бы авторам читать свои диалоги вслух и только потом отдавать актерам.

– Вы расскажете? – напомнила Дайнека.

– Да-да… – Артюхова опустила глаза, потом посмотрела на нее долгим испытующим взглядом: – Вам действительно интересно?

– Очень.

– Что ж… Постараюсь рассказать, как можно короче. В двадцать один год я уже играла в театре. Так вышло: слишком рано окончила театральное. У меня был молодой человек. Мы любили друг друга. Я была дочерью генерала, он – сыном уборщицы. Сергей, назовем его так, еще учился на дневном отделении института, когда мы подали заявление в ЗАГС и сказали его матери, что хотим пожениться. Она воспротивилась. Ей, видите ли, не нравилось, что я артистка. А я была залюбленной родителями интеллигентной девушкой. Мой отец, гордый человек, ветеран войны, пошел к ней на поклон. Убеждал, рассказывал, что уже приготовил для нас квартиру. Но мать Сергея ответила, что сыном она не торгует.

– А что сам Сергей? – спросила Дайнека.

– После разговора наших родителей мы с ним перестали встречаться. Я обиделась за отца. На что обиделся он, мне неизвестно. В день, на который была назначена свадьба, я просто пошла на репетицию в театр… – Артюхова ненадолго замолчала, а потом, немного в другой интонации, продолжила: – Но дело в том, что у меня к тому времени было десять недель беременности… Пришлось сделать аборт. Родители, конечно, были в курсе. Когда я вернулась из больницы, отец сказал, что постарел на десять лет. Господи, как же мне было плохо…

– Зачем вы это сделали?

– Другое время. Вам не понять.

– Что дальше?

– Через год Сергей подкараулил меня у театра, упал на колени и стал умолять о прощении. Потом сказал, что уходит в армию, и попросил явиться на проводы. Я пришла, села за край стола, как бедная родственница, а когда хотела уйти, он поймал меня, завел на кухню и встал на колени. Туда же зашла его мать и сказала: перед матерью никогда на коленях не стоял, а перед этой потаскухой стоишь. Сергей вскочил, схватил ее, поднял и начал трясти…

– Что было потом?

– Я пришла его проводить на вокзал. Принесла одеколон «Привет», сигареты, какие-то сладости…

– Попрощались?

– Да. И он уехал служить во флот на четыре года.

– А вы?

– Прибежала в театр, забилась в дальний угол, смотрела в потолок с нарисованными ангелочками и выла от горя.

– И вас никто не успокоил?

– В семь часов утра там никого не было.

– А потом?

– Потом я вышла замуж за самого нелепого человека, нашего с Сергеем знакомого, которого он презирал. Через четыре года Сергей вернулся и стал меня караулить повсюду, где бы я ни была. Схватит, прижмет к себе и шепчет: «Это твой запах, это ты!»

– Боже мой, как же все это грустно! Вы любили его?

– Я любила его больше жизни, – призналась Артюхова. – Однажды, поссорившись с мужем, заявилась к нему. И вот что странно: его мать встретила меня как самую дорогую гостью, а на трюмо висел мой портрет. Я осталась у него, и это была не последняя ночь нашей любви.

– Вы начали встречаться?

– Мы стали любовниками, и это длилось несколько лет. Сергей пошел служить в Комитет госбезопасности, окончил академию и стал добиваться, чтобы я бросила мужа. Но я к тому времени опять забеременела.

– От Сергея?

– От мужа.

– И что вы решили?

– Рожать и жить со своим мужем.

– И, конечно, расстаться с Сергеем?

– Боже мой… Какое непривычное имя! – заметила Артюхова. – Надеюсь, вы понимаете, что оно условное?

– Это не важно, – сказала Дайнека. – Вы с ним расстались?

– Да.

– И что он?

– Устроил так, что моего мужа посадили в тюрьму.

– Да как же он мог?!

– Смог. Мужа осудили на восемь лет, но уже через полгода убили в тюрьме.

– А как же вы? Как ребенок?

– На пятом месяце у меня случился выкидыш. Больше я не беременела.

– А Сергей?

– Я вычеркнула его из своей жизни. Он дважды предал меня. Да что там предал… Убил! Я осталась бездетной, но еще трижды выходила замуж. Второй муж был режиссером, старше меня на тридцать четыре года. Он умер. Третий – артист, пал жертвой зеленого змия…

– Тоже умер?

– И давно, – заметила Артюхова. – Четвертого не стало десять лет назад. Он был физиком-ядерщиком и скончался от сердечного приступа. Видите, все, что про меня говорят, – сущая правда.

Дайнека покачала головой:

– Даже не знаю, что на это ответить.

– И не надо, молчите, – Артюхова встала со стула. – Спасибо за чай. Нам с вами пора на ужин. Пойдете?

– Вот только погуляю с Тишоткой и запру его в комнате.

– Сегодня будут котлеты. Я с радостью презентую свою вашей собаке. – Артюхова направилась к двери и, дойдя до нее, обернулась. – Сама не знаю, зачем все это вам рассказала.

– Если думаете, что я кому-нибудь… – заговорила Дайнека.

Но Артюхова ее прервала:

– Нет, не думаю. Вы порядочный человек.

Глава 13

И чей-нибудь уж близок час

Когда Дайнека зашла в столовую, многие пансионеры уже поужинали. Оглядев зал, она направилась к столу, за которым сидели Ветряков и тощий мужчина лет сорока пяти. Два места напротив них были свободны.

– Не возражаете? – спросила она, выдвинув стул.

– Милости просим, Людмила Вячеславовна! – сказал Ветряков.

Дайнека села и улыбнулась:

– Я тоже знаю вас, Василий Михайлович.

– Откуда? – удивился старик.

– Сидела в зале, когда вы играли Островского.

– Вот оно что! Видели репетицию? Тряхнули мы стариной с Лукерьей Семеновной.

– Играли прекрасно, – Дайнека перевела глаза на второго мужчину. – А с вами мы не знакомы…

– Мой племянник, приехал из Хабаровска, гостит у меня, – сказал Василий Михайлович.

Худой мужчина представился:

– Паша.

– Давно здесь гостите?

– Нет.

– Когда планируете уехать?

– Пока не знаю, – он говорил, едва раскрывая рот, но даже так были видны его редкие гнилые зубы.

Дайнека переключилась на дядю:

– Хорошо, когда приезжают родственники…

Ветряков оживился.

– Мы с Павлом давненько не виделись. Лет десять, не меньше. Он сын моего брата, которого давно нет в живых. Из родни один племянник остался.

Дайнеке принесли тарелку с едой. Она взяла вилку, но, прежде чем начать, спросила:

– А вы сами в каком театре служили?

– В Хабаровском драматическом. Жена покойница тоже. Мы были увлечены работой. Тогда казалось, самое главное – играть и получать новые роли. Жизнь свою на потом оставляли. И где она? – Василий Михайлович отложил вилку и посмотрел на свою ладонь: – Прошла, как сквозь пальцы песок. – Затем, откинув голову, продекламировал:

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все сойдем под вечны своды —

И чей-нибудь уж близок час.

Дайнека наугад брякнула:

– Пушкин?

Он подтвердил:

– Александр Сергеевич.

– А вы кем работаете? – спросила она у племянника.

– Я по коммерческой части, – вяло ответил тот.

– Что-нибудь продаете?

– Бывает, и продаю.

– Мы были увлечены творчеством, – не к месту встрял Ветряков.

– Вы уже говорили, – Дайнека завернула котлету в салфетку и спросила у Павла: – В Москву по делам или только проведать дядю?

– И то и другое.

– Мы жили для искусства, – Василий Михайлович жаждал внимания. – В нашем театре царила непередаваемая атмосфера… – он вдруг замолчал.

– Творчества? – подсказала Дайнека.

– Нет, не это, – старик вытер пальцами слезящийся глаз. – Непередаваемая атмосфера…

– Взаимопонимания? – она силилась преодолеть его ступор.

– Самопожертвования! – вспомнил наконец Ветряков. – Все на алтарь искусства! Все!

– Потише, дядя Вася… – сказал племянник и, взглянув на Дайнеку, добавил: – Сердце у него не фурычит.

– Первым делом театр, потом все остальное! – не унимался Василий Михайлович. – Расскажу вам одну историю. – Он откинулся на спинку и уставился в потолок. Спустя минуту продолжил: – Работала в нашем театре одна супружеская пара. Он – сценограф[17], она – завпостановочной частью[18]. Оба люди в годах и, конечно же, увлечены своим делом. И вот сценограф умирает в своей мастерской, не закончив эскизы к спектаклю, который выпускали в новом сезоне. Администрация театра в ужасе, никто не представляет, как сообщить жене. И что она сделала, когда узнала о смерти мужа? – Ветряков с вызовом посмотрел на Дайнеку.

Та предположила:

– Заплакала?

– Нет! Она сказала: как он мог умереть, не закончив эскизы!

– Дура, – зло прокомментировал племянник.

– Горела на работе. Театром жила, – возразил Василий Михайлович.

– Как ваше здоровье? – поинтересовалась Дайнека.

– Сердце… – Ветряков постучал пальцем по груди.

Не зная, о чем еще можно спросить, она задала новый вопрос:

– Вам нравится здесь?

Старик посмотрел в потолок и снова прочел:

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне все б хотелось почивать.

– В Хабаровск хотите? – догадалась Дайнека.

– Упаси боже! – Ветряков будто пришел в себя. – Лучше уж здесь. По крайней мере, вечером всегда поставят укол. Одно плохо: медсестры невнимательные. Я той самой ночью чуть богу душу не отдал.

– Той самой ночью – это когда? – заинтересовалась Дайнека.

– Когда наша стерва концы отдала.

– Кто?

– Когда умерла Васильева.

– Вам стало плохо?

Василий Михайлович опять постучал пальцем по груди:

– Ночью – приступ. Я – к дежурной медсестре. Ее на посту нет. Смотрю, в конце коридора – белый халатик. Она, значит, из комнаты Васильевой вышла. Я крикнул ей: зайдите ко мне! Она обернулась, кивнула головой и дальше отправилась.

– Потом, конечно, заглянула?

– Даже не подумала! – он указал на племянника. – И он уже спал.

– Идем, дядя Вася, – Павел поднялся. – Там твое кино началось.

Старик подхватился с места и, едва кивнув на прощание, бросился к выходу.

* * *

Тишотка съел только одну котлету. Вторую, которую принесла Артюхова, оставил назавтра. Дайнека выкопала ее из-под подстилки, положила на подоконник, туда, где было прохладно, и сказала псу:

– Сколько лет живешь в порядочном доме, а привычки свои босяцкие не забыл!

Она вспомнила, как три года назад подобрала его во дворе. Вернее, он сам зашел в подъезд, а потом в открытую дверь квартиры.

– Это судьба, – сказала Дайнека и поцеловала собаку в нос. – Я пошла, а ты жди. Скоро вернусь.

Вздохнув, Тишотка улегся на пол.

А Дайнека вышла из комнаты, чтобы отправиться в гостиную, где ее ждала Ирина Маркеловна.

Артюхова сидела за столом у большого окна, за которым к ночи разыгралась гроза. Улыбнувшись Дайнеке и подождав, пока она сядет, артистка положила на стол колоду:

– Покер, бридж, преферанс? Здесь легко найдется пара партнеров.

– Давайте поиграем вдвоем.

– Тогда в «гусарик»[19].

– Я не умею, – сказала Дайнека и предложила: – Может быть, в дурака?

– В дурака так в дурака, – усевшись удобней, Артюхова сдала карты.

Им определенно не игралось в тот вечер, Дайнека была рассеянна, смотрела по сторонам и слушала разговоры.

Пару раз выиграв, Артюхова отложила колоду:

– Просто поболтаем?

– Не возражаю, – согласилась Дайнека и сразу спросила: – У вас здесь есть подруги?

– Нет, – ответила Ирина Маркеловна. – Ни здесь, ни в театре.

– И не было?

– Почему же… Несколько раз заводила, но каждый раз убеждалась: чем ближе подруга, тем хуже последствия.

– Предавали? – сочувственно спросила Дайнека.

Артюхова удивилась:

– Почему сразу предавали? Просто выбирала не тех. Вы знаете, как ограничить подругу в ее притязаниях на ваше время или внимание?

– Не знаю.

– На мой взгляд, это невозможно. Рано или поздно она «по дружбе» возьмется вас поучать, считая себя если не умнее, то предусмотрительнее. Если не мудрее, то приспособленнее к быту. Она подметит тысячи ваших недостатков и слабостей, тогда как вы ни за что не скажете ей всей правды о ней самой и не позволите себе высмеять ее глупость. Как долго может продолжаться такая терпимость? – Артюхова равнодушно пожала плечами. – Каждый раз задавала себе этот вопрос и все равно позволяла подругам заблуждаться и думать, что они спасают меня, дурочку, от страшных ошибок и от меня самой.

– Целая наука, – осторожно проговорила Дайнека. – Но, если честно, звучит как-то высокомерно. Уж лучше вообще не дружить.

– Именно так я и решила, – Ирина Маркеловна по-доброму улыбнулась. – Разумеется, речь не о вас, Людмила Вячеславовна. Ведь мы пока не подруги, и вы далеко не дура.

У Дайнеки зазвонил телефон. Артюхова деликатно умолкла и сделала вид, что смотрит в окно. Там сверкали молнии и шел дождь.

– Слушаю, – Дайнека не знала, с кем говорит. Номер был неизвестен.

– Людмила Вячеславовна? – спросил женский голос.

Она осторожно ответила:

– Я.

– На сегодня у вас было назначено собеседование…

– А я и забыла, – виновато сказала Дайнека.

– Вы уже нашли работу?

На всякий случай она опять соврала:

– Нет. Работу я еще не нашла.

– Что будем делать? Нас заинтересовала ваша кандидатура.

– Можно перенести собеседование?

Кадровичка спросила:

– Следующий вторник вас устроит?

– Вполне.

– В то же время.

– Да, я приду.

Закончив разговор, она замолчала. И было в ее молчании что-то, что заставило Артюхову сказать:

– Это ничего, что вы подвираете. Иногда можно соврать, – отвернувшись, она снова посмотрела на улицу.

Дайнека не успела ответить. В темноте за окном вспыхнула молния и мелькнуло что-то большое. Затем это что-то сильно ударило по стеклу и, спустя несколько мгновений, еще раз.

– Птица? – испугалась Дайнека.

– Что же еще… – Артюхова порывисто встала и шагнула к окну. – Мы с вами на втором этаже.

Дайнека приблизилась. Подошли еще несколько человек.

– Что там?

– Кто стучал?

Вновь вспыхнула молния и раздался громкий крик Артюховой:

– Помогите ему! Скорей помогите!

Дайнека оттолкнула Ирину Маркеловну, прильнула к темному стеклу, прикрывшись ладонями от света в гостиной. То, что она увидела, отбросило ее назад, словно разряд тока. На расстоянии нескольких сантиметров, за мокрым стеклом, она увидела раздувшееся, багровое лицо старика Ветрякова. Он висел на веревке, затянутой петлей на его тонкой шее.

Глава 14

За что?

Невозможно передать словами то, что стало твориться в гостиной. Все начали громко кричать, кто-то из стариков бросился к лестнице. С первого этажа прибежал охранник.

– На чердак! – крикнула Дайнека. – Скорее на чердак! Его нужно снять!

Она было кинулась туда, но ее задержал охранник:

– Идите в свою комнату! Все по своим комнатам!

– Доктора! – Артюхова металась по гостиной. – Срочно сюда доктора!

– Полицию, вызывайте полицию!

Охранник открыл окно, обхватил руками мокрое висящее тело и приподнял:

– Нож принесите!

Кто-то принес нож и перерезал веревку. Ветрякова положили на пол. Осмотрев старика, дежурная медсестра сообщила:

– Ему уже не помочь. Сломана шея.

Вскоре из общего корпуса прибежали Татьяна Ивановна и Водорезов. Пансионеры к тому времени уже разошлись, и только в коридоре иногда тревожно хлопали двери их комнат.

Охранник доложил начальству:

– Полицию уже вызвали.

Водорезов склонился над трупом, а директриса уткнулась в ладони и зарыдала:

– Ну за что мне все это!

Дайнека сидела на диване и смотрела в одну точку. Мысль, что еще недавно она говорила со стариком и он был жив, не давала покоя и мучила ее непреходящим чувством вины, как будто она могла что-то изменить. Задержи она его или пойди вместе с ним, возможно, Ветряков остался бы жив.

Наряд полиции приехал минут через сорок. Полицейские окружили труп. Один из них спросил:

– Как это у него получилось?

– Что? – обеспокоенно уточнила Песня.

– Веревка привязана к чердачному ригелю и перекинута через крюк на фронтоне. Как старик мог все это проделать, да еще сигануть вниз? Он циркач?

– Он артист, – сдержанно ответила Татьяна Ивановна.

Полицейские разбрелись: один подошел к окну, другой присел у трупа на корточки. Когда третий ушел на чердак, в гостиную ворвался Галуздин. Остановившись рядом с телом старика, он громко спросил:

– Как его зовут?

– Ветряков Василий Михайлович – ответила директриса.

– Черт! Так я и знал! – следователь огляделся и, заметив Дайнеку, сказал: – Эх вы…

Она подскочила с дивана:

– Я говорила с ним сегодня. И с племянником говорила…

Галуздин прошел к столу, положил папку и достал из нее бумаги. Дайнека приблизилась к нему и заговорила вполголоса:

– Игорь Петрович, я, честное слово, старалась…

– Уйдите.

– Я с ними говорила…

– Я сказал, уйдите отсюда! – крикнул Галуздин. – Не понимаете, что мне не до вас!

Опустив голову, Дайнека побрела в свою комнату. Там упала на кровать и от души разрыдалась. Сбросив эмоции и отдав все свои силы слезам, она вдруг заснула, да так крепко, что проспала семь часов.

* * *

В шесть утра в дверь постучали. Тишотка громко залаял. Дайнека вскочила с кровати и бросилась открывать.

На пороге стоял Галуздин. Тишотка все еще лаял и даже попытался цапнуть его за ногу.

– А ну-ка! Не очень-то… – проворчал следователь и шагнул в комнату.

Дайнека включила свет:

– Что случилось?

– Пришел извиниться, – Галуздин устало вздохнул. – В общем, простите, что набросился на вас там, в гостиной.

– Ерунда, – она придвинула стул. – Садитесь, вы устали.

– Вижу, что вы плакали. Простите великодушно.

– В сложившихся обстоятельствах трудно себя контролировать.

Галуздин повесил на спинку стула свой плащ и сел:

– Я ожидал чего-то подобного.

– Знаю. Вы просили меня разузнать про племянника.

– Не вините себя, все произошло слишком быстро. Кто-то очень ловкий уверенно ведет в счете. У вас не найдется таблетки от головной боли?

Дайнека нашла сумочку, достала лекарство и налила полстакана воды:

– Вот, пожалуйста.

Следователь проглотил таблетку, запив парой глотков воды.

– Пейте до конца, – сказала она.

Он выпил, и они помолчали. Наконец, Дайнека спросила:

– Хотите, я перескажу разговор?

– С Ветряковым?

– С ним и его племянником.

– Ну…

– Ветряков рассказывал о своей работе в Хабаровском драмтеатре.

– Это вряд ли прояснит ситуацию, – заметил Галуздин.

– Я спросила племянника, для чего он приехал в Москву.

– Для чего?

– По делам и в гости к дяде. Он, кстати, тоже из Хабаровска.

– Что у него за дела?

– Сказал, что он коммерсант.

– Украл и тут же продал. Дело нехитрое. Последний срок он отсидел за убийство. Освободился полгода назад. У старика есть сбережения и квартира. Думаю, племянничек за этим приехал.

– Считаете, что это он убил Ветрякова?

– Кто же еще? Осталось только доказать.

– Его арестовали?

– Пока задержали.

– Не думаю, что убийца племянник.

– Ваши доводы?

Дайнека начала:

– Он не произвел впечатление…

– Стоп! – прервал ее следователь. – На этом закончим.

– Почему?! – оскорбилась она.

– Про впечатления поговорите с подругой. Мне нужны факты.

– Не сбрасывайте со счетов мою интуицию!

– Даже так? – Ввиду отсутствия других свидетелей Галуздин посмотрел на Тишотку: – Ты только посмотри! Интуиция! – он подвигал плечами. – Даже голова болеть перестала.

– Это от таблетки.

– От таблетки, не от таблетки, – следователь серьезно посмотрел на Дайнеку. – Поймите, у меня два трупа и один полутруп. Мне нужно поймать убийцу. А вы мне про свою интуицию.

– Можете говорить что угодно, но он невиновен. У них, кроме друг друга, больше никого нет.

– Навешал вам лапши на уши, вы и рады.

– Нет, – она упрямо замотала головой. – Я в этом уверена.

– Так или иначе, его задержали и увезли в отделение. Завтра начнется дознание.

– Где его обнаружили?

– Спал в комнате Ветрякова.

– Вот видите!

– А что видите? Привязал веревку, привел старика на чердак, накинул петлю на шею, столкнул его вниз и пошел себе спать.

– Значит, Васильеву тоже он убил? – воинственно поинтересовалась Дайнека. – И на Безрукова он покушался? Зачем? Он идиот?!

– А ну-ка полегче! Не напирайте… Не исключаю, что у него были подельники. В любом случае, это одна из версий.

– Больше никаких новостей? – чуть вежливее поинтересовалась Дайнека.

– Пришел анализ образцов крови с лопаты и с одежды Безрукова.

– Что он дал?

– Кровь на одежде Безрукова принадлежит ему самому… – Галуздин остановил взгляд на котлете, лежащей на подоконнике: – Ваша?

– Чья же еще?

– А хлеб у вас есть?

– Нет.

– Ужасно есть хочется.

– Только не котлету! – предупредила Дайнека.

– Жалко? – упрекнул ее следователь.

– Нет. Ее повалял Тишотка.

– Что значит, повалял?

– По полу.

Галуздин перевел глаза на собаку:

– Тебя, значит, пустили в комнату, а ты валяешь котлеты?

Тишотка перевернулся на спину и показал лохматый живот.

Следователь посмотрел на Дайнеку:

– Он издевается?

– У меня есть пирог. Его дала в дорогу Серафима Петровна.

– Не знаю, кто эта женщина, но чувствую, что хорошая. У меня тоже есть интуиция. Давайте сюда ваш пирог!

Дайнека достала из-за оконной рамы пакет, вынула из него пирог и, положив на тарелку, вручила Галуздину. Тот потянул носом:

– С мясом?

– Не знаю.

Тишотка перевернулся на живот, вскочил и положил морду ему на колено.

– С мя-я-ясом, – проурчал Галуздин и откусил кусок пирога. Потом, прожевав, сказал собаке: – А ты, друг, доедай котлету.

Тишотка разочарованно отошел. Дайнека напомнила:

– Мы с вами говорили, что кровь с одежды принадлежала Безрукову.

– Ну да. А с лопаты – черт знает кому. – Галуздин продолжал жевать свой пирог.

– Если не Безрукову, то кому?

– Я же сказал: черт его знает.

– Это плохо, – Дайнека повесила голову.

– Почему? – покончив с пирогом, Галуздин достал платок. – Вот мы и проверим, имеет ли к этому отношение племянник старика Ветрякова.

– Но как кровь попала на лопату?

– На лопате отпечатки Безрукова. Думаю, когда он копал могилу, в какой-то момент изловчился и ударил своего истязателя. Благодаря заминке ему удалось сбежать.

Дайнека вздрогнула:

– Значит, убийца преследовал его? Бежал за ним по лесу?

– Думаю, да.

Она вдруг уткнулась лицом в ладони.

– Что с вами? – спросил следователь.

– Вы только представьте! – Дайнека подняла голову. – Он стоял за деревьями…

– В каком смысле?

– Пока Квят затаскивал Безрукова в машину, пока возился со мной… Этот человек стоял за деревьями и наблюдал.

– Да… Неприятно, – согласился Галуздин.

– Неприятно? – возмутилась Дайнека. – Страшно!

– Вы, кстати, видели эти символы?

– Те, что выжжены? – она покачала головой. – Нет. Не пошла. Не решилась.

– Напрасно. Очень красиво. Любовно сделаны, аккуратно. Не поверите, даже оперение на стрелах, и то видно.

– Как же так удалось?

– Бензином. Трава хоть и желтая, но мокрая – не взялась.

Она заметила:

– Для этого нужно время.

– Ночью его полно.

– Еще нужно попасть на территорию пансионата.

