Жоакин Мария Машадо де Ассиз

ПРЕДИСЛОВИЕ

Литературная судьба Жоакина Марии Машадо де Ассиза (1839–1908) была счастливой: классиком бразильской литературы он стал еще при жизни, его произведения пользовались заслуженным читательским успехом, он был первым и бессменным президентом основанной им Бразильской академии литературы. За прошедшие со дня его смерти восемьдесят лет интерес к его творчеству не уменьшился; не утихли и споры о том, кто же такой Машадо де Ассиз? Надломленный тяжкой болезнью (он с детства страдал эпилепсией), скептик и пессимист, презиравший людей и цинически высмеивавший ничтожность их чувств и тщету их усилий, или умный, проницательный исследователь человеческой души, взиравший на ее несовершенство с иронией и печалью?

Писатель родился в бедной семье, на окраине Рио-де-Жанейро. Отец его был мулат, мать — родом из Португалии. Нищета родного дома заставляла мальчика страдать, он мечтал вырваться из тисков бедности; в ранней юности, зарабатывая на жизнь чем придется, Жоакин изучал французский язык, много читал, пробовал сочинять стихи. По счастью, судьба свела его с издателем, сумевшим в еще не совершенных юношеских стихах разглядеть талант их автора. Издатель помог Жоакину устроиться на работу в типографию. Там в юноше принял участие ее директор, видный бразильский писатель Мануэл Антонио де Алмейда. При его поддержке Машадо де Ассиз стал журналистом, начат сотрудничать в газетах и продолжал искать свой путь в литературе. Кроме стихов он пишет драмы, комедии, оперные либретто, рассказы, романы, все более совершенствуя свое писательское мастерство. Выходят сборники его стихов («Кристаллы», «Ночные бабочки»), рассказов («Полуночные рассказы», «Рассказы Рио-де-Жанейро», «Истории без даты»), романы («Воскресенье», «Рука и перчатка», «Элена», «Йайа Гарсиа»). Из всего созданного Машадо де Ассизом в шестидесятые — семидесятые годы наиболее соответствовали природе его дарования рассказы и романы. В них, несмотря на очевидную дань романтизму, уже явственно просматриваются черты того социально-психологического направления, которое вскоре займет прочное место в бразильской литературе. Пристальное внимание к человеческим судьбам, тщательное исследование душевных побуждений и связанных с ними поступков, ирония, которую так и хочется назвать врожденной, настолько она пронизывает все созданное Машадо де Ассизом, — вот что определит его писательскую зрелость, вот в чем утвердит его успешно пройденная им школа западноевропейского психологического романа. Однако «необщее выраженье» его творческого лица и своеобразие изображаемой им бразильской жизни позволят прилежному ученику стать основателем собственной школы: он проложит путь бразильскому психологическому роману.

Принято (как в зарубежной, так и в нашей критике) делить творчество Машадо де Ассиза на два, якобы ничем не связанных между собой периода и соответственно противопоставлять писателя-«романтика» писателю-«реалисту». Думается, что подобное утверждение слишком категорично.

Машадо де Ассиз действительно начинал как романтик, что особенно ощущается в его стихах. Однако в его ранней прозе, несмотря на романтические сюжеты и характеры, очень многое автобиографично: основной персонаж вышеперечисленных рассказов и романов — человек из низов, стремящийся одолеть лестницу социальной иерархии, подняться «наверх»; и пусть даже сюжеты ранних произведений писателя часто далеки от реальности, а характеры действующих лиц романтически условны, в них все же слышится отзвук испытанных им борений, его собственного нелегкого жизненного опыта. И чем дальше, тем все больше романтическая прямолинейность и однозначность вытесняется интересом к реальной человеческой натуре, в которой Машадо де Ассиз, отрешаясь мало-помалу от романтических канонов, видит теперь и двойственность, и противоречивость, и нерасторжимость доброго и злого начал.

В 1881 году выходит в свет роман Машадо де Ассиза «Записки с того света» (в оригинале он называется «Посмертные записки Браза Кубаса»). Роман этот принес его автору ошеломляющий успех, но в то же время подверг его резким нападкам критиков самого разного толка.

Роман был написан писателем в сорокалетнем возрасте. К сорока годам он был уже известен, материально независим, хотя независимость эта зиждилась не на литературных заработках: Машадо де Ассиз обрел ее, поступив в 1873 году на государственную службу. Его ценили в литературных кругах; по отзывам современников, писатель отличался удивительной душевной деликатностью, был необычайно скромен, даже застенчив. И этот человек, сдержанный, несколько замкнутый, надежно укрытый от житейских бурь в гавани семейного счастья, выпустил роман, который современники восприняли как его собственную и потому загадочную и необъяснимую исповедь, исповедь мизантропа, циника и пессимиста. Впрочем, так воспринимали этот роман не только современники Машадо де Ассиза. До сих пор на «Записки…» продолжают сыпаться обвинения в пессимизме, нигилизме и даже антигуманизме. Автора упрекают также в злоупотреблении литературными заимствованиями и реминисценциями, в подражании европейским образцам, и в первую очередь Стерну, эксцентрической беспорядочности и алогичности его формы, что якобы разрушает традиционную форму бразильского романа и лишает ее национального своеобразия. Последнее суждение особенно несправедливо, поскольку оно нацелено не только на данный роман Машадо де Ассиза, но и на его творчество в целом: «Записки с того света» среди всех последующих романов писателя, пожалуй, самый яркий образец бразильского психологического романа, открывший эру бразильского реализма.

В этом романе Машадо де Ассиз воспроизводит бразильскую действительность на протяжении целых шести десятилетий, так или иначе касаясь многих важнейших исторических событий, происшедших в Бразилии за период с 1805 по 1864 год. Писатель откликается на все животрепещущие проблемы эпохи, среди его персонажей — представители разных сословий: от рабов до высших государственных чиновников; он знакомит читателя с духовной жизнью Бразилии XIX века, особое внимание уделяя философским идеям своего времени.

Реалистическому роману Машадо де Ассиз придает свободную форму исповеди, к тому времени уже прочно освоенную европейской литературой. Мы можем согласиться с мнением критиков, что по форме «Записки с того света» ближе всего к стерновскому «Тристраму Шенди». Роман Машадо де Ассиза столь же насыщен авторскими отступлениями, и внешне эти отступления столь же произвольны и алогичны по отношению к основному сюжету. Столь же необъятен и диапазон этих отступлений: здесь и философские рассуждения, и лирические монологи, и аллегории, и разного рода вставные новеллы, — наконец, характер отступлений столь же книжен, как и в романе Стерна. Можно найти в «Записках» и кое-какие прямые совпадения, вроде рассуждений о вращательном и поступательном движении Земли, об авторских отступлениях и т. д.

Все это так. Но дает ли это нам право говорить о подражательности «Записок…»? Ибо хотя Машадо де Ассиз и использовал здесь форму европейского романа, и в частности романа Стерна (о чем, кстати, сам автор спешит сообщить нам на первой же странице «Записок…»), но эта форма, раскованная, гибкая и вместе с тем сознательно усложненная, понадобилась писателю лишь для того, чтобы свободнее, полнее и всестороннее выразить свое отношение к бразильской жизни. Тем более что служебное положение Машадо де Ассиза вынуждало его быть осторожным в своих суждениях. Мог ли он в остром, обличительном, насыщенном приметами времени и конкретной реальности романе обойтись без книжных реминисценций, аллюзионных аллегорий и философских обобщений?

Он избрал форму исповеди, но исповедь эта не могла быть его собственной исповедью. Нужно было найти героя, самый образ которого дал бы ему, автору, средство, сравнивая себя с героем, противопоставляя себя ему, выразить в результате именно самого себя.

И герой отыскался — неудачник, пустоцвет, «мыслящая опечатка». Писатель отнюдь не выдумывал его, он просто увидел его среди своих современников — эдакого бразильского Обломова, вступившего в жизнь резвым, но милым ребенком, отдавшего дань увлечениям мятежной юности и честолюбивым помыслам зрелых лет, а кончившего загробным злопыхательством и проклятиями миру живых.

Итак, роман этот — «исповедь сына века», типического героя эпохи. Автор постарался обнажить зигзаги человеческой души с потусторонней откровенностью: герой, от лица которого ведется повествование, — покойник! «…откровенность, заметьте, есть ценнейшее свойство покойника. Пока мы живы, боязнь упасть во мнении общества, необходимость борьбы за свои интересы, за свою выгоду заставляют нас прихорашиваться… прятать от посторонних глаз многое, известное лишь нашей совести;…зато на том свете — какое облегчение! Какая свобода! Наконец-то можно сорвать с себя шутовской наряд, все эти побрякушки, маску, бросить их в помойную яму и честно, прямо заявить, чем мы были и чем мы не были!» Однако герой не просто «покойный писатель», он — «писатель-покойник», и в этом определении смысл его жизненной истории, являющей собой пример человеческой судьбы, сформированной условиями тогдашней бразильской действительности.

Дата рождения героя, Браза Кубаса, указана автором точно: 20 октября 1805 года (думается, что писатель не без умысла относит эту дату на начало века: этим он дает нам ретроспекцию образа своего современника, заключающую в себе истоки формирования его личности). В то время, несмотря на многие попытки добиться национальной независимости, Бразилия все еще оставалась португальской колонией. Ее политическая, экономическая и культурная отсталость была вопиющей. Достаточно сказать, что до бегства королевской семьи (в связи с нашествием наполеоновских войск) из Лиссабона в Рио-де-Жанейро, то есть до 1808 года, в Бразилии не было ни библиотек, ни каких-либо культурно-просветительских организаций, ни собственной печати. Не существовало никаких школ (кроме иезуитских), не говоря уже о высших учебных заведениях, и только сыновья наиболее богатых родителей могли получить образование в Европе.

И в этой стране, в патриархальной помещичьей семье, ведущей свой род от предприимчивого бочара (отсюда и фамилия «Кубас», что по-португальски означает «бочки»), но озабоченной приисканием более достойных предков, рождается мальчик, наследник, с момента своего рождения очутившийся в обстановке помещичьей усадьбы с ее обывательским, бездуховным бытом, весьма напоминающим быт Обломовки. Среда, взрастившая и воспитавшая Браза Кубаса, ни в чем существенном не отличалась от среды, взрастившей и воспитавшей Илюшу Обломова. Она также состояла из людей, владеющих землей и рабами и усвоивших, по выражению Добролюбова, гнусную привычку получать удовлетворение своих желаний не от собственных усилий, а от подневольного труда «трехсот Захаров». На этой экономической основе строилась своеобразная бытовая и психологическая жизнь, вырастало особое миросозерцание. Сам герой «Записок…» обстоятельно и беспристрастно анализирует процесс формирования своего характера. «Как-то я ударил по голове одну нашу рабыню: она мне не дала попробовать кокосового повидла, которое готовила», — вспоминает он о своих «проказах» в пятилетнем возрасте. «Негр Пруденсио постоянно служил мне лошадкой… и уж хлестал я его, гонял то вправо, то влево, то прямо, и он меня слушался. Стонал, но слушался; иногда только, бывало, скажет: „Ай, миленький“, — на что я неизменно возражал: „Заткнись, дурак!“» «…я стал черствым эгоистом, я привык смотреть на людей сверху вниз… привык равнодушно взирать на несправедливость и склонен был объяснять ее и оправдывать, судя по обстоятельствам, не заботясь о соблюдении сурового идеала добродетели».

«Вот на какой почве, при каком удобрении взрос цветок», вот откуда повели свое начало приметы обломовщины в натуре Браза Кубаса: его праздность, «кипенье в действии пустом», неспособность к настоящему труду, нерешительность в критические моменты жизни. И хотя дальнейшая судьба Браза Кубаса являет собой сплав совсем иных жизненных коллизий, нежели судьба Обломова, и он сам, как личность, отнюдь не тождествен герою гончаровского романа, вышеозначенные приметы роднят их: ибо именно эти «обломовские» черты приводят их обоих к постепенному духовному и моральному оскудению и повергают в «жалкое состояние нравственного рабства» (Добролюбов).

Кончается детство, герою семнадцать лет. Наступает 1822 год — «год, принесший Бразилии политическую независимость», а Бразу Кубасу — первую любовь. Вместе с юным героем страна переживает пору мечтаний и надежд: в признании независимости молодая бразильская нация видит залог близкого освобождения от ненавистного деспотизма, обещание политических свобод, мира и благоденствия. Однако многим ее надеждам не суждено было сбыться. Борьба за подлинную политическую и экономическую независимость страны только начиналась. Еще только зарождалось самосознание бразильской нации, и передовой интеллигенции пришлось узнать немало разочарований и пережить крушение многих иллюзий в последующие десятилетия, на всем протяжении которых страну раздирали политические распри, разоряли бесконечные войны и потрясали то и дело вспыхивавшие мятежи и восстания.

Молодость Браза Кубаса пришлась на мрачный период правления Педро I, яростно боровшегося против конституционных свобод за восстановление абсолютистской монархии. Зрелость — на не менее мрачную эпоху регентства (1831–1840), эпоху постоянных политических междоусобиц и внутрипартийных раздоров. Экономика страны не выходила из состояния упадка, в торговле царили иностранцы, огромная масса негров по-прежнему пребывала в рабстве.

Духовная жизнь Бразилии также не могла обрести должной глубины и самостоятельности. По свидетельству русского дипломата С. Г. Ломоносова, проведшего в Бразилии двенадцать лет (с 1836 по 1848 г.), «умственное воспитание в стране довольно запоздало. Лучшим доказательством могут служить люди, действующие более других на виду. Так, красноречие в палатах напыщенно и полно безвкусия. Ученые общества ограничиваются переводом французских, редко английских, сочинений. Одаренные живым и острым умом, бразильцы могли бы идти далее; но юноши здесь слишком рано пускаются в свет, не доучившись порядочно»[1].

В подобной атмосфере меркли идеалы и иллюзии, вызванные к жизни патриотическим подъемом 1822 года. Вынужденная остановка на историческом пути гасила «души прекрасные порывы», подменяя их честолюбивым соревнованием и поселяя в молодых сердцах разочарование и усталость.

Вся дальнейшая история Браза Кубаса — это история его бесплодных усилий и неизбежных неудач. Он во всем останавливается на полдороге, ибо у него нет стимула бороться за осуществление своих желаний. Он достаточно умен, чтобы понимать их ничтожность, понимать, что рождены они мелким честолюбием, ложным сознанием собственной исключительности. Однако более высокие побуждения ему недоступны: воля Браза Кубаса парализована воспитанием, богатством, отсутствием идеалов. Воспитание сделало его эгоцентристом, богатство приучило к праздности, отсутствие идеалов сообщило всем его начинаниям характер ревнивого, завистливого соперничества.

Он мечтает о чистой любви, о семье, о сыне, но не решается жениться на девушке, которая могла бы составить его счастье, — еще бы, ведь она незаконнорожденная, да к тому же хромоножка, — и его мечты, как в кривом зеркале, уродливо искажаются в отношениях с Виржилией, его бывшей невестой, вышедшей замуж за его соперника. Браз Кубас становится не мужем, а любовником Виржилии и вынужден довольствоваться зрелищем ее семейного счастья, от которого Виржилия и не думает отказываться. Постепенно Браз Кубас убеждается, что его возлюбленная — лживое, эгоистическое и расчетливое существо, и чувство его к ней, поначалу искреннее и пылкое, мало-помалу перерождается в хвастливое самоупоение ловеласа, завоевавшего любовь светской красавицы. Связь его с Виржилией бесконечно далека от истинных любовных отношений, и столь же далеки от подлинной деятельности общественные устремления Браза Кубаса. И политика и литература для него лишь средство добиться успеха и славы. Во всех своих начинаниях он потребитель, эгоцентрист, мелкий честолюбец. И в этом он подобен окружающему его обществу ограниченных и невежественных политиканов, бездарных писак и светских бездельников. Но, в отличие от них, Браз Кубас образован (он кончил Коимбрский университет и, хотя учился там «чему-нибудь и как-нибудь», все же может считаться «ученым малым»), он много путешествовал, много читал, сам пишет и даже «достиг некоторой известности как публицист и поэт». Его скептический ум позволяет ему осознать и ничтожество окружающих его людей, и низменность их интересов. Однако это сознание, возвышая Браза Кубаса над окружающей его средой, одновременно выхолащивает его честолюбие, превращая его в «каприз, желание чем-то себя развлечь» (а ведь честолюбие для Браза Кубаса — единственное, что еще позволяет ему одолевать душевную усталость и ипохондрию). Лишенное же необходимой глубины и силы честолюбие «не может рассчитывать на безусловный успех, а потому еще горше тоска, обида и разочарование». Каждая неудача все больше парализует волю героя, и с каждым разочарованием все сильнее разъедает его душу горечь, хандра, завистливая злоба. Он презирает и ненавидит общество, в котором преуспевают ловкие и беспринципные ничтожества и в котором даже он, плоть от плоти этого общества, одинок и обречен на жизненную неудачу только потому, что хоть как-то возвышается над средним уровнем. Но он будет жить среди этих людей, покуда паралич воли и рак души не превратят его в живого мертвеца — «писателя-покойника». И тогда он предаст проклятию породивший и погубивший его мир и в своем отчаянии и неверии отождествит его со всей вселенной и назовет всю историю человечества «печальным и смешным зрелищем».

Так заканчивается история Браза Кубаса. В его исповеди мы действительно обнаружим «сгусток злобного сарказма», но это сарказм «живого трупа», а не живого человека. Начав свою исповедь с конца, с момента своей духовной и физической смерти, с отрицания, злобного самонеуважения, презрения ко всему и ко всем на свете, герой постепенно возвращается к воспоминаниям о том, каким он был когда-то. И тогда в его исповеди мы находим и восторги первой любви, и горечь обманутых надежд, и стыд за бессмысленно прожитые годы, и попытку самооправдания, и даже смешанное с удивлением «почтение к своей особе», в которой вдруг проснулась запоздалая потребность «приносить пользу другим людям», — словом, всю гамму чувств живого человека, все индивидуальные приметы конкретной человеческой жизни. Но при этом отождествлять личность Браза Кубаса с личностью Машадо де Ассиза было бы столь же нелепо, как отождествлять Пушкина с Онегиным, Лермонтова с Печориным, Гончарова с Обломовым. Машадо де Ассиз придал герою черты своего современника и, разумеется, какие-то собственные черты. Но исповедь героя является авторской лишь в той степени, в какой автор выразил в ней свое отношение к герою и окружающей его действительности. И в этом смысле исповедь не таит в себе никакой загадки, ибо автор выносит отчетливый приговор и своему герою, и обществу, способному порождать таких «героев». Но одновременно Машадо де Ассиз называет причины, под влиянием которых его герой сделался циником и пессимистом, и в его отношении к нему, кроме осуждения, мы чувствуем боль и сострадание. Цинизм и «вселенский», вневременной пессимизм Браза Кубаса также неправомерно было бы приписывать самому Машадо де Ассизу: цинизм прежде всего равнодушен, а обнаженность, с которой писатель говорит горькую правду о своем времени, вызвана обостренной чуткостью, больной совестью художника; его пессимизм — конкретен, рожден определенными социальными условиями той эпохи.

В романе Машадо де Ассиза все конкретно, привязано к бразильской жизни прошлого века: сам герой, окружающие его персонажи, картины быта и нравов и даже философские идеи, которые играют в романе особую роль. Мы не станем подробно останавливаться на характеристике всех персонажей — в романе, по существу, один герой, и поскольку «Записки…» задуманы как «моноспектакль», то все остальные действующие лица занимают в нем второстепенное положение и не отличаются многоплановостью, хотя и не заслуживают обвинения в схематизме и карикатурности. Просто эти персонажи представляют собой типы людей, а не их индивидуальные разновидности. Они наделены определенными чертами, но главная их черта — посредственность, и у одних эта посредственность смягчается какими-то привлекательными чертами, у других же, напротив, усугубляется отрицательными свойствами. Однако все персонажи очень достоверны, их психологические портреты разработаны автором тщательно и добротно.

Великолепны в романе сцены политической жизни: здесь желчная ирония Машадо де Ассиза приобретает особую беспощадность и находит выход в остром и изобретательном гротеске. В изображаемом им парламентском фарсе действующие лица и в самом деле выглядят карикатурно, но выглядят они так потому, что карикатурны их прототипы — мелкие и корыстные политиканы, чья «деятельность» сводилась к пустопорожним прениям в палатах и нескончаемым партийным баталиям.

Особое место в «Записках с того света» занимает персонаж, которому впоследствии Машадо де Ассиз посвятит отдельный роман и назовет этот роман его именем — «Кинкас Борба». В «Записках…» Кинкас Борба, однокашник, а затем друг и духовный наставник Браза Кубаса, резко отличается от остальных персонажей. Как художественный образ он действительно схематичен и условен, автор как бы «запрограммировал» его на изложение философских идей, но идеи эти и их носитель — Кинкас Борба — играют в романе, и не только в этом романе, но и во всем творчестве Машадо де Ассиза, очень важную роль.

Кинкас Борба изобрел новую философскую систему и дал ей название «гуманитизм». На страницах «Записок…» он обстоятельно излагает свои философские идеи Бразу Кубасу, и потому нам нет нужды даже вкратце их пересказывать. И здесь Машадо де Ассиз тоже ничего не придумывал: философская система Кинкаса Борбы представляет собой своеобразный парафраз позитивистской философии, получившей в то время широкое распространение в кругах бразильской интеллектуальной элиты. Однако «безумная философия» Кинкаса Борбы отнюдь не исчерпывается позитивизмом: учение о «мировой душе», например, с одной стороны смыкается с брахманизмом, с другой — с учением о мировой воле Шопенгауэра. С философией Шопенгауэра теснейшим образом связана философия Ницше, и в гуманитизме Кинкаса Борбы мы обнаруживаем наглядные совпадения с ницшеанской теорией власти и ницшеанским антихристианизмом.

Вряд ли Кинкас Борба и его философия понадобились Машадо де Ассизу лишь для того, чтобы через их посредство ознакомить читателя с философским духом эпохи — в этом случае философская нагрузка и в без того сложном романе была бы неоправданной и действительно способствовала бы превращению его в ученый трактат. Но недаром Машадо де Ассиз посвящает свой следующий роман Кинкасу Борбе: идеи гуманитизма интересуют писателя не сами по себе и даже не как зеркало эпохи, его волнует прежде всего их КВД — коэффициент вредного действия. Машадо де Ассиз не прошел мимо увлечения позитивизмом, на его мировоззрение оказала существенное воздействие философия Шопенгауэра, но философия Ницше заставила его содрогнуться. Апостольский позитивизм, шопенгауэровская «воля к жизни», вульгарно интерпретированные социальным дарвинизмом, незаметно трансформировались в ницшеанскую «волю к власти» с ее учением о «господах земли» и «сверхчеловеке». Философия обезумела. И Машадо де Ассиз создает сатиру на «безумную философию» — «гуманитизм», создает ее в период наибольших успехов позитивистского апостольства на политической арене, и тогда эта сатира должна была прозвучать как предостережение «духовным сынам» позитивизма, обнаружившим чрезмерную «волю к власти». Сатира писателя не ограничилась этим локальным предостережением. В пародийной философии гуманитизма положения современных философских систем доводятся до абсурда. Неумолимая логика маньяка превращает их в нелепый бред. Но так ли уж далек этот бред от тех не менее бредовых идей, которыми пытался и до сих пор пытается оправдать свою античеловеческую сущность фашизм? И ведь безумная логика этих абсурдных идей уже не раз сводила с ума миллионы разумных существ, так же как идеи гуманитизма в конце концов сводят с ума их создателя Кинкаса Борбу.

В «Записках с того света» явственно ощущаются две стилистические тенденции: одна, более традиционная, кое-где впадающая в романтическую высокопарность и сентиментальность, характерна для некоторых глав основного сюжета; другая, тяготеющая к более простым изобразительным средствам и более современная по языку и образной системе, наличествует в многочисленных обращениях к читателю, а также в главах, которые можно рассматривать как вставные, — главах, посвященных гуманитизму. Первую тенденцию следовало бы квалифицировать как дань традиции и пережиток авторского увлечения романтизмом, если бы наличие второй стилистической тенденции не открывало нам в Машадо законченного писателя-реалиста. Поэтому логичнее предположить правомочность обеих тенденций и объяснить традиционность и некоторую архаичность стиля желанием автора спародировать (и тем самым развенчать) романтическую традицию, а также (в большей степени) его намерением показать образ мыслей и чувств, характерный для начала века и прежде всего — для молодого человека той эпохи. В пользу этого предположения говорит и то, что все романтические пассажи сосредоточены в основном в той части сюжетного повествования, где герой еще молод, наивен и способен на искреннее чувство, — и тем разительнее происходящие с героем перемены — о них возвещают не только факты, но и метаморфозы стиля: он становится все более сдержанным, рациональным, ироничным.

Второй роман, представляемый читателю — «Дон Касмурро», отделен от «Записок с того света» восемнадцатью годами — он опубликован в 1899 году. Герой «Записок…» Браз Кубас испускает дух «в одну из пятниц августа месяца 1869 года» в возрасте шестидесяти четырех лет; действие романа «Дон Касмурро» начинается в ноябре 1857 года, когда его герою Бенто нет еще и пятнадцати. Случайно ли Машадо де Ассиз сделал Бенто, будущего дона Касмурро, своим почти ровесником? Думается, что не случайно. Дон Касмурро явно во многом ближе автору, нежели Браз Кубас и тем более Кинкас Борба. Сама интонация романа, его сюжетная и художественная простота, романтическая приподнятость и печальная нота предопределенности — все это несет на себе печать глубоко личного отношения к изображаемому. «Быть может, когда я начну рассказ, создастся иллюзия прошлого и легкие тени явятся мне как поэту: „Вы вновь явились, смутные виденья…“»

Тема «утраченных иллюзий» в «Доне Касмурро» раскрывается писателем камерно, изолированно от бурного и пестрого бытия, протекающего за стенами дома: в отличие от «Записок…» этот роман скорее «история одной любви», чем «история одной жизни», ибо вся жизнь героя заключается в любви к подруге детства, ставшей затем его женой.

Подобно «Запискам…» «Дон Касмурро» — тоже исповедь, и начинает ее старый, разочарованный скептик, укрывшийся от мира в своем доме, построенном им как точная копия дома, в котором прошло его детство. Счастливое детство, счастливая юность, освещенная счастьем идеальной любви к красавице Капиту, но, увы, любви не вечной, ибо жизнь человека, как полагает рассказчик, подобна опере, текст к которой написал бог, а музыку — сатана, отчего «в некоторых сценах музыка и текст не соответствуют друг другу». Однако тональность исповеди при переходе к описанию детства и юности резко меняется: горечь, скепсис, ирония растворяются в прелести воскрешенного первого чувства, целиком захватившего когда-то юного Бенто, и старик рассказчик как бы вновь перевоплощается во влюбленного подростка, повествуя о всех перипетиях своей первой и единственной любви с присущей ему в те далекие годы наивной взволнованностью. Рассказ о безоблачном детстве и юности, описание радостей семейной жизни занимают более двух третей романа; драма, постигшая героя, изложена им почти скороговоркой. И если в «Записках с того света» герой отчасти даже смакует свою несостоятельность, свой эгоцентризм, свое неверие, умно и беспощадно препарируя причины происшедшей с ним жизненной катастрофы, то в «Доне Касмурро» повествователю тягостно и больно говорить о крушении всех своих надежд, о гибели еще недавно столь радостного мира, в котором любовь, дружба, отцовские чувства оказались ложью и обманом. Браз Кубас претерпевает трансформацию своей личности постепенно, он, собственно говоря, сам участвует в ней, разменивая свои чувства, природные задатки, честолюбивые мечты; среда и обстоятельства лишь способствуют этому процессу. Напротив, Бенто, созданный для тихого семейного счастья, доверчивый идеалист, терпит крах неожиданно и незаслуженно. Только что он был на вершине блаженства: Капиту стала его женой, после «райского» медового месяца молодожены вернулись в город, Бенто ведет, и успешно, дела многих торговых домов, Капиту исполняет роль прелестной хозяйки дома. Супруги развлекаются: навещают друзей и родственников, выезжают в театры или на балы. Они счастливы, единственное, что их огорчает, — отсутствие детей. Но вот рождается долгожданный наследник. «Трудно описать мое ликование, когда он появился на свет; никогда я не испытывал такого восторга… Я даже проиграл несколько процессов в суде из-за невнимательности». Продолжается счастливая жизнь с любимой женой и желанным сыном, и вдруг… все гибнет, словно от удара молнии. Пережитое героем крушение навсегда лишает его радости, любви, веры. Он превращается в мрачного затворника и себялюбца и сам с печальным недоумением замечает, как его угрюмая подозрительность и нелюдимость отталкивает от него немногих случайных друзей.

Если в «Записках…» отчетливо присутствуют социальные предпосылки «утраты иллюзий», то в «Доне Касмурро» все как бы уже заранее предопределено судьбой, ее зависимостью от таинственных сил, которые человеку не дано познать, а тем более подчинить своей власти. И в самом сюжете, и в стилистике произведения сильнее звучит романтическое начало, и роман можно рассматривать как своего рода возвращение писателя к истокам творчества, к идеалам юности, как реквием по несбывшимся надеждам.

Как и в «Записках с того света», в «Доне Касмурро» Машадо де Ассиз обнаруживает блестящий талант рассказчика; мастерское построение сюжета, живописные портреты действующих лиц, виртуозное владение языковыми пластами — все это украшено россыпями всевозможных отступлений: здесь и притчи, и философские и лирические монологи, и житейские истории, поведанные тем или иным персонажем.

Оба эти романа — вершины творчества Машадо де Ассиза.

Однако его природный дар рассказчика прекрасно виден и в его новеллах. В период между «Записками с того света», романами «Кинкас Борба», «Дон Касмурро», «Исаак и Иаков», «Записки Айреса» писатель выпустил сборники рассказов: «Разрозненные страницы» и «Реликвии старого дома» (о других сборниках мы упоминали выше).

Включенные в предлагаемое издание новеллы в основном повествуют о «странностях любви». Порой сюжет их весьма необычен (к примеру, «Ангел Рафаэл» или «Капитан Мендонса»), но и в более традиционных по сюжету новеллах писатель на редкость изобретателен. Его психологические «ходы» зачастую непредсказуемы, но тем не менее они основаны на глубоком знании скрытых человеческих побуждений и потому вполне убедительны. Печальная ирония, свойственная таланту Машадо де Ассиза, окрашивает и эти на первый взгляд «развлекательные» повествования. Но ирония не может скрыть сострадания к несчастному неудачнику Леонардо («Оракул») или сочувствия влюбленному поэту, тщетно пытавшемуся завоевать право жениться на юной Франсиске («Франсиска»). Счастливые концы в некоторых новеллах отнюдь не означают всеобщего счастья: обычно одни счастливы за счет других.

И представленные романы и новеллы Машадо де Ассиза знакомят нашего читателя с наиболее яркими страницами его творчества: они полны блестящего иронического скептицизма и изображают жизнь такой, какая она есть, не склоняясь перед злом и не восторгаясь добром. Философическая манера их автора близка манере Анатоля Франса, однако ирония Машадо де Ассиза, как нам кажется, более меланхолична и менее язвительна, хотя и достаточно беспощадна. Искусство, с которым писатель исследует души своих персонажей, позволяет видеть в нем первого психологического романиста Бразилии, и мы надеемся, что в этой книге читатель откроет для себя превосходные образцы художественной прозы, прошедшей школу европейского реализма и вместе с тем сохранившей свое национальное и индивидуальное своеобразие, а в творчестве ее создателя ощутит трагическое восприятие трагических сторон действительности, которое хотя и не позволило писателю избежать «ворчливого пессимизма», но зато наполнило его произведения страстным и глубоким биением жизни.

Инна Чежегова

СТИХИ

© Перевод А. Богдановский

STELLA[2]

Откинула ночь покрывало,

Прощальной слезою блистая,

И мгла не скрывает густая

Простор без конца и начала.

И слабым свеченьем окрашен

Холст неба в причудливой раме:

Рассвет восстает над горами —

Подобьями замковых башен.

Сияя, восходит Аврора,

Небесный чертог занимая,

И сонная, злая, немая

Звезда уступает без спора.

И с каждым мгновеньем тускнея,

Она небосвод покидает,

И греза ночная растает,

Вослед устремившись за нею.

Несбывшейся, невоплощенной

Мечтою все помыслы полны…

Гляди: беспокойные волны

Готовы принять ее в лоно.

С лилового выйдя востока,

Дневное восстанет светило,

Его светозарная сила

Расправится с тьмою жестоко.

От думы возвышенно-праздной,

Укрытой полночною тьмою,

От слез, тайно пролитых мною,

От речи, излитой бессвязно,

От страсти моей бессловесной,

Глубоко запрятанной страсти,

От робкой надежды на счастье,

Таинственной, чистой, чудесной,

Меня беспощадно пробудит

Тот луч восстающей денницы:

Душа от любви отрешится

И опустошенной пребудет.

По воле светила дневного

Приходит пора расставанья…

Прощай же, звезда! До свиданья!

Мы завтра увидимся снова.

ДВЕ ГРАНИ

В существовании — две грани:

Одна — печаль по невозвратным,

Навек минувшим временам;

Другая — светлая надежда

На то, что счастье снидет к нам.

Мы в яви ощупью бредем

И все никак не перестанем

До гроба тешить дух мечтаньем

О будущем и о былом.

Безгрешные утехи детства,

Проворных ласточек полет,

И запах роз, и шум прибоя,

И дом — опора и оплот,

И долгожданная любовь

Во взоре пылком и горящем…

Таким предстанет в настоящем

Былое перед нами вновь.

Полузабытое тщеславье

Внезапно голос подает.

Взыскуя истинной любови,

Глядим с надеждою вперед.

Там жизнь привольна и чиста,

Там не сочтешь себя пропащим —

Таким предстанет в настоящем

Грядущее — и неспроста.

В существовании — две грани;

Та и другая нам близка:

На будущее упованье

И по минувшему тоска.

Дух беспокойный наш палим

Огнем, мечтанию присущим,

Но настоящему грядущим

Не стать. И не бывать былым!

Ты, уподобясь кораблю,

Затерянному в океане

Бесчисленных воспоминаний,

Что ищешь? — Отзвук их ловлю.—

Чего же алчешь ты, скажи?

— Сквозь лет бесчисленные звенья

Постичь пытаюсь откровенья

Таящейся в грядущем лжи.

В существовании — две грани.

ЗИМНЕЕ УТРО

Над волнистой грядою восточного склона,

Снисходительно миру улыбку даря,

Появляется, глядя лениво и сонно,

В диадеме туманов восходит заря.

И туманы ползут по скалистым отрогам,

Безнадежно печален пологий откос,—

Словно холмик могильный в убранстве убогом

Погребальных букетов да искренних слез.

И с трудом в пелене пробивается мутной

Солнца луч, озаряя молочную даль,

И в клубящейся дымке виднеется смутно,

Как в сережке алмаз сквозь густую вуаль.

Чуть заметно студеного ветра порывы

В апельсиновых рощах листву теребят,

Ветви их без цветов поникают стыдливо,

Вдовьи слезы их влажную землю кропят.

На трепещущих листьях снежок не искрится,

Льдом вовек не покроется горный хребет:

В нашем крае зима — разбитная девица —

На зеленой листве оставляет свой след.

Занимается утро, и с каждой минутой

Ускоряют туманы неспешный подъем:

Поредев, к небесам устремляются круто,

Открывая долину во весь окоем.

Поднимается занавес; явится скоро

Декораций величественных торжество:

Все по замыслу мудрого антрепренера,

Как предписано гордым искусством его.

А в лесу увертюру начнет вдохновенно

Птичий хор, и в ответ на ликующий глас

Отзовется долина, осветится сцена,

И великое действо начнется сейчас.

ТЕНИ

В тот сумеречный час, предшествующий ночи,

Когда смежаешь ты блистательные очи,

И, руки уронив, склонив на грудь главу,

Внимаешь молча мне, и грезишь наяву,—

Давнишнею тоской душа твоя стеснится.

Что вспомнилось тебе? Минувшего гробница

Зачем разорена бестрепетной рукой,

Унесшей в миг один и счастье, и покой?

Прекрасный ли цветок иль просто шип колючий

На память привели какой-то давний случай?

Что предстает тебе? Что увидала ты?

Из дланей господа, из адской черноты

Является к тебе загробное виденье?

Что чувствуешь тогда? Раскаянье? Томленье?

Приятную печаль иль нестерпимый стыд?

Когда у алтаря одна свеча горит,

Как жадно ищет взор в тревоге и смятенье

Не смертных, милых нам, — бессмертные их тени,

Страх удесятерен и тьмой, и тишиной,—

Но озарит свеча господень крест честной,

И пусть один алтарь чуть виден в божьем храме —

Смирит смятенный дух представшее пред нами,

Колени преклони, молящийся готов

К Всевышнему воззвать потоком жарких слов.

Примеру этому, мой ангел, воспоследуй:

Взор к свету обрати — и насладись победой,

Вмиг прошлое уйдет в немыслимую тьму,

В грядущее гляди и доверяй — ему!

ВОСКОВЫЕ СЛЕЗЫ

В божий храм она вошла несмело,

Церковь в этот час была пуста,

Перед ликом Господа-Христа

Свечка одинокая горела.

Взор потупя в тягостном волненье,

Задрожав, как полотно бела,

Гибко опустилась на колени

И творить молитву начала.

Хоть была совершена ошибка,

Но распятье — якорь в море бед,

Это — правый путь в трясине зыбкой,

Это — сила, упованье, свет.

За кого к Христу она взывала?

Я не знаю. Быстро поднялась,

Снова опустила покрывало,

К чаше подошла, перекрестясь.

Лился свет, надежду подавая

Всем, кто безнадежно заплутал,

И слеза скатилась восковая

На потертый бронзовый шандал.

А она слезы не уронила.

Как свеча, ей вера сердце жгла.

Веру сберегла и сохранила…

Только вот заплакать не смогла.

ПТИЦЫ

Je veux changer mes pansées en oiseaux.

C. Marot [3]

Погляди, как, воздух прорезая,

Из долины в горы держат путь

Ласточки. Стремительная стая

В кронах пальм присядет отдохнуть.

Ночь свою завесу опустила.

Вслед за ними, уходя в зенит,

Мысль моя печальная летит

К небесам, и прочь с земли постылой!

Воедино в поднебесье слиты

Отрочества робкая мечта,

Явь любви и сон полузабытый…

Ты — царица этого скита.

Как цветок диковинно-прекрасный,

Скрытый в чаще темною листвой,

Видится мне лик небесный твой —

Лик любви безбурной, чистой, ясной.

Чтобы знала ты, как дни угрюмы

И как ночи горести полны,

В этот скит мои несутся думы,

Муками души порождены.

Пусть они, уснувшей птицы тише,

Вдруг коснутся твоего чела,

Чтобы еле слышно ты прочла

В книге страсти первое двустишье.

Пусть они, мечте моей послушны,

Скажут, что в душе, на самом дне,

Сберегаю образ твой воздушный —

Это все, что здесь осталось мне.

Пусть расскажут: звезды упованья

В беспросветном сумраке зажглись…

Ласточки стрелой уходят ввысь,—

Им вдогонку шлю свое посланье.

ЧЕРВЬ

Лелея аромат природный,

Омывшись влагой первых рос,

Цветок на почве плодородной

По воле господа возрос.

Но некий червь — урод тлетворный,

Чья колыбель — зловонный ил,

Подполз — и с ласкою притворной

Лилейный стебелек обвил.

Впился, высасывая соки,

Точил, терзал, глодал и грыз…

И венчик, некогда высокий,

Поник, понуро глядя вниз.

И смертный час красавцу пробил:

Он долу голову склонил…

Цветку я сердце уподобил

И ревность — с тем червем сравнил.

СВЕТ ВО ТЬМЕ

Ночь угрюма, ночь темна,

Как страданье, молчалива.

В поднебесье сиротливо

Звездочка горит одна.

В чаще — мрак и тишина;

Ветра песенкой плаксивой,

Эхом грустного мотива

Убаюкана она.

Ночь глушит воспоминанье,

Страхи за собой ведет.

Грусть. Уныние. Молчанье.

Но в душе не оживет

Славой ставшее страданье,

В жизнь из смерти переход.

ДЕВОЧКА И ДЕВУШКА

Рассвет… Восход… И солнцу далёко до зенита,

Душа томится сладко, ликуя и грустя,—

Цветок полурасцветший, бутон полураскрытый,

Не женщина покуда, хотя уж не дитя.

Резва и угловата; робка и шаловлива,

В движенье каждом спорят смущенье и задор,

Как девушка, надменна, как девочка, стыдлива,

Читает катехизис и стихотворный вздор.

Как грудь ее трепещет, когда окончен танец:

То ль запыхалась в вальсе, то ль им опьянена,

Не вдруг поймешь, заметив дрожащих уст багрянец,

То ль просит поцелуя, то ль молится она?

Она целует куклу, разряженную ярко,

И смотрит на кузена: хоть брат, да не родной,

Когда ж стрелою мчится вдоль по аллее парка,

Не ангельские ль крылья раскрылись за спиной?

Всенепременно бросит, вбегая из гостиной,

Взгляд в зеркало — пристрастный и мимолетный взгляд,

В постели лежа, будет листать роман старинный,

Где вечного глагола спряжение твердят.

И в спальне, в изголовье девической кровати,

Стоит кроватка куклы. Хозяйка в забытьи

Лепечет чье-то имя и тексты хрестоматий,

Безгрешно выдавая все помыслы свои.

Когда на бале скрипки настраивают тихо,

Расхохотаться хочет, но держит светский тон.

Пусть огорчает бонна — обрадует портниха,

Жеслена уважает, но ближе ей Дазон.

Из всех житейских тягот — пока одно: ученье,

Но в нем отраду сыщет, учителю послав

Нежнейшую улыбку, пока в сугубом рвенье

Придумывает фразу, где встретится «to love».

Случается порою: стоит в оцепененье,

Грудь охватив петлею переплетенных рук,

Как будто ей предстало небесное виденье,

Пытается утишить смятенный сердца стук.

Но если в ту минуту безумными словами

Расскажешь ей о страсти, которой ослеплен,—

Жестоко посмеется, пожалуется маме,

Рассердится взаправду, потом прогонит вон.

Божественно прекрасна чертой своей любою,

Глубоко тайна скрыта и не изъяснена:

Ты женщину в ней ищешь — ребенок пред тобою,

Ты с нею как с ребенком — но женщина она!

ПОЛЕТ

Il n’y a q’une sorte d’amour, mais il y en a mille differentes copies.

La Rochefoucauld [4]

Отринув связь с юдолью слезной,

Скользя в заоблачную высь,

Две тени на дороге звездной,

Друг друга увидав, сошлись.

Судьбе-причуднице в угоду

Им выпало обресть свободу

В один и тот же смертный час,

И вот, потупив очи долу,

Летят к небесному престолу…

Ромео, а за ним Ловлас.

Летят… Полночные светила

В безмолвии внимают им.

И тень Ромео вопросила:

«Кем был ты в жизни, спутник милый?

Кого ты на земле оставил?

Чем имя ты свое прославил?

По ком тоскою ты томим?»

«Любил я. Скольких — неизвестно,

Все имена перезабыл.

Пусть не возвышенно-небесной —

Земной любовью. Но любил!

Был этот кладезь в сердце бедном

Неисчерпаемо велик,

И каждый день был днем победным,

И мигом страсти — каждый миг!

Томясь неутолимой жаждой,

Душа к прелестницам влеклась,

И в книге страсти каждой, каждой,

Хотя бы строчка — а нашлась!

И той, к Парису благосклонной,

Что как лилея расцвела

И обвивала мирт зеленый

Вкруг безмятежного чела;

Той, что, родившись ночью лунной,

При ликованье нимф морских,

Косой гордится златорунной

И совершенством плеч нагих.

И той, что, в умоисступленье

Бродя вдоль зыблющихся вод,

Объята скорбью, одаль шлет

Проклятия, мольбы и пени.

И отзвук царственных печалей

Подхвачен бешенством ветров,

Чтоб мы доныне различали

В нем гул Вергилиевых строф.

И нежной дщери Альбиона,

Кого студеных бурь порыв

Венчал, навек оледенив,

Небесной прелести короной.

И кастильянке — смуглой, страстной,

Столь прихотливо самовластной,

Что пышность Сидова дворца

Без колебаний променяла

На взгляд бродячего певца —

И не раскаялась нимало.

И той — девице-недотроге,

Чья чистота внушает страх,

Кто в горних помыслах о боге

Живет на рейнских берегах,

Идя стезею Маргариты,

Чей нежный цвет едва раскрытый

В руках у Фауста зачах.

И прочим… Мало их на свете ль?

Иным талантом не владел,

Одну знавал я добродетель,

Один мне был сужден удел.

Кто б ни делил со мною ложе —

Во все века, в любой стране —

Уста все те же, сердце то же

Дарованы природой мне.

И, вечным пламенем объят,

Я всем был мил и каждой — рад!»

Окончил речь свою Ловлас.

Меж тем в небесную обитель

Они вошли, и Вседержитель

К Ромео обратил тотчас

Пытливый взгляд бездонных глаз.

«А ты?» «А мне лишь раз случилось

Изведать истинную страсть…

Даруй же, Господи, мне милость

Теперь к стопам твоим припасть!»

Одна душа во двери рая,

Чиста, безгрешна и светла,

По воле господа вошла.

И в тот же миг душа вторая

На землю сброшена была.

Так подведен итог плачевный:

Доныне видит белый свет

Ловласов сотни — ежедневно,

Ромео — одного в сто лет.

СЕЯТЕЛЬ

(XVI ВЕК)

…вот вышел сеятель сеять.

Евангелие от Матфея, XIII, 3

Сограждане мои! Вы урожай собрали,

И житница полна.

В минуту торжества тех вспомнить не пора ли,

Кто бросил семена?

Был диким этот край, и путь тянулся долго

Во тьме ночной,

Но не сломили их, ведомых чувством долга,

Ни ураган, ни зной.

По пальцам их сочтешь, но воля и усилье,

Крест и закон

В цветущий райский сад пустыню превратили

И сотню — в миллион.

Их ждал не только труд, опасности, и голод,

И спор с судьбой:

Мог быть пронзен копьем, задушен иль заколот

Из них любой.

Им гибельной стрелы случалось стать мишенью,

Так почему ж

Бестрепетно они стремились к обращенью

Заблудших душ?

Сертанов сеятель! Ты, как апостол Павел,

Деяние свершив,

Спокойно можешь спать — ты след в веках оставил,

По смерти жив!

МАРИЯ

В изяществе твоем — такая сила,

Так легок шаг, так светел кроткий взор,

Что кажешься мне птицей легкокрылой,

С природой птичьей выигравшей спор.

Ты на земле. Но если бы раскрыла

Могучие крыла, то вмиг в простор

Небесный воротилась… Мне ж с тех пор

Жилось бы беспросветно и уныло.

Нет, не хочу, чтоб синий небосвод

Манил тебя дарованной дорогой,

Чтоб ты предел покинула земной!

Под небесами наша жизнь идет:

Они и так видали слишком много.

Не улетай! Останься здесь, со мной!

ЗАПИСКИ С ТОГО СВЕТА

© Перевод Е. Голубева и И. Чежегова

К ЧИТАТЕЛЮ

Стендаль, по собственному его признанию, написал одну из своих книг для ста читателей, — что одновременно восхищает и поражает нас. Никто, однако, не будет ни восхищен, ни поражен, если эту книгу прочтут даже не сто читателей и не пятьдесят или двадцать, а, самое большее, десять. Десять? Может быть, пять. Ведь если я, Браз Кубас, и попытался придать моему странному детищу свободную форму Стерна или Ксавье де Местра[5], то все же мне не удалось избежать ворчливого пессимизма. Сочинял-то покойник. Я писал эту книгу, обмакивая перо насмешки в чернила печали, и нетрудно себе представить, что могло из этого выйти. Возможно, люди серьезные сочтут мое произведение самым обычным романом, люди же легкомысленные не найдут в нем никаких признаков романа; и, таким образом, книгу мою не признают серьезные и не полюбят легкомысленные читатели, а ведь на них и держится общественное мнение.

И все-таки я не совсем еще потерял надежду завоевать расположение публики, поэтому я не предваряю мой роман пространным, все и вся объясняющим предисловием. Лучшее предисловие то, в котором брошено несколько отрывочных, малопонятных мыслей. Итак, я не стану распространяться об истории написания моих «Записок», составленных уже на том свете. Сие было бы любопытно, но слишком длинно и не помогло бы лучше понять мое творение. Книга — вот что важно, и если она понравится тебе, взыскательный читатель, я буду считать, что труд мой не пропал зря; а не понравится — я покажу тебе язык, и все тут.

Глава I

КОНЧИНА АВТОРА

Некоторое время я колебался — писать ли мне эти воспоминания с начала или с конца, начать ли с моего рождения или с моей смерти. Все всегда начинают с рождения; а я решил принять обратный порядок по следующим причинам: во-первых, я не покойный писатель, а писатель-покойник, и могила, таким образом, стала моей второй колыбелью; во-вторых, сочинение мое приобретает от этого новизну и оригинальность. Пророк Моисей, также оставивший нам описание собственной смерти, поместил его в конце, а не в начале — что существенным образом отличает настоящее сочинение от Пятикнижия [6].

Итак, я испустил дух в два часа пополудни в одну из пятниц августа месяца 1869 года, в моем прелестном имении в Кутумби. Было мне шестьдесят четыре года, жизнь я прожил безбедную, легкую, умер старым холостяком, оставив наследникам тридцать тысяч рейсов, и меня проводили на кладбище одиннадцать друзей. Одиннадцать друзей! Не было, правда, ни соболезнований, ни некрологов. К тому же накрапывал мелкий, тоскливый, настойчивый дождь, такой тоскливый и такой настойчивый, что один из преданных до гроба друзей высказал в своей речи, произнесенной у моей могилы, такую мысль:

— О вы, вы, кто знал его, мои дорогие сеньоры, вы можете сказать вместе со мной, что сама природа оплакивает понесенную нами утрату — кончину нашего друга, прекраснейшего, благороднейшего человека, гордость нашего общества. Это хмурое небо и капли, падающие с него, эти темные тучи, словно траурным крепом задернувшие лазурь, все это — знаки невыносимой, жгучей тоски, гложущей великую душу природы. Все это — гимн нашему дорогому покойнику и скорбь о нем.

Добрый, верный друг! Я нисколько не жалею о двадцати оставленных тебе векселях. Так подошел я к окончанию дней моих; так отправился я в undiscovered country[7] датского принца. Правда, гамлетовские сомнения и страсти не раздирали меня; я уходил вяло, медленно — словно зритель, последним покидающий театр. Ему скучно, и время позднее. Человек девять или десять были свидетелями моей кончины, среди них три дамы: моя сестра Сабина, что замужем за Котрином, их дочь, «лилия долин», и… терпение! Терпение! Вы скоро узнаете, кто была третья дама. Пока довольно и того, что неизвестная, не будучи родственницей, страдала больше родственниц. Да, больше. Не подумайте, что она громко рыдала или билась в судорогах, — нет. Впрочем, смерть моя была не такой уж драмой… Одинокий старик, в шестьдесят четыре года расставшийся с этим миром, — нет, моя смерть никого не могла потрясти. А если и могла, нашей незнакомке меньше всего хотелось это показывать. Она стояла у изголовья, полуоткрыв рот, и смотрела остановившимся взглядом. Она не верила, что меня уже нет.

— Он умер! Умер! — говорила она себе, и мысли ее, словно аисты, понеслись наперекор судьбе от берегов старости к далеким берегам нашей юности; пусть себе летят; мы отправимся туда позже, когда я вернусь к началу моей жизни.

Сейчас я хочу умереть, — спокойно, обстоятельно умереть, слушая рыданья дам и тихий говор мужчин, шум дождя в листьях и скрежет ножа о точильный камень у дверей шорника. Клянусь, этот оркестр смерти был далеко не так уныл, каким он, может быть, представляется тебе, читатель. Жизнь отступала, будто морская волна, сознание мое слабело, телесная и духовная недвижность овладевала мною, моя земная оболочка превращалась в растение, в камень, в тлен, в ничто.

Я умер от воспаления легких. Но если я скажу вам, что не столько воспаление легких, сколько идея — идея великая, благодетельная — была причиной моей смерти, вы мне, пожалуй, не поверите; а ведь это так. Впрочем, я бегло опишу случившееся, предоставляя, таким образом, возможность читателю судить самому.

Глава II

ПЛАСТЫРЬ

Однажды утром, когда я гулял в своем саду, за трапецию, висящую в моем мозгу, ухватилась идея. Ухватившись, она принялась раскачиваться и выкидывать самые неожиданные коленца, словно канатный плясун. Я равнодушно наблюдал за ней. Внезапно, совершив головокружительный скачок, она раскинула руки и ноги наподобие буквы «икс»: «Разгадай меня или погибни». И тут я совершил открытие; я изобрел чудодейственное лекарство — пластырь от ипохондрии, средство облегчить страдания моих скучающих современников. Я набросал требование патента, особенно обращая внимание правительства на глубоко христианское назначение моего пластыря. От друзей же я не скрыл и того дохода, который должно было принести распространение столь сильно и благотворно действующего лекарства. Теперь, когда я стою по ту сторону жизни, признаюсь: более всего остального мне хотелось увидеть на афишах, в газетах, в лавках, наконец, на аптечных коробочках три магических слова: «Пластырь Браза Кубаса». К чему скрывать? Хотелось мне шума, треска, широкой гласности. Люди скромные поставят мне это в вину; зато ловкачи, уверен, сочтут меня человеком талантливым. Итак, моя идея, подобно медали, имела две стороны: одна была повернута ко мне, другая — к публике. Одна кричала о любви к ближнему и выгоде; другая — о стремлении к известности. Иными словами, я жаждал славы.

Мой дядюшка-каноник имел обыкновение говорить, что жажда мирской славы губит душу, ибо должно стремиться лишь к райскому блаженству. На что другой мой дядюшка, офицер одного из наших старейших пехотных полков, возражал, утверждая, что жажда славы — самое естественное из всех человеческих стремлений. Пусть читатель сам решит, кто прав: священник или военный. Я возвращаюсь к пластырю.

Глава III

РОДОСЛОВНАЯ

Раз уже я заговорил о моих дядюшках, разрешите несколькими штрихами набросать наше генеалогическое дерево.

Основателем нашего рода был Дамиан Кубас, процветавший в первой половине восемнадцатого столетия. Бочар, проживавший в Рио-де-Жанейро, он так и умер бы бедным и никому не известным, занимайся он одним только бочарным делом. Однако мой предок был человек предприимчивый: он арендовал земли, сеял, собирал урожай, обменивал плоды трудов своих на звонкий металл и, таким образом, оставил кругленький капиталец своему сыну, лиценциату Луису Кубасу. С этого молодого человека и начинается вереница моих предков — тех предков, которых мы согласились признать. Ведь Дамиан Кубас был всего-навсего бочар, да еще, может быть, плохой бочар, а Луис окончил университет в Коимбре, занимал видные государственные должности и дружил с вице-королем Бразилии графом да Кунья.

Фамилия Кубас сильно отдавала бочарной мастерской, поэтому отец мой, приходившийся Дамиану правнуком, имел обыкновение рассказывать, будто вышеуказанное прозвище было получено одним нашим предком за то, что им было захвачено у мавров во времена португальских завоеваний в Африке триста бочек… Так отцу моему, человеку с воображением, удалось взлететь над бочарней на крыльях каламбура. Отец обладал чувством собственного достоинства и был добр и честен, как немногие. Правда, он любил прихвастнуть, пустить пыль в глаза; да кто этим не грешит? Но однажды он потерпел неудачу, попробовав втереться в родословную моего знаменитого тезки, капитана-мора[8] Браза Кубаса[9], основателя Сан-Висенте, который скончался в 1592 году; потому-то меня и назвали Бразом. Но потомки капитана-мора возмутились, и тогда-то отец и выдумал эту историю с маврами.

Кое-кто из нашей семьи еще жив — моя племянница Венансия, «лилия долин», прекраснейшая среди прекрасных дам своего времени, и отец ее Котрин, субъект довольно-таки… впрочем, не будем предвосхищать события; покончим прежде с пластырем.

Глава IV

НАВЯЗЧИВАЯ ИДЕЯ

Проделав изрядное количество сальто-мортале, моя идея превратилась в навязчивую. Читатель, да избавит тебя господь от навязчивых идей; лучше пусть он пошлет тебе в глаз сучок или целое бревно. Вспомни Кавура [10] — навязчивая идея объединить Италию стоила ему жизни. Бисмарк, правда, еще не умер; впрочем, природа — дама капризная, а история — неисправимая кокетка. Светоний [11] представил нам Клавдия простаком, эдакой «тыквой», по выражению Сенеки [12], Тита же провозгласил благороднейшим из римских цезарей. Но вот в наше время является некий ученый муж, нашедший способ доказать, что из обоих императоров воистину благодетельным был тот, кого Сенека называл «тыквой». А тебя, дона Лукреция, прекрасный цветок Борджиа, поэт [13] представил чуть ли не католической Мессалиной, но стоило появиться во всем сомневающемуся Грегоровиусу [14], и репутация твоя уже не так черна, и если не стала ты непорочной лилией, то не считают тебя уж и зловонным болотом. И поэт и ученый — оба отчасти правы.

Итак, да здравствует история, любезная история, позволяющая толковать себя как кому вздумается; возвращаясь к навязчивой идее, я прибавлю только, что именно она создает мужей сильных духом или безумных; идея же ненавязчивая, неустойчивая, то и дело меняющая цвет и форму, порождает Клавдиев, — так утверждает Светоний.

Моя идея была навязчивой, непоколебимой, словно… что же непоколебимо в этом мире? Египетские пирамиды? А может быть, луна или недавно разогнанный германский парламент[15]? Читатель! Смотри сам, какое сравнение более тебе по нраву, и не вороти нос от моих записок потому только, что мы не дошли еще до главных событий. Успеем. Ты, как все читатели, предпочитаешь забавный анекдот серьезным рассуждениям. И правильно делаешь. Сейчас, сейчас. Мне только нужно сказать еще кое-что очень важное; эту книгу пишет человек, ничем не связанный с жизнью, перешагнувший через ее порог. Это философское произведение, местами суровое, местами насмешливое, не призвано ни поучать, ни воспламенять, ни окатывать холодной водой. Оно не пустое развлечение, но и не апостольская проповедь.

Вот мы и дошли; перестань же морщить нос, читатель: мы снова вернулись к пластырю. Оставим в покое историю с ее капризами модной дамы; никто из нас не сражался у Саламина [16], никто не писал Аугсбургского вероисповедания[17]; сам я если и вспоминаю когда-нибудь о Кромвеле, так только потому, что рука, разогнавшая парламент, могла бы вручить англичанам мой пластырь. Не смейтесь над триумфом пуританина и аптеки. Разве вы не знаете, что под сенью великого, всенародного, овеянного славой стяга всегда ютится множество маленьких, скромных флажков, которые нередко переживают большое знамя? Возможно, мое сравнение неудачно, но эти флажки — словно народ, нашедший приют у подножия высокой феодальной крепости; крепость пала, а народ остался. И стал сильным и могущественным, и воздвиг новые крепости; нет, решительно это сравнение неудачно.

Глава V,

В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ УШКО ОДНОЙ СЕНЬОРЫ

В то самое время, когда я занимался своим изобретением и усовершенствовал его, меня прохватил холодный ветер; я заболел, но лечиться не стал. В голове у меня прочно засел пластырь, я был во власти навязчивой идеи, создающей сильных духом и безумцев. Мне представлялось, как я, отделившись от грешной земли, возношусь высоко в небо, подобно бессмертному орлу, — а созерцание столь великолепного зрелища делает человека нечувствительным к точащей его боли. На другой день мне стало хуже; я принял наконец кое-какие меры, однако далеко не достаточные. Лечился я нехотя, как попало, без должного терпения; так постепенно развилась болезнь, перенесшая меня в вечность. Как вы уже знаете, умер я в тяжелый день — в пятницу, и думаю, мне удалось доказать, что убило меня мое изобретение. Бывают и менее веские доказательства, однако им верят.

Я мог бы, вероятно, прожить до конца века, ведь я был крепок и здоров. Обо мне, как и о других столетних старцах, написали бы в газетах. Мог бы я посвятить себя не фармацевтическому изобретению, а, скажем, вопросам политики или религии. И тот же холодный ветер, легко нарушающий человеческие планы, положил бы всему конец. Вот от чего зависит судьба людей.

Рассуждая таким образом, я простился с женщиной, если не самой добродетельной, то, во всяком случае, самой красивой среди своих современниц — иными словами, с незнакомкой из первой главы, с той, чье воображение, подобно аистам… Ей было пятьдесят четыре года, и она была развалиной — величественной развалиной. Представь себе, читатель, что много, много лет тому назад мы, она и я, любили друг друга, и вот теперь, когда я уже был смертельно болен, я вдруг увидел ее — она стояла в дверях спальни.

Глава VI

CHIMÈNE, QUI L’EÛT DIT? RODRIGUE, QUI L’EÛT CRU? [18]

Она стояла в дверях спальни, встревоженная, бледная, вся в черном; минуту была она неподвижна и не решалась войти — возможно, ее смущал сидевший у меня человек. Я смотрел на нее со своего ложа не отрываясь, не говоря ни слова. С нашей последней встречи прошло всего два года, но сейчас я видел ее такой, какой она, да и мы оба, когда-то были, ибо непостижимый Иезекииль[19] поворотил солнце вспять и вернулись дни нашей молодости. Солнце поворотило вспять, я стряхнул с себя немощь старости, и горсть праха, которую смерть уже собиралась развеять в вечности небытия, вдруг победила время, слугу смерти. Что чары Ювенты по сравнению с самой обыкновенной тоской о прошлом!

Друзья мои, воспоминания приятны, не верьте счастью сегодняшнего дня — оно всегда отравлено слюною Каина. Но пройдут годы, успокоятся страсти, и вот тогда вы сможете испытать полное, истинное блаженство. Ибо из двух обманов слаще тот, который уже ничем не омрачен.

Но недолго длились воспоминания — действительность заняла свое место; прошлое отступило перед настоящим. В свое время я разовью перед читателем мою теорию человеческих изданий; теперь же продолжим наш рассказ. Виржилия (ее звали Виржилия) твердой поступью вошла в спальню — годы и траур придавали ей величественный вид — и приблизилась к моему ложу. Сидевший у меня человек встал и вышел. Этот субъект ежедневно навещал меня, чтобы потолковать о развитии торговли, о колонизации, о строительстве железных дорог и тому подобных предметах, чрезвычайно интересных для умирающего. Он вышел; Виржилия продолжала стоять; некоторое время мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Неужели это возможно? Прошло двадцать лет — и что осталось от пылкой влюбленности, от безудержной страсти? Сердца наши увяли, жизнь и опустошила и пресытила их. Теперешняя Виржилия была красива красотой старости, суровой материнской красотой; она пополнела со дня нашей последней встречи в Тижуке. Виржилия была не из тех, кто легко сдается времени, хотя в ее темных волосах и блестели серебряные нити.

— Пришла проведать покойника? — сказал я.

— Какого покойника! — сказала Виржилия, состроив гримасу. — Хочу поставить на ноги притворщика.

В ее голосе не было прежней трепетной нежности, но тон был теплый, дружеский. Кроме меня, в доме был ходивший за мной слуга. Мы могли спокойно беседовать. Виржилия принялась рассказывать новости — остроумно и даже зло. Я, готовый покинуть этот мир, испытывал сатанинское наслаждение, глумясь над ним, — я убеждал себя, что ничего не теряю.

— Странная мысль! — прервала меня Виржилия с легкой досадой. — Смотри, я больше не приду. Скажите на милость — он умирает! Все мы умрем. Сейчас мы еще живы. — Взглянув на часы, она прибавила. — О, боже! Три часа. Мне надо идти.

— Так скоро?

— Да, я зайду к тебе завтра или послезавтра.

— Не знаю, удобно ли это, — счел я нужным заметить. — Ведь твой больной холост, в доме нет женщины.

— А твоя сестра?

— Приедет на несколько дней, но не раньше субботы.

Виржилия подумала, пожала плечами и серьезно проговорила:

— Я уж старуха! Никто не станет осуждать меня. На всякий случай возьму с собой Ньоньо.

Бакалавр Ньоньо был ее единственным сыном. В пять лет он, сам того не ведая, стал невольным соучастником нашей любви. Они пришли через два дня, и, признаюсь, увидав их вместе в моей спальне, я так смутился, что не сразу ответил на любезное приветствие юноши. Виржилия отгадала мои чувства и сказала сыну:

— Ты посмотри только, Ньоньо, на этого господина: он притворяется, что не может говорить, — хочет убедить нас, будто он умирает.

Ньоньо улыбнулся, я, кажется, тоже, и дело кончилось шуткой. Виржилия была спокойна и почти весела, вид у нее был самый добродетельный. Ни взглядом, ни жестом не выдала она себя; говорила, как всегда, сдержанно, держалась спокойно. Ее умение владеть собой показалось мне (а возможно, и было на самом деле) поразительным. Случайно разговор коснулся чьей-то незаконной связи, отчасти скрытой, отчасти ставшей уже достоянием сплетников; и с каким презрением, с каким искренним негодованием отозвалась моя Виржилия о несчастной женщине, кстати, своей близкой приятельнице! Сын гордо слушал исполненные достоинства речи своей матушки, а я спрашивал себя, что бы сказали о нас с Виржилией коршуны, если бы Бюффон[20] родился коршуном… Я начинал бредить.

Глава VII

БРЕД

Насколько мне известно, никто еще не описал свой собственный бред; я это делаю; наука должна быть мне благодарна. Если читатель не интересуется подобного рода явлениями, он может пропустить эту главу. Но как бы мало любопытен ты ни был, читатель, тебе все-таки занятно будет узнать, что же происходило со мной в последующие двадцать — тридцать минут. Прежде всего, я стал ловким пузатеньким китайским цирюльником; я прилежно брил китайского мандарина, а тот щипал меня и угощал конфетами — обычные прихоти китайского мандарина.

Затем я превратился в увесистый том в сафьяновом переплете с картинками и серебряными застежками — «Сущность богословия» святого Фомы[21]. Это заставило меня лежать без движения, сцепив руки на животе, ведь они как раз были застежками книги, и кто-то (конечно, Виржилия) пытался их разнять, — видимо, в таком положении я походил на покойника.

Приняв человеческий образ, я увидел бегемота, который подбежал ко мне, посадил к себе на спину и поскакал. Я покорно позволил ему везти себя, то ли от страха, то ли доверившись ему. Вскоре, однако, он понесся с головокружительной быстротой, и я осмелился намекнуть ему, что считаю наше путешествие бесцельным.

— Вы ошибаетесь, — ответил бегемот. — Мы направляемся к началу веков.

Я что-то промямлил относительно дальнего расстояния, но бегемот или не расслышал, или не понял меня; может быть, он притворился, что не расслышал или не понял. Удивившись дару речи бегемота, я спросил его, не происходит ли он от Ахиллесового коня или Валаамовой ослицы[22], и он ответил мне движением, свойственным этим животным: похлопал ушами. Я закрыл глаза и вверился его бегу. Признаться, меня разбирало любопытство, мне до смерти хотелось узнать, где оно, это начало веков, столь же ли оно таинственно, как, скажем, истоки Нила, а главное, столь же ли оно бессмысленно, как их завершение (домыслы больного мозга). Я ехал, закрыв глаза, и, следовательно, не видал дороги; помню только, что становилось все холоднее, и наконец мне показалось, что мы вступили в царство вечных льдов. Я открыл глаза, и что же: мой бегемот скакал по снежной равнине, на горизонте вставали снежные горы, растения и животные тоже были из снега. Повсюду один только снег, снежное солнце леденило нас своими лучами. Я попробовал заговорить, но из уст моих вырвался тревожный шепоток:

— Где мы?

— Миновали Эдем.

— Прекрасно; так остановимся у шатра Авраамова[23].

— Но ведь мы едем в обратную сторону! — прозвучал насмешливый ответ.

Я был раздосадован и сбит с толку. Путешествие казалось мне теперь утомительным и нелепым, холод — невыносимым, бег моего скакуна — слишком быстрым, результат всего — сомнительным. И потом, в мою больную голову пришла бредовая мысль: а что, если, добравшись наконец до цели, я буду растерзан вечными, как мир, когтями веков, разгневанных моими притязаниями узреть их начало? Я размышлял, а бегемот поглощал расстояние, и равнина со страшной скоростью уносилась назад. Вдруг он остановился, и я смог более или менее спокойно оглядеться. Но, кроме слепящей снежной белизны, я ничего не увидел; белым стало даже небо, прежде лазурное. Местами из снега торчали огромные безобразные растения, и ветер шевелил их широкие листья. Тишина была поистине гробовая. Казалось, все в изумлении застыло перед взором человека.

Откуда она явилась? Из-под земли? С неба? Не знаю; гигантская фигура женщины возникла передо мной и вперила в меня глаза, сверкавшие, подобно солнцу. Все в ней было огромно до дикости, человеческий взгляд не в силах был охватить ее, очертания растворялись в пространстве, плотное неуловимо переходило в прозрачное. Потрясенный, я не сказал ни слова, даже не вскрикнул. Но через некоторое время я все-таки полюбопытствовал, кто она и как ее зовут. Бредовое любопытство.

— Меня зовут Природа, или Пандора; я твоя мать и твой враг.

Услышав последнее слово, я испуганно отступил. Женщина расхохоталась — и словно ураган пронесся по равнине; растения пригнулись, окружавшие нас предметы протяжно застонали.

— Не бойся, — сказала женщина, — я твой враг, но я не лишаю жизни; наоборот. Ты жив — и это высшая мука.

— Жив? — спросил я, вонзая ногти себе в ладони, чтобы в этом удостовериться.

— Да, ты жив, о червь. Я не отняла еще жалкой оболочки, которой ты так гордишься. В течение нескольких часов предстоит тебе вкушать хлеб скорби и вино тщеты. Ты жив; жив и безумен. Но если рассудок вернется к тебе хотя бы на миг — ты скажешь, что хочешь жить.

Говоря так, видение протянуло руку, схватило меня за волосы и подняло в воздух, будто пушинку. Тут только смог я рассмотреть ее лицо: оно было огромно. Воплощение спокойствия, ни гримасы жестокости, ни ухмылки ненависти не искажали его. Оно выражало непоколебимое равнодушие, вечную глухоту, каменную волю. Бури ярости бушевали либо глубоко в ее сердце, либо не бушевали вовсе. В то же время это ледяное лицо было так молодо, дышало таким здоровьем и силой, что я почувствовал себя жалчайшим, ничтожнейшим из существ.

— Ты понял? — спросила она после минутного взаимного созерцания.

— Нет, — ответил я. — Не понял и не хочу понять. Ты абсурд, ты вымысел. Я, должно быть, вижу тебя во сне, или я действительно сошел с ума, и ты просто бред сумасшедшего, нелепость, за которую не отвечает отлетевший разум. Какая ты Природа! Природа, которую я признаю, — мать, но не враг. Она не превращает жизнь в муку, и у нее не может быть такого могильно-равнодушного лица. Но почему ты называешь себя Пандорой?

— Потому что в ящике моем собрано и добро, и зло, и самое высшее благо — надежда, утешение смертных. Ты дрожишь?

— Да, — твой взгляд пронизывает меня.

— Конечно; я ведь не только жизнь, я и смерть, а ты как раз должен вернуть мне данное тебе взаймы. Сластолюбец! Ты насладишься блаженством небытия.

Последние слова, подобно грому, прокатились над бескрайней равниной, и мне вдруг представилось, что больше я никогда ничего не услышу, что я начинаю разлагаться. И я поднял к ней умоляющий взор и попросил еще несколько лет жизни.

— Червь! — воскликнула она. — К чему тебе несколько лишних мгновений? Чтобы пожирать других и самому быть съеденным? Неужели ты не пресытился зрелищем непрестанной грызни между живущими? Ты познал все лучшее, все наименее мучительное, что могла я тебе дать: рождение утра и грусть вечера, мир ночи и прекрасные картины дня, наконец, сон — высшее блаженство, исходящее из рук моих. Чего же ты еще хочешь, о жалкий безумец?

— Жить, больше мне ничего от тебя не надо. Кто же, если не ты, внушил мне эту страстную любовь к жизни? Я люблю жизнь; и в этом твоя заслуга, зачем ты разишь себя самое, убивая меня?

— Затем, что ты мне больше не нужен. Затем, что для Времени важен не отходящий, а грядущий миг. Рождающийся человек полон жизненных сил, он воображает, что приносит с собой вечность; но и он смертен, и он погибает, зато Время не приостанавливает свой бег. Ты скажешь, это жестоко? Ты прав, но я не знаю другого закона. Жестокость необходима для продления жизни. Ягуар убивает быка, потому что ягуар хочет жить, и чем бык моложе, тем лучше. Так уж устроен мир. Не веришь? Смотри.

Говоря это, она поставила меня на вершину горы, и вдали, в тумане, взору моему открылось необыкновенное зрелище; я долго не мог оторвать от него глаз.

Представь себе, читатель, что вся история человечества предстала передо мной: один за другим проносились века, народы, блеск и тщета великих империй; бушевали разрушительные страсти, живая и мертвая природа жадно уничтожали друг друга. Печальным и смешным было это зрелище. История мира обрела ту яркость и четкость, какую не смогли бы придать ей ни воображение, ни наука, ибо наука суха, а воображение неустойчиво. Я созерцал живой сгусток времени. Описать это так же трудно, как остановить молнию. Века неслись с фантастической скоростью, но я смотрел на них не обычным человеческим взором, а сквозь призму бреда и видел все — от высших блаженств до величайших бедствий. Я видел, как любовь множит страдания, а страдания делают человека слабым. Я видел всепоглощающую алчность, испепеляющий гнев, ядовитые слюни зависти, я видел орошенные потом перо и мотыгу, видел тщеславие, честолюбие, ненависть и любовь, богатство и голод, они хватали человека, трясли, точно побрякушку, а потом бросали, как ненужную ветошь. Все это были разнообразные проявления одного и того же зла, которое пляшет в ярком наряде арлекина и гложет то наше тело, то наш ум. Иногда оно отступает перед безразличием — этим сном без видений, или перед извращенным страданием — радостью. И человек, истерзанный, но не смирившийся, пытаясь вырваться из тисков рока, гонится за пестрой куклой, кое-как сметанной иглой воображения из обрывков неосязаемого, невидимого, непонятного, а кукла — призрак счастья — вечно ускользает от него или вдруг дает поймать себя за край одежды, и смертному кажется, что он сжимает ее в своих объятиях, а кукла дьявольски хохочет и исчезает, как дым.

Видя все это, я не смог сдержать стона, а Природа, или Пандора, не проронила ни единого слова и не улыбнулась, тогда как сам я, подчинясь какому-то закону безумия, разразился судорожным идиотским смехом.

— Ты права, — сказал я, — на это стоит посмотреть; забавно, хоть, пожалуй, и однообразно. Когда Иов призывал смерть, он хотел, видимо, отсюда, сверху, взглянуть на этот спектакль. Будь добра, Пандора, разверзни чрево и поглоти меня; все, что я вижу, чрезвычайно забавно, но все-таки поглоти меня.

Вместо ответа она принудила меня смотреть, и опять перед моими глазами с головокружительной скоростью замелькали века, поколения сменялись поколениями, они рождались то скорбными, будто евреи в плену египетском, то буйно веселыми, как приспешники Коммода[24], и все они в точно назначенный час сходили в могилу. Я хотел бежать, но непостижимая сила удерживала меня на месте, и я сказал себе: пусть века идут, придет и мой, придет и последний, и мне откроется загадка вечности. И я вперил взгляд в чреду эпох, которые возникали и исчезали, но теперь я смотрел спокойно, уверенно, может быть, даже весело. Каждый век приносил мрак и свет, мир и войну, у каждого были свои истины, свои заблуждения, и целая свита новых систем, новых идей, новых иллюзий; в каждом распускалась зелень весны, которая затем желтела, чтобы снова зазеленеть. Так в календарно размеренном ходе жизни создавалась история и цивилизация, голый, безоружный человек одевался, брал в руки топор, строил хижины и дворцы, жалкие деревушки и стовратные Фивы, творил пытливую науку и возвышенное искусство, становился оратором, философом, разъезжал по всему свету, спускался в подземное царство, поднимался под облака, внося свой вклад в поразительную деятельность, вызванную потребностью жить и страхом смерти.

Наконец мой рассеянный, исполненный грусти взгляд различил наш век, а вслед за ним и будущее. Наш век казался проворным, самодовольным, предприимчивым, всезнающим, несколько, впрочем, неясным и таким же стремительным и однообразным, как и все предыдущие. Я удвоил внимание и напряженно всматривался: сейчас я увижу последний век — последний! Но я ничего не смог разобрать, он промчался с бешеной скоростью; в сравнении с ней вспышка молнии длится столетие. Все исказилось: кое-что стало огромным, кое-что очень маленьким, некоторые вещи исчезли совсем; туман скрыл все, кроме привезшего меня бегемота, но вот и он начал становиться все меньше, меньше, меньше, пока не достиг размеров кота. Да, это действительно кот! Я вгляделся: это мой кот Султан играл у дверей спальни комком бумаги…

Глава VIII

РАЗУМ ПРОТИВ БЕЗУМИЯ

Читатель, наверное, понял — мой Разум возвращался в свой дом и предлагал Безумию удалиться, справедливо обращая к нему слова Тартюфа: «La maison est à moi, c’est à vous d’en sortir»[25].

Таков уж каприз Безумия — по душе ему чужие покои, и выгнать его нелегко; не идет он из чужого дома; совести у него давно нет. Если мы подумаем об огромном количестве домов, занятых им на более или менее длительный срок, то вынуждены будем прийти к выводу, что наш любезный странник — истинный бич домовладельцев. Во всяком случае, в дверях моего мозга дело чуть было не кончилось дракой, ибо пришелец не желал покинуть дом, хозяин же не отступал от намерения вернуть свою собственность. Наконец Безумие пошло на уступки, прося оставить ему хотя бы уголок на чердаке.

— Ну нет, — ответил Разум, — с меня достаточно, теперь я научен горьким опытом и знаю, что с чердака вы попытаетесь перебраться в столовую, оттуда в гостиную и так далее.

— Разрешите мне побыть еще хоть немного, я хочу разгадать тайну.

— Тайну?

— Даже две, — поправилось Безумие. — Тайну жизни и тайну смерти; я прошу у вас всего десять минут.

Разум расхохотался:

— Ты неисправимо… ты все то же… все то же…

Говоря это, он схватил Безумие за руки и выволок его за дверь; потом вошел в дом и заперся. Безумие стонало еще какие-то мольбы, бормотало угрозы; однако скоро и ему надоело. Оно насмешливо высунуло язык и пошло своей дорогой.