– В ограждении много дыр. К тому же, как мы знаем, это мог сделать тот, кто живет здесь. Например, племянник Ветрякова.

– Это не он, – упрямо повторила Дайнека.

– Спорить не буду, – сказал Галуздин. – Как у нас говорят, следствие разберется.

– И вот что касается бензина… – снова заговорила она.

– Что?

– Я говорила с Квятом. Он пожаловался, что завхоз регулярно сливает, то есть ворует бензин из бака его машины. Зачем?

– Совсем необязательно, чтобы выжигать символы. Он мог просто заправлять свой автомобиль… – Галуздин ненадолго задумался. – Насчет завхоза вообще отдельный вопрос. С ним нужно разбираться. С ним и с цыганами, которые к нему приезжают, – следователь встал. – Ну что ж, спасибо за таблетку и за пирог… – он перевел взгляд на Тишотку, – а тебе – за внимание.

– Уходите? – спросила Дайнека.

– Ухожу. Нужно поспать.

– Знаете… Возможно, все это глупости… – Она осеклась.

– Ну, говорите.

– Ветряков рассказал одну вещь, которая не дает мне покоя.

– Давайте сюда вашу вещь.

– Той ночью, когда умерла Васильева… – она замялась, – у Ветрякова болело сердце. И он попросил медсестру зайти к нему в комнату. Но она не пришла.

– Обычное дело – была занята.

– На ней был белый халат, и она вышла из комнаты Васильевой.

– Все правильно, – следователь пожал плечами. – Она медсестра.

– В том-то и дело, что все здешние медсестры одеты в брючные костюмы зеленого цвета.

– Значит, врач?

– Только не ночью.

– Что ж, над этим нужно подумать.

– И поговорить с Водорезовым, – подсказала Дайнека.

Галуздин взял со стула свой плащ, попрощался и вышел.

Дайнека закрыла дверь, легла на кровать. Взглянув на тумбочку, увидела свой телефон и вспомнила, что еще вчера хотела позвонить отцу.

Она взяла трубку, набрала его номер и дождалась, пока он ответит.

– Слушаю.

– Папа, ты спишь? – спросила она шепотом.

– Уже нет.

– Мне позвонить позже?

– Нет. Подожди, выйду из спальни, не хочу будить Настю. – Через минуту он заговорил громче: – Что случилось?

– Помнишь, ты рассказывал про коллекционера, которого убили из-за иконы?

– Помню.

– Икона когда-то принадлежала семье графа Измайлова.

– Ну, помню, помню. И что?

– Сможешь узнать, кто продал ему эту икону?

Отец уточнил:

– Графу Измайлову?

– При чем тут граф? – нетерпеливо проговорила Дайнека. – Убитому коллекционеру.

– Зачем тебе это? Людмила, ты пугаешь меня!

– Сможешь или нет?

– Хорошо, я попробую.

– Как только что-то узнаешь, сразу же позвони.

– Позвоню.

Глава 15

Грязные души

Дайнека миновала стеклянный переход, пересекла пустую гостиную и направилась в дальний конец коридора, где в небольшом углублении располагался пост дежурной медсестры.

За столом сидела полная женщина в зеленом брючном костюме. Дайнека поздоровалась:

– Доброе утро!

Женщина подняла заспанное лицо:

– Доброе…

– До скольки вы дежурите?

Толстуха посмотрела на противоположную стену, где висели большие часы:

– Через сорок минут буду меняться. Вы кого-нибудь ищете?

– Мне нужна Татьяна, – сказала Дайнека. – Худенькая такая, с темными волосами.

Дежурная медсестра сообщила:

– Татьяна у нас одна. Она сегодня в медпункте.

– В общем корпусе?

– Там ее и найдете.

Немного постояв, Дайнека сказала:

– Ужасная была ночь.

На что медсестра спокойно ответила:

– Здесь часто умирают.

Дайнека между прочим заметила:

– Я смотрю, у вас все ходят в зеленых костюмах…

– Почему у вас? – женщина достала журнал и сделала какую-то запись.

– Что?

– Почему вы говорите: у вас? Разве вы не работаете в нашем пансионате?

– Да-да, конечно, у нас, – Дайнеке сделалось неловко, но она продолжила: – Мне кажется, логичнее носить халаты, например белые.

– А вы сами стали бы носить белый халат?

– Зачем? – Дайнека чувствовала, что вызывает у медсестры раздражение. – Я же не медработник.

– А кто вам сказал, что медработники обязательно должны носить белые халаты? – медсестра закрыла журнал. – Так, чтобы вы поняли, объясню: мы делаем все, чтобы старики не чувствовали себя как в больнице.

– Это принципиальная позиция руководства? – догадалась Дайнека.

– Ну, где-то так…

– А врачи?

– Что врачи? – кажется, дежурной медсестре стало интересно, к чему она клонит.

– Врачи носят халаты?

– У нас врачей – раз, два и обчелся. Стариков возят в поликлиники и в больницы.

– И все-таки? Врачи носят белые халаты?

– Нет. По крайней мере, я никогда не видела.

Кажется, Дайнека удовлетворилась ответом:

– Поняла.

– Что-то еще?

– Ну а если кто-то, например, не успел постирать свой рабочий костюм и надел то, что попалось под руку?

– Например, белый халат? – Медсестра понятливо усмехнулась. – У нас централизованное обеспечение. Грязную одежду мы сдаем в прачечную. Чтобы иметь белый халат, нужно его купить. Зачем покупать, если спецодежду предоставляют бесплатно?

– Можете ответить еще на один вопрос?

– Ну?

– Кто работал в ту ночь, когда умерла Васильева?

– Когда это было?

– Два дня назад.

Медсестра открыла журнал, пробежала глазами по списку:

– Татьяна ваша.

– Почему моя?

– Ну, вы же ее ищите?

– А вы ее недолюбливаете… – догадалась Дайнека.

– Вас это не касается, – ответила медсестра, поднялась с места и прошла в процедурную.

Дайнека направилась к лестнице, однако на полпути задержалась. До нее донеслась тихая музыка. Кто-то снова играл на скрипке. Прислушавшись, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это было так неожиданно и неподконтрольно, что Дайнека сама себя испугалась.

Она вернулась, заглянула в процедурную и сказала:

– Простите.

Медсестра шарахнулась от нее, едва не выронив пузырек с каким-то лекарством.

– Что еще?!

– Не знаете, кто это все время играет на скрипке?

– Лев.

– Кто, простите?

– Лев Ефимович Горин, скрипач. В прошлом очень известный. Он не выходит из комнаты.

– Почему?

– Потому что скоро умрет.

– А разве таких не переводят в другой корпус?

– Его не переведут. Он в здравом уме и ясной памяти. К тому же сам за собой ухаживает. Видите, даже на скрипке играет.

– Но почему вы сказали, что он скоро умрет?

– Это не я говорю. Так врачи говорят.

* * *

В общий корпус Дайнека пошла по улице, у нее укоренилась такая привычка. Воздух был по-утреннему свеж и по-осеннему холоден. Еще не рассвело, возле леса висела серовато-мутная дымка. Аллею освещали блеклые фонари. До завтрака оставалось минут двадцать. Их Дайнека решила использовать для разговора с Татьяной.

Увидев в медпункте Дайнеку, та спросила:

– Вы заболели?

– Нам нужно поговорить.

– О чем? – Татьяна, кажется, испугалась.

Дайнека села на стул напротив нее:

– Помните ту ночь, когда с Лукерьей Семеновной сделалось плохо? Где вы тогда были?

– Я уже не раз говорила, я даже объяснительную записку писала!

– А вы мне просто так расскажите…

– Я была на посту, просто заснула.

– И вы не слышали криков Темьяновой?

– Нет. Я устала и поэтому крепко спала.

– Ну, предположим…

– Почему предположим?! Я говорю правду! Почему вы не верите?

– Я верю-верю… Только вот понять не могу.

– Чего?

– Как можно было не услышать крики Темьяновой. Их слышали все, даже мы с Ларисой в своих комнатах в смежном здании.

– Ну, не знаю…

Они замолчали. Дайнека не знала, с какого боку подступиться к Татьяне, и все же решилась:

– У вас есть белый халат?

– Зачем? – Татьяна озадаченно уставилась на нее. – То есть я хотела сказать: зачем он мне нужен?

– Чтобы иногда надеть на дежурстве.

– Это некрасиво и старомодно.

– Значит, халата у вас нет?

– И никогда не было.

Дайнека опять помолчала и зашла с другой стороны:

– Помните, что вы делали в ту ночь, когда умерла Васильева?

– А разве ее не убили? – осторожно поинтересовалась Татьяна.

– С чего вы взяли?

– Об этом все говорят.

– О чем еще говорят в пансионате? – полюбопытствовала Дайнека.

– О том, что Ветряков не сам сбросился с крыши. Его тоже убили.

– Так и говорят? – фальшиво улыбнулась Дайнека.

Татьяна выдала самое главное:

– У нас завелся маньяк.

– Аха-а-а… – глубокомысленно протянула Дайнека. – Так что вы делали той ночью?

Татьяна подняла глаза и уставилась в потолок, словно что-то припоминая:

– Сделала несколько уколов…

– Что еще?

– Разнесла таблетки…

– Так… Хорошо.

– Потом стала заполнять журнал. Потом легла спать.

– А где вы обычно спите?

– В процедурной есть раскладушка. Днем она стоит за кушеткой.

– Это разрешено?

– Нет, конечно. Но мы же все люди. Татьяна Ивановна понимает.

Дайнека подытожила:

– Значит, вы спали… А в комнату Васильевой заходили?

Татьяна покачала головой:

– Точно нет.

– Может быть, она просила вас к ней зайти, а вы просто забыли?

– Да нет же! Она была здорова как лошадь!

– И Ветряков вас не звал?

– Меня? – медсестра снова покачала головой: – Я даже не видела его.

– К вам той ночью никто не приходил на дежурство? Может быть, кто-нибудь из администрации или из обслуги?

Татьяна вдруг покраснела и растерянно огляделась, потом, овладев собой, твердо ответила:

– Нет.

– Ну хорошо, – Дайнека встала со стула. – Мне пора. А вы на завтрак не идете?

– Я позже! – поспешность, с которой ответила Татьяна, натолкнула на мысль, что ей хочется остаться одной. И уж тем более она не собирается идти с Дайнекой в столовую.

Что ж, Дайнека отправилась на завтрак одна. У входа в обеденный зал ей встретилась Артюхова, но когда Дайнека подсела к Бирюкову, Ирина Маркеловна прошла мимо и обосновалась за столиком, где уже сидели три седые старухи.

Отметив, что артистка не очень жалует Бирюкова, Дайнека с ним поздоровалась:

– Доброе утро, Виталий Самойлович! Приятного аппетита.

Стол был накрыт, она налила чаю и придвинула к себе тарелку с рисовой кашей.

– Какое же оно доброе? – Бирюков отвлекся от кроссворда, успев отхлебнуть чая.

– Вы правы, – согласилась Дайнека. – Не могу смириться, что еще вчера Василий Михайлович сидел рядом со мной на ужине, а сегодня его уже нет.

– Не нужно углубляться в страдания. Смерть Ветрякова отнюдь не ваша беда. Он чужой для вас человек.

– Но вы же сами…

– Я говорил не об этом. Я имел в виду общую ситуацию.

– Вы тоже верите в эти глупости? – спросила Дайнека.

– Не лукавьте, – Бирюков взглянул на нее снисходительно и чуть осуждающе. – Вы хотите ввести меня в заблуждение, но, к сожалению, выбрали неподходящий объект.

– И вы тоже про серийные преступления? Верите в то, что маньяк существует?

– В Уголовном кодексе Российской Федерации нет нормы, определяющей понятие серийности преступлений. Такой термин Уголовному кодексу неизвестен.

Дайнека растерянно огляделась и, пригнув голову, тихо спросила:

– Откуда вы знаете?

Бирюков уткнулся в кроссворд:

– Читал специальную литературу.

– Для чего? – еще более удивленно спросила она.

– Не для того, чтобы убивать пенсионеров.

– Я и не думала… – хотела оправдаться Дайнека.

Но Бирюков поставил жирную точку:

– Я не маньяк. То, что случилось, – закономерность. Темные силы обожают свалки, грязь, немытые тела и грязные души.

Завтрак они заканчивали в полном молчании.

* * *

Дернув за дверную ручку, Дайнека вдруг обнаружила, что дверь не заперта.

– Что такое? – спросила она, зайдя в библиотеку.

Уборщица прикрыла створку окна и бросила тряпку в ведро:

– Последний вторник месяца, у нас санитарный день.

– А мне куда?

– Спросите Татьяну Ивановну.

Дайнека прошла к столу, набрала номер Песни и, когда та сняла трубку, сказала:

– Татьяна Ивановна, в библиотеке санитарный день. Что мне делать?

– У вас выходной. Нам всем после вчерашнего нужен отдых.

– Значит, я могу делать, что хочу?

– Идите к себе или можете поехать домой.

– Спасибо… – Дайнека положила трубку и спросила уборщицу: – Может, я здесь посижу?

Та строго возразила:

– Мешать будете. Идите себе с богом.

Дайнека ушла, хотя и не представляла, что будет делать весь долгий день. Но, в конце концов, у нее был Тишотка, и они могли пойти погулять.

Дайнека зашла за ним в свою комнату. Популярность, которой он пользовался среди стариков, долго не давала им выйти сначала из гостиной, а потом из подъезда. Даже на аллее нашлись его почитатели.

– Тишотка, Тишоточка! – навстречу им в инвалидной коляске катилась Темьянова. – Иди сюда, мой хороший.

Тишотка рванул к ней. Подбежав, встал на задние лапы и лизнул в руку.

– Доброе утро, Лукерья Семеновна! – Дайнека подошла следом за ним.

– Сегодня не работаете? – спросила Темьянова.

– Санитарный день… – Дайнека подняла голову и сказала Федору: – Здравствуйте.

Он посмотрел на нее светло-голубыми глазами и молча кивнул.

– Феденька для меня свет в окошке, – улыбнулась Лукерья Семеновна. – Если бы не он, сидеть бы мне целыми днями в четырех стенах. Санитарки, они – что? Вывезут раз в неделю, да и то на двадцать минут. А мы с Федей по всему парку гуляем. И час, и два он меня возит.

– Это любезно с его стороны, – похвалила Дайнека и ободряюще тронула Федора за рукав. – Вы большой молодец!

Федор засмущался и отвернулся, словно ребенок.

– Не вгоняйте его в краску, – сказала Темьянова. – Феденька не любит, когда о нем говорят. Пойдемте, прогуляйтесь с нами.

Они двинулись по аллее. Тишотка начал носиться по газону между деревьями. Все было точно так, как ей представлялось.

– Эх-эхе, – вздохнула старуха. – Знаете, что случилось прошлой ночью?

– Я сидела в гостиной.

– Значит, все видели?

– Все.

– И как это было?

– Ужасно.

– Говорят, он висел рядом с окном?

– Я видела его лицо сквозь стекло. – Сказав эту фразу, Дайнека вдруг сообразила, что окровавленное лицо Безрукова она видела так же, с той лишь разницей, что стекло было автомобильным.

– Вам не позавидуешь, – сочувственно сказала Темьянова. – А вот я в это время спала. И проспала все на свете.

– Даже хорошо, – слабо улыбнулась Дайнека.

– Но, должна заметить, у меня тоже есть наблюдения.

– Какие?

– После ужина я вернулась в комнату и уже собралась лечь. Было жарко, и я подъехала к окну, чтобы его приоткрыть… – Темьянова закинула руку за голову и потрепала Федора по руке: – Феденька, давай поедем налево.

Он, как большой послушный ребенок, тут же перенаправил коляску влево, и они свернули в боковую аллею. Лукерья Семеновна продолжила:

– Кресло у меня высокое, я хорошо вижу весь двор. В тот момент, когда открылось окно, по двору прошли двое незнакомых мужчин.

– Вы их запомнили? – осведомилась Дайнека.

– В лицо не узнаю. Но, судя по одежде, это были цыгане.

– Опять цыгане, – пробормотала Дайнека. – Вы никому об этом не говорили?

– Меня никто не спрашивал. Спросят – скажу, – она улыбнулась и похлопала руками по подлокотникам кресла. – Сижу, как колода. Стара барыня на вате!

– Зачем вы так про себя?

Темьянова подняла густые дугообразные брови, ее впалые глазницы от этого показались еще глубже.

– Иногда лучше посмеяться над собой, чтобы не заплакать. Знаете, Людмила Вячеславовна, у стариков перед глазами вся прошедшая жизнь. Время от времени они выбирают маленький кусочек и переживают его заново. Таких кусков множество, найдешь на любой случай. Но есть в наших воспоминаниях такие детали, которые не поймут молодые… – Темьянова поправила шарф, прикрыв шею до самого подбородка.

– Вам холодно? – обеспокоенно спросила Дайнека.

Федор остановился.

– Нисколько, – ответила Лукерья Семеновна, и Федор возобновил движение.

– Мы говорили про подробности, – напомнила Дайнека.

– Про детали, – исправила ее Темьянова и добавила: – Это разные вещи. Вы заметили? Старики любят говорить о себе. О том, какими они были в молодости, как им жилось.

– Заметила.

– У нас в пансионате все говорят про театр.

– Это точно, – улыбнулась Дайнека.

– А мне детство мое вспоминается, – с грустью проговорила Темьянова. – Наш дом, буфет, кровать с панцирной сеткой. Слышали о таких?

– Нет, не слышала.

– Да ну же, металлическая такая, с хромированной трубчатой спинкой! – Темьянова махнула рукой. – Впрочем, откуда вам знать. Об этом знают только люди нашего возраста…

– Так что там про кровать? – вежливо напомнила Дайнека, намереваясь дослушать ностальгические воспоминания Лукерьи Семеновны.

– Когда я была маленькая, спала на такой кровати. Перед сном мама расплетала мои косички, вынимала из них атласные ленты и наматывала на хромированную трубу изголовья. За ночь они разглаживались, и утром их можно было снова вплетать в косы. Мне нравилось, чтобы на спинке было много таких ленточек – разных цветов, широких и узких. Получалась настоящая радуга. Боже мой, как я скучаю по этому времени… Да вы посмотрите, кто к нам идет! – безо всякого перехода сказала Темьянова. – Платон Борисович! У вас выходной?

Навстречу им в спортивной одежде шел Водорезов. Приблизившись, он пожал руку Федору и кивнул остальным:

– Приветствую! Сегодня до обеда я абсолютно свободен. Жуткая выдалась ночка!

– Вы были с полицейскими? – спросила Темьянова. – Что-нибудь удалось выяснить? Известно, кто убил Ветрякова?

Водорезов пожал плечами:

– Никто ничего не рассказывал.

Тут вмешалась Дайнека:

– Лукерья Семеновна видела во дворе двоих посторонних. И это были цыгане.

– Вот и расскажите об этом Галуздину, – посоветовал Водорезов. – Кстати, я обещал вам экскурсию. – Он вытащил из кармана ключ. – Идемте в часовню?

Дайнека замялась, взглянула сначала на старуху, потом на Федора.

– Идете? Если нет – я побежал.

– Иду! – выпалила она и, попрощавшись, отправилась вслед за Водорезовым. Едва удалившись, спросила: – Вам правда ничего не сказали?

– О чем?

– Преступник оставил следы?

– Я здесь при чем? Кажется, вы с Галуздиным на короткой ноге.

– Он ничего не сказал.

– Мне-то и вовсе ничего не известно… – Водорезов кивнул на газон, по которому бегал Тишотка. – Могу показать выжженный знак.

– Где? – испуганно спросила Дайнека.

– В том самом месте, где справляет нужду ваш волкодав.

Она оглянулась, Тишотка влез на пригорок и застыл в недвусмысленной позе.

Платон обнял ее за плечи:

– Не стоит беспокоить собаку.

У третьего корпуса Дайнека сказала:

– В окне опять стоит эта женщина.

– Я же говорил, Ангелина. Она всегда там.

– Когда же она спит?

– Этого я не знаю.

Вскоре они подошли к часовне и остановились у старого дуба.

– А вот еще один символ, – Водорезов показал выжженный на земле рисунок: пучок из трех стрел.

– Интересно, что это значит? И почему он выжжен около дуба? – поинтересовалась Дайнека.

– Не знаю, – Платон похлопал рукой по стволу дерева. – Вы только представьте, Людмила, ему лет триста, не меньше!

– Значит, он стоял еще во времена графа Измайлова?

– Тогда он был примерно таким же.

– Забавно…

– Скорее, занимательно. Ствол – в два обхвата.

Дайнека задрала голову:

– А высота?

– Да кто ж его знает? – Платон посмотрел вверх. – Метров двадцать, наверное.

– Вы читали рассказ Конан Дойла «Обряд дома Месгрейвов»?

– Так сразу не вспомнить.

– Там Шерлок Холмс ищет клад на территории замка. Условное место, обозначенное в старинной бумаге. Отсчет начинался от дерева, и Шерлоку Холмсу потребовалось определить его высоту. Он измерил длину тени от палки, высота которой была известна. Потом – тень от дерева. Затем через пропорцию рассчитал искомую величину.

– Да-да… Кажется, припоминаю. Мрачный такой рассказ с трупом дворецкого, которого замуровала в подземелье служанка. Но там все было наоборот: известная высота, а самого дерева уже не было. Рассчитывали предположительную длину тени.

– Спорить не буду, – согласилась Дайнека.

– К чему вы завели этот разговор? – задав свой вопрос, Платон снова обнял ее. – Я подозреваю вас в поисках клада.

Она освободилась и опустила глаза:

– Напрасно. Вспомнила просто так… К слову пришлось.

– Смотрю я на вас, и кажется мне, что вы чего-то недоговариваете… – Водорезов достал ключ и направился к двери старой часовни. Оттуда раздался его голос: – Да здесь не заперто!

Дайнека вошла в часовню вслед за ним. Внутреннее убранство удивило ее своей безыскусностью: скромный иконостас, крест и маленький столик.

– Взгляните на пол! – громко сказал Водорезов.

Дайнека опустила глаза и увидела пучок из трех стрел, нарисованный на граните масляной краской.

– Это – третий, – она схватилась за телефон. – Нужно звонить Галуздину!

– Зачем? – разглядывая рисунок, Платон заходил то с одной, то с другой стороны. – Он нарисован не сегодня. Краска уже высохла. Этот знак предвосхитил смерть Ветрякова. А Галуздин, кстати, и сам сегодня приедет.

Дайнека сунула телефон обратно в карман.

– Знаете, о чем я подумала… Когда в прошлый раз мы говорили о том, зачем люди ставят часовни, нами был упущен важный момент. Их ставят не только в память о важных событиях, но и на кладбищах. А еще на могилах мучеников.

– Не будем о грустном, – Водорезов вернулся к двери. – Я скептически отношусь к таким разговорам.

– Грусть, скептицизм и ирония – три главные струны русской лиры. А я бы добавила – и русской души, – заметила Дайнека.

Оглянувшись, он вдруг воскликнул:

– А ведь это цитата!

– Не вам одному читать Берлина, – сказала она.

Глава 16

Засада в ротонде

Обратно к спальному корпусу Дайнека возвращалась вдвоем с Тишоткой. Водорезов хотел ее проводить, но она отказалась – у подъезда могла повстречаться Ерохина.

Не доходя до спального корпуса, Дайнека свернула к беседке-ротонде. Тишотка деловито вынюхивал все вокруг, отыскивая одному ему интересные запахи. Наверное, в его голове существовала какая-то идентификационная схема или таблица, по которой он их классифицировал.

– Ты у меня не Тишотка, – с нежностью проговорила Дайнека. – Ты у меня Менделеев.

Она устроилась на скамейке внутри беседки. Несущие колонны, державшие на себе выпуклый купол, по периметру соединялись балюстрадой из мощных балясин. Те, в свою очередь, располагались так плотно, что со стороны было не разглядеть, кто там внутри. Скорее всего, беседку действительно использовали для любовных свиданий и приватных бесед.

Дайнека сидела, откинув назад голову, Тишотка лежал у ее ног. Услышав шаги, она немного расстроилась (уединение продлилось недолго), хотела встать со скамейки, как вдруг услышала грубый мужской голос:

– Ты думаешь, Канторович, что у тебя несколько жизней?

– Не злись, Шандор! – второй голос прозвучал виновато. – Не могу я этого сделать.

– Ты обещал. Цыганские деньги взял.

– Я все верну…

Дайнека узнала голос завхоза. По разговору ей стало ясно, кто был рядом с ним. Тишотка собрался залаять, но она взяла его на руки, прижала к себе и прошептала:

– Тихо… Молчи… – и потом для верности прикрыла песику морду.

Мужчины остановились недалеко до ротонды.

– Цыган обиды не забывает! – мрачно процедил мужчина по имени Шандор. – Втрое вернешь…

– У меня нет таких денег, – ответил завхоз.

– Тогда сделай то, что обещал.

– Не могу. Честное слово, ребята, никак не могу!

– Ты кого ребятней назвал? – в разговор вступил кто-то еще. – Кровью за это ответишь!

– Остынь, Буша! – крикнул Шандор. – Нож убери.

– А как мне вас называть? – взмолился завхоз. – Товарищами, что ли? Шандор, Буша, Баро… Клянусь, все бы сделал по уговору, но сейчас никак не могу. Кругом полицейские. Старики бдительность проявляют. Все напуганы. Меня же посадят!

– Посадят, считай, повезло – живым останешься, – сказал ему Буша.

Тишотка заворочался, чтобы залаять. Дайнека сжала пальцами мордочку, и он заскулил.

– Что там?

Послышались шаги, но кто-то сказал:

– Вернись, Буша. Там нет никого.

– Я слышал…

– Иди сюда, говорю!

От страха у Дайнеки выступил пот, и она увидела, как блестит ее собственный нос.

– Контракт отменять не будем, – заключил Шандор. – Сделаешь все, что обещал. В пятницу.

Послышались шаги, потом они стихли. Дайнека пригнула голову и посмотрела в щель между балясинами, после чего отпустила Тишотку. А подождав минут пять, вышла из беседки и зашагала к спальному корпусу.

* * *

Первым, кого она увидела, пройдя через гостиную, а потом через стеклянную галерею, был Галуздин. Рядом с ним, прижавшись к подоконнику, стояла Татьяна Ивановна.

– Здравствуйте, Игорь Петрович! – сказала Дайнека. – Нам нужно поговорить.

– Здравствуйте, Людмила Вячеславовна, – ответил Галуздин. – Идите к себе. Когда освобожусь – к вам загляну.

Дайнека остановилась у другого окна, решив подождать. Следователь продолжал разговор с директрисой:

– Так что, уважаемая Татьяна Ивановна, ваши опасения относительно компании «Простор», которая хотела вас запугать и выгнать из дворцового комплекса, не подтвердились.

– То есть как? – удивилась она.

– Фирма прекратила свое существование в позапрошлом году.

– Они могли зарегистрировать другую компанию.

– Не могли. Директора и учредителей пересажали, все остальные разбежались черт знает куда.

– Вы уверены? – голос Татьяны Ивановны сквозил недоверием.

– Я ручаюсь за это, – твердо сказал Галуздин. – Версия отработана. Живите спокойно.

– О каком спокойствии вы говорите?!

– И, кстати, Безруков пришел в себя.

– Неужели? – оживилась Татьяна Ивановна. – Вот это хорошая новость! Он что-нибудь рассказал?

– Пока говорить не может. Но прогноз неплохой. Жить точно будет.

– Спасибо, порадовали.

– Теперь и вы меня порадуйте, – следователь протянул руку. – Давайте ключи.

Песня удивилась.

– Какие ключи?

– От потайной библиотечной двери, – подключилась Дайнека. – У винтовой лестницы. Вы обещали.

– А ну-ка марш отсюда! – Галуздин сердито посмотрел на нее.

Директриса посетовала:

– К сожалению, ничем порадовать не могу. Ключ исчез. Висел на щитке у охранника и вдруг куда-то пропал.

– Плохо! – сказал Галуздин и посмотрел на Дайнеку: – Чего вам еще?

– Могу идти? – спросила Татьяна Ивановна.

– Идите.

Когда директриса удалилась, Дайнека подошла поближе. Вместе с ней приблизился Тишотка. Галуздин посмотрел на него, потом на нее:

– Ну?

– У меня много всего, – предупредила Дайнека.

– Давайте все по порядку.

– Во-первых, Лукерья Семеновна Темьянова перед гибелью Ветрякова видела во дворе цыган.

– Она готова дать показания?

– Я спросила, она сказала, что да.

– Сегодня же к ней зайду. Что еще?

– Я только что подслушала разговор.

– Кто с кем говорил?

– Завхоз Канторович с тремя цыганами. Их имена – Шандор, Буша, Баро.

– Звучит, как донесение. Расскажите подробнее.

– Они стояли у беседки, недалеко от спального корпуса. От завхоза требовали выполнить какой-то контракт. Они уже заплатили. Он хотел отказаться, но ему не оставили выбора.

Галуздин, кажется, не поверил:

– Вот как?

– Обещали убить, – подтвердила Дайнека.

– Да вы, я вижу, глубоко вклинились в тему, – заметил следователь. – Они видели вас?

– Нет, не видели. Я хорошо спряталась.

– Считайте, вам повезло. Узнаете их, если еще раз увидите?

– Нет. Лиц я не разглядела, но голоса опознать точно смогу.

– До этого еще далеко, – Галуздин что-то записал в блокнот. – Вам тоже нужно будет давать показания.

– Я согласна.

– А я вас не спрашиваю. Я констатирую.

– Завхоза пора брать, – уверенно сказала Дайнека. – На него уже полно компромата.

– Что? – сквозь смех поинтересовался Галуздин. – Что вы сказали? – Не дожидаясь ответа, он воскликнул: – И зачем я с вами связался! Детский сад какой-то, ей-богу!

– Я и про халат все узнала.

– Тогда валите до кучи…

– В пансионате никто не носит белых халатов. Это принципиальная позиция руководства, чтобы старики не чувствовали себя как в больнице. Медсестра, дежурившая в ночь, когда убили Васильеву, сказала, что в комнату к ней не ходила и Ветрякова не видела.

– Может быть, кто-нибудь другой приходил?

– Я задавала этот вопрос. Она соврала. Сказала, что нет, и покраснела.

– С чего вы взяли, что соврала?

– А почему покраснела?

Галуздин усмехнулся:

– Железная логика.

– Между прочим, Татьяна – та самая медсестра, которая дежурила ночью, но не прибежала на крики Темьяновой.

– Опять она?

– Представьте себе – да. Не сомневаюсь, она что-то скрывает. Как можно было не услышать такие громкие крики?

– Она дала объяснения. И я их читал. Написала, что крепко спала.

Дайнека возмутилась:

– Это ж как нужно спать!

– В любом случае, обратное нужно доказывать. А доказательств у нас никаких.

– Найдем доказательства, – уверенно проговорила Дайнека. – Ветряков видел женщину в белом халате, значит, в этой истории замешана женщина.

– А как же цыгане? – следователь определенно подначивал ее.

Но она не сдавалась:

– Одно другого не исключает. Еще немного, и картина будет ясна.

– Картина чего?

– Общая картина всех трех преступлений.

– Ваша наглость не знает пределов, – констатировал Галуздин. – Она безмерна.

– Я уже говорила, что я необидчива. И вот вам еще один фактик: в старой часовне на полу – снова символ.

– Три стрелы?

– Только на этот раз нарисованный коричневой краской.

– Краска высохла?

– Да, абсолютно.

– Значит, рисовали вчера, перед тем, как убить Ветрякова.

– Водорезов считает так же.

– Водорезов? – следователь внимательно посмотрел на Дайнеку. – Чего вас понесло туда с Водорезовым?

– Он показал мне часовню.

– Поосторожнее с ним.

– Он в чем-то подозревается? – обомлела Дайнека.

– Только в одном: Платон Борисович конченый бабник. А вы, по моему разумению, хорошая девушка. Будьте с ним осторожны. Это я вам как отец двух дочерей говорю.

– Спасибо, но это к делу никак не относится.

– Ну хорошо. Не скажу вам больше ни слова.

Дайнека перешла к последнему вопросу из тех, что приготовила к разговору:

– На днях я собираюсь поехать в областной архив, в Ивантеевку.

– Это еще зачем? – поинтересовался Галуздин.

– Нужно выяснить, зачем туда приезжала Васильева.

– Уже выяснили. И, замечу, без вас. Можете не трудиться. Васильева искала документы, подтверждающие ее родственные связи с двоюродной теткой.

– Нашла?

– Нет, не нашла. Поэтому не смогла претендовать на наследство. Так что недвижимости у нее не было, как и денег. Отсюда вывод: убивать Васильеву было не за что.

– Однако ее убили. – Дайнека объяснила: – Это я констатирую.

– Надеюсь, теперь мне можно уйти? – спросил у нее следователь.

– Идите, Игорь Петрович.

– Большое спасибо! – Галуздин удивленно покачал головой, как будто не доверяя происходящему.

Решив проводить его, Дайнека вышла в гостиную, где уже работал телевизор и за несколькими столами пансионеры играли в лото и в карты.

– Людмила Вячеславовна! – к ней подошла Артюхова. – Позвольте презентовать две контрамарки на спектакль, в котором у меня хорошая роль. Спектакль состоится завтра. Простите, что не сообщила заблаговременно, но уж так получилось. Поехать можете в одной машине со мной. Ее пришлют из театра.

– Спасибо, Ирина Маркеловна! Теперь мне нужно решить, кого взять с собой.

– Возьмите Водорезова, – подсказала артистка.

Дайнека заупрямилась:

– Нет. Не знаю… Мне нужно подумать.

Глава 17

Икона святой праведной Анны

И все-таки в театр она отправилась с Водорезовым.

В Москву поехали на машине Дайнеки, потому что днем, когда она перебирала архив, ей позвонил отец:

– Людмила, нам нужно встретиться.

– Что-нибудь узнал про икону? – оживилась она.

– Узнал.

– Рассказывай.

– Это не телефонный разговор. Сегодня приеду к тебе, посмотрю, как ты устроилась, заодно и поговорим. – Он явно искал повод, чтобы побывать в пансионате и разузнать, как живет дочь.

Дайнека ответила:

– Не получится, папа.

– Почему?

– Сегодня вечером я уезжаю в Москву. Меня пригласили в театр.

– Кто? – спросил Вячеслав Алексеевич.

– Одна наша артистка. Она играет в спектакле.

– Вокруг тебя интересные люди.

– Об этом я тебе говорила.

– Как же нам быть?

– Давай сделаем так: я заеду к тебе на дачу после спектакля. – Дайнека помолчала, решая, как преподнести дополнение. – Только не удивляйся. Я буду не одна.

В голосе отца прозвучала надежда:

– Кто он?

– Главный врач пансионата Платон Борисович Водорезов.

– Старик?

– Почему ты об этом спрашиваешь? – возмутилась Дайнека.

– Ты сказала – главврач.

– Ему всего тридцать два.

– Что ж, одобряю, – обрадовался Вячеслав Алексеевич.

– Ты его даже не видел, а уже одобряешь!

– Просто доверяю тебе.

– Ловко ты вывернулся!

– Вечером жду.

* * *

В начале седьмого Дайнека и Водорезов выехали за ворота пансионата и, свернув на шоссе, помчались в Москву.

На Водорезове был отличный костюм и дорогой галстук. Дайнека надела скромное платье, другого у нее с собой не нашлось. Немного помучившись, она приняла решение:

– Мне нужно заехать домой.

– Я не возражаю, – сказал Водорезов и поинтересовался: – Зачем, если не секрет?

– Нужно переодеться.

– На мой взгляд, вам и так хорошо.

– Не более, чем любезность, – проронила она.

– Не понял?

– То, что вы сказали, – простая любезность. Вы не откровенны. Сказали, чтобы сказать. Сами-то вырядились, а мне и так хорошо?

– У вас шквальный характер…

– Просто говорю то, что думаю.

Когда они подъехали к дому, у Дайнеки было желание оставить его в машине, однако Платон сам напросился в гости:

– Хочу посмотреть, как живут представители золотой молодежи.

– Позолоченной, – уточнила она и пригласила его в квартиру.

Переодевание, как и макияж, заняли пятнадцать минут. Пока она возилась в своей комнате, Водорезов изучал библиотеку отца и пил кофе, который Дайнека сварила для него на скорую руку.

Она вернулась в черном гипюровом платье и атласных туфельках на небольших каблучках.

– Это очень красиво, – со знанием дела сказал Водорезов. – Просто и элегантно.

Они выехали поздно, однако успели к началу первого акта.

Все время, пока шел спектакль, Дайнека мучилась одной только мыслью: как сказать Ирине Маркеловне, что он ей не понравился. К счастью, сама Артюхова блистала.

По окончании третьего акта Дайнека и Водорезов отправились за кулисы, куда их пригласила Артюхова. Зайдя на сцену не с той стороны, они чуть-чуть поплутали. И здесь, среди пыльных кулис, случилась небольшая неловкость.

– Подождите… – Водорезов остановился.

– Что? – Дайнека замерла и повернулась к нему.

Платон взял ее за плечи и наклонился, чтобы поцеловать.

– А вот этого не нужно! – она вырвалась, взмахнула рукой и нечаянно ударила его по носу.

С большим трудом им удалось унять кровь и явиться, наконец, в гримерку к Ирине Маркеловне. Она сидела у зеркала в скромном халате и снимала с лица грим. Сценический костюм, цветастое бабье платье, висел на круглой одежной стойке.

– Вы так хорошо играли! – восхитилась Дайнека.

– Мне особенно приятно слышать это от вас. – Артюхова повернулась: – А вам, Платон Борисович, не понравилось?

– Нет, отчего же… Выше всяких похвал.

– Благодарю за то, что пришли, – Артюхова заметила: у них что-то случилось, и не стала выпрашивать комплименты.

Вручив цветы, они удалились.

Всю обратную дорогу молчали. Когда выехали за МКАД, Дайнека сказала:

– Нам нужно заехать еще в одно место. Это за городом.

– Мне с утра на работу, – напомнил Платон. – И вам, кстати, тоже.

– Отцовская дача находится не так далеко.

– Поедем к вашим родителям?

Она уточнила:

– Только к отцу.

Водорезов обиделся, это было заметно. Но Дайнека не стала «грузиться», вспомнив поговорку отца. В таких случаях он всегда говорил: «На обиженных воду возят».

– А вы могли бы извиниться… – Платон, не отрываясь, смотрел на дорогу.

Она сказала:

– Простите, я не нарочно.

– Ударили, как будто со зла.

– На что же мне злиться? – удивилась Дайнека. – Я и представить себе не могла, что вы вдруг кинетесь целоваться.

– Издеваетесь?

– Нет.

– Вижу… Вы издеваетесь. – Водорезов шмыгнул разбитым носом, и это показалось Дайнеке комичным.

Она улыбнулась:

– Надо было приложить что-то холодное.

– Уже приложили…

– Нет, я серьезно.

– Поздно… – он осторожно потрогал нос. – Вон как опух.

Минут за пять до прибытия Дайнека позвонила отцу, так что когда они подъехали к даче, он уже поджидал их в открытых воротах.

Водорезов вышел из машины и протянул ему руку:

– Платон Борисович.

Тот ответил:

– Вячеслав Алексеевич. Слышал, вы в пансионате работаете?

– Да, это так.

Отец взглянул на Дайнеку, и она поняла: Водорезов ему понравился.

Они прошли в дом. По счастью, Настя еще не спала.

– Как хорошо, что вы решили заехать! – Спрыгнув с дивана, она подошла познакомиться: – Анастасия, очень приятно.

– Платон, – Водорезов с видимым удовольствием пожал ей руку.

– Вы здесь посидите, – предложил Вячеслав Алексеевич. – Нам с дочерью нужно поговорить.

– С радостью развлеку нашего гостя, – ответила Настя.

Платон Борисович тоже не возражал, это было заметно.

Вслед за отцом Дайнека поднялась на второй этаж. Они прошли в кабинет и сели: он в свое кресло, она – на диван.

– Рассказывай, что разузнал, – попросила Дайнека.

– Все оказалось не так просто… – сказал отец. – Пришлось обратиться к Вешкину.

Дайнека хорошо знала этого человека. Сергей Вешкин работал начальником службы безопасности в холдинге, где Вячеслав Алексеевич Дайнека занимал должность директора.

– Привет ему передай, – между делом попросила она.

– Взяла бы да заехала к нему как-нибудь. Он, кстати, развелся с женой.

– Папа, не будь таким пошлым. Хочешь выдать меня замуж?

– Не возражал бы. Разумеется, если найдешь хорошего человека.

– С этим теперь туго.

– Отнюдь. Твой главврач мне очень понравился.

– Ты не знаешь его и поэтому не можешь судить, – возразила Дайнека.

Отец пристально на нее посмотрел:

– Изменилась… Стала жестче и нетерпимее. Раньше такой не была.

– Когда-то нужно взрослеть.

– Я не об этом… – Немного помолчав, Вячеслав Алексеевич перешел к делу: – Икона, которую продали коллекционеру, называется «Чудотворная икона святой праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы». Она в самом деле принадлежала семейству графа Измайлова и долгое время считалась утерянной.

– Это точно?

– В антикварном бизнесе не бывает гарантий. Сплошь и рядом фальсификат. Как и когда икона появилась на рынке, никто рассказать не смог. Я узнал имя продавца, это некто Балашов – наполовину коллекционер, наполовину барышник. Большего узнать я не смог.

– Но ты же сказал, что Вешкин…

– Я не договорил, – отец недовольно поморщился. – Что за манера – перебивать, не дослушав! Дальше в дело вступил Вешкин, естественно, по моей просьбе. Он узнал, что Балашов – только посредник. На самом деле икону ему дал некто Пименов, человек, который не имеет никакого отношения ни к антиквариату, ни к собирательству. Отдав икону Балашову, он попросил выставить ее на продажу.

– Этот Пименов – случайный человек? – спросила Дайнека.

– Случайнее не бывает. Но у этого случайного человека есть шурин… Я правильно сказал? Брат жены – это шурин?

– Какая разница, пусть будет так, – быстро согласилась Дайнека. – Кто он такой?

– Фамилия Канторович тебе ни о чем не говорит?

– Наш завхоз!

– То же самое мне сообщил Вешкин: Ефим Ефимович Канторович – завхоз Дома ветеранов сцены.

– Я не знаю, как все это связать… – растерянно проговорила она.

– Что именно? – поинтересовался отец.

Спохватившись, Дайнека перевела разговор:

– Поздно. Нам пора ехать.

– Нет уж постой! Ты должна мне кое-что объяснить.

– Ну что еще, папа? – капризным голосом спросила Дайнека.

– Мне известно, что творится в вашем пансионате. Вешкин все рассказал.

Она обессиленно уронила руки:

– Боже мой! Уж лучше бы я тебя не просила.

– Да нет уж! – отец начал сердиться. – Очень хорошо, что попросила. Иначе бы водила меня за нос, пока с тобой что-нибудь не случилось! Два убийства и одно покушение! Чем ты думала, когда устраивалась туда на работу?! – он встал с кресла и начал беспокойно шагать по комнате. – Теперь расскажи, зачем тебе нужно знать, кто продавал икону?

Дайнека быстро сообразила, что на этот раз ей не отвертеться и придется раскрыть карты:

– Дело в том, что следователь, который ведет дело, попросил меня присмотреться и немного помочь…

– Что значит присмотреться? – спросил Вячеслав Алексеевич. – Этот человек отдает себе отчет, во что он тебя втянул?

– Ни во что он меня не втянул, – жалким голоском возразила Дайнека. – Я сама напросилась.

– Так я и знал, – отец обессиленно рухнул в кресло. – Когда же это закончится? Почему ты все время попадаешь в истории?

Она пожала плечами:

– Не знаю…

– Ты должна уволиться и срочно оттуда уехать. Нужны деньги – я тебе дам.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что тогда подведу многих людей.

– Уже обзавелась знакомыми?

– И даже друзьями, – сказав так, она соврала.

– Ты не послушаешься меня? – тихо спросил отец.

– Сейчас – нет.

– Потом может быть поздно.

Она встала с дивана, подошла к отцу и обняла его:

– Я так люблю тебя, папа…

– Что ж… Надеюсь, друзья у тебя хорошие.

Они спустились по лестнице в зал, где уже горел верхний свет и был накрыт стол. Его сплошь занимала еда лучшего качества, в том числе соленья и пироги Серафимы Петровны. Она сама, Настя и Водорезов вели оживленную беседу.

С первого взгляда становилось ясно, что все друг другу понравились и у них нашлось много общих тем.

– А вот и вы! – воскликнула Серафима Петровна и унеслась в кухню за чайником. – Сейчас принесу горяченького…

– Мы уезжаем, – сказала Дайнека. – Завтра всем на работу.

– Да ну тебя, Людмила! – Настя с интересом взглянула на Водорезова, потом на Дайнеку: – Неужели не посидите?

– Нет, мы поедем.

Сказать, что Настя была раздосадована, значит, ничего не сказать. Она буквально прожгла Дайнеку взглядом. В кои-то веки в доме появился интересный мужик, а она его забирает!

Дайнеке стало обидно. Ее отец не заслужил такой женщины. Но это был его выбор, а значит, его ошибка.

В пансионат они с Водорезовым возвратились после двенадцати. Он вышел из машины у общего корпуса, сказав при этом сухо и отчужденно:

– Благодарю вас, Людмила.

Глава 18

Пропавшая Деметра

Явившись утром в библиотеку, Дайнека вдруг поняла, что в ее отсутствие там кто-то был.

Тишотка подтвердил подозрения и прямо с порога заинтересованно устремился в глубь помещения. Обежав все вокруг, вернулся обескураженным. Она сама тоже все обошла, открыла ящик стола, сдвинула стул. Оглядев стол, заметила, что архивная коробка сместилась к краю столешницы. Между тем Дайнека хорошо помнила, что оставила ее в центре стола. Папки с разобранными документами теперь лежали в ином порядке.

Ошибки быть не могло: здесь кто-то побывал. От этого заключения ей стало не по себе.

Тревожные мысли развеялись, когда в библиотеке появилась Темьянова. На этот раз ее привез Федор.

– Здравствуйте, Людмила Вячеславовна. Вот, приехала помочь вам с архивом.

– Спасибо, – поблагодарила Дайнека. – Сейчас покажу, что нужно делать. – Она обратилась к Федору: – Хотите взять для себя книгу?

Не заходя дальше порога, он кротко ответил:

– Мне нужно работать. Я ухожу.

– Если нужно – идите, – согласилась она.

И Федор ушел.

– Не огорчайтесь, – успокоила Дайнеку Темьянова. – Федя очень стеснительный. Он, даже если очень захочет, ничего не попросит. Детдомовское воспитание. Как говорится: не верь, не бойся, не проси.

– Я помню, у Шаламова в «Одиночном замере»[20]… Но это арестантская заповедь. А Федор – свободный человек, к тому же добрый и очень отзывчивый.

– Вы в детском доме бывали? – спросила Темьянова.

– Нет. Никогда.

– То-то и оно… – вздохнула старуха. – Побывали бы там, многое бы поняли.

– Он вам рассказывал?

– Я и без его рассказов все знаю. Слава богу, длинную жизнь прожила. Так что нужно делать?

Дайнека объяснила, как сортировать документы, и даже показала на деле, закончив разбор коробки. И на этот раз не обошлось без интересных находок. На самом дне лежала старинная фотография темноволосого мужчины. У него была аккуратно постриженная борода, мощный нос, впалые глазницы с темными кругами подглазий и густые дугообразные брови.

– Какой неприятный тип, – непроизвольно проронила Дайнека. – У меня странное ощущение: кажется, что я его знала или, по крайней мере, однажды видела.

– Дежавю, – сказала Темьянова. – Второго стола у вас нет, так что я буду разбирать документы на стеллаже.

– Устраивайтесь, где вам удобно. А я принесу картонные папки.

Темьянова переместилась к стеллажам. Дайнека отнесла ей несколько папок и забрала еще одну коробку, чтобы разобрать самой.

Однако начать она не успела. В библиотеку вошла Татьяна Ивановна, с ней – лысый старик в мощных очках.

– Доброе утро, Людмила Вячеславовна! – Директриса представила старика: – Научный сотрудник, профессор, доктор исторических наук Иван Петрович Сидоров.

Старик протянул обе руки и основательно потряс Дайнекину кисть:

– Приветствую вас! Мое имя легко запомнить: Иванов, Петров, Сидоров. Иван Петрович Сидоров.

– Иван Петрович узнал об архиве и приехал к нам из Москвы, – сообщила директриса.

Старик ее перебил:

– Представьте, уважаемая Людмила Вячеславовна, мне никто не сообщил, что от вас был звонок. Окольными путями узнал об архиве, и вот – я уже здесь! – Он огляделся: – Где?