Глава IX

ПЕРЕХОД

Посмотрите, как ловко и как искусно я перейду теперь к основным событиям этой книги. Мой бред начался при Виржилии; Виржилия была великим грехом моей молодости; молодость не бывает без детства; детство предполагает рождение. Вот мы и дошли до 20 числа октября месяца 1805 года, то есть дня, когда я родился. Видите? Как все просто, и ничто не отвлекает неторопливого внимания читателей. Да, в своей книге я использовал все преимущества старого метода, но пренебрег его излишней педантичностью. Пора поговорить о методе. Слов нет — метод необходим, но давайте оденем его попроще, эдак посвободнее, понебрежнее, пусть он ходит без галстука и подтяжек, легко, по-домашнему; ему нет дела ни до соседки, ни до квартального надзирателя. Метод — все равно что красноречие. Бывает красноречие естественное, непринужденное, вдохновенное, внушенное чарами истинного искусства, а бывает другое — парадное, пустое, натянутое. Итак, 20 октября.

Глава X

В ЭТОТ ДЕНЬ

В этот день на древе рода Кубас расцвел прелестный цветок. Родился я; меня приняла Паскоала, знаменитая повивальная бабка из провинции Миньо, открывшая, по ее словам, врата этого мира целому поколению фидалго[26]. Весьма возможно, что отец мой слышал ее слова; однако думаю, что не они, а родительские чувства заставили его поблагодарить повитуху двумя золотыми полудублонами. Меня выкупали, спеленали, и я стал героем нашего дома. Какое только будущее мне не предсказывали! Дядя Жоан, пехотный офицер, находил, что у меня взгляд Бонапарта, чего отец мой не мог спокойно слышать; дядюшка Илдефонсо, тогда еще простой священник, прочил меня в каноники.

— Он будет каноником, — я не говорю о большем, чтобы не прослыть гордецом; но я отнюдь не удивлюсь, если господь вверит ему епископство… да, да, епископство; вполне возможно. Как ты думаешь, братец Бенто?

Отец отвечал, что я буду тем, кем пожелает сделать меня всевышний, и высоко поднимал меня, словно хотел показать всему городу и всему миру; он поминутно у всех спрашивал, похож ли я на него, умен ли, красив ли…

Я пишу с чужих слов, мне рассказывали об этом несколько лет спустя; многих подробностей того славного дня я не знаю. Можно, однако, с уверенностью сказать, что соседи приходили с поздравлениями или присылали слуг и что в первые недели дом наш был полон гостей. Ни один стул не оставался свободным; из сундуков были вытащены парадные панталоны и сюртуки. И если я стану перечислять все поцелуи, все ласки, все благословения и восхищения, то мне никогда не закончить этой главы. А ее пора кончать.

Я не смогу подробно описать своих крестин, мне мало о них рассказывали; знаю только, что это был один из самых пышных праздников следующего, 1806 года; крестили меня в храме Сан-Домингос, во вторник, в марте месяце, в светлый чистый сияющий день. Моими крестными родителями были полковник Родригес де Матос и его супруга; оба они происходили из старинных знатных семейств севера Бразилии, и оба были действительно благородны, как благородна была и кровь, текшая в их жилах; их предки проливали ее во время войны с Голландией[27]. Помнится, эти имена я выучил одними из первых; наверное, я очень мило их коверкал, потому-то меня и заставляли повторять их перед знакомыми, демонстрируя, видимо, мое раннее развитие.

— Душенька, скажи господам, как зовут твоего крестного.

— Крестного? Его превосходительство сеньор полковник Пауло Ваз Лобо Сезар де Андраде-и-Соуза Родригес де Матос; а крестную — ее превосходительство сеньора дона Мария Луиза де Маседо Резенде-и-Соуза Родригес де Матос.

— Какой умненький мальчик! — восклицали слушатели.

— Умненький, — соглашался отец, расплываясь в счастливой улыбке, и гладил меня по головке, глядя на меня долгим влюбленным взглядом. В такие минуты он бывал чрезвычайно доволен собой.

Я начал ходить, не знаю точно когда, но, во всяком случае, гораздо раньше, чем другие дети. Наверное, помогая природе, мои родители заставляли меня делать первые шаги, уцепившись за стулья или за подаренную для этой цели деревянную тележку. «Иди, душенька, иди», — уговаривала меня нянька, придерживая за платьице, в то время как матушка трясла передо мною погремушкой. И я шел, привлеченный дребезжанием, плохо ли, хорошо ли, но шел; и потом уже ходил всю жизнь.

Глава XI

МАЛЬЧИК — ОТЕЦ МУЖЧИНЫ

Я вырос; семья не принимала в этом особенного участия. Вырос стихийно, естественно, как растут магнолии или кошки, с той лишь разницей, что кошки уступали мне в лукавой изобретательности, а магнолии — в подвижности. Поэт назвал мальчика отцом мужчины. Что же я был за мальчик?

С пяти лет меня стали называть «дьяволенком»; я и вправду был одним из самых отчаянных сорванцов своего времени, выдумщиком, болтуном, своевольным проказником. Как-то я ударил по голове одну нашу рабыню: она мне не дала попробовать кокосового повидла, которое готовила! Не удовлетворенный причиненным злом, я бросил в кастрюлю с повидлом пригоршню золы, но и этого мне показалось мало: я наябедничал матушке, будто рабыня испортила повидло нарочно. Было мне тогда шесть лет. Негр Пруденсио постоянно служил мне лошадкой; он становился на четвереньки, брал в зубы веревку на манер узды, я же, вооружившись прутом, влезал к нему на спину, и уж хлестал я его, гонял то вправо, то влево, то прямо, и он меня слушался. Стонал, но слушался; иногда только, бывало, скажет: «Ай, миленький», — на что я неизменно возражал: «Заткнись, дурак!» Я прятал шляпы гостей, прилаживал уважаемым господам бумажные хвостики, дергал, кого мог, за волосы, щипал дам и совершал многие другие подвиги в том же духе. Все это были доказательства моего пытливого ума и сильного, волевого характера; отец восхищался моими проделками, и если он меня иногда и бранил при посторонних, то только для порядка — когда мы оставались вдвоем, он осыпал меня поцелуями.

Не стоит, однако, думать, что и всю свою дальнейшую жизнь я бил себе подобных по головам и прятал их шляпы; но я стал черствым эгоистом, я привык смотреть на людей сверху вниз, и если шляп не трогал, то за волосы кое-кого нет-нет да и дергал.

Я привык равнодушно взирать на несправедливость и склонен был объяснять ее и оправдывать, судя по обстоятельствам, не заботясь о соблюдении сурового идеала добродетели. Матушка обучала меня на свой манер, заставляя вытверживать наизусть молитвы и притчи; но не они, а природа, инстинкты руководили мной, и евангельская притча, лишенная живого дыхания жизни, становилась пустой формулой. Утром, до сладкой каши, и вечером, перед сном, я просил бога простить меня, как сам прощал своих должников; днем я шалил, как мог, и отец, немного придя в себя после очередной моей выходки, гладил меня по головке, приговаривая; «Ах, разбойник! Ах, разбойник!»

Отец мой души во мне не чаял. Матушка, болезненная, набожная женщина, была не очень умна, зато добра, искренне милосердна, добродетельна и скромна. При ее красоте и богатстве она до смерти боялась грозы и мужа, которого почитала своим земным богом. Эти два столь не похожих друг на друга существа и были моими воспитателями. Метод их, имея некоторые хорошие стороны, был в общем далеко не идеальным и даже порочным. Мой дядя-каноник говорил об этом отцу, подчеркивая, что в моем воспитании свободы было более, нежели наставлений, а ласка заменяла строгость; на это отец возражал, говоря, что новый метод намного совершеннее общепринятого. Дядя оставался при своем мнении, отец — при своем.

Помимо наследственности и воспитания, существенное влияние оказывает среда, дом, где ты живешь, родственники. Обратимся к дядюшкам. Дядя Жоан вел легкомысленную жизнь, любил пошутить, поговорить на скользкие темы.

С одиннадцати лет я постоянно слушал истории, которые он рассказывал, действительно происшедшие или выдуманные, но всегда непристойные и грязные. Он не щадил ни моей невинности, ни сутаны своего брата, поэтому, когда разговор принимал сомнительный оборот, каноник покидал нас, а я оставался и слушал, вначале ничего не понимая, затем с интересом. Скоро я стал искать общества дяди Жоана, сам вызывал его на скабрезные рассказы; он очень любил меня, закармливал сладостями, водил гулять. Когда дядя приезжал к нам погостить, мне случалось заставать его около прачечной за веселой болтовней с рабынями, стиравшими белье. Вот где было раздолье: веселые россказни, острые словечки, ехидные вопросы и хохот, которого никто — ни хозяин, ни хозяйка не могли слышать, так как прачечная находилась далеко от дома. Негритянки в подобранных юбках стояли в каменном водоеме или рядом с ним, согнувшись над грудами белья, намыливали, выжимали и били его, весело откликаясь на шуточки дяди Жоана; то и дело слышались возгласы:

— Господи! Ох, сатанинское наваждение!

Дядя-каноник был совсем другим. Его поведение отличалось строгой целомудренностью. Но как раз это качество, которое могло бы служить украшением человека, дяде моему помогало лишь скрыть его посредственность. В церкви он видел только внешнюю сторону, иерархию, роскошные облачения, пышные церемонии. Ризница была ему ближе, чем алтарь, мелкие нарушения церковной службы волновали его более, нежели нарушение заповедей. Теперь, умудренный прожитой жизнью, я не уверен, что дядя справился бы с толкованием трудных мест из Тертуллиана[28] или смог без запинки изложить историю Никейского символа[29], но он, как никто, знал, когда и с какими поклонами следует обращаться к священнику во время парадной службы. У дяди была единственная честолюбивая мечта: стать каноником; по его словам, на большее он просто не мог рассчитывать. Благочестивый, требовательный к себе, до мелочности усердный в соблюдении правил, скромный, он обладал несомненными добродетелями, но был бессилен передать их другим.

Я ничего не скажу о моей тетке с материнской стороны, доне Эмеренсии, имевшей, впрочем, на меня большое влияние; она резко отличалась от остальных, но с нами прожила недолго, каких-нибудь два года.

Об остальных родственниках и знакомых говорить не стоит: я их почти не знаю, мы мало и редко с ними встречались. Мне только хотелось бы бегло рассказать о жизни в нашем доме, о простоте нравов, безволии родителей, их желании удовлетворить мой малейший каприз, их любви к показному блеску, шуму и так далее. Вот на какой почве, при каком удобрении взрос цветок.

Глава XII

ЭПИЗОД 1814 ГОДА

Я не могу продолжать, не рассказав кратко один забавный эпизод 1814 года; было мне тогда девять лет.

Когда я родился, Наполеон сиял в зените славы и власти; он уже был императором, им без устали восхищались. Мой отец, который, уверив других в нашем благородном происхождении, кончил тем, что и сам уверовал в него, питал к Бонапарту сильнейшую, впрочем, чисто умозрительную, ненависть. В нашем доме много и отчаянно спорили, ибо мой дядя Жоан, видимо, из чувства профессиональной солидарности прощал Наполеону деспотизм, ценя его как полководца, а мой дядя-священник был непримирим в отношении корсиканца; мнения остальных родственников разделились; спорам не было конца.

Когда в Рио-де-Жанейро пришла весть о первом поражении Наполеона, дом наш пришел в волнение, однако никто не позволил себе насмехаться или злорадствовать. Сторонники императора сочли приличным молчать среди общего ликования; кое-кто даже присоединился к рукоплесканиям большинства. Ликующее население не скупилось на выражение горячей симпатии королевской семье; не обошлось без фейерверков, салютов, торжественных месс, приветствий, процессий. В праздничные дни я носился с новой игрушечной шпагой, подаренной мне крестным отцом в день святого Антония, и, признаться, это оружие занимало меня куда больше, чем падение Бонапарта. Это я запомнил на всю жизнь. И, надо сказать, навсегда сохранил глубочайшую уверенность в том, что наша собственная игрушечная шпага неизмеримо важнее шпаги Наполеона. Да, да, заметьте: пока я жил, я выслушал немало красочных речей, прочел великое множество страниц, на которых были изложены блестящие мысли, выраженные блестящими словосочетаниями, и всегда слова одобрения, срывавшиеся с моих уст, сопровождал умудренный опытом внутренний голос: «Спокойнее; меня волнует только моя собственная игрушечная шпага».

Наша семья не удовлетворилась одним только анонимным участием в общем ликовании; мы сочли нужным и своевременным отметить падение императора торжественным званым ужином, да таким, чтобы слухи о нем дошли до самого короля или, во всяком случае, до его министров. Сказано — сделано. На свет божий вытащили серебро, доставшееся нам от деда Луиса Кубаса, скатерти голландского полотна, прекрасные китайские вазы; закололи свинью; заказали монахиням из Ажуды всевозможные варенья и печенья; намывались и начищались до блеска паркетные полы, лестницы, канделябры, люстры.

В назначенный час к нам явилось избранное общество: судья, трое или четверо офицеров, коммерсанты, юристы, чиновники, кто пришел один, кто в сопровождении жен и дочерей, но все одинаково жаждали похоронить память о Бонапарте в своих желудках. Это был не ужин, нет, — это был реквием. Во всяком случае, в таком приблизительно духе высказался один из присутствовавших юриспрудентов, доктор Виласа, несравненный стихотворец, импровизатор стихов на заданные темы и рифмы, сдобривший кушанья сладостью поэзии. Он встал — я, как сейчас, вижу его заплетенные в косичку волосы, шелковый сюртук, изумрудный перстень — и обратился к моему дяде-священнику с просьбой предложить тему; услыхав ее, он вперил взор в одну из дам, откашлялся, воздел правую руку с поднятым указательным пальцем и, закончив эти приготовления, прочитал глоссу. Он продекламировал целых три строфы и, видимо, поклялся своим богам декламировать вечно; он просил тему за темой, импровизировал новые и новые глоссы. Одна сеньора, не в силах сдержать своего восхищения, высказала его вслух.

— Вы говорите это только потому, — скромно возразил Виласа, — что вам не довелось слышать импровизаций Бокаже[30], я же слышал их в Лиссабоне в конце минувшего века. Какой был поэт! Какие стихи, какая необыкновенная легкость! Мы часами состязались с ним в кофейной Никола, и нам рукоплескали и кричали «браво». О Бокаже, великий поэт! Как раз на днях мы говорили о нем с герцогиней де Кадовал…

Последние слова, произнесенные весьма выразительно, вызвали у присутствующих дрожь восхищения. Доктор Виласа, такой доступный, такой скромный, состязался, оказывается, с великими поэтами, дружески беседовал с герцогинями! Бокаже! Герцогиня де Кадовал! Дамы млели, мужчины смотрели на Виласу с уважением, завистью, некоторые с недоверием. А он между тем декламировал и декламировал, нанизывая метафору на метафору, эпитет на эпитет, изобретая новые и новые рифмы к словам «тиран» и «узурпатор». Подали десерт, но о еде никто и не думал. В перерывах между глоссами слышалось довольное бурчание сытых желудков; глаза — одни влажные, ленивые, другие живые, блестящие — медлительно скользили или резво пробегали по столу, ломившемуся от сластей и фруктов. Тут были и нарезанные кружками ананасы, и ломтики дыни, в хрустальных вазах золотилось кокосовое повидло и густой сироп из сахарного тростника, тут же стояли сыр и хрустящий поджаристый акара[31]. Время от времени непринужденный смех нарушал торжественную важность банкета. Гости завязывали беседы.

Девицы говорили о песенках, которые они собирались петь под аккомпанемент клавесина, о менуэте и английском «соло»; одна почтенная дама обещала исполнить старинный «быстрый танец», дабы показать, как веселились люди во времена ее детства. Господин, сидевший рядом со мной, сообщал соседу справа сведения об очередной партии рабов; он получил два письма из Луанды от своего племянника: в одном письме его уведомляли о том, что закуплено сорок голов, в другом же… письма были у него в кармане, но ему казалось неудобным читать их. По его словам, на этот раз мы должны были получить не менее ста двадцати черных невольников.

Хлоп… хлоп… хлоп… Виласа бил в ладоши, прося внимания. Шум тотчас смолкал, словно стаккато в оркестре, и все глаза обращались к импровизатору. Сидящие на другом конце стола приставляли к уху ладонь, чтобы ничего не упустить; большинство, еще ничего не слышав, заранее изображало на лице своем любезную улыбку одобрения.

Я же, всеми забытый, не отрывал завороженных глаз от вазы с моим любимым вареньем. Я радовался концу каждой импровизации, считая ее последней; но, увы, — глоссы следовали одна за другой, а десерт оставался нетронутым. Никто не догадывался перейти к сладкому. Отец, сидя во главе стола, наслаждался всеобщим довольством, любовался веселыми лицами гостей, сервировкой, цветами, согласием, вызванным обильной, вкусной едой. Я видел это, ибо я беспрестанно переводил глаза с варенья на отца и с отца на варенье, взглядом умоляя его положить мне лакомство, и все напрасно. Он был целиком поглощен собой. Декламация не прерывалась, вынуждая меня терпеть и ждать. В конце концов я не выдержал. Я попросил варенья, сначала тихонько, потом громче, потом закричал, завопил, затопал ногами. Отец, готовый дать мне солнце, если бы я попросил, позвал слугу и велел положить мне сладкого, но было поздно. Тетушка Эмеренсия сдернула меня со стула и передала служанке; я плакал и вырывался.

Виноват был импровизатор: по его милости меня оставили без сладкого и выгнали из-за стола. Я принялся изобретать способ отомстить как можно чувствительнее, мне хотелось выставить поэта в смешном свете. Доктор Виласа, человек степенный и обходительный, сорока семи лет от роду, считался образцовым супругом и отцом семейства. Привязать ему бумажный хвостик или дернуть за волосы казалось мне недостаточным; нанесенная мне обида требовала настоящей, серьезной мести. Я стал следить за Виласой и после ужина спустился за ним в сад, куда все гости отправились подышать свежим воздухом. Я заметил, что Виласа беседует с сестрой сержанта Домингеса доной Эузебией, девицей в самом цвету, не красавицей, но и не уродом.

— Я на вас сержусь, — говорила дона Эузебия.

— За что же?

— За что? Ах… такова уж моя судьба… лучше бы мне умереть.

Смеркалось: они пошли в глубь сада, где сплетались кусты и деревья, образуя густые заросли. Я шел за ними. Глаза Виласы пылали от страсти и выпитого вина.

— Оставьте меня, — сказала сестра сержанта.

— Нас никто не видит. Ты хочешь умереть, мой ангел? Что за мысль! Я тоже умру тогда… да что там — я и теперь умираю от тоски, от страсти…

Дона Эузебия поднесла к глазам платок.

Импровизатор перебирал в памяти цитаты и остановился наконец на следующей, взятой, как я узнал позже, из оперы Иудея[32]:

Не плачь, мое сокровище; иначе

Двумя аврорами займется день!

Сказав это, он привлек ее к себе; она почти не сопротивлялась; их лица сблизились; и я услышал звук поцелуя, самого робкого из поцелуев.

— Доктор Виласа целует дону Эузебию! — заорал я и бросился бежать по саду.

Слова мои прозвучали словно удар грома; гости застыли в недоумении, глаза их зажглись любопытством; пошли улыбочки, перешептывания, маменьки стали уводить дочерей, ссылаясь на сырость ночного воздуха. Отец схватил меня было за ухо — моя неделикатность разгневала его не на шутку. Но уже на другой день, вспоминая за обедом о происшествии, он, смеясь, шутливо схватил меня за нос: «Разбойник! Ах, разбойник!»

Глава XIII

ПРЫЖОК

А теперь, читатель, давай-ка сдвинем ноги вместе и перепрыгнем через школу — скучную школу, в которой я выучился читать, писать, считать, давать и получать подзатыльники и шалить то на пляже, то на холмах, смотря по тому, куда удавалось убежать мне и другим дьяволятам.

Школьное время не обошлось без неприятностей; меня бранили, наказывали, уроки бывали и длинны и трудны; впрочем, одна лишь палматория[33] била по-настоящему больно… О палматория, гроза детских лет моих, ты воистину была тем «compelle intrare»[34], которым наш старый, костлявый, лысый учитель вбивал нам в головы азбуку, правописание, синтаксис и что-то там еще; благословенная палматория, поносимая теперешними умниками! Почему не дано мне было вечно остаться под твоей непререкаемой властью, столь необходимой моему невежеству, моей неопытной душе и моей игрушечной шпаге 1814 года, той самой, с которой не могла сравниться шпага Наполеона?! Чего ты от нас, в конце концов, требовал, старый учитель грамоты? Чтобы мы учили уроки и хорошо вели себя в классе; этого требует от нас и сама жизнь — окончательная наша школа; с той только разницей, что ты вызывал в нас страх, а не отвращение. Я, как сейчас, вижу: вот ты входишь в класс, на ногах у тебя белые кожаные туфли, в руках — платок; лысина твоя сверкает, лицо чисто выбрито; ты садишься, отдуваешься, берешь первую понюшку табаку и начинаешь спрашивать урок. И ты неукоснительно совершал все это в течение двадцати трех лет в жалком домишке на Вшивой улице, скромно, аккуратно, тихо, не требуя поклонения, никому не досаждая, не пытаясь вытащить свою заурядность на всеобщее обозрение, пока наконец в один прекрасный день ты не канул во мрак, никем не оплаканный, кроме твоего старого черного слуги; даже я над тобой не плакал, хотя ты выучил меня писать.

Учителя звали Луджеро. Я хочу выписать на этой странице его полное имя: Луджеро Барата [35] — роковое имя, служившее нам постоянным поводом для насмешек. Один из мальчиков, Кинкас Борба, был прямо-таки жесток с бедным учителем. Два-три раза в неделю он засовывал в карманы его старомодных брюк, или в ящик стола, или под чернильницу дохлого таракана. Если старик обнаруживал таракана во время урока, он подпрыгивал на стуле, обводил нас пылающим взором и бранил как только мог: «Скоты! Варвары! Ничтожества! Сорванцы! Невежды!» Мы воспринимали это по-разному: кто дрожал, кто фыркал, один Кинкас Борба сидел с невозмутимым видом, глядя прямо перед собой.

Кинкас Борба был, что называется, сокровище. Ни разу в детстве и вообще в жизни не встречал я такого веселого, такого изобретательного озорника. Другого такого не было ни в нашей школе, ни в целом городе. Мать его, состоятельная вдова, обожала свое единственное чадо, баловала его, наряжала, потакала всем его прихотям. За ним ходил тщательно одетый слуга, который снисходительно разрешал нам прогуливать школу и убегать на холмы Ливраменто и Консейсан, где мы с Кинкасом разоряли птичьи гнезда, ловили ящериц или просто бродили, как два бездельника. А каким он был маленьким императором[36]! Как неподражаемо играл он эту роль на празднике святого духа! Да и вообще в наших детских играх Кинкас Борба всегда изображал королей, генералов, министров — словом, лицо, власть имущее. Какая гордая осанка была у этого негодника, какое величие, какая торжественная походка! Кто бы мог подумать… стой, перо; не будем предвосхищать события. Прыгнем прямо в 1822 год — год, принесший Бразилии политическую независимость, а мне — первое сердечное рабство.

Глава XIV

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Мне было семнадцать лет; над верхней губой у меня пробивался пушок, который я изо всех сил старался превратить в усы. Живой, решительный взгляд придавал моему лицу мужественное выражение. Держался я самоуверенно и, вероятно, походил не то на ребенка, желавшего казаться мужчиной, не то на ребячливого мужчину. Я был хорош собой, дерзок, кровь моя кипела, вел я себя так, словно в руках у меня был хлыст, на ногах — сапоги со шпорами, и я ворвался в жизнь на том горячем, нервном скакуне, воспетом в балладах, которого поэты-романтики выпустили из ворот средневекового замка на улицы нашего века. Но романтики безжалостно загнали бедного скакуна, он пал, и пришлось оттащить его в сторону; тут-то и нашли его, полусъеденного червями, реалисты, сжалились над ним и взяли на страницы своих книг.

Итак, я был красивым, заносчивым и богатым юнцом, и вы легко можете себе представить, что многие дамы склоняли предо мной задумчивое чело или вздымали ко мне пылкий взор. Но пленить меня удалось одной… одной… не знаю, как назвать ее. Книга моя вполне пристойна, таково, во всяком случае, было мое намерение; ну ладно, или уж говорить все, или не говорить ничего. Меня пленила одна испанка, Марсела, «Прелестная Марсела», как справедливо называли ее молодые повесы моего времени. Марсела была дочерью огородника из Астурии; она сама сказала мне это однажды в минуту откровенности; по другой, общеизвестной, версии отец ее был мадридским юристом, жертвой наполеоновского нашествия; его, раненного, заключили в тюрьму и там расстреляли, едва Марселе исполнилось двенадцать лет. Cosas de Espana[37]! Впрочем, кем бы ни был ее отец, огородником или юристом, — веселой, своенравной, лишенной предрассудков «Прелестной Марселе» одинаково были чужды и сельская наивность, и строгая мораль. Чопорные обычаи того времени не позволяли подобным женщинам открыто щеголять своим легкомыслием, нарядами и экипажами на улицах Рио-де-Жанейро; Марсела страстно любила роскошь, деньги и мужчин. В тот год она умирала от любви к некоему Шавиеру, который был очень богат, настоящее золотое дно, и давно болен чахоткой.

Я увидал ее впервые на Россио-Гранде в ту самую ночь, когда был устроен фейерверк в честь провозглашения независимости — праздника весны, зари гражданского самосознания бразильцев. И я, и бразильский народ предались безумствам юности. Марсела вышла из паланкина — изящная, легкая, разодетая в пух и прах; во всех движениях ее стройного, гибкого тела была какая-то вызывающая грация, которой мне не приходилось видеть у порядочных женщин.

— Следуй за мной, — сказала она своему пажу.

Я тоже последовал за ней, словно верный паж, будто приказ ее относился и ко мне; шел, влюбленный, восторженный, во власти первого расцвета чувств. По дороге кто-то окликнул ее: «Прелестная Марсела», — и я вспомнил, что слышал уже это прозвище из уст дядюшки Жоана. Признаюсь, я потерял голову.

Дня через три дядюшка спросил меня, не хочу ли я поужинать в обществе веселых дам в Кажуэйросе. Мы пришли в дом Марселы. Чахоточный Шавиер сидел на месте хозяина; я ничего не ел на этом ночном банкете, не в силах отвести глаз от хозяйки. Испанка была неподражаема! Там было еще несколько женщин, все легкого поведения, миловидные, нарядные, но испанка… Страсть, вино, сумасбродный характер заставили меня совершить дерзкий поступок; когда мы уже выходили, я попросил дядюшку обождать у подъезда и взбежал вверх по лестнице.

— Вы что-нибудь забыли? — спросила Марсела, стоявшая на площадке.

— Платок.

Она отстранилась, чтобы пропустить меня в зал; я схватил ее за руки, обнял и поцеловал. Сказала ли она что-нибудь, вскрикнула ли, позвала ли на помощь — не помню, помню только, что я вихрем слетел по ступенькам, опьяненный, обезумевший.

Глава XV

МАРСЕЛА

Тридцать дней понадобилось мне, чтобы преодолеть расстояние от Россио-Гранде до сердца Марселы; скакуна слепой страсти я сменил на хитрого и упрямого осла терпения. Существуют, как известно, два способа завоевать расположение женщины; можно действовать силой, как мы видим на примере быка и Европы, и настойчивой вкрадчивостью — как в случае с Ледой и лебедем или Данаей и золотым дождем. Все это изобретения папаши Зевса, но они вышли из моды, и их пришлось заменить упомянутыми скакуном и ослом. Не стану подробно рассказывать о подкупах и других уловках, на которые я пускался, о постигавших меня неудачах, о том, как переходил я от надежды к отчаянию, и о многом другом. Скажу только, что осел оказался достойным преемником романтического скакуна; это был осел-философ, подобный тому ослу, на котором разъезжал в свое время Санчо Панса; по прошествии указанных тридцати дней осел подвез меня к дому Марселы; я спешился, похлопал его по крупу и отослал пастись.

О, как ты было сладко, первое волнение моей юности! Таким же было, наверное, первое появление солнца в дни сотворения мира. Представь себе, друг читатель, как солнце впервые залило теплом и светом цветущую землю. Вот что ощущал я, друг читатель, и, если тебе было когда-нибудь восемнадцать лет, ты должен понять меня.

Наша с Марселой любовь, или связь, — не важно, как мы назовем ее, не в названии дело, — прошла две фазы: консульскую и императорскую. В короткое время консульства я правил вместе с Шавиером, причем ему и в голову не приходило, что он делит со мной власть над Римом; когда же его доверчивость не смогла более ладить с действительностью, он сложил полномочия, и правление полностью перешло в мои руки; начался период кесарский. Я единолично правил вселенной, но — увы! — недешево стоила мне эта власть. Пришлось добывать, изобретать, изыскивать деньги. Прежде всего я воспользовался щедростью моего отца; в первое время он без разговоров давал мне все, что я просил, не охлаждая мой пыл нотациями. Он говорил, что я молод и что он тоже был молодым. Но я стал злоупотреблять его великодушием, и отец принялся меня ограничивать, вначале немного, потом все больше и больше. Я прибег к доброте матушки, и она стала снабжать меня потихоньку небольшими суммами, утаивая их из расходных денег. Этого было недостаточно, и я обратился к последней возможности — взялся за отцовское наследство, подписывая денежные обязательства, выкупать которые надо было, выплачивая большие проценты.

— Ты с ума сошел, — говорила Марсела, когда я приносил ей очередной кусок шелка или драгоценность. — Ты хочешь, чтобы я рассердилась… На что это похоже… такой дорогой подарок…

И, если это была драгоценность, Марсела рассматривала ее, поворачивала к свету, чтобы ярче заиграли камни, примеряла, смеялась и дарила мне пылкий, искренний поцелуй; она бранила меня, но глаза ее светились радостью, и я был счастлив. Марселе очень нравились старинные португальские золотые монеты, и я относил ей все, какие мне удавалось достать; она аккуратно складывала их в железную шкатулку, ключ от которой прятала в потаенное место, опасаясь служанок. Особняк, в котором она жила, был ее собственностью, как и вся обстановка — добротная мебель резного палисандрового дерева, вазы, зеркала, прелестный китайский фарфор, серебро, которое преподнес ей один богатый судья. Чертово серебро, как ты действовало мне на нервы! Я много раз говорил об этом Марселе; я не скрывал, какую досаду вызывали во мне подобные трофеи ее прежних побед. Она слушала меня и смеялась с невинным видом — невинным и еще каким-то, в то время я не очень хорошо понимал каким. Теперь, вспоминая об этом, я думаю, что смех ее был двусмысленным, — именно так должно было смеяться существо, рожденное от шекспировской ведьмы и клопштоковского серафима; не знаю, понятно ли я выразился. Марсела догадывалась о моей запоздалой ревности, и ей, кажется, нравилось разжигать ее. Однажды, когда я не смог подарить ей ожерелье, которое она высмотрела в ювелирной лавке, она стала уверять меня, что пошутила, что ее любовь не нуждается в столь низменном поощрении.

— Я рассержусь, раз ты так плохо обо мне думаешь, — сказала Марсела, грозя мне пальчиком.

Легкая, как птичка, она вскочила и, состроив прелестную детскую гримаску, обняла меня, приблизив свое лицо к моему. Затем, откинувшись на кушетке, она простодушно продолжала начатый разговор. Нет, она не допустит, чтобы мужчины покупали ее любовь. Ей приходится продавать ласки, но только ласки притворные; истинные чувства хранятся у нее для немногих. Вот года два назад она горячо, по-настоящему любила одного молодого офицера, Дуарте, и ему, как и мне, с трудом удавалось уговорить ее принять в подарок ценную вещь. Она брала только ничего не стоившие безделушки, — например, золотой крестик, подаренный как-то на праздник.

— Этот крестик…

Она запустила руку за корсаж и показала мне изящный золотой крестик, висевший у нее на груди на голубой ленточке.

— Но, — заметил я, — ты говорила, будто этот крестик подарил тебе твой отец…

Марсела снисходительно покачала головой.

— И ты не догадался, что я лгала тебе, чтобы тебя не расстраивать? Ах, chiquito[38], как ты ревнив… Да, я любила другого, но любовь прошла, какое это теперь имеет значение? Когда-нибудь, когда мы расстанемся…

— Не говори так! — закричал я.

— Все проходит! Когда-нибудь…

Она не закончила; ее душили рыдания; она взяла мои руки в свои и, припав к моей груди, прошептала мне на ухо:

— Никогда, никогда, любовь моя!

Я благодарил ее, в глазах у меня стояли слезы. На следующий день я принес ей то самое ожерелье.

— Чтобы ты помнила обо мне, когда мы расстанемся.

Марсела встретила меня холодным молчанием, затем сделала великолепный жест, намереваясь выбросить ожерелье на улицу. Я удержал ее руку, я умолял ее сжалиться надо мной и оставить у себя драгоценность. Она улыбнулась и согласилась.

Марсела щедро вознаграждала меня за эти жертвы: она стремилась угадать мои самые сокровенные мысли; она бросалась исполнять малейшее мое желание, детскую причуду, каприз, следуя, видимо, велению совести и естественному влечению сердца. Я был невозможен — я требовал, чтобы Марсела надела именно то платье, которое я хотел, и те украшения, которые мне нравились, и шла со мной гулять или еще куда-нибудь, и Марсела уступала мне во всем, не переставая щебетать и улыбаться.

— Сумасброд, — говорила она и, очаровательно покорная, шла надеть угодное мне платье, серьги или кружева.

Глава XVI

БЕЗНРАВСТВЕННАЯ МЫСЛЬ

Мне пришла в голову безнравственная мысль или, может быть, стилистическая поправка. Кажется, в XIV главе я сказал, что Марсела умирала от любви к Шавиеру. Не умирала, нет, жила его любовью. Жить и умирать — вещи разные; так утверждают все ювелиры в мире, а уж они-то прекрасно разбираются в грамматике человеческих чувств. Добрые ювелиры, что осталось бы от любви без ваших изделий и без ваших кредитов? Едва ли уцелела бы третья, а то и пятая часть сердечных привязанностей. Вот какая безнравственная мысль пришла мне в голову, — впрочем, она не столь безнравственна, сколь запутанна, и нелегко догадаться, что же я хочу сказать. А я хочу сказать, что самая прекрасная головка в мире не станет ни менее прекрасной, ни менее любимой, если увенчать ее диадемой из дорогих камней. Марсела, например, была очень хороша собой, и Марсела любила меня…

Глава XVII

О ТРАПЕЦИИ И КОЕ О ЧЕМ ЕЩЕ

Марсела любила меня, пока не истекли пятнадцать месяцев и не уплыли из моих рук одиннадцать тысяч рейсов, и ни одним менее. Отец, узнав об одиннадцати тысячах, встревожился не на шутку; он нашел, что это выходит за рамки невинного юношеского каприза.

— Теперь ты поедешь в Европу, — сказал он, — поступишь в Коимбрский университет. Я хочу, чтобы из тебя вышел порядочный человек, а не повеса и жулик. — Заметив на моем лице выражение ужаса, он прибавил: — Да, жулик; как же иначе назвать сына, способного на такие вещи?..

Отец вытащил из кармана пачку моих долговых обязательств, уже им оплаченных, и потряс перед моим носом.

— Видал, бездельник? Так-то отпрыск знатного рода заботится о своем славном имени? Ты думаешь, я и мои предки заработали эти деньги, шатаясь по игорным домам? Негодник! Или ты образумишься, или я лишу тебя наследства.

Отец был разъярен, — впрочем, не слишком; ярость его скоро прошла. Я молча слушал его, не возражая, как прежде, когда он говорил мне о своем намерении отправить меня в Европу; я надеялся взять с собой Марселу. Я пошел к ней, рассказал о постигшем меня ударе и предложил уехать. Марсела слушала меня, глядя перед собой, и не отвечала; я стал настаивать; она сказала, что остается в Рио.

— Но почему же?

— Я не могу дышать европейским воздухом; я там задохнусь. Я слишком хорошо помню моего бедного отца, загубленного Наполеоном, — жалобно проговорила Марсела.

— Которого отца — огородника или адвоката?

Марсела нахмурилась и принялась сквозь зубы напевать сегидилью[39]. Потом, сказав, что ей жарко, велела служанке принести бокал алуа [40]. Черная рабыня принесла его на серебряном подносе, купленном в свое время на мои деньги, — вспомним одиннадцать тысяч рейсов. Марсела любезно предложила мне отведать прохладного напитка; но я в сердцах оттолкнул поднос, бокал опрокинулся, алуа пролилось на платье Марселы, негритянка вскрикнула, и я велел ей выйти вон. Оставшись наедине с Марселой, я излил все негодование, все отчаяние, накопившееся в моем сердце. Я говорил ей, что она чудовище, что она никогда меня не любила, что из-за нее я был вынужден совершать низости; я оскорблял ее; я как безумный метался по комнате. Марсела продолжала сидеть, неподвижная, холодная, словно мрамор; она лишь слегка постукивала ногтями правой руки по зубам. О, как мне хотелось задушить ее или, по крайней мере, унизить, бросить на пол, топтать ногами! Однако вышло по-другому; я сам бросился к ее ногам, я покрывал их поцелуями, умоляя простить меня; я говорил о месяцах нашего счастья, я называл ее прежними ласковыми именами; я сидел на полу, прижавшись головой к ее коленям, схватив ее за руки; я задыхался, бредил, я со слезами на глазах просил ее остаться со мной… Марсела пристально посмотрела на меня, какой-то миг мы оба молчали, потом легко высвободилась и, зевнув, сказала:

— Ты мне надоел.

Она поднялась, отряхнула все еще мокрое платье и направилась к дверям своей спальни.

— Нет! — завопил я. — Ты не уйдешь; я не позволю… — Я бросился к ней, но было поздно — она вошла в спальню и заперлась на ключ.

Не помня себя, я вышел на улицу; битых два часа бродил по самым пустынным, самым глухим закоулкам города, в которых я мог не опасаться встретить кого-нибудь. С болезненным наслаждением предавался я отчаянию; мысленно переживал дни, часы, минуты страсти и то тешил себя надеждой, что очнусь от кошмара — и счастье будет длиться вечно, то, обманывая себя, пытался представить сладостные воспоминания ненужным хламом, который легко будет выбросить. Наконец я принял решение немедленно сесть на корабль, отплыть в Европу и начать новую жизнь; мне приятно было воображать, как Марсела, узнав о моем отъезде, будет мучиться угрызениями совести и тосковать обо мне. Ведь она все-таки любила меня, должны же остаться у нее хоть какие-нибудь чувства, помнит же она об этом офицере, Дуарте… Но тут клыки ревности вонзались мне в сердце. Все существо мое возмущалось, требуя, чтобы я увез Марселу с собой.

— Силой… силой… — говорил я вслух, взмахивая кулаками.

Наконец мне в голову пришла спасительная идея…

Трапеция, злосчастная трапеция, пристанище невероятных планов! Спасительная идея уцепилась за нее, подобно идее пластыря (глава II). Марселу нужно пленить, ослепить, увлечь, заинтересовать, нужно пустить в ход более убедительные доказательства, чем простые слова. Не задумываясь о дальнейшем, я в последний раз взял в долг; побежал на улицу Ювелиров и купил самую лучшую драгоценность, какая нашлась в Рио-де-Жанейро, — три крупных брильянта, вправленных в испанский гребень слоновой кости, — и побежал к Марселе.

Она полулежала в гамаке; вид у нее был усталый, томный; одна ножка в шелковом чулке свисала, касаясь пола. Волосы были распущены, взгляд выражал покой и сонливость.

— Ты поедешь со мной, — сказал я, — у меня есть деньги… много денег. Ты получишь все, что хочешь. Смотри.

Я протянул ей брильянтовый гребень. Марсела слегка встрепенулась, приподнялась, опершись на локоть, и посмотрела на принесенный подарок; через минуту она отвела глаза; ей удалось взять себя в руки. Тогда я бросился к ней, собрал ее волосы, наскоро соорудил фантастическую прическу и скрепил драгоценным гребнем; отступил назад, словно художник, снова приблизился, поправил пряди ее волос, подобрал их с одной стороны, спустил с другой, стараясь внести в этот хаос подобие симметрии; мои движения были исполнены материнской ласки.

— Готово, — сказал я.

— Безумец, — было первое, что она сказала.

Затем она притянула меня к себе и заплатила за мою жертву поцелуем, самым пламенным из поцелуев. Потом она вынула гребень из волос и долго любовалась камнями и работой, то и дело поглядывая на меня и неодобрительно качая головой.

— Уж ты придумаешь, — говорила она.

— Так едем?

Марсела задумалась. Мне не понравилось выражение, с которым она переводила глаза с меня на стену, со стены на гребень, но мои подозрения рассеялись, когда она решительно ответила:

— Едем. Когда отходит корабль?

— Через два или три дня.

— Прекрасно.

Я на коленях благодарил ее. Я вновь обрел мою Марселу, Марселу утра нашей любви, и сказал ей это; она улыбнулась и пошла прятать гребень, в то время как я спускался по лестнице.

Глава XVIII

ВИДЕНИЕ В КОРИДОРЕ

Сойдя с лестницы, я остановился в темном коридоре, чтобы перевести дух, удостовериться в том, что я не сплю, собраться с мыслями и вообще прийти в себя после столь глубоких и противоречивых волнений. Я был счастлив. Брильянты, правда, несколько омрачали мое счастье. Ну что ж: красавица может любить и данайцев, и их дары. К тому же я был уверен в моей дорогой Марселе; у нее есть недостатки, но она любит меня…

— Ангел! — прошептал я, вперив взор в потолок темного коридора.

И тут мне вспомнился взгляд Марселы, тот самый взгляд, который только что показался мне подозрительным; взгляд ее скользнул по кончику моего носа — и мне почудилось, будто это уже не мой нос, а нос Бакбараха. Бедный влюбленный из «Тысячи и одной ночи»! Я вдруг представил себе, как ты бежишь за женой визиря, и она манит тебя, а ты бежишь, бежишь, бежишь, вот ты выбежал из дому на тополевую аллею, а там и на улицу Шорников, и шорники с хохотом бросились избивать тебя. И мне показалось, что коридор Марселы стал тополевой аллеей, а Рио — Багдадом. Да, да! Я выглянул за дверь и увидел на мостовой трех шорников, один из них был в сутане, другой в ливрее, третий в партикулярном фраке; они ворвались в коридор, схватили меня за руки, втолкнули в карету, отец сел справа, дядя слева, кучер вскочил на козлы, и меня повезли в полицию, а оттуда на корабль, который должен был отойти в Лиссабон. Можете себе представить, как я сопротивлялся; но сопротивление мое оказалось напрасным.

Через три дня мы снялись с якоря; я был угрюм и молчалив. Я даже не плакал; у меня опять появилась навязчивая идея… Проклятые навязчивые идеи! На этот раз я намеревался броситься в океан с именем Марселы на устах.

Глава XIX

НА БОРТУ

Нас было одиннадцать человек пассажиров: сумасшедший, которого сопровождала жена, двое молодых людей, путешествовавших для собственного удовольствия, четыре коммерсанта и двое слуг. Отец представил меня всему обществу, начиная с капитана, у которого, впрочем, были свои заботы: с ним ехала жена в последней стадии чахотки. Догадывался ли капитан о моем мрачном намерении, предупредил ли его отец, не знаю; во всяком случае, он не спускал с меня глаз. Если капитан сам не мог быть при мне, то отводил меня к своей супруге. Бедная женщина обычно лежала на низкой кушетке и кашляла: по прибытии в Португалию она собиралась показать мне окрестности Лиссабона. Она была не просто худа, а прозрачна; каждую минуту можно было ожидать ее смерти. Капитан делал вид, будто не верит в близкий конец своей супруги, может быть, хотел обмануть самого себя. Я ничего не знал, да и не старался узнать. Что мне было за дело до чахоточной женщины в открытом океане? Мир для меня заключался в Марселе.

Однажды ночью, на седьмой или восьмой день плавания, мне показалось, что я смогу беспрепятственно покончить с собой. Я осторожно поднялся на палубу, но натолкнулся на капитана, который, стоя у борта, всматривался в горизонт.

— Ждете бурю? — спросил я.

— Нет, — отвечал капитан, вздрагивая. — Нет, я наслаждаюсь великолепием ночи; взгляните: она божественна!

Подобный стиль не соответствовал внешности капитана, на вид грубого, чуждого какой бы то ни было сентиментальности. Я удивленно посмотрел на него; он, казалось, развлекался произведенным впечатлением. Взяв меня за руку и указав на луну, он спросил, не думаю ли я сочинить оду к ночи; я сказал ему, что не пишу стихов. Капитан что-то проворчал, отступил на два шага, сунул руку в карман, вытащил довольно-таки измятый листок бумаги и принялся при свете фонаря читать оду в духе Горация, воспевавшую вольность морской жизни. Это были его собственные стихи.

— Как вы находите?

Я сказал ему что-то, не помню что. Капитан крепко пожал мне руку и горячо поблагодарил; он продекламировал еще два сонета и взялся за третий, но тут пришли за ним от жены.

— Сейчас иду, — сказал он и, не торопясь, с чувством прочел третий сонет.

Я остался один; но капитанова муза вытеснила из души моей мрачные мысли, и я отправился спать — ибо сон есть временное подобие смерти. Наутро нас разбудила буря, испугавшая всех, кроме сумасшедшего, который весело прыгал и кричал, радуясь, что дочка прислала за ним карету; как мы потом узнали, причиной его безумия послужила смерть дочери. Нет, никогда не изгладится из моей памяти ужасная фигура умалишенного, плясавшего и певшего среди всеобщей паники под рев бури, его выпученные глаза на искаженном бледном лице, его развевающиеся космы. Иногда он останавливался, воздевал к небу костлявые руки, делал странные знаки пальцами и дико, неудержимо смеялся. Жена не в силах была унять его; она в смертельном страхе молилась всем возможным святым. Наконец шторм начал утихать. Признаюсь: он оказался великолепным успокоительным средством для той бури, что бушевала в моей душе. Мне, мечтавшему о смерти, страшно было глянуть ей в лицо, когда она сама явилась мне.

Капитан с искренним, дружеским участием расспросил меня, не было ли мне страшно, не подвергался ли я опасности, не нашел ли возвышенным разгул стихий. Разговор, естественно, коснулся жизни моряков; капитан поинтересовался, люблю ли я морские идиллии[41]; я чистосердечно признался, что никогда о них не слышал.

— Услышите, — был ответ.

Капитан прочитал мне небольшую поэму, потом еще одну, потом еще пять сонетов, которыми он закончил в тот день свою поэтическую исповедь. Назавтра, прежде чем начать декламацию, он объяснил мне, что только неблагоприятное стечение обстоятельств заставило его стать моряком; его бабка хотела сделать из него священника; он кое-что смыслил в латыни. Не став священником, он остался поэтом, почитая поэзию истинным своим призванием. В доказательство он тут же прочитал мне добрую сотню стихов. Я обратил внимание на одну любопытную подробность: как-то раз его безудержная жестикуляция заставила меня рассмеяться; но капитан настолько был погружен в себя, что ничего не заметил.

Так уходили дни, стихи, волны, а с ними — жизнь жены капитана. Она угасала. Однажды после обеда капитан сказал мне, что больная вряд ли дотянет до конца недели.

— Так скоро! — воскликнул я.

— Она очень плохо провела ночь.

Я пошел в их каюту. Бедная женщина была почти при смерти; она даже сказала мне, что собирается отдохнуть несколько дней в Лиссабоне, прежде чем поедет со мной в Коимбру; она сама хотела определить меня в университет. Я покинул ее с тяжелым сердцем; капитана я нашел на палубе — он смотрел на волны, разбивавшиеся о борт корабля; я попытался его утешить; он поблагодарил меня, рассказал мне историю своей любви, расхвалил доброту и преданность своей супруги, вспомнил и прочитал мне посвященные ей стихи. За ним пришли от жены; мы побежали оба — это был конец. Ночь и весь следующий день были ужасны; на третий день ее не стало. Я не присутствовал при ее кончине, зрелище смерти внушало мне отвращение. Через полчаса я увидел капитана — закрыв лицо руками, он сидел на бухте канатов; я заговорил с ним, чтобы немного его ободрить.

— Она умерла как святая, — сказал капитан, и, чтобы я не счел его слова проявлением слабости, он поднялся, тряхнул головой и пристально осмотрел горизонт. Затем обратился ко мне: — Идем.

Несколькими часами позже, выполнив необходимые церемонии, тело бросили в океан. Печаль была всеобщей. Вдовец чем-то напоминал скалу, опаленную молнией. Все хранили глубокое молчание. Набежавшая волна приняла останки в свое ненасытное чрево, корабль продолжал свой путь. Я простоял еще несколько минут на корме, глядя в океан, который поглотил одного из нас… Потом пошел разыскивать капитана, мне хотелось отвлечь его от грустных мыслей.

— Благодарю вас, — сказал капитан, догадавшийся о моем намерении. — Я не забуду вашей доброты. Да вознаградит вас господь! Бедная Леокадия! Ты будешь помнить о нас на небе.

Он смахнул рукавом непрошеную слезу; я заговорил о его страсти к поэзии. Я предложил помочь ему издать его стихи. Глаза капитана несколько оживились.

— Может быть, я приму вашу помощь, — сказал он. — Не знаю, право… такие слабые стихи.

Я поклялся, что не нахожу их слабыми; я попросил собрать их и отдать мне, прежде чем я сойду с корабля.

— Бедная Леокадия! — прошептал капитан, не отвечая на мою просьбу. — Мертвое тело… океан… небо… корабль…

На другой день он прочитал мне свеженаписанную элегию, в которой воскрешал обстоятельства смерти и погребения его жены. В голосе капитана слышалось искреннее волнение, руки его дрожали. Окончив чтение, он спросил меня, достойны ли его стихи сокровища, которое он потерял.

— Да, — сказал я.

— Может быть, мне не хватает мастерства, — начал рассуждать капитан, — но чувства тут много, даже слишком много, от этого страдает совершенство формы…

— Не думаю… я нахожу ваши стихи совершенными.

— Да, впрочем… стихи моряка.

— Моряка-поэта.

Он пожал плечами, взглянул на исписанный листок бумаги и снова начал читать свое творение, на этот раз без дрожи в голосе, подчеркивая стилистические красоты, стремясь придать образам выразительность, а стихам — напевность. Он сказал мне, что считает эту элегию лучшим из всего, что им создано; я согласился с ним; он крепко пожал мою руку и предсказал мне великое будущее.

Глава XX

Я СТАНОВЛЮСЬ БАКАЛАВРОМ

Великое будущее! Слова эти звучали в моих ушах, пока мой взгляд скользил по далекому, таинственному горизонту. Мысли быстро сменяли друг друга, и честолюбие вытесняло Марселу из моей души. Великое будущее? Кем же суждено мне стать — естествоиспытателем, литератором, археологом, банкиром, политиком, епископом, пусть даже епископом, была бы только высокая должность, известность, видное положение в обществе. Орленок честолюбия вылупился из яйца и окинул мир пронизывающим взглядом желтых глаз. Прощай, любовь! Прощай, Марсела! Прощайте, восторги, страсти, драгоценные дары! Прощай, беспутная жизнь! Я скидываю вас, словно детские короткие штанишки! Передо мною — труды и слава.

Я сошел с корабля в Лиссабоне и поехал в Коимбру. Университет встретил меня скучными, трудными науками, я проходил их без всякого усердия, но все же получил степень бакалавра, которая по прошествии положенного числа лет была мне присвоена со всей традиционной торжественностью.

Устроили веселый праздник; я был и горд и грустен — мне предстояло расстаться с Коимброй. В университете я слыл школяром-кутилой; заносчивый, поверхностный, ветреный, я прошел практику романтических приключений и усвоил теорию либерализма, беззаветно вверившись женским глазам и конституции, признанной законом.

Итак, в тот день, когда университет вручил мне начертанное на пергаменте свидетельство, где было сказано, что я овладел науками, о которых на самом деле имел весьма смутное представление, я почувствовал не столько гордость, сколько грусть. Диплом мой походил на грамоту освобожденного раба; он означал не только свободу, но и ответственность за собственные поступки. Я спрятал диплом и покинул берега Мондего, немного растерянный, но полный сил, надежд и желания поработать локтями, расталкивая себе подобных, чтобы повелевать и наслаждаться, — словом, вести себя в жизни так же, как в университете.

Глава XXI

ПОГОНЩИК МУЛОВ

Везший меня осел заупрямился; я стегнул его; он брыкнул два раза; потом еще три; потом еще раз, да так сильно, что я вылетел из седла, а моя левая нога застряла в стремени. Я попробовал удержаться, обхватив ослиное брюхо, но он, испугавшись, пустился вскачь. Вернее, чуть не пустился; он прыгнул раза два, и тут подоспел на помощь случившийся поблизости погонщик мулов, который схватил моего осла под уздцы и остановил, надо сказать, не без труда и с некоторой для себя опасностью. Осел был укрощен, я высвободился из стремени и встал на ноги.

— Могла беда случиться, — сказал погонщик мулов.

Он был прав: если бы осел потащил меня за собой, он бы меня искалечил, а может быть, убил; разбитый череп, разрыв внутренностей, потеря крови — и не стало бы выпускника Коимбрского университета. Вероятно, погонщик мулов спас мне жизнь, об этом говорило мое часто бившееся сердце. Добрый погонщик мулов! Пока я приходил в себя, он собирал и искусно распутывал сбрую. Я решил дать ему три золотых из пяти, что были у меня с собой; не потому, чтобы я оценил в эту сумму свою жизнь, — нет, она была бесценна; я просто хотел вознаградить беднягу за то рвение, с которым он бросился спасать меня. Решено, я дам ему три монеты.

— Готово, — сказал погонщик мулов, отдавая мне поводья.

— Сейчас. Я еще не опомнился.

— Неужто?

— Я же чуть не убился!

— Убились бы, кабы осел понес, да обошлось, с божьей помощью.

Я вытащил из переметной сумы старый жилет, в кармане которого были спрятаны золотые, и тут мне пришло в голову, что три монеты — слишком высокая плата, хватит с него и двух. А то и одной. Одной монеты вполне достаточно, чтобы он затрясся от радости. Я осмотрел его одежду: передо мной был бедняк, который в жизни своей не нюхал золота. Хватит одной монеты. Я достал золотой, полюбовался, как он сверкает на солнце; погонщик ничего не видел; я стоял к нему спиной; все же он что-то почувствовал и начал заговаривать с ослом, отечески журил его, советовал быть послушным, не то сеньор доктор рассердится. И — готов поклясться! Я услышал поцелуй — погонщик поцеловал ослиную морду.

— Здорово! — воскликнул я.

— Не удержался, сеньор доктор, до чего умильно он на меня смотрит…

Я рассмеялся, неловко вложил ему в руку серебряный крузадо, сел на осла и пустил его крупной рысью; мне было как-то совестно, вернее — я не был уверен, будет ли рад монетке погонщик. Однако, оглянувшись, я увидел, что он знаками благодарит меня и вид у него чрезвычайно довольный. Впрочем, этого следовало ожидать; я щедро наградил его, может быть, слишком щедро. Я сунул руку в карман жилета, который был на мне, и нащупал несколько медяков; их-то и надо было отдать вместо серебряного крузадо. Он ведь не думал о выгоде, бросившись мне на помощь; он повиновался естественному порыву, темпераменту, наконец, профессиональной привычке; случайно он оказался у места катастрофы и действовал как простое орудие провидения; так или иначе, в том не его заслуга. Эта мысль привела меня в отчаяние; я бранил себя расточителем — выбросить на ветер целый крузадо! Глупо, словно во времена Марселы. К чему скрывать? Я раскаивался.

Глава XXII

ВОЗВРАЩЕНИЕ В РИО

Чертов осел, ты прервал нить моих размышлений. Теперь мне уж не придется говорить о том, что думал я в пути, что делал потом в Лиссабоне, да и на всем Пиренейском полуострове и вообще в Европе, старой Европе, которая в те времена казалась помолодевшей. Не буду я распространяться и о заре романтизма, которую мне довелось увидеть; и о том, как в Италии я сам предавался поэтической неге; к чему? Ведь я пишу не путевые записки, а мемуары, призванные отразить лишь самые существенные события моей жизни.

Пространствовав таким образом несколько лет, я внял наконец мольбам моего отца. «Приезжай, — писал он мне в последнем письме. — Если ты не выедешь тотчас, то не застанешь в живых твою мать!» Последние слова были для меня ударом. Я любил матушку; во мне свежо еще было воспоминание о ее последнем благословении на борту корабля. «Несчастный сын мой, — рыдала она, прижимая меня к груди, — наверное, я больше тебя не увижу». И эти слова казались мне теперь сбывающимся пророчеством.

Письмо застало меня в Венеции, все еще благоухавшей строфами лорда Байрона; я грезил наяву, воображая себя в Яснейшей Республике[42]. Как-то раз я даже спросил хозяина гостиницы, выйдет ли сегодня дож на прогулку. «Какой дож, signore mio?»[43] Я понял свою ошибку, но не признался в ней, сказав хозяину, что вопрос мой был американской шарадой; он не понял, но сказал, что американские шарады ему очень нравятся. Впрочем, он был всего лишь хозяином гостиницы. Итак, я все это оставил — дожей, мост Вздохов и гондолы, стихи лорда Байрона, прекрасных дам с Риальто — и стрелой полетел в Рио.

Я вернулся… Но хватит; не будем растягивать эту главу. Я порой забываюсь над листом бумаги, и перо мое так и бегает по нему, нанося этим огромный ущерб мне, автору. Длинные главы хороши для тяжелодумов; наша читающая публика не жалует фолиантов; нам нравятся небольшие изящные томики в двенадцатую часть листа; золотой обрез, немного текста, широкие поля и виньетки… особенно виньетки. Нет, не будем растягивать эту главу.

Глава XXIII

ГРУСТНАЯ, НО КОРОТКАЯ

Я вернулся. Не скрою, что при виде города, в котором я родился и вырос, неведомые мне доселе чувства обуяли меня. То не был патриотизм, вызванный свиданием с родиной, нет; но мне так знакомо, так близко было все это с детства — эта улица, и эта башня, и фонтан на углу, и женщина в мантилье, и черный раб-носильщик; вещи и люди, сокрытые в моей памяти, вновь возникали передо мной. Несмотря на прошедшие годы, дух мой, подобно птице, устремился к прохладному, чистому источнику, не замутненному потоком жизни, и жадно припал к нему.

Перечитав это место, я вижу, что написал банальность. Другой, грустной банальностью была скорбь, царившая в нашем доме. Отец со слезами обнял меня. «Твоя мать умирает», — сказал он и был прав; к ревматизму, которым давно мучилась матушка, присоединился еще рак желудка. Несчастная жестоко страдала; раку безразличны добродетели его жертвы; он знай себе грызет да грызет, грызть — его профессия, и он добросовестно ее исполняет. Моя сестра Сабина, бывшая уже замужем за Котрином, падала от усталости. Бедняжка! Она спала не более трех часов в сутки. Даже дядя Жоан казался подавленным и печальным. Была тут дона Эузебия и другие сеньоры, не менее грустные и преданные.

— Сын мой!

Боль немного ослабила свои тиски; бледная улыбка озарила лицо страдалицы, осененное уже вечным крылом смерти. Голова матушки напоминала голый череп: красота ушла, как уходит сверкающий день, остались кости, которые не меняются никогда. Я с трудом узнал ее; мы не виделись восемь или девять лет. Я опустился на колени у ее ложа, взял ее руки в свои и застыл, не решаясь заговорить; вместо слов у меня вырвались бы рыдания, а мы боялись показать ей, что конец близок. Напрасные опасения! Она знала, что умирает; она сама сказала мне об этом, и на следующее утро слова ее сбылись.

Агония затянулась; была она долгой и жестокой — холодно, обстоятельно, утонченно жестокой. Я наблюдал ее с болью и недоумением. Впервые в жизни я близко видел смерть; до тех пор я знал о ней понаслышке, самое большее, мне приходилось видеть застывшее лицо покойника, которого я сопровождал в последний путь, или воспринимать идею смерти, затемненную профессорской риторикой, — предательское убийство Цезаря, суровый конец Сократа, гордая кончина Катона. А вот этот поединок бытия и небытия, смерть в действии, боль, страдания и судороги, смерть без философских прикрас я видел впервые. Я не плакал; я хорошо помню, что я не плакал во время этого страшного зрелища; глаза мои были сухи и смотрели бессмысленно, горло сжалось, сознание, казалось, застыло в недоумении. Как это возможно? Ангел, никому никогда не причинивший зла, воплощение покорности, нежности, любви к ближнему, образцовая супруга и мать — чем заслужила она эту пытку, за что терзают ее безжалостные клыки ужасной болезни? Это казалось мне странным, необъяснимым, противоестественным…

Грустная глава… Перейдем к следующей, повеселее.

Глава XXIV

КОРОТКАЯ И ВЕСЕЛАЯ

Я был потрясен — я, бывший в ту пору воплощением самонадеянности и пошлости. Ни разу прежде не задумывался я над сущностью жизни и смерти; ни разу до того дня не заглядывал я в бездну Непостижимого. Не было во мне этого порыва, этой жажды постичь и содрогнуться.

Буду до конца откровенным: я полностью разделял принципы одного парикмахера, отличительной чертой которого было полное отсутствие таковых.

Что это был за парикмахер! Как бы долго ни возился он с вашей прической, скучно вам не бывало; работая, он так и сыпал шутками и прибаутками, да такими двусмысленными… Это была его философия. И моя тоже. В университете нам, разумеется, читали курс философии, но я заимствовал из него лишь кое-какие формулировки и термины, голый остов. Таким же образом поступил я и с латынью: запомнил два стиха из Вергилия, три из Горация, дюжину изречений и поговорок, дабы употреблять их при случае в разговоре. Так расправился я и с историей, и с юриспруденцией. Из всего пройденного в университете я усвоил фразу, шелуху, крылатые словечки…

Читателя, может быть, изумит откровенность, с какой я подчеркиваю свое невежество, но ведь именно откровенность, заметьте, есть ценнейшее свойство покойника.

Пока мы живы, боязнь упасть в мнении общества, необходимость борьбы за свои интересы, за свою выгоду заставляют нас прихорашиваться, прикрывать дыры и заплаты на нашем рубище, прятать от посторонних глаз многое, известное лишь нашей совести; счастье, если, обманывая других, мы сами начинаем верить в этот обман — тогда нам удается, по крайней мере, избежать унизительнейшего из ощущений — стыда — и избавиться от гнуснейшего из пороков — лицемерия. Зато на том свете — какое облегчение! Какая свобода! Наконец-то можно сорвать с себя шутовской наряд, все эти побрякушки, маску, бросить их в помойную яму и честно, прямо заявить, чем мы были и чем мы не были! Нет больше друзей, врагов, соседей, знакомых и незнакомых; нет больше публики. Коварный и пристальный взгляд общественного мнения теряет над нами власть, едва мы переступаем границу жизни; разумеется, общество продолжает судить нас и перемывать нам косточки, но нам-то уже нет до этого дела.

Господа живые, нет ничего более неизмеримого, чем презрение мертвецов.

Глава XXV

В ТИЖУКЕ

Черт! Проклятое перо готово было удариться в патетику, а ведь рассказ мой должен быть так же прост, как моя жизнь в Тижуке в первые недели после смерти матушки.

На седьмой день, прослушав мессу, я захватил ружье, несколько книг, кое-что из одежды, сигары, слугу — Пруденсио из XI главы — и уехал в нашу старую усадьбу в Тижуке. Отец пытался отговорить меня, но я не хотел, да и не мог его послушаться. Сабина просила пожить у нее хоть немного, хоть две недели; Котрин, ее муж, готов был увезти меня силой. Этот добрый малый превратился из повесы в почтенного человека, занялся бакалейной торговлей и трудился не покладая рук с утра до ночи. Даже вечерами, сидя у окна и пощипывая бакенбарды, он думал о бакалейной торговле. Котрин всей душой любил жену и сына, умершего малолетним. Поговаривали, что он был скуп.

Я оставил все; дух мой был в смятении. С тех пор и начал прорастать во мне желтый цветок ипохондрии, болезненный цветок одиночества, наделенный тонким, дурманящим ароматом.

«Как хорошо быть одному и ничего не говорить» — это случайно попавшееся мне на глаза место из Шекспира нашло отклик в моей душе. Помнится, я сидел под тамариндовым деревом с раскрытым томом Шекспира в руках; душа моя была еще более грустной, чем поза, — я бы сказал, что она нахохлилась, словно больная курица.

Я был погружен в мрачную скорбь, испытывая единственное в своем роде наслаждение — наслаждение страданием. Наслаждение страданием! Запомни это выражение, читатель; хорошенько его обдумай, вытверди наизусть и, если ты все-таки не поймешь его, знай: тебе недоступно одно из самых изысканных ощущений нашего времени.

Я охотился, спал, много и без разбора читал или просто ничего не делал, бездумно перелетая в мыслях от образа к образу, словно праздный или голодный мотылек. Медленно тянулись часы, садилось солнце, ночные тени скрывали город и горы. Никто не навещал меня; уезжая, я настоятельно просил, чтобы меня оставили одного. Нескольких дней, самое большее — недели, проведенной подобным образом, было, разумеется, достаточно, чтобы Тижука мне надоела и я смог вернуться к суете повседневности.

Так и случилось; ровно через неделю одиночество наскучило, душевная боль утихла, ружье и книги, деревья и небо перестали удовлетворять меня. Молодость, жизнь вступали в свои права. Я спрятал в чемодан вопросы бытия и небытия, шекспировских ипохондриков, рубашки, идеи, галстуки и собирался уже запереть его, когда слуга мой Пруденсио доложил, что накануне в красном доме, расположенном недалеко от нашего, поселились какие-то мои знакомые.

— Кто именно?

— Разве вы позабыли дону Эузебию?

— Это она?

— Они с дочкой изволили приехать вчерашним утром.

В памяти моей ожило происшествие 1814 года, и мне стало совестно. Впрочем, я ведь был прав: ничто не помешало связи доктора Виласы с сестрой сержанта; еще до моего отъезда ходили таинственные слухи о рождении девочки. Я знал от дяди Жоана, что, умирая, доктор Виласа оставил доне Эузебии приличное состояние, вызвав этим нескончаемые толки в городе. Дядя Жоан, любитель скандальных историй, написал мне пространное письмо. Итак, я был прав. Но сейчас, после стольких лет, прошедших с 1814 года, и проказа моя, и поцелуй в зарослях, и доктор, все было забыто, и между мной и моими новыми соседками не было никаких преград. Придя к этому выводу, я запер чемодан.

— Вы пойдете к доне Эузебии? — спросил Пруденсио. — Дона Эузебия обряжала мою покойную госпожу.

Я вспомнил, что видал ее на похоронах вместе с другими дамами; но я не знал, что именно она оказала матушке эту последнюю услугу. Негр был прав: я обязан был навестить ее. И я решил сделать это не откладывая.

Глава XXVI

АВТОР КОЛЕБЛЕТСЯ

Вдруг я услышал:

— Мой дорогой мальчик! Так жить нельзя!

Это был мой отец, у которого уже были припасены кое-какие предложения. Я сел на чемодан и приготовился спокойно слушать. Некоторое время отец стоял и смотрел на меня; затем взволнованно протянул ко мне руку:

— Смирение, сын мой; такова воля божия.

— Я уже смирился, — отвечал я, целуя его руку.

Мы вместе пообедали. Никто из нас не заговаривал о грустной причине моего уединения. Раз только мы коснулись этого вскользь — рассуждая о регентстве, отец упомянул, что один из регентов[44] прислал ему письмо с выражением соболезнования. Письмо, уже порядком помятое, было у отца с собой, — видимо, он многим читал его. Я, кажется, уже сказал, что письмо это отец получил от регента. Мне он прочитал его дважды.

— Я поблагодарил регента за внимание, — сказал отец, — и ты тоже должен пойти…

— Я?

— Ну да; он ведь человек влиятельный — сейчас он как бы император. Потом у меня есть одна идея, одна… впрочем, расскажу по порядку. У меня целых две идеи: сделать тебя депутатом и женить.

Отец произнес эти слова с расстановкой, особым тоном, — он хотел, чтобы они запечатлелись в моей душе. Но его идеи так мало имели общего с моими мыслями и чувствами последних дней, что я даже не сразу его понял. Отца это не обескуражило. Он повторил свое предложение, расхваливая и невесту, и депутатское место.

— Ты согласен?

— В политике я ничего не смыслю, — сказал я, — что же до невесты… позволь мне жить одному, медведем.

— И медведи женятся, — был ответ.

— Тогда достань мне медведицу. Скажем, Большую Медведицу…

Отец посмеялся, но тут же снова заговорил серьезно. По его мнению, я должен был сделать политическую карьеру. Отец с необыкновенной словоохотливостью привел десятка два доводов, подтверждая их примерами из жизни наших знакомых. А на невесту достаточно только взглянуть, и я сам, не медля, побегу просить ее руки. Отец пытался заинтересовать, убедить, уговорить меня; я сидел молча, катал хлебные шарики и думал, думал…

Откровенно говоря, я не знал, следует ли мне принимать эти предложения. Внутренне я был сбит с толку. Одна часть моего существа хотела согласиться: кто же пренебрегает красивой женой и карьерой?.. Другая часть противилась: смерть матушки была еще одним доказательством бренности вещей, привязанностей, семьи.

— Я не уеду, не получив окончательного ответа, — сказал отец. — О-кон-ча-тель-но-го! — повторил он, отбивая такт пальцем.

Он допил кофе, откинулся в кресле и принялся толковать о разных разностях, о сенате, палатах, регентах, реставрации, о коляске, которую он собирался купить, о нашем доме в Мата-Кавалос… Я сидел у стола и машинально водил карандашом по листку бумаги. Выходили слова, фразы, стихи, носы, треугольники, без всякого порядка, например:

А

arma virumque сапо

arma virumque сапо

arma virumque сапо

arma virumque

arma virumque cano

virumque[45]

Я писал, совершенно не думая, однако во всем этом была своя логическая последовательность; так, начало слова «virumque» привело меня к имени автора — я хотел написать «virumque», а вышло «Вергилий», и я продолжал:

Вергилий

Вергилий

Вергилий

Вергилий

Вергилий

Отец, слегка раздосадованный моим равнодушием, поднялся, подошел ко мне, посмотрел на лист бумаги.

— Вергилий! — воскликнул он. — Великолепно! Мой мальчик, твою невесту как раз и зовут Виржилия.

Глава XXVII

ВИРЖИЛИЯ?

Виржилия? Так это та самая дама, которая через столько лет?.. Она самая; то была именно та сеньора, которая в 1869 году присутствовала при моей кончине, а раньше — о, гораздо раньше, в молодые годы, сыграла большую роль в моей жизни. В ту пору ей было лет пятнадцать — шестнадцать, и она была самой хорошенькой и, уж во всяком случае, самой ветреной среди юных бразильянок того времени. Я не назвал ее первой красавицей — я ведь пишу не роман, мне нет надобности позлащать действительность, умалчивая о веснушках и оспинах. Впрочем, на свежем личике Виржилии не было ни того, ни другого; природа наградила ее тем неуловимым, вечным очарованием, которое передается по наследству ради тайных целей созидания. Виржилия была веселой, сообразительной, детски непосредственной, порывистой и вместе с тем ленивой и немного набожной. Набожность ли это была или страх? Скорее всего страх.

Вот тебе, читатель, в нескольких словах телесный и духовный портрет женщины, оказавшей впоследствии, когда ей исполнилось шестнадцать лет, огромное влияние на мою жизнь. Если ты еще жива, если ты читаешь меня, о возлюбленная Виржилия, то не удивляйся, сравнивая мои слова, запечатленные на бумаге, и те, что я обращал к тебе при жизни! Тогда я был столь же искренним, как и сейчас; смерть не сделала меня мрачным брюзгой, и то, что я говорю, — истина.

Но, скажешь ты, как можно через столько лет выяснить истину, да еще изложить ее для всеобщего сведения?

Виржилия! Неужели ты не понимаешь? Как ты не сообразительна! Ведь именно эта наша способность воскрешать прошлое и осознавать непостоянство наших впечатлений и пустоту наших чувств делает нас повелителями вселенной. Паскаль назвал человека мыслящим тростником, но он не прав: человек — это мыслящая опечатка. Каждый отрезок жизни — это новое издание, исправленное и дополненное в сравнении с предыдущим; оно в свою очередь подлежит исправлению и дополнению, и так будет вплоть до самого последнего, окончательного, которое издатель даром отдаст червям.

Глава XXVIII

ПРИ УСЛОВИИ …

— Виржилия? — спросил я.

— Да, сеньор; таково имя невесты. Она — ангел, мой милый, настоящий ангел без крылышек. Вообрази — девушка вот такого роста, жива, как ртуть, а глаза… она дочь Дутры.

— Какого Дутры?

— Советника Дутры, ты его не знаешь; очень влиятельный человек. Так ты согласен?

Я ответил не сразу. В течение нескольких секунд я рассматривал носок моего сапога. Затем я объявил, что готов обдумать эти два предложения, депутатское место и брак, при условии…

— При условии?..

— При условии, что я не должен буду одновременно принять и то и другое. Ведь это совсем необязательно — стать одновременно и женатым человеком, и государственным деятелем…

— Государственный деятель должен быть женат, — назидательно перебил меня отец. — Впрочем, будь по-твоему; я на все готов; я уверен, что ты увидишь — и согласишься! К тому же, видишь ли, невеста и парламент — это почти одно и то же… то есть нет… потом узнаешь. Ладно, согласен дать тебе отсрочку, при условии…

— При условии?.. — спросил я, подражая его голосу.

— Ах, разбойник! При том условии, что ты оправдаешь мои надежды и истраченные ради тебя деньги. К черту мрачность, бесполезность, безвестность. Ты должен добиться блестящего положения, необходимого и тебе, и всем нам. Нужно поддержать честь нашего имени и прославить его еще более. Бойся остаться в тени, Браз; избегай безвестности. Я в свои шестьдесят лет и то бы не колебался. Есть несколько способов стать человеком значительным, но самое важное — прослыть таковым во мнении других людей. Не пренебрегай же преимуществами нашего положения, нашими связями…

Соблазнитель продолжал в том же духе, он тряс передо мной погремушку — помните погремушку, которой меня в младенчестве заставляли ходить? И вот цветок ипохондрии сжался в бутон и вместо него расцвел другой, не столь желтый, не столь болезненный — цветок честолюбия, жажда славы, пластырь Браза Кубаса.

Глава XXIX

ВИЗИТ

Я согласился. Отец победил. Я готов был принять брак и место, Виржилию и палату депутатов — обеих Виржилий, как выразился мой родитель в порыве нежности, вызванной политическими соображениями. Я согласился; отец дважды крепко обнял меня. Наконец-то он почувствовал во мне свою кровь.

— Ты едешь со мной?

— Нет, завтра. Я должен сходить к доне Эузебии.

Отец поморщился, но ничего не сказал, попрощался со мной и уехал. В тот же день, после обеда, я отправился к доне Эузебии. Я пришел не совсем кстати — дона Эузебия бранила негра-садовника; впрочем, она тут же оставила все дела и встретила меня так радушно, с таким искренним расположением, что я сразу почувствовал себя как дома. Помнится, она даже заключила меня в объятия, прижав к обширной груди. Усадила меня на веранде рядом с собой, не переставая радостно восклицать:

— Бразиньо! Подумать только! Как ты вырос! Кто бы мог сказать! Настоящий мужчина! И какой красавец! Меня ты, верно, и не помнишь…

Я возразил. Я прекрасно ее помню. Как можно забыть такого преданного друга нашей семьи! Дона Эузебия начала говорить о матушке, и так тепло, с таким искренним сожалением, что совсем меня покорила. Мне взгрустнулось. Дона Эузебия поняла это по выражению моих глаз и изменила направление разговора, попросив меня рассказать ей о моих занятиях, путешествиях, сердечных делах… Да-да, и о сердечных делах; дона Эузебия была веселой старушкой. И я вспомнил события 1814 года, Виласу, заросли, поцелуй и мою шалость… В эту минуту дверь скрипнула, послышалось шуршание юбок, и свежий голос проговорил:

— Мама… мама…

Глава XXX

ЦВЕТОК ЗАРОСЛЕЙ

Голос и юбки принадлежали смуглой девушке, которая, увидав постороннего, на миг задержалась в дверях. Но замешательство длилось недолго. Дона Эузебия прервала его, добродушно проговорив:

— Поди сюда, Эужения, поздоровайся с доктором Бразом Кубасом, сыном сеньора Кубаса; он приехал из Европы. — Обернувшись ко мне, она добавила: — Моя дочь Эужения.

Эужения, цветок зарослей, взглянула на меня с любопытством и робостью и, едва ответив на мой поклон, медленно подошла к креслу своей матери. Та поправила ей растрепавшуюся косу, говоря:

— Ах, проказница! Вы и представить себе не можете, сеньор доктор, что это за девочка… — И она поцеловала дочь с такой горячей нежностью, что я опять вспомнил матушку, расстроился, и — к чему скрывать? — во мне вдруг пробудились отцовские чувства.

— Проказница? — сказал я. — На вид она уже вышла из этого возраста.

— Сколько вы ей дадите?

— Семнадцать.

— Ей годом меньше.

— Шестнадцать. Совсем невеста!

Эужения не смогла скрыть удовольствия при этих моих словах, но она тут же справилась с собой и продолжала стоять молча, холодно, прямо. Она выглядела старше, серьезнее своего возраста; может быть, она по-детски резвилась, когда не было посторонних; но сейчас, спокойная, невозмутимая, она казалась чуть ли не замужней дамой, и это даже несколько уменьшало ее девическое очарование. Скоро она перестала дичиться; мать расхваливала Эужению, я благосклонно слушал, а девушка улыбалась, и взгляд ее вспыхивал, будто в голове у нее порхала златокрылая бабочка с брильянтовыми глазами.

Вдруг на веранду влетела настоящая большая черная бабочка и принялась кружить над доной Эузебией. Дона Эузебия вскрикнула и поднялась, бессвязно бормоча:

— Сгинь!.. Прочь, дьявол!.. О пресвятая дева!..

— Не бойтесь, — сказал я и, достав из кармана платок, выгнал бабочку.

Дона Эузебия уселась на прежнее место, тяжело дыша, слегка сконфуженная. Дочь, немножко побледнев, мужественно скрывала страх. Я пожал им руки и вышел, смеясь про себя над бабскими суевериями, смеясь философски, свысока, снисходительно.

Вечером я увидел дочь доны Эузебии едущей верхом в сопровождении слуги; она приветливо помахала мне хлыстиком. Признаться, я надеялся, что, проехав несколько шагов, она обернется; но она не обернулась.