– Что?

– Архив.

Дайнека указала на коробку:

– Здесь.

– И это все?

– Нет, есть еще.

– Много?

– Всего тридцать коробок.

Сидоров удовлетворенно кивнул:

– Превосходно!

– Вы тут работайте, – директриса прошла к двери, – а мне еще нужно сходить в столовую.

– И как же тут не поверить в судьбу?! – продолжил профессор, обращаясь к Дайнеке. – Столько лет я занимался историей рода, и вот вам – подарок!

– Историей рода Измайловых? – переспросила Дайнека.

– В том-то и дело!

– Тогда… – Дайнека взяла фотографию, которую только что вынула из коробки, и показала профессору: – Кто это?

– Проверяете? – Иван Петрович широко улыбнулся. – Это граф Александр Петрович Измайлов, последний владелец дворца. В 1918 году он эмигрировал в Париж и благополучно скончался там в 1972 году. Обратите внимание на эти дугообразные брови, на провалы глазниц, на темные мешки под глазами. Все эти черты характерны для членов семейства Измайловых и достались им в наследство от предка мусульманина.

– Значит, это он… – Дайнека внимательней рассмотрела фотографию. – Пренеприятнейший тип.

– Не вы одна так считаете, – заметил профессор и между делом подтянул коробку с документами поближе к себе. Продолжая говорить, он вынимал оттуда бумаги, рассматривал и складывал на стол. – Граф был безумен. Есть свидетельства, что он убивал и до смерти мучил людей. И все это, кстати, происходило в этом дворце.

– Здесь? – побледнела Дайнека.

– Возможно, не в этой комнате, – профессор попытался ее успокоить, но у него не получилось. – Хотя постойте… По-моему, это его парадная спальня. Не так ли?

– Именно так.

Он кивнул:

– Ну, тогда эти стены видели многое. – Иван Петрович взглянул на дальнюю стену помещения: – Где-то там должен быть выход на винтовую лестницу. По ней граф спускался в подвал, оттуда – в подземный ход.

– А дальше?

– Один бог знает, куда он ходил.

– Если он убивал, почему его не судили? – спросила Дайнека.

– Ну, во-первых, Александр Петрович носил титул графа. Его жена Анна Константиновна происходила из рода Романовых. Сами понимаете, какое высокое положение они занимали в обществе. Измайловы обладали самым крупным состоянием в России того времени. Однако должен заметить, что однажды на него завели уголовное дело. Основанием послужило заявление слуг, которые утверждали, что сюда из Москвы для графа доставляли проституток. После чего их уже никто не видел – они исчезали.

– В архиве есть один документ – заменительный билет проститутки по имени Лана Мендель.

– Не знаю, зачем он его сохранил. Возможно, эта проститутка запомнилась графу больше других, – профессор между делом перебирал документы, роясь в коробке. – Александр Петрович был законченным морфинистом. На иглу его подсадил врач семейства Измайловых, пытаясь вылечить от опиумной и алкогольной зависимости. На фоне наркомании у него появились сексуальные расстройства и дурные порочные наклонности. Говоря попросту, он стал извращенцем, садистом и психопатом.

– Значит, здесь, в этих стенах… – не договорив, Дайнека в ужасе огляделась.

– Вовсе не обязательно, – заметил профессор. – Это могло происходить где угодно. Но об этой комнате могу рассказать. После медицинского судебного освидетельствования, которое признало графа Измайлова невменяемым, ему удалось избежать «желтого дома»[21]. Его заключили здесь, во дворце, как раз в этой комнате.

– В это трудно поверить… Заперли здесь?

– Ненадолго. Думаю, смягчение условий содержания не обошлось без участия семьи его благоверной. Что касается ее собственной судьбы, то она оказалась трагической. Не желая жить под одной крышей с мужем-чудовищем, графиня переехала в соседнее здание, где располагались оранжереи и комнаты для гостей.

Дайнека перебила:

– Это я знаю. Но почему она не уехала в Москву или в Санкт-Петербург?

– О них с графом много судачили. Возможно, Анна Константиновна не желала становиться мишенью для светских сплетен. Конечно, она выезжала в обе столицы, но неизменно возвращалась сюда. Однако в 1912 году она все же сбежала от мужа в Крым, прихватив все свои драгоценности, включая знаменитую жемчужину под названием «Деметра».

– У жемчужины было название? – удивилась Дайнека.

– Как у любой другой подобных размеров и формы. В XVII веке ее привезли из Индии. За несколько столетий у жемчужины сменилось много хозяев, пока она не оказалась у матери графа Александра Петровича, от которой «Деметра» перешла к его супруге. Жемчужину оценивали в немыслимую по тем временам сумму – почти в миллион долларов. Трудно представить, во сколько бы ее оценили теперь.

– Такая крупная?

– И крупная, и красивая, и правильной формы.

– Где она теперь?

– Неизвестно. Так же, как неизвестно, куда исчезла ее хозяйка, графиня Анна Константиновна Измайлова.

– Вы же сказали, она уехала в Крым!

– Совершенно верно. Там у ее родственницы был свой дворец.

– Как звали родственницу? Уж не Мария ли Куракина? – спросила Дайнека.

Профессор поднял брови и посмотрел на Дайнеку поверх очков:

– И снова вы правы, это княгиня Мария Павловна Куракина. Но откуда вы знаете?

Она положила руку на папку:

– Здесь есть от нее письмо.

– Строго говоря, по праву рождения Анна Константиновна тоже носила титул княгини.

– Значит, она уехала в Крым?

– Уехала, – профессор закивал головой. – Но не доехала.

– Что это значит? – насторожилась Дайнека.

– С дороги она написала мужу письмо, сообщив, что передумала и решила отправиться в Париж, где у Измайловых тоже был дворец. Но и до Парижа она не доехала. Дальнейшая судьба Анны Константиновны осталась загадкой.

– Думаю, он убил ее, – проговорила Дайнека. – Она не уезжала.

– Многие так считали. Поговаривали, что граф убил жену в припадке безумия, но доказательств его вины не было. Как теперь говорят, нет тела – нет дела.

– А письмо? Он предъявил письмо, в котором она писала, что едет в Париж?

– По словам графа, оно потерялось. Да и что можно было потребовать от психически нездорового человека? – профессор вынул из коробки какую-то фотографию. Вглядевшись в нее, он произнес.

– А вот, кстати, и она…

– Кто? – Дайнека вытянула шею и увидела темноволосую женщину с ангельски прекрасным лицом.

– Анна Константиновна Измайлова. – Иван Петрович вздохнул: – Ангел во плоти. Редкой красоты женщина… – Он указал пальцем: – Взгляните на ее украшение.

Дайнека перевела взгляд на большую грушевидную жемчужину, прикрепленную к центральному выступу жемчужного колье.

– Это «Деметра»?

Он кивнул:

– Красота бесподобная… Справедливости ради нужно заметить, что после исчезновения жены граф Александр Петрович сделался другим человеком, верующим и богобоязненным. Еще до ее отъезда он приказал возвести на территории дворца часовню во славу иконы Святой Праведной Анны, которая хранилась в семье.

Дайнека переспросила:

– Как вы сказали?

– Построил часовню…

– Нет, не то. Как называлась икона? Ее полное название?

– Дайте-ка, припомню… Кажется, так: Чудотворная икона святой праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы. Или что-то вроде того…

– Да, именно так, – задумчиво проговорила Дайнека.

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался профессор.

Она не стала ничего объяснять, просто спросила:

– В каком, вы говорите, году пропала Анна Константиновна?

– В 1912-м.

– В том же году возвели часовню. Я видела цифры на фронтоне.

– Современники утверждали, что некоторые работы по отделке часовни граф выполнял собственноручно, считая свой труд покаянием за грехи… – Иван Петрович поправил очки: – Совсем как Иван Грозный со своим списком убиенных. Сначала их «отделал»[22], а потом по монастырям грехи пустился замаливать.

– Что с графом было потом?

– После революции, в 1918 году, граф сбежал в Париж, оставив дворец на дворецкого. Поскольку род Измайловых был известен страстью к собирательству предметов искусства, здесь повсюду были устроены хитроумные тайники, в которых хранились несметные сокровища.

– Как интересно…

– Граф Измайлов планировал вернуться, когда закончится смута. После его отъезда сюда нагрянули большевики. Все обыскали, простучали стены, допросили прислугу, в результате чего несколько тайников нашли. Еще один клад обнаружили эсэсовцы во времена оккупации. И, конечно же, все увезли в Германию.

– Жемчужину не нашли?

– Нет. Нахождение «Деметры» до сих пор неизвестно… – Профессор снял очки, взглянул в окно и тихим голосом продекламировал:

В пучину капля с вышины упала.

Ходили волны, ветер выл.

Но бог, узрев смиренной веры пыл,

Дал капле твердость высшего закала.

Ее в себя ракушка приняла,

И вот в венце властителя державы,

Признаньем доблести и славы,

Блестит жемчужина, прекрасна и светла.

Снова надев очки, он пояснил:

– Иоганн Вольфганг фон Гете.

* * *

Профессор уехал в конце дня, пообещав забрать весь архив после соответствующего документального оформления. Дайнека облегченно вздохнула, обязавшись, в свою очередь, продолжить сортировку бумаг.

Темьянова работала усердно, отказалась даже идти на обед. До вечера она перебрала две коробки.

В семь часов Дайнека сказала:

– Заканчиваем, Лукерья Семеновна. Идемте домой.

– Вы меня отвезете?

– Конечно, – она огляделась. – А где ваши папки?

– Я подняла их на три уровня выше, чтобы освободить рабочее место. Как видите, там было пусто.

– Да как же вы дотянулись? – удивилась Дайнека.

– Чуть-чуть приподнялась, вот здесь оперлась рукой, – старуха показала, как именно она это сделала.

– Пожалуйста, в следующий раз позовите меня! – Дайнека взялась за спинку и покатила коляску к выходу. – Как думаете, на ужин успеем?

Темьянова взглянула на часы:

– Если чуть-чуть поднажмем.

После ужина Дайнека отвезла Темьянову в гостиную, к телевизору, а сама села на диван в дальнем углу. Тишотка устроился рядом.

Скоро к ней подсела Ерохина:

– Завтра приду к вам книжку менять.

– Уже прочитали? – вежливо поинтересовалась Дайнека.

– Еще вчера вечером.

– Что будете брать, Надежда Петровна? Опять детектив?

– Что же еще? – Ерохина пожала плечами.

– Да, действительно… Что ж еще… – Дайнека откинула голову на спинку дивана.

– Знаете, – заговорила Ерохина, – а ведь я мечтала стать известной артисткой.

– Что же не стали?

– Для этого было нужно учиться, ехать в другой город.

– Что ж не поехали?

– Замуж вышла. За артиста. Решила – одного на семью хватит.

– А где вы работали?

– В областной больнице.

– Кем?

– Кладовщиком на складе одежды.

– Откуда в больнице одежда? – Дайнека говорила бездумно, блуждая взглядом по потолку, пока не наткнулась на плафон, в котором был изображен герб рода Измайловых.

– Ну как же! – возмутилась Ерохина. – Вот приходит человек, хочет лечь в в больницу. Куда ему деть одежду? Сдает ее мне. Я ее на вешалку, в мешок и – на склад. А то, бывало, на «Скорой» кого-нибудь привезут. То же самое: всю одежду – на склад. А как выписываться, я отдаю обратно.

– Значит, хранили одежду больных?

– Сохраняла… – Ерохина доверительно улыбнулась. – Знаете, я в те времена жила очень весело. Соберусь вечером домой, разыщу в мешках одежку подороже да покрасивее, надену на себя и – пошла-а-а-а! Как-то на «Скорой» из театра привезли больную примадонну. Так я надела ее вечернее платье. Иду по улице и воображаю себя артисткой. – Она сладко вздохнула. – Бывало, что и кожаные польта попадались, и шубы. Вот жизнь была! До сих пор вспоминаю.

– Постойте, – Дайнека пришла в себя, – вы что же, чужую одежду без спроса брали? И не попались?

– Нет, – Ерохина помотала головой. – Поношу немного и верну, никто и не заметит. Вещи не пачкала, я женщина аккуратная.

– Ну вы даете… – Дайнека снова уставилась на плафон. Скользнула взглядом по короне, венчающей герб, по щиту с четырьмя полями. На одном поле были изображены шестиконечные звезды, на другом – башня, на третьем – две сабли.

То, что она увидела на четвертом, заставило ее приподняться с дивана. На нем был нарисован связанный пучок из трех растопыренных стрел. Такой же, как на земле у третьего корпуса и на полу в старой часовне.

Глава 19

Семейное дело

Весь вечер и все утро следующего дня Дайнека провела в ожидании разговора с Галуздиным. С таким трудом добытая информация в буквальном смысле рвалась наружу, ее просто необходимо было доставить по назначению. Но адресат, а именно – следователь, не взял вечером трубку. Утром в ответ на ее звонок он сообщил, что занят, но до обеда приедет в Дом ветеранов.

Рано утром Дайнека пошла вместе с Тишоткой на завтрак. Артюхова отправилась с ними и даже уговорила пройти по подземному переходу. Они спустились в подвал.

– Видите, – сказала Ирина Маркеловна, – во время завтрака, обеда и ужина здесь многолюдно. Большинство пансионеров предпочитают этот короткий путь. На улице все холоднее. Поздняя осень.

В самом деле, народ шел на завтрак, а те, кто позавтракал, возвращались обратно.

– В остальное время переход используется лишь персоналом, – продолжила Артюхова. Пройдя немного, она поинтересовалась: – Никогда не ходили в третий корпус по переходу?

– Нет, никогда.

– Это дорога в ад! – воскликнула Ирина Маркеловна.

– Звучит жутковато.

– Во-первых, там темные стены…

– Почему? – заинтересовалась Дайнека. – Кажется, могли бы облицевать тем же камнем.

– Но зачем-то облицевали другим. Там вообще редко кто ходит. Из кухни провезут еду на тележке – и все. – Артюхова ненадолго задумалась: – Ах да… Еще провозят тех, кого перевели в третий корпус. Я часто представляю себе, как лежу на каталке и вижу над собой темный, убегающий свод перехода…

– Этого, кстати, может и не случиться, – оптимистично проговорила Дайнека. – Не все же туда попадают.

Артюхова спокойно ответила:

– Все. Или почти все.

Заметив идущего навстречу им Бирюкова, Дайнека поздоровалась:

– Доброе утро, Виталий Семенович, уже позавтракали?

Тот остановился. Не ожидая от него такого внимания, Дайнека спросила:

– Что сегодня на завтрак?

Бирюков, скорее всего, не расслышал и, в свою очередь, задал вопрос, который адресовал Артюховой:

– Как ваше здоровье?

Она сухо ответила, даже не взглянув на него:

– Спасибо. Все хорошо.

Бирюков поднял руку. Угадав его жест, Дайнека подумала, что так он, должно быть, приподнимал шляпу, прощаясь. Шляпы на нем не было, и Виталий Семенович просто потрогал волосы.

Артюхова прошла дальше, мимо него, и Дайнеке ничего не оставалось, как отправиться следом. У пандуса, ведущего наверх, она спросила:

– А как пройти в третий корпус?

– Хотите посмотреть? – Ирина Маркеловна махнула рукой: – Идите туда. Только без меня. Простите великодушно, но я – лучше на завтрак.

Прежде чем свернуть в другой переход, Дайнека задержалась:

– Скажите, что за человек Бирюков?

Артюхова пожала плечами:

– Обычный житель пансионата.

– А мне кажется, что он странноватый. Откуда, например, артист может знать тонкости Уголовного кодекса?

– Про Бирюкова я могу сказать только одно: ему здесь не место.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что ему здесь не место, – повторила Ирина Маркеловна.

Они разошлись: Артюхова поднялась по пандусу на первый этаж, а Дайнека с Тишоткой отправились в третий корпус.

Шагнув во второй переход, Дайнека сразу почувствовала желание вернуться назад и только из любопытства двинулась дальше. Темный цвет облицовочных плит значительно приглушал скудный свет небольших ламп. Тишотка трусил рядом, поджав хвост.

Так они прошли метров сто. Примерно на середине пути Тишотка остановился, шарахнулся в сторону и вдруг залаял на черную металлическую дверь в стене. Не сговариваясь, оба – и Дайнека, и пес – рванули назад.

* * *

После завтрака в библиотеке снова появилась Темьянова, ее привезла Ерохина.

Дайнека сидела за столом, обдумывая, как поступить. Десять минут назад, зайдя в библиотеку, она поняла, вернее, почувствовала, что в ее отсутствие здесь опять кто-то был. Видимых примет не нашла, но знала, что со временем все равно их заметит. Что делать тогда, Дайнека пока не решила. Обсуждать это с директрисой бесполезно, та все равно не поверит. Сказать Галуздину? Результат разговора с ним предсказуем.

– Людмила Вячеславовна, я – разбирать коробки, – сказала Темьянова и покатилась на коляске к дальнему стеллажу.

Ерохина спросила:

– Можно мне сдать?

Дайнека взяла у нее книгу и кивнула на полку с российскими детективами:

– Пожалуйста, выбирайте.

Надежда Петровна вернулась через пару минут:

– Вот.

Пока Дайнека заполняла формуляр, она поинтересовалась:

– Вы здесь с песиком?

– Да, он со мной.

– И вам разрешают?

– Тишотка вам помешал? – холодно поинтересовалась Дайнека. – Могу заверить, Татьяна Ивановна разрешила.

– Конечно, если он у вас привит и у него нет глистов…

– Ни глистов, ни блох. Прививки сделаны. Если других вопросов нет, всего доброго. Мне нужно работать, – Дайнека придвинула к себе коробку и вынула из нее пачку бумаг.

Собравшаяся уйти Ерохина задержалась, потому что в библиотеку вошел Квят.

– Людмила Вячеславовна! Хочу с вами проститься!

– Неужели уходите? – ахнула она.

– Увольняюсь!

– У вас хорошее настроение.

– С сегодняшнего дня домашний арест снят.

– Приятная новость, – Дайнека улыбнулась. – Одно жалко – уходите.

– Свято место пусто не бывает, – встряла Ерохина.

– Кто бы вас спрашивал, – ответил ей Квят и снова посмотрел на Дайнеку: – Сказать честно, вам тоже нужно уволиться. Послушайте старика, здесь теперь страшно.

– Спасибо, – поблагодарила она, – я над этим подумаю.

Ерохина ушла вслед за Квятом. Тишотка проводил их до двери. Он уже освоился и вел себя по-хозяйски.

Немного поработав, Дайнека позвонила Галуздину:

– Игорь Петрович, вы еще не приехали?

Он ответил:

– Я в кабинете директора.

– В библиотеку зайдете?

– Когда освобожусь.

По окончании разговора ей осталось только одно: ждать.

* * *

Галуздин появился после обеда. Дайнека так заждалась, что уже не находила себе места. Ей не работалось.

– Ну что же так долго! – с ходу упрекнула она.

Следователь удивленно ответил:

– Скажите спасибо, что вообще к вам зашел.

– Чай будете? – Дайнека спросила формально, не ожидая, что он захочет.

Но он захотел. Расположившись в кресле, Галуздин осведомился:

– К чаю что-нибудь есть?

– Только сахар. – Нажав кнопку электрочайника, она уточнила: – Кусочками.

Дождавшись, когда Дайнека заварит пакетик, следователь взял у нее кружку и сунул в рот кубик сахара.

– У меня есть ценная информация, – по-шпионски тихо проговорила она.

– Докладывайте, – кивнул Галуздин.

– Недавно один коллекционер купил старинную икону. Его тут же убили, а икону похитили. Икона принадлежала семейству графа Измайлова и до революции хранилась на территории этого дворца, в старой часовне. После революции икона исчезла и вот недавно появилась вновь.

– Хотите, чтобы я выяснил, откуда она взялась? – предположил Галуздин.

– Вовсе нет. Я самостоятельно все разузнала.

– Вы меня удивляете, – в его голосе не было интереса.

– Икону продавал Ефим Ефимович Канторович, завхоз нашего пансионата.

– Он коллекционер?

– Скорее вор или нечистый на руку человек.

– Вот как?

– Я думаю, он раскопал тайник графа Измайлова и все, что нашел, присвоил.

– Тогда при чем здесь цыгане? – поинтересовался Галуздин. – И почему ему угрожают?

– Вот и разберитесь. Кто из нас двоих следователь?

– Неплохо бы и вам это усвоить, – холодно отозвался Галуздин. – Не лезьте поперек батьки в пекло. Насчет иконы я уже знаю, и мне бы не хотелось спугнуть Канторовича. Так что держите язык за зубами. Понятно?

– Понятно. – Дайнека выглядела немного испуганной.

– Что-нибудь еще? – Галуздин отставил кружку.

– С этой иконой связано исчезновение графини Измайловой…

– Да что вы говорите? – преувеличенно серьезно спросил следователь. – Тогда нужно все бросить и быстро найти графиню!

– Смеетесь? – Дайнека неожиданно для себя и для Галуздина всхлипнула. – Можете издеваться сколько хотите. Но в этой истории очень много загадок.

– Например, – он протянул ей носовой платок.

Она отказалась:

– У меня есть свой…

– Ну так что? Чего я не знаю?

– Здесь убивали людей.

– Поэтому я здесь.

– Их убивал граф.

– А вот это для меня новость.

– Уверена, что графиню убил тоже он.

– Ну что ж, – с полуулыбкой заметил Галуздин, – как говорится, это их семейное дело, Муж и жена – одна сатана.

– С вами невозможно говорить серьезно!

– Серьезно? – он ухмыльнулся. – Несете всякую ересь, а я должен верить?

– Ну и не надо! И не верьте!

Помолчав пару минут, Галуздин спросил:

– Обиделись?

– Не дождетесь, – огрызнулась она. – Будете так говорить, не узнаете самого главного.

– А у вас есть самое главное?

– Я расскажу, – пообещала Дайнека. – Но прежде – что нового у вас?

– У нас хорошая новость… – подумав немного, он продолжил: – Или нехорошая. С какой стороны посмотреть. Результат экспертизы показал, что кровь на лопате не принадлежит племяннику Ветрякова. Также есть свидетельские показания, что когда Ветрякова сбросили с крыши, племянник спал в его комнате. Два старика-соседа заходили и видели его спящим. Ну и, наконец, самое главное: полгода назад старик Ветряков переоформил на него квартиру в Хабаровске. Так что причин убивать у племянника не было. Его освободили. Версия отработана.

Дайнека удовлетворенно кивнула:

– Я же вам говорила! Я чувствовала, что это не он.

– Чувства к делу не пришьешь, – буркнул Галуздин.

– Кстати, о чувствах… – Помявшись, она все же решилась: – В библиотеке кто-то бывает.

– Читатели?

– Да нет же! В мое отсутствие здесь кто-то хозяйничает.

– Вы что-то заметили?

– И да, и нет. Просто почувствовала.

Галуздин повесил голову.

– Если честно, меня это не удивляет. Ведь пропал же куда-то ключ от двери, ведущей на винтовую лестницу.

– Вы правда так думаете? – спросила Дайнека.

– Мы с вами видели следы.

– Это вы видели, а мне только сказали.

– Не верите? – поднял брови он.

– Верю.

– И как думаете, что именно этот некто здесь ищет?

– Все дело в архиве. Я в этом уверена.

– Слышал, что архив вот-вот заберут.

– Да уж, скорей бы. Профессор приезжал из Москвы, обещал все быстро оформить.

– Это вы хотели мне сообщить? – по всему было видно, что следователь собрался уходить.

Дайнека вытащила из папки листок и показала Галуздину. Взглянув на него, следователь спросил:

– Что это?

– Герб рода Измайловых.

– Зачем он мне?

– Смотрите внимательно, – проговорила Дайнека.

– Ну, посмотрел: корона, шестиконечные звезды, башня, сабли и…

– И?..

– …стрелы! – Галуздин выхватил у нее листок: – Черт побери!

– Пучок из трех стрел, – Дайнека торжествовала. – Такой же, как тот, что выжжен на земле и нарисован в старой часовне!

– Постойте-постойте… – он встал с кресла. – Дайте подумать… Хотите сказать, все, что творится в пансионате, связано с семейством Измайловых?

– Именно так.

– Не думаю, что призрак графа явился в бесовском обличье, а его супруга прилетела в комнату к полоумной старухе на крыльях…

Из глубины библиотеки послышался отчетливый шорох.

Галуздин посмотрел туда, потом на Дайнеку:

– Кто там?

– Лукерья Семеновна Темьянова.

– Зачем она здесь?

– Помогает мне разбирать архив.

– Да вы… Вы просто… – не найдя слов, Галуздин решительно двинулся к двери и, перед тем как уйти, с чувством сказал: – Зачем я только с вами связался!

Глава 20

Белый халат

Устроившись в зрительном зале, Дайнека совершенно не думала о концерте, за репетицией которого должна была наблюдать. В голову лезли разные мысли. События, люди, воспоминания мелькали калейдоскопом, мешая сосредоточиться.

Между тем репетиция продолжалась, и Рафаил Кожушкин упивался своей властью. Он самозабвенно творил, как Микеланджело Буонарроти, отсекая все лишнее. Так, режиссер прогнал со сцены партнершу Васильевой по дуэту Лизы и Полины из оперы Чайковского.

– Я буду петь одна! Спою не хуже двоих! – заявила певица.

– Это дуэт, Кира Антоновна! – воскликнул Кожушкин. – Или вдвоем, или никак!

Кира Антоновна слабо сопротивлялась:

– Эльвира Самсоновна умерла, а другого меццо-сопрано у нас нет.

– Земля будет ей пухом, – пообещал режиссер. – Продолжим репетицию!

На сцену выехала коляска с Темьяновой, ее катил какой-то старик.

– Нашли нового Грознова? Вот молодец! – Кожушкин обернулся на партнершу Васильевой, которая спустилась в зал и села у него за спиной. – Вот! Учитесь!

После этих его слов Кира Антоновна от души залилась слезами.

Темьянова и ее новый партнер начали играть сцену из спектакля Островского.

– Да как ты, погубитель мой, про сундук-то знаешь? – спросила Темьянова.

– Грознов знает все, – ответил старик.

Она трагически воскликнула:

– Каково жить всю жизнь с такой петлей на шее! Душит она меня.

Он:

– Сниму, сниму, – другую возьму, полегче.

Темьянова:

– Да я и без клятвы для тебя все…

Он:

– А сделаешь – так шабаш: вничью разойдемся.

Слева от Дайнеки кто-то сел в кресло. Она повернула голову и увидела Песню:

– Здравствуйте, Татьяна Ивановна.

– Это хорошо, что вы здесь. Как идет репетиция?

– Кожушкин знает свое дело.

– Да, он режиссер от бога, хоть и работал в цирке.

– Сюда из цирка тоже берут? – удивилась Дайнека.

– Куда же их деть…

К ним подошла незнакомая старуха:

– С вами посижу, я пока никого здесь не знаю.

– Садитесь, садитесь, – директриса указала ей на свободное кресло и представила Дайнеке: – Это Нина Сергеевна, с сегодняшнего дня будет проживать в нашем пансионате.

Старуха пригнулась и юркнула в свободное кресло.

– О! – воскликнула она. – Известная личность!

– Кто? – поинтересовалась Дайнека.

– Луиза Темьянова!

– Лукерья Семеновна, – уточнила Дайнека.

– По паспорту, может, и Лукерья, а в афишах писали Луиза.

– Вы знакомы?

– Один творческий сезон в Орловском драмтеатре играли, потом я уехала.

– Вот видите, – сказала Татьяна Ивановна, – теперь у вас есть знакомые, – она встала. – Вы смотрите, а мне нужно зайти в столовую.

Директриса ушла. На ее место пересела заплаканная партнерша Васильевой:

– Как же так, Людмила Вячеславовна? Вот так, взять и обидеть…

Дайнека спросила:

– Вы про Кожушкина?

– Про кого же еще?

– Он режиссер. Ему виднее.

– Но людей-то, людей зачем обижать?

– Вы, милочка, как будто бы в театре не работали… – встряла новенькая Нина Сергеевна.

– Я работала с великими режиссерами! И ни один их них… – возразила партнерша Васильевой.

– Не верю, – перебила старуха. – Все режиссеры – сволочи. Для них актер – это мясо.

– Зачем же вы так…

– Сказала как есть: режиссеры – сволочи, артисты – собаки, за роль перегрызут горло любому. Разве не так?

Партнерша Васильевой чуть оживилась:

– В чем-то вы правы… – Она переключилась на Дайнеку. – Вы присутствовали на прошлой репетиции? Знаете, какой был скандал?

– Где? – спросила Дайнека.

– За кулисами, возле гримерок.

– Что там случилось?

– Васильева плеснула водой в Темьянову.

– Почему?

– Не почему, а за что… Темьянова назвала Эльвиру Самсоновну старой барыней на вате за то, что она раскапризничалась во время дуэта.

– Я помню, – Дайнека не сдержала улыбку. – Васильева отхлестала вас веером. Но вы почему-то стерпели.

– Что было, то было… Повторю: Эльвира Самсоновна плеснула в Темьянову водой, тут и поднялась пыль до самого потолка. Темьянова – на Васильеву, Васильева – на нее. Ты, – кричит, – лучше молчи!

– Она кричала Темьяновой?

– Не затягивай, говорит, петлю на своей шее!

– Так и сказала? – удивилась Дайнека. – Это же текст роли Лукерьи Семеновны! – Она процитировала: – «Каково жить всю жизнь с такой петлей на шее! Душит она меня». Именно так. У меня хорошая память. Вас Кирой Антоновной зовут?

Певица кивнула:

– А еще она про Безрукова ей прокричала.

– Что именно?

– Я запомнила только одно: плохо, что он сам ничего не может сказать.

– Ничего удивительного, – убежденно проговорила Дайнека. – Многим жаль, что Безруков пока не в себе.

Сказав эти слова, она подумала: как странно, что человек, которого через несколько часов задушили, заговорил о петле.

* * *

После обеда Дайнека покормила Тишотку, потом они погуляли. Заперев его в своей комнате, она отправилась на склад, чтобы попросить халат для работы с архивом. Рассчитывала обнаружить там кладовщицу, но неожиданно для себя лицом к лицу столкнулась с завхозом.

– Что вы хотели? – спросил Канторович.

– Мне нужен рабочий халат.

– Вам разве положено? Ведь вы, если не ошибаюсь…

– Татьяна Ивановна попросила меня поработать с архивом, а там много пыли.

– Ага… Архив… Его, между прочим, я отыскал.

Чувствуя неловкость, Дайнека заторопилась:

– Ефим Ефимович, пожалуйста, дайте халат.

– Кладовщица на работу не вышла, – Канторович развел руками.

– А сами не можете выдать?

– Попробую, – он подошел к полкам, сунул руку, достал белый халат и протянул ей. – В понедельник позвоните кладовщице, пусть впишет в расходную накладную.

Дайнека, не двигаясь, смотрела на белый халат.

– Ну, что же вы не берете? – удивился Канторович.

– Откуда он у вас? – Дайнека буквально выдавила из себя этот вопрос.

– Как откуда? Получили на базе. В пачке синих халатов для уборщиц попались два белого цвета. Я сразу приказал оформить акт пересортицы. Обычно мы их не заказываем.

– Где второй?

Ефим Ефимович обернулся и, не обнаружив на полке второго, сказал:

– Наверное, кому-то уже выдали.

– Кому? – деревянным голосом спросила Дайнека.

– Вам это зачем?

– Можете узнать, кому выдали второй белый халат? – ее голос сделался требовательным и немного скандальным.

Канторович опешил:

– Могу, если вы так настаиваете… Только для этого нужно посмотреть расходные накладные. Я позвоню вам чуть позже.

– В библиотеку, – уточнила Дайнека и взяла халат из его рук. – Мне расписаться?

– Потом распишетесь, – по всему было видно, завхоз хотел, чтобы она поскорее ушла.

Дайнека не стала задерживаться и прямиком направилась в библиотеку. Там она спрятала халат и продолжила разборку архива. Раскладывая и сортируя старые документы, думала лишь о том, когда позвонит Канторович. Казалось, от его звонка теперь зависела вся ее жизнь. Отметив в голове эту мысль, она удивилась, насколько глубоко влезла в то, что происходило в пансионате.

Закончив с коробкой, Дайнека взяла папки с разобранными архивными документами и собралась перенести их на стеллаж. Ей вдруг вспомнилось, как Темьянова поднимала на верхнюю полку такие же папки.

Она взяла кресло и потащила туда, где Лукерья Семеновна разбирала коробки. Установив его точно на то же место, Дайнека сообразила, что сиденье чуть ниже, чем у инвалидной коляски, подложила толстую книгу и села. Взяла папку с документами и потянулась к верхней полке, но положить ее туда не сумела.

Дайнека приподнималась на руке, тянулась изо всех сил и даже подскакивала. Все тщетно. Чтобы положить папку на полку, ей требовалось привстать, а значит, использовать силу ног, что в случае с инвалидом Темьяновой исключалось.

– Как же она это сделала?

Дайнека попробовала закинуть папку наверх. Из трех попыток ни одна не увенчалась успехом.

Перетащив кресло обратно, она села за стол. Услышав шаги в коридоре, обернулась на дверь и увидела, как в библиотеку вкатывается коляска Темьяновой. На этот раз ее привез Бирюков.

– Ну вот, Лукерья Семеновна, вы и на месте. – Он подкатил Темьянову поближе к Дайнеке.

– Спасибо, Виталий Самойлович, очень вам благодарна. Одной по подземному переходу, да еще руками крутить колеса, мне уже трудно.

– Остается надеяться, что обратно вас кто-нибудь отвезет.

– Об этом не волнуйтесь, – сказала Дайнека. – Хотите книгу?

– Нет, спасибо. Мне хватает кроссвордов.

– Давно собиралась спросить…

– Я еще здесь.

– Вы драматический актер?

– А я на него похож?

– Вы уходите от ответа. – Дайнека склонила голову набок и вгляделась в лицо Бирюкова: – Значит, вы музыкант? – Не дождавшись реакции, снова спросила: – Неужели работали в цирке?

– О-о-о… – протянул он, – да еще в каком!

– Вы шутите?

– Я вам ответил, – Бирюков адресовал свой полупоклон им обеим. – Мне нужно идти.

Проводив его взглядом, Темьянова подождала, потом тихо сказала:

– Странный он человек. Ни с кем не дружит, о себе не рассказывает. При чем здесь цирк? Непонятно…

– Вы правы, – заметила Дайнека. – На клоуна он не похож.

Темьянова покатила к рабочему месту, а Дайнека осталась наедине со своими вопросами и полным отсутствием ответов на них.

К концу дня у нее разболелась голова, но таблеток с собой не было. Предупредив Лукерью Семеновну, Дайнека отправилась в медпункт, который располагался на одном этаже с библиотекой.

Там она встретила Водорезова. Увидев ее, он сдержанно улыбнулся:

– Приветствую вас, Людмила.

– Здравствуйте. А где медсестра?

– Что-то случилось?

Дайнека потерла пальцем висок:

– Голова…

– Сейчас помогу, – он подошел к медицинскому шкафу и достал пузырек. Отвернув крышку, сказал: – Давайте ладошку.

Она протянула руку. Водорезов скинул в нее цветную пилюлю и налил в пластиковый стакан воды:

– Глотайте.

– Поможет?

– Обещаю.

Дайнека проглотила таблетку и выпила воду.

– Теперь садитесь на кушетку и посидите, – сказал Водорезов.

– Зачем?

– Лекарство сильное, боль пройдет быстро, но может закружиться голова.

Она села и, немного помолчав, спросила:

– Вы хорошо знаете Темьянову?

– Лукерью Семеновну? Конечно, она моя пациентка.

– Просто я подумала, народу здесь много…

– Я знаю всех, – сказал Платон. – Иногда путаюсь в именах и отчествах, но выручают медицинские карточки.

– Чем болеет Темьянова?

– У всех наших пациентов одна общая болезнь. Это старость.

– Я имею в виду, что у нее с ногами, почему она в инвалидной коляске?

Водорезов приблизился к картотеке, прошелся по буквам и достал медицинскую карту. Заглянув в нее, произнес:

– Диагноз вам ни о чем не скажет. К тому же я не имею права его разглашать. Что касается ног Темьяновой, то еще недавно я думал, что она сможет ходить. Но медицина, к сожалению, не всесильна. – Он перевернул страницу и во что-то вчитался.

В это время в кабинет вошла медсестра Татьяна. Заметив Дайнеку, она покраснела:

– Опять вы?

– Я за таблеткой, – поспешила объясниться Дайнека. – Платон Борисович мне ее уже дал.

Водорезов постучал пальцем по развороту медкарты:

– Татьяна, я назначил Темьяновой массаж воротниковой зоны…

– Какой массаж! – возмутилась Дайнека. – У нее вся шея в синяках!

– Я делаю, просто забываю отметить, – ответила медсестра. – Сегодня утром она приходила, с чего вы взяли, что у нее синяки?

Дайнека растерялась:

– Я их видела.

– Ничего у нее нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно здоровая шея.

– Но вы же сами… той ночью… разве не видели?

– Говорю вам: абсолютно здоровая шея.

– Спасибо… – Дайнека направилась к двери.

– Может быть, что-то еще?

– Нет, спасибо, мне уже хватит.

В довершение ко всему, в коридоре, по дороге в библиотеку, она повстречала Галуздина.

– Здравствуйте, Игорь Петрович…

Тот резко остановился:

– Что с вами?

– Со мной? – Дайнека пожала плечами. – Со мной ничего.

– На вас невозможно смотреть, какая вы бледная.

Дайнека подумала, что хорошо бы ему все рассказать, но почувствовала, что вряд ли сможет что-нибудь сформулировать. Для этого были нужны время и силы, но ни первого, ни второго у нее в тот момент не было.

– Все хорошо, – наконец сказала она.

Раздался телефонный звонок. Прервав разговор, Галуздин достал свой мобильник:

– Да…

– Это Галкин, – голос майора-криминалиста звучал по громкой связи.

– Черт, – Галуздин потыкал пальцем в экран, потом плюнул и продолжил разговор с включенным динамиком. – Что у тебя?

– Есть результаты экспертизы образцов из комнаты старухи Темьяновой.

– Ну…

– Все три пера, найденных на карнизе и в комнате, принадлежат птице из семейства голубиных. Предположительно белый голубь породы «московский монах», точнее определить не удалось. Шерсть из-за шкафа оказалась овечьей, из такой старухи прядут нитки и вяжут носки.

– Повтори, – попросил Галуздин.

Майор Галкин все повторил.

– Еще что-нибудь есть?

– В образцах древесины с внешней стороны окна обнаружены частицы металла. Царапины наносились острым металлическим предметом, похожим на вилку.

– Все понял. – Отключившись, Галуздин посмотрел на Дайнеку: – Эта ваша Темьянова – сумасшедшая! – Он решительно зашагал по коридору в сторону выхода. – Так и передайте Татьяне Ивановне: по ней плачет психушка!

Вернувшись в библиотеку, Дайнека заглянула в проход между стеллажами, где сидела Темьянова:

– Лукерья Семеновна, семь часов вечера, давайте заканчивать.

Глава 21

Тайна

В подземном переходе Дайнеку не оставляло чувство тревоги. Эти несколько сот метров она прошла на хорошей скорости, толкая перед собой коляску с Темьяновой. По счастью, старуха не заводила с ней разговоров и только однажды заметила:

– С ветерком…

Спокойнее стало, лишь когда она закатила коляску в комнату к Лукерье Семеновне, а потом прошла в гостиную и плюхнулась на диван.

К ней тут же подсела Артюхова:

– Могу я с вами поговорить?

– Конечно.

– Мне нужно посоветоваться… Но прежде я должна кое-что рассказать про себя. Это звучит ужасно, но я устаю от людей и, если со мной говорят о всякой ерунде, слушаю вполуха…

Дайнека ее поддержала:

– Со мной такое тоже бывает.

– Вот видите! – воодушевилась Ирина Маркеловна. – Тогда вы меня поймете.

– Уверена в этом.

– Не так давно, может быть, дней десять назад, когда вы у нас еще не работали, ко мне подсел Тихон Иванович…

– Безруков? – насторожилась Дайнека.

– Я вам говорила, он отчего-то решил, что может за мной ухаживать.

– Почему нет?

Артюхова опустила глаза:

– Во-первых, я не люблю балетных… Во-вторых, помню, сколько мне лет. Об остальном умолчу.

– Вам нужно было все ему честно сказать.

– Не в моих правилах. Если человек не может понять сам, это его проблемы. Вы дослушаете меня?

– Да, конечно!

– Так вот, подсаживается он ко мне и заводит разговор про бывших владельцев дворца…

– Про графа Измайлова?

– Только это я и запомнила. Остальное – словно в тумане. Я невнимательно слушала, думала о чем-то своем. Однако поняла, что всю информацию об Измайловых он почерпнул от Темьяновой. Вам это не кажется странным?

– Кажется, – сказала Дайнека. – Но она могла прочитать об этом в какой-нибудь книжке. Или посмотреть в телевизоре.

– Видите ли… Информация была столь обширна, что этим нужно было заниматься специально.

– Вы же не слушали.

– Он рассказывал слишком подробно и долго.

– Интересно, зачем?

– Вероятно, хотел произвести на меня впечатление.

– Он что-нибудь еще говорил про Темьянову?

– Ссылался на нее как на источник. Она, кстати, сидела за соседним столом и наверняка кое-что слышала. Вы знаете, что у них был роман?

Дайнека с удивлением взглянула на Артюхову:

– У кого?

– У Безрукова с Лукерьей Семеновной.

– Что, прямо роман-роман?…

– Самый настоящий, с взаимными визитами, со свиданиями. Вы не поверите, но у нас такое бывает.

– Почему же не поверю? Люди остаются людьми, даже если стареют.

– Как хорошо вы это сказали… – Артюхова задумалась, уставившись в одну точку.

Дайнеке показалось, что она передумала рассказывать, но артистка спросила:

– Вы слышите?

– Что?

– Скрипка… Это играет Лев.

Теперь и Дайнека услышала тихую красивую музыку.

– Да, я знаю, Лев Горин, известный скрипач.

– Великий, – уточнила Ирина Маркеловна. – Я бывала на его выступлениях, когда он играл в Москве. – Она заключила: – К сожалению, финал у всех одинаковый.

Не задумываясь, что это жестоко, Дайнека сказала:

– Не у всех. Многие умирают дома.

Артюхову не задело ее замечание, по крайней мере, она этого не выказала:

– Чтобы умереть дома, в кругу семьи, об этом нужно заранее позаботиться: рожать детей, воспитывать внуков. Большинство из нас жили искусством. Боже мой, как смешно это звучит!

– У некоторых, живущих здесь, есть дети.

– В таком случае, их нужно было не только рожать, но и воспитывать. В том, что из детей вышли мерзавцы, виноваты сами родители.

– Мне трудно об этом судить. – Дайнека покачала головой. – У меня пока нет детей.

– Вы только послушайте, как он играет…

– Правда, что он умирает?

– Ему осталось недолго.

– Как это грустно…

Артюхова спросила:

– Ну, так что вы обо всем этом думаете?

– Вы про Безрукова?

– Не связано ли это с тем, что случилось позднее?

– Не знаю, – призналась Дайнека. – Вам нужно все рассказать Галуздину.

– Следователю? Ну нет. Я избегаю контактов с малознакомыми людьми.

– Могу рассказать я.

– Если посчитаете нужным.

– Только уточните, где именно вы сидели?

Артюхова оглядела гостиную:

– Во-о-он у того окна.

– Безруков был рядом?

– Ну конечно. Иначе как бы мы разговаривали?

– Где сидела Темьянова?

– Справа от дивана, за столом, и будто бы играла в карты с Васильевой.

Дайнека уточнила:

– Почему будто бы?

– Потому что ей было страшно интересно, о чем мы говорим.

– А Васильева?

– Что Васильева? – не поняла Ирина Маркеловна.

– Она могла слышать ваш разговор?

– Если слышала Темьянова, почему бы не услышать и ей?

– Хорошо, – сказала Дайнека. – Я все передам Галуздину.

Из коридора снова послышалась музыка. Артюхова склонила голову:

– Хорошо, что комната Льва недалеко от гостиной, – так лучше слышно. Да-да… недалеко от гостиной… – Она вскинула глаза на Дайнеку: – Знаете, я только что вспомнила. Боже мой! Как я могла забыть? В тот вечер тоже было слышно, как Лев играет на скрипке…

– Что? – заинтересовалась Дайнека. – Что вы имеете в виду?

– В тот вечер, когда в гостиной погас свет и мы стали расходиться по комнатам, я видела, как Безруков говорил с Темьяновой на пороге ее комнаты.

– Ну, мало ли… Кстати, какую комнату занимала Васильева?

– Ее комната следующая.

– То есть их с Темьяновой комнаты рядом?

– Разделены тоненькой стенкой. И, кстати, слышимость у нас идеальная. – Артюхова встала с дивана. – Теперь мне нужно идти. Время принять лекарства.

– И я пойду, – Дайнека тоже поднялась и через гостиную направилась к стеклянному переходу. Однако на полпути решила сменить направление и подошла к журнальному столику, за которым в кресле сидела новенькая старуха:

– Нина Сергеевна?

Та оторвалась от вязания:

– Да-да?

– Мы с вами на репетиции рядом сидели.

– Память еще не отшибло.

Дайнека подтащила свободное кресло и села возле нее.

– Вы сказали, что знаете Лукерью Семеновну.

– Луизу Рудольфовну – так ее звали.

– Пусть так, – согласилась Дайнека. – Можете рассказать про нее?

– Мы были мало знакомы. Здравствуй, до свиданья – и все. В конце творческого сезона я вышла замуж и уехала.

– И ничего-ничего не расскажете? – Дайнека даже расстроилась.

Помолчав, Нина Сергеевна припомнила кое-какие подробности:

– Луиза всегда была модной, одевалась во все импортное. Таких в то время называли стилягами.

– Как интересно…

– Еще говорили, что у нее была связь с режиссером. Но утверждать не берусь. Своими глазами не видела.

– Что еще?

Старуха усмехнулась:

– Нашли, у кого спрашивать… Мне и тогда до нее не было дела, а уж теперь и подавно. Вы бы спросили нашу кассиршу, она бы все рассказала. Вот уж языкастая баба, все обо всех знала! – Нина Сергеевна взялась за вязание. – Столько времени прошло, а она все работает.

– Кто?

– Люська Самошина. Я в прошлом году к родственникам в Орел приезжала, зашла в театр, смотрю – сидит в билетной кассе. Старая, страшная, а как работала, так и работает.

– В Орловском драмтеатре? – переспросила Дайнека.

– Как работала, так и работает, – повторила старуха.

В гостиную зашла Татьяна Ивановна Песня, огляделась и жестом подозвала к себе Дайнеку:

– Людмила Вячеславовна, можно вас на минуту?

Она подошла к директрисе.

Та спросила:

– Как прошла репетиция?

– Очень хорошо.

– Есть нарекания?

– Нет. Никаких. Но я хотела вам сообщить…

– Увольняетесь? – нахмурилась Песня.

Дайнека удивилась:

– С чего вы взяли? Всего лишь предупреждаю, что завтра суббота и я собираюсь уехать.

– Что ж, – директриса облегченно вздохнула. – Ваше право. Выходные можете использовать по своему усмотрению.

* * *

Рано утром в субботу, когда в пансионате все еще спали, Дайнека и Тишотка вышли из спального корпуса, сели в машину и выехали с территории дворцового комплекса.

Впереди их ожидали четыреста километров пути и город Орел.

Глава 22

Мадам Раздвигаева

Остановив машину, Дайнека сверилась с навигатором: огромное бетонное здание, похожее на сарай, было театром.

Она припарковалась на полупустой парковке с косой разметкой, налила в миску воды и поставила рядом с сиденьем. Тишотка спрыгнул и стал пить. Дайнека вышла из машины, прихватила свою сумку и предупредила его:

– Ты – за хозяина. Скоро вернусь.

Потом захлопнула дверцу и зашагала к театру. Поднялась по ступеням, нашла главный вход, рядом с которым висела афиша спектакля «Власть тьмы». Зайдя в вестибюль, Дайнека направилась к билетной кассе. Там за стеклом сидела старуха с седыми кудряшками.

– Здравствуйте, – Дайнека склонила голову и заглянула в окошко.

– Вам на сегодня?

– Подождите, я сейчас все объясню…

– Билеты, говорю, на сегодня? – повторила старуха.

– Мне не нужны билеты…

– Тогда что?

– Ваша фамилия Самошина?

– Откуда вы меня знаете?

Дайнека ответила:

– Про вас мне рассказала бывшая артистка театра.