Глава XXXI

ЧЕРНАЯ БАБОЧКА

На другой день, когда я готовился уезжать, в мое окно влетела бабочка, черная бабочка, и больше и чернее вчерашней. Я вспомнил происшедшее накануне, рассмеялся и стал думать о дочери доны Эузебии, о том, как она испугалась и как все-таки сумела сохранить достоинство. Бабочка, вдоволь налетавшись вокруг меня, села мне на голову. Я стряхнул ее, она села на оконное стекло. Я согнал ее, бабочка перелетела на старый портрет моего отца. Она была черна, как ночь. Сидя на портрете, она медленно и, как мне казалось, насмешливо шевелила крылышками. Я пожал плечами и вышел из комнаты; вернувшись в нее много позже и найдя бабочку на прежнем месте, я почувствовал раздражение, схватил салфетку и смахнул ее.

Она упала, но была жива; она трепетала, поводила усиками. Мне стало жаль ее; я осторожно взял и посадил ее на подоконник. Но было поздно: через минуту она умерла. Мне стало как-то не по себе.

«Я больше люблю голубых бабочек», — подумал я.

Эта мысль, несомненно, самая глубокая из всех, высказанных с тех пор, как существуют бабочки, несколько меня утешила и примирила с самим собой. Я даже с некоторой симпатией принялся разглядывать трупик бабочки. Я представил себе, как она сегодня утром вылетела из леса — сытая, веселая. Была прекрасная погода. Скромная черная бабочка беззаботно порхала под голубым небесным сводом — он всегда голубой, над крыльями любого цвета. Очутившись у моего окна, она влетела и встретила меня. Может быть, никогда раньше она не видела человека, не знала даже, что это такое. Описывая вокруг меня бесчисленные круги, бабочка убедилась, что у меня есть глаза, руки, ноги, что я огромного роста — настоящее божество! И бабочка сказала себе: «Может быть, передо мной — создатель бабочек?» Мысль эта потрясла и испугала ее, и она со страху решила, что сумеет задобрить своего создателя, поцеловав его в голову. И она поцеловала меня в голову. Прогнанная мной, бабочка уселась на оконное стекло и оттуда увидела портрет моего отца. Сделав до некоторой степени правильный вывод: «Вот отец создателя бабочек», — она полетела к нему просить пощады.

Удар салфеткой положил конец ее полетам. Ни голубая необъятность неба, ни яркое великолепие цветов, ни зеленая роскошь листьев не смогли спасти ее от самой обыкновенной салфетки, простого куска полотна. Видите, как хорошо быть сильнее бабочек! Справедливости ради я вынужден признать, что, будь она голубой или, скажем, оранжевой, я бы, может быть, насадил ее на булавку, ведь подобное украшение радует глаз. Эта мысль снова меня успокоила; я соединил большой и средний пальцы и легким щелчком стряхнул покойницу в сад. Пора было; к ней уже спешили жирные муравьи… Нет; я все-таки возвращаюсь к первой мысли. Почему она не родилась голубой?

Глава XXXII

ХРОМАЯ ОТ РОЖДЕНИЯ

Я пошел заканчивать сборы. Теперь я уеду, уеду немедленно, даже если какой-нибудь неосмотрительный читатель попробует задержать меня неуместным вопросом: что такое, в сущности, предшествующая глава? Нелепость или намек?.. Однако я плохо знал дону Эузебию. Я был совсем готов, когда она явилась, умоляя меня отложить отъезд и в этот день у нее отобедать. Я пытался отказываться, но не тут-то было: дона Эузебия упрашивала, упрашивала, упрашивала меня, и я сдался. К тому же я должен был ей этот визит.

Для моего прихода Эужения оделась крайне просто. Думаю, что для моего прихода, хотя, может быть, она часто ходила так. Даже золотые сережки, в которых она была накануне, исчезли из ее изящных ушей, необыкновенно шедших к ее головке нимфы. Скромное, без всяких украшений, белое муслиновое платье застегивалось у ворота не брошью, а перламутровой пуговицей; такими же пуговицами застегивались манжеты; никаких драгоценностей и в помине не было.

Столь же простой была и ее душа. Мысли ее отличались ясностью, манеры — естественностью и прирожденной грацией и все-таки было что-то… ах да, рот: рот ее матери, живо напомнивший мне эпизод 1814 года; мне даже захотелось сочинить с дочкой импровизацию на ту же тему…

— Теперь я покажу вам усадьбу, — сказала дона Эузебия, когда мы допили последний глоток кофе.

Мы вышли на веранду, спустились в сад, и тут я заметил нечто, меня поразившее. Эужения чуть-чуть прихрамывала, но только чуть-чуть, так что я даже спросил ее, не оступилась ли она. Мать тотчас замолчала; дочь спокойно ответила:

— Нет, сеньор. Я хрома от рождения.

Я внутренне послал себя ко всем чертям, ругая жалким грубияном. Одного только подозрения, что она хромая, было достаточно, чтобы ничего у нее не спрашивать. Я вспомнил, что накануне, когда я увидел ее впервые, она очень медленно подошла к своей матери и что нынче я нашел ее уже за столом. Может быть, она хотела скрыть свой недостаток? Но тогда зачем она сейчас признавалась в нем? Я взглянул на Эужению, и она показалась мне грустной.

Я постарался замять свою неловкость — и это было совсем нетрудно, ведь дона Эузебия, по собственным ее словам, была веселой старушкой. Непринужденно болтая, мы осмотрели усадьбу, деревья, цветы, пруд с утками, прачечную и тысячу других вещей, и, пока дона Эузебия показывала и объясняла, я незаметно следил за выражением глаз Эужении…

Дело в том, что взгляд Эужении был отнюдь не хромым и исходил из спокойных черных глаз. Раза два или три она опустила их в некотором смущении; но только два или три раза. Вообще же они смотрели на меня прямо, но не дерзко, без ложной скромности и без жеманства.

Глава XXXIII

БЛАЖЕННЫ ПРЕБЫВАЮЩИЕ…

Почему она хромает? Эти ясные глаза, этот свежий рот, эти изысканные манеры — и хромая! Видя подобные несоответствия, невольно думаешь: как жестоко шутит порой природа! Почему она красива, если хрома? Почему она хрома, если красива? Такие вопросы задавал я себе, возвращаясь вечером домой и не находя на них ответа; загадка оставалась загадкой. А если ты не в состоянии разгадать загадку, то самое лучшее — выгнать ее в окно. Так я и сделал; я взял полотенце и выгнал эту новую черную бабочку, кружившую в моем мозгу. Я сразу почувствовал облегчение и пошел спать. Но сон оставил приоткрытыми ставни моей души — и сквозь их щель опять влетела бабочка, и я целую ночь ломал себе голову над этой загадкой, но так и не разгадал ее.

Утро выдалось дождливое, и я отложил отъезд; на следующий день утро было голубое, сияющее, и все-таки я остался, то же произошло и на третий и на четвертый день, а там и неделя кончилась. Свежими, ясными, ласкающими были все эти дни; внизу, в Рио, ждали меня семья, невеста, парламент, но я не внимал их зову, не смея, зачарованный, покинуть мою хромую Венеру. «Зачарованный» — не то слово, я употребил его, желая придать некую возвышенность стилю моих рассуждений. Просто мне было приятно возле Эужении, в ее обществе я чувствовал себя нравственно удовлетворенным. Эужения нравилась мне; скромная хромая девочка, отвергнутое светом дитя запретной любви — как хорошо было мне с ней! А уж ей-то было со мной и того лучше. Настоящая пастораль в Тижуке. Дона Эузебия все время поглядывала за нами, но не очень строго, более из приличия. А дочь ее отдала мне первое весеннее цветение своей души.

— Вы завтра едете? — спросила она меня в субботу.

— Намереваюсь.

— Останьтесь.

И я остался и прибавил одиннадцатую заповедь к евангельским заповедям блаженства: «Блаженны пребывающие в Тижуке, ибо вкусят они первый девичий поцелуй». В воскресенье я вкусил первый поцелуй Эужении — первый, ведь до меня она не целовала ни одного мужчину; и поцелуй этот не был вырван у нее насильно, нет, она сама дала мне его, непринужденно и просто, — так добросовестный должник платит долг. Бедная Эужения! Если бы ты знала, какие мысли роились в моей голове в этот миг! Дрожа от волнения, положив руки мне на плечи, ты видела только меня, посланного тебе судьбой избранника, а перед моим взором стояли 1814 год, Виласа, заросли, и я думал: яблочко от яблоньки…

Дона Эузебия вошла неожиданно, но мы успели отойти друг от друга: я к окну, а Эужения села, заплетая косу. Как мило она притворялась! И притом как искусно! Словно прирожденная актриса! И как живо, как естественно это у нее получалось! Тем лучше; дона Эузебия ничего не заметила.

Глава XXXIV,

ПОСВЯЩЕННАЯ ЧУВСТВИТЕЛЬНОЙ ДУШЕ

Среди пяти или десяти моих читателей найдется, наверное, чувствительная душа, обеспокоенная предыдущей главой; чувствительная душа дрожит уже за судьбу Эужении и, может быть… может быть, где-то в самой своей глубине, почитает меня циником. Это я циник, чувствительная душа? Клянусь хромой Дианой! Это оскорбление, и оно должно быть смыто кровью — если только кровь в состоянии смыть что-нибудь в этом мире. Нет, чувствительная душа, я не циник — я человек; мой мозг — театральные подмостки; и какие только пьесы не шли на этих подмостках! И высокая трагедия, и слезливая драма, и остроумная комедия, и нелепый фарс, и священное действо, и буффонада — настоящий пандемониум, чувствительная душа, а какое тут дьявольское смешение вещей и лиц — роза Смирны и бурьян, что растет на задворках, роскошное ложе Клеопатры и закоулок, где, дрожа, проводит ночь оборванец; какие только мысли не изрекались на этой сцене, и кто только на ней не властвовал: орел и колибри, слизняк и жаба. Возьми же назад свои слова, чувствительная душа, успокой нервы, протри очки, — иногда все дело в очках, и — знаешь что? — давай раз и навсегда покончим с цветком зарослей.

Глава XXXV

ДОРОГА В ДАМАСК

Случилось так, что через неделю, когда я все еще шел по дороге в Дамаск, таинственный голос прошептал мне слова Священного писания (Деяния апостолов, глава IX, стих 7): «Встань и войди в город». Таинственный голос исходил из меня самого, и причины тут были: жалость, обезоруживавшая меня перед невинной девочкой, и страх полюбить ее всерьез и на ней жениться. Жениться на хромоножке! Эужения догадалась о причине отъезда и сама заговорила со мной. В понедельник вечером мы стояли на веранде, и я объявил ей о своем отъезде, назначенном на следующее утро.

— Прощайте, — сказала она просто и протянула мне руку. — Вы правы. — Я молчал, и она прибавила: — Вы правы. Брак со мной поставил бы вас в глупое положение.

Я хотел возражать, но она медленно удалилась, глотая слезы. Я догнал ее, я призывал всех святых в свидетели того, что мой отъезд крайне необходим, клялся, что продолжаю горячо любить ее. Она молча слушала этот поток преувеличений.

— Вы верите мне? — спросил я ее наконец.

— Нет, но вы поступаете правильно.

Я хотел остановить ее, но в брошенном на меня гордом взгляде была уже не мольба, а повеление. Утром следующего дня я покинул Тижуку, грустный и вместе с тем довольный. Я говорил себе, что выполняю свой долг, повинуясь отцу, что политическая карьера вещь весьма полезная, что конституция… что моя невеста… что моя верховая лошадь…

Глава XXXVI

КСТАТИ, О САПОГАХ

Отец, который меня уже и ждать перестал, с нежной благодарностью заключил меня в свои объятия.

— Это окончательно? — говорил он. — Могу я наконец…

Ничего пока что не отвечая, я пошел снять мои немного тесные сапоги. Почувствовав облегчение, я глубоко вздохнул, лег, вытянулся во всю длину, и ноги мои, а за ними и все остальное погрузилось в относительное блаженство. И я подумал, что тесные сапоги — едва ли не самое великое из земных благ, так как, больно сжимая нам ноги, они дают нам повод разуться и испытать наслаждение. Истязай же свои ноги, смертный, чтобы потом, сняв тесные сапоги, познать дешевое счастье, совершенно в духе сапожников и Эпикура. Пока эта мысль раскачивалась на небезызвестной трапеции, взгляд мой был обращен к Тижуке; и я видел, как образ бедной хромоножки меркнет за дальностью расстояния, и чувствовал, что и сердце мое не замедлит сбросить тесные сапоги. И — что бы вы думали? Оно их действительно сбросило. Дней через пять или шесть я уже наслаждался тем быстролетным, но несравненным блаженством, какое испытываешь, избавившись от острой боли или неприятных забот. И я заключил, что жизнь — остроумнейшее изобретение, она заставляет нас страдать от голода, чтобы у нас была возможность насладиться, утолив его, и посылает нам мозоли, ибо без них было бы неполным наше земное счастье. Истинно, истинно говорю вам: вся человеческая премудрость не стоит пары тесных сапог.

А ты, моя Эужения, ты так их и не сняла; ты, прихрамывая, прошла по дороге жизни, обиженная природой и любовью, грустная, словно бедные похороны, одинокая, молчаливая труженица — и вот ты тоже здесь, по эту сторону… Не знаю, впрочем, было ли твое существование необходимо веку. Как знать? Возможно, в человеческой комедии одним шутом было бы меньше.

Глава XXXVII

НАКОНЕЦ-ТО!

Наконец-то! Вот и Виржилия. Перед тем как идти к советнику Дутре, я спросил отца, был ли у них хоть какой-нибудь разговор относительно моей женитьбы.

— Пока еще нет. Как-то раз мы разговаривали с ним о тебе, и я признался, как мне хочется сделать сына депутатом; он обещал помочь — и я думаю, поможет на самом деле. А что до невесты, то это его дочка. Она совсем еще ребенок, но что за прелесть! Звезда, цветок, алмаз — другой такой не сыщешь. Вот я и подумал, что, женившись на Виржилии, ты скорее попадешь в парламент.

— Только и всего?

— Только и всего.

Мы отправились к советнику Дутре. Милейший оказался человек, веселый, любезный, большой патриот, несколько, правда, огорченный пороками нашего бразильского общества; впрочем, он не терял надежды искоренить их в самом недалеком будущем. Мою кандидатуру Дутра считал вполне подходящей; надо было только несколько месяцев подождать. Советник представил меня своей супруге, весьма почтенной даме, и дочери, которая — клянусь! — была достойна похвал, расточаемых моим отцом. Перечитайте XXVII главу. Поскольку у меня были виды на эту девушку, я внимательно к ней присматривался. Не знаю, были ли у нее виды на меня; смотрела она тоже внимательно, так что первый взгляд, которым мы с ней обменялись, был самым что ни на есть союзническим. Через месяц мы уже были друзьями.

Глава XXXVIII

ЧЕТВЕРТОЕ ИЗДАНИЕ

— Приходите к нам завтра ужинать, — сказал мне Дутра как-то вечером.

Я принял приглашение и на другой день, приказав кучеру, чтобы карета ждала меня на площади Сан-Франциско-де-Паула, решил немного пройтись. Помните ли вы мою теорию человеческих изданий? В то время я был в четвертом издании, пересмотренном и исправленном, но все еще не лишенном стилистических погрешностей и опечаток; впрочем, я производил не столь уж плохое впечатление благодаря изящной печати и роскошному переплету. Прогуливаясь по улице Ювелиров, я посмотрел на часы, чтобы не опоздать к Дутре, но вдруг они выскользнули у меня из рук и упали на мостовую. Я вошел в первую попавшуюся лавку; она помещалась в темной и пыльной каморке.

В глубине за прилавком сидела женщина; в темноте не сразу можно было разглядеть ее желтое, изрытое оспой лицо. Однако, приглядевшись, вы с любопытством стали бы его рассматривать. Оно не было уродливо, напротив, на нем виднелись еще остатки былой красоты, да, именно красоты, безжалостно унесенной болезнью и преждевременной старостью. Оспины были ужасны; большие рубцы коростой покрывали это лицо, образуя бугры и рытвины, — оно казалось оклеенным чудовищно толстой наждачной бумагой. Сохранились, пожалуй, глаза, впрочем, выражение их было неприятное, даже отталкивающее; но, когда я заговорил, они вдруг просияли. Вылинявшие, бесцветные волосы казались такими же пыльными, как стекла в дверях лавки. На одном из пальцев левой руки сверкал алмазный перстень. Поверите ли вы мне, о потомки? Это была Марсела.

Я не сразу узнал ее, это было нелегко, она же узнала меня, как только я заговорил. Глаза ее вспыхнули, привычное выражение сменилось другим — полупечальным, полунежным. Первым ее желанием было спрятаться или бежать, но она быстро подавила в себе это движение души, поудобнее устроилась в кресле и с улыбкой протянула мне руку:

— Угодно что-нибудь купить?

Я не ответил. Марсела поняла причину моего молчания, это было нетрудно, ей, видимо, хотелось узнать, какое чувство преобладало во мне: был ли я потрясен увиденным или охвачен воспоминаниями. Она подала мне стул, сама села на прежнее место за прилавок и начала пространный рассказ о своей жизни, слезах, пролитых по моей вине, о тоске одиночества и своем разбитом сердце, об ударах судьбы, оспе, обезобразившей ее лицо, и о времени, усугубившем разрушения, вызванные болезнью. Ей пришлось продать все — или почти все. Один человек, любивший ее когда-то и умерший у нее на руках, оставил ей эту лавку, но, как будто в довершение всех зол, дела шли плохо, — может быть, люди не доверяли женщине-ювелиру. Потом наступил мой черед рассказывать, но я говорил недолго; моя история была коротка и малоинтересна.

— Ты женат? — спросила Марсела, когда я кончил.

— Нет еще, — ответил я сухо.

Марсела посмотрела на улицу отсутствующим взором, как человек, который пытается что-то сообразить или припомнить; я же мысленно обратился к прошлому, вопрошая себя, что же побудило меня совершить столько безумств. Разумеется, Марсела 1822 года отличалась от теперешней, но стоила ли ее былая красота хотя бы третьей части моих тогдашних жертв? Я искал ответа, разглядывая лицо Марселы. Нет, не стоила. А глаза ее — теперь я это понял — и тогда уже горели алчным огоньком. Но я не замечал этого — я смотрел глазами первого издания.

— Почему ты зашел ко мне? Увидал меня с улицы? — спросила Марсела, выходя из оцепенения.

— Нет, я подумал, что тут можно подобрать стекло к этим часам; придется искать в другом месте; прошу прощения, меня ждут.

Марсела грустно вздохнула. Я чувствовал себя ужасно скверно, мне хотелось поскорее выбраться отсюда. Марсела между тем позвала слугу, дала ему часы и, вопреки моему протесту, послала его в соседнюю лавку купить стекло. Делать было нечего; я снова сел. Марсела сказала, что она нуждается в помощи старых друзей; вот я, например, рано или поздно все-таки женюсь, она могла бы достать мне для свадебного подарка самые лучшие драгоценности по сходной цене. Она не сказала «по сходной цене», но ее намек был достаточно ясен. Я начал подозревать, что никаких несчастий, кроме болезни, с ней не случилось, что денежки ее были в целости и сохранности и что торговала она с единственной целью удовлетворить свою страсть к наживе, всегда глодавшую ее, словно червь. Впоследствии мои подозрения подтвердились.

Глава XXXIX

СОСЕД

Пока я размышлял, в лавку вошел какой-то низенький субъект без шляпы; он вел за руку девочку лет четырех.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — обратился субъект к Марселе.

— Так себе. Поди сюда, Марикота.

Субъект поднял девочку и поставил ее на прилавок.

— Иди, — сказал он, — спроси у доны Марселы, хорошо ли она спала. Уж так она к вам просилась, да вот матери некогда было ее одеть. Что же ты, Марикота? Попроси сеньору благословить тебя. Вот так. Вы и представить себе не можете, какая она дома бойкая! Только о вас все время и говорит, а тут словно язык проглотила. Вчера, например… сказать, Марикота?

— Не надо, папенька.

— Что-нибудь натворила, шалунья? — спросила Марсела, лаская девочку.

— Я расскажу; мы учили ее на сон грядущий молиться пресвятой деве… и вот вчера она и сказала, робко так… что хочет она помолиться святой Марселе.

— Деточка! — воскликнула Марсела, целуя ребенка.

— Она души в вас не чает; мать говорит — околдовали вы ее.

Субъект рассказал еще несколько чрезвычайно забавных случаев и удалился, уводя девочку. Он кинул на меня быстрый, не то подозрительный, не то вопросительный взгляд. Я спросил у Марселы, кто это.

— Сосед, часовщик. Они оба с женой добрые люди. Девочка очень мила, не правда ли? Они, кажется, любят меня.

Голос Марселы дрожал от радостного волнения, лицо ее просветлело…

Глава XL

В КАРЕТЕ

Подоспел слуга и принес мне часы с новым стеклом.

Пора было; я не мог тут более оставаться. Я дал слуге серебряную монету, сказал Марселе, что зайду в другой раз, и вышел. Должен признаться, что сердце — мое часто билось; но это был, так сказать, заупокойный звон. Противоречивые чувства обуревали меня. Заметьте, что день этот начался для меня чрезвычайно приятно. За обедом отец в шутку сочинил речь — подобной речью мне предстояло открыть парламентскую карьеру в палате депутатов! Мы от души смеялись, и солнце смеялось в этот чудесный сверкающий день. Смеяться должна была и Виржилия, услышав рассказ о наших утренних фантазиях. Но разбилось роковое стекло, я вошел в первую попавшуюся лавку, передо мной возникло прошлое, и вот оно томит, и терзает меня, и вопрошающе смотрит мне в глаза, искаженное тоской и болезнью…

Прочь, прочь; я поспешно сел в карету, ожидавшую меня на площади Сан-Франциско-де-Паула, и приказал кучеру ехать. Негр подстегивал лошадей, рессоры поскрипывали, меня слегка подкидывало на сиденье, размокшая после недавнего дождя грязь брызгами летела из-под колес, но мне казалось, что мы стоим на месте. Бывает, знаете, ветер не сильный, не порывистый, а вялый и душный. Он и шляпы с вас не сорвет, от него не вздуваются парусом женские юбки, но уж лучше бы он дул, дул по-настоящему! Он расслабляет, давит, от него гадко становится на душе. Вот этот ветер и обдувал меня, ибо я шел по узкому ущелью, ведущему от прошлого к настоящему, страстно желая вырваться на простор будущего. А тут еще эта карета совсем не движется.

— Жоан, — крикнул я кучеру, — мы едем или не едем?

— Что вы? Мы стоим у подъезда сеньора советника Дутры.

Глава XLI

ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ

Да, действительно. Я быстро вошел. Виржилия была в плохом настроении, нахмуренная, мрачная. С ней в гостиной сидела ее туговатая на ухо мать. После обычных приветствий Виржилия недовольно сказала:

— Мы ждали вас несколько раньше.

Я защищался как мог; я уверял ее, что заупрямилась лошадь, что меня неожиданно задержал друг. Внезапно слова замерли на моих губах, и я окаменел от ужаса: полно… Виржилия ли передо мной? Я всмотрелся; мне было не по себе, я отступил на шаг и отвел глаза. Потом снова взглянул на нее — лицо Виржилии было в буграх и пятнах; кожа, вчера еще такая свежая, розовая, теперь казалась желтой, изъеденной страшным недугом, тем самым, который обезобразил лицо испанки. Лукавые глаза потухли, горькая складка залегла в углах губ, вид ее выражал усталость. Не отрывая взгляда, я взял Виржилию за руку и нежно приблизил к себе. Я не ошибся. Она вся была в оспинах. Наверное, я смотрел на нее с отвращением.

Виржилия отстранилась и села на диван. Некоторое время я глядел себе под ноги. Что мне было делать? Уйти? Остаться? Уйти было нельзя; я подошел к Виржилии, сидевшей неподвижно и молча. О, небо! Это опять была мод цветущая, юная Виржилия. Напрасно я искал на ее лице следы болезни; они исчезли; кожа ее была нежна и чиста, как прежде.

— Вы как будто меня никогда не видели? — спросила Виржилия, удивленная настойчивостью моего взгляда.

— Такой красивой никогда.

Я сел. Виржилия молчала, постукивая ноготками по столу. Так прошло несколько секунд. Я заговорил о всяких пустяках. Виржилия не отвечала и не смотрела на меня. Если бы не это постукивание, ее можно было бы принять за изваянное безмолвие. Раз только взглянула она на меня, да и то сверху вниз, скривив губки и сдвинув брови; при этом лицо ее приняло забавное, не то трагическое, не то комическое выражение.

В этой надменности было что-то преувеличенное, деланное. Видимо, на самом деле она страдала, и сильно страдала, была раздосадована, обижена. Боль, которую скрывают, острее, и, возможно, Виржилия страдала вдвое больше, чем было надо. Кажется, я ударился в метафизику.

Глава XLII,

КОТОРУЮ ДОЛЖЕН БЫЛ НАПИСАТЬ АРИСТОТЕЛЬ

Метафизическим представляется мне также и следующее рассуждение: вы приводите в движение шар; шар катится, сталкивается с другим шаром, передает ему полученный толчок, теперь уже и второй шар катится, как катился первый. Предположим, что первый шар зовут… Марсела; это не более чем предположение; второй — Браз Кубас; третий — Виржилия. Марсела получила от прошлого толчок, она покатилась и стукнулась о Браза Кубаса. Тот, в свою очередь, покатился и толкнул Виржилию, не имевшую ни малейшего отношения к первому шару. Так благодаря простой передаче толчка пришли в столкновение низший и высший классы общества и произошла — как бы это выразить? — межчеловеческая передача скверного настроения. Как же Аристотель не написал этой главы?

Глава XLIII

ВЫ БУДЕТЕ МАРКИЗОЙ, ПОТОМУ ЧТО Я БУДУ МАРКИЗОМ

Решительно, Виржилия была настоящим чертенком, ангелоподобным, если хотите, но все же чертенком, и вот…

И вот появился Лобо Невес. Он не был ни более красивым, ни более франтоватым, ни более галантным, ни более начитанным, чем я, и все-таки он вырвал у меня Виржилию и кандидатское место, и всего за каких-нибудь две-три недели — пришел, увидел, победил. Ни размолвки, ни ссоры между мной и Виржилией или нашими семьями не было; просто советник Дутра сказал мне однажды, что моя кандидатура пока не пройдет, потому что у Лобо Невеса влиятельные покровители. Я уступил; так пришло ко мне поражение. Через неделю Виржилия, смеясь, спросила у Лобо Невеса, когда же он станет министром.

— Если бы это зависело от меня — теперь же. Но это зависит и от других. Поэтому — через год.

Виржилия продолжала:

— Когда-нибудь вы сделаете меня баронессой?

— Маркизой, потому что я буду маркизом.

Теперь все для меня было кончено. Сравнив орла с индюком, Виржилия выбрала первого. Индюку остались досада, недоумение да три или четыре мимолетных поцелуя. Может быть, пять. А хотя бы и десять — это не имело никакого значения. Губы мужчины — это ведь не копыта коня Аттилы, которые, касаясь земли, делали ее бесплодной. Совсем напротив.

Глава XLIV

КУБАС!

Отец мой был потрясен подобной развязкой и вскоре скончался. Он слишком пылко мечтал, слишком много воздвиг воздушных замков, и все они рухнули. Его организм не мог этого перенести. Он не хотел верить.

— Ведь ты, — восклицал он, — ты Кубас! Отпрыск славного рода!

Отец говорил так убежденно, что я, знавший уже к тому времени о нашем бочарном происхождении, забыл на миг сию незначительную подробность, наблюдая это хоть и не редкое, но достаточно любопытное явление: искреннюю веру в то, что человек сам выдумал.

— Кубас! — восклицал отец на следующий день за завтраком.

Невеселый это был завтрак; у меня слипались глаза — я провел бессонную ночь. Была ли причиной этому любовь? Не думаю, нельзя любить дважды одну и ту же женщину, мне же суждено было полюбить Виржилию позже, сейчас меня связывали с ней разве что мимолетный каприз, тщеславие, сыновнее послушание. Это-то и было причиной моей бессонницы; я был раздосадован; досада острой булавкой колола мое самолюбие, заставляя курить сигару за сигарой, пытаться читать и стукать кулаком по столу, пока не занялась на небе утренняя заря — прекраснейшая из зорь.

Я был молод, и мой организм выдержал. Отец мой не перенес удара. Если крушение надежд и не было прямой причиной его смерти, то оно, во всяком случае, омрачило его последние дни. Он умер через четыре месяца, угнетенный, подавленный, мучимый тяжкой заботой, заменившей ему ревматические боли и кашель. Только однажды он оживился, и то на полчаса, когда его пришел проведать министр. На лице отца, я хорошо это помню, сияла прежняя радостная улыбка, глаза излучали свет — это был последний отблеск отлетавшей души. Министр ушел, и отец снова погрузился в уныние, — ведь он умирал, так и не сумев помочь мне занять высокий пост, полагавшийся мне по рождению, по праву.

— Ты — Кубас!

Он скончался через несколько дней после визита министра, майским утром, его окружали близкие ему люди — я, моя сестра Сабина, ее муж, дядюшка Илдефонсо. Он умер; ничто не смогло помочь ему: ни ученые медики, ни наша любовь, ни наш заботливый уход, ничто. Ему суждено было умереть, и он умер.

— Кубас!

Глава XLV

НАБРОСКИ

Слезы, рыдания, траурное убранство дома; человек, пришедший одеть покойника, человек, пришедший снять мерку для гроба, гроб, катафалк, свечи; люди, неслышно входящие, пожимающие нам руки; лица торжественные, лица серьезные, изредка печальные; священник, пономарь, молитвы, святая вода; крышка опускается на гроб, стук молотка; шестеро мужчин несут гроб вниз по лестнице и ставят его на дроги; мы рыдаем, ремни затягивают гроб, катятся дроги, вереницей катятся экипажи…

Вы думаете, это простое перечисление? Нет, это набросок грустной и банальной главы, которую я так и не написал.

Глава XLVI

НАСЛЕДСТВО

А теперь, читатель, посмотри на нас через неделю после смерти отца. Сестра Сабина сидит на диване, рядом, прислонившись к консоли, стоит, скрестив руки, покусывая усы, Котрин, я хожу взад и вперед по комнате, не поднимая глаз. Глубокий траур. Глубокая тишина.

— В конце концов, — сказал Котрин, — дом стоит не более тридцати тысяч; в лучшем случае — тридцать пять…

— Пятьдесят, — возразил я, — Сабина знает — в свое время за него было заплачено пятьдесят восемь…

— А хоть бы и шестьдесят, — отрезал Котрин. — Это еще не значит, что сейчас он стоит столько же. Дома теперь упали в цене. Хорошо, если этот дом стоит шестьдесят, сколько же тогда стоит загородная вилла, которую ты оставляешь себе?

— Старая развалина!

— Развалина? — ахнула Сабина, воздевая руки к потолку.

— Я надеюсь, ты не станешь утверждать обратное?

— Ладно, братец, оставим это, — сказала Сабина, поднимаясь с дивана. — Все можно решить честно, по-дружески. Котрин уступает тебе рабов, ему нужны только папин кучер и Пауло…

— Кучера я не отдам. Мне остается карета, и я не желаю покупать нового кучера.

— Прекрасно; тогда я возьму Пауло и Пруденсио.

— Пруденсио свободен.

— Свободен?

— Вот уже два года.

— Свободен! Как это ваш папенька легко всем тут распоряжался, ни у кого не спрашивая! Хорошо. Но серебро-то он, я надеюсь, не освободил?

Мы заговорили о старинном, тонкой работы серебряном сервизе времен короля Жозе I[46]. Это был самый спорный предмет наследства, так как серебро, по рассказам отца, было будто бы подарено прадедушке Бразу Кубасу самим вице-королем Бразилии графом да Кунья.

— Я бы отступился от серебра, — продолжал Котрин, — но его хочет Сабина, она имеет на то право. У нее семья, ей нужна приличная сервировка. Ты холост, ты не принимаешь…

— Я могу жениться.

— Для чего? — спросила Сабина.

Вопрос был великолепен. На секунду я даже забыл о наследстве, улыбнулся, подошел к Сабине и ласково погладил ее по руке. Котрин подумал, что я сдался, и принялся благодарить меня.

— Не за что, — сказал я. — Я ничего не уступил и не уступлю.

— Нет?

Я покачал головой.

— Оставь, Котрин, — сказала Сабина мужу. — Он, наверное, не прочь забрать даже одежду, которая на нас надета. Не хватает только этого.

— Только этого. Ему подавай карету, кучера, серебро. Лучше уж пусть возбудит против нас судебное дело, пусть заявит, что ты ему не сестра, я тебе не муж и бог — не бог. Что ж: тогда все достанется твоему брату, все до последней ложечки. За чем же дело стало!

Скоро Котрину все это надоело, мне тоже, и я решил прекратить спор, предложив разделить серебряную посуду. Он рассмеялся и спросил меня, кто же тогда получит кофейник, а кто сахарницу; впрочем, мы и потом сможем обо всем этом договориться в другом месте, — например, в суде. Сабина между тем подошла к окну, посмотрела в сад, обернулась и сказала, что она готова уступить Пауло и еще одного раба, если я уступлю посуду. Я не успел возразить — это сделал Котрин.

— Никогда! Подачек мне не надо.

Обедали мы мрачно. Подошедший к десерту дядя-каноник оказался свидетелем небольшой перебранки.

— Дети мои, — сказал он, — вы же знаете, что брат мой оставил всем вам достаточно хлеба.

Котрин вспыхнул:

— Разумеется. Но дело не в хлебе, дело в масле. Сухой хлеб не полезет в глотку.

В конце концов мы поделили наследство, но дружба наша погибла. Должен признаться, тяжела мне была ссора с Сабиной! Мы любили друг друга, детьми вместе играли, вместе плакали; став взрослыми, мы честно, поровну, как и подобает брату и сестре, делили между собой хлеб, радости и печали. Но ссора унесла нашу дружбу, как оспа унесла красоту Марселы.

Глава XLVII

ЗАТВОРНИК

Марсела, Сабина, Виржилия… Пропасть разделяла этих женщин, но каждая из них по-своему удовлетворяла потребности моей души в любви и ласке. Перо, стой! Ты дурно воспитано; повяжи-ка сначала галстук да надень жилет посвежее, тогда я, может быть, разрешу тебе войти в мой дом и устроиться в гамаке, который укачивал меня в счастливые времена, прошедшие со смерти отца до 1842 года. Войди же; ты чувствуешь запах духов? Не думай, пожалуйста, что я употреблял их для собственного удовольствия. Это — аромат, оставленный «X» или «Н»; упомянутые начальные буквы укачивали в моем гамаке свою изящную порочность. Не спрашивай иных примет, кроме духов, — больше ничего не осталось. Я не сохранил ни писем, ни портретов, ни воспоминаний, ни чувств. Остались одни начальные буквы.

Я жил затворником, лишь изредка выезжая на бал, в театр, к друзьям. Большую часть времени я проводил с самим собой. Я жил, вверившись приливам и отливам дней и событий; периоды упадка сил сменялись кипучей деятельностью, честолюбивые стремления уступали место унынию. Я писал о политике и занимался литературой. Посылая в журналы статьи и стихи, я достиг некоторой известности как публицист и поэт. Вспоминая изредка о Лобо Невесе, депутате, и Виржилии, будущей маркизе, я говорил себе, что из меня вышел бы депутат и маркиз получше Лобо Невеса, ведь я намного, намного достойнее и умнее его. При этом я смотрел на кончик моего носа…

Глава XLVIII

КУЗЕН ВИРЖИЛИИ

— Вы знаете, кто приехал вчера из Сан-Пауло? — спросил меня как-то вечером Луис Дутра.

Луис Дутра, кузен Виржилии, был, как и я, близок музам. Стихи его нравились публике и были гораздо лучше моих; но Луису хотелось, чтобы суд знатоков подтвердил восторги толпы. Будучи по природе робким, сам он никого ни о чем не спрашивал; но случайно услышанная похвала окрыляла его, и он с юношеским пылом уходил в работу.

Бедный Луис Дутра! Едва успев напечатать что-нибудь новенькое, он бежал ко мне и принимался обхаживать меня со всех сторон в надежде поймать слово, жест или иной знак одобрения; я же толковал о том о сем, о последнем бале в Катете, о прениях в парламенте, о лошадях и экипажах, решительно обо всем, кроме его творения в прозе и стихах. Луис отвечал мне сначала оживленно, затем все более вяло; пытаясь свернуть разговор на интересующий его предмет, он открывал какую-нибудь книгу, спрашивал, что я теперь пишу, я односложно отвечал ему и продолжал говорить о другом. В конце концов он терял надежду и грустно покидал меня. Мне хотелось обескуражить его, вывести из себя, заставить усомниться в своих силах. Я делал это, глядя на кончик своего носа.

Глава XLIX

КОНЧИК НОСА

Говоря по совести, нос, ты сыграл большую роль в моей жизни… Ты когда-нибудь задумывался над назначением носа, дорогой читатель? Если верить вольтеровскому Панглосу, нос был создан для того, чтобы на нем держались очки, — и это заключение долгое время казалось мне непреложным; но как-то раз, размышляя над этим и другими темными вопросами философии, я нашел иное, единственно правильное, окончательное решение.

На это решение натолкнули меня факиры. Как известно читателю, факир проводит целые дни, созерцая кончик собственного носа с единственной целью увидеть божественный свет. Вперив взгляд в кончик своего носа, он отрешается от окружающего, упиваясь неведомым, познает неощутимое, отрывается от земли, растворяясь в эфире. Отрешение от мира путем созерцания кончика носа есть наиболее возвышенное свойство души, и оно доступно не одному только факиру. Любой человек может узреть божественный свет, сосредоточившись на кончике собственного носа; подобное созерцание, имевшее своей целью подчинение вселенной одному носу, и составляет основу общественного равновесия. Если бы носы занялись созерцанием друг друга, род человеческий не продержался бы и двух веков; мы не пошли бы далее первобытных племен.

Я уже слышу возражение читателя: как это можно, говорит он, ведь никто никогда не видел, как люди смотрят на кончик своего собственного носа.

Упрямый читатель, тебе, наверное, никогда не доводилось угадывать мысли шляпника. Шляпник входит в шляпную лавку. Это — лавка его конкурента, открытая всего два года назад, — тогда в ней было две витрины, сейчас их четыре, а будет, вероятно, шесть или восемь. В витринах выставлены шляпы конкурента; в двери входят покупатели конкурента; шляпник сравнивает лавку конкурента со своей: у него всего две витрины, и его шляпы не пользуются таким спросом, а ведь стоят они столько же. Шляпнику обидно, он уходит, задумчиво глядя под ноги или в пространство; он ломает себе голову, пытаясь найти причину чужого процветания и собственного упадка; ведь он как шляпник намного лучше того, другого шляпника… Тут-то его глаза и устремляются на кончик носа.

Итак, миром движут две основные силы; любовь, производящая людей на свет, и нос, подчиняющий себе вселенную. Размножение и равновесие.

Глава L

ВИРЖИЛИЯ ЗАМУЖЕМ

— Из Сан-Пауло приехала моя кузина Виржилия со своим мужем, Лобо Невесом, — сказал Луис Дутра.

— А!

— Я только сегодня кое-что о тебе узнал, повеса…

— Что же?

— Ты чуть было на ней не женился…

— Фантазии моего отца. Кто тебе сказал?

— Она сама. Мы говорили о тебе, она мне и рассказала.

На другой день, выйдя из типографии Планшера на улицу Оувидор, я издали заметил ослепительную красавицу. Это была Виржилия; я не сразу узнал ее, так она изменилась. Природа и искусство сделали ее красоту совершенной. Мы поздоровались; Виржилия прошла мимо; они с Лобо Невесом сели в ожидавшую их карету; я был потрясен.

Через неделю мы встретились на балу и, кажется, обменялись двумя-тремя ничего не значащими словами. Через месяц — на другом балу, который давала некая сеньора, украшавшая салоны во времена Педро I[47] и не желавшая лишить того же украшения салоны времен Педро II[48]. Мы отнеслись друг к другу внимательнее, мы беседовали и танцевали вальс. Что может сравниться с вальсом? Не скрою, что, заключив в объятия гибкий стан Виржилии, я испытал странное чувство — так, верно, чувствует себя человек, которого обокрали.

— Жарко, — сказала она, когда мы кончили танец. — Пойдемте на террасу.

— Нет, вы можете простудиться. Выйдем в другую комнату.

В другой комнате сидел Лобо Невес. Он принялся хвалить мои политические статьи, прибавив, что не говорит о моих стихах лишь потому, что ничего не понимает в поэзии. Зато статьи казались ему глубокими по мысли и блестящими по стилю. Я отвечал с такой же выспренней любезностью, и мы расстались, чрезвычайно довольные друг другом.

Недели через три я получил от него приглашение на семейный вечер. Как только я вошел, Виржилия обратилась ко мне с чрезвычайно лестными словами:

— Сегодня вы будете танцевать со мной вальс.

У меня была репутация отличного танцора; не удивительно, что она предпочитала меня другим. Мы прошли тур, потом еще тур. Книга погубила Франческу да Римини [49], нас с Виржилией погубил вальс. Помнится, вальсируя, я крепко сжал ей руку, и она, будто в забывчивости, не отняла ее. Мы кружились, обнявшись, на глазах у всех, и все кружились, обнявшись… Это было как сон.

Глава LI

МОЯ!

«Моя!» — подумал я, передавая ее следующему партнеру, и в продолжение вечера мысль эта все глубже всверливалась в мой мозг. Именно всверливалась, как бурав, что, кстати, гораздо действеннее, чем, скажем, удары молота.

— Моя! — говорил я себе, стоя у дверей своего дома и собираясь войти.

Тут судьба, или случай, или что бы там ни было, решив, по-видимому, дать пищу моему собственническому инстинкту, устремила мой взор на какой-то круглый желтый предмет, блестевший у меня под ногами. Это была золотая монета достоинством в полдублона.

— Моя! — повторил я, смеясь, и сунул монету в карман.

В ту ночь я забыл о монете; вспомнив о ней, однако, на следующий день, я почувствовал угрызения совести. Тайный голос вопрошал меня, какого черта я считаю своим золотой, которого не получил по наследству и не заработал, а просто нашел на улице. Монета принадлежала не мне, а тому, кто ее потерял, будь он беден или богат. А вдруг он беден? Вдруг это какой-нибудь рабочий, которому теперь не на что кормить жену и детей? Но даже если он богат, монета все равно не моя, и ее надо вернуть. Сделать это лучше всего, объявив о находке в полицию. Я написал письмо начальнику полицейского управления и послал ему золотой, прося разыскать потерявшего и вернуть ему деньги.

Я отправил письмо и спокойно, можно сказать радостно, позавтракал. Совесть моя, закружившись накануне в вальсе, запыхалась и чуть-чуть не задохнулась. Возврат золотого оказался окном, отворенным в тесном помещении нравственных обязательств. В окно хлынул поток свежего воздуха, и бедная дама облегченно вздохнула. Проветривайте совесть — вот все, что я могу вам сказать. Впрочем, я совершил благородный поступок, свидетельствовавший о справедливости и душевной деликатности. Об этом говорила мне моя дама, сурово и вместе с тем ласково; говорила, опершись о подоконник отворенного окна.

«Ты молодец, Браз Кубас, ты поступил прекрасно. Этот воздух не просто чист: он благоухает ароматом райских садов. Хочешь посмотреть на свой поступок, Браз Кубас?»

Добрая дама поднесла к моим глазам зеркало, и я увидел в нем четкое отражение вчерашней золотой монеты. Но что это? Блестящий желтый кружок стал двоиться, троиться, вот их уже десять, двадцать, нет — пятьдесят; я видел проценты, выгоду, которую должен был принести мне в жизни и после смерти мой благородный поступок. Меня укачивали сладостные волны самодовольства, я любовался своим великодушием, любовался собой, мне казалось, что я добр, а может быть, даже велик. Благодаря одной-единственной монетке! Что значит немножко больше повальсировать накануне.

Так я, Браз Кубас, сделал открытие — я открыл закон взаимодействия окон; я установил, что во имя сохранения нравственного равновесия следует, затворив одно окно, немедленно растворить другое, ибо наша совесть нуждается в непрестанном проветривании. Да ты не слушаешь меня, читатель; тебе хочется чего-нибудь попроще и позанятнее, эдакий необыкновенный, таинственный предмет. Таинственный предмет? Получай таинственный предмет.

Глава LII

ТАИНСТВЕННЫЙ ПРЕДМЕТ

Через несколько дней, направляясь в Ботафого, я споткнулся о какой-то предмет, валявшийся на песке. Вернее, не споткнулся, а пнул его ногой. Таинственный предмет был небольшим, плотно завернутым в кусок чистого полотна; на всякий случай я решил поддеть его ногой, и поддел, но он не развернулся. Решительно, таинственный предмет стоил внимания. Я оглянулся; вокруг никого не было; вдали, на самом берегу, играли дети, еще дальше рыбак возился со своими сетями; никто из них не смотрел в мою сторону. Я нагнулся, поднял таинственный предмет и пошел дальше.

Мне было немного не по себе. Кто знает, вдруг этот пакет подбросили мальчишки, желая надо мной подшутить? Я даже захотел выбросить свою находку, однако, ощупав таинственный предмет, я оставил эту мысль. Пройдя еще немного, я решил вернуться домой.

— Посмотрим, — сказал я, входя в свой кабинет.

Мгновение я колебался — мне было стыдно. Вдруг эту штуку подкинули мальчишки? Свидетелей, правда, не было, но во мне самом сидел отчаянный сорванец, который принялся бы визжать, скакать, хрюкать, ходить колесом, хохотать и свистеть, если бы в свертке оказалось полдюжины грязных носовых платков или гнилые фрукты. Но было поздно. Любопытство мое было возбуждено, как, впрочем, и любопытство читателя. Я раскрыл пакет… И увидел… нашел… сосчитал… и пересчитал не менее пяти тысяч рейсов. Не менее. Может быть, даже чуть больше. Пять тысяч золотом и ассигнациями, и все целехонькие, чистенькие — ну и находка. Я снова завернул их. Во время обеда мне почудилось, будто один слуга сделал другому какой-то знак. Уж не следят ли они за мной? Я исподволь расспросил их; нет, не следят. Пообедав, я снова заперся в кабинете, еще раз внимательно пересчитал деньги, посмеялся — отчего это я так дрожу над какими-то пятью тысячами? Я ведь богат.

Чтобы отвлечься, вечером я пошел к Лобо Невесу, который взял с меня обещание не забывать гостиной его жены. Там как раз был начальник полиции; нас познакомили; он заговорил о моем письме, о золотой монете, которую я послал ему несколько дней назад. Начальник полиции стал разглагольствовать по поводу моего благородного поступка; Виржилия была приятно удивлена, и каждый из присутствующих счел необходимым рассказать какой-нибудь похожий случай. Я ждал, когда все это кончится, с нетерпением истеричной барыни.

Всю ночь и весь следующий день я старательно гнал от себя мысль о пяти тысячах рейсов, спокойно лежавших в ящике моего письменного стола. Я охотно говорил обо всем, кроме денег, особенно денег найденных; впрочем, найти деньги не преступление, а, скорее, удача, счастливый случай, подарок судьбы. Нет, в этом не может быть ничего плохого. Да, но ведь пять тысяч рейсов — это не носовой платок, так просто они не теряются. Обладатель пакета с пятью тысячами рейсов несет его с тридцатью тысячами предосторожностей, поминутно его поглаживает, ощупывает, проверяет, на месте ли он; потерять такой пакет в пустынном месте, на морском берегу — нелепость, глупость, разве что… хватит. Найти деньги — не преступление. Это не бесчестно, это не может бросить на человека никакой тени. Нашел деньги — значит, повезло, все равно что выиграл их в лотерее, или на скачках, или в карты; что ж, я недостоин удачи? Ведь я хороший, не злой, я заслужил благосклонность судьбы.

«Я употреблю эти пять тысяч на доброе дело, — говорил я себе через три недели, — например, на приданое какой-нибудь бедной девушке… там видно будет…»

В тот же день я снес пять тысяч рейсов в Бразильский банк. В банке каждый считал своим долгом намекнуть на историю с золотой монетой, успевшую уже облететь всех хоть сколько-нибудь знакомых со мной людей; я сердито ответил, что не стоит поднимать шум из-за такой безделки; все стали хвалить мою скромность.

Я вышел из себя. Меня назвали великим.

Глава LIII

………………………………………………

Одна лишь Виржилия не вспоминала о золотой монете. Ее миром был я — мои глаза, моя жизнь, мои чувства. Так она говорила, и это была правда.

Есть растения, пышно расцветающие в короткий срок; другие растут вяло, медленно. Наша любовь принадлежала к первым; она разрослась так быстро и с такой буйной силой, что вскоре сделалась самым мощным, самым густолиственным детищем леса. Трудно определить, сколько для этого понадобилось дней. Я знаю только, что однажды вечером на чудесном дереве раскрылся первый цветок, или поцелуй, если вам так больше нравится. Бедняжка дала мне его, дрожа от страха; мы стояли в воротах сада. Этот поцелуй навеки связал нас; стремительный, будто сама случайность, пламенный, словно сама любовь, он оказался прологом жизни, полной блаженства, ужаса и угрызений совести; жизни, в которой наслаждения кончались мукой, а мука переходила в восторг; в которой терпеливое, расчетливое притворство сдерживало безумную страсть, а жестокие приступы отчаяния, гнева ревности с лихвой окупались минутой счастья; но такие минуты сменялись минутами, убивавшими радость, в душе оставался неприятный осадок, и осадок осадков — пресыщение, скука. Вот что последовало за прологом.

Глава LIV

МАЯТНИК

Я возвращался домой, смакуя поцелуй Виржилии. Бросился в постель, но сон бежал от меня. Я слышал, как пробили все ночные часы. Прежде, когда я не мог уснуть, постукивание маятника раздражало меня. Сухое, мерное, неторопливое тиканье, казалось, уносило мгновения ускользавшей жизни. Воображение рисовало мне сатану, сидящего между двумя большими мешками — мешком жизни и мешком смерти. Сатана бросал монетки жизни в мешок смерти, приговаривая:

Одной монеткой меньше…

Одной монеткой меньше

Одной монеткой меньше…

Одной монеткой меньше…

Примечательно, что, если часы останавливались, я заводил их снова: мне хотелось непрестанно слушать томительное тиканье, считать потерянные мною секунды. Многие творения человека обречены на смерть; часы будут существовать вечно, и последний из людей, прощаясь с дряхлым, остывающим солнцем, взглянет на часы, чтобы узнать точное время своей смерти.

В ту ночь я не испытывал ни досады, ни скуки — я был счастлив. Восхитительные фантазии толкались в моем мозгу, подобно тому как благочестивые кумушки толкаются в день процессии, чтобы получше разглядеть одетого ангелом певчего. Не потерянные, но выигранные мгновения-монетки слышались мне в тиканье часов. А потом я вообще перестал что-либо слышать ибо дух мой, этот коварный озорник, вылетел в окно и понесся на легких крыльях к дому, в котором жила Виржилия. На подоконнике ее окна мой дух встретился с духом Виржилии, они весело поздоровались и принялись болтать. Мы не могли уснуть, ворочаясь в своих постелях, усталые, озябшие, а эти бездельники как ни в чем не бывало повторяли на подоконнике старый диалог Адама и Евы.

Глава LV

ДИАЛОГ АДАМА И ЕВЫ

БРАЗ КУБАС

…?

ВИРЖИЛИЯ

…

БРАЗ КУБАС

………………………………………

………………………………………

ВИРЖИЛИЯ

…….!

БРАЗ КУБАС

…………

ВИРЖИЛИЯ

………………………………………

………………………………………

………………………………………

БРАЗ КУБАС

………………………………………

ВИРЖИЛИЯ

…………

БРАЗ КУБАС

………………………………………

………………………………………

………………………………………

………………………………………

ВИРЖИЛИЯ

…………?

БРАЗ КУБАС

…………!

ВИРЖИЛИЯ

………………!

Глава LVI

ПРИШЛА ПОРА

Черт побери! Кто растолкует мне причину случившейся перемены? Когда-то мы с Виржилией были знакомы, подумывали о свадьбе, а потом холодно, спокойно расстались; тогда мы равнодушно относились друг к другу. Я немного обиделся, и все. Но прошло несколько лет, мы встретились, протанцевали один-другой тур вальса — и вот уже страстно любим друг друга. За это время, правда, красота Виржилии достигла совершенства, но, в сущности, мы остались все те же, и я, например, не стал ни привлекательней, ни остроумней. Кто растолкует причину столь разительной перемены?

Причина тут вот какая: пришла пора. Несколько лет назад было еще рано; каждый из нас созрел для любви вообще, но не для нашей любви; а это вещи разные. Любовь невозможна, если любовникам не пришла пора любить друг друга. Я понял это года через два после первого поцелуя. Виржилия стала жаловаться мне на какого-то франта, преследовавшего ее своим вниманием.

— Так некстати! — сердито проговорила Виржилия, состроив гримасу.

Я вздрогнул, посмотрел на нее: ее возмущение было искренним; тут мне пришло в голову, что сам я, возможно, не раз вызывал когда-то подобную гримасу на лице Виржилии; и я задумался о пройденном мною пути. И я был некстати; но пришла пора — и я кстати.

Глава LVII

СУДЬБА

Да, сеньор, мы любили. Теперь, когда против нас были все человеческие законы, теперь мы по-настоящему любили друг друга. Мы были слиты воедино, словно души, представшие в аду великому Данте:

Di pari, сото buoi, che vanno a giogo[50].

Впрочем, сравнение с волами не совсем удачно; мы более походили на других животных, не столь медлительных, но проказливых и хитрых. Так началось наше странствие по запретным тропам; куда-то заведут они нас? Недели три я с некоторым страхом задавал себе этот вопрос; затем предоставил судьбе решать его. Бедная судьба! Где ты теперь, неутомимая распорядительница человеческой жизни? Уж не собираешься ли ты сменить лицо и кожу, манеры, имя, и — кто знает? — может быть… На чем же мы остановились? Ах да — на запретных тропах. Итак, сказал я себе, будь что будет. Наша судьба любить друг друга, иначе как же объяснить вальс и все остальное? Виржилия рассуждала так же. Однажды она призналась мне, что испытывает угрызения совести; я усомнился в ее любви. И Виржилия, обняв меня своими ослепительными руками, прошептала:

— Я люблю тебя. Такова воля неба.

Это не были слова, брошенные на ветер, нет. Виржилия верила или почти верила в бога. Она, правда, не слушала мессу по воскресеньям и в церковь ходила только по большим праздникам, если были свободные места на скамьях для избранной публики. Но каждый вечер, ложась спать, Виржилия молилась, сонно и не очень истово, но молилась. Она боялась грома; во время грозы, заткнув уши, она бормотала подряд все известные ей молитвы. В ее спальне помещался прелестный резной алтарь палисандрового дерева высотой в три вершка, на котором стояли три статуэтки святых. Все это держалось в тайне от ее приятельниц — Виржилия клеймила святошами всех сколько-нибудь верующих знакомых дам. Одно время я подозревал, что Виржилия стыдится своей набожности, что ее вера — явление того же порядка, как, например, нижняя фланелевая сорочка, которую потихоньку носят на всякий случай. Впрочем, я, наверное, ошибался.

Глава LVIII

ПРИЗНАНИЕ

Вначале я страшно боялся Лобо Невеса. Какая наивность! Он обожал свою супругу и не стеснялся вслух расхваливать ее в моем присутствии; его Виржилия — совершенство, кладезь редких достоинств, как она умеет принять, одеться и как притом скромна, добродетельна. Но на этом его излияния не прекращались. Щелка его доверия ко мне стала со временем распахнутой настежь дверью. Как-то раз он признался, что его гложет червь тайной неудовлетворенности: он жаждет славы. Я стал утешать его, наговорил ему кучу лестных вещей; он слушал меня с благоговением, какое внушает нам несбыточная мечта, с которой мы никак не решаемся окончательно расстаться. Честолюбие Лобо Невеса не в состоянии было взлететь, оно устало бесполезно взмахивать крыльями. Он поверял мне свои огорчения, неудачи, обиды, которые ему приходилось молча переносить, возмущение, которое он вынужден был подавлять. Политика, по его словам, была сплетением интриг, зависти, вероломства, корысти и тщеславия. Ясно было, что он переживает приступ ипохондрии; я, как мог, пытался вернуть ему веру в свои силы.

— Это не так просто, — грустно сказал Лобо Невес. — Вы и представить себе не можете, через что мне пришлось пройти. Я занялся политикой ради собственного удовольствия, ради семьи, отчасти ради честолюбия. Мне казалось, этого достаточно, чтобы сделаться государственным деятелем. Но я ошибался. Раньше я смотрел на политический спектакль из зрительного зала — что за чудесное зрелище! Какие декорации, какое искусство, какая живость, блеск в игре актеров! Я начал; мне вручили бумагу, которая… Впрочем, я только напрасно утомляю вас своим брюзжанием. Но были в моей жизни такие часы, дни… О, там не известны ни постоянство чувств, ни благодарность, ничто… ничто…

Он замолчал, глубокое уныние читалось в его остановившемся взоре; он, видимо, ничего не слышал и не чувствовал, кроме боли, которую причиняли ему его горькие мысли. Некоторое время спустя он встал и протянул мне руку, говоря:

— Простите мою смешную выходку; мне не дает покоя одно неприятное дело.

Он мрачно рассмеялся и взял с меня слово никому не рассказывать о том, что между нами произошло. Я стал его уверять, что не произошло ничего особенного. Тут явились два депутата и видный государственный человек. Лобо Невес радушно принял их. Сначала его радушие было несколько деланным, вскоре, однако, оно стало вполне естественным. Через полчаса вы бы не колеблясь решили, что перед вами — самый счастливый человек на свете; он весело болтал, шутил, смеялся, и все смеялись.

Глава LIX

ВСТРЕЧА

«Крепкое, должно быть, вино эта политика», — говорил я себе, выходя из дома Лобо Невеса. Я решил пройтись пешком; на улице Барбонос я увидал коляску, а в коляске — одного министра, моего бывшего товарища по лицею. Мы приятельски поздоровались, коляска уехала, а я шел… шел… шел…

«Почему я, собственно, не министр?»

Эта идея — блестящая идея, «вся в мишуре», как сказал бы Бернардес[51], принялась проделывать головокружительные прыжки; я смотрел во все глаза, находя ее весьма занятной. Я забыл о неудачах Лобо Невеса; пропасть неудержимо влекла меня к себе. Я вспоминал моего лицейского товарища, наши прогулки по холмам, игры, шалости, я сравнивал тогдашнего мальчика и теперешнего мужчину, спрашивая себя, чем я хуже. Я вышел на бульвар, и все вокруг, казалось, вопрошало: почему ты не министр, Браз Кубас?

Браз Кубас, почему ты не министр? Я слушал, и радостное, освежающее чувство разливалось во мне. Я сел на скамью, чтобы спокойно насладиться моей идеей. Виржилия сумела бы ее оценить! Но кто это подходит ко мне? Физиономия как будто знакомая. Готов поклясться, я встречал этого субъекта, но где?

Представьте себе мужчину лет тридцати восьми — сорока, высокого, бледного и худого. Его одежда имела такой вид, будто побывала в вавилонском пленении, шляпа казалась ровесницей шляпы Гесслера; сюртук был намного просторнее, чем того требовало тело или, вернее, кости неизвестного; черный цвет местами слинял, уступив место тускло-рыжему; ворс вытерся; из восьми пуговиц осталось три. Манжет бурых парусиновых брюк был истрепан, на коленях вздувались огромные пузыри, нечищеные сапоги держались на честном слове. На шее болтались остатки выцветшего галстука, повязанного под несвежим воротником сорочки; кажется, на нем был еще рваный жилет темного шелка.

— Бьюсь об заклад, что вы меня не узнали, доктор Кубас! — сказал незнакомец.

— Не припомню…

— Я — Борба, Кинкас Борба.

Я испуганно попятился. Страх, разочарование, отчаяние овладели мной, разве что патетический слог Боссюэ[52] или Виейры[53] мог бы передать их. Кинкас Борба — очаровательный шалун, избалованный, изнеженный, умный, богатый мальчик, мой школьный друг! Трудно было поверить, что это изможденное лицо, эта седая борода, этот старый оборванец, этот бродяга — Кинкас Борба. Невозможно, невероятно! Но это был он. В глазах сохранился блеск прежнего надменного выражения, в улыбке, как и в былые времена, сквозила издевка. Он твердо выдержал мой смятенный взгляд. Я отвел глаза: теперешний Борба вызывал отвращение; сравнение с прежним Борбой было мучительно.

— Я вижу, рассказывать ничего не нужно, — заговорил он наконец. — Вы прекрасно обо всем догадались. Нужда, несчастья, поражения. Гнусная жизнь. Вы помните наши праздники, на которых я изображал императора? Превратности судьбы. Теперь я нищий…

Презрительно пожав плечами, он поднял правую руку; весь вид его выражал безразличие к собственной судьбе и чуть ли не веселость. Именно безразличие, а не христианское или философское смирение; казалось, нужда покрыла его душу мозолями, и он уже не чувствует окружающую его грязь. Свои лохмотья он носил с той же небрежной непринужденностью, с какой в прежние времена — пурпурную мантию императора.

— Зайдите ко мне, — сказал я, — может быть, мне удастся что-нибудь для вас сделать.

Губы Кинкаса Борбы растянулись в великолепной улыбке.

— Вы не первый, кто предлагает что-нибудь для меня сделать, — проговорил он. — И, наверное, не последний, кто ничего для меня не сделает. Да и к чему? Я не прошу ничего, кроме денег; денег, потому что человек должен есть, а в харчевнях не верят на слово. И в лавках тоже. Жалкого ангу[54] на два гроша и то не дают в долг проклятые лавочницы… Кромешный ад, мой… я чуть было не сказал, мой друг… Ад! Дьявол! Тысяча дьяволов! Сегодня я еще ничего не ел…

— Ничего?

— Ничего; я очень рано вышел из дому. Вы знаете, где я живу? На третьей ступени лестницы у церкви Сан-Франсиско, по левую руку. Стучать не надо… И свежий воздух, сколько угодно отменного свежего воздуха. Так вот, сегодня я вышел рано и не успел позавтракать…

Я вынул бумажник, выбрал ассигнацию в пять мильрейсов — самую замусоленную — и протянул ее Кинкасу Борбе. Кинкас схватил бумажку, глаза его алчно вспыхнули. Он поднял ассигнацию над головой и восторженно потряс ею.

— In hoc signo vinces![55] — провозгласил он.

Затем он с невыразимой нежностью поцеловал бумажку; его ликование не знало границ. Я наблюдал его со смешанным чувством отвращения и жалости. Проницательный Кинкас Борба понял меня и стал вдруг серьезным, преувеличенно, нелепо серьезным. Он попросил прощения за свою слишком бурную радость; это была, по его словам, радость бедняка, долгие годы в глаза не видавшего ассигнации в пять мильрейсов.

— Заходите, так увидите еще, и не одну, — сказал я.

— Правда? — воскликнул он и прыжком приблизился ко мне.

— Надо работать, — произнес я наставительно.

Кинкас Борба презрительно сощурился; некоторое время он молчал; потом решительно заявил, что работать он не будет. Тошно было смотреть на это жалкое шутовство, и я собрался идти.

— Постойте, я еще не изложил вам мою философию нищеты, — сказал он, кривляясь и преграждая мне путь.

Глава LX

ОБЪЯТИЕ

«Он, верно, сумасшедший», — подумал я, отступая. Кинкас Борба схватил меня за руку и впился взглядом в мой брильянтовый перстень. Его пальцы дрожали от алчной зависти.

— Превосходный камень! — сказал он.

Он обошел меня со всех сторон, тщательно разглядывая.

— Вы ни в чем себе не отказываете. Тонкое белье, драгоценности… Франт! Сравните-ка ваши башмаки с моими. Да, вы ни в чем себе не отказываете. Ну, а как насчет женщин? Вы женаты?

— Нет…

— Я тоже.

— Мой адрес…

— Мне не нужен ваш адрес, — прервал меня Кинкас Борба. — Если нам еще когда-нибудь доведется встретиться, вы дадите мне еще одну бумажку в пять мильрейсов. Но увольте — к вам домой я за ней не пойду. Своеобразная гордость… Прощайте; я вам надоел.

— Прощайте!

— Я очень вам благодарен. Разрешите выразить мою признательность.

Он бросился ко мне и с силой сжал меня в объятиях; я не успел отскочить в сторону.

Наконец-то мы расстались, и я скорым шагом пошел прочь; рубашка на мне была измята объятием Кинкаса Борбы. Я был расстроен и зол. Не участие, но другое чувство заговорило во мне. Он мог бы переносить свою нищету с достоинством. Я снова и снова сравнивал теперешнего мужчину с прежним мальчиком, и горько мне было думать о пропасти, отделявшей пору надежд от поры свершений.

«Довольно! Кажется, время обедать», — сказал я себе.

Я сунул руку в жилетный карман — часов как не бывало. Последнее разочарование! Кинкас Борба украл их, обнимая меня.

Глава LXI

РЕШЕНИЕ

Обедал я невесело. И не пропажа часов была тому виною, а не покидавший меня образ похитителя, и детские воспоминания, и сравнения, и выводы… За супом во мне начал распускаться болезненный желтый цветок из XXV главы; я быстро покончил с обедом и побежал к Виржилии. Виржилия была моим настоящим, и я спешил найти в ней утешение от неприятных мыслей, вызванных встречей с прошлым. После беседы с Кинкасом Борбой я думал о прошлом, и оно представлялось мне омерзительным.

Я вышел из дому, но было рано; у Виржилии, должно быть, еще обедали.

Меня преследовал образ Кинкаса Борбы; я решил пойти на бульвар, чтобы разыскать его. Я остро ощущал необходимость спасти, возродить моего школьного друга. На бульваре его не оказалось. Расспросив сторожа, я получил ответ, что «этот бродяга» действительно иногда тут бывает.

— В котором часу?

— Когда как.

Мне очень хотелось встретить его, и я дал себе обещание прийти сюда еще раз. Сердце мое исполнено было желанием вытащить Кинкаса Борбу из грязи, убедить его трудиться, помочь ему снова почувствовать себя человеком. Понемногу ко мне вернулось хорошее расположение духа; я успокоился, повеселел, залюбовался собой… Тут как раз стемнело, и я пошел к Виржилии.

Глава LXII

ПОДУШКА

Я пошел к Виржилии и быстро забыл Кинкаса Борбу. Виржилия служила моей душе подушкой — мягкой, надушенной пуховой подушкой в кисейной наволочке, обшитой брюссельскими кружевами, на которой можно было отдохнуть от всех неприятностей, от всех докучных или даже болезненных ощущений. В этом и состоял смысл существования Виржилии. Мне понадобилось всего каких-нибудь пять минут, чтобы забыть Кинкаса Борбу; пять минут взаимного созерцания, пожатие руки — и поцелуй. И образ Кинкаса Борбы исчез бесследно… О жалкий осколок прошлого, лишай на сверкающем теле жизни, что мне за дело до твоей участи, до того, что все гадливо от тебя отворачиваются? У меня есть божественная подушка, и я могу склонить на нее голову и забыться.

Глава LXIII

БЕЖИМ!

Забыться! Но, увы, ненадолго. По прошествии трех недель я, придя к Виржилии, — это было в четыре часа дня, — застал ее в расстройстве и унынии. Она не хотела сказать мне, что с нею, но я настаивал.

— Боюсь, Дамиан что-то заподозрил. Он ведет себя так странно… Не знаю… Со мной он мил, как всегда, но выражение глаз его меня пугает. Я стала дурно спать и сегодня ночью проснулась от страха: мне снилось, будто Дамиан хочет меня убить. Верно, все это мнительность, но я чувствую, он меня подозревает…

Я, как мог, старался ее успокоить; я предположил, что странности Дамиана объясняются всего лишь очередными политическими неурядицами. Виржилия согласилась со мной, но нервное возбуждение ее не покидало. Мы сидели в гостиной, выходившей окнами в сад, где мы с Виржилией впервые поцеловались. Ветер, залетавший в открытое окно, надувал шторы, я смотрел, как они колыхались, и не видел их: к моим глазам был приставлен бинокль воображения, и я различал вдали наш дом, нашу жизнь, наш мир, в котором Лобо Невесу не было места ни в качестве мужа, ни в качестве блюстителя морали, ни в любом другом качестве, каковое препятствовало бы свободному проявлению наших чувств. Эта мысль опьяняла меня; в самом деле, если исключить общество, мораль и мужа, мы с Виржилией очутились бы в раю.

— Виржилия, — сказал я ей, — я хочу тебе кое-что предложить.

— Что именно?

— Ты меня любишь?

— О! — порывисто вздохнула она, обвивая руками мою шею.

Виржилия любила меня страстно; восклицание ее дышало искренностью. Ее руки обнимали меня, она молчала и, часто дыша, смотрела на меня своими большими красивыми глазами, полными какого-то странного влажного света; я тонул в ее взгляде, я ощущал ее рот, свежий, как утро, и ненасытный, как смерть. После замужества красота Виржилии приобрела какой-то особый оттенок величия, которого я не замечал прежде. Ее фигура казалась высеченной из мрамора, которому рука мастера придала совершенную чистоту линий, но, величественно-прекрасная, словно статуя, она в то же время отнюдь не была ни бесстрастной, ни холодной. Напротив, все в ней обличало натуру пылкую, и я готов засвидетельствовать, что в действительности она была живым воплощением любви. Особенно тогда, в ту минуту, когда в ее взгляде выражалось все, что только способен выразить человеческий глаз. Однако время не терпело; я высвободился из ее объятий, сжал ей запястья и, глядя на нее в упор, спросил, достанет ли в ней мужества…

— Для чего?

— Для того, чтобы бежать со мной. Мы уедем туда, где нам будет хорошо и спокойно, у нас будет дом, большой или маленький, как ты захочешь, в деревне или в городе, в Европе или где тебе понравится; там нам никто не станет досаждать, ты не будешь никого бояться, и мы будем жить друг для друга… Ты согласна? Бежим… Рано или поздно все раскроется, и тогда ты погибла, слышишь — погибла; ты умрешь, и он тоже умрет, потому что, клянусь тебе, я его убью.

Я замолчал. Виржилия была бледна как смерть, она высвободила свои руки из моих и присела на канапе. Несколько минут она сидела, не говоря ни слова, то ли мучимая необходимостью выбора, то ли напуганная грозящими ей разоблачением и гибелью. Я подошел к ней, стал ее уговаривать, расписывая все прелести нашей будущей жизни вдвоем, без ревности, страха и горестей. Виржилия молча меня слушала, потом сказала:

— От него не скроешься. Он поедет за нами и все равно убьет меня.

Я стал доказывать ей, что все это вздор. Мир достаточно велик, а я достаточно богат для того, чтобы мы могли уехать далеко отсюда, туда, где воздух чист и много солнца; туда, куда он не доберется, к тому же только одержимые страстью способны на такие безумства, а он не столь уж сильно ее любит, чтобы разыскивать по всему свету. Лицо Виржилии выразило удивление и даже негодование; она пробормотала, что муж любит ее без памяти.

— Может быть, — сухо произнес я, — может быть.

Я отошел к окну и принялся барабанить пальцами по подоконнику. Виржилия окликнула меня, но я даже не повернул головы: я не в силах был справиться со вспыхнувшей во мне ревностью и, кажется, задушил бы ее мужа, попадись он только мне под руку… И вот именно в эту минуту в саду показался Лобо Невес. О, не трепещи, побледневшая читательница, успокойся: я не намерен запачкать эту страницу даже каплей крови. Увидев Лобо Невеса из окна, я приветствовал его дружеским жестом и какой-то любезной фразой; Виржилия поспешно покинула гостиную; ее муж появился там три минуты спустя.

— Вы здесь давно?

— Нет.

Мрачный, встревоженный, он по привычке рассеянно переводил взгляд с одного предмета на другой и оживился только при виде вбежавшего в гостиную сына, своего любимца, будущего бакалавра из VI главы; он взял его на руки, подбросил в воздух, потом крепко расцеловал. Я ненавидел мальчишку и отошел подальше от них обоих. Виржилия вернулась в гостиную.

— Уф! — вздохнул Лобо Невес, тяжело опускаясь на софу.

— Устали? — спросил я.

— Ужасно, и все пустая трата времени: сначала заседание в палате, потом встреча на улице. А теперь еще предстоит… — подчеркнуто произнес он, взглянув на жену.

— Что предстоит? — осведомилась Виржилия.

— Угадай!

Виржилия села подле мужа, взяла его за руку, поправила ему галстук и снова спросила, что он имеет в виду.

— Что же еще, кроме ложи?

— На Кандьяни?

— На Кандьяни.

Виржилия захлопала в ладоши, вскочила, расцеловала сына, и все это с жестами ребяческого восторга, которые никак не вязались с ее внешностью матроны; затем она захотела узнать, какая ложа, боковая или в центре, шепотом посоветовалась с мужем, какой туалет надеть ей для этого случая, поинтересовалась, что за оперу дают сегодня вечером, и еще спрашивала и говорила, уж и не помню о чем.

— Вы обедаете с нами, доктор, — сказал Лобо Невес.

— Он для этого и пришел, — шутливо подтвердила Виржилия. — Он говорит, что у нас лучшее вино во всем Рио-де-Жанейро.

— Что же он так мало пьет?

За обедом я опроверг это мнение; я пил гораздо больше, чем обычно, но все же не до потери рассудка. Однако я был уже сильно возбужден, и, чтобы потерять его, мне оставалось совсем немного. Впервые я был так зол на Виржилию. В течение всего обеда я ни разу не взглянул на нее; я говорил о политике, о печати, о министерстве, думаю, что я заговорил бы даже о теологии, если бы хоть сколько-нибудь в ней разбирался. Лобо Невес вторил мне мягко, с достоинством и даже с какой-то подчеркнутой доброжелательностью; но его тон еще больше раздражал меня, и обеденная церемония становилась для меня все более горькой и невыносимой. Я откланялся, едва мы встали из-за стола.

— Надеюсь, мы вечером увидимся? — спросил меня Лобо Невес.

— Возможно.

И я вышел.

Глава LXIV

СДЕЛКА

Я долго бродил по городу и вернулся домой в девять часов. Спать я не мог и тщетно старался занять себя чтением и писанием писем. Около одиннадцати я начал раскаиваться, зачем не пошел в театр, и даже готов был уже одеться и пойти, но, взглянув на часы, понял, что попаду в театр к шапочному разбору; к тому же мое появление там было бы продиктовано слабостью: «А вдруг я уже наскучил Виржилии?» — подумал я. Эта мысль разом охладила мои чувства к ней и привела меня в такое ожесточение, что я готов был тут же бросить Виржилию и даже убить ее Я видел, как она сидит, облокотившись на барьер ложи своими великолепными обнаженными руками — руками, которые принадлежали мне, мне одному, — и все взгляды устремлены на нее, на ее роскошное платье, обнажающее молочно-белую шею и грудь, на гладко уложенные, согласно моде того времени, волосы, на брильянты, сияние которых уступает блеску ее глаз… Такой я видел ее в своем воображении, и мне было нестерпимо сознавать, что там, в театре, на нее смотрят другие. Потом я мысленно раздел ее, снял с нее драгоценности и шелка, жадными и нетерпеливыми пальцами растрепал ей волосы и не знаю, сделалась ли она прекраснее и правдивей, но она вновь стала моей, только моей, единственно моей возлюбленной.

На следующий день я не выдержал; уже рано утром я был у Виржилии; она встретила меня с красными от слез глазами.

— Что с тобой? — спросил я.

— Ты меня не любишь, — последовал ответ, — и никогда у тебя не было ко мне ни малейшего чувства. Вчера ты обращался со мной так, словно ненавидишь меня. И если бы, по крайней мере, я знала, в чем моя вина. Но я не знаю. Почему ты не скажешь мне, что произошло?

— А разве что-нибудь произошло? По-моему, ничего.

— Ничего? Ты обращался со мной хуже, чем с собакой…

При этих словах я схватил ее руки и стал покрывать их поцелуями; две крупные слезы выкатились из ее глаз.

— Ну перестань, перестань! — повторял я.

У меня не хватило духу упрекать ее, да и в чем я мог бы ее упрекнуть? Разве она виновата, что муж ее любит? Нет, нет, — она тут ни при чем; просто я не могу не ревновать ее к мужу, и в его присутствии мне порою трудно притворяться веселым. Я подтвердил, что в его поведении и в самом деле чувствуется какая-то неискренность, и вновь стал убеждать ее, что лучший способ избавиться от вечного страха и тягостных сцен — это принять мое вчерашнее предложение.

— Я думала об этом, — живо откликнулась Виржилия. — О домике, где мы могли бы быть с тобой вдвоем, уединенном, укрытом в саду, на какой-нибудь тихой улице, не так ли? Прекрасно, но зачем нам для этого куда-то бежать?

Это было произнесено невинным и спокойным тоном человека, у которого в мыслях нет ничего дурного; улыбка, тронувшая углы ее губ, носила тот же оттенок крайнего простодушия. Я в негодовании отодвинулся от нее:

— Ты никогда меня не любила!

— Я?

— Да, ты эгоистка! Что тебе мои страдания! Твоему эгоизму нет предела!

Виржилия разразилась слезами; боясь, чтобы не услыхали слуги, она прижала к губам платок и старалась удержать рыдания. Этот взрыв отчаяния привел меня в замешательство. Стоило кому-нибудь услышать ее, и все пропало. Я наклонился к ней, взял ее за руки, шептал ей самые нежные слова из тех, что говорятся в минуты близости, умолял ее подумать о грозящей ей опасности. Страх заставил ее утихнуть.

— Я не в силах, — произнесла она спустя несколько мгновений, — не в силах оставить сына; если же я возьму его с собой, он отыщет меня на краю света. Я не могу, лучше убей меня или дай мне умереть! О, боже мой! Боже мой!

— Успокойся, тебя могут услышать!

— Пусть слышат. Мне все равно!

Она никак не могла успокоиться. Я умолял ее забыть обо всем, умолял простить меня: да, я обезумел, но начало и конец моего безумия в ней, в ней одной… Виржилия вытерла слезы и протянула мне руку в знак примирения. Мы улыбнулись друг другу и вскоре снова заговорили об уединенном домике на тихой улице…

Глава LXV

ГЛАЗА И УШИ

Наша беседа была прервана шумом подъехавшего к дому экипажа. В гостиную вошел слуга и доложил, что приехала баронесса X. Виржилия вопросительно посмотрела на меня.

— Если сеньору так мучит головная боль, — сказал я, — может быть, лучше не принимать?

— Баронесса уже вышла из экипажа? — спросила Виржилия слугу.

— Да, и она говорит, что ей совершенно необходимо видеть сеньору.

— Пригласите ее сюда.

Баронесса появилась незамедлительно. Не знаю, рассчитывала ли она застать меня здесь, но, застав, она не могла скрыть своего ликования.

— О, как я рада вас видеть, — пропела баронесса. — Так вот где вы пропадаете, то-то вас нигде не видно! Но отчего вы вчера не были в опере? Кандьяни была восхитительна. Какая женщина! Вам она нравится? Ну еще бы. Все мужчины одинаковы. Барон говорил вчера в ложе, что одна итальянка стоит пяти бразильянок. Какая дерзость! И тем более подобная дерзость непозволительна в таком преклонном возрасте! Так почему же вы все-таки не были вчера в театре?

— У меня болела голова.

— Так я вам и поверила! Очередное увлечение, на это больше похоже, не правда ли, Виржилия? Ну что ж, мой друг, торопитесь, ведь вам уже пятый десяток… или около того… Я не ошиблась, вам ведь уже исполнилось сорок?

— Боюсь, что я не могу ответить на ваш вопрос с абсолютной точностью. Если позволите, я сверюсь с записью в церковной книге.

— Ну, ну, не злитесь! — И баронесса протянула мне руку: — Когда же мы вас увидим? В субботу мы дома; барон будет вам очень рад…

Выйдя на улицу, я пожалел о том, что ушел. Баронесса была одной из особ, наиболее ревностно следивших за нами. Ей было уже пятьдесят пять, но на вид не больше сорока. Выхоленная, всегда улыбающаяся, со следами былой красоты, изящной осанкой и изысканными манерами, сама она обычно держала язык за зубами, но обладала великим искусством шпионить за другими и подслушивать чужие разговоры. Притаившись в глубоком кресле, она вытаскивала из ножен острый и всевидящий взгляд и вся превращалась в слух. Окружающие, не подозревая, что за ними следят, беседовали, обменивались взглядами, жестикулировали, а она смотрела и слушала, то замирая, то ерзая в своем кресле. Порой она искусно притворялась, что всецело поглощена своими думами, — веки ее опускались, но сквозь ресницы, как сквозь жалюзи, взгляд ее продолжал делать свое дело, подвергая перлюстрации чужие души и жизни.

Вторым таким соглядатаем был родственник Виржилии, некий Виегас, старикашка, переживавший свою семидесятую зиму, тощий и желтый, страдающий застарелым ревматизмом, не менее застарелой астмой и пороком сердца, — не человек, а ходячий лазарет. Однако взгляд его был полон бодрости и жизнелюбия. Поначалу Виржилия нисколько не опасалась его; смеясь, она говорила, что, когда дядюшка Виегас подозрительно долго не сводит с кого-нибудь глаз, он просто-напросто подсчитывает в уме свои доходы. И в самом деле, скуп он был до чрезвычайности.

Имелся еще кузен Виржилии, Луис Дутра, которого на описываемый период мне удалось обезоружить, беседуя с ним о достоинствах поэзии и прозы и представляя его своим знакомым. Если последние, услыхав его фамилию, обнаруживали, что она им уже известна и знакомство с ним доставляет удовольствие, то не сомневайтесь — в эти минуты Луис Дутра просто сиял от счастья; я же тешил себя надеждой, что благодарный кузен навсегда откажется от мысли выслеживать нас с Виржилией.

Перечень соглядатаев и шпионов был бы не полон, если бы я не упомянул еще двух или трех дам, нескольких франтов, а также слуг, которые шпионили за нами в отместку за свое рабское положение. Все вместе они образовывали целую чащу глаз и ушей, сквозь которую мы вынуждены были пробираться по-змеиному изворотливо и бесшумно.

Глава LXVI

НОГИ

В то время как я размышлял обо всей этой публике, ноги мои несли меня по улицам, и я незаметно для себя очутился перед входом в отель «Фару». Я имел обыкновение обедать в здешнем ресторане, но на сей раз я попал туда непреднамеренно, отнюдь не по своей воле, а лишь по воле своих ног. О достославные ноги! Неужели есть люди, которые относятся к вам пренебрежительно или равнодушно? Я и сам до той поры был о вас невысокого мнения, сердился, когда вы уставали и не могли идти дальше, — мне тогда оставалось лишь беспомощно хлопать крыльями наподобие курицы со связанными ногами.

Но в тот вечер меня осенило. Вы, мои верные ноги, великодушно позволили моей голове сосредоточиться на мыслях о Виржилии, вы сказали одна другой: «Ему следует подкрепиться, уже время обедать, доставим-ка мы его к „Фару“; поделим-ка его сознание, пусть одна его половина останется с дамой, а вторую мы возьмем на себя, чтобы наш хозяин шел как полагается, не наталкиваясь на прохожих и экипажи, чтобы он снимал шляпу, встречая знакомых, и в конце концов целым и невредимым дошел до отеля». И вы на свой страх и риск выполнили свое намерение, любезные мои ноги, за что я и счел себя обязанным увековечить вас в этой главе.

Глава LXVII

ДОМИК

Я пообедал и отправился домой. Дома я обнаружил присланную от Лобо Невеса коробку сигар. Она была завернута в папиросную бумагу и перевязана розовой ленточкой. Я понял хитрость Виржилии и вскрыл коробку. Внутри оказалась записка:

«Мой Б!..

Нас выследили; все погибло; забудь меня навсегда.

Мы больше не увидимся. Прощай и забудь несчастную

В……ю».

Записка поразила меня, как удар грома. Еле дождавшись вечера, я помчался к Виржилии. И как раз вовремя; она уже раскаивалась в том, что послала мне эту записку. Через полуоткрытое окно она передала мне свой разговор с баронессой. Баронесса откровенно сказала ей, что мое отсутствие в их ложе было замечено и об этом много говорят. Мои взаимоотношения с семейством Лобо Невеса оживленно обсуждаются во всех гостиных. Словом, мы сделались сказкой города. Виржилия была вконец растеряна.

— Не лучше ли нам все-таки скрыться? — осторожно сказал я.

— Нет, никогда, — ответила она, качая головой.

Я понял, что в сознании Виржилии ее любовь ко мне и ее положение в обществе неотделимы друг от друга. Она готова была на любые жертвы, лишь бы сохранить и то и другое, а бегство оставляло ей только одно — любовь. Во мне пробудилось нечто, похожее на досаду, но потрясения последних двух дней уже так утомили меня, что досада моя быстро исчезла. Да будет так; позаботимся о домике.

И в самом деле, спустя несколько дней я приискал домик, точь-в-точь такой, о каком мы мечтали, на одной из уединенных улиц Гамбоа. Домик был как игрушка: новенький, свежепобеленный, четыре окна с фасада и по два по бокам — все с красными жалюзи; по стенам вьется плющ, и под окнами — садик. Уединение и тайна. Очаровательный домик!

С Виржилией мы условились, что в доме поселится женщина, которую она хорошо знает, — та когда-то жила у них в доме в качестве портнихи и экономки. На Виржилию она готова была молиться. Ей не нужно ничего растолковывать. Она все сама поймет.

Теперь в мои отношения с Виржилией вошло нечто совершенно новое: видимость безраздельного обладания, неограниченной власти — это должно было избавить меня от угрызений совести и оградить мое достоинство. К тому времени мне уже были ненавистны шторы, кресла, ковры, канапе в доме Лобо Невеса — все эти вещи, которые без конца напоминали мне о том, что нас двое. Теперь я могу не принуждать себя обедать или пить по вечерам чай в обществе ее мужа, могу не видеть их сына, моего сообщника и врага. Наш домик вознаграждал меня за все: вся пошлая обыденность оставалась за его дверьми; а там, внутри, меня ждал необъятный, вечный, прекрасный, необыкновенный мир, наш, только наш мир, в котором не существует ни законов, ни правил, ни баронесс, ни чужих глаз, ни чужих ушей, — только мы одни, она и я — одна жизнь, одно желание, одна страсть, — воплощение единства: ведь все, что разделяло нас, исключалось.

Глава LXVIII

ПЛЕТЬ

Так я размышлял, возвращаясь к себе после осмотра нашего дома. Мои размышления были прерваны уличной сценой: какой-то негр избивал другого плетью, вокруг них собралась толпа. Избиваемый даже не пытался увертываться от сыпавшихся на него ударов, он только повторял сквозь стоны:

— О, сжальтесь, господин, сжальтесь надо мной!

Но тот, слыша эти жалобы, свирепел еще больше.

— Вот тебе, дьявол, — приговаривал он, — я над тобой сжалюсь, пьянчуга!

— О, мой господин! — стонал несчастный.

— Молчи, скотина! — орал на него хозяин.

Я остановился, взглянул… Боже милостивый! В негре, избивавшем другого негра плетью, я узнал — кого бы вы думали? — моего негритенка Пруденсио, которого мой отец освободил незадолго до своей смерти. Я подошел к нему; он перестал избивать свою жертву и попросил у меня благословения.

— Это что, твой раб? — осведомился я.

— Да, сеньор.

— В чем он провинился?

— А, это бездельник и пьяница, каких мало. Вот только сегодня я приказал ему сидеть в лавке, покуда я отлучусь в город по делам, а он бросил лавку без присмотра и удрал в трактир.

— Ну ладно уж, ты прости его! — попросил я.

— Извольте, сеньор, вам и просить не надо, ваше слово для меня закон. Ступай домой, пьянчуга.

Я выбрался из толпы, с удивлением глазевшей на меня и терявшейся в догадках, и пошел дальше, обуреваемый множеством мыслей, теперь уже безвозвратно от меня ускользнувших; а ведь они могли бы послужить основой еще одной главы, и даже, возможно, она оказалась бы веселой. Люблю веселые главы — это моя слабость. На первый взгляд эпизод с негром как будто бы довольно мрачен; но это только на первый взгляд. Добравшись скальпелем разума до существа эпизода, я обнаружил в нем забавные и веселые черты, а также нашел, что он полон глубокого смысла. Дело в том, что для Пруденсио это был случай избавиться от полученных им некогда ударов — он взял и передал их другому. Я в детстве ездил на нем верхом, вдевал ему в рот удила, безжалостно избивал его; он только охал и терпел все мои выходки. Потом он стал свободным, сделался сам себе хозяином, мог распоряжаться, как хотел, своими руками и ногами, мог работать, бездельничать, спать. Но, сбросив с себя цепи рабства, он теперь надел их на другого; он купил раба и вымещал на нем с процентами все, что вынес в свое время от меня. Вот ведь до чего додумался, мошенник!

Глава LXIX

В КАЖДОЙ ГЛУПОСТИ ЕСТЬ КРУПИЦА РАЗУМА

Этот случай заставил меня вспомнить об одном сумасшедшем, которого я когда-то знал. Звали его Ромуалдо, но он называл себя Тамерланом. Страдая манией величия, он довольно любопытным образом объяснял ее.

— Я знаменитый Тамерлан, — провозглашал он. — Прежде я действительно носил имя Ромуалдо, но потом у меня заболела нога и я охромел. И с тех пор я все хромал, хромал, хромал и наконец превратился в Тамерлана[56]. У хромых есть такое свойство — делаться Тамерланами.

Бедный Ромуалдо! Люди потешались над его манией, но, быть может, читатель не станет над ней смеяться и будет прав, я тоже не вижу здесь повода для смеха. Разумеется, если бы читатель услыхал эти рассуждения из уст Ромуалдо, он мог бы воспринять их как забавную шутку, но изложенные мною в отдельной главе, да еще в связи с предыдущей историей, они должны напомнить мне и читателю, что нам пора возвращаться к домику в Гамбоа. Простимся же с Ромуалдо и Пруденсио.

Глава LXX

ДОНА ПЛАСИДА

Итак, вернемся к нашему домику. Теперь ты уже не смог бы войти в него, любопытный читатель, он давно покосился, почернел, сгнил, и хозяин снес его, а на его месте построил дом втрое больше прежнего, но, клянусь тебе, нынешняя постройка гораздо теснее нашего домика. Александру тесен весь мир, а для пары ласточек чердак — вселенная.

Обрати внимание на терпимость нашего земного шара: нас носит по просторам житейского моря, словно шлюпку с потерпевшими крушение, которая рано или поздно разобьется о прибрежные скалы; добродетельная чета ныне почивает на том же самом клочке пространства, который еще совсем недавно терпел грешных любовников. А завтра там будет спать священник, потом убийца, потом кузнец, потом поэт — и все они будут благословлять этот уголок земли, где их посетила мечта.

Виржилия сделала из нашего домика игрушку: она тщательно подобрала мебель и расставила ее с присущим ей вкусом; я перевез туда кое-какие книги, и все это поступило в ведение доны Пласиды, подставной, а во многих отношениях подлинной хозяйки дома.

Не так-то легко смирилась она с этой ролью; наши намерения были ею разгаданы, и навязанные ей обязанности тяготили ее, — но в конце концов она уступила. Думаю, что на первых порах она не раз плакала втихомолку — бедняжка испытывала отвращение к самой себе. На меня она в течение двух первых месяцев не поднимала глаз, — так и разговаривала со мной, опустив их долу, мрачная, неулыбчивая, порой погруженная в глубокую печаль. Мне хотелось ее приручить, и я не выказывал ей ни малейшего неудовольствия, напротив, обращался с ней ласково и уважительно, прилагая все силы, чтобы добиться ее расположения, а впоследствии и доверия. И когда мне это удалось, я поведал ей выдуманную мною душещипательную историю о нашей любви, о том, как мы с Виржилией любили друг друга еще до ее замужества, но родители воспротивились нашему браку, что теперь она попала в руки деспота-мужа, и так далее в духе канонических образцов любовного романа. Дона Пласида не отвергла ни одной из его страниц, она приняла всю историю целиком. Только это могло успокоить ее совесть. И по прошествии полугода все, кто увидел бы нас с Виржилией в обществе доны Пласиды, непременно решили бы, что сия достойная дама — моя теща.

Я не оставался в долгу и преподнес ей в подарок пять тысяч рейсов, — те самые пять тысяч, что были найдены мною в Ботафого, пусть они в старости избавят ее от нужды. Дона Пласида благодарила меня со слезами на глазах и с тех пор никогда не забывала помянуть меня в своих ежевечерних молитвах перед образом девы Марии, висевшим у нее в комнате. С муками совести было покончено.

Глава LXXI

НЕСОВЕРШЕНСТВО МОИХ ЗАПИСОК

Я начинаю сожалеть, что затеял эту книгу. Не то чтоб она мне надоела, у меня ведь нет никаких других занятий, и, кроме того, когда я обогащаю покинутый мною мир короткими главками моего жизнеописания, я хоть ненадолго отвлекаюсь от мыслей о вечности. Но книга эта невесела, от нее попахивает склепом, и смерть уже исказила ее черты — недостаток для книги серьезный и все же незначительный рядом с главным ее несовершенством, каковым являешься ты, читатель. Ты спешишь поскорее добраться до конца, а моя книга подвигается медленно, ты предпочитаешь повествование незамысловатое, но крепко сбитое, слог правильный и гладкий, в моей же книге слова шатаются из стороны в сторону, как пьяные, они бредут, спотыкаясь, бранятся, горланят, хохочут, посылают проклятия небесам, оступаются и падают.

И падают!.. Жалкие листочки с моего кипариса[57], и вы опадете, как и другие, яркие и прекрасные, и будь у меня глаза, я омочил бы вас скорбною слезою… Но таково великое преимущество смерти: не оставляя губ для улыбок, она не оставляет и глаз, чтобы плакать… Летите же…

Глава LXXII

БИБЛИОМАН

Скорее всего я уничтожу предыдущую главу — помимо всяких других соображений еще и потому, что ее заключительные строки содержат мысль, довольно неясную, а я не хотел бы в будущем давать пищу досужим критикам.

Представьте себе: лет через семьдесят какой-нибудь тощий, желтый, убеленный сединами субъект, из тех, для кого книги — единственная в жизни привязанность, склонится над предшествующей главой в надежде разгадать наконец вышеупомянутую неясность; он читает, перечитывает второй раз, третий, разбивает фразу на слова, а слова на слоги, вытаскивает один слог, за ним — другой, затем остальные, осматривает их внутри и снаружи, со всех сторон, даже на свет, выколачивает из них пыль, протирает о штаны, моет — но тщетно: неясность остается неясностью.

Сей субъект — библиоман. Автор ему неизвестен; имя Браза Кубаса не значится в наших биографических справочниках. Том этот он, должно быть, нашел на книжном развале у букиниста. Купил за двести рейсов. Доискался, разузнал, докопался и выяснил, что это единственный экземпляр… Единственный! Если вы не просто любитель чтения, но одержимы любовью к книгам, то вам отлично ведом смысл этого слова и вы поймете восторг моего библиомана. Ради того, чтобы стать обладателем единственного экземпляра, он отказался бы от сокровищ индийской короны, от богатств Ватикана, от всех драгоценных реликвий, хранящихся в музеях Италии и Голландии, и отнюдь не потому, что это мои «Записки», — подобные же чувства в нем вызвал бы и «Альманах» Леммерта[58], будь он в единственном экземпляре.

Неясность в тексте хуже всего. Она держит человека склоненным над страницей, с лупой у правого глаза, — он всецело поглощен благородной и неотступной целью — расшифровать загадку. Он уже дает себе слово, что напишет небольшое исследование, в котором расскажет о своем открытии, о том, как ему удалось проникнуть в тайный смысл сей загадочной фразы. Но, увы, никакого открытия он так и не совершает и довольствуется самим приобретением. Он захлопывает книгу, долго любуется ею, потом идет к окну и рассматривает ее при свете солнца. Единственный экземпляр! И проходи в этот миг у него под окном Цезарь или Кромвель во всем блеске своего величия, он лишь пожмет плечами и затворит окно. Потом развалится на диване и примется любовно, не торопясь и смакуя, перелистывать свое сокровище. Единственный экземпляр!

Глава LXXIII

ЛЕНЧ

Допущенная мною неясность заставила меня потратить на нее еще одну главу. Не лучше ли было бы рассказывать обо всем попросту, без этих ненужных отступлений! Вы помните, я говорил, что мой слог похож на пьяного, которого бросает из стороны в сторону? Если это сравнение покажется вам неприличным, то я могу сказать, что мой слог напоминает мне мои завтраки с Виржилией в нашем домике в Гамбоа, где порой мы задавали себе пиры — наши ленчи. Вино, фрукты, компот. Мы завтракали, но процесс еды ежесекундно прерывался милыми словечками, нежными взглядами, любовным лепетом, неисчислимым множеством безмолвных реплик, идущих от сердца к сердцу и образующих неподдельный и нескончаемый диалог любви. Бывали и размолвки — они разбавляли чрезмерную приторность наших встреч. Тогда Виржилия дулась на меня, забившись в угол дивана, или уходила в другую комнату и заводила там светский разговор с доной Пласидой. Так проходило пять или десять минут, а потом мы вновь начинали наш любовный диалог, точь-в-точь как я возвращаюсь к своему повествованию, чтобы затем прервать его снова. Заметьте, что подобные «разбавления» не только не пугали нас, но мы сами на них напрашивались, приглашая, скажем, дону Пласиду позавтракать с нами; следует оговориться, что дона Пласида ни разу не приняла нашего приглашения.

— Боюсь, что вы меня больше не любите, — как-то однажды сказала ей Виржилия.

— О, пресвятая мадонна! — воскликнула достопочтенная дама, воздевая руки к потолку. — Я не люблю барышню?! Но тогда кого же я люблю на этом свете?

И, схватив Виржилию за руки, она уставилась на нее пристально, пристально, пристально — у нее даже слезы выступили на глазах от напряжения. Виржилия бросилась ее обнимать, а я опустил серебряную монету в карман ее платья.

Глава LXXIV

ИСТОРИЯ ДОНЫ ПЛАСИДЫ

Щедрость всегда бывает вознаграждена: мое серебро развязало язык доны Пласиды, вследствие чего и появилась на свет эта глава. Однажды, когда я застал ее дома одну, мы разговорились, и она коротко поведала мне свою историю. Она была незаконной дочерью соборного ризничего и уличной торговки сластями. Отец ее умер, когда ей было десять лет. К тому времени она уже умела растирать кокосовые орехи и выполняла всякую другую кондитерскую работу, посильную для ее возраста. На шестнадцатом году она вышла замуж за портного, который вскоре умер от чахотки. Кроме двухлетнего ребенка, на руках у вдовы оказалась еще и больная мать. Нужно было зарабатывать на троих. Унаследовав от матери ее ремесло, она делала на продажу сласти да еще днем и ночью шила без устали для трех магазинов и обучала шить девочек из своего квартала за десять тостанов в месяц. Так проходили годы, — впрочем, на красоте ее они не сказывались, поскольку красавицей она никогда не была. Случалось, за ней ухаживали, предлагая взять на содержание, но она упорно отвергала подобные домогательства.

— Если бы я могла найти себе мужа, — сказала она мне, — замуж я бы пошла, но никто из них не хотел на мне жениться.

Один из претендентов пришелся ей по сердцу, но, будучи расположенным к женитьбе не более остальных, получил столь же решительную отставку, хотя, расставшись с ним, дона Пласида долго не могла утешиться. Она по-прежнему шила для магазинов и колдовала над кастрюлями. У матери ее от старости и нужды характер сделался пренесносный: она изводила дочь, настаивая, чтобы та согласилась пойти на содержание. Мать кричала ей:

— Да чем ты лучше меня? И откуда у тебя эдакие господские замашки? Нет, моя милая, жизнь так, сама собой, не устраивается; лучше не испытывай судьбу. Подумать только! Такие славные парни, вроде этого бедняги Поликарпо, что в магазине служит… Принца тебе нужно, что ли?

Дона Пласида клялась мне, что у нее и мыслей не было ни о каком принце. Просто такой уж она уродилась — хотела быть женой, а не содержанкой. Она знала, что мать ее не была замужем, знала и о других женщинах, что у них не было мужей, а только сожители. Но она так не могла: ей нужен был муж. И дочке своей она хотела другой судьбы. Потому и работала до изнеможения, руки у нее были все в ожогах, а глаза слепли от шитья при керосиновой лампе — и все лишь бы заработать на кусок хлеба, лишь бы не поступиться своей честью. Исхудала, стала болеть, мать схоронила, — деньги на похороны собрали по подписке. Дочь ее уже достигла четырнадцатилетнего возраста, но была слабенькой и ничего не делала, разве что любезничала со всякими бездельниками, которые вечно толклись у нее под окном. Дона Пласида даже на секунду боялась оставить ее одну, без присмотра, и, когда уходила разносить по магазинам готовую работу, брала дочку с собой. Продавцы в магазинах пялили на них глаза и перемигивались: ясное дело, таскает за собой девчонку, хочет пристроить замуж или на содержание. Вслед им неслись шуточки и дерзкие комплименты, случалось матери выслушивать и недвусмысленные предложения…

На мгновение она остановилась, потом продолжала:

— Дочка моя сбежала от меня с одним проходимцем, — знать его не хочу… Она покинула меня совсем одну, и я была так несчастна, так несчастна, что мне хотелось умереть. У меня больше не осталось никого в целом свете, а сама я была уже немолода и часто хворала. В ту пору как раз и свела я знакомство с семьей моей барышни: добрые люди приютили меня, в их доме нашлось для меня дело. Я прожила у них больше года, как у родных, шила, по хозяйству помогала. Уехала я от них, когда барышня замуж вышла. И опять работала не покладая рук… Взгляните на мои пальцы, на мои руки, сеньор… — И она показала мне жесткие, потрескавшиеся ладони, исколотые иглой кончики пальцев. — Не от хорошей жизни они такие сделались, один бог знает, сколько мне пришлось вытерпеть… Спасибо, барышня мне помогает и сеньор доктор тоже… А то не миновать бы мне на старости лет просить милостыню на улице…

Произнеся эту фразу, дона Пласида содрогнулась. Но тут же она словно пришла в себя и, посчитав неприличной свою исповедь перед любовником замужней женщины, принялась смеяться над собой, отреклась от своих же собственных слов и сказала, что ее мать была права, когда называла ее дерзкой сумасбродкой; я хранил молчание, и дона Пласида, помедлив, вышла из комнаты. Взгляд мой так и не оторвался от носка моего ботинка.

Глава LXXV

НАЕДИНЕ С СОБОЙ

Тем из моих читателей, кто пропустил предшествующую главу, я все же посоветовал бы прочесть ее, иначе для него останется неясным то, о чем я рассуждал наедине с собой после ухода доны Пласиды. А рассуждения мои сводились к следующему.

Итак, в один прекрасный день соборный ризничий, прислуживая во время мессы, приметил некую особу, которой суждено было стать его соучастницей в появлении на свет доны Пласиды. Потом он видел ее не раз в течение многих недель; она ему приглянулась, однажды он обратился к ней с шуткой, а на празднике, зажигая свечи, как бы случайно наступил ей на ногу. И ей он пришелся по сердцу, они сошлись, вступили в любовную связь. От этого союза, основанного на одном лишь грубом сладострастии, родилась дона Пласида. Нужно полагать, что дона Пласида в момент своего появления на свет еще не умела говорить, иначе она могла бы сказать виновникам своего рождения: «Я здесь. Зачем вы призвали меня в этот мир?» И ризничий со своей подругой должны были бы ей ответить: «Мы призвали тебя, чтобы ты обжигала пальцы о кастрюли и портила глаза над шитьем, чтобы ты никогда не ела досыта, а то и просто голодала, чтоб надрывалась на непосильной работе, хворала и выздоравливала для того, чтобы снова занедужить и снова поправиться, снедаемая поначалу грустью, потом отчаянием и после — смирившаяся со своей участью, но всегда над кастрюлями или шитьем, до последнего часа где-нибудь в грязном закоулке или в больнице для бедных, — вот для чего мы призвали тебя в этот мир в минуту наслаждения».

Глава LXXVI

НАВОЗ

Внезапно я ощутил приступ раскаяния в том, что принудил дону Пласиду поступиться своей честностью, заставив ее в конце долгой, полной труда и лишений жизни играть столь постыдную роль. Положение посредницы в любовных делах вряд ли почетнее положения любовницы, а я лестью и денежными подачками удерживаю ее в этом унизительном положении. Так выговаривала мне моя совесть, и в продолжение десяти минут я никак не мог найтись, что ей ответить. А она мне продолжала твердить, что я пользуюсь привязанностью доны Пласиды к Виржилии, благодарностью, которую бывшая швея питает к моей возлюбленной, и, наконец, ее бедностью. Совесть напомнила мне, как противилась поначалу дона Пласида навязанной ей роли, как плакала она первое время, кривилась при виде меня и упорно молчала, опустив глаза, как я искусно делал вид, что не замечаю ее отвращения, и как в конце концов завоевал ее благосклонность. Она приняла меня, но не по доброй воле, и на душе у нее не стало спокойнее. Что я мог возразить своей совести. Все так и было, в свое оправдание я ссылался лишь на то, что и для доны Пласиды во всем этом есть своя выгода: отныне ее старость обеспечена, ей больше не грозит нужда, — разве это не достаточное вознаграждение? И если не моя связь с Виржилией, то чьи-нибудь другие любовные отношения, без сомнения, вынудили бы дону Пласиду играть уготованную ей роль. Не помню, где я вычитал, что порок — навоз для добродетели. Разумеется, от унавоживания цветок добродетели становится лишь еще более благоуханным и пышным. Совесть моя согласилась с этими доводами, и я пошел отворить дверь Виржилии.

Глава LXXVII

СВИДАНИЕ

Она появилась, улыбающаяся и безмятежная. Время избавило ее от прежних страхов и угрызений совести. Она уже забыла о наших первых свиданиях в этом доме, когда я встречал ее, пристыженную и дрожащую, — и это было так сладостно! Она приезжала в карете, под густой вуалью, вся закутанная в какое-то подобие мантии, скрывавшей очертания ее фигуры. Я помню, как в первое наше свидание она опустилась на канапе, задохнувшись от стыда, вся розовая от смущения; она боялась поднять на меня глаза, — и, клянусь вам, никогда еще я не находил ее столь прекрасной, быть может, потому что никогда еще не чувствовал себя столь неотразимым.

Но теперь, как я уже сказал, все страхи и угрызения совести остались позади, наши свидания сделались почти узаконенными. Мы по-прежнему любили друг друга, но любовное пламя утратило неистовость первых дней и теперь озаряло нас, словно супружескую чету, мерным и тихим светом.

— Я очень на тебя сердита, — проговорила Виржилия, усаживаясь.

— За что?

— Отчего ты вчера не пришел, как обещал? Дамиан все время меня спрашивает, отчего ты не приходишь даже на чашку чая. Так почему же ты не пришел?

Я и в самом деле не сдержал данного мною обещания, но виновата в этом была Виржилия. Я ревновал ее. И моя ослепительная возлюбленная знала, что я ее ревную, но ей непременно нужно было, чтобы я сказал ей об этом сам, вслух или хотя бы на ушко. За два дня до этого, на балу у баронессы, Виржилия, уединившись у окна с каким-то франтом, выслушивала его любезности, а потом два раза подряд вальсировала с ним. И была так вызывающе весела! Так полна собою! И даже когда она заметила, как сдвинулись мои брови, образуя вопросительную и угрожающую складку, она не обнаружила ни малейших признаков испуга и не перестала веселиться, а, напротив, еще пуще принялась кокетничать со своим франтом. Потом как ни в чем не бывало она подошла ко мне, взяла меня под руку и увлекла в соседнюю, менее людную, гостиную и там начала говорить мне, как она устала, и болтать о всяких пустяках с видом наивной девочки, который она порой принимала, когда того требовали обстоятельства; я уже слушал ее молча, ничего не отвечая.

И сейчас мне тоже было трудно ответить на ее вопрос, но кончилось тем, что я открыл ей истинную причину своего отсутствия. Клянусь вечными звездами, я в жизни не видел таких изумленных глаз! Полуоткрытый рот, высоко поднятые брови — удивление столь явное, ощутимое, бросающееся в глаза — вот первое, что выразило лицо Виржилии в ответ на мои упреки. Потом она покачала головой и улыбнулась с такой нежностью и состраданием, что я вконец растерялся.

— Ах, какой ты!

И она скинула шляпку, оживленная, жизнерадостная, словно школьница, прибежавшая домой из школы, потом подошла к моему креслу и стала легонько постукивать меня пальчиком по голове, приговаривая:

— Вот тебе, вот тебе.

И мне ничего не оставалось делать, как только смеяться вместе с ней, обратив все в шутку. Было ясно, что она меня обманывает.

Глава LXXVIII

ГУБЕРНАТОРСКИЙ ПОСТ

Спустя несколько месяцев Лобо Невес, возвратившись однажды домой, объявил, что ему представляется возможность занять губернаторский пост в одном из штатов. Я взглянул на Виржилию: она побледнела. Муж, видя ее бледность, обратился к ней:

— Ты как будто не рада этому, Виржилия?

Она покачала головой и ответила:

— Да, это меня не слишком радует.

Больше в тот день о губернаторстве не было сказано ни слова; однако вечером Лобо Невес снова заговорил о своем намерении занять этот пост, и заговорил уже с большей настойчивостью. А дня через два он заявил жене, что его назначение — дело решенное. Виржилия не могла скрыть своего неудовольствия, но Лобо Невес стоял на своем: это необходимо по всякого рода политическим соображениям.

— Мне оказали доверие, и я не могу его обмануть; кроме того, это почетное и выгодное предложение, в нем наше будущее. Я обещаю тебе титул, моя любовь, и не баронессы, а маркизы… Ты скажешь, что я честолюбив? Возможно, но прошу тебя, не подрезай крылья моему честолюбию.

Виржилия в растерянности молчала. На следующее утро мы встретились с ней в нашем домике в Гамбоа. Она была грустна, и дона Пласида, которой Виржилия уже успела обо всем рассказать, утешала ее как могла. Я тоже был подавлен.

— Ты должен поехать с нами, — сказала мне Виржилия.

— Ты сошла с ума? Что за безрассудство!

— Но тогда…

— Нужно заставить его отказаться от этого намерения.

— Это невозможно.

— Он уже дал согласие?

— Похоже, что да.

Я встал и, кинув шляпу на кресло, принялся шагать по комнате, не зная, что делать. Размышлял я долго, но так ничего и не придумал. Тогда я подошел к сидящей неподвижно Виржилии и взял ее за руку; дона Пласида отвернулась к окну.

— В этой маленькой ручке для меня смысл всей моей жизни, но она — твоя, поступай, как велит тебе сердце.

Виржилия тяжело вздохнула. Я стоял возле нее, опершись о столик. Несколько минут протекло в молчании; было слышно только, как где-то лает собака да рокочет вдалеке морской прибой. Виржилия не шевелилась, я взглянул на нее. Ее остановившийся, потухший взор был прикован к полу, руки застыли на коленях, и судорожно переплетенные пальцы говорили о крайней степени отчаяния. При других обстоятельствах, будь отчаяние Виржилии вызвано иными причинами, я без промедления бросился бы к ее ногам, дабы утешить ее доводами рассудка и словами любви, но в нынешнем положении необходимо было, чтобы Виржилия наконец хоть что-то сделала ради нашей любви, хоть чем-то поступилась во имя ее и хоть однажды приняла решение за нас обоих. И мне следовало оставить ее, предоставить самой себе и уйти, что я и сделал.

— Я повторяю: наше счастье в твоих руках, — проговорил я и вышел.

Виржилия хотела удержать меня, но я уже был на улице. Здесь до меня донеслись ее рыдания, и, клянусь вам, я едва не воротился, чтобы унять их поцелуями, но превозмог себя и поскорее ушел прочь.

Глава LXXIX

КОМПРОМИСС

Я никогда бы не закончил, ежели захотел бы рассказать в подробностях, что я пережил в эти первые часы. Я то умирал от любви к Виржилии, то почти ненавидел ее; жалость, которую я испытывал при мысли о ее семейном счастье, сменялась другим чувством, эгоистическим, твердившим мне: «Полно, пусть она сама решит эту задачу, пусть ее любовь сделает выбор». Оба эти чувства были одинаково сильны во мне, они нападали друг на друга и оборонялись одновременно — со страстью, упорством, и ни одно из них не желало уступить другому. Порой совесть моя вонзала в меня свои зубы, и я обвинял себя в том, что пользуюсь слабостью любящей и грешной женщины, принуждая ее пожертвовать всем ради моей персоны, но когда я уже готов был уступить укорам совести, любовь вытесняла ее и вновь советовала мне подумать о своем собственном счастье; так я метался в нерешительности, горя желанием увидеть Виржилию и опасаясь, что свидание с нею вынудит меня разделить ответственность за принятое решение.

В конце концов жалость и себялюбие пошли на компромисс: я увижусь с Виржилией у нее дома, в присутствии ее мужа, — это избавит меня от необходимости каких бы то ни было объяснений до тех пор, пока сама Виржилия не решит нашу судьбу. Так я примирил бурлящие во мне противоречивые чувства. Теперь, описывая все это, я понимаю, что тогда обманывал сам себя: жалость моя была не чем иным, как проявлением эгоизма, и желание утешить Виржилию было внушено мне моей же собственной страстью.

Глава LXXX

В КАЧЕСТВЕ СЕКРЕТАРЯ

На следующий день вечером я, как и намеревался, был в доме Лобо Невеса. Виржилию я застал очень грустной, его, напротив, очень веселым. Но, клянусь, я видел, что на душе у нее становилось легче, когда мы встречались с ней взглядами, вопрошающими и нежными. Лобо Невес поверял мне свои планы относительно будущего губернаторства, рассказывал о тамошних трудностях, о своих намерениях и замыслах; он был так счастлив и полон надежд! Виржилия, присев к столу, делала вид, что читает, но часто взглядывала на меня тревожно и вопросительно.

— Досаднее всего, — вдруг сказал Лобо Невес, — что я до сих пор не подыскал себе секретаря.

— Вот как.

— Да, и вот мне пришла в голову одна мысль…

— Какая же?

— Мысль… Не хотели бы вы совершить путешествие на Север?

Я не знал, что сказать.

— У вас есть средства, и вы, разумеется, не нуждаетесь в скудном секретарском жалованье, но ежели вы хотите оказать мне услугу, поедемте со мной в качестве моего секретаря.

Все во мне содрогнулось, словно я увидел перед собой змею. Я вперил испытующий взгляд в лицо Лобо Невесу, стараясь уловить в нем хотя бы тень тайной мысли. Ни тени; он смотрел на меня открыто и прямо, с невозмутимым выражением; в его невозмутимости не заметно было ни малейшего принуждения — сплошное добродушие, политое соусом радости. Я перевел дух, не в силах взглянуть на Виржилию. Я чувствовал на себе ее взгляд, он молил меня согласиться — и я сказал:

— Хорошо, я поеду.

В самом деле: губернатор, губернаторша и секретарь — это уже государственное решение вопроса.

Глава LXXXI

ПРИМИРЕНИЕ

И все же едва я покинул их дом, как сомнения снова зашевелились во мне; я подумал, что вряд ли имею право столь безрассудно подвергать опасности репутацию Виржилии и что следовало бы поискать более разумный способ, дабы совместить губернаторство и наш дом свиданий. Но сколько я ни размышлял, никакого другого способа не находилось. На следующее утро, встав с постели, я обнаружил в своей душе твердую решимость принять предложение Лобо Невеса. В полдень слуга доложил мне, что в гостиной меня ожидает какая-то дама под вуалью. Я поспешил в гостиную; дама оказалась моей сестрой Сабиной.

— Дальше так продолжаться не может, — заговорила она. — Мы должны помириться, ведь в нашем роду мы последние, а живем как два врага…

— Да я ничего так не желаю, как жить с тобою в мире, сестрица, — возопил я, простирая к ней объятия.

Я усадил ее рядом с собой и принялся расспрашивать, как поживают ее муж, дочка, как идут дела, — словом, обо всем. Все у них было благополучно; девочка прелестная, муж приведет показать ее мне, если, разумеется, я пожелаю.

— Ну зачем же! Я сам приду повидаться с племянницей.

— Придешь?

— Непременно.

— Так-то лучше! — с облегчением вздохнула Сабина. — Давно пора покончить с нашей ссорой.

Я нашел, что Сабина пополнела и помолодела. Она выглядела двадцатилетней, хотя на самом деле ей было уже за тридцать. Милая, приветливая, без тени принужденности или затаенной обиды. Мы разглядывали друг друга, держась за руки, и болтали обо всем и ни о чем, словно влюбленная парочка. Передо мной воскресало мое детство — привольное детство озорного светлоголового мальчишки; прошедшие годы рассыпались, словно колода потрепанных карт, которыми я забавлялся ребенком, и я вновь видел наш дом, всю нашу семью, наши семейные праздники… Я небольшой любитель сентиментальных воспоминаний, но тут вдруг припомнился мне наш сосед — парикмахер, пиликавший на скрипке, и этот звук, — поскольку все прошлое, проходившее до сих пор передо мной, было немо, — этот голос прошлого, гнусавый и тоскующий, взволновал меня до такой степени, что…

Глаза Сабины оставались сухими. Ей чужд был желтый и болезненный цветок ипохондрии. Но что из того? Она — моя сестра, родная кровь, частица моей матери, и я с искренней нежностью сказал ей об этом… Вдруг в дверь гостиной постучали, я пошел отворить и обнаружил за дверью ангелочка лет пяти.

— Войди, Сара, — разрешила Сабина.

Это была моя племянница. Я взял ее на руки и принялся целовать, малютка в испуге отталкивала меня ручонками и вырывалась, пытаясь сойти на пол… В эту минуту в дверь просунулась шляпа, а за ней — ее владелец, которым оказался Котрин, не кто иной, как Котрин. Я был так растроган его появлением, что, оставив девочку, бросился в объятия ее отца. Подобная чувствительность, видимо, привела его в замешательство, — во всяком случае, поначалу он вел себя как-то скованно. Но лишь поначалу. Вскоре мы уже беседовали с ним, как старые добрые друзья. Прошлого мы не поминали, зато строили всякие планы на будущее и прежде всего уговорились приглашать друг друга к обеду. Я не преминул, однако, уведомить сестру, что этот обмен обедами, возможно, будет нарушен на какое-то время, поскольку я намерен совершить поездку на Север. Сабина с Котрином переглянулись; мое намерение показалось им лишенным всякого смысла. Что я там забыл, на этом Севере? И зачем мне покидать столицу, где я уже добился такого успеха и где моя слава должна засиять еще ярче, к посрамлению всяких писак, из тех, что нынче в моде? Потому что, сказать по чести, ни один из них не может со мною равняться: он, Котрин, постоянно следил издали за моими успехами, и наша нелепая ссора не могла помешать ему гордиться и хвастаться ими. Он прислушивался к тому, что говорят о моей особе на гуляньях и в гостиных; похвалам и восторгам нет конца… И от всего этого уехать на несколько месяцев в провинцию, без видимой нужды и серьезных побуждений? Если только здесь не замешалась политика…

— Именно политика, — подхватил я.

— Ах, вот как, — протянул он, помолчав.

Потом, помедлив еще, сказал:

— Как бы то ни было, приходите сегодня к нам обедать.

— Приду непременно, а завтра или послезавтра прошу вас ко мне на обед.

— Не знаю, не знаю, — возразила Сабина. — Обед в доме холостяка… Тебе надо жениться, дорогой. Я хочу понянчить племянницу, слышишь?

Котрин прервал ее жестом, значения которого я не понял. Но меня это не огорчило — мир в семье стоит загадочного жеста.

Глава LXXXII

ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ РАСТЕНИЙ

Пусть ипохондрики говорят что хотят, но жизнь все-таки хороша. Так я думал, следя за тем, как Сабина с мужем и девочкой шумно спускаются по лестнице, посылая мне наверх, на лестничную площадку, где я стоял, разные милые словечки; я отвечал им тем же. Но ведь и в самом деле — разве я не счастлив? Виржилия меня любит, ее муж мне доверяет, я еду с ними в качестве официального лица, и, наконец, я помирился с родственниками. О чем еще может мечтать человек?

В тот же самый день, желая подготовить общественное мнение, я начал повсюду распространять версию о том, что еду на Север с намерением всерьез заняться политической деятельностью. Я говорил это, гуляя по улице Оувидор, и назавтра повторил у «Фару» и в театре. Кое-кто, связав мою поездку с миссией Лобо Невеса, о которой уже было известно, не без ехидства улыбался, другие похлопывали меня по плечу. В театре одна дама язвительно заметила, что моя страсть к античным статуям может завести меня очень далеко. Она явно намекала на античные формы Виржилии.

Еще более прозрачный намек мне пришлось выслушать в доме Сабины три дня спустя от некоего Гарсежа, хирурга, похожего на старого карлика, болтливого пошляка, который, доживи он до шестидесяти, восьмидесяти и даже до девяноста лет, все равно никогда не обрел бы строгого благообразия, приличествующего старости.

— Ну ясно, на сей раз вы едете, чтобы на покое заняться Цицероном, — объявил он мне, услыхав о моей поездке.

— Цицероном?! — изумилась сестра.

— А почему бы нет? Ваш брат — великий знаток латыни. Вергилия переводит запросто… Прошу не путать Вергилия с Виржилией… — И он разразился грубым, утробным и непристойным хохотом.

Сабина с беспокойством взглянула на меня, не зная, как я отнесусь к этой выходке, но, увидев, что я улыбаюсь, улыбнулась сама и поскорее отвернула лицо, чтобы присутствующие не заметили ее улыбки. Гости Сабины смотрели на меня с выражением любопытства и снисходительной доброжелательности, заметно было, что ничего нового они не услышали. Моя любовная история приобрела гласность гораздо более широкую, чем я предполагал. А моя улыбка, еле уловимая, мимолетная и многозначительная, была достаточно красноречива. Да, Виржилия — мой грех, но грех восхитительный, и сознаваться в таком грехе — одно удовольствие. Поначалу, слыша подобные намеки, я мрачнел, хотя и тогда, клянусь, в глубине души они были мне приятны и льстили моему самолюбию. Но однажды, когда кто-то прошелся на мой счет, я неожиданно для себя улыбнулся и с тех пор всегда улыбался в подобных случаях. Не знаю, сумел ли бы кто-нибудь объяснить природу этого явления, я же пытаюсь объяснить его следующим образом: поначалу мое самодовольство было тайным и потому улыбка моя тоже была обращена внутрь, подобно лепесткам в бутоне; но прошло время, и бутон раскрылся на глазах любопытствующих зрителей. Простейший эпизод из жизни растений.

Глава LXXXIII

ТРИНАДЦАТЬ

Котрин вывел меня из этого приятного состояния, отозвав к окну.

— Позвольте мне сказать вам одну вещь, — доверительно начал он, — откажитесь от этой поездки; это опрометчиво и рискованно.

— Почему?

— Вы прекрасно знаете почему, — не без резкости ответил он. — Повторяю, вы рискуете, и рискуете многим. Здесь, в столице, история, подобная вашей, не слишком обращает на себя внимание по причине многолюдства и светской суеты. Но в провинции это все будет выглядеть иначе; и поскольку речь идет о людях, занимающих государственные посты, то ваше положение и в самом деле будет в высшей степени скользким. Оппозиционные газеты, чуть только пронюхают, в чем дело, мигом оповестят о том своих читателей, не скупясь на подробности, и пойдут карикатуры, шуточки, прозвища…

— Но я не понимаю…

— Понимаете, понимаете. Неужели вы так мало нам доверяете, что не хотите сознаться в том, о чем осведомлены решительно все. Я узнал о вашей истории много месяцев назад. Еще раз вас прошу, откажитесь от этой поездки. Разлуку вы как-нибудь переживете, но если вы поедете, скандала вам не миновать, и вас ждут большие неприятности.

Сказав это, Котрин оставил меня и вернулся к гостям. Сквозь оконное стекло мне был виден уличный фонарь на углу — старинный масляный фонарь, унылый, тусклый, согнутый, словно вопросительный знак. Как же мне теперь поступить? Поистине гамлетовское положение: то ли подчиниться судьбе, то ли вступить с ней в поединок и победить ее? Другими словами: ехать или не ехать? Вот в чем вопрос. Фонарь не мог мне на него ответить. Слова Котрина все еще звучали у меня в ушах; я отнесся к ним куда серьезнее, нежели к словам Гарсежа. Вероятно, Котрин прав; но как могу я расстаться с Виржилией?

Ко мне подошла Сабина и спросила, о чем это я задумался. Я ответил, что ни о чем я не думаю, просто меня клонит ко сну и я хочу отправиться домой. Сабина немного помолчала.

— Я знаю, что тебя заботит: тебе нужно жениться. Не горюй, я непременно подыщу тебе невесту.

Я вышел из дома Сабины удрученный и вконец сбитый с толку. Все во мне уже настроилось на эту поездку — и рассудок и сердце, — и вдруг на пути моем встает привратник условностей и требует у меня входной билет. К черту все условности, а с ними вместе и конституцию, и законодательство, и министерства — все, все.

На другой день, развернув газету, я прочел, что указом от 13-го числа мы, Лобо Невес и я, назначены соответственно губернатором и секретарем провинции. Я тут же послал Виржилии записку и, выждав два часа, направился к нашему домику в Гамбоа. Бедная дона Пласида! Раз от разу она выглядела все более печальной; и все спрашивала меня, не забудем ли мы нашу старушку, если поездка затянется и мы будем так далеко от нее. Я, как мог, ее утешал, но и сам нуждался в утешениях: доводы Котрина приводили меня в уныние. Виржилия не заставила себя ждать, щебечущей ласточкой влетела она в комнату, но, увидев, что я чем-то расстроен, сразу сделалась серьезной.

— Что-нибудь случилось?

— Я в затруднении, — начал я. — Не знаю, могу ли я принять…

Виржилия, смеясь, опустилась на канапе.

— Почему? — сквозь смех спросила она.

— Это неудобно, все слишком бросается в глаза…

— Но мы уже не едем.

— Как не едем?

И тут Виржилия мне рассказала, что ее муж отказался от этого назначения по причине, которую он открыл только ей, под большим секретом, взяв с нее слово, что она никогда никому этого не скажет.

— Причина ребяческая и смешная, он сам это отлично понимает, но для него она достаточно основательна. Дело в том, что указ о его назначении принят тринадцатого числа, а с этим числом у него связаны самые печальные воспоминания. Его отец умер тринадцатого, и это случилось ровно через тринадцать дней после одного званого обеда, на котором с ним вместе оказалось тринадцать человек. Мать его скончалась в доме номер тринадцать. И так далее. В его жизни это число всегда оказывается роковым. Разумеется, в разговоре с министром он не мог сослаться на такого рода причину. Он объяснил, что вынужден отказаться по обстоятельствам личного характера.

Я, как и ты, любезный читатель, был несколько ошарашен тем, что губернаторский пост принесен в жертву какой-то цифре; но, зная, как честолюбив Лобо Невес, я не мог усомниться в его искренности.

Глава LXXXIV

КОНФЛИКТ

О роковое число, знаешь ли ты, какое великое множество раз я благословлял тебя? Вероятно, так должны были благословлять рыжекудрые фиванские девушки кобылицу с огненной гривой, спасшую их от смерти, — благородную кобылицу, которая почила вечным сном, усыпанная цветами, и с тех пор никто ни разу не помянул ее добрым словом. Но я помяну тебя, сострадательная кобылица, и не потому, что ты унесена смертью, а потому, что среди спасенных тобою девушек вполне могла оказаться прародительница Кубасов. Роковое число, для нас ты стало спасительным. Разумеется, Лобо Невес не сообщил мне истинной причины своего отказа, сославшись на пресловутые частные обстоятельства. Серьезно-доверчивая мина, с которой я его выслушал, могла бы сделать честь самому отъявленному лицемеру. Однако Лобо Невес не в силах был скрыть овладевшего им глубокого уныния; он сделался молчалив, часто задумывался, большую часть времени проводил дома за чтением. В другие дни, принимая гостей, он, напротив, был весел и говорлив до чрезвычайности, вел себя шумно, но чувствовалось, что все это напускное. С одной стороны, его мучило честолюбие — еще бы, он упустил такую блестящую возможность, с другой — его донимало сомнение или, вернее, раскаяние в содеянном, хотя, окажись он вновь в подобном положении, он снова поступил бы так же и снова раскаивался бы в своем поступке, — будучи суеверным по натуре, он понимал нелепость своих предрассудков, но был не в силах освободиться от них. Такая стойкость чувства, которое у самого его носителя не вызывает ничего, кроме отвращения, заслуживает того, чтоб остановиться на ней подробнее. Тем не менее я предпочитаю простодушную суеверность доны Пласиды, которая признавалась, что не может видеть, когда кто-нибудь качает ногой.

— Но почему вас приводит в ужас такой пустяк? — спрашивал я дону Пласиду.

— Это не к добру, — отвечала она.

И все. Таков был ее ответ, и для нее самой эта фраза заключала в себе всю премудрость Соломонову. Не к добру. Так ей твердили в детстве, не снисходя до других объяснений, и она принимала на веру истинность дурных примет. Также не к добру, говорила она, показывать пальцем на звезды — верное средство подцепить на палец бородавку.

Бородавка или что другое — какое дело до этого тому, от кого не уплыл губернаторский пост? Зачем ему страдать от ни на чем не основанных и глупых предрассудков — разве можно зависеть от них, если хочешь чего-нибудь добиться в жизни? А Лобо Невес как раз на этом и споткнулся. Прибавьте к утрате губернаторского поста еще сомнения в правильности своего поступка и боязнь показаться смешным. Да еще прибавьте то, что министр не поверил его объяснениям и приписал его отказ политическим интригам, чему якобы нашлись доказательства. Лобо Невес попал в немилость, и его недавний покровитель поспешил испортить ему репутацию в министерских кругах; начались всякие истории, и в конце концов несостоявшийся губернатор вынужден был перейти в оппозицию.

Глава LXXXV

ВЕРШИНА ГОРЫ

Тот, кому удалось избегнуть смертельной опасности, любит жизнь с еще большей силой. Так и я влюбился в Виржилию с еще большей страстью после того, как едва не потерял ее, и то же самое случилось и с ней. Таким образом, несостоявшееся губернаторство привело лишь к оживлению нашего чувства, явившись как бы возбуждающим снадобьем, которое сделало нашу любовь еще более сладостной и заставило нас еще больше дорожить ею. В первые дни после всех этих треволнений мы продолжали живописать друг другу горечь разлуки, если бы таковая нас постигла, тоску, которую испытывали бы мы оба, бескрайность моря, похожего на все увеличивающуюся в размерах гигантскую скатерть, отделяющую нас друг от друга. Как дети, напуганные пустячной угрозой, прячутся под материнскую юбку, так и мы с Виржилией прятались от воображаемой опасности в любовных объятьях.

— О моя Виржилия!

— Любовь моя!

— Ты моя, да?

— Твоя, твоя…

И затем мы вновь продолжали распутывать нить наших воображаемых злоключений, подобно Шехерезаде, разматывающей клубок своих сказок. В эти дни наша любовь достигла своего апогея, поднялась на вершину горы, откуда временами мы различали долины, лежащие к востоку и западу от нас, и созерцали невозмутимую лазурь небес над нашей головой. Отдохнув на вершине, мы начали тихонько спускаться по склону, то держась за руки, то не держась, но спускались и спускались…

Глава LXXXVI

ТАЙНА

И когда мы окончательно спустились, я заметил, что Виржилии как-то не по себе: то ли она устала, то ли еще что-то случилось; я спросил, что с ней, в ответ лицо ее изобразило гримасу досады, дурного самочувствия и усталости одновременно. Я не удовлетворился таким ответом и стал ее расспрашивать; тогда она сказала мне, что… Острый ток пронизал все мое тело: ощущение сильное, мгновенное и столь необычайное, что описать его я не в силах. Я взял руки Виржилии в свои и, легонько притянув ее к себе, поцеловал в лоб. Мой поцелуй был нежен, словно дуновение ветерка, и горестен, как поцелуй Авраама. Она встрепенулась и, сжав ладонями мою голову, пристально заглянула мне в глаза, потом ласково, по-матерински погладила меня по щеке. Вот это и есть тайна, которую я обещал тебе, любезный читатель, задумайся над ней и постарайся ее разгадать.

Глава LXXXVII

ГЕОЛОГИЯ

Как раз в это время произошло печальное событие: умер Виегас. Умер он скоропостижно: его, обремененного семьюдесятью годами, полузадушенного астмой, скрюченного ревматизмом, прикончил разрыв сердца. Он был одним из самых дотошных наших соглядатаев. Виржилия лелеяла надежду, что старик, приходящийся ей родственником, — о нем говорили, что он скуп, как могила, — обеспечит будущее ее сына, сделав его своим наследником; муж ее, по всей вероятности, также был не чужд подобных мыслей, но тщательно скрывал их и, видимо, не хотел признаться в этом даже самому себе. Справедливости ради я должен сказать, что где-то в недрах существа Лобо Невеса, словно глубинный пласт в горной породе, залегало чувство собственного достоинства, и оно-то и помогало ему подавлять в себе свойственное человеку корыстолюбие. Другие, верхние пласты, состоящие из рыхлой породы и песчаника, вымывались из него жизнью, этим вечным потоком. Если читатель еще не забыл прочитанную им главу XXIII, он заметит, что однажды я уже употребил это сравнение жизни с потоком; но следует также обратить внимание на то, что на сей раз к слову «поток» мною добавлен еще эпитет «вечный». А всем известна эмоциональная сила эпитета, особенно в молодых и жарких странах.

Сии соображения о нравственной геологии Лобо Невеса, а быть может, также и твоей, любезный читатель, излагаемые в моей книге, вряд ли высказывались кем-либо ранее. Да, эти пласты характера, которые жизнь видоизменяет, сохраняет или разрушает в зависимости от их сопротивляемости, заслуживают отдельной главы, но я не отваживаюсь на нее, дабы не затягивать своего повествования. Скажу лишь, что самым честным человеком, какого я знавал в своей жизни, был некий Жакоб Медейрос или Жакоб Валадарес, не помню точно его имени. Возможно, его звали Жакоб Родригес; в общем, Жакоб. Он был олицетворением честности; поступись он хоть самую малость своей щепетильностью, он мог бы стать богачом, но Жакоб не захотел; четыреста миллионов рейсов были почти у него в руках, и он преспокойно позволил им уплыть! Честность его была столь образцовой, что порою угрожала превратиться в нудную мелочность. Но однажды, когда мы вдвоем сидели у него дома и коротали время за приятной беседой, слуга доложил, что пожаловал доктор Б., назойливый и малосимпатичный субъект. Жакоб приказал ответить, что его нет дома.

— Не утруждайтесь, — послышался голос из коридора, — я уже здесь. — И доктор Б. собственной персоной появился в дверях гостиной.

Жакобу ничего не оставалось, как принять незваного гостя и рассыпаться перед ним в извинениях; он, мол, никак не ожидал, что это доктор, и потому отдал такое распоряжение; и для пущей убедительности Жакоб даже прибавил, что чрезвычайно рад визиту доктора. Это обрекло нас на полтора часа смертельной скуки, на целых полтора часа, после чего Жакоб вытащил часы; доктор осведомился, не собирается ли хозяин уходить.

— Да, моя жена просила меня ее сопровождать, — отвечал Жакоб.

Доктор Б. откланялся, и мы вздохнули с облегчением. Когда мы немного пришли в себя, я сказал Жакобу, что он на моих глазах солгал четыре раза подряд в течение двух часов: первый раз, когда велел сказать, что его нет дома, второй — когда выражал радость докучливому гостю, третий — когда выдумал, что должен выйти из дому, и четвертый — когда сослался при этом на жену. Жакоб на мгновение задумался, потом, признав справедливость моего упрека, начал оправдываться тем, что полная правдивость невозможна в нашем цивилизованном обществе, что общественное спокойствие зиждется лишь на взаимных обманах и хитростях. Ах, я вспомнил: его звали Жакоб Таварес.

Глава LXXXVIII

БОЛЬНОЙ

Не стоит описывать, с какой легкостью я опроверг опасное заблуждение моего приятеля, который был пристыжен моим замечанием и упорствовал скорее всего лишь потому, что хотел успокоить собственную совесть.

С Виржилией все обстояло несравненно сложнее. Она была куда менее щепетильна, чем ее супруг, и даже не думала скрывать надежд, связываемых ею с завещанием. При жизни она осыпала Виегаса всевозможными знаками внимания и была с ним столь нежна и обходительна, что, несомненно, могла рассчитывать хотя бы на часть наследства. Попросту говоря, она заискивала перед ним; но я давно уже заметил, что женская угодливость отлична от мужской. Последняя всегда отдает раболепством, а женская легко сходит за выражение пылкой любви. Изящно-соблазнительные позы, милые словечки и даже физическая хрупкость придают женской угодливости некий особый оттенок, который делает ее вполне приемлемой и естественной. Возраст объекта в данном случае не важен: женщина всегда найдет по отношению к нему нужный тон; она будет говорить с ним как мать или сестра или как сиделка — последняя роль, несомненно, является женской привилегией, ибо самый хитрый мужчина не в силах устоять перед неким магнетизмом и еще черт знает чем, что заключено в угодливости женщин.

Так я размышлял, наблюдая, как Виржилия вся исходит нежностью к своему престарелому родичу. Она всегда встречала его у дверей, сразу же принимаясь болтать и смеяться, отбирала у него шляпу и трость, предлагала руку и спешила усадить в кресло, в его кресло, ибо в доме Виржилии существовало «кресло Виегаса», особой конструкции, чрезвычайно покойное, предназначенное для больных и стариков. Затем Виржилия затворяла ближайшее окно, если на улице был хоть малейший ветерок, в случае жары она столь же поспешно его открывала, но с осторожностью, заботясь, чтобы ток воздуха не коснулся старика.

— Не правда ли, сегодня мы чувствуем себя лучше?

— Какое там! Я так дурно провел ночь, эта чертова астма совсем меня замучила.

Он тяжело переводил дух, постепенно приходя в себя после нескольких шагов по лестнице и перехода по коридору. После дороги ему отдыхать не приходилось: он всегда приезжал в карете. Виржилия усаживалась на скамеечке у его ног, рука ее покоилась на старческих коленях. В эту минуту в гостиной появлялся малыш, без шума и обычных прыжков, смирненький, серьезный, ласковый. Виегас его очень любил.

— Подойди сюда, дитя мое, — говорил старик, с трудом вытаскивая из большого кармана коробочку с мятными пастилками; одну он клал себе в рот, а другую протягивал ребенку. Антиастматические пастилки. Малыш утверждал, что они превкусные.

Весь этот ритуал соблюдался неукоснительно, допускались лишь небольшие отклонения. Так, например, Виегас очень любил играть в шашки, и Виржилия в качестве его партнерши предоставляла ему возможность часами передвигать их слабой и медлительной рукой. А то спускались в сад, и Виржилия предлагала старцу опереться на ее руку; иногда он пренебрегал ее любезностью, говоря, что чувствует себя достаточно бодрым и может пройти пешком целый километр. Они гуляли, присаживались отдохнуть, потом снова прогуливались, то беседуя о семейных делах, то сплетничая о ближних, то обсуждая в подробностях будущий дом Виегаса, который он задумал построить. Дом в современном стиле, поскольку тот, в котором он жил, был из очень старинных, еще времен Жоана VI[59],— такие дома с фасадом, украшенным массивными колоннами, нынче, пожалуй, можно отыскать лишь в предместье Сан-Кристобал. Виегас надеялся продать эту неуклюжую громадину и уже заказал проект нового дома знаменитому архитектору. Виржилия сможет наконец убедиться, что у старого Виегаса достаточно вкуса… Он говорил, как вы можете себе представить, медленно и с трудом, речь его изобиловала паузами, мучительными как для оратора, так и для слушателей. Время от времени его одолевал приступ кашля; скрюченный, стонущий, он подносил платок ко рту, потом рассматривал его; едва кашель утихал, Виегас вновь возвращался к разговору о доме, в котором будут такие-то и такие-то комнаты, терраса, конюшня, — словом, прелесть, а не дом.

Глава LXXXIX

IN EXTREMIS[60]

— Завтра я весь день проведу у Виегаса, — объявила мне однажды Виржилия. — Бедняга! У него ведь никого нет…

Виегас все-таки слег; его замужняя дочь тоже была больна и не могла за ним ухаживать. Виржилия старалась навещать его как можно чаще. Я поспешил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы весь день пробыть подле нее. В два часа пополудни я уже был у Виегаса. Больной так заходился кашлем, что у меня у самого едва не разрывалась грудь; но чуть только кашель ослабевал, старик вновь принимался торговаться с каким-то тощим субъектом относительно цены за дом. Субъект предлагал тридцать тысяч, а Виегас хотел получить сорок. Покупатель выказывал явное нетерпение, словно опаздывал на поезд, но Виегас не уступал; он наотрез отказался продать дом за тридцать тысяч, и за тридцать две, и за тридцать пять, — тут снова сильнейший приступ кашля заставил его замолчать, целых пятнадцать минут он не мог выговорить ни слова! Покупатель очень встревожился и, поправляя старику подушки, предложил ему тридцать шесть тысяч.

— Ни за что! — простонал больной.

Знаками он приказал отыскать на бюро папку с бумагами; у него уже не было сил снять с папки резинку, которая ее стягивала, и я сделал это по его просьбе. В бумагах содержался перечень расходов по строительству дома; тут были сметы, представленные архитектором, подрядчиком, декоратором, в них была указана стоимость отделки гостиной, столовой, спальни и кабинета, стоимость строительных материалов и стоимость участка. Виегас перебирал их дрожащей рукой и просил меня прочесть вслух то одну, то другую бумажку.

— Видите, по тысяче двести за кусок обоев… Дверные петли из Франции выписывались… Сорок тысяч — это же даром, — заключил он, когда я прочел последнюю бумажку.

— Да, все это так, но…

— Сорок тысяч — дешевле не отдам. Ведь одних процентов сколько выплачено…

Все это он не столько выговаривал, сколько выкашливал, выхаркивал, и слова вылетали у него из горла, словно кусочки разрывавшихся легких. Глубоко запавшие горячечные глаза были тусклы, как свет ночника на рассвете… Очертания костлявого тела вырисовывались под простыней, острыми углами выдавались колени и ступни ног, сквозь бледную, обвислую, морщинистую кожу просвечивали контуры лицевых костей, — само лицо уже было лишено всякого выражения. Теплый белый колпак скрывал его лысину.

— Ну так как? — начал тощий субъект.

Но я сделал ему знак подождать, и он умолк. Больной тоже молчал, глаза его не отрывались от потолка; он задыхался. Виржилия, побледнев, поднялась и отошла к окну. Ей сделалось страшно, она поняла, что Виегас умирает. Я постарался перевести разговор на другую тему. Тощий субъект, поддержав меня каким-то анекдотом, вновь принялся толковать о доме, предлагая уже тридцать восемь тысяч.

— Даю тридцать восемь…

— А-а?.. — простонал больной.

Тощий субъект наклонился над ним и дотронулся до его руки. Рука уже холодела. Я тоже подошел к постели.

— Вам плохо? — спросил я. — Не дать ли вам глоток вина?

— Нет… нет… сор… соро… сор…

Приступ кашля не дал ему договорить, и он же доконал его; старик испустил дух, к великому огорчению тощего субъекта, который, как он мне сам после признался, решил наконец согласиться на сорок тысяч. Однако было уже поздно.

Глава XC

ИЗВЕЧНЫЙ ДИАЛОГ АДАМА И КАИНА

Ничего. Об их семействе в завещании ни словечка. Хоть бы какая-нибудь мелочь, какое-нибудь подобие пастилки, которая подсластила бы горечь такой черной неблагодарности. Ничего. Взбешенной Виржилии пришлось молча проглотить эту обиду. Даже со мной она говорила о ней с осторожностью — и не столько из-за щекотливого характера самого дела, сколько потому, что оно касалось ее сына, а ей было известно, что я не слишком его жалую. Я дал понять Виржилии, что ей не следует больше думать об этом. Лучше всего забыть неблагодарного старого дурака и поговорить о вещах более веселых: например, о нашем сыне…

Вот я и проговорился о тайне, сладостной тайне, возникшей несколькими неделями раньше, когда мне почудилось, что с Виржилией что-то происходит… Сын! Плоть от моей плоти! В то время им были заняты все мои мысли. Косые взгляды, ревность мужа, смерть Виегаса, ничто меня тогда не интересовало — ни политические кризисы, ни государственные перевороты, ни землетрясения, ничто. Я думал только о нем, безымянном эмбрионе — кому из нас двоих обязан он жизнью? Тайный голос внушал мне: это твой сын. Мой сын! Я повторял эти слова с необъяснимым наслаждением, гордость переполняла меня. Я чувствовал себя мужчиной.

Самое замечательное, что мы даже беседовали, эмбрион и я, и говорили о нашем настоящем и нашем будущем. Плутишка любил меня, он был такой забавный шалун: колотил меня по лицу толстенькими ручонками или вдруг облачался в студенческую мантию, — он ведь непременно станет бакалавром и произнесет речь в палате депутатов, а я, отец, буду слушать его со слезами на глазах. Потом я снова видел сына малышом-школьником с грифельной доской и книжками под мышкой или в детской кроватке, а затем снова взрослым. Тщетно я пытался удержать его в каком-то одном положении и возрасте; моему внутреннему взору он представлялся попеременно во всевозможном многообразии: он сосал грудь, учился в школе, танцевал на балах; его перевоплощения были нескончаемы: в течение пятнадцати минут — беби и депутат, школьник и светский щеголь. Порой даже рядом с Виржилией я забывал о ней и обо всем на свете; Виржилия трясла меня за плечо, она не понимала, почему я ей не отвечаю, и на меня сыпались упреки, что я совсем ее не люблю!.. А я просто-напросто заговорился с моим малышом; это был извечный диалог Адама с Каином, беседа без слов, которую вела одна жизнь с другой жизнью, одно чудо природы с другим.

Глава XCI

СТРАННОЕ ПИСЬМО

Тогда же я получил одно весьма странное письмо с не менее странным приложением. В письме говорилось:

«Мой дорогой Браз Кубас!

Не так давно, повстречавшись с Вами на бульваре, я взял у Вас взаймы часы. Имею удовольствие возвратить Вам долг вместе с настоящим письмом. Возвращаю не то, что было взято, но, однако, вещь эта если не лучше прежней, то все же равноценна ей. „Que voulez-vous, monseigneur, — как говорил Фигаро, — c’est la misère“[61]. Много всяких событий случилось после нашей встречи, и я изложу их Вам со всеми подробностями, если только Вы пустите меня к себе на порог. Знайте же: я больше не хожу в рваных сапогах и не ношу свой знаменитый сюртук, чьи полы видели еще зарю цивилизации. Я уступил коллеге мою ступеньку лестницы у церкви Сан-Франсиско, и, наконец, я завтракаю.

Уведомив Вас обо всем этом, прошу позволения нанести Вам визит и ознакомить Вас с моим сочинением, плодом долгих научных занятий, заключающим в себе новую философскую систему, которая не только описывает и объясняет происхождение и гибель всего сущего, но и оставляет далеко позади философию Зенона[62] и Сенеки, чей стоицизм всего лишь детская забава рядом с нравственными принципами моей системы. И что в ней особенно удивительно: она очищает человеческий дух, утишает боль, приносит счастье, способствует безмерному возвеличению нашего отечества. Я дал ей название „гуманитизм“ от слова „humanitas“, то есть основа всего сущего. Поначалу у меня была мысль, свидетельствующая о моем безграничном тщеславии: я думал окрестить свою философию „борбизмом“, произведя это слово от собственного имени Борба. Название хвастливое и к тому же малопонятное и трудное для запоминания. И, разумеется, гораздо менее выразительное. Вы увидите, мой дорогой Браз Кубас, Вы увидите, что мой труд поистине является вехой в истории философии; и если что-нибудь и заставляет меня забывать о жизненных невзгодах, то только сознание, что мне удалось овладеть истиной и счастьем. Вот они, в моей руке, эти две извечные загадки; после стольких веков борьбы, поисков, открытий, побед и поражений — вот они, в руке человека. До скорой встречи, дорогой Браз Кубас. С приветом.

Ваш старый друг Жоакин Борба дос Сантос».

Я прочел это письмо и ничего не понял. Вместе с письмом была доставлена коробочка, в которой я обнаружил прекрасные часы — на крышке были выгравированы мои инициалы и надпись; «На память о старине Кинкасе». Я еще раз внимательно перечитал письмо, останавливаясь на каждой фразе. Присланные часы исключали всякую мысль о шутке; здравые рассуждения, серьезность, убежденность — правда, не без самодовольства — рассеивали возникшее было подозрение по поводу состояния рассудка писавшего. Скорее всего Кинкас Борба получил наследство от каких-нибудь родственников, и обретенный достаток вернул ему чувство собственного достоинства. Я этого не утверждаю: есть качества, которые не восстанавливаются полностью; тем не менее духовное возрождение не является невозможным. Я спрятал письмо и часы и стал ждать изложения философской системы.

Глава XCII

СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Но забудем пока об этом странном происшествии. Едва я успел убрать письмо и часы, как явился какой-то худой, невысокий человек с запиской от Котрина. Меня приглашали на обед. Посыльный, как выяснилось, был женат на одной из сестер Котрина, он только несколько дней назад приехал с Севера, звали его Дамашсено, и он участвовал в революции 1831 года[63]. Он сам выложил мне все это в течение пяти минут. Ему пришлось покинуть Рио-де-Жанейро из-за этого осла регента, который почти такой же осел, как и все его министры. Впрочем, революция не заставит себя ждать. Поскольку вывезенные им политические идеи были несколько запутанными, мне пришлось додумывать за него, но все-таки я уяснил, какой образ правления соответствовал его вкусам. Умеренный деспотизм. Только я не понял, какой именно: тирания одного, трех, тридцати или трехсот? Дамашсено бойко рассуждал обо всем на свете, в том числе о развитии работорговли в Африке и об изгнании англичан[64]. Он был страстным театралом; едва возвратившись в столицу, он сразу же побывал в театре «Сан-Педро», где давали великолепную драму «Мария Жоана» и очень милую комедию «Кеттли, или Возвращение в Швейцарию». Также он был без ума от Деперини в «Сафо» или в «Анне Болейн», точно он не помнил. Ну, а Кандьяни? О да, сеньор, Кандьяни — это… ну просто пальчики оближешь! Он хочет послушать «Эрнани», его дочка дома все пела под фортепьяно: «Ernani, Ernani, involami…»[65] Говоря это, Дамашсено даже привстал и пропел конец фразы вполголоса. В провинцию долетают только отголоски всего этого великолепия. А дочке до смерти хочется послушать все оперы. У девочки прелестный голосок. И вкус, превосходный вкус. Ах, как он жаждал возвратиться в Рио-де-Жанейро! Он уже успел обежать весь город, — сколько воспоминаний! И, честное слово, при виде иных мест он еле удерживался от слез. Никогда в жизни он больше не поедет морем. Его так укачало на корабле, и всех пассажиров тоже, кроме одного англичанина. Дьявол их побери, этих англичан! Никогда у нас не будет порядка, покуда мы их всех не вышвырнем вон. И ничего Англия нам не сделает. Да если б он, Дамашсено, нашел охотников, он бы в одну ночь очистил столицу от этих варваров… Слава богу, у него на это достало бы патриотизма, — тут он разошелся и стал бить себя кулаком в грудь; пусть вас это не удивляет, — он из порядочной семьи, род его ведет свое начало от одного из достославных капитан-моров. Да, да, он, Дамашсено, не какой-нибудь там низкопоклонник. Подвернись ему случай, он бы показал, что и у него в жилах кровь, а не водица… Однако уже поздно, а ему еще надобно доложить, что я пожалую на обед. Тогда уж наговоримся всласть! Я проводил его до дверей гостиной, но, прежде чем уйти, он объявил мне, что я внушаю ему самую горячую симпатию. Когда он женился, я был в Европе, но он знал моего отца, человека достойного, с которым ему довелось однажды танцевать на знаменитом карнавале на Прайа-Гранде. Ах, молодость, молодость! Есть что вспомнить, но уже поздно, а он должен уведомить Котрина, что я приду. Он вышел, я закрыл за ним дверь…

Глава XCIII

ОБЕД

Что за мученье был этот обед! К счастью, Сабина посадила меня рядом с дочкой Дамашсено доной Эулалией, или попросту Лоло, весьма миленькой барышней, поначалу немножко застенчивой, но только поначалу. Ей не хватало светскости, но этот недостаток искупался сиянием девичьих глаз, глаз великолепных и почему-то ни на секунду не отрывавшихся от моей персоны, разве только затем, чтобы взглянуть на поданное блюдо, но к еде Лоло почти не притрагивалась, и потому глаза ее редко обращались к тарелке. После обеда она пела; голосок у нее и вправду был «прелестный», как его определил Дамашсено. Тем не менее я поспешил откланяться. Сабина пошла меня проводить и стала допытываться, понравилась ли мне дочка Дамашсено.

— Да как тебе сказать…

— Прехорошенькая, не правда ли? — подхватила Сабина. — Немного диковата, но зато какое сердечко! Настоящая жемчужина. Ну как, подходящую я тебе нашла невесту?

— Я не любитель жемчуга.

— Ах, какой упрямец! Для кого только ты себя бережешь, не понимаю… Смотри, перезреешь, никому не будешь нужен. Я думаю, мой дорогой, хочешь ты или не хочешь, но тебе следует жениться на Лоло.

Говоря это, Сабина похлопывала меня ладонью по щеке, по-голубиному нежно, но в то же время властно и решительно. Боже мой! Так вот почему она со мной помирилась! Я был обескуражен этой мыслью, но таинственный голос призывал меня поспешить в дом Лобо Невеса; я простился и тут же забыл о Сабине и ее домогательствах.

Глава XCIV

ТАЙНАЯ ПРИЧИНА

— Как поживает моя дорогая мамочка?

Эти слова, как всегда, рассердили Виржилию. Она сидела у окошка, одна, глядя на луну, и встретила меня приветливо, но как только я напомнил ей о нашем сыне, она рассердилась. Ее коробило от этих намеков, и мои преждевременные отцовские восторги были ей неприятны. А она уже была для меня священным существом, божественным сосудом, и я не стал ее больше раздражать. Поначалу я предполагал, что эмбрион, этот еще никому не известный эскиз живого существа, ложась тенью на наши отношения, усиливает в ней угрызения совести. Но я ошибался.

Никогда еще Виржилия не была столь несдержанна и неосторожна в проявлении своих чувств. Ни окружающие, ни собственный муж, казалось, вовсе ее не заботили.

Нет, угрызения совести здесь были ни при чем. Тогда я вообразил, что Виржилия просто-напросто выдумала свою беременность, дабы еще сильнее привязать меня к себе, но обман не мог длиться вечно, и мысль о необходимости сознаться в своей лжи угнетала ее. Такое предположение отнюдь не являлось нелепостью: моя милая Виржилия не раз лгала мне, и с какой легкостью…

Однако в тот вечер мне открылась истина. Виржилия боялась родов и стыдилась своей беременности. Она очень мучилась, производя на свет своего первенца, и теперь воспоминания об этом часе, когда она была между жизнью и смертью, заставляли ее дрожать, словно ее ждала гильотина. Что до стыда, то это чувство усугублялось перспективой вынужденного отказа от светских удовольствий. Да, да, в этом все дело! Я дал Виржилии понять, что ее тайные мысли разгаданы, и даже позволил себе побранить ее на правах будущего отца. Виржилия пристально на меня взглянула и тут же отвела глаза, как-то странно улыбаясь.

Глава XCV

ПРОШЛОГОДНИЕ ЦВЕТЫ

Где они, прошлогодние цветы? Беременность Виржилии насчитывала уже несколько недель, когда вдруг однажды вечером здание моих родительских надежд рассыпалось в прах. Эмбрион погиб на той стадии развития, когда будущего Лапласа еще невозможно отличить от черепахи. Я услыхал эту новость из уст Лобо Невеса, который, оставив меня в гостиной, пошел проводить врача в спальню несостоявшейся матери. Я, прислонившись к оконной раме, стал смотреть на зеленеющие, но еще не покрытые цветами апельсиновые деревья. Куда же делись их прошлогодние цветы?

Глава XCVI

АНОНИМНОЕ ПИСЬМО

Кто-то тронул меня за плечо; это вернулся Лобо Невес. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга; обоим нам было тяжело. Я стал расспрашивать, в каком состоянии Виржилия, и мы проговорили с ним около получаса. Я уже собрался откланяться, когда Лобо Невесу подали письмо. Прочитав его, он сильно побледнел, потом дрожащей рукой спрятал письмо в конверт. Мне почудилось, что он сделал какое-то движение, как будто хотел броситься на меня, но я не могу поручиться за свою память. Одно я помню отчетливо: в последующие дни Лобо Невес, принимая меня, был холоден и неразговорчив. Потом, несколько дней спустя, когда мы встретились с Виржилией в нашем домике, она мне все рассказала.