– Нашего?

– Вашего.

– Фамилия?

– Ее зовут Нина Сергеевна.

Старуха пожала плечами:

– Это имя мне ни о чем не говорит.

– К сожалению, я не спросила фамилию…

– Она точно играла у нас?

– Всего один сезон.

– Тогда я вряд ли ее запомнила. За сорок пять лет, что работаю, таких здесь перебывало много.

Дайнека перешла к главному:

– Но я хотела поговорить не о ней.

– Кто вы? – насторожилась старуха.

– Я приехала из Москвы.

– Из Москвы? – лицо Самошиной выразило крайнее недоверие.

– Если хотите, могу показать паспорт.

– Паспорт необязательно.

– У вас есть время поговорить?

– Я на работе.

– Но ведь здесь никого нет.

– А если кто-то придет? – спросила старуха.

– Тогда я отойду.

– Что ж, тоже верно.

– Вы знали Луизу Рудольфовну Темьянову?

– Лушку? На самом деле ее звали Лукерья.

– Мне это известно, – Дайнека кивнула. – Значит, вы ее знали.

– Она играла в нашем театре пять или шесть сезонов. А по-хорошему ее с самого начала нужно было гнать ссаными тряпками!

Дайнека опешила:

– За что же ссаными тряпками?

– Подлая баба. На других свысока смотрела. В труппе все время с кем-нибудь воевала. Сама – грязней грязного, а других дерьмом поливала. Знаете, как ее в театре прозвали?

– Как?

– Мадам Раздвигаева.

– Почему?

– Не догадываетесь?

– Неужели?..

– Развратный образ жизни вела, – старуха понизила голос. – Занималась разными гадостями! – Она многозначительно вздернула брови. – Говорят, изображала из себя госпожу, надевала черный парик и хлестала мужиков плеткой.

– Садомазохизм? – догадалась Дайнека.

Самошина кивнула:

– Режиссер у нас работал тогда. Все к ней заходил… Говорят, ходили областные начальники. За деньги, конечно. В театре – что? Зарплаты копеечные. А у нее что ни вещь – все иностранное. Мы в те времена не видали такого, а у Лушки – кремплен, люрекс, джерси. Париков было – не счесть…

– Она чем-то болела?

– Мода была такая.

– Надо же… А теперь их носят, только когда лысеют.

– Другие времена.

– Темьянова была замужем?

– Нет, сколько помню, проживала одна.

– А дети у нее были? Сын Ванечка… Не слыхали?

Самошина махнула рукой:

– Тварь последняя ваша Темьянова! Думаете, почему ее выжили из труппы? Она ребеночка прижила и в роддоме оставила. Наши бабы как узнали об этом, собрание творческого коллектива устроили. В те времена чуть что – разбор личного дела.

– И чем все закончилось?

– Решили, чтобы уволилась по собственному желанию. Чересчур много грязи от Темьяновой было. Любовник-режиссер к тому времени из театра ушел, так что заступаться за нее было некому.

Дайнека растерянно пробормотала:

– Она же заслуженная артистка России…

– Побросало ее по разным театрам. Дурная слава докатилась даже из Караганды. Помню, приехала оттуда одна субреточка[23], порассказала нам про Темьянову! Так что не сомневайтесь, звание заслуженной артистки она плеточкой заработала.

К кассе подошел интеллигентного вида гражданин.

– Вы стоите?

– Нет… – Дайнека отступила: – Пожалуйста!

Он переговорил с кассиршей, купил два билета и, наконец, ушел.

Дайнека вернулась к окошку:

– Знаете, все, что вы рассказали, никак не вяжется с тем, что я знаю о Лукерье Семеновне.

– Давно вы с ней знакомы?

– Всего несколько дней.

– И где она сейчас?

– Живет в Доме ветеранов сцены.

– В доме престарелых?

– Можно и так сказать.

– Так ей и надо! Ладно, с мужиками шалалась, но ребеночка бросить – как это можно?!

– Ужас какой-то, – пробормотала Дайнека.

Самошина глянула на часы:

– У меня обед. Домой побегу, правнука кормить, – она поднялась со стула и, прежде чем зашторить окошко, произнесла: – Разговорилась вот, а теперь думаю: зачем вы о ней спрашивали?

– Я в пансионате работаю… Больше сказать не могу.

Окошко кассира задернулось. Дайнека вернулась к машине.

Из города она выехала по улице Московской, из чего было ясно, что она идет на Москву. Забыв включить навигатор, Дайнека смотрела на дорогу и думала лишь о том, что услышала. В себя пришла только за городом, когда Тишотка тронул ее лапкой.

– Гулять? – Дайнека свернула на грунтовую дорогу и отъехала от шоссе метров на двести. Там вышла из машины и выпустила Тишотку. Вдвоем они пошли к ближайшему лесу.

Услышав звонок, Дайнека вынула мобильник:

– Да.

– Где ты? – прозвучал обеспокоенный голос отца.

– Я не в Москве.

– И не в пансионате.

– Откуда ты знаешь?

– Звоню, потому что здесь тебя не нашел.

– Ты приехал в пансионат? – догадалась Дайнека. – Почему не предупредил?

– Потому что ты бы не разрешила.

– Вот видишь, как получилось! – огорчилась она.

– Я прошелся… Мне здесь не нравится.

– Езжай домой, папа.

– Может, дождусь тебя?

– Я далеко. Обещаю, в ближайшие дни заеду к тебе на дачу.

Ничего не ответив, отец отключился.

Спустя полчаса Дайнека и Тишотка уже мчались по направлению к Москве.

Глава 23

Где дремлют мертвые в торжественном покое

Воскресенье Дайнека провела дома, в своей квартире.

При одной только мысли о поездке на дачу она забиралась под одеяло и убеждала себя в том, что ей хочется спать. Решив, что теперь у нее есть уважительная причина, Дайнека провалялась в постели весь день и всю ночь.

В понедельник утром она вместе с Тишоткой поехала в Дом ветеранов сцены.

По дороге Дайнека думала о Темьяновой. Два дня старуха полностью занимала ее мысли, но сложить полученную информацию и факты в одно целое не получалось. Ей очень хотелось верить, что кассирша Самошина все наврала. Из ревности, злобы, из-за неведения – причина могла быть любой. В долгих внутренних монологах Дайнека всячески старалась обелить Лукерью Семеновну, но добилась только того, что уже сама не понимала, чему верить.

Даже если вынести за скобки рассказ театральной кассирши, во всем, что касалось Темьяновой, оставалось немало белых пятен. Первое и самое непонятное – ее дикая ночная выходка. Старуха просто выдумала черного беса и крылатую женщину – теперь это ясно. Но зачем? Возможно, чтобы привлечь внимание… А может, наоборот, для того, чтобы его отвлечь? Что касается синяков на шее – невеликая хитрость. Темьянова была актрисой и владела искусством нанесения грима.

И, наконец, последнее… Вроде бы ерунда – архивные папки, которые Темьянова положила на верхнюю полку. Этот эпизод тревожил Дайнеку больше всего, возможно, оттого, что она никак не могла его объяснить.

Вконец измучившись, Дайнека позвонила следователю. Невзирая на утренний час, Галуздин сразу ответил:

– Слушаю вас, Людмила.

– Хотела поговорить…

– Говорите.

– Вам некогда?

– Есть пара минут.

– У меня вопрос про Темьянову…

– Я уже сказал, – перебил ее следователь. – Старухе нужно лечиться. Это же надо – такое придумать! И главное, подготовилась: перья подкинула, шерсть набросала. Рамы поцарапала вилкой! На что, интересно, рассчитывала?

– Не знаю, – проговорила Дайнека. – Думаете, она ни при чем?

– Имеет ли она отношение к преступлениям? – Галуздин задумался. – Не думаю. Но, как известно, никогда не говори «никогда». В сложившихся обстоятельствах я бы не поручился ни за вас, ни за себя.

Пропустив это замечание мимо ушей, Дайнека сказала:

– Последней, кто видел Безрукова в ночь, когда погас свет, была Темьянова.

– Она инвалид-колясочник, – напомнил Галуздин.

– И еще: Темьянова интересовалась историей рода Измайловых.

– От нечего делать кот яйца лижет. Не знали?

Дайнека вспыхнула:

– Это грубо!

– Но точно.

– Вы приедете в пансионат?

– Сегодня? Нет, не приеду. Я занимаюсь цыганами.

– Вышли на преступников? – обрадовалась Дайнека.

Галуздин не ответил, только спросил:

– Как ведет себя Канторович?

– Как обычно. И, кстати, у него на складе был белый халат. Я думаю, он сам его взял для совершения преступления.

– С чего вы так решили?

– Он обещал мне позвонить и сказать, кому был выдан халат, но не позвонил.

– А вы, значит, спросили?

– Про что?

– Про белый халат.

– Конечно… – Дайнека вдруг поняла, что совершила ошибку, и пролепетала упавшим голосом: – Не нужно было?

Галуздин, напротив, повысил голос:

– Ваше упрямство сродни кретинизму! В самом деле, нельзя же лезть всегда и во все!

– Простите, я знаю, что виновата.

– Зачем я только с вами связался!

– Но я же извинилась…

– Оперативники ночами не спят, я, как проклятый, по району мотаюсь, а она – извините! Все! Больше не хочу говорить! Запритесь в библиотеке, и чтобы вас никто больше не видел. И рта не раскрывать! – Галуздин бросил трубку.

У Дайнеки сильно дрожали руки. К счастью, она уже въехала на территорию дворцового комплекса.

Оставив машину, они с Тишоткой сразу прошли в библиотеку. У дверей их поджидала Темьянова:

– А я уже думала – не приедете.

– Здравствуйте, Лукерья Семеновна, – Дайнека открыла дверь, и они проследовали внутрь.

Тишотка, по своему обыкновению, обежал помещение и лег под окном. Темьянова покатила к своему рабочему месту. Дайнека сняла пальто, после чего прошла к стеллажам, где стояли неразобранные коробки с архивом. Конечно же, она сразу заметила, что их передвинули. Чувство бессилия захлестнуло ее. Чтобы успокоиться, Дайнека приступила к работе.

На обед она не пошла, так же как Темьянова. Ограничились чаем с конфетами. Глядя на Лукерью Семеновну, Дайнека ощущала неловкость, как будто держала в кармане кукиш и не могла его показать. Ей стало значительно легче, когда они обе вернулись к работе.

В конце дня, дойдя до середины коробки, Дайнека нашла фотографию, наклеенную на толстый картон. Это был женский портрет, на котором она сразу узнала графиню Измайлову. В правом нижнем углу были начертано:

«Где дремлют мертвые в торжественном покое,

Там неукрашенным могилам есть простор».

В ту же минуту над ее ухом раздался голос Темьяновой:

– Кто это?

Дайнека вздрогнула, но быстро овладела собой:

– Графиня Измайлова.

– Красивая дама. Что там написано? – Лукерья Семеновна протянула руку и взяла фотографию. Прочитав надпись, сказала: – Мрачные строки.

– Кажется, это Пушкин.

– Все равно мрачно, – Темьянова перевернула снимок. – На обороте еще что-то есть.

Дайнека проворно выхватила фотографию, увидела целое стихотворение и, чтобы не показаться невежей, прочла его вслух:

Призывно грустный шум ветров

звучит, как голос откровений.

От покосившихся крестов

на белый снег ложатся тени.

И облако знакомых грез

летит беззвучно с вестью милой.

Блестя сквозь ряд седых берез,

лампада светит над могилой

пунцово-красным огоньком.

Под ослепительной луною

часовня белая, как днем,

горит серебряной главою.

Там… далеко… среди равнин

старинный дуб в тяжелой муке

стоит затерян и один,

как часовой, подъявший руки.

Там, далеко… в полях шумит

и гонит снег ночная вьюга…

И мнится – в тишине звучит

давно забытый голос друга…

Старинный дуб порой вздохнет

с каким-то тягостным надрывом…

И затрепещет, и заснет

среди полей глухим порывом.

Оторвавшись от текста, она спросила:

– Интересно, чьи это стихи? – и тут же взяла телефон, чтобы посмотреть в Интернете. – Андрей Белый, стихотворение «Призыв», написано в 1903 году. – Дайнека снова посмотрела на оборот фотографии: – Как странно… Некоторые слова и даже фразы в тексте подчеркнуты.

– Так делают эмоциональные люди, – заметила Лукерья Семеновна. – В дни нашей молодости многие девочки вели песенники. Записываешь, бывало, песенку про любовь и чего только не нарисуешь: цветы, сердца, поцелуи. Слово «люблю» несколько раз подчеркнешь.

– Мне кажется, что почерк мужской. И слова какие-то мрачные. Здесь точно не про любовь.

На столе раздался звонок внутренней связи, Дайнека положила фотографию в ящик и сняла трубку:

– Слушаю вас…

– Это Канторович, вы просили меня позвонить.

– Да-да, – сказала она и растерянно покосилась на Лукерью Семеновну.

Та взялась за колеса и покатила коляску на рабочее место.

– Людмила Вячеславовна!

– Слушаю вас, – повторила Дайнека.

– Я нашел тот расходный ордер. Номер вам нужен?

– Нет.

– Дата?

– Кому вы его выдали? – Дайнеку трясло.

– Темьяновой Л. С. К ордеру прикреплено заявление, на нем – виза директора: выдать для работы с архивом.

Справившись с волнением, Дайнека спросила:

– Значит, это было недавно?

Канторович назвал точную дату. Не сдержавшись, она проговорила:

– За день до Васильевой…

– Что вы сказали?

– Ничего, Ефим Ефимович, спасибо, что позвонили.

Положив трубку, Дайнека долго сидела, потом вынула из полиэтиленового пакета белый халат, встряхнула и подошла к Лукерье Семеновне:

– Наденьте, чтобы не пачкать одежду.

Дайнека пристально глядела на Темьянову, ожидая ответа. Вместо того чтобы сказать: «У меня такой уже есть», та ответила:

– Вот спасибо! Как это кстати.

Она тут же накинула халат на себя.

Как всегда бывало в такие моменты, у Дайнеки похолодели кончики пальцев. Она не понимала, что происходит. Вернувшись за стол, прикинулась, что работает, однако на самом деле просто смотрела в стенку.

В семь часов к ней подкатилась Темьянова.

– Мне что-то нездоровится, – сказала она. – Не отвезете меня домой?

– Да, конечно.

Дайнека надела пальто и вывезла коляску с Темьяновой в коридор. Тишотка трусил рядом. Заперев дверь, все трое отправились по подземному переходу к спальному корпусу.

* * *

Решив лечь пораньше, Дайнека крутилась в постели часа полтора. В ее голове складывался и рушился мучительный пазл.

Она даже обрадовалась, когда вспомнила, что не погуляла с Тишоткой. Мгновенно собравшись, вышла с собакой на улицу и полчаса побродила по парку.

Вернувшись обратно, села на кровать. На душе было неспокойно, как будто перед бедой.

Она вышла из комнаты. В гостиной никого уже не было, старики разошлись. Дайнека спустилась по лестнице. При мысли, что ей предстоит переход под землей, дрогнуло сердце. Какое-то звериное чутье тащило ее в библиотеку.

Оказавшись там, Дайнека не стала включать свет. Прикрыв дверь, прошла в ближайший угол и села на стул. Посидев минут двадцать, услышала гул, о котором говорил Бирюков. Он тогда сказал: «Здесь невозможно спать. Да что там спать… Жить невозможно. Я слышу гул». Дайнека тоже его услышала, но и теперь не поручилась бы, что это не шум в ушах.

– Господи, что я тут делаю? – в ужасе прошептала она и собралась убежать.

В ту же минуту Дайнека услышала тихий шорох. В глубине помещения, за стеллажами, клацнул замок, со скрипом открылась дверь, и прозвучали шаги.

Вскоре показался свет фонарика. Луч быстро скользнул по стене и уткнулся в ее стол. Шаги приближались. Дайнека видела фонарь и темный силуэт. По следующему звуку сделалось понятно: открылся ящик стола, и кто-то стал шарить внутри.

Бесшумно поднявшись, Дайнека протянула руку и щелкнула выключателем. На мгновение ослепнув, она тут же разглядела незваного гостя. У выдвинутого ящика стояла Темьянова и держала в руке фотографию графини Измайловой.

– Лукерья Семеновна, зачем вы здесь? – Дайнека смерила ее взглядом и вдруг сообразила, что старуха стоит на ногах. – Где ваша коляска? Как вы… – Прикусив язык, она сообразила, в чем дело: – Вы можете ходить? Зачем же вы притворялись?

Темьянова опустила глаза, положила на стол фонарик и фотографию и вдруг кинулась на Дайнеку, вцепилась в ее шею маленькими жесткими пальцами, сделала какой-то невероятный захват и стала душить.

Они упали на пол. Пока у Дайнеки оставалось дыхание, она кричала, взывая о спасении и не слишком надеясь на помощь, извивалась и при каждом удобном случае хватала ртом воздух.

Она кричала севшим до хрипа голосом, потом просто исступленно шептала…

Темьянова оказалась сильней, противостоять ей было невозможно. Пришел момент, когда Дайнека стала хрипеть.

Вскоре она обмякла и потеряла сознание.

* * *

Но помощь все же пришла. Это Дайнека поняла, как только открыла глаза и увидела Водорезова. Сама она лежала на полу, лицо было мокрым, шея невыносимо болела.

– Где она? – просипела Дайнека, потом, испугавшись своего голоса, схватилась за горло.

– Это ничего, это пройдет, – ласково сказал Водорезов и протянул ей стакан воды.

– Где она? – повторила Дайнека и обвела глазами комнату.

Темьянова сидела на стуле, ее руки были сведены вместе и обмотаны скотчем.

– Она хотела убить меня…

– Знаю, – Водорезов зло посмотрел на старуху. – Я видел.

– Но, как вы…

– Моя квартира здесь рядом. Прибежал на крик, а она тебя уже оседлала.

– Лукерья Семеновна ходит, – сообщила Дайнека. – Она притворялась.

– Не то слово, – улыбнулся Платон. – Бегает! Еле догнал. Пришлось за ней по коридору бежать. – Он снова посмотрел на Темьянову. – В который раз убеждаюсь: медицина творит чудеса!

Водорезов встал, протянул руку и помог Дайнеке подняться на ноги.

– Нужно позвонить директрисе, – он снял трубку, набрал номер. – Татьяна Ивановна… Нет, я не сошел с ума, я знаю, сколько сейчас времени. Поверьте мне на слово: вам нужно встать, одеться и срочно явиться в библиотеку.

Глава 24

Мама

В коридоре было темно, тихо и пахло едой, как в детском саду, когда запахи из кухни разносятся по всем помещениям.

У закрытых дверей библиотеки стояли Дайнека, Водорезов и Песня. Темьянову оставили в комнате под присмотром охранника, вызванного из спального корпуса.

Татьяна Ивановна взглянула на часы и мученически сдвинула брови:

– Уже половина четвертого…

– Галуздин скоро приедет, – Дайнека потрогала шею.

– Болит? – справился Водорезов.

– Очень…

– И все-таки я не понимаю, как вы оказались здесь ночью? – Песня устало поежилась.

– Я? – спросил Водорезов.

– Вы здесь при чем?!

Дайнека ответила:

– Что-то подсказало мне, что нужно сюда прийти.

– Вы обманываете меня… – на всякий случай предположила Татьяна Ивановна. – Или же вы в чем-то подозревали Темьянову.

– Этого я даже себе объяснить не могу, – сипло проговорила Дайнека. – Нам лучше подождать, когда приедет следователь.

– А мы что с вами делаем? – директриса не знала, на кого выплеснуть свое недовольство. – Но Темьянова какова! Столько времени водила нас за нос! Коляску ей предоставили. Кому-то могло не хватить, а ей дали. – Понизив голос, Песня спросила: – Она действительно напала на вас?

Дайнека молча кивнула.

– Хотела задушить?

– Ей трудно говорить, – вмешался Водорезов. – Давайте лучше я расскажу…

– Вы уже рассказали. – Помолчав, директриса спросила непонятно кого: – Неужели она убийца?

– Трудно представить Темьянову, бегущую за Безруковым по лесу.

– Да, здесь что-то не так… Она сама что-нибудь говорила?

– Вы же видели – все время молчит.

– Господи, когда же все это закончится!

– Ветрякова она убить не могла, – сказала Дайнека. – В момент убийства Темьянова была на людях.

– Выходит, ничего, кроме нападения на вас, ей предъявить невозможно, – резюмировала Татьяна Ивановна.

– Давайте подождем Галуздина, – повторила Дайнека.

Галуздин приехал в шесть часов утра. Заметив его в конце коридора, Дайнека сразу поняла: он был зол.

– Что тут у вас? – следователь хмуро оглядел всю компанию.

Дайнека вышла вперед:

– Игорь Петрович, мне нужно с вами поговорить один на один.

– Ну нет! – запротестовала директриса. – Только в моем присутствии.

– Я здесь решаю, – одернул ее Галуздин. – Идемте, Людмила.

Они ушли к лестнице, а потом спустились на площадку между первым и вторым этажом.

– Возмутительно! – Песня негодовала.

– Нас это не касается, – сказал Водорезов. – Я бы с удовольствием пошел досыпать.

– Вы свидетель, вам уходить нельзя.

Они стояли вдвоем еще минут двадцать, пока Галуздин и Дайнека не вернулись обратно. По сердитому лицу следователя было заметно: после этого разговора его настроение не улучшилось, а только ухудшилось.

– Где она? – резко спросил он.

– В библиотеке, – Песня кивнула на дверь.

– Здесь заперто?

– Заходите, – Дайнека распахнула перед ним дверь.

Вслед за Галуздиным все вошли внутрь.

Охранник, увидев их, поднялся на ноги. Темьянова по-прежнему сидела на стуле. Теперь ее руки были свободны – пощадив старуху, Водорезов давно размотал скотч.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Галуздин.

Темьянова ответила:

– Плохо.

Тогда заговорил Водорезов:

– Что с вами?

– Боли в спине, и я хочу спать.

Следователь обратился к врачу:

– Платон Борисович, сделайте укол или что-то еще, чтобы поддержать ее силы. Мне нужно еще часа полтора.

Водорезов вышел из комнаты и скоро вернулся с наполненным шприцем.

– Что это? – с подозрением спросила Темьянова.

Он вручил ей пустую ампулу и велел закатать рукав.

Как только Водорезов сделал инъекцию, Галуздин кивнул охраннику:

– Вы больше не нужны.

Покосившись на директрису, охранник нерешительно двинулся к двери.

– Идите, – разрешила Татьяна Ивановна.

Он вышел.

Галуздин сел и жестом предложил сесть остальным, потом обратился к врачу:

– Рассказывайте, как все было.

– Я уже спал, когда послышался крик.

– Та-а-ак…

– Встал, оделся и побежал.

– Куда?

– На крик.

– Как вы поняли, что кричали в библиотеке?

– Моя квартира здесь рядом. Я сразу понял, откуда кричат.

– Дальше…

– Забежал в библиотеку. Смотрю, Людмила Вячеславовна лежит на полу, а она, – он кивнул на Темьянову, – сидит сверху…

– Сверху чего? – уточнил следователь.

– На Людмиле Вячеславовне, значит, сидит.

– И что делает?

– Душит.

– Как это выглядело, покажите на мне, – Галуздин улегся на пол. – Ну, же… Смелее!

Водорезов сел на него и взялся за горло.

– Так, ясно…

Они оба встали и разошлись по местам.

– Что вы предприняли?

– Я схватил Темьянову за руки, оторвал от Людмилы Вячеславовны и отбросил в сторону. Послушал дыхание. Темьянова тем временем схватила со стола фотографию и выскочила за дверь.

– Вы, конечно, за ней?

– Должен заметить, еле догнал.

– Значит, доставили подозреваемую обратно, – Галуздин огляделся. – Где фотография?

Водорезов подошел к окну, взял с подоконника портрет и подал следователю:

– Вот.

– Здесь что-то написано…

– Игорь Петрович, – встряла Дайнека, – я говорила, там на обороте есть кое-что еще.

Галуздин посмотрел на Темьянову:

– Зачем вы пришли сюда ночью?

Она усмехнулась:

– Неужели трудно понять?

– За фотографией! – влезла Дайнека. – Я же вам говорила!

Следователь посмотрел на нее с осуждением:

– Помолчите, пожалуйста.

– Молчу.

– Зачем вам понадобился этот портрет? – Галуздин снова обратился к Темьяновой.

– Он мой.

– То есть как?

– Эта фотография принадлежит мне. Большего я вам не скажу, – заявила старуха.