Муж дал ей прочесть письмо, как только она встала с постели. Письмо было анонимное, автор его изобличал меня и Виржилию. Никаких доказательств в письме не содержалось, о наших свиданиях, к примеру, не говорилось ни слова. Автор ограничивался предупреждением относительно моих слишком близких отношений с Виржилией и для вящей убедительности сообщал, что наша связь давно уже стала предметом пересудов. Виржилия, прочитав письмо, с негодованием объявила, что все это — наглая клевета.

— Клевета? — переспросил Лобо Невес.

— Наглая…

Муж вздохнул с облегчением, но письмо было у него перед глазами, и каждое слово в этом письме опровергало ее слова, а каждая буква старалась уличить в притворстве ее негодование. Этот человек, всегда отличавшийся твердостью характера, вдруг совершенно ослабел духом. Быть может, в воображении ему уже рисовалось всевидящее око общественного мнения, которое саркастически взирает на него, обдавая презрением. Быть может, невидимые уста повторяли ему шутки и колкости о рогоносцах, которые он когда-то слышал и сам распространял по адресу других. Он умолял жену открыть ему всю правду, заранее обещая все ей простить. Виржилия поняла, что опасность миновала: прикинувшись донельзя оскорбленной его настойчивостью, она поклялась, что никогда в жизни не слыхала от меня ничего, кроме невинных шуток и светских комплиментов. А письмо это, верно, написано каким-нибудь ее незадачливым поклонником, не преуспевшим в своих ухаживаниях за ней. И она перечислила возможных авторов — один из них открыто волочился за ней в течение трех недель, а другой даже посмел прислать ей письмо, и т. д. и т. п. Она называла их по имени и смеялась над их домогательствами, внимательно следя за выражением мужниных глаз, а затем объявила, что, дабы не давать более пищи кривотолкам, она откажет мне от дома.

Я выслушал все это в некотором смятении: причиной его была не столько необходимость еще большего притворства, — ведь отныне дом Лобо Невеса для меня закрыт навсегда, — сколько душевное спокойствие Виржилии, отсутствие в ней какого бы то ни было смущения, страха, беспокойства, угрызений совести, наконец. Виржилия угадала мои чувства. Приподняв мое лицо, — я упорно не отрывал глаз от пола, — она сказала с оттенком горечи:

— Ты не стоишь тех жертв, на которые я иду ради тебя.

Я промолчал; бессмысленно было доказывать ей, что даже капля отчаяния и страха придали бы нашим отношениям терпкую остроту первых дней счастья; кроме того, заговори я об этом, не исключено, что Виржилия обстоятельно и искусно довела бы себя до демонстрации этой капли. И я промолчал. Она с раздражением постукивала об пол носком туфельки; я приблизился к ней и поцеловал ее в лоб. Виржилия отшатнулась, словно ее лба коснулись губы мертвеца.

Глава XCVII

МЕЖДУ ГУБАМИ И ЛБОМ

Чувствую, читатель, что ты содрогнулся, — во всяком случае, должен был содрогнуться. Несомненно, последнее слово предшествующей главы уже навело тебя на определенные мысли. Вглядись хорошенько в эту картину: в одном из домиков в Гамбоа — двое людей, которые уже очень давно любят друг друга. И вот один из них наклоняется к другому и целует его в лоб; тот отшатывается, словно его лба коснулись губы покойника. Здесь, в этом коротком промежутке между губами и лбом, до поцелуя и после него, заключено огромное пространство, вмещающее в себя великое множество вещей: гримасу обиды, морщину недоверия и, наконец, бледный и вялый нос пресыщенности.

Глава XCVIII,

КОТОРУЮ СЛЕДУЕТ ВЫБРОСИТЬ

Расстались мы без грусти. А пообедав, я и вовсе примирился со всем происшедшим. Анонимное письмо лишь приправило нашу связь солью тайны и перцем опасности; и в конце концов даже хорошо, что Виржилия, попав в такой переплет, не утратила самообладания. Вечером я отправился в театр «Сан-Педро»; там давали великолепную пьесу; Эстела потрясала публику до слез. Войдя, я окинул взглядом ложи: в одной из них я увидел Дамашсено с его семейством. Дочка была одета с большим вкусом и даже с намеком на изысканность, чему трудно было найти объяснение, ибо отец ее зарабатывал ровно столько, чтобы увязнуть по уши в долгах. Впрочем, быть может, именно этим все и объяснялось.

В антракте я зашел в их ложу. Дамашсено встретил меня потоком слов, его жена — фейерверком улыбок. Что до Лоло, то она вновь не сводила с меня глаз и в этот вечер показалась мне куда более привлекательной, чем на обеде у Сабины. Я заметил в ней какую-то нежную воздушность, отлично гармонирующую с ее вполне земным обликом, — определение расплывчатое и достойное отдельной главы, содержание которой было бы столь же расплывчатым. Во всяком случае, я не помню даже толком, что я там говорил, наслаждаясь близостью девушки, одетой в изящное и открытое платье, которое возбуждало во мне желание уподобиться Тартюфу и пощупать ткань, обрисовывающую невинное и округлое колено; все это привело меня к довольно любопытному заключению о том, что одежда была явно предусмотрена природой в качестве условия, необходимого для дальнейшего развития человеческого рода. Нагота, став привычной и примелькавшись в сутолоке будничных дел и забот, несомненно притупила бы чувства и приглушила зов пола, в то время как одежда, служа приманкой, возбуждает желания, обостряет и усиливает их и, следовательно, способствует развитию цивилизации. Будь же благословен обычай, давший нам «Отелло» и океанские пароходы!

Я хотел было выбросить эту главу. Она приняла опасный оборот. Но, в конце концов, это мои воспоминания, а не твои, многотерпеливый читатель. Так вот, подле этой милой барышни я, как мне показалось, испытывал ощущение двойственное и необъяснимое. Впрочем, объяснение ему можно найти в дуализме Паскаля, в его формуле l’ange et la bête[66], с той только разницей, что янсенист отрицал единство этих противоположностей, тогда как в данном случае они сидели рядышком: l’ange, который толковал что-то о небесах, и la bête… Нет, я решительно выброшу эту главу.

Глава XCIX

В ПАРТЕРЕ

В партере я встретил Лобо Невеса: он беседовал с кем-то из своих приятелей. Мы холодно обменялись несколькими фразами, обоим нам было неловко. Но в следующем антракте, спеша занять свои места, мы снова столкнулись в одном из безлюдных коридоров. Он приветливо улыбнулся мне, и между нами завязался оживленный разговор; говорил, впрочем, больше Лобо Невес, казавшийся воплощением спокойствия и невозмутимости. Я осведомился о здоровье его жены; он ответил, что она здорова, и снова вернулся к отвлеченным темам, — выражение лица у него было воодушевленное, почти счастливое. Поди угадай причину такой внезапной перемены; антракт кончился, и я поспешил в ложу Дамашсено, который уже высматривал меня, стоя в дверях.

Весь следующий акт я просидел, не слыша ни того, что говорят актеры, ни как им аплодирует публика. Откинувшись в кресле, я воскрешал в памяти обрывки моего разговора с Лобо Невесом, вспоминал, как он держался со мной, и пришел к выводу, что все устроилось не так уж плохо. Нам с Виржилией вполне достаточно нашего домика. А мои частые визиты в их семейный дом только распаляли бы зависть и недоброжелательство наших соглядатаев. Строго говоря, разве нам с Виржилией непременно нужно видеться каждый день? Даже лучше, если мы иногда будем тосковать друг о друге. А кроме того, мне уже перевалило за сорок, а я еще никто, я даже выборщиком ни разу не был. Необходимо чем-то заняться хотя бы ради той же Виржилии; разве ей не лестно будет увидеть мое имя в блеске славы? Надеюсь, впрочем, что у нее и так были поводы восхищаться мной, хотя в таких случаях трудно быть уверенным. Но я имел в виду совсем другое.

О толпа, чьей любви я домогался до самой своей смерти, — иногда ты дарила мне ее, и я позволял людям восхвалять себя, но сам не замечал их, как не замечал своих палачей эсхиловский Прометей. Ты замышляла приковать меня к скале твоего непостоянства, твоего равнодушия, твоей экзальтации? Слишком непрочные оковы, моя милая, я, подобно Гулливеру, стряхивал их с себя одним движением. Одиночество в пустыне — это банально. Утонченное, сладостное одиночество — это одиночество в гуще жестов и слов, страданий и страстей, когда в людском океане человек чувствует себя отчужденным, затерявшимся, недостойным… А когда человек приходит в себя или, вернее сказать, когда он снова приходит к людям, они говорят: «Что ты как с луны свалился?» А что такое эта луна, этот светящийся и укромный уголок мозга, как не жалкое свидетельство нашей духовной свободы? Вот, право, отличная концовка для этой главы!

Глава C

ВЕРОЯТНЫЙ СЛУЧАЙ

Если бы человеческий род не славился своей забывчивостью, было бы, разумеется, излишним напоминать читателю, что я утверждаю лишь те истины, в которых уверен до конца. В отношении остальных я ограничиваюсь допущением их вероятности. Одну из таких вероятных истин я и рассматриваю в данной главе, которую рекомендую прочитать всем, кто проявляет интерес к исследованию общественных явлений. Как мне кажется — и в этом нет ничего невероятного, — между событиями общественной жизни и событиями жизни частной существует некое взаимное воздействие, осуществляемое регулярно и, быть может, даже с определенной периодичностью; существует, если выражаться образно, нечто, напоминающее приливы и отливы на морских побережьях. В самом деле, когда волна наступает на берег, она может захватить обширную территорию, но потом эта волна, уже ослабевшая, возвращается в море и рождает новую, еще более могучую волну, которая вновь атакует берег, а затем, как и первая, возвращается в родную стихию! Вот вам образ, а теперь посмотрим, удачно ли он применен.

Я уже рассказывал вам, как Лобо Невес, назначенный губернатором в одну из провинций, отказался от этого поста только потому, что указ о его назначении был подписан тринадцатого числа; этот поступок оказался роковым для мужа Виржилии: ему пришлось оставить министерство. Так частный случай суеверного предубеждения против некоего числа привел к событию общественному — к политическим разногласиям. Теперь остается проследить, как некоторое время спустя другое политическое событие обусловило уже в сфере частной жизни завершение этого взаимного воздействия. Характер моей книги не позволяет мне безотлагательно описать этот обратный феномен, и потому я ограничусь сообщением, что Лобо Невес через четыре месяца после нашей встречи в театре вновь помирился со своим министерством, — обстоятельство, которое читатель не должен упускать из вида, если он хочет проникнуть в тайный смысл моего рассуждения.

Глава CI

ДАЛМАТСКОЕ ВОССТАНИЕ

О новом повороте в политической судьбе своего мужа Виржилия объявила мне однажды октябрьским утром, между одиннадцатью и двенадцатью часами; и тут же принялась толковать о заседаниях, деловых беседах, о произнесенной Лобо Невесом речи…

— Так что на сей раз ты все же будешь баронессой, — прервал я ее.

Виржилия состроила презрительную гримаску, но сквозь нарочитое безразличие я разглядел еле уловимое, чуть обозначенное выражение радости и надежды. Не знаю почему, но я вдруг вообразил, что новое назначение ее мужа может вернуть Виржилию на стезю добродетели, не из любви к добродетели как таковой, но из чувства благодарности к мужу. Ибо она всем сердцем жаждала быть титулованной. Наши с ней отношения к тому времени были сильно омрачены появлением некоего щеголя, дипломата, — кажется, из посольства Далмации, — графа Б. В., который увивался за Виржилией целых три месяца. Этот человек, настоящий потомственный аристократ, сумел вскружить голову Виржилии, тем паче что она и без того имела слабость к дипломатам. Не знаю, что сталось бы со мною, не случись в Далмации восстания. Прежний правитель Далмации был сменен, и далматское посольство сильно поредело. Уехал и граф. Восстание было потоплено в крови; газеты, едва прибывал очередной пароход из Европы, спешили сообщить о неслыханных расправах над повстанцами, о реках пролитой крови, об отрубленных головах; все были охвачены жалостью и негодованием… Но не я. Я про себя благословлял эту трагедию, которая избавила меня от бельма на глазу. И потом, Далмация — это ведь так далеко!

Глава CII

ПЕРЕДЫШКА

Но тот же самый человек, что так радовался отъезду соперника, тем временем повел себя… Нет, нет, я вовсе не обязан выкладывать все сразу; пусть эта глава послужит передышкой в моей постыдной исповеди. Поступок дурной, низкий, ему нет оправдания… Но повторяю — не все сразу.

Глава CIII

РАССЕЯННОСТЬ

— Нет, сеньор доктор, так не поступают. Вы меня простите, но так не поступают.

Дона Пласида была права. Ни один настоящий кавалер не приходит на свидание с дамой с опозданием на, целый час. Запыхавшись, я вошел в дом, но Виржилия уже ушла. Дона Пласида сказала мне, что она долго ждала меня, сердилась, плакала, клялась отомстить мне за такое пренебрежение — обо всем этом наша домоправительница говорила со слезами в голосе, умоляя меня не покидать барышню, ведь это было бы так несправедливо по отношению к женщине, которая всем для меня пожертвовала. Я постарался объяснить доне Пласиде, что все это не более чем недоразумение… По правде говоря, это была просто рассеянность. С кем-то перекинулся словом, завязался разговор, а тут собеседник принялся рассказывать анекдот, а там что-то еще… Я и забыл о времени.

Бедная дона Пласида! Она была огорчена не на шутку. Она ходила по комнате, качая головой и шумно вздыхая, и каждую секунду посматривала в окошко сквозь жалюзи. Бедная дона Пласида! С каким старанием умеряла она капризы нашей любви, как она оправляла на ней платьице и гладила по головке! А как неистощимо изобретательна была она в своем желании сделать часы наших свиданий с Виржилией еще более привлекательными и досадно краткими для нас! Цветы, сласти — и сласти порой совершенно экзотические — и столько улыбок, столько нежности, — их было все больше с каждым днем, словно этим она хотела увековечить нашу связь или воскресить ее первоначальное очарование. В своем усердии наша наперсница и домоправительница не останавливалась ни перед чем, даже перед ложью — мне и Виржилии она рассказывала такие детали о переживаниях каждого из нас, свидетельницей которых она никак не могла быть. Порой дона Пласида прибегала даже к явной клевете: так, однажды она дошла до того, что обвинила меня в увлечении другой женщиной.

— Да не способен я полюбить никого, кроме тебя, — сказал я Виржилии в ответ на ее упреки.

Эта фраза, произнесенная без тени возмущения или укора, рассеяла навет доны Пласиды, которая была этим даже как будто огорчена.

— Ну что поделаешь? — обратился я к ней по истечении четверти часа. — По крайней мере, Виржилия должна удостовериться, что я ни в чем перед ней не виноват. Я напишу письмо, которое вы тут же ей и отнесете. Хорошо?

— Ей, должно быть, так грустно сейчас, бедняжке! Я никому не желаю смерти, но ежели бы сеньор доктор когда-нибудь женился на барышне, он бы понял, какой ангел ему послан.

Мне помнится, что в ответ на эти слова я слегка отвернулся и опустил глаза. Рекомендую подобный прием лицам, которые затрудняются быстро найти нужный ответ или не хотят встретиться взглядом со своим собеседником. В таких случаях некоторые предпочитают цитировать про себя какую-нибудь подходящую октаву из «Лузиад», другие начинают насвистывать мотив из «Нормы»; я же прибегаю к вышеописанному средству; это проще и не требует никаких усилий.

Три дня спустя все разъяснилось. Думаю, что Виржилию несколько удивило мое письмо, где я умолял ее простить меня за пролитые ею слезы. Боюсь, что слезы Виржилии были порождены воображением доны Пласиды. В самом деле, могло случиться, что дона Пласида сама прослезилась, видя Виржилию в удрученном состоянии, но по обману зрения ей почудилось, что слезы капают не из ее собственных глаз, а из глаз ее барышни.

Как бы то ни было, все разъяснилось, но Виржилия отнюдь не собиралась так легко простить меня и забыть мое прегрешение. Она наговорила мне целую кучу всяких обидных слов, угрожала разрывом и, наконец, принялась расточать похвалы своему супругу. Вот он действительно человек достойный, куда порядочнее меня, и такой деликатный, образец учтивости и преданности; она пела ему дифирамбы, а я тем временем сидел, сложа руки на коленях, и смотрел, как муха тащила муравья, вцепившегося ей в лапку. Бедная муха! Бедный муравей!

— Почему ты молчишь? Почему? — вдруг спросила Виржилия, останавливаясь передо мной.

— А что я должен говорить? Я тебе все объяснил, но ты все равно сердишься, так о чем говорить? И знаешь, что мне кажется? Мне кажется, что я тебе надоел, тебе скучно со мной и ты хочешь со мной расстаться…

— Ты угадал!

Разгневанная Виржилия дрожащими руками надела шляпу…

— Прощайте, дона Пласида! — крикнула она на ходу и, бросившись к дверям, откинула щеколду…

Я удержал ее за край платья.

— Ну хорошо, хорошо, — пробормотал я.

Однако Виржилия вырывалась, упорствуя в своем желании уйти. Я вновь удержал ее, стал уговаривать, чтобы она осталась и простила мне мой проступок. Виржилия отошла от двери и опустилась на канапе. Незаметно я очутился рядом, изливая на нее потоки нежных слов, то смиренных, то шутливых. Отделяла ли тогда мои губы от губ Виржилии дистанция, равная плотности батиста, или даже такого просвета не было между ними — не берусь утверждать, все это слишком спорная материя.

Но я вспоминаю, да, вспоминаю, что в волнении Виржилия уронила на пол сережку, а я наклонился поднять ее и вдруг увидел: на сережку потихоньку взбирается та самая муха, по-прежнему волоча за собой муравья, вцепившегося ей в лапку. Тогда я с деликатностью, присущей людям нашего века, положил к себе на ладонь эту парочку взаимных мучителей; потом мысленно измерил расстояние от моей руки до планеты Сатурн и спросил себя: неужели и в этом столь ничтожном событии кроется какой-то смысл? Но не спеши окрестить меня жестокосердым, любезный читатель, ибо я тут же попросил у Виржилии шпильку, надеясь с ее помощью разнять насекомых; однако муха, угадав мое намерение, распустила крылышки и была такова. Бедная муха! Бедный муравей! И увидел бог, что это было хорошо, как сказано в Писании.

Глава CIV

ЭТО БЫЛ ОН!

Я вернул Виржилии шпильку, она воткнула ее в волосы и собралась уходить. Уже три часа, ей давно пора быть дома. Все было прощено и забыто.

Дона Пласида, желая удостовериться, свободен ли путь, выглянула в окно и вдруг, поспешно его захлопнув, воскликнула:

— Матерь божия, здесь муж барышни!

На какой-то миг мы просто остолбенели от страха. Лицо Виржилии сравнялось белизной с кружевами на ее платье; не помня себя, она бросилась к дверям спальни. Дона Пласида опустила жалюзи и хотела запереться изнутри; я готовился встретить Лобо Невеса…

Но миг остолбенения прошел, и Виржилия овладела собой: втолкнув меня в спальню, она заперла за мной дверь и велела доне Пласиде снова выглянуть в окно. Та повиновалась.

Да, это был он. Дона Пласида, издавая изумленные возгласы, отворила ему дверь:

— О, сеньор, вы здесь! Вы пришли проведать бедную старуху! Входите, сделайте милость! Угадайте, кто у меня в гостях… Да и гадать не нужно — кто же, кроме нее, навещает меня… Покажитесь же, барышня!

Виржилия вышла навстречу мужу. Я наблюдал за ними сквозь замочную скважину. Лобо Невес, бледный, холодно-спокойный, без тени злобного раздражения или гнева, переступил порог и обвел взглядом гостиную.

— Что случилось? — спросила Виржилия. — Как ты сюда попал?

— Я проходил мимо, увидел в окне дону Пласиду и зашел узнать, как она поживает.

— Очень вам признательна, сеньор, — отозвалась дона Пласида. — А еще говорят, что старухи ничего не стоят!.. А вот вам и пожалуйста! Смотрите-ка, барышня, никак, ревнует! — И, нежно глядя на Виржилию, она добавила: — Мой ангелочек не забывает свою старую Пласиду. Бедняжка! Вылитый портрет покойницы матери. Да присядьте же, сеньор доктор…

— Я должен идти.

— Ты домой? — спросила Виржилия. — Пойдем вместе.

— Идем.

— Мою шляпку, дона Пласида!

— Вот, пожалуйста.

Дона Пласида, отыскав зеркальце, держала его перед Виржилией, пока та надевала шляпу, завязывала ленты, поправляла волосы и безуспешно пыталась заставить разговориться своего упорно молчавшего супруга. Добрая наша старушка болтала без умолку, стараясь замаскировать дрожь, сотрясавшую все ее тело.

Виржилия, преодолев первоначальную растерянность, теперь уже полностью владела собой.

— Я готова! — объявила она. — Прощайте, дона Пласида, не забудьте, что я вас жду к себе, слышите?

Та обещала, что непременно придет, и проводила их до дверей.

Глава CV

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ОКОН

Дона Пласида закрыла за ними дверь и упала в кресло. Я выбежал из спальни с намерением выскочить на улицу и вырвать Виржилию из рук мужа, но незаметно для себя я сказал о своем намерении вслух, и хорошо, что сказал, потому что дона Пласида тут же удержала меня. Потом мне даже пришло в голову, что проговорился я все-таки не случайно, а потому, что хотел, чтобы меня удержали. Но, поразмыслив, решил не возводить на себя напраслину: после десятиминутного заключения в спальне мой порыв был как нельзя более естественным, идущим от самого сердца. И все это вытекало из того закона взаимодействия окон, который был мною открыт и сформулирован в главе LI. Совесть необходимо проветривать. Спальня была тем окном, которое мне пришлось затворить, но мой порыв отворил другое окно и дал совести глотнуть свежего воздуха.

Глава CVI

ОПАСНАЯ ИГРА

Я перевел дух и сел. Дона Пласида оглашала гостиную сетованиями и причитаниями. Я слушал их молча, думая про себя: не лучше ли было мне закрыть Виржилию в спальне, а самому встретить Лобо Невеса в гостиной? Подумав, решил, что так, пожалуй, было бы хуже. Своим присутствием я подтвердил бы его подозрения и поднес бы огонь к пороховой бочке — тогда уж кровавого поединка не миновать… Нет, все вышло как нельзя лучше. Но что же дальше? Что будет с ней, когда они придут домой? Вдруг он и вправду убьет ее? Ударит? Запрет? Выгонит? Эти вопросы будоражили мой мозг, подобно тем черным точкам и запятым, что начинают мельтешить перед глазами, когда они болят или утомлены. Вопросы то возникали, то исчезали в своем строгом и трагическом обличии, и я никак не мог сосредоточиться ни на одном из них.

Вдруг передо мной возникла темная фигура; дона Пласида, закутанная в мантилью, вышла из своей комнаты. Она надумала отправиться к Виржилии, чтобы узнать, что там делается. Я счел это неосмотрительным: ее визит лишь усилил бы подозрение Лобо Невеса, — ведь они только что виделись.

— Не беспокойтесь, — ответила она. — Я буду осторожна. Если он дома, я туда не войду.

Она ушла. А я продолжал пережевывать случившееся и теряться в догадках относительно возможных последствий. Наконец мне пришла в голову мысль, что я веду опасную игру, и я спросил сам себя, не пора ли проститься с этим домом. Меня вдруг охватила тоска по семейному очагу, мне захотелось направить свою жизнь в другое русло. Почему бы нет? В моем сердце еще таятся неоткрытые сокровища, и почему для меня должна быть заказана чистая, целомудренная, строгая любовь? В самом деле, любовные приключения всего лишь глубокий и головокружительно быстрый ручей в потоке жизни, — иначе говоря, ее фрагмент; я сыт уже этим по горло и не хочу больше терзать свою совесть. Начав думать об этом, я дал волю воображению и увидел себя в лоне семьи, рядом с любимой женой и ребенком, спящим на руках у няни. Мы все сидим в тенистом зеленом саду, и сквозь ветви деревьев виднеется голубое-голубое небо…

Глава CVII

ЗАПИСКА

«Пока все обошлось, но он что-то подозревает: вид у него сердитый, и он все время молчит. Даже сынишке улыбнулся один-единственный раз, а то все смотрит на него и хмурится. Со мной ни плох, ни хорош. Не знаю, что будет дальше, дай бог, чтоб скорее все кончилось. А пока будь осторожен, прошу тебя, будь осторожен».

Глава CVIII

НЕПОНЯТАЯ

Вот вам драма, вот вам почти шекспировская трагедия. Этот помятый клочок бумаги с наспех нацарапанными на нем строчками — интереснейший психологический документ, однако я не стану подвергать его анализу ни в этой главе, ни в последующей и, быть может, ни в какой другой из оставшихся глав моей книги. Зачем я буду лишать тебя, читатель, удовольствия самому подметить хладнокровие и рассудительность этих торопливых строчек и угадать за ними смятение другой души, с трудом подавляемую в ней ярость и отчаяние, которое не знает, на что ему решиться, ибо выбирать не из чего: или позор, или кровь, или слезы.

Что же касается меня, то если я скажу вам, что в тот день я трижды или четырежды перечитал эту записку, можете мне верить: так оно и было; и если я скажу, что я перечел ее и на другой день до и после завтрака, вы и тут можете не сомневаться: все это чистая правда. Но если я заговорю об испытанном мною при этом потрясении, не спешите со мной соглашаться и требуйте доказательств. Ни в то время, ни даже теперь я не сумел бы распознать до конца свои тогдашние чувства. Страх не страх, жалость не жалость, самодовольство не самодовольство… Не знаю. И даже любовь моя была какой-то безлюбой, в ней больше не было страсти. И все это, вместе взятое, образовывало достаточно сложную и расплывчатую комбинацию, нечто такое, что вряд ли можно понять. Я вот не понял. И будем считать, что я ничего не говорил.

Глава CIX

ФИЛОСОФ

Известно, что я перечитывал письмо до и после завтрака, — следовательно, известно, что я завтракал; осталось лишь добавить, что завтрак мой в то утро был непривычно скромен и состоял из яйца, ломтя хлеба и чашки чаю. Как видите, память моя сохранила малейшие подробности этого завтрака и он избежал участи куда более важных вещей, опущенных мною выше. Казалось бы, в то утро все мои мысли должны были сосредоточиться на происшедшем; ничего подобного, я всецело был поглощен философскими рассуждениями Кинкаса Борбы, который именно в этот день почтил меня своим визитом. Прежде всего он сообщил мне, что от своих последователей гуманитизм не требует никаких ограничений, что философия эта отлично уживается со всеми радостями жизни, включая чревоугодие, зрелища и любовные утехи, ибо всякое воздержание обнаруживает свою связь с аскетизмом, аскетизм же является законченным выражением человеческой глупости.

— Вот, к примеру, святой Иоанн; жил в пустыне, питался акридами вместо того, чтобы мирно толстеть при дворе, заставляя худеть фарисеев.

Бог мне простит, если я опущу здесь историю Кинкаса Борбы, выслушанную мной со всеми подробностями в тот печальный день, историю длинную, запутанную, но любопытную. А не пересказывая истории его жизни, излишне описывать и его самого, хотя нужно заметить, что по виду он сильно отличался от того Кинкаса Борбы, с которым я когда-то встретился на бульваре. Но я умолкаю; скажу только, что если бы люди разнились между собой не чертами лица, а платьем, я ни за что не признал бы в этом человеке Кинкаса Борбу, приняв его скорее за верховного судью без мантии, за генерала в штатском или, по крайней мере, за преуспевающего дельца. Я отметил и отлично сшитый сюртук, и белоснежную рубашку, и сверкающие ботинки. Даже голос его, такой сиплый в прошлую нашу встречу, казалось, вернул себе былую звонкость. Что же до его жестикуляции, то она, оставшись, как и прежде, весьма бурной, все же сделалась менее бестолковой и подчинилась какой-то системе. Я вовсе не хочу описывать Кинкаса Борбу, но если к сказанному добавить еще про золотой брелок, украшавший его грудь, и упомянуть о качестве кожи, из которой были сделаны его ботинки, то вот вам и начало описания, опущенного мною для краткости. Пусть всем будет известно, что ботинки были лакированные. И пусть все узнают, что Кинкас Борба получил добрую пару тысчонок в наследство от старого дядюшки из Барбасены.

Моя душа (позвольте мне здесь прибегнуть к детскому сравнению), моя душа оказалась в этом случае чем-то вроде мячика. Рассказ Кинкаса Борбы подбросил ее ударом ладони, и, едва она стала падать, записка Виржилии другим ударом снова подбросила ее, и она снова взлетела в воздух; затем стала опускаться, но происшествие на бульваре подбросило ее новым ударом, столь же сильным и энергичным. Боюсь, что я не создан для подобной игры. Эти подбрасывания лишали меня душевного равновесия. Мне хотелось свалить Кинкаса Борбу, Лобо Невеса и записку Виржилии в какую-нибудь одну философскую систему, а затем послать все это к… Аристотелю.

Однако беседа с Кинкасом Борбой принесла мне несомненную пользу. Особенно восхитила меня тонкая наблюдательность, с которой он анализировал зарождение и развитие порока в человеческой душе: невидимые сражения и постепенные капитуляции, наконец, привычка к пороку.

— Вот возьми, к примеру, меня, — рассуждал Кинкас, — всю первую ночь, которую я провел на ступенях церкви святого Франсиска, я проспал как убитый, словно на пуховике. А почему? А потому, что я последовательно скатывался от соломенного тюфяка до деревянной скамейки, от собственной комнаты до ночевок в полицейском участке, а потом на улице…

В заключение он намеревался изложить мне суть своей философской системы, но я попросил его отложить это на другой раз. Сейчас я очень занят и, к сожалению, вынужден прервать нашу беседу, пусть он как-нибудь навестит меня: я всегда дома. Кинкас Борба заговорщицки улыбнулся, — возможно, и до него дошли слухи о моей связи, — но ничего не сказал. Уже стоя на пороге, он обратился ко мне с чем-то вроде напутствия:

— Я верю, что ты придешь к гуманитизму; ведь только в нем дух твой найдет себе прибежище — в этом вечном море, куда я погрузился, дабы выловить там истину. Греки искали ее на дне колодца. Какое жалкое заблуждение! На дне колодца! Именно поэтому они ее и не нашли. И сами греки, и грекофобы, и грекофилы склонялись над колодцем, силясь разглядеть истину, которой там нет и не было. А сколько веревок и ведер было понапрасну упущено в этот колодец! Самые дерзкие даже спускались на дно и нашли там… жабу. А я отправился прямехонько к морю. И я верю, что ты тоже к нему придешь.

Глава CX

ТРИДЦАТЬ ОДИН

Спустя неделю Лобо Невес был назначен губернатором в одну из провинций. У меня теплилась надежда, что он откажется, если указ снова будет датирован 13-м числом. Однако он пришелся на 31-е, и эта простая перестановка цифр сняла с них дьявольское заклятие. Сколь глубоко скрыты от нас тайные пружины нашей жизни!

Глава CXI

СТЕНА

Не в моем обычае что-либо утаивать или о чем-либо умалчивать, и потому на этой странице я поведаю вам о случае со стеной. Лобо Невес с Виржилией вот-вот должны были уехать. Придя к доне Пласиде, я увидел на столе сложенную пополам записку. Записка была от Виржилии. Она писала, что ждет меня ночью у себя в саду, непременно. Записка кончалась словами: «Со стороны переулка стена невысокая».

Я невольно поморщился. Послание Виржилии показалось мне неприлично легкомысленным, необдуманным и даже смешным. Мало того что все это и так грозило скандалом, мне предлагали еще разыграть роль какого-то комического персонажа! Я представил себе, как я карабкаюсь на эту стену, пусть она даже и невысока со стороны переулка, и только хочу спрыгнуть в сад, как меня тут же хватает проходящий мимо полицейский и отводит в участок. Стена невысокая! Ну и что из того, что она невысокая! Видимо, Виржилия не слишком сознавала, что делает, и, может быть, сейчас она уже раскаивается, что написала эту записку. Я еще раз взглянул на помятый, но непреклонный клочок бумаги. Мне вдруг захотелось разорвать его на тридцать тысяч кусочков и пустить по ветру — пусть уносит бренные останки моей любви… Но самолюбие, стыд при мысли, что я струсил, остановили меня… Нет, я все-таки должен пойти на это свидание.

— Скажите ей, что я приду.

— Куда? — удивилась дона Пласида.

— Туда, где она будет ждать меня.

— Но она мне ничего не говорила.

— Все сказано в записке.

Дона Пласида вытаращила на меня глаза:

— Но эта записка… я нашла ее сегодня утром в ящике вашего стола и подумала, что…

Случай был редкостный. Я снова перечел записку, осмотрел ее со всех сторон: действительно, записка — была давнишняя, полученная мной от Виржилии в самом начале нашего романа. И свидание в саду тогда состоялось, и я перелезал через стену, и стена в самом деле оказалась низкой и не могла служить препятствием… Я сохранил эту записку и… Да, случай редкостный…

Глава CXII

МОЛВА

Странности дня, о котором я пишу, не исчерпались запиской Виржилии. Немного позже я встретился на улице Оувидор с Лобо Невесом; разговор наш вертелся вокруг его назначения и политики. Он держался со мной в высшей степени любезно, но, завидев первого попавшегося знакомого, поспешил меня оставить. Помню, что, несмотря на любезный тон, была в нем какая-то напряженность, которую он всячески пытался замаскировать. Мне почудилось тогда (я заранее прошу прощения у моих критиков, если это суждение покажется им слишком дерзким), мне почудилось, что он боится, боится не меня, и не самого себя, и не закона, и даже не суда своей совести… а молвы. Я думаю, что этот безымянный и незримый трибунал, каждый член которого обвиняет и судит, сковывал его волю. Возможно, он уже не любил свою жену и тогда сердцем вряд ли мог простить ей ее грех. Полагаю (и тут мне снова придется умолять моих критиков о снисхождении), что он давно расстался бы с женой, так же как ты, читатель, вероятно, не раз уже расставался со многими близкими тебе людьми, но молва, — ох уж эта молва, — которая, случись такое, протащила бы его жизнь по всем городским улицам, учинила бы скрупулезное дознание, собрала бы воедино все обстоятельства, предпосылки, основания и доказательства, а затем, затем принялась бы смаковать их в праздных пересудах, — эта зловещая молва, столь неистощимая в своем любопытстве к чужим спальням, воспрепятствовала распаду семьи. Одновременно она воспрепятствовала и мести, ибо это также стало бы достоянием гласности. И, кроме того, невозможно было сводить со мною счеты, не расставшись с женой; вот ему и приходилось делать вид, что он по-прежнему пребывает в полном неведении и, как и раньше, питает ко мне дружеские чувства.

Думаю, это притворство дорого ему стоило, в дни описываемых событий я чувствовал, что он еле себя сдерживает. Но время (и здесь я вновь вынужден просить прощения у мыслящего читателя), время притупляет чувствительность и сглаживает остроту воспоминаний; можно было надеяться, что годы избавят его от шипов ревности, что расстояние смягчит контуры событий и нагота реальности прикроется тенью позднейших сомнений. А кроме того, и молва понемногу займется другими происшествиями. Сын, подрастая, пробудит в отце честолюбивые надежды и сделается со временем средоточием его любви и привязанности. Воспитание сына, служебные обязанности, заботы о сохранении престижа, а затем старость, болезнь, угасание, смерть, отходная, некролог, и вот уже захлопнулась книга жизни, однако ни одна из ее страниц не обагрилась кровью.

Глава CXIII

КЛЕЙ

В заключение, ежели таковое требуется для предыдущей главы, могу сказать, что молва — наилучший клей для склеивания брачных отношений. Возможно, я еще разовью эту мысль, прежде чем закончу свое повествование, но, возможно, оставлю ее как она есть. Так или иначе, молва — наилучший клей, и не только в семейной жизни, но и в политике. Некоторые желчные метафизики впадают в крайность, называя политику занятием для бездарей и пустомель; тем не менее очевидно, что даже если это крайнее суждение и не содержит ответа на вопрос, то, оценив все благотворное влияние, каковое оказывает на политику пресловутое «общественное мнение», можно прийти к выводу, что политика — наиболее утонченная деятельность, коей занимается цвет человеческого общества, а именно, несомненное его большинство.

Глава CXIV

КОНЕЦ ДИАЛОГА

— Да, завтра. Ты придешь нас проводить?

— Ты с ума сошла! Разве это возможно?

— Тогда прощай!

— Прощай!

— Не забывай дону Пласиду. Навещай ее хоть изредка. Бедняжка! Вчера она заходила к нам попрощаться, и так плакала, и все говорила, что больше меня не увидит. Она такая добрая, не правда ли?

— Да, очень.

— Если мы станем переписываться, то лучше всего через нее. Ну, а теперь простимся…

— На два года?

— Почему? Он мне сказал, что только до выборов.

— Ах, вот как! Ну, значит, скоро увидимся. Посмотри, на нас уже обращают внимание.

— Кто?

— А вон те, на диване. Простимся.

— Мне очень жаль.

— Но это необходимо. Прощай.

— До скорого свидания. Прощай.

Глава CXV

ОБЕД

Я не видел, как они отплывали, но в час отплытия я ощутил в своем сердце чувство, похожее на боль и радость одновременно. Грусть и облегчение, смешанные в одинаковых дозах. Пусть не прогневается читатель, услышав такого рода признание. Я отлично понимаю, что, желая пощекотать читательское воображение, я должен был написать о том, какие ужасные страдания я испытывал, как из глаз моих лились слезы, и, уж во всяком случае, не о том, что в этот час я спокойно обедал. Все это было бы очень романтично, но зато искажало бы действительность. А она заключалась в том, что я обедал, как и во все прочие дни, ублажая сердце любовными воспоминаниями, а желудок — деликатесами мосье Прюдона…

О мои престарелые сверстники, вы помните, верно, искуснейшего шеф-повара в отеле «Фару», который начинал, если верить владельцу отеля, у знаменитых Вери и Вефур в Париже и перекочевал затем во дворцы графа Моле и герцога Ларошфуко. Он славился на весь Рио-де-Жанейро; появился он в нашей столице одновременно с полькой. Полька, мосье Прюдон, Тиволи, гастроли европейского балета, казино — вот чем можно вспомнить наше время, но воспоминания о кулинарных шедеврах нашего виртуоза особенно сладостны.

В описываемый же день этот ученик дьявола своим искусством, казалось, вознамерился с лихвой вознаградить меня за понесенную мной утрату. Никогда еще талант его не достигал таких высот. Как бесподобны были соусы! Как нежно мясо! И как все было аппетитно сервировано! В этом пиршестве принимали участие не только мои челюсти, но и мои глаза и нос. Я не заботился о счете, я знал, что обед обойдется мне недешево. Пусть! Я решил устроить своей любви пышные похороны. Они там себе плывут в открытом море, поглощая пространство и время, а я остался здесь, за столом, один на один со своими сорока с лишним годами, такими пустыми и праздными, остался здесь и никогда ее больше не увижу, ибо хотя она должна вернуться и вернется, но никому не дано насладиться утренней свежестью на закате дня.

Глава CXVI

РАЗДУМЬЯ НАД ПОЖЕЛТЕВШИМИ СТРАНИЦАМИ

Мне сделалось так грустно в конце предыдущей главы, что я почти склонен был прервать свой труд и дать себе небольшую передышку, чтобы очистить свой дух от перегрузившей его меланхолии, а уж потом продолжать дальше. Но, увы, я не могу терять времени.

Отъезд Виржилии заставил меня почувствовать себя вдовцом. Я заперся дома и по примеру Домициана[67], если только Светоний не лжет, занялся ловлей мух. Но я делал это не совсем обычным способом: я ловил их глазами, ловил одну за другой, скользя взглядом по высокому потолку, растянувшись в гамаке с открытой книгой в руках. Все смешалось в моей душе: тоска, уязвленное самолюбие, отчасти скука и необузданные мечты. Как раз в это время умер мой дядя-каноник, а вскоре после него — два моих кузена. Их смерть оставила меня равнодушным: я проводил покойников на кладбище с тем же чувством, с каким кладут деньги в банк. Впрочем, что я говорю? Скорее, с чувством, с каким относят на почту письма: их заклеивают, бросают в ящик, а дальше — дело почтальонов заботиться об их доставке. В это же время родилась моя племянница Венансия, дочка Котрина. Одни умирали, другие рождались, а я продолжал ловить мух.

Впрочем, иногда я оживал. Выдвинув ящики стола, я вынимал оттуда старые письма: от друзей, родственников, возлюбленных (включая Марселу), перечитывал их все подряд, одно за другим, и вновь переживал свое прошлое… О, неопытный читатель, если ты не сохраняешь писем своей юности, тебе никогда не узнать этих раздумий над пожелтевшими страницами, ты никогда не насладишься созерцанием себя самого, юного, с треуголкой на голове, в семимильных сапогах, с длинной ассирийской бородой, танцующим под звуки анакреонтической свирели. Храни же письма своей юности!

Или, если тебя не прельщает треуголка, я, позаимствовав любимое выражение одного старого моряка, приятеля Котрина, скажу тебе, что, сохранив письма своей юности, ты получишь возможность «окунуться в печаль». Так, кажется, говорят наши моряки, когда в далеком море поют песни о родной земле, и эта поэтическая метафора заключает в себе самую невыразимую тоску на свете — тоску по родине.

Глава CXVII

ГУМАНИТИЗМ

Все же имелись две силы (кроме еще третьей), которые способствовали моему постепенному возвращению к привычной жизни: Сабина и Кинкас Борба. Моя сестра с поистине неукротимой энергией сватала мне Лоло, и, надо сказать, я не слишком сопротивлялся ее матримониальным намерениям. Что же касается Кинкаса Борбы, то он наконец изложил мне суть гуманитизма, философского учения, призванного сокрушить все прочие философские системы.

— Мировая душа, — говорил он, — есть не что иное, как собственно человек, воплощенный во всех людях сразу. В развитии этой единой мировой души насчитываются три фазы: статическая — до сотворения мира; расширительная — положившая начало его сотворению, и распространительная — связанная с появлением человека; я прибавлю к ним еще одну — сокращательную, во время которой человек и все сущее будут вновь поглощены единой мировой душой. Расширение, положившее начало нашему миру, внушило мировой душе желание завладеть им и привело ее к следующей фазе, распространительной, которая представляет собой не что иное, как олицетворенное размножение первоначальной субстанции.

Поскольку все это было не очень для меня понятно, Кинкас Борба постарался развить свою систему взглядов более детально, осветив основополагающие принципы своей философии. С одной стороны, объяснял он, гуманитизм смыкается с брахманизмом[68], в частности, разделяя его точку зрения на происхождение людей из различных частей тела верховного божества — мировой души. Но то, что в индуистской религии имеет узкотеологическое и узкополитическое значение, в философии гуманитизма является всеобщим критерием человеческой ценности. Разумеется, произойти из груди или бедер верховного существа, то есть родиться сильной личностью, совсем не то же самое, что произойти из его волос или кончика носа. Отсюда — необходимость развивать и закалять свои мускулы. Геракл — вот символ, являющийся предтечей гуманитизма. Здесь Кинкас Борба высказал мысль о том, что язычество могло бы прийти к истине, если бы оно не унизило себя непристойной фривольностью своих мифов. С гуманитизмом ничего подобного случиться не может. В этой новой религии не найдется места легкомысленным приключениям, роковым страстям, детским печалям и радостям. Любовь для нее — священнодействие, размножение — ритуал. Поскольку жизнь есть величайшее благо вселенной и даже последний нищий предпочитает свое жалкое существование смерти (в чем и заключается чудодейственное влияние мировой души), то, следовательно, воспроизведение жизни не имеет ничего общего с любовными приключениями и является моментом причащения в литургии нашего духа. Ибо есть только одно подлинное несчастье — не родиться.

— Представь себе, например, что я не родился, — продолжал Кинкас Борба, — разве я мог бы сейчас наслаждаться нашей с тобой беседой, есть этот картофель, ходить в театр и вообще делать все то, что определяется словом «жить»? Заметь, я отнюдь не делаю человека чем-то вроде коляски, в которой разъезжает мировая душа; нет, он сам в одно и то же время и коляска, и возница, и ездок; каждый человек есть мировая душа в миниатюре; отсюда и необходимость поклонения самому себе. Я легко докажу тебе превосходство моей философской системы над всеми прочими. Возьми, к примеру, такое чувство, как зависть. Любой моралист, будь он грек или турок, христианин или мусульманин, не устает обрушивать на нее громы и молнии. От равнин Эдома[69] до гор Тижуки все единодушно осуждают зависть. Отлично; и все же откажемся от старых предрассудков, забудем все эти обветшалые сентенции и обратимся к изучению зависти, этого тонкого и благородного чувства. Если каждый человек есть не что иное, как мировая душа в миниатюре, то, очевидно, ни один человек не может быть противопоставлен другому, как бы ни были велики их внешние различия. Так, например, палач, который казнит осужденного, сам может быть заклеймен позором в каких-нибудь высокопарных виршах, но важно не это, а то, что в данном случае одна мировая душа наказывает другую мировую душу, преступившую закон всеобщей мировой души. То же самое я скажу и об убийце, расправляющемся со своей жертвой: в этом случае мировая душа просто демонстрирует свою силу. Тем более (и тому есть примеры), что при других обстоятельствах убийца и жертва вполне могут поменяться местами. Если ты хорошенько во все это вникнешь, ты легко поймешь, что зависть есть не что иное, как преклонение, которое борется со своим кумиром, а поскольку борьба есть великая функция человеческого рода, то все агрессивные чувства больше, нежели какие-нибудь другие, способствуют его счастью. Вот почему зависть является добродетелью.

Зачем скрывать? Я был потрясен. Ясность изложения, логика идей, четкость выводов — все это подавляло своим размахом и величием, и я вынужден был прервать на несколько минут нашу беседу, дабы переварить новую философию Кинкаса Борбы. Ее автор почти не скрывал своей радости триумфатора. Взяв с тарелки куриное крылышко, он принялся обгладывать его с философским спокойствием. Я попытался было кое в чем возразить ему, но так робко, что он в два счета не оставил от моих возражений камня на камне.

— Для понимания сущности моей системы важно прежде всего никогда не забывать о всеобщем начале, размещенном и воплощенном в каждом человеке. Возьми, к примеру, войну: мы считаем ее народным бедствием, в то время как она всего лишь привычный жест мировой души: мировая душа потянулась так, что захрустели косточки… А голод (он философски пососал крылышко), голод лишь доказывает, что мировая душа способна подчинять себе свое собственное чрево. Для меня же лучшим доказательством истинного величия моей системы является вот эта курица. Она была выкормлена кукурузой, выращенной одним из африканцев, привезенных к нам, ну, предположим, из Анголы. Этот африканец родился, вырос и был продан в рабство; его доставили сюда на корабле, для постройки которого десятеро, а то и дюжина лесорубов валили деревья в африканской чаще; корабль шел под парусами — и в них труд восьмерых или десятерых ткачей, а еще канаты и прочая морская снасть. И выходит, что в эту курочку, угодившую мне на обед, вложено великое множество усилий и тягот, и все с единственной целью — усладить мое чревоугодие.

Когда подали сыр, Кинкас Борба перешел к доказательствам того, что его философская система способна также избавить человечество от страданий. С точки зрения гуманитизма страдание, боль — всего лишь результат нашего воображения. Ребенок, которому угрожают побоями, закрывает глаза и начинает дрожать еще до того, как к нему успели прикоснуться. Это предчувствие боли — свойство, порожденное человеческой фантазией, наследственностью и самовнушением. Разумеется, чтобы раз и навсегда покончить с болью, недостаточно просто принять систему, это лишь первое, но непременное условие; все остальное следует предоставить естественному ходу вещей. В один прекрасный день, когда человек до конца проникнется сознанием, что он-то и есть та самая мировая душа, ему останется лишь воспарить мыслью к своей первоначальной субстанции, дабы противостоять любому болевому ощущению. Однако природа торопиться не любит, и вряд ли человек достигнет такой степени совершенства раньше чем через несколько тысячелетий.

Спустя несколько дней Кинкас Борба ознакомил меня со своим философским трактатом. Его сочинение состояло из четырех томов, по сто страниц каждый, написанных от руки бисерным почерком, с обильным цитированием латинских авторов. Последний том содержал политическое кредо Кинкаса Борбы, основанное на философии гуманитизма; это, пожалуй, наиболее скучная часть трактата, хотя разработана она была с железной логической последовательностью. Общество, преобразованное по методу Кинкаса Борбы, не избавляет человека от войн, революций, побоев или ножа в спину, а также от нищеты, голода и болезней; но поскольку эти допускаемые бедствия суть всего лишь отклонения в процессе нашего познания (ибо они не что иное, как внешние признаки внутренней субстанции, и как таковые не могут влиять на человека, если не считать того, что они нарушают монотонность его существования), то должно быть ясно, что их наличие не в силах помешать счастью человечества. И даже если и в будущем подобные бедствия (само по себе это определение с точки зрения гуманитизма в корне неверно) станут восприниматься с позиций мироощущения, ограниченного предрассудками старого времени, то все равно это не сможет подорвать его систему по двум причинам: во-первых, мировая душа есть единое и абсолютное начало всех творений, и потому каждый человек должен почитать высшим наслаждением пожертвовать собой во имя создавшей его божественной силы; во-вторых, духовная власть человека над землей никогда не исчезнет, ибо земля эта создана единственно для его удовольствия, так же как звезды, ветер, финики и ревень.

— Панглос, — заключил Кинкас Борба, закрывая книгу, — был не такой дурак, каким его вывел Вольтер.

Глава CXVIII

ТРЕТЬЯ СИЛА

Третьей силой, побуждавшей меня к возвращению в человеческий улей, было, пожалуй, тщеславие и особенно моя неспособность жить в одиночестве. Меня притягивала толпа, и я жаждал быть ее кумиром. Ах, если бы мысль о пластыре родилась у меня именно тогда, кто знает? Очень может быть, что я не только бы не умер, но и сделался бы знаменитым. Но тогда эта мысль не пришла мне в голову. Просто возникло желание проявить себя в чем-нибудь, как-нибудь и перед кем-нибудь.

Глава CXIX

В СКОБКАХ

Здесь, в скобках, я хочу предложить вам полдюжины афоризмов, из числа придуманных мною в то время. Боюсь, что все это — лишь зевки от скуки; использовать их можно разве только в качестве эпиграфов к беспредметным словопрениям.

* * *

У всех хватает терпения вынести чужую боль.

* * *

Мы убиваем время, но время нас хоронит.

* * *

Один кучер-философ имел обыкновение говорить, что ежели бы в каретах ездили все, то никто не получал бы от этого никакого удовольствия.

* * *

Верь себе, но иногда верь и другим.

* * *

Ювелир удивляется: зачем это индеец продырявливает себе губу, чтобы украсить ее кусочком дерева?

* * *

Не ропщи, если тебе отплатят злом за добро: лучше упасть с облаков, чем с третьего этажа.

Глава CXX

COMPELLE INTRARE

— Нет, дорогой, теперь уж как хочешь, но ты должен жениться, — объявила мне Сабина. — Иначе какое будущее тебя ожидает! Старый, бездетный холостяк…

Бездетный! Мысль о детях наполнила меня беспокойством; я вновь ощутил воздействие таинственного флюида. Да, я должен стать отцом! Холостая жизнь имеет, конечно, свои преимущества, но с возрастом дорожишь ими все меньше, а расплачиваться за них приходится одиночеством. Одинокий, бездетный старик! Нет, это невозможно! Я был готов на все: даже на то, чтоб породниться с Дамашсено. Бездетный! Уверовав в Кинкаса Борбу, я решил открыть ему свои тайные намерения, побуждавшие меня к женитьбе. Философ, выслушав меня, возликовал; он заявил, что это мировая душа пробудилась в моих чреслах, и пылко одобрил мои матримониальные планы; он настаивал, чтобы это событие было отпраздновано как можно торжественнее и т. д. «Compelle intrare», — как говорил Иисус. И Кинкас Борба на моем примере еще раз доказал мне, что Евангелие определенно предвосхищало гуманитизм, но его суть была искажена князьями церкви.

Глава CXXI

СПУСКАЯСЬ С ХОЛМА

К концу третьего месяца все уладилось как нельзя лучше. Таинственный флюид, хлопоты Сабины, глазки Лоло и радость ее отца дружно подталкивали меня к женитьбе. Воспоминание о Виржилии порой вставало передо мной, и черный бесенок совал мне под нос зеркало, в котором я видел свою возлюбленную всю в слезах, но тут же другой, розовый бесенок подсовывал мне другое зеркало, и в нем перед моими глазами возникала Лоло — нежная, сияющая, ангелоподобная. О разнице в нашем возрасте я не говорю. Я ее не чувствовал; а в одно прекрасное воскресенье, когда мы слушали мессу в капелле Преображения, я просто взял да и выбросил все разделявшие нас годы. Дамашсено с семьей жил в Кажуэйросе, и я часто сопровождал их к мессе. Холм, на котором возвышалась капелла, тогда еще не был застроен, только один старый особняк стоял на самом верху. И вот, в воскресенье, спускаясь вниз под руку с Лоло, я, сам не зная как, сбросил по дороге там два, там четыре, а там и пяток лет, так что, когда мы сошли вниз, рядом с Лоло стоял двадцатилетний юноша, такой же веселый, каким я был в этом возрасте.

Если кто-нибудь желает узнать поподробнее, при каких обстоятельствах произошло со мной это чудо, пусть он дочитает главу до конца. Итак, после мессы мы спускались с холма втроем: Лоло, ее отец и я. На полдороге мы увидели какую-то толпу, и Дамашсено, шедший рядом, мигом смекнул, в чем дело, и радостно устремился вперед: мы двинулись за ним. И тут глазам нашим открылась картина: мужчины всех возрастов, комплекций и оттенков кожи, одни в рубашках, другие в куртках, третьи в рваных сюртуках, все застыли в разных позах — кто на корточках, кто упершись ладонями в колени, кто присев на камень, кто привалившись к стене, но у всех глаза не отрывались от круга, и из расширенных зрачков, казалось, выглядывала душа.

— Что это? — удивилась Лоло.

Я знаком попросил ее замолчать и стал потихоньку пробираться сквозь толпу, ведя Лоло за собой. Люди расступались, давая нам дорогу, но вряд ли кто-нибудь из них обратил на нас внимание. Их глаза были прикованы к центру круга. Там шел петушиный бой. Я увидел обоих соперников — бойцовых петухов с острыми шпорами, горящими глазами и загнутым клювом. Вздыбленные гребешки у обоих уже были в крови, перья на груди того и другого были начисто выщипаны, а сама грудь багровела запекшейся кровью. Усталость уже овладевала бойцами, но они еще сражались, зорко следя друг за другом, и долбали клювом один другого — туда, сюда, удар, ответный удар, — и оба дрожали от ярости. Дамашсено забыл обо всем на свете, так он был поглощен зрелищем. Напрасно я пытался увести его: он не отвечал и, видимо, даже не слышал меня, увлеченный перипетиями поединка. Петушиные бои были его страстью.

Тогда Лоло тихонько потянула меня за рукав, говоря, что нам пора идти. Я не стал возражать, и мы продолжали свой путь вдвоем. Я уже упоминал, что место это было в те времена пустынным и мы возвращались из капеллы после мессы. О дожде я ничего не говорил, потому что никакого дождя не было, а была прекрасная солнечная погода. И солнце припекало, да так основательно, что мне пришлось раскрыть зонтик и держать его над головой Лоло, склоняясь к ней согласно философским рекомендациям Кинкаса Борбы: одна мировая душа целует другую мировую душу… Вот так мои годы и покатились вниз по склонам холма.

Спустившись, мы остановились, поджидая Дамашсено; вскоре он появился, окруженный яростными спорщиками, продолжавшими обсуждать подробности боя. Потом казначей распределил выигрыши, отсчитывая их старыми бумажками достоинством в десять тостанов, и победители радовались вдвойне: и победе и деньгам. Владельцы петухов несли их под мышкой. Заметив, как истерзан и окровавлен гребешок у одного из петухов, я решил, что это наверняка побежденный, однако я ошибся — у побежденного гребешок был оторван напрочь. У обоих клювы были раскрыты: изнуренные поединком, противники дышали с трудом. Зрители, напротив, были веселы, несмотря на пережитые волнения; они обсуждали родословную обоих противников и перечисляли их прежние подвиги. Я шел молча, я видел, что Лоло до крайности огорчена.

Глава CXXII

БЛАГОРОДНОЕ НАМЕРЕНИЕ

Лоло огорчилась из-за отца. Легкость, с которой он затесался в эту компанию, выдавала его вкусы и свидетельствовала о том, что он не слишком разборчив в своих знакомствах. Лоло испугалась, как бы я не счел его недостойным быть моим тестем. Я замечал, что сама Лоло изо всех сил старается не походить на своего отца; она все время следила за собой и приглядывалась к моим манерам и поведению. Она училась быть светской и элегантной, главным образом потому, что видела в этом наиболее верный способ соединить свою судьбу с моей; кроме того, светские манеры помогли бы ей скрыть свое происхождение. И в тот день выходка отца глубоко ее опечалила. Тщетно я пытался отвлечь Лоло от грустных мыслей: ни мои шутки, ни мои комплименты не смогли ее развеселить. Ее печаль была столь глубока и уныние столь красноречиво, что я понял: Лоло страстно хочет показать мне, какая пропасть лежит между нею и ее отцом. И в этом ее желании, на мой взгляд чрезвычайно благородном, мне вдруг открылось родство наших душ.

— Ничего не поделаешь, — сказал я себе, — я должен вытащить этот цветок из болота.

Глава CXXIII

КОТРИН, КАК ОН ЕСТЬ

Несмотря на мои сорок с лишним лет, я продолжаю с почтением относиться к родственным узам, и потому о своем намерении жениться на Лоло я решил прежде всего переговорить с Котрином. Он выслушал меня и с важностью заявил, что не имеет привычки вмешиваться в дела своих родственников. Разумеется, он не преминул бы с похвалой отозваться о редких качествах Лоло, но боится, что его могут заподозрить в корысти, и потому он лучше промолчит. Мне же он может сказать только одно: его племянница питает ко мне самые искренние чувства, но ежели она обратится к нему за советом, он посоветует ей не выходить за меня замуж. Это отнюдь не связано с каким-либо предубеждением против моей персоны, нет, он высоко ценит мои достоинства и не устает их превозносить, причем от чистого сердца, а что касается Лоло, то он никогда не посмел бы усомниться в том, что она составит счастье любого мужчины; но его похвалы ей совсем не означают, что он советует мне на ней жениться.

— Я умываю руки, — закончил он.

— Но вы же сами говорили, что мне нужно жениться как можно скорее…

— Это совсем другое дело. Я считал, что вам необходимо жениться, имея в виду ваши политические устремления. Известно, что холостяку труднее сделать политическую карьеру. Но что касается выбора невесты, тут я умолкаю и не хочу, не могу, не должен ничего советовать, — не в моих это принципах. Сабина, кажется, там была, и Лоло поверяла ей свои чувства, но ведь Лоло ей не родная племянница, как мне… И я хочу еще сказать, впрочем, нет, лучше не надо…

— Говорите…

— Нет, нет, не стоит.

Щепетильность Котрина могла бы выглядеть чрезмерной, если не знать его характера, благородство которого было поистине устрашающим. Я долгое время относился к нему несправедливо из-за этой истории с отцовским наследством, но теперь готов признать его за образец добродетели. Котрина называли скупцом, и я думаю, что так оно и было, но ведь скупость — всего лишь некоторое преувеличение добродетельной бережливости, а добродетель должна быть подобна бюджету: лучше избыток, чем дефицит. Котрин был нелюбезен в обращении, и за это его многие не любили, именуя между собой неотесанным невежей. На самом же деле его можно было осуждать, пожалуй, лишь за то, что он нередко наказывал своих рабов плетьми, однако наказывал он только самых неисправимых или беглых, к тому же он долгое время занимался контрабандной работорговлей и, возможно, с тех пор привык обращаться с рабами довольно сурово, как того требовал характер самой деятельности, и потому нечестно было бы считать природным качеством привычку, сложившуюся в результате определенных общественных отношений. Сердце у Котрина было чувствительное, и это видно из того, как он относился к собственным детям, как тяжело переживал потерю Лоло, умершей несколько месяцев спустя. Доказательство неопровержимое и отнюдь не единственное. Котрин состоял казначеем церковного братства и членом различных благотворительных обществ; в одном из них он даже числился почетным членом, — все это не очень вяжется с репутацией скупца, хотя, конечно, его пожертвования не были верхом бескорыстия; так, например, одно из обществ в знак благодарности заказало художнику портрет Котрина маслом. Кроме того, он непременно должен был сообщать в газеты о своем очередном пожертвовании, — слабость, достойная порицания и, уж во всяком случае, не заслуживающая похвалы; я с этим согласен. Однако Котрин защищал свой образ действий, говоря, что добрые дела нуждаются в гласности, дабы служить образцом для подражания, — довод, безусловно, не лишенный вескости. Я даже верю (тем самым воздавая Котрину должное), что время от времени он осуществлял свои даяния исключительно с целью побудить к филантропии других; и если таково было его намерение, то волей-неволей следует признать, что гласность при этом становилась условием sine qua non[70]. В общем, Котрин мог бы считать себя в долгу перед светской учтивостью, но он никогда никому не должал ни реала.

Глава CXXIV

ЕЕ МОЖНО РАССМАТРИВАТЬ КАК ПРОМЕЖУТОЧНУЮ

Как маленький мостик между жизнью и смертью. И тем не менее, если бы я не написал этой главы, читателю пришлось бы испытать потрясение, могущее повредить его восприятию книги в целом. В жизни переход от портрета к эпитафии вполне естествен и обычен; но зачем бы мы стали читать книги, если бы они не помогали нам забыть об этом? Мысль не моя, но в ней есть доля истины, и к тому же она отличается образностью. Но повторяю: она не моя.

Глава CXXV

ЭПИТАФИЯ

Здесь покоится

дона Эулалия Дамашсена

де Брито,

скончавшаяся

в возрасте девятнадцати лет.

Помяните ее в своих молитвах!

Глава CXXVI

СКОРБЬ

В этой эпитафии сказано все. Ее краткость потрясает сильнее, нежели подробное повествование о болезни Лоло, ее смерти, отчаянии ее родителей, похоронах. Вы знаете теперь, что она умерла; добавлю только, что умерла она от желтой лихорадки во время первой вспышки эпидемии. Больше сказать мне нечего, если не считать того, что я проводил ее к месту последнего успокоения и простился с ней с печалью, но без слез. Быть может, все это означало, что я не любил ее по-настоящему.

Вы видите теперь, к каким парадоксам приводит небрежность судьбы; я горько раздумывал о слепоте эпидемии: кося всех направо и налево, она унесла в могилу молодую девушку, которая должна была стать моей женой, и я никак не мог понять, зачем все так случилось, зачем эта эпидемия, эта смерть. Ни одна смерть не поразила меня так своей бессмысленностью, как смерть Лоло. Кинкас Борба, однако, объяснил мне, что эпидемии в некотором роде даже полезны, хотя от них погибает множество людей, и как бы ни была устрашающа сама картина, все же следует заметить, что выживает наиболее жизнеспособная часть населения, в чем и заключается благотворность эпидемий. Он дошел до того, что спросил у меня, не испытываю ли я в этой атмосфере всеобщего траура некоторое тайное ликование оттого, что смерть меня пощадила; но вопрос этот был настолько странен, что я оставил его без ответа.

Поскольку я не рассказывал о смерти Лоло, я не стану описывать и поминальную мессу на седьмой день после похорон. Дамашсено был в отчаянии, горе превратило его в дряхлого старика. Недели через две я навестил его: он по-прежнему был безутешен и говорил, что скорбь его, вызванная божьей карой, усугублена жестокостью людей. В тот день он больше ничего не сказал, а через месяц, вернувшись к этой теме, открыл мне, что, когда случилось с ним это непоправимое несчастье, он надеялся найти утешение в друзьях. И что бы вы думали? Всего двенадцать человек — на три четверти друзья Котрина — пришли проводить его дорогую дочь до могилы! А было разослано восемьдесят приглашений! Я заметил ему, что сейчас у всех так много горя, и людям можно простить их равнодушие к чужой утрате. Дамашсено покачал головой с недоверчивым и унылым видом.

— Ах, — простонал он, — как могли они бросить меня в беде!

Котрин, который тоже был здесь, отозвался:

— Пришли те, кто по-настоящему сочувствовал нам в нашем горе. А остальные если бы и явились, то только из чувства долга и развлекались бы разговорами о бездеятельности правительства, о новых средствах борьбы с эпидемией, о том, каковы нынче цены на дома, или просто перемывали бы косточки друг другу…

Дамашсено молча выслушал тираду Котрина и, еще раз покачав головой, вздохнул:

— Но все-таки они бы пришли!

Глава CXXVII

УСЛОВНОСТЬ

Счастлив тот, кого небо наградило малой толикой мудрости, даром к постижению связи вещей, способностью к их сопоставлению и талантом, позволяющим делать верные умозаключения! Я обладал такой психической особенностью и даже теперь, из глубины могилы, не устаю воздавать ей хвалу.

Действительно, человек заурядный ни за что не вспомнил бы о последней фразе Дамашсено, увидев много лет спустя гравюру с изображением шести турецких дам. А я вспомнил. Шесть константинопольских дам были изображены в современной уличной одежде, с лицами, закрытыми чадрой, однако не из плотной ткани, которая в самом деле не позволяла бы их видеть, нет, чадру заменила прозрачнейшая вуаль, оставлявшая открытыми не только глаза, но и, по существу, все лицо. Я нашел очаровательным это ухищрение мусульманской моды, которая таким образом в одно и то же время и закрывает лицо, подчиняясь требованиям обычая, и не закрывает его, оставляя красоту доступной для обозрения. Казалось бы, что общего между турецкими дамами и Дамашсено? Однако, если ты умен и проницателен (а ты вряд ли станешь оспаривать это, любезный читатель), ты поймешь, что и там и тут выглядывает ушко непреклонной и вместе с тем снисходительной спутницы человека.

О милая Условность, да, это ты, ты — украшение жизни, бальзам для сердец, ты объединяешь людей и связуешь землю с небесами; ты осушаешь слезы отца и хитростью выманиваешь у пророка отпущение грехов. Если боль утихает и совесть успокаивается, кому, как не тебе, обязаны мы этим великим благом? Само почтение, не снявшее вовремя шляпу, ничего не скажет нашей душе, в то время как галантное равнодушие наполнит ее упоением. Истина в том, что в противовес старой нелепой пословице нет слова, которое бы убивало. Напротив, слова поддерживают в нас жизнь. И лишь смысл слов является причиной ученых споров, сомнений, противоречивых толкований и в конечном счете причиной борьбы и гибели. Живи же и здравствуй, любезная Условность, во имя спокойствия Дамашсено и во славу пророка Магомета!

Глава CXXVIII

В ПАЛАТЕ ДЕПУТАТОВ

Подчеркиваю, что я увидел эту турецкую гравюру через два года после того, как Дамашсено произнес известную вам реплику, и увидел ее в палате депутатов во время очередной перепалки, вызванной выступлением какого-то оратора в прениях по отчету бюджетной комиссии, когда сам я заседал там в качестве депутата. Для читателя этой книги будет простительно, если он преувеличит мою радость по поводу того, что я все-таки добился депутатского кресла, для остальных же, я думаю, этот факт будет в высшей степени безразличен. Итак, я, будучи депутатом, увидел эту турецкую гравюру возле моего места, рядом с одним из моих коллег, который в эту минуту рассказывал анекдот, и другим, рисовавшим на обложке какого-то документа профиль оратора. Оратором был Лобо Невес. Волны жизни прибили нас к одному берегу, словно бутылки после кораблекрушения; и он скрывал свое бесчестие, а я должен был бы скрывать муки совести, — но я недаром употребляю столь уклончивую, неопределенную или даже условную форму, ибо скрывать мне было нечего за исключением честолюбивого желания сделаться министром.

Глава CXXIX

БЕЗ УГРЫЗЕНИЙ СОВЕСТИ

Нет, я не испытывал угрызений совести.

Если бы у меня была своя лаборатория, я поместил бы в этой книге страничку, посвященную химии: я разложил бы угрызения совести на составные элементы, с тем чтобы уяснить себе окончательно и бесповоротно, что заставило Ахиллеса носить вокруг стен Трои тело убитого им врага и почему леди Макбет бродила по замку и терла себе руки, силясь стереть с них кровавое пятно. Но у меня нет лаборатории, как не было и угрызений совести; что у меня было, так это желание сделаться министром. В заключение скажу лишь, что я бы не хотел быть ни Ахиллесом, ни леди Макбет, но уж если бы нужно было выбирать, я предпочел бы стать Ахиллесом, — лучше нести на себе труп, чем пятно, и слушать мольбы Приама и в конце концов заработать себе недурную военную и литературную репутацию. Молений Приама мне услышать не довелось, но я слушал речь Лобо Невеса, и угрызения совести меня не беспокоили.

Глава CXXX,

КОТОРУЮ СЛЕДУЕТ ВСТАВИТЬ В ПРЕДЫДУЩУЮ

Впервые после возвращения Виржилии в столицу я встретился с ней на одном из балов, в 1855 году. Она была в роскошном туалете из голубого муара, с обнаженными, ослепительными, как и прежде, плечами. В ней уже не было юной прелести, но она все еще была красива осенней, предзакатной красотой. Я вспоминаю, что мы долго и оживленно разговаривали, ни словом не касаясь прошлого. Что было, того уж нет. Отдаленный, смутный намек, взгляд — и больше ничего. Вскоре она уехала; я видел, как она спускалась по лестнице, и тут вдруг какая-то необъяснимая загадка мозгового чревовещания (да простят мне филологи это неуклюжее словосочетание) заставила меня шепотом произнести слово, всплывшее из далекого прошлого:

— Восхитительная!

Эту главу следует вставить в предыдущую, между первой и второй фразами.

Глава CXXXI

ОБ ОДНОЙ КЛЕВЕТЕ

Едва я, побуждаемый неким чревовещательно-мозговым импульсом, произнес это слово, которое отнюдь не означало раскаяния, а было просто данью истине, как кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся: передо мной стоял мой старинный приятель, морской офицер, весельчак, не особенно церемонный в обращении. С лукавой улыбочкой он произнес:

— Ну что, повеса? Вспоминаешь былые проказы?

— Да здравствует былое!

— Ты, разумеется, уже восстановлен в правах?

— Ах, шалопай, — шутливо погрозил я ему пальцем.

Сознаюсь, что в разговоре этом я не проявил должной скромности, особенно в последней фразе. И сознаюсь с большим удовольствием, ибо принято обычно считать, что болтливы только женщины, а я не могу закончить свою книгу, не опровергнув столь распространенного людского заблуждения. Я знал мужчин, которые, когда заходила речь об их любовных приключениях, улыбались или отрицали свое участие явно нехотя, вяло и односложно, в то время как их подруги ничем не выдавали себя и клялись всеми святыми, что это чистейшая клевета. И поведение женщин столь отлично от поведения мужчин прежде всего потому, что женщина (согласно гипотезе, приводимой мною в главе CI и других) отдается любви всецело, будь то возвышенная любовь — страсть, описанная Стендалем, или, скажем, земная, плотская любовь каких-нибудь римских матрон или полинезиек, эскимосок, африканок, а может быть, также и представительниц других, цивилизованных рас, в то время как мужчина, — я, разумеется, говорю о мужчинах, принадлежащих к образованному и светскому обществу, — так вот, мужчина к любому чувству всегда примешивает тщеславие. Кроме того (не могу я удержаться от запретных тем), когда у женщины есть любовник, ее не покидает чувство вины и страх за свою репутацию, и потому она должна уметь искусно притворяться и без устали совершенствовать свое хитроумие, что же касается мужчины, то он, заставив женщину забыть свой долг и одержав верх над другим мужчиной, поначалу законно этим гордится, а затем переходит к чувству не столь ярко выраженному и не требующему особой секретности: к эдакому доброжелательному самодовольству, в котором отражаются лучи победоносного сияния.

Истинно или нет мое объяснение, но я все-таки начертал на этой странице в назидание нашему и будущим векам, что легенда о болтливости женщин сочинена мужчинами; в любви, по крайней мере, женщины немы как могила. И если они и выдают себя, то разве только случайным промахом или волнением, тем, что не всегда могут вынести намеки и косые взгляды, либо по причине, суть которой так образно сформулировала одна знатная и мудрая женщина — королева Наваррская.

Своим изречением: «Самая ученая собака нет-нет да и брехнет» — она хотела сказать, что всякая тайная любовная история рано или поздно становится явной.

Глава CXXXII

НЕ ИЗ ЧИСЛА СЕРЬЕЗНЫХ

Цитируя изречение королевы Наваррской, я вдруг вспомнил, что у нас в народе, когда видят чью-то надутую физиономию, обычно говорят: «Ну, не иначе как у него сучку увели», — намекая на то, что его бросила любовница. Однако эта глава вышла просто до неприличия легкомысленной.

Глава CXXXIII

ПРИНЦИП ГЕЛЬВЕЦИЯ[71]

Мы остановились на том, как мой приятель, морской офицер, выудил у меня признание насчет моих отношений с Виржилией. Здесь я несколько видоизменяю принцип Гельвеция или, лучше сказать, разъясняю его. В моих интересах было молчать, ибо, подтверждая подозрения относительно этой старой связи, я рисковал навлечь на себя запоздалый гнев, дать повод для скандала и уж по меньшей мере приобрести репутацию болтуна. Таков был мой личный интерес, и если следовать принципу Гельвеция формально, то я должен был поступить именно так. Но я уж объяснил причину мужской несдержанности: в интересах своей безопасности я должен был молчать, но во мне проснулся другой, более близкий и непосредственный интерес — интерес тщеславия. Первый диктовался рассудком, требовал предварительного логического умозаключения; второй был стихийным, инстинктивным, он исходил из глубин моего существа. Победа осталась за вторым; его воздействие оказалось более быстрым и могущественным. Отсюда вывод: принцип Гельвеция действителен и в моем случае, с той лишь разницей, что интерес здесь был не лежащим на поверхности, а скрытым.

Глава CXXXIV

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

Я вам еще не сказал, но сейчас скажу; мне уже стукнуло пятьдесят, когда Виржилия спускалась по лестнице, а морской офицер трогал меня за плечо. И было так, как будто это моя жизнь спускалась вниз по лестнице, или, по крайней мере, ее лучшая часть, наполненная радостями, волнениями, страхами и омрачаемая также вынужденным притворством и ревностью, — и все же лучшая, если придерживаться обычной, житейской точки зрения. Если же, однако, подойти к этому с более возвышенных позиций, то лучшей должна была стать для меня как раз та часть, которую мне еще предстояло прожить, о чем я буду иметь честь побеседовать с вами на немногих оставшихся страницах моей книги.

Пятьдесят лет! К чему я заговорил об этом? Я чувствую, что стиль моего повествования мало-помалу утрачивает свою первоначальную легкость.

В тот вечер после разговора с морским офицером, который вскоре, надев плащ, удалился, я вдруг ощутил непривычную грусть. Я вернулся в залу и присоединился к танцующим, я хотел опьянить себя ритмом польки, ярким светом, цветами, людским круговоротом, женскими взглядами, приглушенным журчанием легковесной бальной болтовни. И действительно, я как-то сразу воскрес. Но когда в четыре часа утра я покинул бал, в карете меня ожидали мои пятьдесят лет. Они неотступно ждали меня там; нет, они не дрожали от холода и не жаловались на ревматизм, но все же клевали носом и совсем не прочь были добраться до постели.

И тогда, — что только не померещится сраженному дремотой человеку, — тогда мне почудилось, что я слышу голос летучей мыши, усевшейся на крышу моей кареты: «Сеньор Браз Кубас, ваша молодость осталась там, в бальной зале; она кружится в танце, сверкает огнями, шуршит шелком, — словом, она принадлежит другим».

Глава CXXXV

ЗАБВЕНИЕ

Я предчувствую, что какая-нибудь дама, дойдя до этого места, захлопнет книгу и не станет читать дальше. В истории моей жизни ее интересовала главным образом любовь. А тут вдруг герою пятьдесят лет! Конечно, он еще не старая развалина, но молодость уже позади. Еще десяток лет, и мне станут понятны слова, сказанные неким англичанином: «И уже нет никого, кто помнил бы моих родителей, — где же взять сил, чтобы смириться с постигшим меня ЗАБВЕНИЕМ?»

Это слово написано заглавными буквами. ЗАБВЕНИЕ! Ради справедливости следует воздать должное этому персонажу человеческой трагедии, столь презираемому и столь высокочтимому в одно и то же время.

Как запоздалый, но неизменный гость приходит к нам забвение. Оно уже пришло к женщине, блиставшей на заре нашего столетия, и, что еще печальней, — оно подстерегает и ту, что совсем недавно, на приеме в одном из министерств, пленяла всех своей зрелой красотой; она еще наслаждается успехом, но ее триумфальную колесницу уже заняли другие. Если достоинство ей не изменит, она не станет упрямо воскрешать мертвое или умирающее воспоминание; не станет искать в сегодняшних взорах вчерашнее восхищение тех, кто вместе с ней начинал свой жизненный путь быстроногим, с веселой душой.

Tempora mutantur[72]. Она поймет: это тот же самый вихрь, что неотвратимо и безжалостно обнажает деревья и гонит по дорогам сухие листья, и если быть немножко философом, то не зависть, а жалость следует питать к тем, кто занял ее колесницу, ибо рано или поздно они тоже будут сброшены с нее ЗАБВЕНИЕМ. Этот бесконечный спектакль служит развлечением для Сатурна, который всегда очень скучает.

Глава CXXXVI

НЕНУЖНОСТЬ

Или я вконец запутался, или я только что закончил совершенно ненужную главу.

Глава CXXXVII

КИВЕР

Впрочем, нет; в ней вкратце изложены те мысли, которыми я на следующий день делился с Кинкасом Борбой, жалуясь ему на упадок духа и прочие признаки надвигающейся старости. Но мой философ с присущим ему трезвым благоразумием взял меня в оборот, заявив, что я качусь по наклонной плоскости ипохондрии.

— Дорогой мой Браз Кубас, не поддавайся ты этим настроениям! Какого черта! Нужно быть мужчиной! Быть сильным! Бороться! Побеждать! Задавать тон! Блистать! Властвовать! Пятьдесят лет — это возраст политиков и ученых. Больше бодрости, Браз Кубас, не будь глупцом. Чего ты добьешься, если станешь считать морщины и оплакивать ушедшую молодость? Наслаждайся жизнью и помни, что нет ничего отвратительнее философии этих нытиков, которые, разлегшись на берегу реки, скорбят по поводу быстротечности ее вод. А у рек, между прочим, обязанность такая: никогда не стоять на месте. Так что примирись с этим законом и старайся использовать его себе на благо.

Даже в мелочах видно, чего стоит авторитет великого философа: слова Кинкаса Борбы обладали магической силой и вывели меня из состояния духовной и умственной апатии. Ну что ж, надо войти в правительство, пора. До того времени я не принимал участия в парламентских дебатах. Я старался добиться министерского портфеля окольными путями: льстил, приглашал на чашку чая, заседал в различных комиссиях и вербовал голоса. Однако ничего не вышло. Необходимо было завладеть трибуной.

Я стал ждать удобного случая. Дня через три во время дебатов по бюджету министерства юстиции я выбрал момент и обратился к министру с вопросом, не следует ли сделать пониже кивера у национальных гвардейцев. Сам по себе предмет вопроса не был чересчур важным, но таким образом я получил возможность продемонстрировать перед всеми, что я способен мыслить как государственный деятель. Я процитировал Филопемена[73], который приказал заменить в своих войсках щиты — они были слишком малы — на большие, а также заменить чересчур легкие копья. История, как видите, отметила подобное событие, не боясь повредить этим своему авторитету. Размеры наших киверов нужно значительно уменьшить не только потому, что в настоящем своем виде они уродливы, но и потому, что они не отвечают требованиям гигиены. Во время парадов, на солнцепеке, в них образуется такой избыток тепла, что это может привести к тепловому удару. А еще Гиппократ учил, что следует держать голову в холоде, и потому по меньшей мере жестоко вынуждать гражданина нашего отечества жертвовать здоровьем и жизнью, а также будущим своей семьи ради глупых требований формы. Палате и правительству необходимо вспомнить, что национальная гвардия охраняет нашу свободу и независимость, и граждане, призванные в ее ряды и безвозмездно несущие свою трудную и опасную службу, имеют право на уменьшение тяжести, водружаемой на их головы, путем замены нынешнего головного убора более легким и удобным. Я подчеркнул, что в нынешнем своем виде кивер не позволяет голове держаться прямо, в то время как родина нуждается в гражданах, которые сумели бы встретить опасность с гордо и уверенно поднятой головой. Закончил я свою речь следующей метафорой: плакучая ива, склоняющая свои ветви к земле, хороша для кладбищ, а наши просторы, площади и парки должна украшать прямая и стройная пальма.

Впечатления от моей речи были самыми противоречивыми. Что касается ее построения, ораторского пафоса, литературных и философских достоинств, то тут все были единодушны и в один голос уверяли меня, что до сих пор никому еще не удавалось выжать такую уйму идей из какого-то кивера. Но политический аспект ее, по мнению многих, оставлял желать лучшего; кое-кто воспринял мою речь как своего рода парламентский скандал, и мне говорили потом, что нашлись и такие, которые сочли, что я уже перешел в оппозицию, пополнив число тех, кто при каждом удобном случае ставит вопрос о недоверии правительству. Я с негодованием опроверг подобное предположение, не только ошибочное, но и клеветническое, ибо общеизвестно было, что я всегда поддерживал нынешний состав правительства, и добавил, что необходимость переделки киверов не столь уж остра и можно с этим повременить; кроме того, я не настаиваю на радикальной переделке и согласен уменьшить размер всего на три четверти дюйма или что-нибудь около того. Наконец, даже если мое предложение не будет принято, то я удовлетворюсь сознанием, что оно все-таки обсуждалось в парламенте.

Кинкас Борба, тот принял мою речь безо всяких оговорок.

— Я не политик, — сказал он мне за ужином, — и потому не берусь судить, насколько дельно твое предложение, но я знаю, что ты произнес блестящую речь. — И он отметил наиболее удачные моменты речи, ее меткую образность, убедительность аргументов, воздав мне должное с тем чувством меры, которое так украшает истинного философа. Затем он сам принялся обсуждать этот вопрос и осудил существующие кивера столь бесповоротно и столь логически неотразимо, что я и в самом деле уверовал в их вредоносность.

Глава CXXXVIII

КРИТИКУ

Мой любезный критик!

Несколькими страницами ранее я, сетуя на свои пятьдесят лет, обронил такую фразу: «Я чувствую, что стиль моего повествования мало-помалу утрачивает свою первоначальную легкость». Вероятно, эта фраза тебя удивила: ты ведь знаешь, кем и где пишутся эти записки, но я прошу тебя обратить внимание на тонкость заключенной в ней мысли. Я отнюдь не хотел сказать, что когда я начинал свои записки, я был моложе, а теперь постарел. Мертвые не стареют. Я хотел сказать, что на каждом этапе своего повествования я испытываю те же самые чувства, которые я испытывал в соответствующий период жизни. Боже правый! Все им надо разжевывать!

Глава CXXXIX

О ТОМ, КАК Я НЕ СТАЛ МИНИСТРОМ

……………………………………

……………………………………

Глава CXL,

КОТОРАЯ ПОЯСНЯЕТ ПРЕДШЕСТВУЮЩУЮ

Есть вещи, о которых лучше всего умолчать. К числу их относится и содержание предшествующей главы. Потерпевшим фиаско честолюбцам она и так понятна. Если жажда власти, как утверждают некоторые, и в самом деле сильнейшая из человеческих страстей, то можете представить себе мое уныние, отчаяние и горе в тот день, когда мне пришлось распроститься с депутатским креслом. Рухнули все мои надежды, с политической карьерой было покончено. Но Кинкас Борба, философски все проанализировав, пришел к выводу, что мое честолюбие не имеет ничего общего с подлинным всепоглощающим стремлением к власти; скорее, это просто каприз, желание чем-то себя развлечь. По его мнению, эти чувства хотя и не отличаются свойственной честолюбию глубиной, но в случае неудачи приносят куда больше огорчений, будучи сродни женской страсти к нарядам и украшениям. Какой-нибудь Кромвель или Бонапарт, прибавил он, одолеваемые жаждой власти, добивались ее во что бы то ни стало, всеми возможными путями. Мое же честолюбие не таково: не обладая подобной силой, оно не может рассчитывать на безусловный успех; а потому еще горше тоска, обида и разочарование. Мое чувство, с точки зрения гуманитизма…

— Иди ты к черту со своим гуманитизмом, — оборвал я его. — Я уже по горло сыт всей этой философией — толку от нее никакого.

Такая грубость по отношению к столь выдающемуся философу была непозволительна, но он простил мне мою выходку. Нам принесли кофе. Приближался вечер. Мы сидели у меня в кабинете, уютной комнате с окнами в сад, нас окружали книги, предметы искусства, и среди последних — Вольтер, бронзовый Вольтер: в тот день он, хитрец, глядя на меня, казалось, усмехался еще более саркастически; удобные кресла, а за окном — солнце, огромное солнце, которое Кинкас Борба то ли в шутку, то ли в припадке поэтического вдохновения окрестил министром природы. По саду гулял свежий ветерок, на небе — ни облачка. Птицы в клетках, подвешенных к каждому из трех окон, распевали свои незатейливые арии. Все жило своей, независимой от человека жизнью, и хотя я сидел в своем кабинете, любовался своим садом, расположившись в своем кресле, и слушал пение своих птиц, мне все равно было нестерпимо горько при мысли, что я утратил то, другое кресло, которое не было моим.

Глава CXLI

СОБАКИ

— Чем же ты теперь займешься? — спросил меня Кинкас Борба, ставя пустую чашку на подоконник.

— Еще не знаю. Пока поеду в Тижуку, не хочу сейчас никого видеть. Мне все противно, и я смертельно устал. Столько надежд, мой дорогой Борба, столько надежд, и кто я теперь? Никто!

— Ну уж и никто! — с негодованием обрушился на меня Кинкас Борба.

Чтобы развлечь меня, он предложил мне пройтись. Мы направились в сторону Энженьо-Вельо, продолжая разговор о моих делах. Эта прогулка положила начало моему исцелению: мудрые слова великого человека оказались для меня спасительным бальзамом. Он внушил мне, что я не смею покидать поле боя. Пусть я потерял депутатское кресло, но ведь можно заняться чем-нибудь другим, — например, издавать газету. Он употребил при этом менее изысканное выражение, показав, что философский язык время от времени может подкрепляться жаргонными словечками.

— Начни издавать газету, — сказал он мне, — и разнеси к черту всю эту лавочку.

— Блестящая идея! Да, да, я начну издавать газету, и уж тут-то я с ними разделаюсь, я…

— Ты будешь сражаться. Разделаешься ты с ними или нет, но главное — ты будешь бороться. Жизнь есть борьба. Жизнь без борьбы — мертвая ткань в организме вселенной.

Тут мы как раз проходили мимо дерущихся собак. Обыкновенный человек, разумеется, не увидел бы в собачьей драке ничего особенного. Но Кинкас Борба остановил меня и посоветовал понаблюдать за ними.

Две собаки дрались из-за кости, которая валялась тут же, и мой спутник, обратив мое внимание на предмет распри, заметил, что на кости к тому же нет и признака мяса. Просто голая кость. Собаки грызлись, рычали, и глаза у них горели яростью… Кинкас Борба, сунув трость под мышку, замер в состоянии полного экстаза.

— Ах, как это прекрасно! — время от времени восклицал он.

Я хотел увести его, но он словно прирос к земле и двинулся дальше, только когда драка завершилась победой одной из собак и другая, вся искусанная, поджав хвост, убежала прочь. Кинкас явно остался очень доволен спектаклем, хотя и скрывал свою радость, как подобает великому философу. Он сказал, что зрелище было на славу, и напомнил мне, из-за чего подрались собаки.

— Следовательно, — заключил он, — они были голодны. Однако философия не может заниматься такой частной проблемой, как проблема питания. В некоторых местах земного шара подобные зрелища куда более грандиозны: там люди отнимают у собак кости и всякие отбросы, в борьбу включается рассудок человека, опыт, накопленный им за столетия…

Глава CXLII

СЕКРЕТНАЯ ПРОСЬБА

«Какое глубокомыслие по поводу выеденного яйца!» — как сказал кто-то. Какое глубокомыслие по поводу собачьей драки! Но я и в школе был не из робких и никогда не подлизывался к учителям, поэтому я выразил сомнение в целесообразности подобной борьбы за собачий обед. Кинкас Борба отвечал мне с чрезвычайной мягкостью:

— Отнимать обед у людей, разумеется, более логично, поскольку соперники здесь находятся в равных условиях и кость уносит тот, кто сильнее. Но ведь отнять кость у собаки куда труднее, тут без хитрости и ловкости не обойдешься. И потом, питались же люди акридами, как, например, Иоанн Предтеча, или еще кое-чем похуже, как Иезекииль; следовательно, все на свете съедобно, — остается только выяснить, что более достойно человека: отнять кость потому, что ты голоден, или грызть ее в порыве религиозной экзальтации, тем более что религиозный порыв может пройти, а голод вечен, как жизнь и смерть.

Мы уже подошли к дому: мне подали письмо, сказав, что оно от какой-то дамы. Вернувшись в кабинет, Кинкас Борба со свойственной философам скромностью принялся рассматривать корешки книг на полках, а я вскрыл письмо — оно было от Виржилии.

«Мой дорогой друг!

Дона Пласида очень плоха. Прошу Вас, помогите ей. Она живет на углу улицы Эскадиньяс; хорошо бы поместить ее в Дом призрения.

Искренне Ваша В.»

Однако почерк записки совсем не походил на изящный и аккуратный почерк Виржилии: буквы крупные и неровные, а подпись и вовсе какая-то безграмотная каракуля, так что в случае надобности установить авторство было бы делом крайне нелегким. Я еще раз перечитал записку. Бедная дона Пласида! Но ведь я подарил ей пять тысяч рейсов тогда, в Гамбоа, и я не мог понять…

— Ты поймешь, — вдруг заговорил Кинкас Борба, извлекая с полки какую-то книгу.

— Что? — Я даже вздрогнул от неожиданности.

— Ты поймешь, что все, что я тебе говорил, — святая истина. Вот Паскаль — я всегда относил его к числу своих духовных наставников, и, хотя моя философская система, безусловно, более совершенна, я не могу отрицать, что это великий ум. Так вот, что говорит он на этой странице? — И, так и не сняв шляпы, с тростью под мышкой, Кинкас Борба стал водить пальцем по строчкам. — Что он говорит? Он говорит, что человек имеет огромное преимущество перед всеми остальными обитателями вселенной: «Он знает, что он умрет, в то время как весь остальной мир не подозревает об этом». Видишь? То есть человек, отнимающий кость у собаки, имеет перед ней огромное преимущество: он знает, что он голоден. Это-то и придает их борьбе тот оттенок величия, о котором я тебе говорил. «Он знает, что он умрет» — мысль очень глубокая, но я думаю, что еще большей глубиной может похвастать моя мысль: «Он знает, что он голоден». Ибо смерть ограничивает, если можно так выразиться, человеческое знание; лишь на краткий миг дано осознать человеку, что он умирает, и затем это сознание исчезает с ним вместе навсегда. А сознание того, что ты голоден, имеет свойство беспрерывно возвращаться, и потому мне представляется (и в этом нет ни тени самохвальства), что формула Паскаля все же уступает моей, хотя мысль, заключенную в его формуле, нельзя не назвать великой и автор ее, безусловно, великий философ.

Глава CXLIII

НЕ ПОЙДУ

Кинкас Борба замолчал и принялся запихивать книгу обратно на полку. Я снова перечитал записку. За ужином, видя, что я все время молчу, жую, забывая проглотить, бессмысленно смотрю то на стену, то на какое-нибудь блюдо на столе, то на кресло или вдруг отгоняю невидимую муху, мой приятель не выдержал и спросил меня:

— Что с тобой? Держу пари, все дело в этой записке!

Он не ошибся. Действительно, мне было как-то не по себе от просьбы Виржилии. Я подарил доне Пласиде пять тысяч рейсов; сомневаюсь, чтобы кто-нибудь на моем месте проявил такую щедрость. Пять тысяч! Что она с ними сделала? Верно, растратила зря на всякие глупости да лакомства, а теперь я же должен устраивать ее в Дом призрения. Умирает чуть не на улице. Я даже не знал или забыл, где находится эта улица Эскадиньяс, но, судя по названию, наверняка где-то на окраине. И я должен тащиться по грязным и темным улицам, разыскивать дом, стучать в дверь, привлекая толпы любопытных соседей. Экая тоска. Нет, не пойду.

Глава CXLIV

ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ПОЛЬЗА

Однако добрая советчица — ночь убедила меня, что мужчина не может отказать в просьбе бывшей даме сердца.

— Это все равно что долговое обязательство, и должно быть оплачено, — сказал я себе, поднимаясь утром с постели.

Сразу же после завтрака я отправился к доне Пласиде; на вонючей, колченогой койке лежал иссохший скелет, накрытый грязным тряпьем. Я оставил немного денег, а назавтра перевез дону Пласиду в Дом призрения, где через неделю она умерла. Вернее, однажды утром ее нашли мертвой: она ушла из жизни тайком, как и появилась. И я снова спросил себя, как спрашивал в главе LXXV: неужели лишь для этого церковный ризничий и торговка сластями призвали дону Пласиду на свет божий в минуту сладострастия? Но потом я подумал, что, не будь доны Пласиды, моя связь с Виржилией не смогла бы длиться так долго, и мы были бы вынуждены расстаться с ней в самом разгаре нашей любви. Значит, и от жизни доны Пласиды была какая-то польза. Разумеется, польза относительная, я согласен, но поди найди в этом чертовом мире хоть что-нибудь абсолютное!

Глава CXLV

ПРОСТОЕ ПОВТОРЕНИЕ

Что касается пяти тысяч рейсов, то стоит ли рассказывать, как живший по соседству каменотес прикинулся влюбленным в дону Пласиду и добился взаимности, а может быть, в ней просто пробудилось женское тщеславие, — так или иначе, он женился на ней, а через несколько месяцев под каким-то предлогом продал ее страховые полисы и, забрав деньги, был таков. Не стоит труда рассказывать об этом. Это все та же собачья драка, философски осмысленная Кинкасом Борбой. Простое повторение одной из предшествующих глав.

Глава CXLVI

ПРОГРАММА

Итак, я задумал издавать газету. Прежде всего я сформулировал программу, которая должна была внедрить принципы гуманитизма в политическую жизнь страны; но поскольку Кинкас Борба до сих пор не опубликовал свою книгу (из года в год он откладывал ее публикацию, внося новые и новые поправки), мы условились, что я не стану делать никаких ссылок на его труд. Он потребовал только, чтобы я составил и отдал ему собственноручное заявление, в котором указал бы, что отдельные рекомендуемые мною для применения в политической области принципы взяты из его еще не изданной книги.

Программа моя, безусловно, не имела себе равных: она обещала оздоровить общество, уничтожить злоупотребления, защитить разумные принципы свободы и безопасности, оживить торговлю и производство, в ней цитировался Гизо[74] и Ледрю-Роллен[75], и заканчивалась она угрозой, которую Кинкас Борба назвал жалкой и ограниченной: «Поддерживаемая нами новая доктрина неизбежно должна привести к падению нынешнего кабинета». Сознаюсь, однако, что при тогдашних политических обстоятельствах программа эта казалась мне шедевром. Что же до угрожающей концовки, то хотя Кинкас Борба нашел ее жалкой, я доказал ему, что она зиждится на позициях чистейшего гуманитизма, и он сам потом признал это. Ибо гуманитизм вмещает в себя все: войны Наполеона и поединок козлов, согласно нашей теории, исполнены равного величия, с той лишь разницей, что солдаты Наполеона знали, что они умрут, чего, конечно, нельзя сказать о козлах. И, следовательно, я всего лишь использую обстоятельства применительно к формуле: одна мировая душа должна вытеснить другую мировую душу, на радость всеобщей мировой душе.

— Ты мой возлюбленный ученик, мой верный халиф! — возопил Кинкас Борба, и в его голосе я уловил ноту нежности, которой прежде никогда не слышал. — Теперь я могу сказать, как пророк Магомет: пусть даже солнце и луна будут против меня, я все равно не отрекусь от своих откровений. И верь, дорогой мой Браз Кубас, — все эти истины вечны: они жили еще до сотворения мира и будут жить всегда.

Глава CXLVII

СУМАСБРОДНАЯ ЗАТЕЯ

Выработав программу, я дал для публикации коротенькое объявление, в котором говорилось, что, вероятно, в самое ближайшее время начнет выходить оппозиционный орган, возглавляемый доктором Бразом Кубасом. Кинкас Борба, прочитав это объявление, тут же схватил перо и с истинно гуманитическим чувством братства приписал рядом с моим именем такое определение: «Одним из самых известных членов парламента прошлого созыва».

На следующий день ко мне пришел Котрин. Он был явно расстроен, он старался скрыть свою досаду под напускной веселостью. Он увидел мое объявление и в качестве друга и родственника счел своим долгом посоветовать мне отказаться от подобной идеи. Это заблуждение, и заблуждение роковое. Он доказывал мне, что я поставлю себя в весьма затруднительное положение и наверняка закрою себе доступ в парламент. Нынешний состав кабинета не одному ему кажется превосходным, — разумеется, я волен с этим не соглашаться, но кабинет определенно просуществует долго; и чего же я добьюсь, восстановив его против себя? Ему, Котрину, известно, что кое-кто из министров благоволит ко мне, и, если представится случай, вполне возможно… Тут я прервал его, сказав, что я тщательно обдумал свой шаг и отступать не собираюсь. Я предложил ему ознакомиться с программой будущей газеты, но он отказался наотрез, заявив, что не желает иметь ни малейшего касательства к моей сумасбродной затее.

— Это настоящее безумие, — повторял он, — поразмысли обо всем хорошенько — и ты сам в этом убедишься.

Сабина, когда мы вечером увиделись с ней в театре, сказала мне то же самое. Оставив дочь с Котрином в ложе, она увлекла меня в фойе.

— Милый брат, что это вдруг тебе взбрело в голову? — спрашивала она с огорчением. — Зачем тебе без нужды ссориться с правительством, когда ты мог бы…

Я ответил ей, что не намерен клянчить у правительства депутатское кресло и что моя мысль о неизбежном падении нынешнего кабинета не связана с какими-то личными притязаниями, а вытекает из определенной философской формулы; я поклялся Сабине, что, хотя моя газета будет достаточно боевой, я не собираюсь нарушать норм вежливости — наглость мне самому не по вкусу.

Сабина похлопала себя по кончикам пальцев сложенным веером, покачала головой и снова принялась уговаривать меня, прибегая попеременно то к мольбам, то к угрозам, но я не сдавался: нет, нет и нет, — все уже решено.

— Ну, разумеется, ты предпочитаешь следовать советам всяких проходимцев и завистников, — рассердившись, бросила мне в лицо Сабина. — Поступай как знаешь, мы свой долг выполнили. — Она повернулась ко мне спиной и направилась в ложу.

Глава CXLVIII

НЕРАЗРЕШИМАЯ ПРОБЛЕМА

Газета моя вышла. Не прошло и суток, как в других газетах появилось заявление Котрина; вкратце оно сводилось к следующему: хотя он и не принадлежит ни к одной из политических партий, он все же считает необходимым заявить со всей ответственностью, что никакого, ни прямого, ни косвенного, отношения к газете своего шурина, доктора Браза Кубаса, он не имеет и выступает с осуждением идей и политической позиции этой газеты. Нынешний кабинет (как, впрочем, и любой другой, будь он составлен из столь же блестящих государственных умов), несомненно, предназначен для того, чтобы способствовать общественному прогрессу и процветанию.

Я просто не мог поверить своим глазам и даже протер их, прежде чем еще раз перечитал это неожиданное, неуместное и загадочное заявление. Если Котрин не принадлежит ни к одной из партий, то почему его так взволновал столь заурядный факт, как издание газеты? Мало ли людей одобряет или порицает правительство, однако они не делают таких заявлений в печати, да и не обязаны их делать. Я никак не мог понять, что побудило Котрина вмешаться и почему он так настроен против меня. До сих пор наши отношения были искренними и дружелюбными; при всем желании мне не удалось припомнить никаких разногласий, ни тени неудовольствия не возникало между нами после нашего примирения.

Зато память напомнила мне о различных услугах, которые я оказал Котрину; так, например, будучи депутатом, я помог ему получить поставки для судоверфи, — с той поры он занимался ими постоянно и еще недавно сам говорил мне, что по прошествии трех с небольшим лет они могут принести ему до двухсот тысяч рейсов. И даже это не удержало его от публичного осуждения своего родственника. Должно быть, какая-то очень веская причина побудила его решиться на подобный шаг, отплатив мне за все черной неблагодарностью; повторяю, что для меня его поступок оставался неразрешимой загадкой…

Глава CXLIX

ТЕОРИЯ БЛАГОДЕЯНИЯ

Столь неразрешимой, что даже Кинкас Борба не смог в ней разобраться, хотя долго и внимательно изучал заявление Котрина.

— Ну и черт с ним! — отмахнулся он. — Не стоит ломать над этим голову.

Что же до обвинения в неблагодарности, то Кинкас Борба отверг его целиком и полностью: возможно, оно даже и не лишено основания, но с позиций гуманитизма подобное обвинение абсолютно нелепо.

— Ты не можешь отрицать тот факт, что благодетель всегда получает гораздо больше удовольствия от своего благодеяния, нежели облагодетельствованный. Что такое благодеяние? Это акт, с помощью которого удовлетворяется какая-то потребность нуждающегося. Благодеяние оказано, потребность удовлетворена, и организм возвращается в исходное состояние — в состояние удовлетворенного безразличия. Представь себе, что у тебя брюки жмут в поясе; чтобы покончить с этим неудобством, ты расстегиваешь пояс, с облегчением вздыхаешь и даже испытываешь блаженство, но затем организм возвращается к прежнему состоянию безразличия, и разве ты вспоминаешь с благодарностью о своих пальцах, которые принесли тебе облегчение? Когда акт благодеяния завершен, то память о нем, естественно, улетучивается — она ведь не растение, привязанное корнями к земле. Разумеется, надежда на будущие благодеяния помогает облагодетельствованному сохранить воспоминание о благодеяниях прежних, однако явление это, — бесспорно, одно из самых замечательных из числа открытых философией на всех этапах ее существования, — объясняется тем, что наша память хранит воспоминание о прошлой нужде или, если выразиться иначе, нужда продолжается в воспоминаниях, которые воскрешают уже изжитое горе и заставляют человека принять необходимые меры предосторожности. Я отнюдь не утверждаю, что воспоминание об оказанном благодеянии не способно сохраниться само по себе, сопровождаемое более или менее сильным чувством благодарности, но это исключительный случай, не представляющий интереса для философа.

— Но если, — возразил я, — облагодетельствованный забывает о благодеянии, то еще скорее о нем должен забыть благодетель. Однако этого обычно не случается. Можешь ли ты объяснить мне, почему?

— Зачем объяснять то, что и так очевидно, — ответил Кинкас Борба и, помолчав, продолжал: — Ну хорошо, я постараюсь объяснить тебе все это поподробнее. Живучесть воспоминаний о содеянном благодеянии кроется в самой природе благодеяния и связанных с ним чувств. Прежде всего благодетель испытывает радость оттого, что им сделано доброе дело, а также от сознания, что люди способны на добрые дела. Затем у него возникает чувство превосходства над тем, кому оказано благодеяние, чувство, определяемое его положением и материальными возможностями; а подобное чувство, если судить по авторитетным источникам, наиболее сладостно для человеческого организма. Эразм Роттердамский в своей «Похвале глупости», говоря о значении лести в жизни человека, приводит пример с двумя мулами, которые услужливо почесывают друг другу спины. Оценивая по достоинству это наблюдение Эразма, я все же позволю себе развить его мысль и скажу, что ежели бы один из этих мулов мог чесать другому спину с большим усердием, то он, вероятно, испытывал бы при этом особое удовлетворение. Хорошенькая женщина без конца смотрится в зеркало потому, что знает, что она хороша собой, и испытывает чувство превосходства перед другими женщинами, менее красивыми или просто уродливыми. Так и совесть: добрые дела прибавляют ей красоты, и она не любит забывать о них. Угрызения же совести — не что иное, как ее гримаса при виде своего уродства. Помни, что хотя все на свете есть воплощение мировой души, благодеяние и связанные с ним чувства относятся к числу наиболее замечательных ее проявлений.

Глава CL

ВРАЩЕНИЕ ВОКРУГ СВОЕЙ ОСИ И ДВИЖЕНИЕ ПО ОРБИТЕ

Каждое предприятие, чувство, возраст проходит фазы, тождественные фазам жизненного цикла. Первый номер моей газеты наполнил мне душу сиянием новой зари, увенчал меня зеленью надежд, возродил во мне веселье молодости. Через полгода наступила старость, а еще двумя неделями позже — смерть, столь же незаметная, как и смерть доны Пласиды. В тот день, когда моя газета не вышла, я почувствовал себя путником, тяжело переводящим дух после дальней дороги.

Я говорил уже, что человеческая жизнь питает собой другие жизни, долгие или короткие, — так наше тело кормит живущих в нем паразитов, — и я надеюсь, что сказанное мною не выглядит чрезмерной нелепостью. Но все же, опасаясь, что суждение мое недостаточно четко и вразумительно, я позволю себе прибегнуть к такой астрономической метафоре: человек движется по орбите великого таинства жизни, одновременно вращаясь вокруг своей оси; дни его отличны от земных, так же как дни Юпитера, и из этих дней составляется год, иногда долгий, иногда короткий.

Как раз тогда, когда я закончил оборот вокруг своей оси, Лобо Навес завершил свое движение по орбите. Он умер, стоя одной ногой на лестнице, которая должна была привести его к министерскому посту. Уже несколько недель говорили, что он станет министром, и если тогда слух об этом вызвал во мне раздражение и зависть, то теперь известие о его смерти должно было меня успокоить и даже доставить мне несколько радостных минут. И я действительно обрадовался, что правда, то правда, клянусь вечностью.

Я пошел на похороны. Виржилия рыдала над гробом мужа. Она подняла голову, и я убедился, что горе ее было непритворным. Когда стали выносить гроб, она в отчаянии цеплялась за него; ее увели под руки.

Да, горе ее было искренним. И я буду искренен с вами: на кладбище я не смог говорить — тяжелый камень лежал на моей совести, и он вдруг встал у меня поперек горла. На кладбище, в ту минуту, когда я бросил горсть земли на гроб, уже опущенный в могилу, глухой удар комка земли о крышку гроба заставил меня содрогнуться, и все вокруг словно посерело и налилось свинцовой тяжестью: кладбище, траурные одежды…

Глава CLI

ОБ ЭПИТАФИЯХ

Я отделился от толпы, делая вид, что изучаю надписи на памятниках. Впрочем, они и в самом деле меня волнуют: в наш цивилизованный век в них отражается то набожное и тайное себялюбие, которое побуждает человека вырвать у смерти хоть обрывок тени, ушедшей в небытие. Быть может, потому так неутешно горе тех, чьи мертвецы покоятся в братских могилах: живым страшна участь безымянных покойников.

Глава CLII

МОНЕТА ВЕСПАСИАНА[76]

Все разъехались, только мой экипаж ждал меня у ворот. Я закурил сигару и покинул кладбище. Но перед глазами у меня снова и снова возникала погребальная церемония, я слышал рыдания Виржилии. И в этих рыданиях мне чудился отзвук смутной и непостижимой загадки. Виржилия предавала своего мужа со всей искренностью, на которую была способна, и сегодня столь же искренне оплакивала его. Как ей это удавалось?

Тщетно бился я над этой загадкой, и только когда экипаж подвез меня к дому, меня вдруг осенило: такое сочетание вполне возможно, и никакой загадки здесь нет. О, благословенная Природа! Скорбь — все равно что монета Веспасиана: деньги не пахнут и употребить их можно на что угодно. С точки зрения морали мою соучастницу, вероятно, следует осудить; но разве это важно теперь, когда покойник получил причитающиеся ему слезы! Благословенная, трижды благословенная Природа!

Глава CLIII

ПСИХИАТР

Я почувствовал, что впадаю в патетику, и решил лечь спать. Во сне мне привиделось, что я стал набобом. Проснувшись, я подумал: а хорошо бы сделаться им и в самом деле… Я люблю иногда мысленно перенестись на другой конец света и воображать себя в иной стране и даже в иной вере. Как раз недавно я размышлял о том, в результате каких социальных, религиозных и политических потрясений архиепископ Кентерберийский мог бы стать сборщиком налогов в Петрополисе[77], и производил сложные расчеты, дабы определить: сборщик вытеснит архиепископа или архиепископ устранит сборщика, и какая доля архиепископа уместится в сборщике или, быть может, последний целиком сольется с архиепископом, и так далее. Размышления вроде бы праздные и нелепые, но в действительности подобные явления имеют место; делают же из одного архиепископа — двух: одного согласно папской булле, а второго — по желанию правительства[78]. Итак, решено, я сделаюсь набобом.

Все это, разумеется, просто шутка, но когда я поделился своими размышлениями с Кинкасом Борбой, он посмотрел на меня подозрительно и даже с каким-то состраданием, после чего, по доброте душевной, принялся уверять меня, что я сошел с ума. Поначалу я было расхохотался; но благородная убежденность моего философа испугала меня. Единственно, что я мог возразить в ответ на его уверения, это то, что я не чувствую себя сумасшедшим, но поскольку все сумасшедшие говорят о себе точно так же, то подобное возражение не имело смысла. Вот и верь после этого, что философы ничего не замечают. На следующий день Кинкас Борба прислал мне врача-психиатра. Я был с ним знаком, и его появление меня испугало. Однако он вел себя так деликатно и тактично и прощался со мной в таком явно веселом расположении духа, что я осмелился спросить его, действительно ли он убежден в моей нормальности.

— Ну, разумеется, — отвечал он, улыбаясь, — редко у кого рассудок бывает в столь отменном порядке, как у вас, сеньор.

— Значит, Кинкас Борба ошибся?

— Безусловно. А вот что касается его самого… Если вы ему друг, постарайтесь как-то отвлечь его… он…

— О, господи! Вы так думаете? Может ли это быть? Человек столь незаурядный, философ!

— Это не имеет значения. Безумие вхоже в любой дом.

Можете вообразить мое огорчение. Психиатр, видя, как подействовали на меня его слова, и убедившись, что я в самом деле друг Кинкасу, постарался смягчить впечатление. Он стал уверять меня, что ничего страшного в этом нет, что крупица безумия не только не причиняет вреда, но, напротив, придает вкус жизни. Поскольку я никак не хотел с этим согласиться, врач, усмехнувшись, заговорил со мной о вещах столь необычных и странных, что я должен отвести им отдельную главу.

Глава CLIV

КОРАБЛИ В ПИРЕЕ

— Вспомните-ка, — начал психиатр, — историю о знаменитом афинском сумасшедшем, который вообразил, что все корабли, заходящие в Пирей, принадлежат ему. Сам он был жалким нищим, и, вероятно, даже Диогеновой бочки у него не было для ночлега, но зато корабли стоили золота всей Эллады. Так вот, в каждом из нас живет такой афинский безумец; и тот, кто поклянется, что ни разу в жизни не владел воображаемыми кораблями, ну, по крайней мере, хоть двумя-тремя, поверьте мне, солжет.

— И даже вы, сеньор? — изумился я.

— Даже я.

— И я тоже?

— И вы тоже; и ваш слуга, если вон тот человек, что вытряхивает в окно ковры, ваш слуга.

Действительно, один из моих слуг выбивал переброшенные через подоконник ковры, пока мы с врачом беседовали в глубине сада. Врач обратил мое внимание на то, что слуга давно уже распахнул настежь все окна, поднял шторы так, чтобы вся богато обставленная гостиная была доступна для обозрения.

— Вот видите, — сказал психиатр, — и у вашего слуги та же мания: он тоже думает, что корабли принадлежат ему, это час его безумия, и оно дарит ему высшую радость на земле.

Глава CLV

СЕРДЕЧНАЯ ЗАБОТА

Если врач прав, рассуждал я сам с собой, то Кинкаса Борбу не стоит уж очень жалеть; немного больше безумия или немного меньше — какая разница? Но все же я должен заботиться о нем и следить, чтобы его и без того больной мозг не вбирал в себя бредовые идеи со всех концов света.

Глава CLVI

ГОРДОСТЬ РАБА

Кинкас Борба не согласился, однако, с мнением психиатра насчет моего слуги.

— Приписать ему манию этого безумного афинянина, можно разве только ради образного сравнения, но ведь образ не равен логическому определению, основанному на результатах наблюдения. На деле же чувство, испытываемое твоим слугой, благородно и отлично согласуется с законами гуманитизма: я бы назвал его гордостью раба. Он хочет показать, что служит не у какого-то там…

Кинкас Борба привел также мне в пример кучеров из богатого дома — они кичатся хозяйскими лошадьми больше самого хозяина; или слуги в отелях — мера их подобострастия прямо пропорциональна общественному положению клиента. И в заключение Кинкас Борба заявил, что все проявления этого благородного и деликатного чувства суть непреложное доказательство того, что человек, даже если он всего-навсего чистильщик сапог, — всегда прекрасен.

Глава CLVII

БЛЕСТЯЩИЙ ПЕРИОД

— Ты сам — прекрасный человек, — не выдержал я, заключая его в свои объятья.

Невозможно было поверить, что такого необыкновенного человека коснулось безумие. Я так ему и сказал, поведав о подозрениях психиатра. Мои слова, видимо, не на шутку испугали Кинкаса: дрожь пробежала по его телу и он сильно побледнел.

Примерно в это же время я снова помирился с Котрином, причем мы оба предпочли не выяснять причин нашей с ним размолвки. Примирение это было весьма кстати для меня, ибо я страдал от одиночества, а моя бездеятельная, праздная жизнь наполняла меня ощущением безмерной усталости. Вскоре после нашего примирения Котрин предложил мне вступить в орден терциариев[79]. Я обратился за советом к Кинкасу Борбе.

— Ну что ж, если хочешь, можешь вступить на время. Я как раз сейчас пишу главу о догматах и обрядах. Гуманитизм должен стать религией будущего, религией единственно истинной. Христианство годится для женщин и нищих, да и другие религии стоят не больше: все они покоятся на слабости и невежестве. Христианский рай не лучше мусульманского, а что касается буддистской нирваны, то это вообще мечта паралитиков. Но ты увидишь, что такое гуманитическая религия. Завершающее поглощение, сокращательная фаза, восстановление первоначальной субстанции, а не разрушение ее, и так далее. Ты можешь вступить в этот орден, но не забывай, однако, что ты мой верный халиф.

Мои желания были теперь достаточно скромны; я вступил в орден, честно выполнял свои обязанности и могу сказать, что эта фаза была самой блестящей фазой моей жизни. Тем не менее я не стану ничего рассказывать ни о моей помощи беднякам, ни о моей работе в больнице, ни о наградах, полученных мною за добрые дела, решительно ничего.

Возможно, для общественной экономики были бы небесполезны мои соображения по поводу того, что все награды в мире не могут сравниться с тем непосредственным чувством внутреннего удовлетворения, которое испытывает человек, принося пользу другим людям. Но я поклялся хранить молчание и не собираюсь нарушать свою клятву. Кроме того, подобные чувства с трудом поддаются анализу, да и начав говорить об одном из них, придется затем сказать и о других, — глядишь, и целая глава ушла на психологические экскурсы. Посему я лишь повторяю, что это был самый блестящий период моей жизни. Проходившие передо мной картины были печальны: печально-однообразными делало их несчастье, — оно ведь так же утомительно, как и беспрерывное наслаждение, и, пожалуй, даже еще утомительней. Но радость, даруемая неимущим и страждущим, была ценным вознаграждением, и не только для тех, кому оказывалось благодеяние. Нет, радость эта была наградой и для меня — наградой столь дорогой и великой, что она даже сумела внушить мне почтение к моей собственной особе.

Глава CLVIII

ДВЕ ВСТРЕЧИ

Однако по прошествии трех или четырех лет все это мне надоело, и я вышел из ордена; на прощанье я пожертвовал крупную сумму, и мой портрет пополнил галерею выдающихся его деятелей. Но прежде чем закончить эту главу, я хочу сказать вам, что в больнице ордена я застал на смертном одре — кого бы вы думали?.. — прекрасную Марселу. И увидел я ее в тот же самый день, когда в одном из домов, густо заселенных беднотой, куда я зашел с благотворительными целями, я встретил… Теперь уж вы и вовсе не угадаете… Я встретил цветок зарослей, Эужению, дочь доны Эузебии и Виласы, — Эужению, хромую, как и прежде, но куда больше прежнего печальную.

Узнав меня, она побледнела и опустила глаза, однако замешательство ее длилось едва ли мгновенье, после чего она, подняв голову, взглянула на меня спокойно и с достоинством. Я понял, что она ни за что не примет от меня милостыни, и протянул ей руку, словно знатной даме. Она поклонилась мне и заперлась в своей каморке. Больше я ни разу ее не встречал и ничего не знаю о ее жизни, не знаю даже, умерла или нет ее мать и какие беды довели Эужению до такой нищеты. Знаю лишь, что она хрома и несчастна. С тяжелым чувством возвращался я в больницу, где и застал, как уже говорил, на смертном ложе Марселу, — она скончалась через полчаса — безобразная, тощая старуха…

Глава CLIX

ПОЛУПОМЕШАТЕЛЬСТВО

Я понял, что постарел и сам нуждаюсь в чьей-нибудь помощи и поддержке. Но Кинкас Борба вот уже полгода был в отъезде, лишив меня тем самым возможности найти утешение в лучшей из философий. Месяца через четыре он возвратился, и однажды утром я увидел Кинкаса Борбу на пороге моего дома почти в том же состоянии, в каком я встретил его впервые на бульваре. Только теперь в его глазах светилось явное безумие. Прежде всего он сообщил мне, что сжег свою рукопись и теперь начнет все сначала: его философская система нуждается в серьезном усовершенствовании. Глава о догматах веры готова, только еще не написана: гуманитизм — это действительно религия будущего.

— Ты веришь в это?

— Ты же знаешь, что верю.

Я едва выговорил эти слова. И я еще не открыл вам всю правду. Кинкас Борба не только был сумасшедшим, он еще и знал, что безумен, и проблеск сознания, словно слабый свет во мраке ночи, еще больше подчеркивал весь ужас его положения. Он понимал это, но не только не роптал на судьбу, а, напротив, считал свое безумие испытанием, ниспосланным ему мировой душой: она взяла да и подшутила над ним самим. Он цитировал мне наизусть целые главы из своей книги, антифоны и литании и даже пытался изобразить ритуальный танец, придуманный им для обрядовых церемоний, предписываемых новой религией. Зловещая грация, с которой он выделывал ногами немыслимые па, производила впечатление чего-то сверхъестественного. Временами он забивался в угол и часами сидел там, уставившись в одну точку, и в глазах его порою мелькал упрямый лучик разума, печальный, как слеза…

Вскоре он умер у меня в доме и перед смертью все без конца повторял, что боль — это только иллюзия и что Панглос, оклеветанный Панглос, вовсе не был таким дураком, каким его вывел Вольтер.

Глава CLX

ОБ ОТРИЦАНИЯХ

Время, прошедшее со дня смерти Кинкаса Борбы и до моей смерти, было заполнено событиями, описанными мной в самом начале моих «Записок». Главнейшим событием следует считать изобретение «пластыря Браза Кубаса», изобретение, похороненное вместе со мной, ибо, как вам известно, из-за него я подхватил болезнь, которая свела меня в могилу. О божественный пластырь, ты должен был сделать меня первым человеком в мире! То, что не по силам знанию и богатству, должен был сделать ты, ибо ты — идея, прямо и непосредственно внушенная мне небесами. Но судьба решила иначе, и теперь все вы обречены на вечную ипохондрию.

Эта последняя глава вся состоит из отрицаний. Я не достиг известности с помощью пластыря, я не стал ни министром, ни халифом, я не познал радостей супружеской жизни. Правда, мне не пришлось зато добывать себе хлеб в поте лица своего. Смерть доны Пласиды и помешательство Кинкаса Борбы не причинили мне страданий. Подытожив все это, кто-нибудь, пожалуй, вообразит, что одно уравновешивается другим и что мы с жизнью квиты. Но, решив так, он ошибется, ибо здесь, на том свете, я все же обнаружил сальдо в свою пользу: у меня не было детей, и я никому не оставил в наследство тщету нашего земного бытия.

ДОН КАСМУРРО

© Перевод Т. Иванова

Глава I

О НАЗВАНИИ

Однажды вечером, возвращаясь из города в предместье Энженьо-Ново, я встретил в поезде молодого человека, который жил неподалеку от меня. Обычно мы с ним только раскланивались, но на этот раз он подсел ко мне и заговорил о погоде, о политике и в довершение всего принялся читать свои стихи. Дорога была не длинная, стихи, возможно, не столь уж плохие. Однако я очень устал, и глаза у меня начали слипаться. Заметив это, мой попутчик тотчас прекратил чтение и спрятал тетрадь в карман.

— Продолжайте, — сказал я ему, очнувшись от дремоты.

— Я все прочел, — пробормотал он.

— Чудесные стихи.

Юноша хотел было снова достать рукопись, но передумал и надулся. На другой день он повсюду ругал меня, уверяя, что я настоящий «дон Касмурро». Прозвище привилось. Его подхватили соседи, не любившие меня за молчаливость и замкнутость. Оно стало предметом шуток моих городских друзей. Я не обижался, получая от них такие записки: «Дон Касмурро, в воскресенье ждите меня к обеду»; «Дон Касмурро, я еду в Петрополис, остановлюсь там у Ренании. Покиньте наконец свою пещеру отшельника в Энженьо-Ново, проведем вместе недельки две»; «Дорогой мой дон Касмурро, пора вам побывать в театре, приезжайте завтра в город, переночуете у меня: и ложу, и постель, и ужин, и чай — все вы найдете у нас, разве что девушек не будет».

Не смотрите в словарь. Слово «касмурро» там объяснено совсем по-другому. А в простонародье так называют людей замкнутых и молчаливых. Словечко «дон» мои соседи прибавили для пущей важности: вот, мол, какой спесивый идальго! Дон Затворник, Дон Молчальник — величают меня лишь за то, что я задремал в поезде! Однако трудно придумать более подходящее наименование для моей повести, и если мне не придет в голову ничего лучшего, я озаглавлю ее «Дон Касмурро». Тогда мой поэт из предместья узнает, что я на него не в обиде. Увидев книгу с выдуманным им прозвищем на обложке, он без труда сможет приписать себе все произведение. И не диво — ведь существуют книги, в которых одно название принадлежит автору, а встречаются и такие, где даже этого нет.

Глава II

О КНИГЕ

Теперь, объяснив название, я приступаю к самой книге. Впрочем, сначала расскажу, что заставило меня взяться за перо.

Я человек одинокий, живу вдвоем со слугой, в собственном доме. Особенности моего жилища объясняются причинами столь личного свойства, что мне трудно говорить о них. Поселившись на старости лет в предместье Энженьо-Ново, я задумал там воссоздать дом, в котором протекало мое детство. Архитектор и художник прекрасно поняли мои намерения: они возвели двухэтажное здание, в три окна по фасаду, с балконом, выходящим в сад. В большой зале стены и потолок расписаны гирляндами мелких цветочков, свисающих из клювов больших птиц. По углам потолка фигуры — аллегории четырех времен года, на стенах медальоны с изображениями Цезаря, Августа, Нерона и Масиниссы[80]. Все в точности как в старинном доме на улице Матакавалос… Неизвестно, почему выбор пал именно на эти личности. Когда наша семья переехала в тот дом, их портреты уже красовались там. И неудивительно: в те времена отечественную живопись часто уснащали классикой, а стены украшали изображениями античных полководцев. Мне удалось добиться сходства и в другом — около дома разбит сад с тенистыми деревьями и вырыт колодец с водоемом для стирки. Я отыскал старинную мебель, старинную посуду. Слоном, создал себе тихий приют, отгородившись, как и прежде, от житейских тревог.

Я задался целью связать воедино начало и конец жизни, восстановить детство в старости. Однако возможно ли повернуть время вспять? Лицо мое как будто осталось прежним, но выражение его совсем другое. Если бы мне не хватало спутников моей тогдашней жизни — это бы еще полбеды: человек довольно быстро примиряется с потерей близких; но недоставало главного — меня самого, — тут уж ничего не поделаешь. Любая подделка, подобно краске на бороде и усах, не проникает глубже наружного покрова, как говорится в протоколах вскрытия; душу перекрасить нельзя. Метрическое свидетельство о том, что мне двадцать лет от роду, могло бы, как и любой фальшивый документ, обмануть посторонних, но я-то знаю свой истинный возраст. С теперешними своими друзьями я познакомился недавно; а друзья юности давно отправились к праотцам. Из моих новых подруг одних я знаю лет пятнадцать, других меньше — и почти все они считают себя молодыми. Двум или трем из них, пожалуй, удалось бы заставить и остальных поверить в это, если бы они не говорили на таком устаревшем языке, что приходится то и дело прибегать к словарю, а такое общение, согласитесь сами, утомительно.

Между прочим, то, что жизнь изменилась, не означает, будто она стала хуже, дело не в этом. Прежняя жизнь представляется мне уже не столь привлекательной, как раньше; но зато я успел забыть многие неприятности, которые отравляли мое существование, и сохранил в памяти сладостные воспоминания. Сейчас я редко бываю в обществе и мало разговариваю, еще меньше развлекаюсь. Большую часть дня работаю в саду или на огороде, остальное время отвожу чтению; аппетит у меня хороший, сон тоже.

Но все в жизни приедается, и это однообразие в конце концов начало тяготить меня. Тогда я решил написать книгу. Меня привлекали равно и юриспруденция, и философия, и политика, но я чувствовал себя недостаточно сведущим в этих предметах. Новая мысль осенила меня: а не создать ли «Историю предместий», только, разумеется, не такую скучную, как записки падре Луиса Гонсалвеса дос Сантоса, посвященные городу; это была задача поскромнее, но и здесь требовалась большая предварительная работа, тщательный отбор материалов и фактов. И вот тогда заговорили те, чьи лица я увековечил на стенах своего дома в тщетной попытке восстановить ушедшее время, и посоветовали мне самому поведать о былом. Быть может, когда я начну рассказ, создастся иллюзия прошлого и легкие тени явятся мне как поэту (не стихоплету из поезда, а творцу «Фауста»): «Вы вновь явились, смутные виденья…»

Эта мысль так понравилась мне, что я тут же взялся за перо. Нерон, Август, Масинисса и ты, великий Цезарь, вдохновивший меня написать записки о моей жизни, благодарю вас за совет. Поведав миру свои воспоминания, я снова переживу былое, а заодно подготовлюсь к более обширному труду. Итак, начнем экскурс в прошлое со знаменательного ноябрьского вечера, который я никогда не забуду. Были в моей жизни другие вечера — счастливые и несчастливые, но ни один так не запечатлелся у меня в памяти. А почему, вы сейчас узнаете.

Глава III

ЖОЗЕ ДИАС РАСКРЫВАЕТ ТАЙНУ

Я собирался было войти в гостиную, но, услышав, что в разговоре упоминают мое имя, остался за дверью. Происходило это в доме на улице Матакавалос в ноябре месяце весьма отдаленного, к сожалению, года; не менять же мне даты своей жизни в угоду тем, кто не любит старые истории; так вот, это происходило в 1857 году.

— Донья Глория, вы еще не отказались от мысли поместить нашего Бентиньо в семинарию? Тогда поторопитесь, а то может возникнуть препятствие.

— Какое препятствие?

— Очень серьезное.

Моя мать спросила, в чем оно состоит; Жозе Диас выглянул за дверь проверить, нет ли кого-нибудь в коридоре; не заметив меня, он вернулся в залу и, понизив голос, сообщил, что опасность таится в соседнем доме, в семье Падуа.

— В семье Падуа?

— Я давно собирался сказать вам об этом, но не осмеливался. Меня беспокоит, что нашего Бентиньо с дочерью Черепахи и водой не разольешь. В том-то и беда: они могут полюбить друг друга, и тогда, сеньора, вам нелегко будет их разлучить.

— Не понимаю. Что значит водой не разольешь?

— Так говорится. Дети постоянно вместе, вечно у них какие-то секреты. Бентиньо днюет и ночует у соседей. Девочка еще глупенькая, а отец ее делает вид, будто ничего не видит; может, он и не прочь, чтобы дело зашло подальше… Я понимаю, сеньора, вы не верите в возможность подобных намерений, ибо у вас чистая душа…

— Но, сеньор Жозе Диас, я часто наблюдала, как ребятишки играют, и никогда не замечала ничего дурного. Подумайте — Бентиньо нет и пятнадцати лет, а Капиту только что исполнилось четырнадцать: они еще совсем дети. Не забывайте, что они вместе росли. Вот уже десять лет, как они дружат; с того ужасного наводнения, от которого пострадало имущество Падуа. Я и представить себе не могу… Как по-твоему, братец Косме?

Дядя Косме ответил «ба!», что в переводе на обычный язык означало: «Все это выдумки Жозе Диаса; дети веселятся, и прекрасно; сыграем-ка лучше в триктрак!»

— Да, мне кажется, вы ошиблись, сеньор Жозе Диас.

— Возможно, дорогая сеньора, я первый буду радоваться, если окажусь неправ, — но поверьте, я не стал бы говорить необоснованно…

— Во всяком случае, Бентиньо скоро уедет, — прервала моя мать. — Я попрошу, чтобы его как можно скорее приняли в семинарию.

— Прекрасно, раз вы не передумали, вопрос решен. Бентиньо покорится воле матери. К тому же бразильская церковь занимает высокое положение в стране. Не забывайте, что во главе Учредительного собрания стоял епископ, а падре Фейжо[81] управлял империей.

— Да, управлял как черт знает кто, — не удержался дядя Косме, вспомнив старые политические распри.

— Простите меня, доктор, я никого не защищаю, я просто хотел доказать, что духовенство и поныне играет в Бразилии важную роль.

— Лучше докажите, что еще не разучились играть в триктрак; сходите-ка за доской. А что касается мальчика, то, уж если ему суждено стать священником, пусть он не приучается исповедовать девушек за дверьми. Но послушай, сестрица Глория, неужели так необходимо делать из него священника?

— А мой обет?

— Ты дала обет… но, по-моему, такое обещание… я не уверен… Мне кажется, по зрелом размышлении… А вы как думаете, кузина?

— Я?

— Конечно, — продолжал дядя Косме, — каждый из нас отвечает только за себя, а бог за всех. Однако обет, данный столько лет назад… Но что это, сестра Глория? Ты плачешь? Вот так так! Есть из-за чего лить слезы!

Мать тихонько всхлипывала. Кузина, по-видимому, подошла ее утешить. Наступило молчание, и я уже направился было в гостиную, но какая-то неведомая сила приковала меня к полу… Я не расслышал слов дяди Косме. Тетушка Жустина приговаривала: «Кузина Глория! Кузина Глория!» Жозе Диас извинялся: «Если бы я знал, я и не заикнулся бы об этом, я заговорил лишь из чувства преданности, уважения и любви, дабы исполнить тяжкий, наитягчайший долг…»

Глава IV

НАИТЯГЧАЙШИЙ ДОЛГ

Жозе Диас любил употреблять прилагательные в превосходной степени. Они помогали ему облекать мысли в монументальную форму и за неимением мыслей — удлинять фразы. Приживал направился в другую комнату за доской для триктрака. Я прижался к стене, и он прошел мимо в белых, как всегда тщательно выглаженных панталонах со штрипками, в жилете и в галстуке на пружине. Едва ли в Рио-де-Жанейро да, пожалуй, и на всем свете кто-нибудь еще носил короткие и облегающие панталоны со штрипками. Шею его сжимал черный шелковый галстук со стальным обручем внутри, так что бедняга не мог пошевельнуться. Ситцевый жилет, домашняя куртка казались на нем парадным костюмом. Худой, со впалыми щеками, с небольшой лысиной, Жозе Диас вполне выглядел на свои пятьдесят пять лет. Ходил он, по обыкновению, неторопливо, но не разболтанной, ленивой походкой, а нарочито медленно, и поступь его напоминала силлогизм: сначала предпосылка, затем следствие, а уж потом заключение. Наитягчайший долг!

Глава V

ПРИЖИВАЛ

Но не всегда Жозе Диас шагал важной и размеренной поступью. Иногда он принимался жестикулировать, бывал скор и тороплив в движениях, — это у него получалось столь же естественно. Порой приживал разражался смехом; он хохотал как будто и против воли, но весьма заразительно, ибо щеки, губы, глаза, все лицо, фигура, все существо его сотрясалось от неудержимого веселья. Впрочем, он умел быстро становиться серьезным.

Приживал появился в нашем семействе с давних пор. Отец мой жил тогда на старой фазенде[82] Итагуаи́, а я только что родился. Жозе Диас выдавал себя за врача-гомеопата и постоянно носил с собой гомеопатический справочник и аптечку. В то время свирепствовала эпидемия лихорадки. Жозе Диас вылечил надсмотрщика и рабыню и наотрез отказался от вознаграждения. Тогда отец предложил платить ему небольшое жалованье, если он останется у нас. Но тот отклонил предложение, заявив, что решил посвятить себя лечению бедняков.

— А кто вам мешает их лечить? Живя здесь, вы можете ходить куда угодно.

— Я вернусь к вам через три месяца.

Однако вернулся он через две недели да так и остался у нас в доме, хотя ему ничего не платили, а лишь иногда делали подарки на праздники. Когда моего отца избрали депутатом, наша семья переехала в Рио-де-Жанейро. Приживала взяли с собой и отвели ему комнату. Вскоре в Итагуаи́ снова разразилась эпидемия, и отец попросил Жозе Диаса осмотреть рабов. Тот ничего не ответил, вздохнул и наконец признался, что выдал себя за врача только для пропаганды нового течения в медицине; правда, он долго и серьезно изучал гомеопатию, но совесть не позволяет ему больше принимать больных.

— Но ведь в прошлый раз вы спасли моих рабов.

— Да, как будто, хотя скорее всего их спасли лекарства, указанные в книгах. Лекарства и бог. А я вел себя как шарлатан; правда, намерения у меня были самые благородные: гомеопатия — истинная наука, и, чтобы служить истине, я лгал, но теперь довольно.

Однако его не прогнали. Отец не мог с ним расстаться. Жозе Диас сумел сделаться незаменимым в доме; к нему относились словно к члену семьи. Когда отец мой умер, горе приживала было невообразимо — так мне рассказывали, сам я этого, конечно, не помню. Растроганная такой преданностью, мама решила не отпускать его от себя и, когда через неделю он пришел попрощаться с ней, сказала:

— Не уезжайте, Жозе Диас.

— Повинуюсь, моя сеньора.

Отец оставил приживалу маленькое наследство: страховой полис и несколько хвалебных слов в завещании. Жозе Диас переписал их, вставил в рамку и повесил в своей комнате над кроватью. «Похвала дороже денег», — говаривал он неоднократно. Со временем все домашние стали слушаться или, по крайней мере, слушать его, он этим не злоупотреблял и всегда стремился предупреждать желания других. Приживал стал нашим другом, и если я не говорю — лучшим, то лишь потому, что в этом мире все несовершенно. Не обвиняйте его в низости душевной — он угодничал скорее по склонности характера, чем из расчета. Одежды хватало ему надолго; он был не из тех, кто скоро изнашивает платье. Даже старый, потертый и лоснящийся костюм сидел на нем почти элегантно. Он был начитан, хотя и читал все подряд. Знаний его вполне хватало, чтобы развлекать общество по вечерам, объясняя различные явления природы или поддерживая разговор о воздействии жары и холода, о Северном полюсе, а то и о Робеспьере. Часто он рассказывал о своем путешествии в Европу и признавался, что, если бы не мы, он бы уже давно туда вернулся; у него остались друзья в Лиссабоне, но наша семья, говорил он, для него превыше всего на свете после бога.

— После или до? — спросил его однажды дядя Косме.

— После, — ответил приживал, исполненный благочестия.

Моя набожная мать обрадовалась, что он поставил бога на должное место, и улыбнулась Жозе Диасу; тот благодарно кивнул в ответ. Время от времени мать давала ему деньги на мелкие расходы, а дядя Косме, который был адвокатом, поручал переписывать судебные бумаги.

Глава VI

ДЯДЯ КОСМЕ

Дядя Косме поселился у нас в доме после смерти моего отца. Дядя овдовел еще раньше, чем мать, тетушка Жустина — тоже, и наш дом стал домом трех вдовцов.

Судьба часто нарушает естественный ход событий. Дядя Косме, рожденный для спокойной и тихой жизни, не мог разбогатеть на своей должности. Он едва сводил концы с концами. У него была контора на старинной улице Виолас, рядом с судом, который находился в здании бывшей тюрьмы. Дядя специализировался на уголовных делах. Жозе Диас никогда не пропускал его выступлений в суде. Он собственноручно облачал оратора в мантию, а потом помогал снимать ее. Дома приживал долго и подробно рассказывал о дебатах, осыпая дядю Косме множеством комплиментов, а тот, при всей своей скромности, расплывался в улыбке.

Дядя был тучный, страдающий одышкой человек. Помню, как он отправлялся по утрам в контору верхом на кобыле, подаренной ему моей матерью. Негр приводил лошадь из конюшни и держал в поводу, пока дядя поднимал ногу и ставил ее в стремя. Затем следовала минутная передышка; дядя Косме несколько раз пытался оттолкнуться от земли, но неудачно. Наконец, собрав все свои силы — физические и моральные, дядя Косме внезапно отрывался от земли и благополучно опускался в седло. А лошадь и виду не подавала, что он оказал ей такую честь. Дядя устраивался поудобнее и отправлялся в путь.

Никогда не забуду, что проделал со мной однажды дядя. Родившись и прожив два года в усадьбе, я не умел, как ни странно, ездить верхом и боялся лошадей. Дядя Косме неожиданно схватил меня и посадил в седло. Оказавшись один-одинешенек так высоко от земли (мне было тогда всего девять лет), я отчаянно завопил: «Мама! Мама!» Бледная и трепещущая мать прибежала, думая, что меня убивают; она сняла меня с лошади и принялась успокаивать, между тем как ее брат искренне удивлялся.

— Сестрица Глория, почему этот трусишка испугался смирной лошадки?!

— Он не привык к лошади.

— Пора привыкать. В любом случае — станет ли он городским священником или викарием в деревне, даже если ему просто захочется покрасоваться среди молодежи, Бентиньо понадобится умение ездить верхом. Если мы его не обучим, он будет потом упрекать нас, сестра Глория.

— Ну и пусть упрекает, а я за него боюсь.

— Бояться! Вот еще!

В конце концов я все же научился ездить верхом, но без особого удовольствия, лишь бы не отстать от других. «Значит, пришла для него пора любви»[83],— говорили обо мне, когда я начал брать уроки верховой езды. О дяде Косме нельзя было сказать того же. Он ездил на лошади просто по привычке. Для него пора любви уже миновала. Рассказывали, что в юности дядя пользовался успехом у дам и активно участвовал в борьбе партий, но годы умерили его политические и любовные страсти, а излишняя полнота заставила отказаться от всех общественных и личных увлечений. Теперь он лишь выполнял свои служебные обязанности и обходился без любви. А в часы досуга предавался созерцанию или играл в триктрак. Иногда ему удавалось сострить.

Глава VII

ДОНЬЯ ГЛОРИЯ

Моя мать была хороша собой. Когда умер мой отец Педро де Албукерке Сантьяго, ей пошел всего тридцать второй год; она могла бы вернуться обратно на фазенду Итагуаи́. Но она предпочла остаться вблизи от церкви, где похоронила своего мужа. Донья Глория продала имение и рабов, приобрела несколько доходных домов и страховых полисов и поселилась в особняке на улице Матакавалос, где протекли два последних года ее замужней жизни. Она была дочерью сеньоры Фернандес из Минас-Жераис[84].

Так вот, в этот благословенный 1857 год, с которого я начал свой рассказ, донья Мария да Глория Фернандес Сантьяго достигла сорокадвухлетнего возраста. Она все еще была красива и моложава, но как будто пыталась скрыть это от всех, хотя природа словно решила пощадить ее от следов времени. Мать всегда одевалась в темное, без украшений, и носила черную шаль, скрепленную на груди камеей. Волосы, причесанные на пробор, она закалывала на затылке старым черепаховым гребнем, изредка прикрывая их белым бумажным чепчиком. С утра до позднего вечера наблюдая за хозяйством, ходила она по дому, бесшумно ступая в мягких кордовских туфлях.

У меня на стене висит портрет, на котором изображены мои родители. Краски потемнели, но все же по картине можно составить себе представление о них обоих. Я совсем не помню отца, у меня осталось лишь смутное впечатление, что он был высокий, с длинными волосами; на портрете у него круглые глаза, которые следуют за вами повсюду, — этот эффект, достигнутый живописцем, очень удивлял меня в детстве. Шея у отца выступает из черного галстука, несколько раз обвязанного вокруг нее, лицо бритое, кроме висков. Моя мать на портрете красавица. Ей едва исполнилось двадцать лет, в руках она держит цветок, как бы предлагая его мужу. И по лицам обоих видно, что если супружеское счастье можно сравнить с лотерейным билетом, то этим супругам достался выигрыш в жизненной лотерее.

Отсюда я заключаю, что лотереи незачем упразднять. Еще ни один из тех, кому улыбнулось счастье, не называл лотерею безнравственной, как никто не жаловался на ящик Пандоры, потому что на дне его таится надежда: надо же ей где-нибудь быть. Мои родители были счастливы в браке, они любили друг друга и ушли из этой жизни в другую затем, быть может, чтобы продолжить свой счастливый сон. Когда мысли о лотерее и Пандоре начинают меня раздражать, я обращаю взор к картине, висящей на стене, и примиряюсь с белыми билетиками и зловещим ящиком. Портрет достоин оригиналов. Мать, протягивающая мужу цветок, как бы говорит: «Я твоя, прекрасный рыцарь!» А отец, глядя на окружающих, словно восклицает: «Видите, как эта женщина меня любит…» Не знаю, ссорились ли они, я тогда еще не родился или был совсем маленьким. Помню только, что после смерти мужа мать горько плакала; но счастливое выражение обоих лиц на портрете не переменилось со временем. Он так и остался моментальной фотографией семейного счастья.

Глава VIII

НАСТАЛА ПОРА

Однако настала пора вернуться к памятному мне ясному и прохладному ноябрьскому вечеру, тихому и спокойному, как наш дом и окружавший его квартал. Поистине то был решающий вечер в моей жизни. События, происходившие раньше, служили только вступлением: загримировывали и одевали актеров перед выходом на сцену, зажигали свечи, настраивали скрипки… А теперь начиналось представление. «Жизнь — это опера», — говорил мне старый итальянский тенор, много лет проведший в Бразилии. Однажды он разъяснил мне свое определение жизни настолько убедительно, что я в него уверовал. Поэтому стоит, мне кажется, поведать о нем и вам, да и рассказ займет немного места.

Глава IX

ОПЕРА

Итальянский певец уже потерял голос, но никак не мог с этим примириться. «Голос не звучит оттого, что я не пою», — уверял он. Каждый раз, когда из Европы приезжала новая труппа актеров, тенор отправлялся к импресарио и, призывая небо в свидетели, жаловался на всеобщую несправедливость. Однако новый антрепренер оказывался не лучше других, и бедняга, выходя от него, вопил, что все против него сговорились. Он носил усы, подобно оперным героям, и, несмотря на преклонный возраст, походил на гуляку. Подчас он глухим, сдавленным голосом мурлыкал какую-нибудь арию, такую же старую, как и он сам. Иногда итальянец приходил ко мне обедать. Как-то раз, выпив достаточное количество кьянти, он снова повторил свое определение жизни, и, когда я ответил, что, по-моему, жизнь скорее похожа на битву или опасное путешествие, он покачал головой и возразил:

— Жизнь — опера, и опера сложная. Тенор и баритон оспаривают друг у друга сопрано в присутствии баса и статистов, а случается — сопрано и контральто борются за тенора в присутствии того же баса и тех же статистов. Много хоров, танцев и превосходная оркестровка…

— Но, мой дорогой Марколини…

— Что?..

Отпив глоток вина, он поставил стакан и изложил мне историю создания этой оперы. Вот она.

Либретто сочинил бог. А музыку написал сатана, молодой композитор с большим будущим, который учился в небесной консерватории. Он соперничал с архангелами Михаилом, Рафаилом и Гавриилом и не мог перенести того, что им доставались все награды. А может быть, слащавая религиозная музыка собратьев претила его трагическому гению. Сатана вздумал бунтовать, но бунт вовремя пресекли, а зачинщика его выгнали из консерватории. Все бы на этом и кончилось, если бы создатель не вздумал написать либретто оперы, которое потом забросил, сообразив, что такой род занятий ему не к лицу. Сатана захватил рукопись с собой в ад. Стремясь доказать, что он лучше других, — а возможно и желая примириться с небом, — он сочинил партитуру и, закончив ее, сразу отправился к всевышнему.

— Господь, полученный мной урок не пропал даром, — сказал композитор. — Вот партитура, посмотрите ее, исправьте и велите исполнить мое сочинение, а если оно покажется вам достойным, позвольте мне припасть к вашим ногам.

— Нет, — ответил бог, — я ничего не желаю знать.

— Но ведь вы…

— Не желаю! Не желаю!

Сатана принялся умолять создателя, но все было тщетно. Наконец богу наскучили его мольбы, он сжалился и разрешил исполнить оперу. Создали специальный театр — то есть нашу планету, составили труппу, хор и кордебалет, распределили все роли, главные и второстепенные.

— Теперь прослушайте хоть несколько репетиций!

— Этого еще не хватало! Достаточно того, что я написал текст и готов разделить с тобой авторские права.

Отсюда и проистекало все зло: ведь многие несообразности легко можно было бы устранить на предварительном прослушивании. А отсутствие дружеского сотрудничества привело к тому, что в некоторых сценах музыка и текст не соответствуют друг другу. Правда, нашлись ценители, заявлявшие, что в том-то и заключается вся прелесть композиции, а терцет в раю, арию Авеля, а также хоры гильотинированных и рабов они объясняли стремлением к разнообразию. По мнению людей беспристрастных, в опере встречаются повторы без всяких к тому оснований, а некоторые мотивы попросту начинают надоедать. Имеются непонятные места — маэстро злоупотребляет массовыми сценами и хорами, смысл которых трудно разгадать. Зато оркестровка выполнена блестяще.

Друзья композитора утверждали, что трудно себе представить более совершенное произведение. Кое-кто из них все же обнаружил отдельные шероховатости, пробелы и неясности, но считалось, что по ходу действия пробелы восполнятся, а содержание прояснится, когда маэстро исправит места, недостойные возвышенной мысли создателя. Совсем другое говорили друзья либреттиста. Они уверяли, что либретто вконец испорчено и партитура, местами красивая и искусно разработанная, не соответствует тексту. Там, например, нет и следа гротеска. А сочинитель музыки вздумал подражать «Виндзорским проказницам»! Такое обвинение не без оснований оспаривается сторонниками сатаны. Они доказывают, что в то время, когда молодой сатана писал свою оперу, ни комедия Шекспира, ни ее автор еще не появились на свет. По их словам, гениальный английский драматург так искусно скопировал оперу сатаны, что его пьеса кажется оригинальным произведением, а на самом деле это явный плагиат.

— Спектакль, — заключил старый тенор, — будет жить, пока существует сам театр, наша планета; трудно сейчас предсказать, в каком году она погибнет в силу астрономической неизбежности. Успех оперы все возрастает. Поэт и музыкант в положенное время получили авторский гонорар и распределили его согласно Священному писанию: «…ибо много званых, а мало избранных…» Богу досталось золото, сатане — бумажки.

— Вы все шутите…

— Шучу? — Он захлебнулся от негодования, но скоро пришел в себя и продолжал: — Дорогой Сантьяго, я никогда не шучу. Мои слова — чистая правда. В далеком будущем, когда все книги будут сожжены за ненадобностью, кто-нибудь, возможно тенор, и тенор итальянский, возвестит эту истину людям. Все на свете лишь музыка, друг мой. Вначале было «до», от «до» произошло «ре», и так далее. У моего стакана, — он снова наполнил бокал вином, — тоже есть свой коротенький мотив. Вы не различаете его? Камень или дерево мы совсем не слышим, а ведь все они из той же оперы…

Глава X

Я ПРИНИМАЮ ТЕОРИЮ ИТАЛЬЯНЦА

Разумеется, странно, что тенор увлекся метафизикой, но потеря голоса все объясняет: многие философы по существу лишь теноры, оставшиеся не у дел.

А я, дорогой читатель, принимаю теорию своего старого друга Марколини. Она вполне правдоподобна, отчасти даже неоспорима, а главное — моя жизнь вполне подходит под определение: «Жизнь — это опера». Вначале я пел в нежнейшем дуэте, потом в трио и, наконец, в квартете… Но к чему забегать вперед, вернемся к началу рассказа, к тому вечеру, когда я узнал благодаря Жозе Диасу, что уже участвую в дуэте. Ибо, любезный читатель, именно мне в первую очередь открыл он глаза своими наветами. Он выдал мою тайну мне самому.

Глава XI

ОБЕТ

Как только приживал скрылся в коридоре, я выбрался из своего убежища и побежал на веранду. Не слезы матери взволновали меня, я не доискивался их причины. Вероятно, мать плакала оттого, что намеревалась сделать меня священником: кстати, расскажу вам об этом, — то была старая история шестнадцатилетней давности.

Возникло это намерение, когда я еще не появился на свет. Первый ребенок у моей матери родился мертвым, и она стала молить бога, чтобы он даровал ей второго, обещая, если у нее родится мальчик, отдать его церкви. А сама втайне надеялась, что у нее будет девочка. Мать ничего не рассказывала мужу, откладывая неприятный разговор до моего поступления в школу, но, овдовев, и подумать не могла о разлуке со мной. При ее набожности и религиозности ей и в голову не пришло отказаться от своего обета, напротив, она поведала о нем друзьям и родственникам, взяв их таким образом в свидетели. Всеми силами желая оттянуть наше расставанье, мать учила меня дома чтению, письму, латыни и закону божьему. Занимался со мною падре Кабрал, старый приятель дяди Косме, приходивший по вечерам играть с ним в триктрак.

Легко давать обеты, когда срок их исполнения далек, — кажется, он никогда не настанет. Мать надеялась, что со временем все как-нибудь уладится. А пока она приучала меня к мысли о церкви: детские игрушки, молитвенники, изображения святых, беседы — все в нашем доме склоняло меня к сутане. Когда мы ходили в церковь, мать велела мне внимательно следить за священником и запоминать его движения. Дома я играл в мессу, правда тайком: мать внушала мне, что месса — дело серьезное. Мы устраивали алтарь. Капиту была пономарем, я — священником, но обряд причащения мы совершали по-своему и освященные облатки, которые заменяли нам сладости, делили между собой. Маленькая соседка часто спрашивала при встрече: «Будет сегодня месса?» Я уже знал, что она имеет в виду, и отправлялся к матери выпрашивать лакомства. Потом мы сооружали алтарь, и, спеша ускорить церемонию, я в нетерпении коверкал латынь. «Dominus, non sum dignus…» — «Господи, я недостоин…», полагалось три раза повторить эти слова, но, помнится, я едва успевал пробормотать их один раз, такими сластенами были и священник и пономарь. Мы не пили ни вина, ни воды: вина нам не давали, а вода испортила бы все удовольствие.

В конце концов со мной перестали говорить о семинарии, и я решил, что с нею покончено. Пятнадцатилетнего юношу, не одаренного особым призванием, куда больше влечет семинария Жизни, чем семинария Сан-Жозе. Мать часто глядела на меня с отчаянием и под любым предлогом брала за руку, чтобы крепко ее пожать.

Глава XII

НА ВЕРАНДЕ

На веранде я остановился; я был ошеломлен, ноги дрожали, сердце билось так, словно хотело выскочить из груди. Не решаясь пойти к соседям, я принялся ходить по веранде, то останавливаясь, чтобы прийти в себя, то снова шагая взад и вперед. Смутные голоса повторяли мне слова Жозе Диаса:

«Дети постоянно вместе…»

«Вечно у них какие-то секреты…»

«Они могут полюбить друг друга…»

Волненье, охватившее все мое существо, чувство неведомого дотоле восторга, словно передавалось каменным плитам, по которым я ступал в тот вечер, и колоннам, мелькавшим то справа, то слева от меня. Неизъяснимое блаженство разливалось во мне. По временам я не мог сдержать довольной улыбки, так не вязавшейся с моим чудовищным прегрешением. А голоса продолжали невнятно твердить:

«Вечно у них какие-то секреты…»

«Дети постоянно вместе…»

«Они могут полюбить друг друга…»

Видя мое беспокойство и догадываясь о его причине, кокосовая пальма прошелестела над моей головой, что пятнадцатилетним мальчикам вовсе не стыдно прятаться по углам с четырнадцатилетними девочками, напротив, подросткам и заниматься больше нечем, да и углы специально для этого созданы. Пальма была старая, а я верил старым пальмам больше, чем старым книгам. Птицы, бабочки, стрекоза, предвещавшая лето, — все поддакивали ей.

Так, значит, я люблю Капиту, а Капиту любит меня? В самом деле, мы все время проводили вместе, но я понятия не имел, что у нас с ней какие-то секреты. До отъезда моей подруги в колледж мы просто играли и шалили вместе; после ее возвращения наша дружба восстановилась не сразу. Между тем говорили мы о самых обычных вещах. Капиту называла меня то «мой красавчик», то «мой дружок», то «мой цветочек»; иногда она брала меня за руку и перебирала пальцы. Я припомнил все наши беседы и еще раз ощутил удовольствие, которое испытывал, когда она ерошила мои волосы; они ей очень нравились. Не решаясь коснуться ее волос, я уверял, что они гораздо красивее моих. У Капиту действительно были великолепные волосы, но в ответ на мои похвалы она с притворной грустью качала головой. Я пытался доказать ей свою правоту. Маленькая соседка спрашивала, видел ли я ее во сне, и, если я отвечал отрицательно, рассказывала мне свои сны, в которых с нами происходили поразительные приключения: мы поднимались на гору Корковадо по воздуху, танцевали на луне, и ангелы спрашивали, как нас зовут, чтобы дать наши имена новорожденным. И никогда мы не разлучались. В моих сновидениях ничего подобного не происходило, чаще всего они лишь повторяли дневные события. Однажды Капиту обратила внимание на это, заявив, что ее сны интересней моих. Поколебавшись немного, я ответил ей, что они так же прекрасны, как та, что их видит… Она вспыхнула.

По правде говоря, только на веранде я понял, какое чувство владело мной. Оно было приятным и неизведанным, но раньше я и не старался его разгадать. Теперь мне открылась причина внезапного молчания, наступавшего между нами в последнее время, полунамеков, неопределенных вопросов и ответов, забот друг о друге и увлечения, с каким мы вспоминали детство. Просыпаясь, я думал о Капиту и мысленно разговаривал с ней; заслышав ее шаги, я вздрагивал. Когда у нас дома заходила речь о моей подружке, я прислушивался внимательнее, чем прежде, радуясь, если ее хвалили, и огорчаясь, если ее ругали, гораздо сильнее, нежели в то время, когда мы всего лишь играли вместе. Образ Капиту не покидал меня даже в церкви во время службы.

И все это я увидел теперь в истинном свете благодаря Жозе Диасу; он раскрыл мою тайну мне самому, и поэтому я простил ему дурные намерения и возможные их последствия. В тот момент он был мне дороже вечной истины, вечной доброты и всех прочих вечных добродетелей. Я люблю Капиту! Она любит меня! Я шагал, останавливался и снова пускался в путь. Никогда не забуду первого пробуждения своих жизненных сил, когда большой неизведанный мир словно открылся предо мной. Мне кажется, подобное ощущение ни с чем несравнимо. Возможно, потому, что испытал его я сам. А главное, потому, что я испытал его впервые.

Глава XIII

КАПИТУ

Вдруг я услышал, как из соседнего дома закричали:

— Капиту!

Девочка ответила из сада:

— Да, мама!

Из дома снова раздался голос:

— Иди сюда!

Тут ноги опрометью понесли меня в сад, а оттуда к соседям. Дорога привычная — разве их удержишь? Ведь ноги и руки могут действовать самостоятельно, если голова отказывается ими повелевать. Я и опомниться не успел, как очутился у калитки, соединявшей оба палисадника. Моя мать велела сделать ее, когда мы с Капиту были еще детьми. Калитка не запиралась, достаточно было толкнуть ее или дернуть к себе, чтобы открыть. Кроме нас, ею почти никто не пользовался. В детстве мы играли в гости: один из нас стучался в калитку, а другой встречал его со всяческими церемониями. Когда заболевали куклы у Капиту, я их лечил. Я приходил к больным с палкой под мышкой, подражая доктору Жоану да Коста с его неизменной тросточкой, щупал пульс, просил показать язык. «Она не слышит, бедняжка!» — восклицала Капиту. Тогда я почесывал подбородок, как доктор, и обязательно советовал поставить пиявки или дать рвотного: так обычно лечил нас медик.