– Ну хорошо. Не скажете – и не надо. Поговорим о другом: зачем вы всем морочили голову?

– Насчет коляски? – старуха усмехнулась. – Одно время мне действительно было трудно ходить. Потом не захотелось что-то менять.

– Где, кстати, она? – следователь огляделся.

– В подвале, за винтовой лестницей.

– Значит, до лестницы вы в коляске доехали?

– Мало ли кто увидит…

– Вверх по винтовой – на своих двоих? И часто вы захаживали сюда ночью?

Дайнека снова не удержалась:

– Я же вам говорила, она здесь много раз побывала.

Не обращая на нее внимания, следователь задал следующий вопрос:

– Что вы искали?

Совсем обнаглев, Дайнека заметила:

– Она рылась в архиве.

Галуздин уточнил:

– Это так?

Темьянова опустила глаза.

– Не будете отвечать? – догадался следователь.

Она отрицательно покачала головой.

Водорезов посмотрел на часы:

– Половина восьмого. Скоро завтрак. Нужно что-то решать…

– У вас есть куда ее поместить?

– Инфекционный изолятор в медпункте. Он под замком. Станет плохо – есть медсестра.

– Очень хорошо. Заприте ее там, пока решится вопрос, что с ней делать.

Внезапно в коридоре послышался топот. Он делался громче и приближался к библиотеке с какой-то пугающей неотвратимостью.

Все смотрели на дверь. Наконец, она распахнулась, и в комнату влетел Федор. Застыв на минуту, он огляделся и вдруг бросился в ноги к Темьяновой. Его крик был страшным и одновременно пронзительным:

– Мама! Я никому тебя не отдам! Никому!

Темьянова отдернула ноги и брезгливо поджала губы:

– Уберите от меня эту скотину.

Не понимая, что происходит, Галуздин потребовал объяснений:

– Почему этот человек называет вас мамой?

Она взвизгнула:

– Уберите его от меня!

Федор встал на колени и, рыдая, обнял ее ступни:

– Мамочка, прости меня, мамочка!

– Пошел вон, ублюдок! – старуха пнула его ногой и стала бить кулачками.

– Прости меня, прости! – умолял ее Федор.

– Платон Борисович, уведите подозреваемую и заприте в инфекционном боксе! – приказал Галуздин.

Водорезов подошел к старухе и взял ее за руку. Одновременно раздался нечеловеческий рев. Вскочив на ноги, Федор врезался в главврача и, протащив несколько метров, с силой влепил в стену. Платон Борисович сполз по ней на пол.

Федор обернулся и обвел присутствующих налитыми кровью глазами:

– Никому ее не отдам!

– Тихо… тихо… – Галуздин стал медленно к нему приближаться. – Никто и не собирается ей навредить… Мы просто отведем ее в медпункт, к медсестре…

Федор напрягся и, готовый к нападению, следил за каждым его движением.

– Мы только отведем ее… – следователь не договорил, потому что Федор сбил его с ног.

Дайнека и Татьяна Ивановна испуганно прижались друг к другу.

В комнату вбежал охранник и с ходу выстрелил из электрошокера. Федор тяжело рухнул на пол.

– Вовремя подоспели, – Галуздин с трудом поднялся и, потирая плечо, подошел к Водорезову. – Как вы?

– Сейчас… – тихо сказал он. – Еще немного, и встану.

Следователь обернулся к охраннику:

– Наручники есть?

Тот достал из кармана пару «браслетов».

– Предусмотрительно… – одобрил Галуздин, перевернул Федора и заломил ему руки. – Давайте!

Охранник защелкнул наручники:

– Я, когда увидел, что он сюда ломанулся, побежал следом.

Следователь спросил:

– Как он узнал про Темьянову?

– Ну, я же не думал…

– Не думал… Свинья скажет борову, а боров – всему городу. Слышали поговорку?

Охранник опустил голову и повторил.

– Ну, я же не знал… Он пришел утром, чтобы отвезти ее на прогулку. Я ему – так и так… Рассказал. Спокойный же парень. Мухи не обидит. А тут как с цепи сорвался.

– До прибытия полиции его нужно где-нибудь запереть.

Водорезов поднялся и подошел к Темьяновой:

– Ее уводить?

– Уводите. – Галуздин обернулся к старухе: – Вам нужно отдохнуть. После обеда будете давать показания. – Он посмотрел на Дайнеку: – Вы тоже идите спать. Вас допрошу вечером.

Глава 25

Цыганская свадьба

Весть о задержании Темьяновой с легкой руки охранника в тот же день облетела весь пансионат. Старики только и говорили об этом, но никто не знал деталей случившегося.

Когда Дайнека пришла в столовую, нашлось немало желающих выведать у нее подробности. Она уклонилась от объяснений, сославшись на занятость, и после обеда пошла в медпункт – узнать, не приезжал ли Галуздин.

Дайнека заглянула в медпункт и, убедившись, что там никого нет, направилась в сестринскую. Открыла дверь, зашла в комнату и увидела Водорезова, который полулежал на диване, подмяв под себя медсестру. Они страстно целовались.

В медсестре Дайнека узнала Татьяну. Конечно, после этого ей нужно было сразу уйти, но она так растерялась, что не смогла тронуться с места.

Ее скоро заметили. Водорезов вскочил на ноги, а медсестра скатилась на пол.

– Простите… – выдавила из себя Дайнека.

Платон Борисович широко улыбнулся:

– Как хорошо, что вы с нами, Людмила! – Он тяжело дышал от возбуждения.

Татьяна вспыхнула и пристыженно выбежала за дверь. Проводив ее взглядом, Дайнека перевела его на главврача:

– Как же вы можете!

– А что в этом такого? Как говорится, она хороша собой, я чертовски хорош. Она не замужем. Я холостой. Для чего еще созданы мужчина и женщина? Есть такой фильм с Мэрилин Монро и Ивом Монтаном – «Давай займемся любовью».

– Любовью не занимаются, ею живут.

– Боже мой, какой пафос! Но что же делать нам, грешным, у которых не случилось великой любви?

– Да вы и представления о ней не имеете.

– Отчего же? Каждый день на нее любуюсь.

– Не понимаю вас, – сказала Дайнека.

– Понаблюдайте за нашими стариками – за Бирюковым и Артюховой.

– Зачем?

– У них та самая любовь, о которой вы, как я понимаю, грезите по ночам.

– Речь не обо мне, – разозлилась Дайнека.

– И не обо мне, – парировал Водорезов. – Мне это чувство физиологически недоступно. Мы говорим об Ирине Маркеловне и Бирюкове.

– Я вам не верю.

– Напрасно. – Водорезов прошел к окну и приоткрыл створку: – Осень… – Он обернулся: – Вам известно, что Бирюков никогда не работал в театре?

– Как же он попал в Дом ветеранов сцены?

– По огромному блату.

– Так разве бывает?

– Бывает, если речь идет о генерале Федеральной службы безопасности.

– Не нашел место получше?

– Бирюков в пансионате лишь потому, что здесь живет Артюхова. Их связывает большое и старое чувство.

– Почему старое?

– Давняя история отношений.

– Откуда вам это известно?

– Сам Бирюков рассказал.

– Врете вы все. Виталий Самойлович – замкнутый человек, трепаться не станет.

– Но-но! Я бы попросил…

– Простите, – извинилась Дайнека. – Не нужно было мне так говорить.

– Прощаю… А что касается замкнутости – все зависит от обстоятельств.

– Можете объяснить?

– Перед смертью, бывает, люди меняются. Вы хоть представляете, скольких здесь я проводил в мир иной?

– При чем же здесь Бирюков?

– Он тоже умирал. Полтора года назад у него случился обширный инфаркт. Он сам и все остальные решили, что это конец. Как вы знаете, в таких случаях больного не транспортируют. Я пробыл с ним несколько дней.

– И что он вам рассказал?

– Бирюков говорил только о ней.

– Об Артюховой? – Дайнека притихла: – Он любит ее?

– Не знаю, чего там больше, любви или чувства вины. Бирюков сказал, что очень перед ней виноват, но только не в том, в чем Артюхова его обвиняет. Кажется, речь шла о том, что он непричастен к гибели ее мужа. Вот уже полтора года наблюдаю за ними. Бирюков любит ее, это факт. И видно, что взаимность когда-то была. Но Артюхова делает вид, что он для нее не существует.

– Кажется, я понимаю, о чем идет речь…

– Не знаю, что нужно сделать, чтобы заслужить такое отношение любящей женщины. – Водорезов закрыл окно. – Вы-то зачем сюда явились?

– Хотела узнать, не здесь ли Галуздин.

– Еще не возвращался.

– Как чувствует себя Темьянова?

– Я сделал ей укол, она еще спит. Это все?

– Все.

– В таком случае, у меня для вас есть информация. Недавно вы говорили с Татьяной…

Дайнека объяснила:

– Хотела узнать, где она находилась той ночью, когда кричала Темьянова. На посту ее не было.

– Она была у меня.

– То есть как?

– Обыкновенно, – Водорезов развел руками и улыбнулся. – Оставила пост и по подземному переходу перебежала в мою квартиру. – Он поднял палец: – Ненадолго! Обычно нам хватает часа-полутора, пока старики спят. Кто знал, что Темьянова устроит спектакль?

– Хорошо, что вы рассказали.

– Теперь вы можете рассказать следователю. – Водорезов открыл дверь и любезно посторонился: – Прошу!

Дайнека хотела выйти, но не успела – в сестринскую зашел Игорь Петрович Галуздин. Взглянув на нее, он поинтересовался:

– Как вы?

Она ответила:

– В полном порядке.

– Как шея?

– Болит, но уже меньше.

– Болеть будет несколько дней, – сказал Водорезов. – Есть что-нибудь новенькое?

– Безруков заговорил. Я только что от него.

– Что он сказал?! – вырвалось у Дайнеки.

– В тот вечер, когда в гостиной погас свет, Темьянова сказала Безрукову, что его срочно вызывает к себе директриса.

– Об этом они говорили на пороге ее комнаты? – спросила Дайнека.

Галуздин отмахнулся:

– Я не уточнял. После разговора с ней Безруков отправился в общий корпус. В подземном переходе его встретил Федор, ударил по голове и втащил в какую-то дверь. Безруков плохо помнит, как они оказались в лесу. Но я думаю, у здешних подземных переходов есть ответвления.

– Да-да… – сказал Водорезов. – Я слышал, подземный переход в третий корпус имел боковое ответвление, ведущее к болоту. Раньше там было озеро и стоял павильон.

– Кажется, я знаю, где эта дверь, – сказала Дайнека. – На нее лаял Тишотка.

– Это позже. – Следователь мельком взглянул на нее и продолжил: – В лесу Безрукову пришлось рыть могилу. Как мы и думали, наш добрый Федя решил его закопать. Но, будучи избитым и нагим, Безруков изловчился и ударил Федора лопатой по голове. После чего ему удалось сбежать.

– Теперь я все понимаю… – Водорезов обвел взглядом комнату и остановил его на Галуздине. – Ангелина мне говорила!

– Кто такая Ангелина? – спросил следователь.

Дайнека объяснила:

– Старуха из третьего корпуса, она все время смотрит в окно.

– Ангелина показала в окно на Федора и сказала, что он жег огонь. Я подумал, что старуха, как всегда, заговаривается, но теперь понимаю: она видела, как он выжигал символ.

– Ну вот, – резюмировал следователь. – Все встает на свои места. Что там с Темьяновой?

– Пока спит, – ответил Водорезов.

– В таком случае я – в районное отделение, допрашивать Федора. – Галуздин вышел из сестринской и зашагал по коридору в сторону лестницы.

Дайнека бросилась следом:

– Подождите!

– В чем дело? – спросил он на ходу.

– А как же Канторович? Как же цыгане?

Галуздин остановился:

– Вы хотите, чтобы я рассказал об этом сейчас?

– Прошу вас…

– Если коротко – все достаточно тривиально. Завхоз умудрился сдать актовый зал пансионата под цыганскую свадьбу и даже взял за это аванс, разумеется, не без ведома Татьяны Ивановны.

Дайнека опешила:

– И всего-то? И что же, Канторович дал показания?

– Версия отработана.

– Но как же икона? Как же убитый коллекционер?

– К убийству коллекционера завхоз непричастен. Убийцу нашли. Что касается иконы, то ее Канторович обнаружил вместе с архивом. Архив сдал, а икону зажал.

– Как глупо! А я-то думала…

– Не вы одна, – заметил Галуздин. – Я на эту ерунду потратил несколько дней. Но вы молодец.

– Вы так говорите из-за Темьяновой?

– Нет. Не только. Если бы не вы… – Он повинился: – Короче, если я вас когда-нибудь обижал, великодушно простите.

– Ага… Все время повторяли, что зря со мной связались.

– Не зря, – Галуздин по-отечески похлопал ее по плечу. – Теперь мне нужно идти.

* * *

В библиотеке Дайнека не находила себе места. Какое-то время изучала портрет графини Измайловой, читала и перечитывала написанные на нем строки. Осознавала, что в них заключен тайный смысл, но не понимала какой.

Прикидывая так и эдак, Дайнека не могла связать подчеркнутые слова в одну внятную мысль. В какой-то момент ей показалось, что никакого особого смысла во всем этом и нет. Но тогда возникал вопрос, зачем Темьяновой был нужен этот портрет.

До конца рабочего дня Дайнека ждала, когда вернется Галуздин и, как обещал, возьмет у нее показания. Но его все не было. В положенное время Дайнека закрыла библиотеку и отправилась в спальный корпус.

В гостиной среди других стариков Дайнека увидела Артюхову, и та позвала ее к себе за карточный столик.

– Не волнуйтесь, Людмила, я ничего не буду у вас спрашивать.

– А я и не волнуюсь.

– Мне показалось, что вы как-то не так на меня посмотрели, – Артюхова положила перед собой колоду. – В дурака или в гусарика?

Дайнека огляделась и увидела Бирюкова, который сидел на диване и не сводил с Артюховой глаз.

– В чем дело? – спросила Ирина Маркеловна.

– Тот человек, о котором вы мне рассказали, кого вы любили…

– Сергей?

– Я знаю, что это не настоящее имя. – Дайнека спросила в открытую: – Это был Бирюков?

Артюхова опустила глаза, взяла в руки колоду и принялась ее размеренно тасовать.

– Это был он? – Дайнека повторила вопрос.

– Я могла бы не отвечать, потому что вас это не касается. Но я отвечу: да, это был Бирюков.

– Спрошу еще… Вы его любите?

Ирина Маркеловна выудила из колоды несколько карт для пасьянса:

– Прошло много времени. Возможно, в глубине души еще что-то осталось.

– Тогда почему вы не вместе? – горячо проговорила Дайнека. Ее глаза сияли на бледном лице, подбородок вздернулся, а голос сделался выше: – Ведь жизнь такая короткая!

– Мне это известно лучше, чем вам… – холодно отозвалась Артюхова.

– Зачем же вы так? К чему такая жестокость?

– Жестокости во мне нет и в помине.

– Пусть не жестокость… Холодное равнодушие. – Дайнека решилась на крайность: – Никто не знает, сколько лет жизни еще вам осталось. Любовь так легко потерять… – Она почувствовала, что слезы совсем близко, и замолчала.

Какая-то неуловимая перемена произошла в лице Ирины Маркеловны. Она сказала:

– Вы добрая девочка и проживете лучшую жизнь, чем моя. Не дай вам бог остаться одной.

– Он любит вас, – проговорила Дайнека.

– Я знаю. Но простить не могу.

– Зачем так долго хранить обиды?

– Обиды тут ни при чем. Бирюков предал меня. А предательства я простить не могу.

– Это несправедливо! И, прежде всего, по отношению к вам.

– Пусть так, но это ничего не меняет. Я отчетливо представляю, как бы все могло получиться. Я стала бы женой Бирюкова, родила бы ему детей… И мы прожили бы долгую счастливую жизнь. И не оказались бы здесь. – Она взмахнула рукой: – Бог ему простит! Давайте не будем обсуждать эту тему.

– Когда вы так говорите, мне хочется плакать, – заключила Дайнека.

Артюхова ласково прикоснулась к ее руке:

– Я уже сказала, вы добрая девочка. Вам трудно понять, что уже ничего нельзя изменить.

– Никогда не говори «никогда».

– Это нравоучение? – осведомилась Ирина Маркеловна. – Кажется, мы с вами поменялись местами. Вы, как прожившая жизнь старуха, наставляете меня на путь истинный. Но я, увы, не юная девушка.

– Простите, – Дайнека опустила глаза. – Просто ответьте мне на один вопрос: кому от этого лучше, когда два любящих человека живут порознь?

– С чего вы взяли, что я люблю Бирюкова?

– Настоящая любовь не проходит…

– Это банальность.

– Знаю, но по-другому выразить не могу.

– Хотите, я объясню природу вашей горячности?

Дайнека отрицательно помотала головой:

– Нет, не хочу.

Но Ирина Маркеловна объяснила:

– Вы сами потеряли любимого человека и не хотите с этим смириться.

– Джамиль жив, я в это верю, – она вытерла ладонью глаза.

– Я сказала «потеряли» – в смысле расстались.

– Могу я вас попросить? – спросила Дайнека.

– О чем?

– Поговорите с Бирюковым. Просто поговорите.

– Зачем?

– Вы незаслуженно его обвиняете. Он не причастен к смерти вашего мужа.

– Это он вам сказал? – Ирина Маркеловна недоверчиво улыбнулась.

– Нет, не он.

– Вы серьезно?

– Прошу вас, поговорите с ним!

Артюхова удивленно взглянула на Дайнеку и вдруг тихо промолвила:

– Ну, хорошо… Мне нужно подумать.

Глава 26

Итоги

Вечером Галуздин не приехал. Или приехал, но Дайнеку на допрос не позвал. Она ждала допоздна, потом всю ночь размышляла о том, что происходит вокруг, и задавала себе вопрос, готова ли она продолжать в этом участвовать.

В конечном итоге Дайнека пришла к мысли, что отец был абсолютно прав, когда говорил, что она ничего не знает о старости. Большинство из этих милых и уже дорогих ей людей уйдут из жизни в ближайшие годы. Она могла бы сказать себе: увы, такова жизнь, – но не хотела с этим мириться. Пустая фраза ничего не меняла, Дайнека не желала продолжения этой истории. Она решила уволиться. Утром написала заявление и отправилась к директрисе.

Зайдя в директорский кабинет, Дайнека увидела там Галуздина и Водорезова.

– У вас что-то срочное? – спросила Татьяна Ивановна. – Зайдите позже, я занята.

Дайнеку аж подбросило:

– Никуда я не уйду!

– Что такое?! – повысила голос директриса.

– Пусть останется, – сказал Галуздин.

Дайнека решительно прошла и села на стул рядом с ним. Она понимала, что сейчас наступит момент истины. Никто на свете не смог бы ее выгнать из кабинета.

Следователь открыл свою папку и вытащил пачку бумаг.

– Вчера я допросил вашего дворника, и, должен признаться, у меня есть опасения.

– Федор ничего не сказал? – спросил Водорезов.

– Напротив. Выложил все как на духу. Доверчивый, словно ребенок.

– Хорош ребенок… Двоих замочил.

– Его вина пока не доказана, – заметил Галуздин. – Хотя для меня все уже ясно.

– Кто бы мог подумать! – вмешалась в разговор Татьяна Ивановна. – Такой старательный, такой безотказный…

– Не знаю, войдут ли в дело его показания. Он неспособен принимать самостоятельные решения, стопроцентно управляем, имеет интеллект пятилетнего мальчика. Его наверняка отправят на обследование в институт Сербского.

– Вы говорили с Темьяновой? – спросила директриса.

– Вчера вечером.

– И что она?

– Внешне спокойна, что внутри – неизвестно. Честно скажу: не рискнул бы повернуться к старухе спиной. Она умеет так посмотреть…

– Какие ужасы вы говорите! – поежилась Песня. – Она что-нибудь рассказала?

– Сделала заявление.

– Ей было что заявлять? – с иронией спросил Водорезов.

Галуздин со значением произнес:

– Лукерья Семеновна Темьянова – правнучка графа Измайлова.

– Не может быть! – воскликнула Татьяна Ивановна. – Она же артистка. Она все наврала.

– Сначала я так и подумал.

– А потом?

– Оперативники во время обыска нашли в ее комнате подтверждающие документы. Когда после революции граф Измайлов уехал в Париж, его дочь осталась в России. В 1920 году у нее родилась девочка – мать Лукерьи Семеновны. Темьянова – фамилия матери по мужу. Сама Лукерья Семеновна замуж не выходила.

– Вы видели фотографию графа Измайлова? – неожиданно спросила Дайнека.

Галуздин пожал плечами:

– Как-то не довелось.

– Темьянова – точная его копия! Темный цвет кожи, дугообразные брови, впалые глазницы и мешки под глазами.

– Главное не это, – сказал Водорезов. – Она в полной мере унаследовала от прадеда его болезненную порочность.

– От осинки не родятся апельсинки, – поджав губы, произнесла Татьяна Ивановна.

Галуздин продолжил:

– Среди документов, найденных в ее комнате, есть и те, что она позаимствовала в вашем архиве.

– Например? – заинтересовалась Дайнека.

– Старинный план подземных переходов. Темьянова рассказала Федору, где искать ответвление, ведущее в лес, на болота. По нему Федор тащил старика Безрукова.

– Значит, Темьянова и Федор вместе? Они заодно?

Галуздин коротко взглянул на Дайнеку.

– Он считает ее своей матерью. Она все отрицает. Если коротко обобщить то, что рассказал этот убогий, становится ясно: Темьянова задурила ему голову, убедив в том, что он ее потерянный сын. А Федору много не надо, он охотно поверил.

– Никого она не теряла! – Дайнека не могла сдержать возмущения. – Она бросила новорожденного сына в роддоме. Я же вам говорила!

– Помню, – сказал Галуздин, – вы говорили. Конечно же, она все придумала, чтобы привязать и подчинить себе Федора.

Директриса спросила:

– Значит, это неправда?

– По документам Федор родился в Таллине. Мы выяснили, она там никогда не жила.

– А мне его жалко, – сказала Дайнека. – Мало что убогий, еще и детдомовский. Родители бросили, жил тяжело. А теперь еще эта гадина…

– Темьянова знает толк в подобных делах. Она сплела целую сеть. Водила Федора в спальный корпус, показывала в плафоне гостиной герб семейства Измайловых. Внушала, что он из знатного рода и все вокруг могло принадлежать только ему.

– Он, конечно, верил и гордился своей принадлежностью, – заговорил Водорезов. – Поэтому выжигал символы «своего» герба и подчинялся старухе. Одним словом, служил семье как умел.

– А мне кажется, – вмешалась Дайнека, – что для него важно только одно – быть рядом с матерью.

– По приказу Темьяновой Федор выкрал на вахте ключ от библиотечной двери, ведущей к винтовой лестнице, – продолжил Галуздин. – Потом часто привозил ее туда на коляске.

– Зачем ей был нужен этот портрет? – спросила Дайнека.

– Не портрет она искала, а документ с обозначением места, где спрятаны фамильные драгоценности графини Измайловой. Возможно, ей показалось, что в тексте на фотографии есть какой-то намек.

– Графиня увезла драгоценности…

– Темьянова уверена, что это не так. В их семье все знали, что графиня была убита в стенах этого дворца ее собственным мужем.

– Темьянова сама рассказала об этом?

Галуздин кивнул:

– Слава богу, старуха поняла, что для нее все кончено и нужно выкручиваться любыми способами.

– Сотрудничает со следствием? – осведомился главврач.

– По крайней мере, делает вид. Например, призналась, что совершила ошибку, доверившись Безрукову. Он знал о ней слишком много.

– И ничего не рассказал вам…

– Возможно, потому, что не связывал Темьянову с Федором. – Следователь замолчал, как будто что-то обдумывая, потом продолжил: – Когда Безруков стал оказывать знаки внимания Артюховой, да еще рассказывать о Темьяновой, она велела Федору убить старика, для чего разработала целый сценарий. По-видимому, Безруков действительно знал о ней слишком много.

– Неужели она во всем этом призналась? – удивилась Дайнека.

– Конечно же, нет. Это моя версия. Сама Лукерья Семеновна утверждает, что Федор сам захотел убить старика.

– Не удивлюсь, если предохранитель в щитке тоже разбила она, – вмешалась Татьяна Ивановна.