— Капиту!

— Да, мама!

— Хватит тебе портить стену, иди сюда.

Голос зазвучал явственнее, — видимо, мать приблизилась к двери. Я хотел было войти в сад, но мои ноги, еще недавно столь резвые, будто приросли к земле. Наконец, собравшись с духом, я толкнул калитку и очутился рядом с Капиту. Она стояла ко мне спиной и царапала ограду гвоздем. Шум отворяемой калитки заставил ее обернуться; увидев меня, девочка прислонилась к стене, словно загораживая что-то. Я направился к подруге; выражение моего лица удивило ее.

— Что с тобой? — спросила она.

— Со мной? Ничего.

— Нет, с тобой что-то случилось.

Я хотел разубедить ее, но был не в состоянии вымолвить ни слова. Сердце мое так и рвалось из груди. Я не мог отвести глаз от этой высокой и сильной четырнадцатилетней девочки в выцветшем ситцевом платьице, из которого она давно выросла. Две густые косы, связанные вместе, спускались до пояса. Она была смуглая, с большими ясными глазами, прямым изящным носом, тонким ртом и широким подбородком. Несмотря на то что ей приходилось выполнять грубую работу по дому, она тщательно следила за своими руками; от них не пахло туалетным мылом и притираниями, колодезная вода и простое мыло помогали Капиту содержать их в безукоризненной чистоте. На ней были матерчатые туфли, старые и потертые.

— Что с тобой? — повторила моя соседка.

— Ничего, — пролепетал я наконец и тут же добавил: — Есть новость.

— Какая?

Я решил сказать ей о своем отъезде в семинарию. Какое выражение лица станет у моей подруги? Если Капиту расстроится, значит, она действительно меня любит; а если нет, — значит, она ко мне равнодушна. Впрочем, я быстро отказался от подобных замыслов, чувствуя, что не смогу изъясняться связно, да и лицо непременно выдало бы меня…

— Так в чем же дело?

— Понимаешь… — начал было я.

Взгляд мой упал на ограду, туда, где Капиту что-то писала или портила стену, по выражению ее матери. Увидев черточки, я вспомнил, как она их загораживала, и, желая поглядеть на них вблизи, шагнул вперед. Капиту схватила меня за рукав, но, опасаясь, что не удержит, или еще почему-либо, подбежала к стене и принялась соскребать надпись. Этим она только разожгла мое любопытство.

Глава XIV

НАДПИСЬ

Все то, что я рассказал в конце предыдущей главы, произошло в одно мгновение. Последующие события развивались еще быстрее. Одним прыжком я очутился у стены, и, прежде чем Капиту успела соскоблить написанное, я прочел имена, нацарапанные гвоздем:

Бенто

Капитолина

Я взглянул на Капиту. Она опустила глаза, потом медленно подняла их, и мы замерли, глядя друг на друга… Признание детей, — о нем можно говорить бесконечно, но я буду краток. Мы молчали — надпись была красноречивее всяких слов. Мы не двигались, и только наши руки ощупью искали друг друга; наконец они соединились. Я не помню, в котором часу это свершилось. Будь у меня в дневнике запись, сделанная в тот вечер, я поместил бы ее здесь со всеми орфографическими ошибками, но, увы, я не вел дневника, а если бы и записывал что-нибудь, не сделал бы ошибок. С правилами правописания и латынью я был хорошо знаком, но о любви даже не подозревал, совсем еще не зная женщин.

Мы не разжимали рук. Взоры наши поминутно встречались… Будущий священник, я стоял перед ней, как перед алтарем, одна щека ее была для меня Евангелием, другая — Посланием апостола. Рот мог служить чашей, губы дискосом. Оставалось лишь отслужить новую мессу на латыни, которой никого не учат, на языке мужчин. Не обвиняй меня в святотатстве, набожная моя читательница; чистота намерения искупает дерзновенность стиля. Небо осенило нас. Руки, соединившись, превратили нас в одно бестелесное существо. Мы продолжали изъясняться взглядами, но ни единого слова не сорвалось с наших уст; слова возвращались в сердце, так и оставаясь непроизнесенными…

Глава XV

НАМ ПОМЕШАЛИ

Снова послышался голос, на этот раз мужской.

— Вы что, в молчанки играете?

Вслед за женой в дверях дома появился отец Капиту. Застигнутые врасплох, мы поспешно разжали руки. Капиту подошла к стене и потихоньку стала царапать ее гвоздем.

— Капиту!

— Да, папа!

— Не царапай штукатурку.

Девочка торопилась уничтожить следы надписи. Падуа направился к дочери, а она тем временем принялась рисовать его профиль, хотя с таким же успехом это мог быть профиль матери или кого угодно, просто ей хотелось рассмешить отца. Впрочем, он и не сердился, а был настроен вполне миролюбиво, несмотря на то что наша поза могла бы вызвать у него кое-какие сомнения. Этот сутулый, низенький и толстый человечек с короткими руками и ногами действительно походил на черепаху, как его окрестил Жозе Диас. Правда, дома у нас никто, кроме приживала, не называл его так.

— Вы что, в молчанки играете?

Я уставился на куст бузины, росший неподалеку. Капиту ответила за нас обоих:

— Да, играем, папа. Но Бентиньо не выдержал и расхохотался.

— Что-то я не слышал его смеха, когда вышел из дома, — возразил отец.

— Он так заразительно смеялся. Ну-ка, Бенто!

И Капиту повернулась ко мне, приглашая принять участие в игре. Но мне было не до смеха. Испуганный неожиданным появлением Падуа, я не мог выдавить из себя даже улыбки. Не дождавшись поддержки, Капиту отвернулась, уверяя, что я нарочно не смеюсь при ее отце, и тоже сделалась серьезной. Некоторые свойства характера поздно появляются у человека, если он не обладает ими от рождения. Капиту мигом очутилась рядом с матерью, по-прежнему стоявшей в дверях дома, а мы с Падуа смотрели ей вслед как зачарованные. Отец, поглядывая то на дочь, то на меня, сказал с нежностью:

— Кто поверит, что малютке всего четырнадцать лет? Ей можно дать все семнадцать. Как поживает мама? — продолжал он, обернувшись ко мне.

— Хорошо, спасибо.

— Я давно ее не видел. Все собирался зайти поиграть с доктором в триктрак, но у меня столько дел сейчас, приходится даже дома работать; пишу по ночам как проклятый — составляю отчет. Ты уже видел моего нового попугая? Только что принесли клетку, хочешь посмотреть на него?

Вы без труда можете поверить, что меня ничуть не интересовал попугай, не надо клясться ни землей, ни небом. Мне не терпелось рассказать Капиту о беде, ожидавшей нас, но ослушаться ее отца я не мог, к тому же он страстно любил пернатых. Стены его дома были увешаны клетками птиц всевозможных пород, цветов и размеров. Птицы щебетали одновременно, производя чудовищный шум. Падуа менялся ими с другими любителями, покупал и сам ловил их у себя в саду, расставляя силки. А если попугаи заболевали, он ухаживал за ними, как за людьми.

Глава XVI

ВРЕМЕННЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ

Жоан Падуа служил в одном из отделов военного министерства. Зарабатывал он немного, но супруга его экономила деньги, а жизнь была сравнительно дешева. Дом, в котором они жили, двухэтажный, как и наш, только чуть поменьше, Падуа купил на выигрыш по лотерейному билету в десять миллионов рейсов. Когда нашему соседу достался выигрыш, первой мыслью его было купить скаковую лошадь, брильянты для жены, приобрести фамильный склеп, выписать из Европы редкостных птиц и так далее, но жена его, та самая донья Фортуната, которая стояла в дверях и разговаривала с Капиту, — статная, рослая, ясноглазая, как и дочь, — жена посоветовала ему купить дом, а остальные деньги отложить на черный день. Падуа долго колебался, но наконец уступил уговорам моей матери — донья Фортуната прибегла к ее помощи. Не в первый раз мать оказывала соседям услугу, однажды она даже спасла жизнь Падуа. Послушайте, что произошло.

Начальник отделения уехал на Север и оставил Падуа своим заместителем. Новое положение вскружило бедняге голову: это случилось еще до того, как он выиграл десять миллионов. Сосед не удовлетворился тем, что переменил весь уклад жизни, он принялся безрассудно транжирить деньги, дарил жене драгоценности, в праздники устраивал пиршества, начал ходить в театр и даже стал носить лакированные ботинки. Так он прожил около двух лет, воображая, что вечно будет занимать эту должность. Однажды вечером Жоан Падуа явился к нам в совершенно подавленном настроении: вернулся его начальник. Сосед заклинал мою мать позаботиться о несчастных, которых он принужден покинуть: не в силах перенести свалившееся на него бедствие, он решил покончить с собой. Мать старалась его утешить, но Падуа ничего не желал слушать.

— Нет, сеньора, я не переживу такого позора! Снова занять прежнюю должность… нет, мне остается только покончить с собой! Я даже своим домашним стыжусь признаться. А соседи, друзья? Что скажут люди?

— Какие люди, сеньор Падуа? Пусть говорят что угодно, будьте мужественны. Подумайте, ведь ваша жена останется совсем одна на свете… что с ней станет? Без хозяина в доме… А потому будьте мужественны.

Наш сосед вытер слезы и пошел домой. Несколько дней он ни с кем не разговаривал и скрывался в спальне или в саду, не в силах расстаться с мыслью о самоубийстве. Донья Фортуната ворчала:

— Жоанзиньо, довольно ребячиться.

Но Падуа упорно говорил о смерти, и встревоженная жена побежала просить донью Глорию, чтобы та уговорила ее мужа не лишать себя жизни. Мать застала соседа у колодца и строго поговорила с ним. Разве не глупо расстраиваться только потому, что ему уменьшили жалованье и перевели на старую должность? Взрослому мужчине, главе семьи, стыдно проявлять такое малодушие… Уговоры моей матери подействовали на Падуа: он сказал, что постарается исполнить ее волю.

— Нет, это не моя воля, а ваш долг.

— Пусть будет долг — не все ли равно.

Первое время Падуа, выходя из дому, жался к стене, опасаясь поднять глаза на прохожих. Не узнать было весельчака, который радостно приветствовал соседей, размахивая шляпой, а ведь таким его видели совсем недавно — до того, как он был назначен заместителем начальника. Однако время шло, и душевная рана начала затягиваться. Падуа снова стал интересоваться домашними делами, ухаживать за птицами, спокойно спать по ночам, разговаривать, прогуливаться по улицам. К нему вернулся покой, а вслед за тем и веселость: в один прекрасный день Жоан Падуа уселся с друзьями за карты. Он уже смеялся и шутил; рана совсем зажила.

С Падуа произошло нечто неожиданное. Он стал вспоминать о былом заместительстве не только без горечи и сожалений, но, напротив, с гордостью и даже хвастливо. Оно превратилось в излюбленную тему для разговоров, он упоминал о нем кстати и некстати.

— В то время, когда я был начальником…

Или:

— Да, я помню, это было до того, как я приступил к исполнению своих обязанностей, за несколько месяцев… Погодите-ка, меня назначили… Да, да, за полтора месяца до этого, именно за полтора месяца!

Или так:

— Совершенно точно: в то время я уже полгода был заместителем…

Так наш сосед снова вошел во вкус преходящей славы временного заместителя.

По мнению Жозе Диаса, Падуа олицетворял собой тщеславие. Падре Кабрал, на все находивший ответы в Священном писании, любил повторять, что на примере нашего соседа подтверждается поучение Елифаза Иову: «…наказания вседержителева не отвергай, ибо он причиняет раны и сам обвязывает их».

Глава XVII

ЧЕРВИ

«Он причиняет раны и сам обвязывает их!» Когда позднее я узнал, что копье Ахиллеса тоже само излечивало рану, которую наносило, мне захотелось написать рассуждение на эту тему. Я принялся рыться в старых, всеми забытых книгах, погребенных в библиотеках, сравнивая различные тексты и пытаясь доискаться, почему языческому герою и богу Израиля приписывались общие свойства. Я даже пустился на розыски книжных червей, чтобы они поведали мне о содержании текстов, изъеденных ими.

— Сеньор мой, — ответил мне длинный жирный червяк, — мы абсолютно ничего не знаем о текстах, которые грызем, мы не любим и не питаем ненависти к ним, мы не выбираем, что грызть, — мы просто грызем.

Больше я ничего не мог от него добиться. И все другие буквоеды, словно сговорившись, повторяли ту же самую песню. Ведь, скромно умалчивая о проглоченных текстах, они могут без конца жевать свою жвачку.

Глава XVIII

ПЛАН

Ни отца, ни матери не было в гостиной, когда мы с Капиту заговорили о семинарии. Пристально глядя мне в глаза, Капиту спросила, какое известие так расстроило меня. Когда я объяснил, в чем дело, она побелела словно мел.

— Но мне совсем не хочется учиться в семинарии, — поспешно добавил я, — напрасно будут меня уговаривать, все равно я откажусь.

Капиту молчала. Она сидела, слегка приоткрыв рот и устремив неподвижный взор перед собой. Тогда я начал клятвенно уверять ее, что никогда не стану священником. В те времена клялись часто и цветисто, жизнью и смертью. Я поклялся своим смертным часом — пусть свет померкнет в мой смертный час, если я поеду в семинарию. Капиту словно окаменела. Казалось, она не слушала меня. Мне захотелось закричать на нее, встряхнуть, но не хватало духу. Я вдруг испугался этой девочки, еще недавно беззаботно игравшей вместе со мной, смутился и оробел. Наконец она взяла себя в руки, хотя все еще была бледна, и гневно воскликнула:

— Святоша! Ханжа! Лицемерка!

Я оторопел. Капиту и моя мать очень любили друг друга; и я никак не ожидал от нее таких слов. Правда, меня Капиту любила сильнее и, конечно, совсем по-иному; этим и объяснялось ее отчаяние при вести о нашей близкой разлуке; но кто бы мог подумать, что она станет оскорблять мою маму и осуждать религиозные обряды, которым сама следовала? Ведь она тоже слушала мессы, а иногда даже ездила в церковь вместе с моей матерью в старой двуколке. Мать подарила ей четки, золотой крестик, часослов… Я хотел вступиться, но Капиту и рта не дала мне открыть, она продолжала кричать, что моя мать ханжа и святоша, да так громко, что я испугался, как бы не услышали ее родители. Никогда еще я не видел Капиту в такой ярости; она была словно одержимая. От испуга я совсем растерялся и снова принялся клясться и божиться, что ни за что на свете не буду учиться в семинарии и вечером объявлю об этом дома.

— Ты-то? Конечно, будешь!

— Нет.

— Посмотрим.

И умолкла. А через минуту передо мной сидела уже другая Капиту. Серьезная, тихая и сдержанная. Она попросила меня повторить слова Жозе Диаса; я рассказал ей все, опустив лишь те места, где речь шла о ней.

— А какой смысл Жозе Диасу напоминать о семинарии? — спросила она.

— Да никакого. Просто он хотел причинить всем неприятность. Злюка противный, он еще поплатится за это. Как только я стану хозяином в доме, я его мигом выгоню на улицу, можешь быть уверена, долго раздумывать не стану. Мама чересчур добра и обращает на него слишком много внимания. Мне показалось, разговор окончился слезами.

— Жозе Диас плакал?

— Нет, плакала мама.

— Отчего же она расстроилась?

— Понятия не имею; я слышал только, как ее уговаривали не плакать. А приживал сделал вид, что раскаялся, и вышел из комнаты; тут я убежал на веранду, боясь попасться ему на глаза. Но погоди, он мне за все заплатит.

Сжимая кулаки, я выкрикивал всевозможные угрозы. И теперь, когда я вспоминаю прошлое, это не вызывает у меня смеха; дети и подростки не выглядят смешными в таких случаях. Юноша, зрелый мужчина и особенно старик могут показаться смешными. А в пятнадцать лет есть даже какая-то прелесть в неисполненных угрозах.

Капиту сосредоточенно размышляла, что с ней случалось нередко, при этом она всегда щурила глаза. Узнав мельчайшие подробности разговора, вплоть до отдельных выражений и интонаций, моя подруга так и осталась в недоумении — ведь я скрыл от нее, что причиной беспокойства моих родных являлась она сама. Слезы моей матери тоже показались ей загадочными. Однако девочка признала, что мать не по злой воле намеревается сделать меня священником, — она дала богу обет и боится его нарушить. Таким образом, Капиту словно извинялась за оскорбления, сорвавшиеся недавно у нее с языка, — я обрадовался, взял ее руку и крепко пожал. Капиту засмеялась и не отняла руки; мы замолчали и подошли к окну. Негр-разносчик, у которого мы обычно покупали сладости, увидев нас, закричал:

— Конфеты, кому конфеты?

— Не нужно, — отозвалась Капиту.

— Вкусные лакомства.

— Уходи скорее, — ответила она тихонько.

— Дай-ка сюда! — крикнул я разносчику и протянул руку.

Я купил сладостей для нас обоих, но Капиту отказалась, и мне пришлось съесть их одному. Как видишь, читатель, я с аппетитом поглощал конфеты, несмотря на тяжелые переживания, — быть может, это доказывало совершенство или несовершенство моего характера, сейчас не время разбираться в этом; а моя рассудительная подруга и не притронулась к ним, хотя была большой лакомкой. Ей не понравилась песенка разносчика, песенка, постоянно раздававшаяся по вечерам у нас под окном;

Плачь, плачь, детка,

Нет у тебя

Монетки…

Мотив она уже давно знала наизусть и напевала его, когда мы играли в продавца сластей. Возможно, насмешливые слова вызвали сегодня ее раздражение, ибо немного погодя она сказала:

— Будь я богатой, ты убежал бы из дома, сел бы на пакетбот и отправился в Европу.

Она испытующе поглядела мне в глаза, но, думаю, не прочла в них ничего, кроме благодарности за сочувствие. Я не удивился такому необычному предложению, зная ее дружеское расположение ко мне.

Как видите, в четырнадцать лет Капиту уже приходили в голову смелые мысли, потом, правда, она стала еще изобретательнее. Но действовала она всегда осторожно, ловко, искусно и достигала цели не сразу, а исподволь. Не знаю, понятно ли выражена моя мысль: я имел в виду, что, осуществляя свои далеко идущие планы, Капиту проявляла терпение, практичность, хотя и пользовалась самыми необычными способами. Вряд ли, например, задумав отправить меня в Европу, она просто посадила бы меня на пакетбот, ей скорее пришло бы в голову разместить на всем протяжении пути небольшие каноэ, и, якобы желая посетить крепость Лаже, я добрался бы по этому плавучему мосту до Бордо, а мать, стоя на берегу, тщетно ожидала бы моего возвращения. Таков был характер у Капиту; поэтому не удивляйтесь, что она не поддержала моего намерения открыто возражать против отъезда в семинарию и предложила другой путь: действовать осмотрительно, попытаться привлечь всех на свою сторону; она стала припоминать, кто бы мог оказаться нам полезным. Дядя Косме дорожит своим покоем и, хоть не одобряет моего посвящения в сан, пальцем не шевельнет, чтобы ему воспротивиться. Лучше обратиться к тете или к падре Кабралу, он пользуется большим авторитетом, но священник ни за что не выступит против церкви; разве только признаться ему, что у меня нет склонности.

— Признаться ему?

— Да, но тогда мы выдадим себя, лучше сделать по-другому. Жозе Диас…

— Что Жозе Диас?

— …может заступиться за нас.

— Но ведь он же сказал…

— Не важно, — ответила Капиту, — теперь заговорит по-другому. Он тебя очень любит. Главное, держи себя уверенно. Прояви свою волю как будущий хозяин дома. Дай почувствовать приживалу, что недоволен им. Но не забудь и похвалить его, он падок на лесть. Донья Глория считается с ним, но важнее всего то, что, желая угодить, он станет защищать твои интересы горячее, чем кто-либо.

— Я этого не думаю, Капиту.

— Тогда отправляйся в семинарию.

— Ну, нет.

— Хуже ведь не станет, если мы попробуем. Послушайся меня. Вдруг твоя мать переменит решение; а если нет, предпримем что-нибудь другое, обратимся хотя бы к падре Кабралу. Помнишь, как два месяца назад ты первый раз попал в театр? Донья Глория никак не отпускала тебя, Жозе Диас не осмелился настаивать, но ему хотелось посмотреть спектакль, и он разразился огромной речью, помнишь?

— Да, он сказал, что театр — школа нравов.

— Приживал разглагольствовал до тех пор, пока твоя мать не согласилась и не купила билеты вам обоим… Пойди к нему, попробуй заручиться его поддержкой. Послушай, скажи, что согласен изучать право в Сан-Пауло.

Я даже вздрогнул от радости. Сан-Пауло — легкая временная перегородка вместо вечных, капитальных стен духовной семинарии! Я обещал поговорить с Жозе Диасом, как мне советовала Капиту. Она повторила свои наставления еще раз, потом проверила, все ли я усвоил и не перепутал ли чего-нибудь. Мы условились, что я поговорю с приживалом вежливо, но настойчиво. Я так долго задержался на всех этих подробностях, чтобы вы лучше поняли, какова была моя подруга в утро своей жизни. Потом вы увидите и вечер ее; а утро и вечер составят день, как при сотворении мира, когда за первым днем последовало еще шесть.

Глава XIX

МНЕ НЕОБХОДИМО ПОГОВОРИТЬ С ВАМИ…

Когда я возвращался домой, уже темнело. Я торопился, но продолжал на ходу обдумывать предстоящий разговор с приживалом, пытаясь найти нужный тон, холодный, но благожелательный. Мне захотелось проверить, хорошо ли звучит моя речь и соответствует ли она наставлениям Капиту, и я произнес вслух: «Мне необходимо поговорить с вами завтра. Назначьте место». Я проговорил эту фразу очень медленно, особенно выделив слово «необходимо». Получалось чересчур сухо, даже резко, что, по правде говоря, совсем не подобало мальчику, обращающемуся к пожилому мужчине. Но ничего другого не приходило на ум.

Наконец я решил, что слова не так уж плохи, нужно лишь сказать их помягче. И повторил все сначала, но уже как просьбу. Надо было остановиться где-то посредине, заговорить не слишком грубо, но и не слишком робко. «Капиту права, — подумал я, — дом принадлежит мне, а Жозе Диас всего-навсего приживал… Пусть он поможет мне и расстроит планы моей матери».

Глава XX

ДОЛГИ

Я поднял глаза к небу, покрытому тучами, но меня не интересовало, ясное оно или пасмурное. Помощи и совета искала моя душа у неба. И я торжественно сказал:

— Обещаю прочесть тысячу раз «Отче наш» и тысячу раз «Богородицу», если Жозе Диас избавит меня от семинарии.

Астрономические цифры. А я и так уже был в долгу перед богом. Недавно я поклялся повторить двести раз «Отче наш» и двести раз «Богородицу», если в день святой Терезы не пойдет дождь. Погода в тот день стояла чудесная, но молитвы я так и не прочитал. С детских лет я обращался к богу со всевозможными просьбами, обещая молиться, если желания мои исполнятся. Но потом забывал об этом, и молитвы постепенно накапливались. Двадцать, тридцать, пятьдесят… Потом они стали исчисляться сотнями, и вот теперь — тысяча… Так подкупал я божественное провидение, каждый раз учитывая прежний долг. Нелегко бороться с природной ленью, если жизнь ни разу не проучила тебя! Небо оказывало мне милость, и я откладывал расплату. В конце концов я совершенно запутался в расчетах.

— Тысячу, разумеется, тысячу, — шептал я.

Ведь на этот раз все мое дальнейшее существование зависело от воли творца. Тысяча — подходящая сумма, чтобы рассчитаться за прошлые долги. Рассердившись на мою забывчивость, господь может и отказаться внимать мне за меньшую плату… Если ты человек серьезный, читатель, тебе, наверное, давно наскучили мои детские треволнения, — быть может, они даже кажутся тебе нелепыми. Возвышенного в них мало. Я долго придумывал, как бы погасить свой долг. Другого средства, чем прочесть молитвы и облегчить этим свою совесть, я не нашел. Ни один знаменитый обет, о которых рассказывали старые рабыни-негритянки, не устраивал меня: заказать сто месс, проползти на коленях по холму Славы, отправиться в святую землю… Трудно взбираться в гору, обдирая колени. Святая земля очень далека. А обязавшись заказать сто месс, я рискую заложить душу…

Глава XXI

БЕДНАЯ РОДСТВЕННИЦА

На веранде я встретил тетушку Жустину. Она подошла ко мне и спросила, где это я пропадал.

— Заговорился с доньей Фортунатой и совсем забыл о времени. Уже поздно? Мама спрашивала, где я?

— Да, спрашивала, но я сказала, что ты у себя в комнате.

Такой ответ изумил меня. Тетушку трудно было назвать двуличной, она всегда прямо говорила Педро все, что думала плохого о Пауло, а Пауло — что думала о Педро; но столь откровенное признание во лжи оказалось для меня новостью. Тетушка Жустина была худая и бледная женщина лет сорока, с тонким ртом и любопытными глазами. Она доводилась кузиной матери и дяде Косме и занимала в нашем доме зависимое положение — мать нуждалась в компаньонке и предпочитала родственницу чужим.

Мы остановились под фонарем. Тетушка поинтересовалась, не забыл ли я о намерении матери отдать меня в семинарию, и спросила, как я отношусь к этому. Я ответил уклончиво:

— Миссия священника прекрасна.

— Не спорю, но по душе ли она тебе? — смеясь, пояснила она.

— Я поступлю, как скажет мама.

— Кузина Глория очень хочет твоего посвящения, но если бы она и не желала этого, в доме есть люди, которые внушают ей подобные мысли.

— Кто же?

— Догадайся! Не дядя Косме, ему-то все равно, и уж не я, понятно.

— Так, стало быть, Жозе Диас?

— Разумеется.

Я притворился, будто ничего не понимаю. Тетушка объяснила, что сегодня вечером приживал напомнил матери о ее давнишнем обете.

— Возможно, кузина Глория со временем и забыла бы о своем обете, но попробуй забудь, когда у тебя над ухом без конца твердят о семинарии! И какие речи произносятся, какие дифирамбы поются во славу церкви, да еще с каким пафосом. И говорится все это лишь по злобе, ведь Жозе Диас так же религиозен, как этот фонарь. Предупреждаю, остерегайся его… Ты и не представляешь себе, что он о тебе говорил…

— Расскажите! — попросил я, рассчитывая услышать еще раз о моей любви к соседке.

Но тетушка уклончиво ответила, что не может передать весь разговор, и снова посоветовала мне не доверять Жозе Диасу, этому интригану, спекулянту, подхалиму, грубияну, несмотря на изысканные манеры, — она, не стесняясь, высказала свое мнение о нем. Выждав немного, я отважился сказать:

— Тетя Жустина, окажите мне услугу.

— Какую?

— Не могли бы вы… Предположим, я не хочу быть священником… не могли ли бы вы повлиять на маму?

— Нет, нет, — прервала она, — кузина Глория упряма, и ничто на свете не заставит ее изменить решение, разве только время… Ты был совсем маленьким, а она уже делилась своими планами с друзьями и знакомыми. Напоминать ей о принятом обете я бы никогда не стала — зачем доставлять людям неприятности, но и просить за тебя отказываюсь. Если твоя мать обратится ко мне: «Кузина, как вы считаете?» — я отвечу: «Кузина Глория, если у Бентиньо есть призвание, пусть он будет священником; но раз призвания нет, оставьте его в покое». Таково мое мнение, но сама я высказывать его не собираюсь.

Глава XXII

ЧУЖОЕ СЧАСТЬЕ

Больше я ничего не добился от тетки и даже пожалел, что затеял с ней разговор, не посоветовавшись с Капиту. А родственница моя разошлась и долго еще не давала мне уйти, болтая о пустяках: о жаре, о наступающем празднике непорочного зачатия, о моих молитвах и, наконец, о Капиту. Как ни странно, тетушка Жустина не сказала о ней ничего дурного, напротив, она признала, что со временем девочка станет красавицей. А мне она и тогда казалась самой прекрасной девушкой в мире, и я провозгласил бы это во всеуслышание, если бы страх не сковал мне уста. Но когда кузина принялась расхваливать Капиту за серьезность, трудолюбие и привязанность к моей матери, я не удержался и начал поддакивать ей. При каждом слове собеседницы я одобрительно кивал, и лицо мое озарялось восторженной улыбкой. Я и не догадывался, что тем самым подтверждаю наветы Жозе Диаса, которые тетка слышала в гостиной, если она и без того им не поверила. Только потом, лежа в постели, я сообразил это. Я припомнил, как глаза ее внимательно следили за выражением моего лица. Казалось, она пустила в ход все органы чувств и не только видела и слышала меня, но и обоняла и ощупывала. Может быть, она ревновала меня, но какая уж там ревность к подростку у сорокалетней вдовы! И все-таки донья Жустина с меньшим жаром стала хвалить Капиту, назвав ее шалуньей и плутовкой… не из ревности ли? Нет, скорее другое… Так оно и было. Чужие переживания воскрешали в тетушке Жустине отголоски ее собственных, давно забытых чувств. Поэтому ей нравилось наблюдать за мной.

Глава XXIII

ДЕНЬ НАЗНАЧЕН

— Мне необходимо поговорить с вами завтра. Назначьте место.

Думаю, такая просьба показалась Жозе Диасу странной. Тон у меня получился не слишком повелительный, — зря я опасался, но и сам выбор слов резко отличался от моей обычной манеры говорить; детскую нерешительность как рукой сняло, и приживал, несомненно, почувствовал во мне что-то новое. Я обратился к нему в коридоре, когда мы шли пить чай. Жозе Диас находился под впечатлением от романа Вальтера Скотта — он читал его вслух матери и тетушке Жустине. Читал он медленно и нараспев. От этого замки и парки словно становились обширнее, пруды многоводнее, а на небосводе оказывались тысячи никому не ведомых звезд. Диалоги он произносил на разные голоса, изображая всех действующих лиц, и даже пытался передавать оттенки чувств.

После чая приживал сказал мне:

— Поговорим завтра на улице. Мне надо сделать кое-какие покупки, я возьму тебя с собой, мама, наверное, разрешит. У тебя завтра нет занятий?

— Нет, урок был сегодня.

— Тем лучше. Я ни о чем не спрашиваю тебя, так как заранее уверен, что дело серьезное.

— Да, сеньор.

— До завтра.

Все получилось как нельзя лучше. Правда, мать решила, что день очень жаркий, и не позволила мне идти пешком; мы сели в омнибус у ворот дома.

— Ничего, — сказал Жозе Диас, — выйдем у Городского сада.

Глава XXIV

МАТЬ И СЛУГА

Жозе Диас относился ко мне словно любящая мать или преданный слуга. Когда меня начали отпускать из дома, он добился, чтобы рассчитали моего слугу, и сам всюду сопровождал меня. Он заботился о моих вещах, о моих книгах, о моем здоровье и произношении. Ему приходилось журить меня за ошибки, но всегда он стремился смягчить нравоучение шуткой. Когда мне было восемь лет, Жозе Диас познакомил меня с азбукой. Позже, когда падре Кабрал обучал меня латыни, закону божьему и священной истории, он присутствовал на уроках, рассуждал на богословские темы и постоянно спрашивал падре: «Не правда ли, наш юный друг делает большие успехи?» Приживал убеждал мать, что я «чудо-ребенок»; он знавал немало способных мальчиков, но я одареннее их всех, да к тому же обладаю многими чертами характера, удивительными в моем возрасте. За что меня хвалит Жозе Диас, я не понимал, но слова его доставляли мне большую радость; похвала всегда приятна.

Глава XXV

В ГОРОДСКОМ САДУ

Мы вошли в Городской сад. По аллеям уныло бродили почтенного вида старики, прогуливались бездельники. Мы направились к террасе. У меня не хватало духу сразу приступить к делу.

— Давно я здесь не был, больше года, — сказал я.

— Неправда, — возразил он, — не прошло и трех месяцев с тех пор, как ты гулял здесь с нашим соседом Падуа, разве не помнишь?

— Верно, но мы ведь оказались в парке случайно…

— Он попросил донью Глорию отпустить тебя с ним, и она по доброте душевной согласилась: однако, поверь мне, не следует показываться с нашим соседом на улице.

— Я много раз выходил с ним…

— Ты был тогда совсем ребенком, и Падуа вполне мог сойти за слугу. А сейчас ты взрослый, и он возомнит о себе бог знает что. Наконец, это должно быть неприятно твоей матери. Вообще-то Падуа неплохие люди. Капиту — милая девочка, хоть в глазах у нее что-то дьявольское… Ты заметил, какие у нее глаза? Манящие и лживые, как у цыганки. Да это еще пустяки, но ее тщеславие и льстивость… просто непереносимы. Донья Фортуната — почтенная женщина, да и муж ее, не отрицаю, человек достойный, занимает хорошую должность, живет в собственном доме. Однако мало быть честным и порядочным человеком, надо еще уметь выбирать себе подходящих друзей. У Падуа прямо тяга ко всякому сброду. А ведь с кем поведешься… И говорю я так не со зла, не потому, что он плохо отзывается обо мне и смеется над моими латаными сапогами.

— Извините, — перебил я, остановившись, — сосед никогда не отзывался о вас дурно; напротив, недавно он сказал при мне, что вы человек очень способный и говорить умеете, словно депутат в парламенте.

Жозе Диас просиял, но, сделав над собой усилие, подавил улыбку:

— Мне не за что его благодарить. Люди благородного происхождения — не чета ему — высоко ценили меня. Я остаюсь при своем мнении.

Мы поднялись на террасу и молча стали глядеть на море.

— Вы всегда думаете только о моем благе, — начал я через некоторое время.

— А как же иначе, Бентиньо?

— В таком случае у меня к вам просьба.

— Просьба? В чем дело? Говори, приказывай.

— Мама…

Я запнулся, слова застряли у меня в горле. Жозе Диас, обеспокоенный моим странным поведением, ласково потрепал меня по плечу, взял за подбородок и заглянул мне в глаза так же пристально, как накануне тетушка Жустина.

— Что случилось с мамой?

— Мама хочет сделать из меня священника, но это невозможно, — выговорил я наконец.

Изумленный Жозе Диас отшатнулся от меня.

— Да, невозможно, — продолжал я, не менее, чем он, удивленный собственной смелостью, — у меня нет склонности. Я всегда слушаюсь маму и, если она пожелает, стану кем угодно, даже кучером омнибуса. А священника из меня не получится. Эта прекрасная будущность не для меня.

Не подумайте, что я бойко выпалил все это одним духом, нет, я путался в словах и шептал их чуть слышно. Тем не менее Жозе Диас внимал мне с ужасом. Он, конечно, не ожидал от меня сопротивления, пусть даже такого робкого; но больше всего поразился он, когда я сказал:

— Рассчитываю на вашу помощь.

Приживал широко раскрыл глаза и поднял брови, на лице его не выразилось особого удовольствия от того, что я выбрал его своим покровителем. Он был ошеломлен. Как я осмелился завести разговор на подобную тему, мне и самому трудно было уразуметь, а приживала мои слова окончательно сбили с толку. Оправившись немного от удивления, Жозе Диас спросил:

— Что же я могу сделать для тебя?

— Очень многое. В нашем доме вас уважают. Мама часто обращается к вам за советом, не правда ли? Дядя Косме считает вас одаренным человеком…

— Они слишком добры ко мне, — возразил польщенный приживал, — а между тем сами в первую очередь заслуживают всяческого… Никогда не слышал я и слова порицания твоим родственникам, а почему? Потому что они благородны и добродетельны, твой дядя совершеннейший рыцарь, а мать святая. Даже среди знатных семей редко встречается такая возвышенность чувств, и если я наделен каким-нибудь даром, как утверждает сеньор Косме, то заключается он в одном — в умении распознавать и ценить то, что хорошо и достойно восхищения.

— А также в умении защищать друзей.

— Но чем же тебе помочь, ангел мой? Разубедить донью Глорию невозможно; она давно лелеет свои планы и дала обет… Да теперь и поздно. Вчера она соблаговолила сказать мне: «Жозе Диас, пора отправить Бентиньо в семинарию».

Робость не такая мелкая монета, как кажется. Будь я посмелее, весьма возможно, я не сдержался бы и назвал его лжецом, признавшись тем самым, что подслушивал за дверью и, следовательно, мы с ним друг друга стоим. А я ограничился возражением, что поговорить с матерью еще не поздно.

— Время не ушло, все зависит от вас.

— От меня? Но я хочу только одного — быть полезным тебе и способствовать твоему счастью.

— Тогда мы еще успеем. Ведь я отказываюсь не из лени и готов на все — если мама велит, я поеду в Сан-Пауло изучать право.

Глава XXVI

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ПРЕКРАСНА

По лицу Жозе Диаса было видно, что мысль эта привела его в великолепное расположение духа. Он замолчал и отвернулся. Я не сводил с него глаз.

— Боюсь, уже поздно, — сказал он, — но, чтобы доказать свою готовность помочь тебе, я поговорю с доньей Глорией. Не знаю, удастся ли убедить ее, но я сделаю все, что в моих силах. Так, значит, ты не хочешь быть священником? Юриспруденция прекрасна, друг мой… Ты поедешь в Сан-Пауло, в Пернамбуко или еще дальше. Есть хорошие университеты и за границей. Изучай право, если таково твое призвание. Я поговорю с доньей Глорией, но не рассчитывай на меня одного — посоветуйся с дядей.

— Хорошо.

— Обратись к богу и пресвятой деве, — закончил он, указывая на небо.

Небо заволокло тучами. Над морем кружились большие черные птицы; они то взмывали ввысь и парили в воздухе, то опускались к самой воде, почти касаясь ее. Но ни причудливые облака, ни фантастическая пляска птиц не могли отвлечь моего внимания от собеседника. Согласившись последовать его совету, я тут же добавил:

— А бог сделает то, что вы пожелаете.

— Не кощунствуй. Богу подвластны и земля, и небо, и прошедшее, и настоящее, и будущее. От него зависит исполнение твоих желаний, а я приложу все усилия… Раз ты не желаешь стать священником и предпочитаешь право… Юриспруденция прекрасна, хоть я отнюдь не умаляю значения теологии, она превыше всего, равно как жизнь священнослужителя самая святая. Почему бы тебе не отправиться изучать юридические науки за границу? Что может быть лучше — поехать учиться в университет и одновременно попутешествовать. Мы увидим незнакомые страны, услышим чужую речь. Донья Глория, наверное, не будет тебя сопровождать; разве она захочет возиться с паспортами и бумагами, жить в гостиницах, переезжать с места на место… О да! Юриспруденция — превосходнейшая вещь!

— Иначе говоря, вы попросите маму не отдавать меня в семинарию?

— Попросить-то мне не трудно, но что из этого выйдет… Ангел души моей, если бы стремление услужить превратилось в возможность повелевать, мы с тобой давно бы уже находились на борту корабля. Ах! Ты и не представляешь себе, что такое Европа! Ах, Европа!..

Жозе Диас сделал пируэт. Снова побывать в Европе было мечтой его жизни, много раз заводил он об этом речь, но и моя мать, и дядя Косме оставались равнодушными к описанию заморских достопримечательностей. И вдруг открывается возможность последовать за мной в Европу и пробыть там целую вечность, пока я буду учиться.

— Мы уже на борту, Бентиньо, на борту!

Глава XXVII

У ВОРОТ САДА

У ворот сада какой-то нищий попросил у нас милостыню. Жозе Диас равнодушно прошел мимо, а я, вспомнив о Капиту и о семинарии, достал из кармана две монетки и подал их нищему. Тот поцеловал деньги; я попросил его молиться за меня богу; пусть исполнятся мои желания.

— Хорошо, благодетель!

— Меня зовут Бенто, — добавил я во избежание недоразумений.

Глава XXVIII

НА УЛИЦЕ

Жозе Диас пришел в такой восторг, что из серьезного и уравновешенного человека превратился в непоседу. Он болтал о пустяках, останавливался на каждом шагу перед витринами и театральными афишами. Приживал рассказывал мне содержание пьес, декламировал отрывки в стихах. Он выполнил все поручения: уплатил по счетам, собрал плату за квартиру, купил себе лотерейный билет. Наконец благоразумие и рассудительность восторжествовали, и он стал говорить, как обычно, — размеренно, злоупотребляя прилагательными в превосходной степени. Такая перемена смутила меня; я испугался, как бы он не изменил принятого решения, и задабривал его до тех пор, пока мы не сели в омнибус.

Глава XXIX

ИМПЕРАТОР

По дороге мы встретили императора, возвращавшегося из Медицинской школы. Наш омнибус остановился, как и другие. Пассажиры вылезли из экипажей и стояли на улице, обнажив головы, пока не проехала императорская карета. Когда я вернулся на место, меня осенила фантастическая мысль обратиться за поддержкой к императору. «Мама не сможет ему отказать, — подумал я, — а Капиту ничего не узнает».

Я представил себе, как император выслушивает меня, размышляет и соглашается поговорить с моей матерью, а я со слезами на глазах целую ему руку. Потом возвращаюсь домой и жду; вот приближаются глашатаи и кавалерийский эскорт. «Император! Император!» Соседи бросаются к окнам, чтобы посмотреть, как он будет проезжать мимо, но карета останавливается у нашей двери, император выходит из нее и направляется в дом. Как все переполошились! «Император у доньи Глории! Что бы это значило?» Вся наша семья спешит ему навстречу. Мать первая целует ему руку. Император, — кажется, дело происходило в гостиной, точно не помню — в мечтах часто бывает путаница, — просит мать не делать из меня священника, и она покорно подчиняется его воле.

— А почему вы не хотите обучать его медицине?

— Если это доставит удовольствие вашему величеству…

— Пусть ваш сын занимается медициной, профессия замечательная, и преподаватели у нас великолепные. Вы не слышали про нашу школу? Прекрасная школа. У нас уже есть первоклассные врачи, которые могут затмить чужеземных. Медицина — великая наука; подумайте, она возвращает людям здоровье, изучает болезни, борется с ними, побеждает их… Вы и сами знаете. Правда, ваш муж умер, но ведь болезнь его была смертельна, да он и не лечился вовсе… Медицина — достойное поприще, отдайте сына в нашу школу. Сделайте это ради меня, хорошо? Ты согласен, Бентиньо?

— Если мама согласна…

— Конечно, мой сын. Раз его величество приказывает.

Мы снова целуем императору руку и провожаем его. Улица полна народа, окна открыты настежь, царит мертвое молчание. Монарх садится в карету, кланяется, делает прощальный жест рукой и снова повторяет: «Итак, в нашу школу изучать медицину!» И карета отъезжает, а вслед ей несутся приветственные крики толпы.

Все это я отчетливо видел и слышал. Нет, фантазия у детей и влюбленных не менее плодовита, чем воображение Ариосто, а несбыточная мечта может возникнуть где угодно, даже в омнибусе. Несколько мгновений — или минут — я тешился иллюзиями, а потом вернулся к действительности и увидел вокруг будничные невыразительные лица окружавших меня пассажиров.

Глава XXX

СВЯТЫЕ ДАРЫ

Вы, наверное, догадались, что хвалебные речи императора о медицине свидетельствовали прежде всего о моем нежелании уезжать из Рио-де-Жанейро. Ведь грезы наяву, как и сны, сотканы из наших желаний и воспоминаний. Поехать в Сан-Пауло еще куда ни шло, но в Европу… Слишком далеко, целый океан воды и времени. Да здравствует медицина! Мне не терпелось рассказать обо всем Капиту.

— Кажется, скоро будут выносить святые дары, — сказал кто-то в омнибусе. — Слышите, звонят! Это, наверное, в церкви святого Антония, покровителя бедных. Остановите экипаж, сеньор кондуктор!

Кондуктор потянул за веревку, привязанную к руке кучера, омнибус остановился, и пассажир сошел. Жозе Диас украдкой огляделся по сторонам, схватил меня за руку, и мы тоже вылезли. Колокольный звон сзывал верующих на последнюю службу. В ризнице уже собрался народ. Первый раз в жизни я принимал участие в такой важной церемонии. Я неохотно последовал за приживалом, а потом вошел во вкус: мне льстило, что я оказался среди взрослых. Когда ризничий начал раздавать облачение, в ризницу вбежал, запыхавшись, какой-то человек — то был наш сосед Падуа, спешивший сопровождать святые дары. Он поздоровался с нами. Жозе Диас сделал недовольную гримасу и едва удостоил его ответом; он глядел на священника, который мыл руки. Падуа шепотом сказал что-то ризничему, заинтересованный приживал направился к ним. Сосед просил разрешения нести носилки. Жозе Диас обратился к ризничему с той же просьбой.

— Свободен лишь один конец, — ответил тот.

— Дайте мне, — потребовал приживал.

— Но я просил об этом первый, — робко вставил Падуа.

— Мало ли что, — возразил Жозе Диас, — вы ведь опоздали, а я здесь давно. Несите свечу.

Несмотря на свой страх перед Жозе Диасом, наш сосед вполголоса настаивал на своем. Ризничий нашел способ разрешить спор, уговорив другого участника процессии уступить свое место Падуа, которого все уже хорошо знали в приходе. Однако приживал и тут вмешался. Он заявил, что носилки понесу я, ибо мне, «юному семинаристу», по праву принадлежит такая честь. Падуа стал мертвенно-бледным. Его отеческая любовь подверглась сильному испытанию. Ризничий, нередко видевший меня с матерью в церкви, заинтересовался, правда ли, что я стал семинаристом.

— Пока нет, но скоро будет, — ответил Жозе Диас, подмигнув мне левым глазом. Я рассердился на него.

— Ну что ж, уступаю нашему Бентиньо, — сказал со вздохом отец Капиту.

Я в свою очередь с удовольствием уступил бы ему; я вспомнил, что, обычно сопровождая святые дары к умирающим, Падуа шел со свечой, но в последний раз ему доверили носилки. Он сам, исполненный благочестия и гордости, рассказал мне, что ему выпала такая честь. Вот почему наш сосед торопился в церковь — он стремился еще раз покрасоваться во главе шествия. И мечты его не сбылись! Опять он был вынужден идти с обыкновенной свечой; опять его должность оказалась временной… Я хотел поставить Падуа вместо себя, но приживал не дал мне проявить великодушие; он добился у ризничего разрешения приостановить выход со святыми дарами, и мы заняли свои места у переднего конца носилок.

Надели облачение, роздали и зажгли свечи, священник облачился, ризничий взял кропило и колокольчик в руки, и процессия очутилась на улице. Увидев вокруг себя коленопреклоненных верующих, я растрогался. Падуа нес свечу, как крест. Мне приходится прибегнуть к метафоре, ибо я не знаю, как еще передать душевную боль и унижение моего соседа. Впрочем, скоро я уже не замечал ни его, ни приживала, который шагал рядом со мною, гордо подняв голову, с видом предводителя небесного воинства. Довольно быстро я устал, руки у меня онемели; к счастью, дом, куда мы направлялись, оказался близко, на улице Сенадо.

Больная была чахоточная вдова, дочь ее, лет пятнадцати — шестнадцати, некрасивая и угловатая, плакала у входа. Волосы у нее растрепались, а глаза опухли от слез. Вид ее вызывал сочувствие. Викарий исповедал больную и приобщил ее. Девушка громко зарыдала, и, чувствуя, что слезы застилают мне глаза, я отошел в сторону. Горе само по себе заразительно; воспоминание о матери усугубило его, а при мысли о Капиту рыдания подступили у меня к горлу, я бросился в коридор и услышал, как мне сказали вслед:

— Перестань плакать!

Образ Капиту завладел моим воображением: только что она проливала слезы — и вот уже смеется, пишет на стене и убегает вприпрыжку; я отчетливо услышал, как она с пьянящей нежностью произнесла мое имя. Зажженные свечи, столь печальные в этом доме, вдруг показались мне свадебными огнями… Какие бывают огни на свадьбе, не знаю, но они несовместимы со смертью. Новое настроение так завладело мной, что Жозе Диас подошел и прошептал мне на ухо:

— Перестань смеяться!

Я опомнился и стал серьезным. Наступил момент выхода. Я взялся за носилки; обратный путь показался мне короче, и я совсем не ощутил тяжести носилок. На улице ярко светило солнце, кругом толпились юноши моего возраста, смотревшие на меня с завистью; при нашем приближении набожные сеньоры подходили к окнам и дверям и становились на колени, — все это вселило в меня бодрость.

Падуа шел, опустив голову. После того как я заменил его, он никак не мог примириться с тем, что ему пришлось нести свечу, какую-то жалкую свечу! А ведь другие, которым выпало на долю то же самое, не огорчались, хоть и не ликовали. Они выступали с большим достоинством.

Глава XXXI

ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ КАПИТУ

Капиту была согласна на все, лишь бы я не поступал в семинарию. Вместо того чтобы впасть в отчаяние при мысли о долгой разлуке, грозившей нам, если я уеду в Европу, она обрадовалась. А когда я рассказал ей свою выдумку про императора, моя подруга не выразила восторга.

— Нет, Бентиньо, оставим императора в покое, ограничимся пока Жозе Диасом. Когда он собирается поговорить с твоей мамой?

— Он обещал поговорить с ней при первой возможности, а пока советует мне уповать на бога.

По просьбе моей подруги я пересказал ей все ответы приживала, изобразил, как он оживился, и даже сделал пируэт. Она расспрашивала меня подробно, ее интересовало все, вплоть до интонаций. Потом Капиту долго обдумывала мой рассказ. Можно сказать, она зарегистрировала каждое слово в своей памяти. Это выражение подходит здесь больше других, но и оно не точно. На то она и была Капиту, существо совсем необычное, уже почти женщина, в то время как мне далеко было до мужчины. Если я упоминал об этом раньше — ничего страшного. Некоторые понятия легче укладываются в голове у читателя после повторения.

А любознательность Капиту можно было бы посвятить целую главу. Ее интересовали самые разнообразные вопросы — объяснимые и необъяснимые, важные и неважные, серьезные и легкомысленные, — она хотела знать все. Капиту с семи лет обучалась в коллеже чтению и письму, арифметике, французскому языку, закону божьему и рукоделию; но плести кружево она не умела — поэтому моя подруга упросила тетушку Жустину показать ей, как это делается. Она принялась было за латынь, но падре Кабрал, предложивший в шутку давать ей уроки, спохватился, что латынь неподходящее занятие для девочек. А Капиту именно потому и увлеклась латынью, как она сама мне призналась. Она начала было заниматься английским языком со старым учителем, партнером отца по игре в карты, но это скоро ей прискучило. Дядя Косме научил ее играть в триктрак.

— Давай сыграем партию, Капиту, — говорил он.

Капиту садилась и играла, играла внимательно, любовно, если можно так выразиться. Однажды я застал ее за рисованием. Сделав карандашом последние штрихи, она спросила, похоже ли получилось. Капиту пыталась изобразить моего отца. Оригиналом служил портрет, висевший в комнате у моей матери, а теперь находящийся у меня. Рисунок не отличался совершенством, наоборот — глаза получились словно плошки, волосы — как проволока. Но учтите, Капиту понятия не имела о рисовании и набросала портрет в несколько минут. Мне он показался замечательным, хотя следует принять во внимание мой возраст и симпатию к художнице. Однако я уверен, что живопись далась бы ей так же легко, как позднее музыка. Капиту облюбовала наше старое пианино, на котором никто не играл; она зачитывалась романами из нашей библиотеки; рассматривала книги с гравюрами, допытывалась, кто изображен на картинках, когда и где происходили сражения и битвы. Жозе Диас сообщил ей эти сведения, гордясь своей эрудицией. Хотя, по правде сказать, ученый он был такой же, как и гомеопат.

Как-то раз Капиту спросила, кто изображен на медальонах в гостиной. Приживал воскликнул:

— Цезарь! Юлий Цезарь! Великий человек! Tu quoque, Brute? И ты, Брут?

Профиль Цезаря показался Капиту некрасивым, но после рассказов Жозе Диаса о его подвигах она долго не могла оторвать восхищенных глаз от портрета. Всемогущий полководец, совершивший столько подвигов! Мало того, он подарил некоей сеньоре жемчуг стоимостью в шесть миллионов сестерциев![85]

— А чему равнялся каждый сестерций?

Жозе Диас, не имевший об этом представления, восторженно провозгласил:

— Цезарь — величайший человек в истории!

При упоминании о драгоценностях у Капиту загорелись глаза. Тогда-то она и спросила у моей матери, почему та не носит больше ожерелья, диадемы и серег, в которых изображена на портрете, — она подразумевала картину, висевшую в зале.

— Эти драгоценности вдовствуют, как и я, Капиту.

— Когда вы их надевали?

— На праздник коронации.

— О! Расскажите мне о празднике коронации!

Капиту слышала о нем от родителей, но, естественно, они видели только то, что происходило на улицах. А Капиту не терпелось узнать о хорах императорской капеллы и о бальных залах. Она родилась много лет спустя после знаменитого празднества. Слыша неоднократные упоминания о дне совершеннолетия, моя подруга решила выяснить, что это такое, и желание императора вступить на трон в пятнадцатилетнем возрасте не вызвало у нее осуждения.

Любопытство Капиту было безгранично, ее интересовало все — старинная мебель и украшения, обычаи предков, воспоминания моей матери о детстве, рассказы о фазенде Итагуаи́, пословицы, поговорки, меткие словечки…

Глава XXXII

ГЛАЗА КАК МОРСКАЯ ВОЛНА

Все вызывало любознательность Капиту. Порою трудно было понять, учится ли она, поучает или делает и то и другое одновременно, вроде меня. Но обо мне пойдет речь в другой главе. А здесь я расскажу о том, как через несколько дней после беседы с приживалом я отправился утром навестить свою подругу; мать Капиту, встретившая меня в саду, сказала, не дожидаясь расспросов:

— Она в гостиной, причесывается. Ступай потихоньку, застанешь ее врасплох.

Я так и сделал, но то ли шум шагов, то ли отражение в зеркале выдали меня. Впрочем, зеркало — слишком громкое название для крошечного грошового зеркальца в латунной оправе, купленного у бродячего торговца-итальянца и висящего в простенке между окнами. Как бы то ни было, при моем появлении Капиту вздрогнула, уронила гребенку и воскликнула:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего, — ответил я, — просто зашел к тебе до занятий с падре Кабралом. Как спалось?

— Хорошо, спасибо. Жозе Диас еще не разговаривал с доньей Глорией?

— По-видимому, нет.

— Когда же он наконец осмелится?

— Обещал завести разговор сегодня или завтра; он уверяет, что действовать надо осторожно, сначала потолковать о том о сем, а потом уже перейти к делу. Он хочет выяснить, приняла ли мама решение…

— Конечно, приняла, — перебила меня Капиту, — а то зачем бы мы обратились к Жозе Диасу? Не знаю только, сможет ли он повлиять на донью Глорию. Если твоя мать почувствует, что ты действительно не хочешь быть священником, все изменится, но удастся ли это приживалу… К нему прислушиваются, и все-таки… Прямо ад какой-то! Ты должен настаивать, Бентиньо.

— Хорошо, он сегодня же поговорит.

— Поклянись!

— Клянусь! Взгляни на меня, Капиту.

Мне пришли на ум слова Жозе Диаса — «глаза манящие и лживые, как у цыганки». Я смутно представлял себе, что значит «манящие», но что такое «лживые», знал прекрасно; и мне вздумалось проверить, можно ли их так назвать. Капиту удивилась, почему я внимательно разглядываю ее глаза, разве я никогда их не видел? Я не находил подтверждения словам приживала; и цвет, и нежное выражение ее глаз были такие же, как обычно. Капиту по-своему истолковала мое поведение; вот почему, по мере того как мой взгляд — настойчивый и пристальный — искал ответного взгляда, глаза ее темнели, а зрачки расширялись.

Риторика влюбленных, у тебя прошу я точного и поэтического сравнения, чтобы описать глаза моей подруги. Как подобрать достойный образ, чтобы, не нарушая благородства стиля, отразить, как на меня подействовало их обаяние? Глаза, подобные морской волне? Да, пожалуй. Прибой напоминали мне эти изменившиеся глаза. В них таилась какая-то притягательная сила, влекущая за собой, словно волна бушующего моря. Чтобы меня не унесло течением, я старался зацепиться взглядом за что попало — за ее руки, уши, за волосы, рассыпавшиеся по плечам, но Капиту подняла взор, и новая волна, бездонная и темная, грозила захлестнуть меня и унести. Как долго предавались мы этой игре? Только небесные часы могли бы измерить эти минуты, бесконечные и краткие. У вечности есть свой счет времени; но к чему нам знать продолжительность счастья и страданий? Праведники в раю чувствовали бы себя еще счастливее, знай они наперед все муки, испытываемые их врагами в аду; а страдания грешников умножились бы во сто крат, если бы им подробно описали райские наслаждения. Божественный Данте упустил из виду это новое мучение; однако не мое дело поучать поэтов. Пора продолжить рассказ о том, как через не ведомый никому промежуток времени мне удалось обрести спасение: я спросил Капиту, просто так, лишь бы что-то сказать, нельзя ли мне расчесать ее волосы.

— Расчесать?

— Вот именно.

— Ты запутаешь их.

— Если запутаю, ты потом сама расчешешь.

— Ну попробуй.

Глава XXXIII

У ЗЕРКАЛА

Капиту встала у зеркала спиной ко мне. Я собрал руками ее волосы и начал чесать их гребенкой — они спускались до самого пояса. Даже если бы мы были одинакового роста, я не сумел бы причесать ее стоя, а она, как вы помните, была чуть повыше меня. Я попросил ее сесть:

— Так будет удобнее.

Капиту повиновалась.

— Ну-ка поглядим, на что способен наш великий парикмахер, — сказала она, смеясь.

Я продолжал старательно расчесывать волосы, затем разделил их на две равные части. Не стремясь подражать настоящим парикмахерам, я заплетал косы медленно, очень медленно, с наслаждением касаясь длинных прядей ее волос. Мне приходилось распускать их и заплетать снова, — иногда волосы путались, иногда я делал это нарочно. Пальцы мои дотрагивались до ее затылка, задевали плечи, обтянутые ситцевым платьем, — и это казалось мне высшим блаженством. Но вот прическа готова, а я-то думал, что буду заниматься ею бесконечно. Я не просил у неба, чтобы волосы Капиту стали такими же длинными, как у Авроры, ибо тогда не знал еще о существовании этой богини, — лишь позднее я прочел о ней у античных поэтов; целую вечность готов я был расчесывать густые пряди и плести косы, которые несчетное число раз могли бы обернуться вокруг Вселенной. Читатель, если ты считаешь мой слог напыщенным, мне жаль тебя: значит, тебе не приходилось в юности расчесывать волосы девочки и не довелось коснуться своими руками прелестной головки нимфы… Нимфа! Я целиком погряз в мифологии. Недавно, говоря о глазах Капиту, похожих на морскую волну, я сравнил было ее с Фетидой, но потом вычеркнул Фетиду. Поступим так же и с нимфой; скажем просто — любимое существо — слово, понятное и христианам и язычникам. Итак, косы заплетены. А чем связать концы? На столе валялся жалкий обрывок ленточки. Я немного пригладил волосы и воскликнул:

— Готово!

— Все в порядке?

— Посмотри в зеркало.

Как бы вы думали, что сделала Капиту, вместо того чтобы подойти к зеркалу? Не забывайте, она сидела ко мне спиной. Капиту так сильно отклонилась назад, что, не поддержи я ее руками, она бы упала. Я склонился над ней, и глаза мои очутились на уровне ее рта. Я уговаривал ее выпрямиться, долго ли свернуть себе шею, но не подействовали даже мои лицемерные уверения, что в такой позе она выглядит некрасиво.

— Встань, Капиту!

Капиту не слушала меня, и мы безмолвно глядели друг на друга, пока она не подняла лицо кверху и губы наши не встретились.

Поцелуй произвел потрясающее впечатление. Капиту стремительно выпрямилась, а я прислонился к стене, голова у меня кружилась, в глазах потемнело. Придя в себя, я увидел, что Капиту смущенно опустила ресницы. Я не решался ничего сказать, да и язык мне не повиновался. Я был потрясен, ошеломлен и не мог сдвинуться с места, чтобы броситься к Капиту со словами нежности и любви… Не издевайся над пятнадцатилетним юнцом, всеведущий читатель. В семнадцать лет даже де Грие не думал о разнице полов, а я вовсе не был де Грие.

Глава XXXIV

Я — МУЖЧИНА!

В коридоре послышались шаги — к нам приближалась донья Фортуната. Капиту мгновенно овладела собой и, когда мать подошла к двери, встряхнула головкой и звонко расхохоталась. В смехе ее не чувствовалось и тени смущения.

— Погляди, мама, как причесал меня этот сеньор парикмахер, — шутливо пожаловалась она, — он попросил разрешения докончить мою прическу — и такое натворил… Полюбуйся-ка!

— А в чем дело? — добродушно возразила мать. — По-моему, получилось очень хорошо, трудно поверить, что косы заплетал новичок.

— Хорошо? Тебе нравится, мама? — издевалась Капиту, расплетая волосы. — Да ну тебя!

Повинуясь необъяснимому капризу, моя подруга грациозным движением распустила волосы и стала причесываться заново. Донья Фортуната, ласково поглядывая то на нее, то на меня, назвала ее дурочкой и посоветовала мне не обращать внимания на причуды девочки. Но, видя, как я неподвижно стою, словно пригвожденный к стене, она догадалась, что дело тут не только в прическе. Однако, заподозрив неладное, она продолжала притворно улыбаться.

Мне хотелось заговорить, чтобы скрыть свое замешательство. Я принялся лихорадочно подбирать слова, но они застряли у меня в горле. Поцелуй будто запечатал мои уста, я не мог произнести ни одного звука, ни одного междометия. Тогда внутренний голос прошептал в моем сердце: «Этот человек не многого достигнет в жизни, раз он не умеет владеть своими чувствами».

Застигнутые врасплох матерью Капиту, мы вели себя совершенно по-разному: моя подруга маскировала словами то, что я невольно выдавал молчанием. Донья Фортуната прекратила мое томление, сообщив, что матушка прислала за мной: падре Кабрал ждет меня на урок латыни. Воспользовавшись этим предлогом, я поспешно распрощался и опрометью бросился в коридор. По дороге я слышал, как мать выговаривала Капиту за плохие манеры.

Прибежав в свою комнату, я взял книги, но не отправился в класс, а сел на кровать, вспоминая о происшедшем. Я впадал в полузабытье, теряя представление о том, где я и что со мной происходит, потом приходил в себя, видел окружающие предметы — кровать, книги, слышал звуки, доносившиеся из дома и с улицы, и вдруг опять все исчезало, а передо мной вставали губы Капиту… Вновь я ощущал, как она тянется ко мне, как уста наши сливаются в поцелуе, и неожиданно у меня вырвались слова:

— Я — мужчина!

Испугавшись, что меня могли услышать (закричал я довольно громко), я кинулся к двери. За ней никого не оказалось. Я вернулся обратно и тихонько повторил, что я — мужчина. До сих пор слова эти звучат у меня в ушах. Они доставили мне тогда неизъяснимое наслаждение. Колумб, открыв Америку, обрадовался, наверное, не больше, — простите банальное сравнение, оно здесь уместно: ведь в каждом подростке есть неоткрытые миры. Позднее я сделал немало открытий, но ни одно из них так не потрясло мое воображение. Слова Жозе Диаса разбудили меня; старая кокосовая пальма продолжила урок; наши имена, нацарапанные Капиту на стене, довершили дело; но все это ничего не значило в сравнении с поцелуем, ибо могло оказаться обманом или иллюзией. В лучшем случае то был костяк истины, а не ее плоть и кровь. Ведь даже соединившиеся в пожатии руки не в состоянии выразить всего.

— Я — мужчина!

С гордостью повторив это в третий раз, я подумал о семинарии, но так, как думают о минувшей опасности, о прошедшей боли, о былом кошмаре; каждым своим нервом, всей своей горячей кровью я ощущал, что мужчины не созданы быть священниками. Губы Капиту служили тому порукой. Однако не слишком ли я злоупотребляю воспоминаниями о первом поцелуе; правда, когда тоскуешь о прошлом, невольно возвращаешься к его отголоскам. А поцелуй был самым новым, самым приятным и захватывающим впечатлением тех лет; он помог мне познать себя самого. За ним последовали другие переживания, не менее сильные, более разнообразные. Но чем старше я становлюсь, тем больше они изглаживаются из моей памяти.

Глава XXXV

ПАПСКИЙ ПРОТОНОТАРИЙ[86]

Наконец я взял книги и отправился на урок. Однако на полпути остановился, сообразив, что мое опоздание может показаться странным. Я решил было сослаться на головокружение, от которого будто бы потерял сознание, но, представив себе, как испугается мать, отбросил эту мысль. Пообещать прочесть сотню раз «Отче наш»… но и так уже слишком большой долг числился за мной, и я не надеялся получить испрошенную раньше милость… Будь что будет, — отважился я. Из-за двери слышались веселые голоса, громкий смех. Когда я вошел в комнату, никто меня не ругал.

Накануне падре Кабралу сообщили, что папа особым указом назначил его протонотарием. Известие это доставило большую радость падре и нашим домашним. Дядя Косме и тетушка Жустина неустанно повторяли неизвестное нам дотоле звание; каноник, епископ, нунций — к таким словам уши давно привыкли, но папский протонотарий! Кабрал пояснил, что звание сие — почесть, оказанная ему курией, и не налагает на него особых обязанностей. Дядя Косме, гордясь возвышением своего партнера по картам, твердил:

— Папский протонотарий! Папский протонотарий! — и, обернувшись ко мне, добавил: — Старайся, Бентиньо, — быть может, и тебе выпадет такое счастье.

Кабралу нравилось, когда повторяли его новый титул. Старик то стоял на одном месте, постукивая пальцем по крышке табакерки, то прохаживался по комнате. Длина титула словно придавала ему величественность, хотя и препятствовала тому, чтобы ставить его перед именем, как справедливо заметил дядя Косме. Падре Кабрал согласился, что в разговоре придется называть его «протонотарий Кабрал», а «папский» будет подразумеваться.

— Протонотарий Кабрал.

— Да, вы правы, протонотарий Кабрал.

— Но, сеньор протонотарий, — добавила тетушка Жустина, стараясь привыкнуть к необычному словосочетанию, — теперь вам придется ехать в Рим?

— Нет, донья Жустина.

— Ведь это лишь почетное звание, — сказала моя мать.

— Однако никто мне не запрещает, — произнес Кабрал, продолжавший думать о своем, — в случаях, когда требуется соблюдение формальностей, — во время торжественных церемоний, на пригласительных билетах и так далее именоваться папским протонотарием. А в обиходе достаточно и «протонотарий».

— Совершенно верно, — согласились все.

Жозе Диас, который вошел в гостиную вслед за мной, приветствовал падре Кабрала и вспомнил по этому поводу о первых политических указах папы Пия IX и о больших надеждах, вызванных ими в Италии; но никто не поддержал разговора — героем дня был мой старый учитель латыни. Придя наконец в себя, я тоже догадался его поздравить. Растроганный старик отечески потрепал меня по щеке и освободил от урока. Поцелуй Капиту и освобождение от занятий! Положительно, мне везло в тот день! Наверное, восторг мой отразился на лице, ибо дядя Косме вдруг затрясся от смеха и назвал меня плутишкой; но приживал назидательно заметил:

— Напрасно Бентиньо так радуется. Латынь ему пригодится, даже если он не станет священником.

Узнаю своего Жозе Диаса. Он как бы мимоходом обронил эти слова, чтобы посеять зерно сомнения и приучить к подобной мысли домашних. Мать ласково и грустно улыбнулась мне, но не преминула возразить:

— Он будет священником, и прекрасным священником.

— Не забудьте, сестра Глория, и протонотарием, папским протонотарием.

— Протонотарием Сантьяго, — добавил Кабрал.

Наверное, учитель латыни просто хотел лишний раз произнести новый титул, но, услышав свое имя вместе с церковным званием, я пришел в бешенство и готов был ответить какой-нибудь дерзостью. Правда, намерение мое не осуществилось, ибо язык опять не повиновался мне, как и позднее… Но об этом пойдет речь в отдельной главе. А пока скажу, что учитель латыни еще долго распространялся о моем посвящении в сан, хотя и без особого увлечения. Он выбрал для беседы посторонний предмет, стремясь показать, что способен забыть о собственной славе, в то время как только о ней и думал. Этот худощавый тихий старик, исполненный всевозможных добродетелей, не был лишен и пороков: он любил поесть, хотя я не назвал бы его обжорой; ел он мало, но обожал вкусную пищу и деликатесы. Наш стол, возможно и не очень изысканный, привлекал его своим разнообразием. Потому, когда мать пригласила Кабрала отобедать с нами в честь его повышения, он согласился и глаза его заблестели, быть может, и как у протонотария, но уж совсем не по-апостольски. Чтобы доставить хозяйке удовольствие, падре снова заговорил о моем будущем посвящении и осведомился, собираюсь ли я в семинарию на следующий год, вызвавшись лично переговорить с «его преосвященством». К моему величайшему негодованию, он продолжал склонять на все лады «протонотария Сантьяго».

Глава XXXVI

ТОЛЬКО МЫСЛЬ…

Я удалился из гостиной, сказав, что иду играть, хотя на самом деле мне хотелось поразмыслить на досуге об утреннем событии. Не прошло и пяти минут, как мне вздумалось побежать к соседям, схватить Капиту, распустить ей косы, заплести их и закончить прическу опять так же — уста к устам. Но, к сожалению, это… была всего только мысль! Ноги отказывались мне повиноваться. Лишь много спустя я медленно вышел из дома и направился к Капиту. Я застал ее в той же комнате. Она тихонько сидела на кушетке, забившись в уголок, и вышивала. Девочка не смотрела мне прямо в лицо, а поглядывала на меня искоса или манящим взором, если вы предпочитаете определение Жозе Диаса. Руки ее замерли на пяльцах. Я остановился поодаль, не зная, что делать, не осмеливаясь даже заговорить. Наконец Капиту отложила шитье, подняла голову и выжидающе поглядела на меня. Я приблизился к ней и спросил, не ругала ли ее мать; нет, — ответила Капиту. Губы ее манили к себе, голова слегка отклонилась назад…

Вот тут бы и броситься к ней, сжать в объятиях и поцеловать… Но это была только мысль! Руки мои повисли как плети. Я тогда еще не знал Священного писания. А то бесовское искушение натолкнуло бы меня на буквальное истолкование мистического языка «Песни Песней». Я взял бы за образец первый стих: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих». Неподвижные руки мои уподобились бы рукам из стиха шестого второй главы: «Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня». Даже порядок движений был указан. Оставалось лишь точно следовать тексту. Но подруга моя держалась так отчужденно, что, возможно, и знание «Песни Песней» не помогло бы мне сдвинуться с места. Однако сама Капиту вывела меня из затруднения.

Глава XXXVII

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ДУША — ЗАГАДКА

— Падре Кабралу пришлось долго ждать тебя?

— Сегодня урока не будет; меня отпустили.

Я объяснил ей причину и рассказал, ругая падре, о том, как он некстати завел речь о моем поступлении в семинарию. Капиту, подумав немного, спросила, нельзя ли ей пойти к нам поздравить Кабрала.

— Можно, но зачем?

— Папе, конечно, тоже захочется сделать это, но пусть он лучше нанесет визит падре — так приличнее. А я поздравлю его у вас, ведь я уже почти барышня, — засмеялась она.

Я оживился. Слова ее прозвучали как насмешка над ней самой — ведь с сегодняшнего утра она, как и я, стала взрослой. Откровенно говоря, мне захотелось доказать ей, что она уже настоящая барышня. Осторожно взяв ее сначала за правую руку, потом за левую, я замер. Мысль начала осуществляться! Я намеревался притянуть Капиту к себе, но испугался. Все-таки я считал себя смелым и решительным. Мне некому было подражать; я не общался с юношами, которые посвятили бы меня в тайны любви, и никогда не слышал о соблазнении Лукреции. О римлянах я знал лишь то, что они говорили на языке падре Перейра и являлись соотечественниками Понтия Пилата. Не отрицаю, поцелуй значительно продвинул меня по пути любви, но сейчас происходило нечто совершенно обратное. Утром Капиту сама подставила губы, а теперь избегала меня; отличие было и в другом.

Кажется, я собирался привлечь ее к себе. Хотя я находился в таком волнении, что не отдавал себе отчета в происходящем; но, полагаю, так оно и было. Капиту отшатнулась и попыталась высвободить руки, а когда это ей не удалось, отклонилась назад всем телом. Я схватил ее за руки. Тогда она запрокинула голову назад, и все мои усилия снова оказались бесполезными. Как видишь, я уже прилагал усилия, дорогой читатель. Не ведая в то время урока «Песни Песней», я не догадался положить левую руку ей на затылок; к тому же подобный жест предполагает взаимное согласие, а Капиту, продолжавшая сопротивляться, могла бы вырваться и убежать. Боролись мы молча и даже в самом пылу сражения не теряли благоразумия и старались не шуметь: человеческая душа — загадка. Я притянул Капиту к себе; голова ее перестала противиться. Губы мои искали губы Капиту, но она уклонялась от меня и уста наши никак не могли соединиться. Еще немного, совсем немного, и…

Раздался стук в дверь, и в коридоре послышались голоса. Отец Капиту вернулся со службы раньше обычного. «Открой мне, Наната! Отвори дверь, Капиту!» Все происходило, как и утром, когда мать спугнула нас, однако в действительности дело обстояло совсем иначе. Тогда все уже закончилось и появление доньи Фортунаты заставило нас прийти в себя. А сейчас нас застали в самый разгар борьбы, когда ничего еще и не начиналось.

Мы услышали, как заскрипела дверь, — мать Капиту открыла ее. Признаюсь, я поспешил было выпустить руки Капиту, но только я собрался сделать это, как моя подруга неожиданно придвинулась ко мне, коснулась губами моих губ и по доброй воле дала то, чего я не мог вырвать у нее насильно. Повторяю: душа человеческая — загадка.

Глава XXXVIII

О БОЖЕ, КАК ТЫ МЕНЯ НАПУГАЛ!

Когда Падуа вошел в гостиную, Капиту, отвернувшись от меня, принялась собирать шитье и громко спросила, как бы продолжая разговор:

— Но, Бентиньо, что означает «папский протонотарий»?

— Вот так штука! — воскликнул отец.

— О боже, как ты меня напугал, папа!

Тут уже было полное совпадение с утренней ситуацией, однако я так подробно задерживаюсь на этих двух случаях сорокалетней давности, дабы показать, что если Капиту сохранила самообладание в присутствии матери, то и появление отца нимало ее не смутило. В то время как я от смущения потерял дар речи, она говорила с необычайной бойкостью. Сердце ее билось не чаще, чем обычно, я уверен. Капиту притворилась испуганной и даже немного изменилась в лице; но я, знавший ее характер, разгадал притворство и позавидовал ей. Сосед пожал мне руку и спросил, по какой причине дочь его завела речь о папском протонотарии. Капиту повторила ему мой рассказ, посоветовала сходить поздравить падре Кабрала и, захватив с собой вышивание, шаловливо упорхнула в коридор, громко крича:

— Мама, кушать, папа пришел!

Глава XXXIX

ПРИЗВАНИЕ

Падре Кабрал находился в том блаженном состоянии, когда каждое поздравление стоит десяти. Со временем удостоенные награды начинают принимать похвалы как должное, холодно и почти без благодарности. А в первые минуты радостное волнение охватывает человека, душа его становится более восприимчивой и отзывчивой — порыв ветра, склоненная ветка деревца, и те словно несут ему привет. Кабрал слушал Капиту с нескрываемым удовольствием.

— Спасибо, Капиту, большое спасибо. Мне приятно, что и ты за меня рада. Как себя чувствуют папа и мама? О тебе не спрашиваю, лицо у тебя так и пышет здоровьем. А как поживают твои молитвы?

На все вопросы девочка отвечала быстро и находчиво. Она надела лучшее платье и парадные туфли. Войдя в гостиную, Капиту, против обыкновения, задержалась у двери, прежде чем поцеловать руку у моей матери и падре Кабрала. За пять минут Капиту успела уже два раза назвать моего учителя протонотарием, и Жозе Диас, испугавшись конкуренции, произнес маленький дифирамб «отеческому сердцу августейшего Пия IX».

— Вы непревзойденный болтун, — сказал дядя Косме, когда он закончил свою речь.

Приживал только улыбнулся в ответ. Падре Кабрал тоже принялся восхвалять Пия IX, не злоупотребляя, правда, излюбленной Жозе Диасом превосходной степенью. Приживал заметил, что кардинал Мастаи, очевидно, с колыбели был предназначен для папской тиары. И, подмигнув мне, продолжал:

— Призвание — это все. Если человек рожден быть пастырем — превосходно. А юноше, не имеющему истинного призвания к духовной карьере, полезнее заняться гуманитарными науками.

Падре Кабрал возразил:

— Призвание значит много, но божья власть превыше всего. Даже враг церкви может в один прекрасный день услышать глас божий и стать апостолом, как святой Павел.

— Не спорю, но я говорю о другом. Можно служить богу, не будучи священником?

— Разумеется.

— Вот видите! — воскликнул Жозе Диас, с торжеством оглядевшись вокруг. — Без призвания не станешь хорошим священником, а честно занимаясь каким-нибудь мирским делом, будешь достойно служить богу.

— Совершенно верно, но ведь призвание возникает не с пеленок.

— Однако лучше, когда это так.

— Юноша, не питающий склонности к духовному званию, все-таки оказывается иногда хорошим священником; все в руках божьих. Скажу о себе, хотя и не думаю ставить себя в пример. С детства меня привлекала медицина; однако крестный, который был коадъютором в Санта-Рита, уговаривал отца отдать меня в семинарию; отец согласился. А потом, сеньор, я вошел во вкус занятий, полюбил священников и в конце концов принял сан. Но предположим, я остался бы верен медицине. Годы, проведенные в семинарии, не пропали бы даром. В семинарии я изучал полезные предметы, которые преподают там лучше, чем где бы то ни было.

Тут моего учителя прервала тетушка Жустина:

— Как? Разве возможно учиться в семинарии и не стать потом священником?

— Да, вполне возможно, — ответил падре Кабрал и, повернувшись ко мне, заговорил о моем очевидном призвании; даже мои игрушки имели отношение к церкви, я любил посещать богослужения. Но это доказательство ничего не доказывало; в то время все дети были набожны. Кабрал добавил, что недавно рассказывал ректору семинарии Сан-Жозе о давнишнем обете моей матери, и оба они приписывают мое рождение чуду. Капиту не подходила ко мне и не отвечала на беспокойные взгляды; она как будто не придавала значения разговору о семинарии, хотя на самом деле, как мы увидим позже, уловила самое главное. Два раза я направлялся к выходу, ожидая, что моя подруга присоединится ко мне, и мы останемся там вдвоем до скончания света, если только оно наступит, но Капиту словно меня не замечала. Она продолжала сидеть около моей матери. Когда наступил час вечерней молитвы, Капиту стала прощаться.