– Думаю, так и было, – кивнул следователь. – На нее бы не подумали. Чтобы достать до щитка, ей нужно было подняться с кресла и даже привстать на цыпочки.

– Но зачем она это сделала?

– Чтобы никто не видел, куда делся Безруков. – Галуздин сдержал улыбку и сказал директрисе: – А он, кстати, отправился к вам.

Песня опешила:

– Как?…

– Вы его пригласили.

– Ничего подобного! – воскликнула Песня и протестующе замахала руками: – Не было такого!

– Успокойтесь, – сказал следователь. – Так ему сказала Темьянова, сославшись на вас. Конечно же, она наврала. Дальше вступил в дело ее «сын». Он встретил Безрукова в подземном переходе, ударил по голове и уволок в лес. К счастью, старику удалось сбежать.

– Немыслимо, – Дайнека с грустью взглянула в окно.

– Он видел вас…

– Что? – она перевела взгляд на Галуздина.

– Федор сказал, что прятался за деревьями, когда Квят затаскивал старика в машину. Он мог бы всех вас убить, но не решился.

– Мне страшно, – пробормотала Дайнека.

– Будь рядом с ним Темьянова, никто не знает, чем бы все закончилось.

– Про нападение на сарай с инструментами он, конечно, наврал? – спросил Водорезов.

– Этот ход придумала Темьянова, чтобы объяснить пропажу лопаты и веревки, а также «легализовать» рану на голове приемного сына.

– Ах да… Ему же прилетело лопатой.

Галуздин деловито кивнул:

– Ждем заключение экспертизы. Если подтвердится, что кровь принадлежит Федору, это уже улика. И, кстати, он сливал бензин из машины Квята, чтобы выжигать на земле символы. Федор, как ребенок, играл в свои игры.

– А Квят грешил на завхоза.

– Теперь известно, что Канторович здесь ни при чем.

– Спасение Безрукова смешало все планы Темьяновой, – предположила Дайнека.

Галуздин подтвердил:

– Он мог начать говорить, и она решилась на крайности.

– Но кто же убил Васильеву? – Татьяна Ивановна беспокойно взглянула на следователя.

Водорезов пожал плечами:

– Действительно, Васильева ни во что не замешана.

– Возможно, вам неизвестно, что во время репетиции Васильева осмелилась угрожать Лукерье Семеновне, заявив, что ей лучше молчать, иначе Темьянова сама затянет петлю на своей шее. Она упомянула Безрукова, намекнув, что тот может заговорить.

– У нее был компромат?

– Был, да еще какой! Во-первых, Васильева имела в виду разговор Безрукова с Артюховой, когда речь шла о Темьяновой. Она хорошо расслышала то, что Артюхова пропустила мимо ушей. Но есть кое-что посерьезнее… – Следователь переложил документ, что-то в нем просмотрел и продолжил: – Как выяснилось, Васильева жила в смежной комнате и регулярно подслушивала разговоры Безрукова с Темьяновой, когда тот приходил в гости. В пылу перепалки она сама в этом призналась.

– Знания приумножают печаль, – вздохнул Водорезов.

– В данном конкретном случае – эта формулировка работает, – отметил Галуздин. – Перед тем как убить Васильеву, Темьянова придумала историю с бесом и летающей женщиной.

Дайнека спросила:

– Зачем?

– Чтобы сбить с толку следствие и накрутить чертовщины. Синяков у нее не было потому, что ее никто не душил. Старуха сама поцарапала раму, подбросила землю, разбросала перья и шерсть. А днем позже задушила Васильеву.

– Вот видите! – директриса с упреком взглянула на следователя. – А ваш криминалист наговорил столько гадостей.

– Про асфиксиофилию? – спросил тот и кивнул головой. – Майор Галкин был прав, старуха владеет этой практикой в совершенстве. Придушила Васильеву аккуратно и без особых следов. Но и тут, как всегда, не обошлось без случайностей. Ночью, когда она выходила из комнаты Васильевой…

– В белом халате! – уточнила Дайнека.

– Совершенно верно, в белом халате, который получила на складе у Канторовича…

– Я не знала, для чего ей халат! – запротестовала Татьяна Ивановна.

Следователь ее успокоил:

– Вас ни в чем не обвиняют.

– Так что было дальше? – напомнил Водорезов.

– Ночью, когда Темьянова вышла из комнаты Васильевой, – продолжил Галуздин, – ее заметил Ветряков.

– И принял за дежурную медсестру, – подсказала Дайнека.

– Если бы старик ее не окликнул, остался бы жить. После этого случая Темьянова приказала Федору еще раз пойти на убийство.

– Но почему таким изощренным способом? Почему так показательно? Сбросить с крыши, да еще и повесить!

– Из разговора с Темьяновой я понял: она ненавидит всех обитателей пансионата, считая, что они живут в ее доме. В доме, который принадлежит ей по праву рождения. Она считала себя здешней хозяйкой.

Водорезов заметил:

– Скажу как врач: у нее «поехала крыша». И как я этого не заметил?

– Зря казнитесь, – возразил ему следователь. – Темьянова расчетливая, хладнокровная и здравомыслящая особа.

– Сам Федор признался в убийстве Ветрякова?

– Признался. Все рассказал в деталях: позвал старика на чердак и попросил чем-то помочь. А там все уже было приготовлено для убийства.

– На улице было темно, и шел дождь… – Дайнека вздрогнула: – Мне даже сейчас страшно.

– Признаться-то он, признался… – с досадой в голосе промолвил Галуздин. – Но что толку? Федор болен. Ему прямая дорога в психушку.

– Одного понять не могу, – растерянно сказала Дайнека. – Почему осталась в живых Артюхова? Темьянова не знала, что она не слушала, о чем говорил Безруков.

Следователь чуть заметно кивнул:

– Не исключаю, что следующей в похоронном списке Темьяновой значилась Ирина Маркеловна. К счастью, этого не случилось. – Он помолчал и очень тихо добавил: – Сказать честно, не могу не винить себя. У меня был шанс остановить это безумие. Тревожных звоночков было столько, что можно было оглохнуть. Но – нет, не сумел. Спасибо вам, Людмила Вячеславовна. Вы внесли неоценимый вклад в расследование этого сложного дела.

Татьяна Ивановна и Водорезов взглянули на Дайнеку так, как будто увидели ее впервые.

Она же положила на стол директора заявление.

Песня догадалась:

– Неужели увольняетесь?

Дайнека потупилась и чуть слышно ответила:

– Ухожу, Татьяна Ивановна.

Глава 27

Лампада, дуб и часовня

Песня не стала возражать, подписала заявление об увольнении, не заставив ее отрабатывать положенные по закону две долгие недели. У самой Дайнеки было странное чувство, словно она кого-то предала или убила.

– Значит, увольняетесь? – спросил Водорезов, когда они вышли из директорского кабинета.

Дайнека кивнула:

– Увольняюсь.

– Сам бы ушел, да грехи не пускают.

– Диссертация…

– Что?

Дайнека повторила:

– Диссертация уйти не дает. – Она внимательно посмотрела на Водорезова: – И вот вам мое мнение: вы здесь очень нужны. Нельзя, чтобы их всегда и все оставляли.

– Вы про стариков?

Она молча кивнула, потом сказала:

– Я бы не ушла… Только… – ее горло перехватил нервный спазм.

– Не нужно, не объясняйте, я все понимаю.

* * *

В последнее рабочее утро Дайнека привела в порядок картотеку, выдала и приняла несколько книг. Затем сложила папки с разобранными архивными документами в одно место, предварительно их подписав.

Ближе к обеду читательский поток увеличился. После того как, прощаясь, старики стали желать ей всего самого лучшего, Дайнека поняла: информация о ее уходе распространилась и стала всеобщим достоянием.

Ее до глубины души трогало участие стариков, но она крепилась. В противном случае сорвалась бы с места, побежала к Татьяне Ивановне и забрала свое заявление.

«Что сделано, то сделано», – убеждала себя Дайнека.

Ерохина, кстати, тоже пришла. Протянув книжку, спросила:

– Значит, увольняетесь?

Дайнека взяла из ее рук очередной детектив и опустила глаза:

– С завтрашнего дня уже не работаю.

– Ну вот!

– Что вот? – Дайнека подняла взгляд на Ерохину.

– Я знала, что долго вы не задержитесь.

– И, как видите, оказались правы.

– Я-то вас понимаю. Но многие осуждают…

– Меня? – Дайнеке стало не по себе. – Почему?

– Приехала, говорят, хвостом повертела…

– Считают меня вертихвосткой?

– Не знаю, – Ерохина поджала тонкие губы и отвела глаза. – Может, и считают.

Дайнека почувствовала, что готова сорваться, и стала заполнять формуляр. Через несколько минут справилась с собой и спросила:

– Возьмете новую книгу?

– Возьму. – Ерохина прошла к стеллажам и оттуда продолжила: – Видать, плохо старался Водорезов. Ухаживал, говорю, плохо.

– При чем здесь Водорезов?! – возмутилась Дайнека. – И какое вам до этого дело?

– Мне-то никакого, а вы уезжаете, – старуха вернулась к столу с выбранной книжкой.

Дайнека молчком отметила в карточке, заполнила формуляр и, отдав книгу, сказала:

– Прощайте, Надежда Петровна. Больше мы с вами не встретимся.

* * *

После обеда время тянулось медленно. Дайнека читала и перечитывала стихи, написанные на обороте фотографии графини Измайловой:

Призывно грустный шум ветров

звучит, как голос откровений.

От покосившихся крестов

на белый снег ложатся тени.

И облако знакомых грез

летит беззвучно с вестью милой.

Блестя сквозь ряд седых берез,

лампада светит над могилой

пунцово-красным огоньком.

Под ослепительной луною

часовня белая, как днем,

горит серебряной главою.

Там… далеко… среди равнин

старинный дуб в тяжелой муке

стоит затерян и один,

как часовой, подъявший руки.

Там, далеко… в полях шумит

и гонит снег ночная вьюга…

И мнится – в тишине звучит

давно забытый голос друга…

Старинный дуб порой вздохнет

с каким-то тягостным надрывом…

И затрепещет, и заснет

среди полей глухим порывом.

Выписав на отдельный листок подчеркнутые слова и целые фразы, она пыталась постичь скрытую тайну.

«Лампада светит над могилой» – ясно, что речь шла о чьей-то могиле.

«Часовня белая, как днем» – могло значить только одно: рядом с могилой стояла часовня.

«Старинный дуб в тяжелой муке стоит затерян и один». При чем тут дуб – непонятно.

«И мнится – в тишине звучит давно забытый голос друга». В этой фразе, однозначно, заключалось воспоминание о близком и, возможно, любимом человеке.

Для того чтобы направить мысль в нужное русло, Дайнека попыталась представить, кто мог написать на обороте фотографии эти стихи. Никто, кроме самого графа Измайлова, на ум не пришел.

– Ну, предположим…

О каком потерянном и давно забытом друге мог вспомнить граф?

– Уж точно не о проститутке Лане Мендель, – пробормотала Дайнека, предположив, однако, что и ее косточки зарыты где-нибудь на территории дворцового комплекса.

И все-таки как хорошо, что она уволилась…

Вернувшись к стихотворению, Дайнека решила, что человек, о котором вспоминал граф, был ему близок. Ведь зачем-то он подчеркнул эти строки.

– Старинный дуб…

На территории пансионата один старый дуб, и он стоит возле часовни, упоминание о которой тоже подчеркнуто.

Место определено. Ориентир налицо. И что же? Осталось определиться с лампадой, которая, в соответствии с текстом, светит над могилой.

– Над могилой… – повторила Дайнека.

Следуя логике, можно предположить: если есть могила, существует и тот, кто в ней похоронен.

– Или та… – Дайнеке подумалось, что это женщина. – Иначе при чем здесь стихи?

Дайнека вдруг поняла, что речь идет о графине Измайловой. Эта мысль возникла как вспышка, как откровение. Ее правильность не подвергалась сомнению.

Выходит, что, убив жену, безумный граф терзался раскаянием и, вольно или невольно, изливал душу в стихах (хоть и чужих).

Получалось, что могила графини Измайловой находилась вблизи часовни, что подтверждало упоминание о старом дубе.

Дайнека рассуждала сама с собой:

– Нет, здесь что-то не так. Убить жену, впопыхах зарыть ее, сровнять могилу с поверхностью, а потом терзаться стихами и чувством вины? К тому же в стихотворении подчеркнута строка про лампаду. А лампада, как известно, обычно находится в помещении.

По всему выходило, что прах графини Измайловой захоронен в самой часовне. Это подтверждалось и тем, что, по официальной версии, часовня была построена во славу Чудотворной иконы святой праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы. У самой графини было такое же имя.

– Не зря он посвятил ей часовню, – проговорила Дайнека. – Не зря поместил туда икону праведной Анны, не зря переписал стихи, не зря подчеркнул фразы.

Удивительным образом совпал год исчезновения графини Измайловой и год постройки часовни. Это могло значить только одно: часовня возводилась для погребения Анны Константиновны. Ее убийство планировалось и было вопросом времени. То есть зависело от окончания постройки часовни. В светском обществе союз порочного Александра Петровича Измайлова и его жены, добродетельной Анны Константиновны, называли союзом порока и добродетели. Значит, часовня была усыпальницей праведной Анны!

Вскочив со стула, Дайнека огляделась, схватила пальто и выбежала из библиотеки. Она пулей вылетела из подъезда, пронеслась по аллее и минут через десять уже заходила в часовню. По счастью, двери были не заперты.

Дайнека встала в центре и стала медленно поворачиваться, последовательно оглядывая стены, окна и пол.

Узкие, похожие на бойницы окна часовни располагались на большой высоте. Через одно из них было хорошо видно оголенную крону и ствол старого дуба. Приблизившись, Дайнека разглядела под окном вставную мраморную розетку с изображением церковной лампады. Чуть ниже – уступ шириной около двух метров. Дайнека положила руку на камень и ощутила мертвенный холод, который пронизал ее до костей.

– Что вы здесь делаете?! – раздался громоподобный голос, который, как показалось, прозвучал откуда-то сверху.

От ужаса у нее подкосились ноги. Однако упасть ей не пришлось. Ее подхватил отнюдь не призрак графа Измайлова, а самый настоящий, живой Галуздин.

Кажется, он испугался:

– Что с вами, Людмила? Ноги не держат?

– Вы так громко крикнули…

– Все дело в хорошей акустике. Что вы здесь делаете?

– Вы не поверите…

– Неужели?

– А кстати, как вы оказались в часовне?

Игорь Петрович ответил:

– Собрался уезжать, пошел к своей машине и вдруг увидел, что вы куда-то бежите. Стало интересно, и вот я здесь. Ну так что?

– Повторяю: вы мне не поверите.

– А давайте попробуем.

Дайнека положила руку на уступ под мраморной розеткой с лампадой:

– Здесь лежит прах графини Измайловой.

Галуздин недовольно скривил губы:

– А я-то думал, что-то серьезное!

– Куда уж серьезнее! – заволновалась Дайнека. – До сих пор считалось, что графиня исчезла при невыясненных обстоятельствах. И только члены ее семьи знали, что ее убил собственный муж в этом дворце.

– Позволю заметить, я сам сегодня утром озвучил эту версию со слов старухи Темьяновой.

– Я помню, – кивнула Дайнека. – Вот видите – все сходится!

Галуздин мрачно ответил:

– Не вижу.

– Какой же вы дуб!

– Предупреждаю, что за оскорбление при исполнении…

Она не дала ему закончить:

– А как еще вас называть?! Вы разве не знаете, что когда графиня пропала, то с ней исчезли все ее драгоценности? В том числе известная во всем мире грушевидная жемчужина «Деметра»? – сказанное Дайнекой казалось маленькой речью, какие обычно готовят заранее.

Атмосфера часовни и сам воздух как будто сгустились. Мрачное прошлое обступило их со всех четырех сторон.

– Не хотите же вы сказать…

– Хочу! – Дайнека похлопала рукой по стене. – Все находится здесь!

– Каким же нужно быть дураком, чтобы спрятать в склепе подобные ценности!

– Граф был безумцем.

– Постойте-постойте… – Галуздин чуть заметно прищурился: – Не таким уж безумцем был этот ваш граф. Все считали, что, сбежав от него, графиня прихватила ценности с собой. Верно?

– Именно так.

– Значит, если бы они вдруг нашлись, стало бы ясно, что графиня никуда не сбежала, а ее просто убили. И подозрение, как водится, пало бы не на кого-нибудь, а на ее мужа.

– Вот видите! – восхитилась Дайнека. – Всему нашлось объяснение. – Она стукнула кулачком по стене. – Нужно ломать!

– Постойте-постойте… – растерялся Галуздин. – С чего вы взяли, что вам разрешат ломать?

– А с чего вы взяли, что я буду спрашивать разрешения?

– Не нужно жестить! – он рассердился. – Нельзя же, в самом деле, вот так взять и сломать. Нужно поставить в известность…

– Кого? – перебила Дайнека.

– Администрацию.

– Им наплевать, они сдают дворцовые залы под цыганские свадьбы. Предупреждаю, если мы не найдем клад, его найдет кто-то другой!

Галуздин почесал в затылке:

– Ну, тогда нужно это… как его… кайло или мотыгу. Не голыми же руками ломать?

– Так позвоните Канторовичу, пусть принесет!

– И хорошо бы понятых… – следователь достал телефон.

Дайнека махнула рукой:

– Зовите!

Спустя полчаса в часовне собрались: завхоз Канторович с мотыгой и ломом, Татьяна Ивановна Песня и Водорезов. Двое последних были привлечены в качестве понятых.

– Вы уверены, что это законно? – обеспокоенно поинтересовалась Татьяна Ивановна.

Галуздин буркнул:

– Уверен. – Он сердито посмотрел на Дайнеку и приказал Канторовичу: – Ломайте стенку, Ефим Ефимович!

Тот ухнул мотыгой. Первые кирпичи, попадавшие на пол, открыли их взорам бездонную темноту.

– Там пусто? – спросил Водорезов и наклонился, чтобы лучше разглядеть.

Однако Канторович ударил еще и еще. На этот раз обвалился целый кусок кладки. То, что они увидели, заставило их замолчать. В застенном пространстве на горизонтальной поверхности покоилась мумия женщины в белом саване. На ее обтянутом кожей черепе сохранились пучки темных волос, на высохшем лице – ровные зубы. На груди, поверх полуистлевшей льняной ткани, лежала гигантская грушевидная жемчужина, прикрепленная к жемчужному колье, обернутому вокруг ссохшейся шеи.

– Это графиня Измайлова, – прошептала Дайнека.

– А что у нее на груди? – вежливо сросил Канторович.

– Это «Деметра», знаменитая жемчужина рода Измайловых.

– Боже мой! – разволновался завхоз. – Сколько же она стоит?

– Смотрите! – Татьяна Ивановна указала в дальний угол склепа. – Там шкатулка!

– Да это не шкатулка, а целый сундук, – пробормотал Канторович и подтянул его поближе мотыгой.

– Откройте, – напряженно сказал Галуздин.

Дайнека приблизилась. Оказавшись в ногах мумии, чуть наклонилась, протянула руку и откинула кованую крышку шкатулки. Под ней заиграли драгоценные камни, жемчуга и золотые финифти.

– Фамильные драгоценности графини Измайловой! – объявил следователь. – Попрошу понятых все хорошо рассмотреть.

– Боже мой… Боже мой… – трагически бормотал Канторович. – Кто же мог знать, что их спрятали здесь!

Эпилог

Ранним утром по коридору спального корпуса шла санитарка. В руках она держала футляр скрипки.

У входа в гостиную санитарке встретился маленький пес. Испуганно отскочив, он яростно тявкнул.

– Молчи, Тишотка! – к ним подошла Дайнека.

– Съезжаете, Людмила Вячеславовна? – санитарка указала на ее дорожную сумку.

– Съезжаю. – Взглянув на футляр, Дайнека спросила: – Куда уносите скрипку?

– На склад. Так положено.

– Зачем? – задав этот вопрос, Дайнека и сама обо всем догадалась.

– Лев Горин умер. Его увезли, а скрипка – вещь ценная, не оставлять же ее без присмотра.

Дайнека грустно кивнула:

– Ну что ж, прощайте.

Они с Тишоткой спустились по лестнице, миновали спящего дежурного и вышли во двор.

Шагая к автомобильной стоянке, Дайнека не оглядывалась. Тишотка бегал вокруг и нюхал опавшую листву. Ему здесь нравилось. В отличие от нее, он вряд ли хотел снова оказаться в московской квартире.

Небо едва посветлело. Пансионатский парк был туманным и влажным. В воздухе пахло сыростью, грибами и прелой листвой.

За несколько сот метров Дайнека увидела возле своей машины два силуэта. Приблизившись, она с удивлением узнала в них Ирину Маркеловну Артюхову и Бирюкова.

– Доброе утро. Не ожидала увидеть вас здесь в это время, – сказав так, Дайнека не сказала самого главного: она никак не ожидала увидеть их вместе.

– Позвольте, – Бирюков взял у нее из рук сумку. – Давайте ключи.

Дайнека протянула ключи от машины. Виталий Самойлович открыл багажник и поместил сумку в него.

– Мы пришли попрощаться. – Артюхова обняла Дайнеку и шепнула ей на ухо: – Вчера вечером я сама подошла к Виталию, потом мы гуляли всю ночь.

– Я очень рада за вас.

Тишотка тем временем запрыгнул через открытую дверцу в салон.

– Счастливого пути, не забывайте нас. – Бирюков галантно склонился и поцеловал ей руку.

– Да-да… – вспомнила Артюхова. – Приезжайте на Новогодний гала-концерт!

– Приеду, – пообещала Дайнека. – Вы только сообщите, когда он состоится. У вас ведь есть мой номер телефона.

– Конечно, я позвоню. – Артюхова взяла Бирюкова под руку.

Дайнека навсегда запомнила, как они стояли, прижавшись друг к другу, и глядели вслед отъезжавшей машине.

Ровно через час Дайнека и Тишотка подъехали к воротам отцовского дома. Он сам встретил их у ворот:

– Что случилось, Людмила?

Заметив, что спортивная куртка отца надета наизнанку, Дайнека погладила его по плечу:

– Только не волнуйся. Я ненадолго. У меня важное сообщение. Хочу, чтобы ты знал… Я очень люблю тебя, папа! И еще: ты всегда прав.

Примечания

1

Бледно-голубой с сиреневым оттенком.

2

Актерское амплуа на сцене – наивная девушка.

3

Актерское амплуа на сцене – актриса, исполняющая роль мальчика.

4

«Летний круиз» – роман Трумэна Капоте.

5

Английский философ с русскими корнями, переводчик русской литературы и признанный авторитет в области философской мысли.

6

Сексуальные ролевые игры в господство и подчинение. Дословная расшифровка: бондаж, доминирование, садизм, мазохизм.

7

Расстройство, возникающее вследствие нарушения развития головного мозга.

8

Препятствия.

9

Музыкальный ансамбль из шести исполнителей.

10

Часть театральной декорации, задний фоновый занавес.

11

Пройдоха.

12

Книга «Сейф за картиной Коровина».

13

Коллекционирование книг.

14

Коллекционирование почтовых открыток.

15

Книга «Подвеска Кончиты».

16

Книга «Венецианское завещание».

17

Художник, оформитель спектакля.

18

Руководитель технической подготовки спектакля.

19

Игра в преферанс вдвоем.

20

Рассказ В. Шаламова.

21

Психиатрическая больница (жарг.).

22

Убил.

23

Актерское амплуа.

Content

Анна Князева
Наследница порочного графа

Пролог

Глава 1 Как он там оказался?

Глава 2 Все очень запутано

Глава 3 Артистка

Глава 4 Случайный флирт

Глава 5 Люди-павлины

Глава 6 Следы преступления

Глава 7 Ночные страхи

Глава 8 Женщина в окне

Глава 9 Репетиция

Глава 10 Вторая пошла

Глава 11 Визит в прошлое

Глава 12 Грустная история

Глава 13 И чей-нибудь уж близок час

Глава 14 За что?

Глава 15 Грязные души

Глава 16 Засада в ротонде

Глава 17 Икона святой праведной Анны

Глава 18 Пропавшая Деметра

Глава 19 Семейное дело

Глава 20 Белый халат

Глава 21 Тайна

Глава 22 Мадам Раздвигаева

Глава 23 Где дремлют мертвые в торжественном покое

Глава 24 Мама

Глава 25 Цыганская свадьба

Глава 26 Итоги

Глава 27 Лампада, дуб и часовня

Эпилог

Примечания