— Проводи гостью, Бентиньо, — обратилась ко мне мать.

— Не стоит, донья Глория, зачем, — возразила девочка, смеясь, — я дорогу знаю. До свиданья, сеньор протонотарий…

— До свиданья, Капиту.

Я шагнул было к выходу; долг, совпавший с моими желаниями, возраст и сами обстоятельства — все вынуждало меня последовать за соседкой, спуститься в сад и на прощанье поцеловать ее в третий раз. Я не обратил внимания на возражения Капиту, сочтя его притворством, и догнал ее в коридоре. К величайшему моему удивлению, подруга издали знаками приказывала мне вернуться. Я не послушался и подошел к ней.

— Не ходи, не надо, завтра поговорим.

— Но я хотел тебе сказать…

— Завтра.

— Послушай!

— Довольно!

Капиту говорила тихо: она взяла меня за руку и приложила палец к губам. Негритянка, которая зажигала в коридоре лампу, сочувственно улыбнулась нам и что-то пробормотала, я хорошенько не расслышал. Капиту шепнула, что рабыня может все рассказать про нас, и удалилась, запретив мне следовать за ней. А я остался на месте, как пригвожденный к полу.

Глава XL

КОБЫЛА

Оставшись в одиночестве, я задумался. Мне пришла в голову новая фантазия. Вы уже знакомы с моими фантазиями. Я делился с вами своей выдумкой о посещении императора, рассказывал о постройке особняка в предместье Энженьо-Ново, точь-в-точь такого же, как на улице Матакавалос… Живое, пылкое и беспокойное воображение всегда сопутствовало мне — то робкое и боязливое, то необузданное и неукротимое. Кажется, у Тацита, а может быть, у другого римского автора, пожелавшего сохранить для потомков это поверие, я прочел, что иберийские кобылы зачинают от ветра. Мою фантазию можно было уподобить иберийской кобыле; малейшее дуновение ветерка снабжало ее жеребенком, который тотчас же превращался в коня Александра Македонского; но оставим эти смелые метафоры, неподобающие пятнадцатилетнему юнцу. Скажем просто. На сей раз мне пришла в голову фантазия открыться во всем матери. Недавний разговор о духовном призвании вселил в меня несбыточные надежды. «Да, именно так, — подумал я, — признаюсь маме, что у меня нет склонности к церковной карьере и что я люблю Капиту, а если мама усомнится, расскажу ей, чем кончилась прическа…»

Глава XLI

ТАЙНАЯ АУДИЕНЦИЯ

Долго еще стоял я в коридоре, погрузившись в мечты о том, «чем кончилась прическа». Я видел, как приехал доктор Жоан да Коста и все приготовились к игре в карты. Мать вышла из гостиной и, заметив меня, спросила, проводил ли я Капиту.

— Нет, она не захотела. — И, собравшись с духом, я добавил: — Мама, мне надо сказать вам одну вещь.

— Что такое?

Она переполошилась и принялась расспрашивать, не болит ли у меня голова, живот или грудь, даже пощупала лоб, чтобы проверить, нет ли жара.

— Я совершенно здоров.

— Но тогда в чем же дело?

— Видите ли, мама… Но, пожалуй, лучше поговорить после чая, не сейчас… Ничего не случилось, вы всегда так пугаетесь; не о чем беспокоиться.

— Так ты не заболел?

— Нет, мама.

— Ты, наверное, опять схватил простуду и не хочешь принимать лекарства. Но ты простужен, я слышу по голосу.

Я всячески пытался рассеять ее опасения. Но мать схватила меня за руку и отвела в свою комнату; там она зажгла свечу и велела мне рассказывать все без утайки. Тогда я спросил, когда меня отправят в семинарию.

— В начале года, после каникул.

— И я там останусь?

— Что значит останешься?

— Не вернусь домой?

— Ты будешь возвращаться по субботам и на каникулы. А когда тебя посвятят в сан, опять станешь жить дома, вместе со мной.

Я вытер глаза и нос. Мать обняла меня и собралась было поругать, но голос ее задрожал, а глаза увлажнились. Я сказал ей, что уже сейчас страдаю при мысли о разлуке. Она ответила, что мы скоро опять увидимся. Первые дни я поскучаю, а потом привыкну к соученикам и преподавателям и мне там понравится.

— Мне нравится только дома, у мамы.

Я произнес эти слова без всякого расчета, но, несомненно, мне хотелось показать, что мама — единственная моя привязанность, и тем самым отвлечь подозрения от Капиту. Как часто в выражении самых искренних чувств кроются дурные намерения! По-видимому, во многих случаях человек лжет так же непроизвольно, как потеет. Заметь, дорогой читатель, теперь я хотел отвлечь подозрения от Капиту, а ведь я заговорил с матерью именно для того, чтобы подтвердить их; но жизнь наша полна противоречий. Поистине, моя мать была чиста, как свет утренней зари; ей и в голову не пришло, что мой неожиданный протест — следствие любви к Капиту, о которой предупреждал ее Жозе Диас. Некоторое время она молчала, потом стала мягко увещевать меня. Я осмелился настаивать на своем, напомнив матери о споре между Жозе Диасом и Кабралом относительно склонности к духовной карьере. Я признался, что у меня она отсутствует.

— Но ведь ты всегда мечтал быть священником, — сказала она, — помнишь, ты умолял отпустить тебя посмотреть на семинаристов в черных сутанах? А дома, когда Жозе Диас в шутку называл тебя «ваше высокопреподобие», ты так радовался… почему же теперь… Нет, Бентиньо, я не верю. И потом… Что означает призвание? Ведь склонность возникает вместе с привычкой, — продолжала она, повторяя рассуждения моего учителя латыни.

Когда я попытался возражать, мать принялась выговаривать мне не резко, но властно, и я опять превратился в покорного сына, каким был всегда. Мать долго и терпеливо внушала мне, что не может нарушить обета.

— Господь помог мне, даровав сына, и я не могу его обмануть, Бентиньо! Поступать против совести грешно, и бог, великий и всемогущий, не прощает этого. Он покарает меня, и покарает справедливо. Быть священником — хорошее, святое дело; видишь, как счастливо живет в доме своей сестры падре Кабрал; мой дядя тоже был священником, и его даже чуть не сделали епископом… Не надо капризничать, Бентиньо.

Наверное, я посмотрел на нее очень жалобно, ибо она тут же поправилась; нет, она имела в виду другое, ей хорошо известно, что мы с ней большие друзья и я не способен притворяться. Она хотела сказать, что мне следует побороть свою слабость, вести себя мужественно и покориться воле матери, ради нее и во спасение души. Мать говорила немного бессвязно, прерывающимся и тихим голосом. Я понял, что, как ей ни тяжело, она не отступится от своего намерения, и все-таки отважился спросить ее:

— Мама, быть может, вы попросите бога освободить вас от обета?

— Нет, нет, это невозможно. Ты с ума сошел, Бентиньо! А как я узнаю, что господь внял моим молитвам?

— Наверное, во сне: мне иногда снятся ангелы и святые.

— Мне тоже, сынок, но к чему это… Идем в гостиную, время позднее. Все решено: в начале будущего года ты поступишь в семинарию. И тебе необходимо как следует подготовиться; ты должен сделать это не только для себя, но и ради падре Кабрала; он так расхвалил тебя в семинарии, что там все с нетерпением ждут твоего появления.

Я направился к двери. Мать обернулась ко мне, и по ее глазам я увидел, как хочется ей обнять и утешить меня, пообещав никогда не отдавать в семинарию. Таково было ее тайное желание, и оно росло по мере того, как приближалось время моего отъезда. Она искала способа уплатить долг иной, пусть даже более крупной монетой, — но безуспешно.

Глава XLII

КАПИТУ РАЗМЫШЛЯЕТ

На следующее утро я рано отправился к соседям. Капиту провожала двух подруг по коллежу, приходивших к ней в гости; звали их Паула и Санша; одной из них, дочери врача, было пятнадцать лет, другой, дочери коммерсанта, семнадцать. Капиту выглядела плохо. Донья Фортуната пожаловалась мне, что накануне девочка целый вечер читала, сперва в гостиной, а потом у себя в комнате при свете ночника.

— Я боялась зажечь свечу, чтобы мама не рассердилась. Теперь мне уже лучше, — сказала моя подруга, снимая с головы платок.

Мать забеспокоилась, как бы дочери не стало хуже, но Капиту поспешила успокоить ее.

Мы остались одни в гостиной. Капиту пожаловалась, что разговоры, услышанные в нашем доме, не давали ей уснуть. Тогда я пересказал ей беседу с матерью, — мои мольбы, слезы матери и ее окончательное решение: через два или три месяца я уезжаю в семинарию. Как теперь нам быть? Капиту жадно слушала меня; когда я закончил свое повествование, лицо ее помрачнело; она тяжело дышала, едва сдерживая гнев.

С тех пор прошло много лет, и мне трудно припомнить, заплакала ли она или только поднесла платок к глазам; по-моему, более вероятно последнее. Я взял ее за руку, желая утешить, но я и сам нуждался в утешении. Мы уселись на диване, задумчиво глядя перед собой. Точнее, моя соседка потупила взор. Я тоже опустил глаза… Но если Капиту углубилась в свои мысли, то я, уставившись на пол, увидел трещину в доске и муху, ползущую по ножке стула. Не так уж это было много, — но зато я отвлекся ненадолго от своих горестей. Переведя взгляд на Капиту, я заметил, что она сидит не шелохнувшись, и в испуге легонько потряс ее за плечи. Она пришла в себя и попросила рассказать ей все сначала. Я смягчил краски, не желая напрасно огорчать ее. Не считайте меня обманщиком, назовите лучше сострадательным; правда, я боялся потерять любимую, окончательно лишив ее всякой надежды, но, главное, мне тяжело было видеть, как она мучается. Я уже раскаивался, что обратился к матери, не дождавшись, пока Жозе Диас подготовит почву. Я боялся услышать из уст Капиту упрек, который, безусловно, заслужил. А Капиту все думала, думала, думала…

Глава XLIII

ТЫ БОИШЬСЯ?

Прервав размышления, Капиту вдруг остановила на мне свой взор и спросила, не боюсь ли я.

— Боюсь?

— Да, ты боишься?

— Чего?

— Не опасаешься ли ты, что тебя схватят, арестуют и побьют и тебе придется работать, странствовать и бороться.

Я не понимал ее. Если бы она предложила: «Давай убежим!» — я послушался бы ее или нет: во всяком случае, все было бы ясно. Но что означал этот внезапный и удивительный вопрос, я никак не мог постичь.

— Но… я не понимаю. Меня схватят?

— Да.

— Кто схватит? Зачем меня будут бить?

Моя подруга сделала нетерпеливое движение. Глаза, подобные морской волне, пристально смотрели на меня и словно начали увеличиваться. Понятия не имея, что она хочет сказать, и не решаясь переспросить, я мучительно пытался сообразить, откуда могут взяться побои, кому и зачем надо меня арестовывать. Упаси меня боже! Я представил себе тюрьму, грязную и темную камеру; мрачные казармы Барбонос, исправительный дом. Эти прекрасные социальные учреждения завладели моим воображением, а подобные морской волне глаза Капиту становились все больше и больше, и в конце концов я забыл обо всем на свете. Жаль, они не увеличились до бесконечности. Капиту стала прежней и взглянула на меня, как обычно; она похлопала меня по щеке и добавила с улыбкой:

— Не огорчайся, трусишка!

— Я? Но…

— Ничего, Бентиньо. Да и кому тебя наказывать или арестовывать? Прости, я сама не знаю, что со мной творится, хотела пошутить и…

— Нет, Капиту. Ты не шутила; нам с тобой сейчас не до шуток.

— Ты прав, это было просто глупо; до свидания.

— Как, до свидания?

— У меня снова разболелась голова; надо приложить лимон к вискам.

Так она и сделала, а затем завязала голову платком. Капиту проводила меня в сад, чтобы там попрощаться. Мы задержались еще немного, усевшись на краю колодца. Дул ветер, по небу плыли облака. Капиту заговорила о нашей разлуке, как о деле решенном, а я, уверенный в том же, тщетно пытался ее ободрить. Моя подруга чертила на земле бамбуковой палочкой носы и профили. Когда она принималась рисовать, все, что имелось под рукой, служило ей карандашом и бумагой. Вспомнив о надписи на стене, я тоже решил написать наши имена и попросил у нее палочку. Она не расслышала или не поняла меня.

Глава XLIV

ПЕРВЕНЕЦ

— Дай палочку, я хочу написать одно слово.

Капиту искоса взглянула на меня, опустив ресницы, и мне припомнились слова Жозе Диаса «глаза манящие и лживые»; она спросила меня немного приглушенным голосом:

— Ответь мне на один вопрос, но только говори правду, положа руку на сердце.

— В чем дело? Объясни.

— Если бы тебе пришлось выбирать между мной и матерью, кого бы ты выбрал?

— Я?

Она утвердительно кивнула.

— Я бы выбрал… Но к чему?.. Мама не способна потребовать этого.

— Возможно, но мне все-таки интересно. Представь себе, ты получаешь в семинарии известие, что я умираю…

— Не говори так!

— …Или погибну от тоски, если мы немедленно не увидимся, а мать будет против твоего приезда… Скажи, ты все-таки приедешь?

— Приеду.

— Против воли матери?

— Да, против ее воли.

— Ты оставишь семинарию, оставишь мать, лишь бы исполнить мое предсмертное желание?

— Не говори о смерти, Капиту!

Капиту грустно и недоверчиво рассмеялась и написала палочкой на земле какое-то слово; я наклонился и прочитал: обманщик.

Все это показалось мне настолько странным, что я даже не пытался возражать. До меня не доходил смысл этого слова, так же как раньше не доходил смысл ее речей. Если бы в тот момент мне пришло на ум какое-нибудь обидное прозвище, я написал бы его той же палочкой, но я ничего не мог придумать. В то же время я испугался, что нас увидят или прочтут написанное. Кто? Ведь мы были одни. Донья Фортуната выглянула из дома, но тут же исчезла. Мы находились в полном одиночестве. Помню, несколько ласточек пролетело над садом в сторону холма Святой Терезы; и снова ни души. Вдали слышался невнятный шум голосов, на улице раздавался стук копыт, а из дома доносилось чириканье птиц. Но — странная вещь — слово «обманщик» не только насмешливо глядело на меня с земли, оно словно отражалось и в воздухе. Внезапно меня осенила злая мысль, и я сказал Капиту, что в конце концов жизнь священника не так уж плоха и с ней легко примириться. Месть, конечно, детская, но я втайне надеялся, что Капиту бросится ко мне, обливаясь слезами. Однако подруга моя только широко раскрыла глаза и сказала:

— Священником быть хорошо, это несомненно; а еще лучше каноником — у них чулки красные. Красный цвет очень красивый. По-моему, тебе следует стать каноником.

— Но ведь нельзя стать каноником, не будучи сначала священником, — ответил я, кусая губы с досады.

— Хорошо, начни с черных чулок, а уж потом перейдешь на красные. Мне не хотелось бы пропустить твою первую мессу, извести меня заранее, чтобы я успела сшить модное платье — юбку колоколом с большими оборками, хотя, возможно, к тому времени мода изменится. Хорошо бы служба проходила в большой церкви — Кармо или святого Франциска.

— Или в Сретенской церкви.

— Мне безразлично где, лишь бы прослушать твою первую мессу. Многие будут спрашивать: «Кто эта нарядная девушка в таком красивом платье?» — «Это донья Капитолина, которая жила на улице Матакавалос…»

— Как жила? Разве ты собираешься переезжать?

— Кто знает, где придется жить завтра? — произнесла она задумчиво, но тут же опять вернулась к саркастическому тону. — А ты будешь стоять перед алтарем весь в белом. Запоют «Отче наш»…

Ах! Будь я поэтом-романтиком, я назвал бы наш разговор поединком ироний! Следовало бы перечислить изящные выпады Капиту и мои молниеносные ответы, описать, как лилась кровь и как я, вне себя от бешенства, нанес завершающий удар:

— Пусть так, Капиту, ты услышишь мою первую мессу, но с одним условием.

Она ответила:

— Говорите, ваше преподобие, прошу вас.

— Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Скажу, если пообещаешь.

— Не зная, о чем идет речь, мне трудно это сделать.

— Говоря по правде, я хочу взять с тебя даже два обещания, — продолжал я, ибо мне тем временем пришла в голову новая идея.

— Два? Какие же?

— Во-первых, ты будешь исповедоваться только у меня и я один буду давать тебе отпущение грехов.

— Хорошо, я согласна, — произнесла она и, видя мою нерешительность, вопросительно посмотрела на меня.

Лучше бы эти слова не слетали у меня с языка: тогда я не услышал бы того, что услышал, и не написал бы здесь то, чему не каждый поверит.

— Во-вторых… Я буду тебя венчать, обещай мне.

— Венчать меня? — переспросила она в смятении. Потом покачала головой. — Нет, Бентиньо, — сказала Капиту, — тогда мне придется слишком долго ждать; ты ведь станешь священником не завтра, а через много лет… Послушай, я обещаю тебе другое: ты будешь крестить моего первенца.

Глава XLV

ПОКАЧАЙ ГОЛОВОЙ, ЧИТАТЕЛЬ

Покачай головой, читатель; можешь как угодно выражать свое недоверие. Пожалуй, теперь ты и вовсе забросишь книгу, если не соскучился раньше; все возможно. Но раз ты еще продолжаешь читать, то, дойдя до этой страницы, ты перестал, наверное, верить автору. А между тем никогда я не был столь правдив. Именно так сказала Капиту, именно такими словами говорила она о первом ребенке, словно речь шла о первой кукле.

Я ужаснулся, но к страху моему примешивалось какое-то необычайное ощущение. Меня будто пронизало током. Мысль о первом сыне, о сыне Капиту, угроза, что она выйдет замуж за другого, а следовательно, мы расстанемся навсегда и между нами все кончено, произвела на меня ошеломляющее впечатление; я оцепенел, не в силах двинуться с места. Капиту улыбнулась, а я представил себе, как ее первенец играет на полу…

Глава XLVI

ПРИМИРЕНИЕ

Мир, как и война, наступает внезапно. Если бы мне хотелось стяжать себе славу, я сказал бы, что мирные переговоры исходили от меня, но не буду лгать, начала их Капиту. Заметив мое уныние, она тоже опустила головку, но старалась снизу заглянуть мне в глаза. Я хотел было встать и уйти, но не встал и не ушел. Капиту глядела кротко и ласково; она взяла меня за кончики пальцев, я положил руку ей на талию, и…

Снова донья Фортуната показалась в дверях, не знаю зачем; не успел я высвободить пальцы, как она исчезла. Возможно, она выглядывала просто для очистки совести, так же как наспех читают молитву, выполняя положенный обряд, а может быть, желала собственными глазами убедиться в том, что подсказывало ей сердце…

А между тем рука моя оставалась на талии ее дочери, и примирение состоялось. Как трогательно каждый из нас стремился взять вину на себя! Мы попросили друг у друга прощения. Капиту сослалась на бессонницу, на головную боль, на подавленное настроение и, наконец, на «свой дурной, взбалмошный характер». Я, бывший тогда большим плаксой, даже прослезился от сострадания к подружке. То были слезы нежной радости и непорочной юношеской любви.

Глава XLVII

«СЕНЬОРЫ НЕТ ДОМА»

— Хорошо, давай помиримся, — произнес я наконец, — но объясни мне только одно — почему ты спросила, не боюсь ли я, что меня схватят и будут бить?

— Просто так, — ответила Капиту после некоторого колебания. — Зачем возвращаться к прежнему разговору?

— Все же признайся, ты имела в виду семинарию?

— Да, я слышала, там наказывают. Это не правда?

Разъяснение обрадовало меня, иного я не представлял себе. Если Капиту не сказала правды, то надо признать, она и не могла этого сделать, как не говорят правду служанки, уверяющие гостей, что «сеньоры нет дома», когда хозяйка никого не хочет видеть. В подобном сговоре есть особая прелесть: грех, совершенный совместно, уравнивает на время служанку с госпожой, не говоря уже об удовольствии, которое обе они получают, видя разочарование обманутых гостей. Словно не желающая принимать гостей хозяйка, истина осталась в сердце Капиту, убаюканная ее раскаянием. А я не грустил и не обижался: любезная служанка показалась мне гораздо привлекательнее госпожи.

Ласточки пролетели обратно с холма Святой Терезы, а может быть, это были уже другие ласточки. А мы оставались все такими же и по-прежнему делились друг с другом мечтами, опасениями, а с недавних пор и горестями.

Глава XLVIII

КЛЯТВА У КОЛОДЦА

— Нет! — внезапно воскликнул я.

— Что нет?

Мой неожиданный выкрик напугал Капиту; мы тихо сидели у колодца, каждый думая о своем.

— Мы не послушаемся родителей, — продолжал я, — они говорят, что в нашем возрасте рано думать о женитьбе — мы еще маленькие дети, — да, да, я сам слышал, как они называли нас детьми. Но ведь два-три года пройдут незаметно. Поклянись мне, Капиту, что ты не выйдешь замуж ни за кого, кроме меня!

Капиту исполнила мою просьбу не раздумывая, у нее даже щеки раскраснелись от удовольствия. Она поклялась дважды и добавила:

— Даже если ты женишься на другой, я выполню свою клятву и совсем не выйду замуж.

— Если я женюсь на другой?

— Всякое может случиться, Бентиньо. Вдруг ты встретишь другую девушку, которая тебе понравится, влюбишься в нее и женишься. Ведь я тебе никто и ты отнюдь не обязан вечно помнить обо мне.

— Клянусь, Капиту, клянусь богом, что лишь ты будешь моей женой. Этого достаточно?

— Как будто, — ответила она, — не осмеливаюсь просить большего. Да, ты обещаешь… Но лучше дадим другую клятву: мы поженимся во что бы то ни стало.

Вы улавливаете разницу — это уже был не выбор спутника жизни, а утверждение брачного союза. У моей подружки голова работала быстро и хорошо. Действительно, первая формула лишь исключала возможность моего брака с другой. Мы могли остаться одинокими, как солнце и луна, не нарушая клятвы у колодца. Вторая формула была гораздо лучше; она укрепила мою решимость не принимать духовный сан. Призвав небо в свидетели нашей клятвы, мы воспрянули духом и забыли о грозящей опасности. Теперь я больше не боялся семинарии.

— Если дома будут настаивать, я поеду; в конце концов семинария такое же учебное заведение, как и всякое другое. Необязательно становиться священником.

Капиту страшилась разлуки, но она поняла, что мой отъезд, пожалуй, наилучший выход из положения. Мы не огорчим мою мать, а там подойдет и время свадьбы. Всякое сопротивление с нашей стороны только подтвердит слова Жозе Диаса. Последний довод привела уже сама Капиту.

Глава XLIX

МЫ ПРЕКЛОНИМ КОЛЕНИ

Вот так-то, после множества треволнений добрались мы наконец до тихой пристани, куда нам давно следовало прибыть. Не обвиняй нас в медлительности, читатель; привести сердца в гавань — нелегкая задача даже для самого опытного мореплавателя. Помирившись, мы с Капиту заговорили о будущем. Я рисовал ей картины спокойной и благополучной жизни: мы поселимся на ферме и будем приезжать в столицу раз в год. Если мы обоснуемся в пригороде, то подальше, где нам никто не станет докучать. Дом наш будет не большой и не маленький, а средний; я посажу цветы, куплю мебель и карету, прикажу устроить молельню. Да, у нас будет красивый киот из жакаранды[87], а в нем — богоматерь с младенцем… Я долго рассказывал о молельне, отчасти отдавая дань нашей религиозности, отчасти стремясь загладить свое бегство от сутаны; но было тут и тайное бессознательное желание обеспечить себе покровительство неба. По субботам мы будем преклонять колени…

Глава L

ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ

Через несколько месяцев я уехал в семинарию Сан-Жозе. Если бы можно было сосчитать слезинки, оказалось бы, что накануне отъезда я пролил больше слез, чем их было пролито со времен Адама и Евы. Конечно, тут есть некоторое преувеличение, но при моей скрупулезной точности совсем неплохо для разнообразия прибегнуть к гиперболе. К тому же она вполне созвучна моим тогдашним переживаниям — в пятнадцать лет все кажется непомерным. Действительно, мучился я ужасно, хотя и знал о предстоящей разлуке заранее. Мать тоже страдала, но держалась мужественно, — впрочем, падре Кабрал нашел выход из положения: если по истечении двух лет у меня не возникнет влечения к духовной карьере, я изберу другой путь.

— Обеты следует выполнять согласно воле божьей. Вдруг у вашего сына не проявится склонности к жизни священника и он не полюбит семинарии, как я полюбил ее, — значит, господь предназначил его для иной деятельности. Нельзя ведь, сеньора, наделить мальчика призванием, в котором бог ему отказывает.

Это была уступка со стороны Кабрала. Он заранее прощал матери долг от имени кредитора. Глаза ее заблестели, но губы произнесли «нет». Жозе Диас, не оставивший надежды отправиться со мной в Европу, согласился с «предложением сеньора протонотария», но заявил, что, по его мнению, достаточно одного года.

— Я уверен, — сказал он, подмигивая мне, — что в течение года призвание нашего Бентиньо обнаружится ясно и определенно. Из него получится настоящий священник. С другой стороны, раз оно не выявится за год…

А когда мы с ним остались наедине, добавил:

— Поезжай на год; время пройдет быстро. Если тебе там не понравится, стало быть, как говорит падре, бог того не хочет, и тогда, мой дружок, лучше всего поехать учиться в Европу.

Капиту дала мне такой же совет. Моя мать объявила ей, что вопрос о моем поступлении в семинарию решен окончательно.

— Дочь моя, твой друг детства уезжает…

Обрадованная, что моя мать впервые назвала ее дочкой, Капиту не выразила особого огорчения. Она поцеловала матери руку, а мне посоветовала запастись терпением: к концу года положение изменится, а год пролетит незаметно. Мы с ней попрощались накануне, и описание этого заслуживает отдельной главы. Здесь добавлю одно — по мере того как росла наша взаимная привязанность, Капиту все теснее сближалась с моей матерью; она стала к ней внимательнее, ласковее, не покидала ее ни на миг, не сводила с нее глаз. Мать была от природы отзывчива и доброжелательна. Она обнаружила в Капиту новые достоинства, подарила ей свое колечко и другие безделушки. Девочке хотелось иметь ее портрет; тогда матушка, поколебавшись немного, отдала Капиту миниатюру, сделанную с нее, когда ей исполнилось двадцать пять лет. Невозможно описать выражение глаз Капиту, когда она получила этот подарок, — были они не лживые и не похожие на морскую волну, а открытые, ясные и лучистые. Она страстно поцеловала портрет, а мать поцеловала ее. Это напомнило мне наше прощанье.

Глава LI

в СУМЕРКИ

Переход от света к тьме краток, словно мгновение. Не более длилось и наше прощанье в доме у Капиту. Мы расстались еще до того, как зажгли свечи, и снова поклялись, что обязательно поженимся, скрепив свое обещание не только пожатием рук, — как в саду, но и слиянием наших губ. Пожалуй, я вычеркну эту фразу, если только не передумаю. А пока пусть остается — ведь поцелуй доказывал, что мы не всуе клялись святым именем бога. Заключив таким образом в надлежащей небесной конторе брачный контракт, я в какой-то мере искупил свой обман. Что касается скрепившей этот контракт печати, то ведь господь бог, сотворивший безгрешные руки, сотворил и безгрешные губы, и все зло, стало быть, в твоей извращенной голове, читатель, а не в юной чете влюбленных… О, нежная подруга моего детства, я был чист в помыслах и чистым остался; непорочным вошел я под своды семинарии Сан-Жозе, ища своего призвания. Но все было напрасно, моим призванием стала ты, и я посвятил свою жизнь тебе.

Глава LII

СТАРЫЙ ПАДУА

Заодно расскажу и о прощании со стариком Падуа. Рано утром в день отъезда он пришел к нам. Мать провела его ко мне в комнату.

— Разрешите войти? — спросил он, заглянув в дверь.

Я пожал ему руку, он ласково меня обнял.

— Счастливого пути! — сказал Падуа. — Мне и моим домашним будет без вас очень скучно. Мы все уважаем вас, как вы того и заслуживаете. Когда вам станут говорить обратное, не верьте. Это происки недоброжелателей. Женившись, я тоже оказался жертвой интриг, но их разоблачили. Бог велик, он всегда откроет истину. Если когда-нибудь вы потеряете мать и дядю, чего я, клянусь солнечным светом, отнюдь не желаю, потому что они добрые, превосходные люди, и я признателен им за оказанные мне благодеяния… Нет, я не уподоблюсь низким льстецам, которые явились неизвестно откуда и сеют рознь в семьях, я не похож на этих паразитов, я — человек иного склада, меня не кормят из милости в чужом доме… Ну, одним словом, будьте счастливы!

«Почему он так говорит? — подумал я. — Вероятно, он узнал, что Жозе Диас плохо о нем отзывался».

— Но, повторяю, если когда-нибудь вы потеряете родных, можете рассчитывать на нас. Хоть мы и небогаты, зато наша любовь к вам огромна, верьте мне. Когда вас сделают священником, наш дом будет к вашим услугам. Об одном прошу, не забывайте меня; не забывайте старика Падуа.

Сосед грустно вздохнул и продолжал:

— Не забывайте старого Падуа и оставьте ему на память какой-нибудь пустяк — латинскую тетрадь или хоть пуговицу от жилета, просто на память.

Я подскочил от неожиданности. Еще до прихода Падуа я завернул в бумагу несколько локонов своих волос, остриженных накануне, и собирался отнести их Капиту перед отъездом. Но теперь я решил отдать локоны ее отцу, дочка сумеет взять их у него. Я схватил сверток и отдал ему.

— Вот, держите.

— Ваши локоны! — воскликнул Падуа, разворачивая бумагу… — О! Благодарю! Благодарю от своего имени и от имени всей семьи! Пойду отдам на сохранение дочке, она гораздо аккуратнее матери. Какие красивые волосы! Зачем только остригают подобную красоту? Дайте я вас поцелую! Еще раз! Еще! Прощайте!

Падуа даже прослезился; на лице его было написано разочарование, словно у тех несчастных, которые вложили в лотерейный билет все свои сбережения и все свои надежды, а проклятый номер оказался пустым — такой прекрасный номер!

Глава LIII

В ДОРОГУ!

Итак, я отправился в семинарию. Избавьте меня от рассказа об остальных прощаниях. Мать прижала меня к груди. Тетушка вздохнула. Я почти никогда не видел ее в слезах. Есть люди, которые редко плачут; считается, что они страдают глубже других. Тетушка Жустина, умевшая владеть собой, отдавала распоряжения, подавала советы, исправляла промахи растерявшейся матери. Дядя Косме, когда я поцеловал ему на прощанье руку, воскликнул, смеясь:

— Поезжай, мальчик, и возвращайся с папской тиарой!

Важный и сосредоточенный Жозе Диас хранил молчание; накануне я пришел к нему, желая выяснить, нельзя ли все-таки избежать семинарии. Он сказал, что сейчас ничего не поделаешь, но подал мне надежду на будущее и очень меня ободрил; скоро мы окажемся на борту корабля. Поскольку я усомнился, стоит ли так спешить, приживал добавил:

— Говорят, не следует пересекать Атлантический океан в такое время года; я разузнаю получше — в крайнем случае мы выедем в марте или в апреле.

— Но изучать медицину можно и здесь.

Жозе Диас принялся нетерпеливо теребить подтяжки; он сжал губы и наконец решительно отверг мое предположение.

— Конечно, я согласился бы с тобой, — сказал он, — если бы в Медицинской школе обучали чему-нибудь, кроме аллопатии. Аллопатия давно обречена — это вековая ошибка, смертоубийство, ложь, заблуждение. Можно изучать в Медицинской школе науки, общие для обеих систем лечения, возразят мне, да так оно и есть; наиболее уязвимая часть аллопатии — терапия. Физиология, анатомия, патология одинаковы и для аллопатии и для гомеопатии, но лучше изучать их по книгам и лекциям тех, кто распространяет истину…

Так рассуждал Жозе Диас накануне. А в день моего отъезда он безмолвствовал или изрекал афоризмы о религии и семье; я запомнил один из них: «Разделив его с богом, ты все-таки будешь им владеть». Когда мать поцеловала меня в последний раз, он вздохнул: «Любезнейшая сердцу картина!» Стояло утро прекрасного дня. Чернокожие слуги перешептывались; рабыни напутствовали меня: «Благослови вас бог, ньо[88] Бентиньо! Не забывайте свою Жоану! Ваша Микелина будет молиться за вас!» На улице Жозе Диас убеждал меня не терять надежды:

— Потерпи годик: к тому времени все уладится.

Глава LIV

ПАНЕГИРИК СВЯТОЙ МОНИКЕ

В семинарии… Однако не стоит и начинать рассказывать о семинарии, на это не хватит одной главы. Нет, друг мой читатель, возможно, когда-нибудь я напишу книгу о том, что я там видел и пережил, о людях, о порядках и обо всем прочем. Писательский зуд, если он нападает на человека старше пятидесяти лет, не оставляет его больше. В юные годы еще можно от него отделаться; за примерами недалеко ходить; у нас в семинарии был один собрат, который сочинял стихи на манер Жункейра Фрейра — книга этого поэта-монаха как раз вошла тогда в моду. Наш стихотворец принял сан; много лет спустя я встретил его в соборе святого Петра, где он пел в хоре, и попросил показать новые стихи.

— Чьи стихи? — удивился он.

— Ваши. Разве вы не помните, в семинарии…

— Ах да, — улыбнулся священник.

И, продолжая искать по книге, в котором часу ему завтра явиться на спевку, признался мне, что не сочинил ни одной строчки с тех пор, как окончил семинарию. Поэзия немного пощекотала его в молодости, он почесался, и все прошло. Перейдя на прозу, бывший товарищ по семинарии завел со мной бесконечный разговор — о дороговизне, о проповеди падре X…, о вакантном месте викария в штате Минас-Жераис…

Совсем обратное произошло с семинаристом, отказавшимся от духовной карьеры. Звали его… Но к чему нам его имя, — важен сам факт. Юноша сочинил «Панегирик святой Монике»; этот труд удостоился всяческих похвал и даже читался семинаристами. Автор получил разрешение напечатать его и посвятил свой опус святому Августину. Впрочем, это дела давно минувшие. Не так давно, в 1882 году, я отправился по каким-то делам в морское министерство и встретил там своего коллегу, который стал начальником административного отдела. Он бросил семинарию, оставил занятия литературой, женился и забыл все, кроме «Панегирика святой Монике», тоненькой книжки в двадцать девять страниц, которых хватило ему на всю жизнь. Когда я обратился к нему за справками, он отнесся к работе очень добросовестно и внимательно, лучшего и желать было нельзя. Естественно, разговор зашел о прошлом, о семинаристах, о случаях на уроках, о книгах, латинских глаголах и изречениях; давно забытые пустяки всплыли в памяти, и мы с ним вместе смеялись и вздыхали, вернувшись на мгновение к старым добрым временам. То ли нам тогда действительно хорошо жилось, то ли всегда приятно вспомнить дни молодости, во всяком случае, воспоминания наши были самые радужные.

Мой собеседник признался, что потерял из виду всех наших сотоварищей по семинарии.

— И я тоже. Приняв сан, они тотчас разъехались по своим приходам.

— Счастливое было время! — вздохнул он.

И, пристально уставившись на меня тусклыми глазами, спросил после некоторого размышления:

— Вы сохранили мой «Панегирик»?

Я так и остался с открытым ртом; наконец я опомнился:

— Панегирик? Какой панегирик?

— Мой «Панегирик святой Монике».

Понятия не имея, что это такое, — расспрашивать было неудобно, — я лихорадочно рылся в памяти и наконец ответил, что долго хранил его, но частые переезды, путешествия…

— Я принесу вам один экземпляр.

На следующий день он явился ко мне со старой пожелтевшей книжонкой, которую хранил двадцать шесть лет, а теперь преподнес мне с почтительным посвящением.

— Это предпоследний экземпляр, — сказал он, — теперь у меня остался только один, его я никому не отдам. — И, видя, что я перелистываю опус, добавил: — Взгляните, — быть может, и припомните какой-нибудь отрывок.

Двадцать шесть лет! Самая преданная и тесная дружба не вынесет такого длительного испытания; но хотя бы из вежливости, не говоря уже о человеколюбии, требовалось что-то похвалить; я прочел наугад несколько выдержек, делая ударения на отдельных строках, словно они нашли отклик в моей памяти. Автору они тоже нравились, но сам он предпочитал другие, которые и продекламировал.

— Вы хорошо их помните?

— Наизусть. «Панегирик святой Монике»! Читая его, я заново переживаю свою молодость! Мне кажется, я никогда не забуду семинарию. Пролетают годы, наслаиваются события и переживания, завязываются новые знакомства — таков закон жизни… Но ничто, дорогой коллега, не затмит в моей памяти того времени, когда мы учились в семинарии Сан-Жозе. Уроки, перемены… Помните наши перемены? А падре Лопеса? О, этот падре Лопес…

Возведя глаза к небу, он жадно внимал далеким, одному ему слышным голосам и после долгого молчания произнес, глубоко вздохнув:

— Он очень хвалил мой «Панегирик»!

Глава LV

СОНЕТ

Затем он стремительно распрощался, пожал мне руку и вышел. А я остался с «Панегириком»; и тому, что напомнили мне его страницы, следовало бы, наверное, посвятить главу, а то и больше.

Однако расскажу вам сначала историю так и не законченного мной сонета, ибо и у меня был свой «Панегирик». Начал я писать сонет в семинарии, и первая строка получилась такая:

Цветок небесный! О! Цветок кристально чистый!

Как и почему взбрели мне в голову эти слова, не знаю: я сочинил их, лежа в постели, и, увидев, что они похожи на стихи, решил написать сонет. Бессонница, ночная муза несмыкающихся глаз, мучила меня; и вот писательский зуд напал на меня. Я перепробовал многие стихотворные формы, обращаясь и к рифме, и к белому стиху, но в конце концов остановился на сонете, ибо он короче и легче. Первая фраза была лишь восклицанием, идея пришла потом. Итак, лежа в постели, завернувшись в одеяло, я принялся слагать стихи. Я дрожал от радостного волнения, словно мать, чувствующая под сердцем первого ребенка, и мечтал о том, что буду поэтом и вступлю в состязание с монахом из Баии, который недавно вошел в моду. Я, безвестный семинарист, поведаю в стихах о своих печалях подобно тому, как он изливал свою тоску, заточенный в монастыре. Повторив про себя строчку, я произнес ее вслух под одеялом; откровенно говоря, я находил ее прекрасной, да и сейчас она представляется мне неплохой:

Цветок небесный! О! Цветок кристально чистый!

Кто этот цветок? Разумеется, Капиту; но с таким же успехом это могла быть и добродетель, и поэзия, и религия — любое понятие, которому подходит сравнение с цветком — небесным цветком. Ворочаясь с боку на бок, я повторял фразу снова и снова, стараясь сочинить продолжение; наконец я лег на спину и уставился в потолок, но и тут меня не осенило. Мне вспомнилось, что больше всего ценят сонеты, заканчивающиеся «золотым ключом», то есть строчкой, наиболее важной по содержанию и по форме. Прежде всего я решил создать такой «ключ»: ведь конечная строка, логически вытекающая из тринадцати предыдущих, едва ли получится совершенной. Я вообразил, что ключи куются раньше замочных скважин. Вот почему я задумал начать с последнего стиха и, изрядно попотев, создал следующее:

Пусть проиграна жизнь, но выиграна битва!

Не хвастаясь, скажу беспристрастно, словно речь идет о ком-нибудь другом, то была великолепная звучная строка. В ней заключалась глубокая мысль — победа достигается ценой собственной жизни, — мысль возвышенная и благородная; быть может, и не слишком новая, но зато не пошлая; до сих пор не понимаю, каким таинственным путем возникла она в столь юной голове. Тогда она казалась мне непревзойденной. Множество раз декламировал я свой «золотой ключ», а затем повторил два стиха подряд; оставалось вставить между ними еще двенадцать. Под цветком я стал подразумевать уже не Капиту, а справедливость. В погоне за истиной люди подчас лишаются жизни, но битву все же выигрывают. Потом мне пришло в голову трактовать битву в прямом смысле и сделать из нее, например, борьбу за родину; в таком случае небесный цветок олицетворял бы свободу. Правда, такое истолкование было бы, пожалуй, не слишком уместно в устах поэта-семинариста. Некоторое время я колебался между первой и второй интерпретацией. В конце концов я принял совершенно новое толкование: цветок — это милосердие, и продекламировал оба стиха по-разному. Один — томно:

Цветок небесный! О! Цветок кристально чистый!

Другой — с пафосом:

Пусть проиграна жизнь, но выиграна битва!

Начало отличное. Дабы окунуться в стихию поэзии, я стал припоминать знаменитые сонеты и обнаружил в них невероятную легкость построения — строчки следовали одна за другой так естественно, что нельзя было различить, стихи ли породили идею или идея вызвала к жизни стихи. Я вновь обратился к своему сонету, снова повторил первую строку, но ни вторая, ни третья не приходила. Меня охватила ярость, раза два я порывался встать с постели, чтобы взять бумагу и чернила; вдруг, когда я начну писать, слова наконец сами придут на ум, но…

Устав от ожидания, я попытался изменить смысл последнего стиха простой перестановкой слов, а именно:

Выиграна жизнь, но потеряна битва!

Таким образом, смысл стал абсолютно противоположным, но именно в этом и заключалась находка. Появилась ирония: можно выиграть жизнь, зато проиграешь битву за небо. Я приободрился, однако дело не двинулось с места. У меня в комнате не было окна, а то бы я искал вдохновения у ночи. И кто знает, может быть, сравнив светлячков, мерцающих внизу под окном, со звездочками, я уловил бы с помощью этой живой метафоры убегающие от меня строки.

Напрасно я мучился, искал слова, надеялся — стихи не получались. В последующие годы я написал несколько страниц прозы и теперь не встречаю никаких затруднений, пишу как пишется, плохо ли, хорошо ли. Однако я до сих пор оплакиваю тот ненаписанный сонет. Впрочем, полагая, что сонеты создаются, подобно одам, драмам и прочим произведениям искусства, по причинам метафизического свойства, я дарю эти две строчки любому, кто пожелает. Пусть в свободное время от нечего делать попытается сложить сонет. Осталось всего-навсего вдохнуть в них мысль и добавить недостающие двенадцать строк.

Глава LVI

СЕМИНАРИСТ

Чего только не напомнил мне жалкий семинарский опус своими выцветшими буквами и латинскими цитатами. Перед мысленным взором моим возникали фигуры семинаристов: вот братья Албукерке, — один из них каноник в Баие, а другой занялся медициной и, по слухам, открыл лекарство против желтой лихорадки; вот заморыш Бастос, — теперь он, должно быть, викарий в Мейа-Понте, если еще жив; Луис Боржес, несмотря на духовный сан, увлекся политикой и сделался сенатором… Да мало ли знакомых лиц глядело на меня с бесстрастных пожелтевших страниц «Панегирика»! Нет, время не охладило его страниц — они дышали жаром прошлого, в них сохранился пыл ранней юности, пыл моего собственного сердца. Мне захотелось перечитать их, и оказалось, что текст не потерял занимательности, только как будто стал гораздо короче. Чтение доставило мне огромное удовольствие: иногда я бессознательно перелистывал книгу, словно и на самом деле читал в ней, а не в собственном воображении; стоило взгляду упасть на последнее слово в строке, и рука по привычке сама переворачивала страницу…

А вот еще один семинарист, Иезекииль де Соуза Эскобар, красивый юноша с ясными, но чуть пугливыми и бегающими глазами; и в движениях, и в манере говорить его отличала некоторая уклончивость. Людям, мало знакомым с ним, иногда становилось не по себе, они не знали, как к нему подступиться. Он не глядел в лицо собеседнику, говорил сбивчиво и бессвязно; избегал рукопожатий; человек, решивший поздороваться с ним, едва успевал ощутить прикосновение его тонких и легких пальцев. На месте ему не сиделось, он вечно суетился и бегал. Неумение находиться в покое было главным препятствием, мешавшим Эскобару привыкнуть к порядкам семинарии. Улыбка озаряла его лицо мгновенно, смеялся он весело и раскатисто. Постоянство он проявлял лишь в одном — в склонности надолго погружаться в размышления. На вопрос, о чем он мечтает, юноша неизменно отвечал, что обдумывает проблемы теологии или припоминает вчерашний урок. Когда мы с ним сблизились, он часто просил меня объяснить или рассказать урок и надолго запоминал все мои ответы, вплоть до отдельных выражений. Память была у него развита в ущерб остальным способностям.

Семья Эскобара жила в Куритибе, где отец его был адвокатом. А в Рио-де-Жанейро за мальчиком присматривал родственник отца — коммерсант и убежденный католик. Эскобар сообщил мне, что у него есть сестра, сущий ангел, по его словам.

— Она не только прекрасна, но и добра словно ангел. Ты и не представляешь себе, как она хороша. Сестра часто пишет мне, я покажу тебе ее письма.

Письма и правда оказались милые, ласковые, заботливые. Эскобар постоянно говорил о своей сестре, о ее уме и отзывчивости; не будь на свете Капиту, я бы, пожалуй, вздумал жениться на ней. Вскоре девушка умерла. Увлеченный рассказами товарища, я чуть было не посвятил его в свою тайну. Вообще я отличался крайней застенчивостью, но ему удалось войти ко мне в доверие. Даже тогда он при желании умел справляться со своей непоседливостью, а потом время и среда сделали его еще более степенным. Эскобар раскрыл мне свою душу, можно сказать, от входной двери до внутреннего дворика. Как вы знаете, человеческую душу уместно иногда сравнить с просторным домом, окна которого выходят на все четыре стороны, — в нем масса света и воздух чист. А встречаются души — словно темные жилища без окон или с маленькими решетчатыми окошечками, похожие на монастыри или тюрьмы. Есть среди них часовни и лавки, бедные лачуги и роскошные дворцы.

Не знаю, какова была тогда моя душа. Меня еще никто не прозвал в то время ни затворником, ни доном Касмурро; робость сковывала мою откровенность, но поскольку на дверях не висело замка, стоило лишь толкнуть их, чтобы войти; Эскобар так и поступил. Он проник в тайники моей души и оставался там до тех пор, пока…

Глава LVII

ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ

Не только семинаристы явились мне с пожелтевших страниц «Панегирика». Воспоминания нахлынули на меня. Невозможно поведать здесь обо всех — так они многочисленны. Одно из ранних своих переживаний я предпочел бы изложить по-латыни. Не оттого, что нельзя подобрать скромные выражения в нашем языке; он может быть и целомудренным и фривольным. А посему, добродетельнейшая, как сказал бы Жозе Диас, читательница, дочитывай главу безбоязненно.

Я решил перенести свой рассказ в следующую главу. Иногда приходится самым безобидным вещам предпосылать несколько смягчающих строк. Пусть данная глава и будет подготовительной. Это немало, друг мой читатель; сердце, заранее предвидя грядущие испытания, станет неуязвимым, окрепнет, и зло причинит тогда меньше зла. А если и это не поможет, тут уж ничего не поделаешь. Сейчас ты увидишь, в чем моя хитрость: прочитав следующую главу, ты обнаружишь, что содержание ее вовсе не так рискованно, как можно было ожидать.

Глава LVIII

СДЕЛКА С СОВЕСТЬЮ

В понедельник, возвращаясь в семинарию, я увидел на улице, как упала некая сеньора. Полагалось посочувствовать ей или рассмеяться, однако я не сделал ни того, ни другого, ибо (вот это мне и хотелось сказать по-латыни) я увидел белоснежные чулки сеньоры, — она их не запачкала, — и шелковые подвязки, — она их не потеряла. Несколько человек прибежали ей на помощь, но раздосадованная женщина поднялась с земли, отряхнулась, поблагодарила и свернула на соседнюю улицу.

— Вот к чему приводит подражание француженкам с улицы Оувидор, — назидательно заметил Жозе Диас. — Наши девушки должны ходить медленно и степенно, как всегда ходили, без этакого французского тик-ток…

Я почти не слушал его. Чулки и подвязки сеньоры мелькали у меня перед глазами; она снова падала, вставала и уходила. Когда мы достигли перекрестка, я заглянул на другую улицу: женщина шла все той же походкой — тик-ток, тик-ток…

— Она, вероятно, не ушиблась, — предположил я.

— Тем лучше для нее, но она наверняка ободрала себе колени; такая поспешность при ходьбе опасна.

Кажется, он сказал «опасна»; хотя меня больше взволновали слова: «ободрала себе колени». И всю дорогу до семинарии стоило мне встретить на улице женщину, как я жаждал, чтобы она упала; у иных я угадывал туго натянутые чулки и тесные подвязки. Некоторые чулок не носили, но я представлял их себе в чулках… Или даже… Все возможно…

Я перемежаю рассказ многоточиями, чтобы дать представление о своих смутных и беспорядочных мыслях. Меня бросило в жар, походка стала неверной. Первый час занятий в семинарии был невыносим. Рясы, похожие на женские платья, напоминали мне об упавшей сеньоре. Мне представлялось, что все женщины, встреченные на улице, падали и показывали лазоревые подвязки; да, именно лазоревые. По ночам мне снились кошмары. Какие-то чудовищные существа с дьявольской ловкостью кружились вокруг меня, тик-ток… Я просыпался, стремясь отогнать их заклинаниями, но только я засыпал, они возвращались и, взявшись за руки, кружились вокруг меня или, взвившись в воздух, вскидывали ноги у меня над головой. Так длилось до рассвета. Я больше не спал и твердил «Отче наш», «Богородицу» и «Верую»; однако, поскольку я пишу только правду, должен признаться, — не раз прерывал я свои молитвы, чтобы проследить за удаляющейся женской фигурой, тик-ток… Потом снова погружался в молитву и продолжал как будто с того же места, где остановился, хотя последняя фраза никак не вязалась с предыдущей.

Утром стало еще хуже, и тогда я сделал попытку побороть зло, но совсем разделаться с ним мне не хотелось. Знатоки Священного писания догадываются, о чем идет речь. Не в силах отказаться от соблазнительных картин, я прибегнул к сговору между совестью и воображением; раз женские образы — воплощения пороков, значит, созерцание их — лучший способ закалить характер и подготовить себя к суровым жизненным битвам. Я не уточнял и не формулировал этого на словах; соглашение было заключено с некоторым отвращением, но все же заключено. В течение многих дней я сам вызывал видения, дабы укрепить волю; и не отгонял их, пока они сами не удалялись от меня.

Глава LIX

ВОСПОМИНАНИЯ

Есть такие воспоминания, которые не оставляют нас в покое до тех пор, пока мы не поделимся ими с кем-нибудь. Один древний мыслитель говорил: остерегайтесь гостей, имеющих хорошую память. В жизни много таких гостей, я тоже оказался одним из них, хотя память у меня не такая уж блестящая: и доказательство тому, что я никак не припомню имя этого мыслителя.

Нет, моя память совсем не хороша. Ее можно сравнить с человеком, прожившим всю жизнь на постоялых дворах и не запомнившим ни лиц, ни имен постояльцев. Лишь у того, кто провел жизнь в кругу семьи с ее незыблемыми обычаями и порядками, среди одних и тех же лиц, все это навеки врезается в память. Как я завидую людям, которые до сих пор не забыли цвета своих первых штанов. Я не помню цвета тех, которые надевал вчера. Осмелюсь лишь утверждать, что они не желтые, ибо я ненавижу этот цвет; но даже такую вещь мне легко забыть или перепутать.

Однако лучше забыть, чем перепутать; и вот почему: в путаной книге ничего не поправишь, а в книгу с пропусками можно вставить что угодно. Перелистывая подобную книгу, я ничуть не огорчаюсь. Дочитав последнюю страницу, я закрываю глаза, и перед моим мысленным взором всплывает то, что отсутствовало в книге. Сколько замечательных мыслей осеняет меня тогда! Какие глубокие размышления! Реки, горы, церкви возникают передо мной; генералы выхватывают шпаги, лежавшие в ножнах, горнисты извлекают звуки, дремавшие в металле, — все приходит в движение самым неожиданным образом.

И все это, оказывается, не вошло в книгу, дорогой читатель. Так заполняю я пробелы в чужих произведениях. Так можешь и ты заполнить пробелы в моей книге.

Глава LX

ДРАГОЦЕННЫЙ ОПУС

Когда же мне в руки попал «Панегирик святой Монике», я добавил к нему не похвалы святой Монике, а то, что не имело к ней ни малейшего отношения. А именно — недописанный сонет, семинариста Эскобара и, наконец, чулки и подвязки дамы, упавшей на улице. Много воспоминаний навеяли мне пожелтевшие страницы опуса, как ты увидишь дальше, читатель.

Драгоценный опус сам по себе никуда не годился. Однако скажите, разве нужны кому-нибудь старые ночные туфли? А между тем пара изношенных и рваных туфель часто хранит живое тепло человеческих ног, напоминая, что кто-то надевал их утром, вставая с постели, или снимал вечером, ложась спать. Если сравнение мое не подходит, ибо туфли все-таки непосредственно соприкасались с чьими-то ногами, можно привести в пример другие предметы, вызывающие в памяти определенные образы — камни мостовой, дверь дома, свист, песенку разносчика сладостей, подобную той, о которой я рассказывал в главе XVIII. Кстати, описывая крик разносчика, я расчувствовался, разыскал мелодию, записанную моим приятелем музыкантом, и поместил ноты в конце главы. Но потом я снова укоротил главу, ибо когда я показал ноты другому музыканту, он искренне признался мне, что мотив не вызывает у него грусти и тоски о прошлом. Чтобы подобного не случилось с прочими знатоками музыки, которые вполне могут оказаться моими читателями, я решил не вводить издателя в лишние расходы на гравюру. Как видите, песенки я не поместил, да и не собираюсь этого делать. Ведь напев разносчика сладостей, а равно и семинарский опус напоминают события прошлого лишь тому, кто в свое время их пережил, — остальным они ничего не говорят.

Но продолжим рассказ о том, что воскресили в моей памяти пожелтевшие страницы.

Глава LXI

ГОМЕРОВА КОРОВА

Я вспоминаю первые дни разлуки; тяжело и смутно было у меня на душе, не помогали ни утешения священников и семинаристов, ни приветы от матери и дяди Косме, которые передавал мне Жозе Диас.

— Дома все скучают, — признавался он, — но больше всех тоскует та, у кого самое нежное сердце. Как по-твоему, кто это? — спросил он, выразительно глядя на меня.

— Конечно, мама, — догадался я.

Жозе Диас горячо пожал мне руку и принялся описывать грусть моей матери; имя «Бентиньо» не сходило у нее с языка. Приживал поддакивал ей и не упускал случая вставить словечко о достоинствах, коими одарил меня господь; тогда мать приходила в неописуемое волнение, как и дядя Косме. Приживал рассказывал об этом со слезами умиления на глазах.

— Вчера произошел интересный случай. Когда я сказал превосходнейшей своей госпоже, что бог даровал ей не сына, а ангела небесного, доктор растрогался и, чтобы сдержать слезы, отпустил насмешливую шутку по моему адресу. Донья Глория, разумеется, всплакнула украдкой. На то она и мать! Какое любвеобильнейшее сердце!

— Но, сеньор Жозе Диас, скоро ли я уеду отсюда?

— Предоставь это мне. Я сам мечтаю о путешествии в Европу — но оно может осуществиться через год или через два, в тысяча восемьсот пятьдесят девятом или в тысяча восемьсот шестидесятом году…

— Так поздно?

— Конечно, неплохо уехать пораньше, но дай срок. Имей терпение, учись, ты ведь ничего не потеряешь, научившись здесь чему-нибудь; к тому же, если ты и не станешь священником, жизнь в семинарии принесет тебе пользу; лучше войти в мир, будучи помазанным священным елеем теологии.

При этих словах — помню ясно, словно дело происходило вчера, — глаза Жозе Диаса так засверкали, что я испугался. Упиваясь своим красноречием, он опустил голову и некоторое время стоял неподвижно, затем уставился на стену, окружавшую дворик; с трудом оторвав взор от стены, он осмотрелся. Приживал уподобился Гомеровой корове, которая ходила и мычала вокруг новорожденного теленка. Я не успел осведомиться о причине его странного поведения: к нам приближались два преподавателя, гулявшие по двору. Жозе Диас почтительно поздоровался с ними и спросил о моих успехах.

— Трудно пока ручаться, — сказал преподаватель теологии, — но, по-видимому, он будет на хорошем счету.

— Именно об этом я и твердил ему сейчас, — заметил Жозе Диас. — Я надеюсь услышать его первую мессу; но даже если Бенто и не станет священником, лучше всего ему учиться у вас. Пусть отправится в жизненный путь, — добавил он, отчеканивая каждое слово, — помазанный священным елеем теологии…

На сей раз глаза приживала не сверкали. Он весь был внимание и вопрос; более того, открытая дружеская улыбка тронула его губы. Преподавателю теологии понравилась метафора, он сказал об этом приживалу. Тот поблагодарил и добавил, что ему часто приходят в голову разные идеи, хотя он не писатель и не оратор. А мне разговор не понравился; как только преподаватели отошли, я покачал головой.

— Знать не желаю никакого священного елея теологии; я хочу поскорее выйти отсюда, сейчас же…

— Сейчас, мой друг, это невозможно, но, может статься, ты покинешь семинарию гораздо раньше, чем мы предполагаем. Кто знает, вдруг даже в нынешнем — пятьдесят восьмом году? У меня готов план, я обдумываю, какими словами изложить его донье Глории, — надеюсь, удастся уговорить ее отправиться с нами.

— Сомневаюсь, чтобы мама решилась на это.

— Посмотрим. Мать способна на все; но с ней или без нее, мы обязательно поедем, я приложу все усилия. Запасись терпением. И старайся не вызывать упреков или нареканий; будь уступчивее и не выказывай недовольства. Ты слышал похвалу преподавателя? Значит, до сих пор ты вел себя хорошо. Продолжай в том же духе.

— Но до тысяча восемьсот пятьдесят девятого или тысяча восемьсот шестидесятого года очень долго ждать.

— Попытаемся осуществить наш план в этом году, — ответил Жозе Диас.

— Через три месяца?

— Или через шесть.

— Нет, через три.

— Пусть так. У меня есть еще один план, он, пожалуй, удачнее всякого другого: помимо отсутствия призвания, надо ссылаться и на необходимость переменить климат. Почему ты не кашляешь?

— Как не кашляю?

— Советую тебе кашлять понемногу, сухим кашлем, и жаловаться на плохой аппетит; а я подготовлю тем временем превосходнейшую сеньору… О! Все это для ее же пользы. Раз сын не имеет призвания служить церкви, то самый верный способ исполнить волю божию — посвятить его другому занятию. Добрый человек и в миру угоден богу.

Снова Жозе Диас обратился в корову Гомера, ибо новый его афоризм: «Добрый человек и в миру угоден богу» — несомненно был сродни «священному елею теологии». Но я помешал ему восхищаться собственным остроумием, воскликнув:

— Понимаю! Делать вид, будто я болен, для того, чтобы скорее отправиться за море, да?

Жозе Диас поколебался немного и затем объяснил:

— Не то чтобы делать вид… ведь, откровенно говоря, Бентиньо, с некоторых пор меня очень тревожат твои легкие, у тебя слабая грудь. В детстве ты перенес бронхит и лихорадку… Все прошло бесследно, но иногда ты плохо выглядишь. Конечно, ты еще не заболел, но болезнь развивается быстро. Дом стоит, стоит, да и рухнет. Поэтому надо уговорить нашу святую сеньору поехать с нами — и поторопить ее. Правдоподобный кашель, по-моему, не помешает… когда-нибудь ты будешь кашлять по-настоящему, так почему бы не предвосхитить… Подожди, советую тебе.

— Но я не желаю отправляться в Европу сразу после выхода из семинарии. Отложим отъезд на год. Вы сами говорили, что лучшие месяцы — апрель и май!.. Давайте поедем в мае. Прежде всего я хочу оставить семинарию, а через два месяца…

Тут слова начали застревать у меня в горле; я быстро повернулся и спросил Жозе Диаса в упор:

— Как поживает Капиту?

Глава LXII

УЛОВКА, ДОСТОЙНАЯ ЯГО

Я поступил неосторожно, задав такой вопрос. Ведь он был равносилен признанию, что единственной причиной моего отвращения к семинарии являлась Капиту и что путешествие наше вряд ли состоится. Я поздно это понял и не успел исправить ошибку: Жозе Диас не дал мне опомниться.

— Капиту весела, как и раньше. Глупышка резвится, пока не поймает кавалера, который на ней женится…

Наверное, я побледнел: во всяком случае, дрожь пробежала по моему телу. Известие, что она веселится, в то время как я плачу ночи напролет, произвело на меня ужасное впечатление. Я и сейчас еще слышу, как бешено забилось мое сердце. Здесь есть некоторая доля преувеличения; но вся наша речь состоит из преувеличений и преуменьшений, дополняющих друг друга. А так как я имел в виду не слух, а память, то утверждение мое вполне соответствует истине. Не забывайте, то была первая любовь. Я чуть не спросил Жозе Диаса, почему так весела Капиту, чем она занимается, сам ли он видел, как она смеется, поет и веселится, но вовремя удержался. К тому же другая мысль…

Другая мысль, нет, чувство жестокое и неведомое дотоле, — самая настоящая ревность завладела мной, дорогой читатель. Она ужалила меня, когда я повторил про себя слова Жозе Диаса: «Пока не поймает кавалера». Поистине я никогда не думал о возможности такого бедствия и не отделял себя в мечтах от Капиту. Мысль о появлении какого-то соперника не приходила мне в голову; в самом деле, на одной улице с моей подругой жили кавалеры различных лет и наружности, которые любили прогуливаться по вечерам. Некоторые из них поглядывали на Капиту, но я чувствовал себя столь неотделимым от нее, что мне казалось, будто все они смотрят и на меня, отдавая дань восхищению и зависти. Теперь, когда расстояние и судьба разделили нас, зло казалось не только возможным, но и неизбежным. Веселость Капиту подтверждала мои подозрения; раз она весела, значит, она уже влюбилась в другого и не сводит с него глаз, когда он проходит по улице, а по вечерам разговаривает с ним через окно, обменивается цветами и…

И… чем? Ты знаешь, читатель, чем еще обмениваются молодые люди; если ты не догадываешься, не стоит дочитывать книгу, ты все равно ничего не поймешь, хоть бы я написал все черным по белому. Но если ты догадался, тебе не трудно понять, почему я вздрогнул и возымел желание броситься к воротам, спуститься по склону, помчаться к дому Падуа и потребовать у Капиту признания, сколько поцелуев подарила она новому знакомому. Но я остался на месте. Мои грезы наяву не отличались такой логичностью, как рассказ о них. Они были неожиданны, внезапны, отрывочны, штрихи наносились и стирались, словно на плохом незаконченном рисунке; наконец все смешалось в вихре, ослепившем меня. Когда я опомнился, Жозе Диас заканчивал фразу, начала которой я, разумеется, не слышал, а конца не понял: «…расскажет о себе». Кто и зачем расскажет? Я подумал, естественно, что он продолжает говорить о Капиту, и собрался было расспросить его поподробнее, но и это мое желание умерло, не успев родиться. Я ограничился вопросом, когда я смогу повидаться с матерью.

— Я соскучился о маме. Можно навестить ее на этой неделе?

— В субботу, пожалуйста.

— В субботу? Ах да! Попросите маму, пусть пришлет за мной в субботу! В субботу! В ближайшую субботу, конечно? Пусть обязательно пришлет за мной.

Глава LXIII

ПРЕРВАННЫЙ СОН

С нетерпением ожидал я субботы. А пока сны не давали мне покоя. Однако не буду приводить их здесь, дабы не удлинять повествования. Один сон я все-таки вкратце расскажу, точнее даже два: второй вытекал из первого, если не был его продолжением. Слова мои довольно туманны, уважаемая читательница, но всему виной ваш пол, смущавший покой бедняги семинариста. Не будь на свете женщин, вместо этой книги я вел бы приходские записи, если бы стал священником, писал архипастырские послания, если бы сделался епископом, или энциклики[89], если бы исполнил пожелание дяди Косме: «Иди, мальчик, и возвращайся с папской тиарой!» Ах, почему не последовал я его совету? Ведь любой поворот судьбы возможен в наш век, и пример тому — Наполеон.

Послушайте, какой сон мне приснился. Я увидел, как один из кавалеров беседовал с моей подругой, стоя под ее окном. Я побежал туда, но щеголь скрылся; я бросился к Капиту, рядом с ней стоял отец, вытирая слезы и уныло глядя на лотерейный билет. Ничего не понимая, я собирался обратиться к нему с расспросами, однако он сам мне все объяснил: кавалер показал ему список выигрышей по лотерее, и выяснилось, что билет Падуа под номером 4004 не выиграл. Сосед не мог понять, как на номер со столь загадочной и чудесной симметрией цифр не выпал главный выигрыш, — наверное, колесо испортилось. Пока он говорил, Капиту дарила мне глазами всевозможные выигрыши, и крупные и мелкие. А главный приз мне надлежало получить из ее уст. Здесь-то и начинается второй сон. Падуа со своими несбыточными мечтами исчез. Капиту выглянула в окно, я тоже окинул взглядом улицу — она была пустынна. Я сжал Капиту в объятиях, что-то пробормотал и… проснулся.

Интересно не то, какой сон приснился мне, а настойчивость, с которой я пытался снова заснуть и увидеть его продолжение. Никогда и никому не постичь упорства, с каким я закрывал глаза, стараясь забыться. Но все напрасно: я бодрствовал до самого рассвета. Лишь под утро сон смилостивился надо мной, однако ни кавалеров, ни лотерейных билетов, ни крупных или мелких выигрышей мне больше не приснилось. В ту ночь я больше не видел снов и плохо занимался на следующий день.

Глава LXIV

МЫСЛЬ И СОМНЕНИЕ

Когда я перечитал предыдущую главу, мне пришла в голову одна мысль, но тут же я впал в сомнение, надо ли излагать эту идею, банальную, как солнце или луна, которые появляются на небе каждый день и каждый месяц. Я отложил рукопись и огляделся по сторонам. Как ты уже знаешь, читатель, мой дом в предместье Энженьо-Ново по размеру, расположению комнат и отделке — точное повторение старого особняка на улице Матакавалос. Мало того, я говорил во второй главе, что целью моей было связать воедино начало и конец жизни, в чем я, к сожалению, не преуспел. Не удалось мне и увидеть опять сон, приснившийся в семинарии. Мне кажется, что главное занятие людей в старости — крепко смыкать глаза, в надежде продолжить сновидение, прервавшееся в юности. Такова мысль — тривиальная и в то же время вечно новая, которую я не хочу оставлять в книге, а записываю лишь начерно.

Прежде чем закончить главу, я спросил ночь: отчего сны так мимолетны, что исчезают, стоит лишь открыть глаза или перевернуться на другой бок. Ночь не ответила мне. Она была чудесно хороша, холмы вырисовывались в лунном свете, царило глубокое молчание. Я снова задал свой вопрос, и тогда ночь призналась мне, что сны отныне не подвластны ей. Некогда они обитали на острове, во дворце Лукиана, откуда ночь рассылала их в разном обличии. Но времена переменились. Античных снов уже нет и в помине, а современные сны живут не во дворцах, а в мозгу людей. Поэтому они так не похожи на прежние: остров грез, как и остров любви, как все острова во всех морях являются сейчас объектом соперничества между Европой и Соединенными Штатами.

Это был явный намек на Филиппины. Поскольку мне не по душе политика, а тем более политика международная, я закрыл окно и решил лечь спать. Теперь мне уже не нужны ни античные, ни другие сны, порожденные памятью или дурным пищеварением, с меня довольно спокойного, мирного сна. А утром, со свежей головой, я продолжу свой рассказ.

Глава LXV

ПРИТВОРСТВО

Наступила суббота, за ней промелькнули другие дни, и в конце концов я привык к своей новой жизни. Я жил то дома, то в семинарии. Священники относились ко мне хорошо, семинаристы тоже, а лучше всех — Эскобар. Уже через полтора месяца я готов был поделиться с ним своими горестями и надеждами; но Капиту удерживала меня.

— Эскобар мой преданный друг, Капиту!

— Но мне он не друг.

— Ты можешь тоже с ним познакомиться; он хочет нанести визит маме.

— Все равно ты не имеешь права открывать секрет, касающийся не только тебя, но и меня; я не разрешаю ничего говорить.

Она была права, я согласился с ней и умолк. Вернувшись из семинарии в первую же субботу, я прибежал к ней, но она тотчас отослала меня домой.

— Иди, я тоже скоро буду у вас. Донье Глории, конечно, захочется побыть с тобой подольше.

Словом, моя подруга проявляла во всем удивительную ясность мысли, и я мог бы свободно обойтись без третьего примера, но ведь примеры для того и созданы, чтобы их приводить. В мой третий или четвертый приезд домой моя мать, задав тысячу вопросов о том, как со мной обращаются, как я учусь, с кем дружу, как сплю, как себя чувствую, — словом, исчерпав все темы, какие способна изобрести материнская нежность, испытывая терпение ребенка, — обратилась к приживалу.

— Сеньор Жозе Диас, вы и сейчас сомневаетесь, что из него выйдет хороший священник?

— Превосходнейшая…

— А ты, Капиту? — прервала моя мать, обращаясь к девочке, присутствовавшей при разговоре. — Не правда ли, из нашего Бентиньо выйдет прекрасный священник?

— Да, сеньора, — убежденно ответила Капиту.

Мне не понравилась ее убежденность. Так я и сказал на следующее утро у них в саду, впервые упрекнув подругу в том, что мое поступление в семинарию ни капли ее не огорчило. Капиту очень серьезно спросила, как же ей надо вести себя, когда нас и так подозревают: дома она проводила безрадостные дни; это могут подтвердить родители. Мать даже намекала ей, что пора бы выкинуть меня из головы.

— А с доньей Глорией и доньей Жустиной мне приходится казаться веселой: вдруг они подумают, что предостережение Жозе Диаса имело основание. А уж если такая мысль придет им в голову, они будут стараться разлучить нас и не станут приглашать меня…

Да, именно так: надо притворяться, чтобы усыпить подозрения и по-прежнему пользоваться свободой, а в то же время исподволь идти к намеченной цели. Прекрасным дополнением к этому примеру служит беседа, происходившая на следующий день во время завтрака; дядя Косме сказал, что ему не терпится поглядеть, как я буду благословлять народ после мессы, в ответ мать сообщила, что несколько дней тому назад, когда речь зашла о девушках, рано выходящих замуж, Капиту заявила: «А меня будет венчать падре Бентиньо: надеюсь, его скоро посвятят в сан!» Дядя Косме рассмеялся от души. Жозе Диас тоже улыбнулся, лишь тетушка Жустина покачала головой и вопросительно посмотрела на меня. Не выдержав ее взгляда, я уткнулся в тарелку. Но есть мне совсем не хотелось, я был так доволен столь ловким притворством Капиту, что ничего не видел и не слышал вокруг. Сразу после завтрака я передал ей разговор. Капиту улыбнулась.

— Ты права, Капиту, — заключил я, — мы всех перехитрим.

— А почему бы и нет? — с детской непосредственностью воскликнула она.

Глава LXVI

НЕЖНАЯ ПРИВЯЗАННОСТЬ

Капиту постепенно завоевывала сердце моей матери. Они проводили большую часть времени вместе, говоря обо мне, о погоде или о всяких пустяках; Капиту приходила к нам шить по утрам, а иногда оставалась обедать.

Тетушка Жустина не проявляла к девочке такой симпатии, как ее родственница, хотя нельзя сказать, чтобы она совсем недоброжелательно относилась к моей подруге. Тетушка всегда откровенно высказывала свое мнение о людях, а хорошо она не отзывалась ни о ком, кроме своего мужа, правда уже умершего; она уверяла, что не было на свете человека, равного ему по доброте, трудолюбию и честности, по изысканности манер. Такое мнение, по словам дяди Косме, сложилось у нее после смерти мужа, а до этого супруги беспрестанно ссорились и последние шесть месяцев жили в разводе. Тем больше чести делает ей беспристрастность: похвала мертвым — своего рода молитва за них. Дона Жустина любила мою мать. Во всяком случае, все дурное о ней тетушка поверяла лишь своей подушке. Разумеется, на людях она оказывала матери должное уважение. Не думаю, чтобы бедная родственница рассчитывала на наследство; тогда бы она старалась выслужиться, угодить, удваивала бы заботливость, предвосхищала желания. Но угодничество было не в характере ядовитой и строптивой кузины. Однако она жила в доме из милости и, конечно, не могла неуважительно относиться к хозяйке, а потому истинные свои чувства тетушка Жустина открывала лишь богу или дьяволу.

Но если мать и обижала иногда свою кузину, то Капиту не давала тетушке повода к неприязни, впрочем, ненависть не нуждается в особых причинах. Просто нежная привязанность моей матери к Капиту была неприятна нашей родственнице. Если вначале она относилась к девочке неплохо, то со временем переменилась и стала ее избегать. Капиту, заметив отсутствие тети Жустины, шла за ней. Тетушка против своей воли терпела эти заботы. Моя подруга всячески пыталась обворожить старуху, и той приходилось кисло улыбаться, но, оставшись наедине с моей матерью, она всегда умудрялась найти в маленькой соседке какой-нибудь недостаток.

Когда мать тяжело заболела лихорадкой, она попросила Капиту ухаживать за ней. Несмотря на то что это освободило дону Жустину от тягостных обязанностей, она затаила обиду. Однажды она спросила, почему моя подруга все время проводит у нас, разве ей нечего делать дома; а в другой раз воскликнула, обращаясь к Капиту: «Не к чему так стараться, вам и так все в руки плывет».

Глава LXVII

ПРЕГРЕШЕНИЕ

Я не могу разрешить больной подняться с постели, не рассказав, что происходило в это время со мной. На пятый день болезни мать почувствовала себя хуже и велела позвать меня. Напрасно уговаривал ее дядя Косме:

— Сестрица Глория, ты зря испугалась, лихорадка пройдет…

— Нет! Нет! Пошлите за ним! Я могу умереть, и душа моя не успокоится, если Бентиньо не будет около меня.

— Мы его напугаем.

— Тогда не говори ему ничего, но пусть он придет сейчас же, не откладывая.

Все полагали, что она бредит, но требовалось во что бы то ни стало привести меня; эту нелегкую миссию возложили на Жозе Диаса. Он появился в семинарии с таким мрачным видом, что я испугался. Ректор разрешил мне отправиться домой. По дороге мы молчали; Жозе Диас шел как обычно, не ускоряя шага, и походка его напоминала силлогизм — предпосылка, следствие, заключение. Он опустил голову и несколько раз вздохнул. Я боялся прочитать на его лице печальное известие. Хотя он и сказал, что болезнь не серьезная, но самое появление приживала, его молчание и вздохи могли означать что угодно. Сердце мое бешено колотилось, ноги подкашивались, я чуть не падал.

Я хотел услышать правду и боялся ее узнать. Впервые так близко коснулась меня смерть, взглянув пустыми темными глазницами. Чем дальше я шагал по улице Барбонос, тем больше угнетала меня мысль, что, войдя в дом, я услышу плач и увижу покойницу… О! Никогда мне не передать, что я пережил в эти ужасные минуты. Хотя Жозе Диас как нарочно шел особенно медленно — улица, казалось, убегала из-под ног, дома раскачивались из стороны в сторону, а рожок, заигравший в тот момент в казарме Мунисипаис Перманентес, прозвучал в ушах как трубный глас Страшного суда.

Наконец мы добрались до Городских ворот и очутились на улице Матакавалос. До дома было еще далеко, он находился ближе к улице Сенадо, чем к улице Инвалидов. Много раз собирался я обратиться с вопросом к своему спутнику, но не осмеливался и рта открыть. Я ожидал худшего, принимая неизбежное как перст судьбы, как роковую необходимость, и вот тут-то, чтобы побороть страх, надежда заронила в мое сердце… смутную мысль, которую можно было бы выразить следующими словами: «Мама умерла, с семинарией покончено».

Читатель, мысль эта мелькнула, словно молния. Не успела она осветить мрак, окружающий меня, как тут же погасла, и тьма сгустилась. Угрызения совести овладели мной. Перспектива несомненной свободы при исчезновении долга и должника поколебала на миг сыновнее почтение. Но даже сотой доли мгновения оказалось достаточно, чтобы усугубить мое горе раскаянием.

Жозе Диас продолжал вздыхать. Он бросил на меня скорбный взгляд. Я испугался, что он угадал мои мысли, и чуть было не начал его уговаривать не выдавать меня. Но в печали его было столько сочувствия, а мой грех явно его не заслуживал; значит, она умерла… Я почувствовал невыносимую тоску, горло мое сжималось, я больше не мог сдерживаться и разрыдался.

— В чем дело, Бентиньо?

— Мама…

— Нет! Нет! Что тебе взбрело в голову? Состояние ее наитягчайшее, но болезнь не смертельна, а бог всемогущ. Вытри глаза, мальчику твоего возраста стыдно идти по улице и плакать. Ничего страшного, просто лихорадка… Лихорадка начинается внезапно и так же быстро проходит… Зачем же вытирать слезы руками, где твой платок?

Я вытер глаза, хотя из всей речи Жозе Диаса только одно запало мне в сердце: «состояние ее наитягчайшее». Вероятно, он хотел сказать просто «тяжелое», но злоупотребление превосходными степенями заводит далеко, и из любви к красноречию Жозе Диас невольно усилил мою тревогу. Если ты обнаружишь в моей книге нечто подобное, читатель, извести меня, я исправлю это в следующем издании; нет ничего хуже, чем заставлять короткие мыслишки разгуливать на длинных ногах. Повторяю, я вытер глаза и отправился дальше, теперь мне не терпелось скорее оказаться дома и попросить у матери прощения за дурную мысль, пришедшую мне в голову. Наконец я, дрожа, поднялся по лестнице и, склонившись над постелью, услышал ласковый голос матери, называвший меня дорогим сыночком. Мать вся горела, глаза ее сверкали, будто ее снедал внутренний огонь. Я встал на колени у изголовья, но постель была высокая, и я оказался недосягаем для материнских ласк.

— Нет, сынок, поднимись, встань!

Капиту, сидевшая рядом, обрадовалась моему приходу; ей понравилось мое поведение и слезы, как она потом сказала; но, конечно, она и не подозревала об истинной причине моего отчаяния. Оставшись один в своей комнате, я сначала подумал было рассказать все матери, когда она поправится, но отогнал эту мысль. Никогда я не допустил бы подобной вольности, как бы ни угнетал меня мой грех. Тогда, движимый раскаянием, я еще раз обратился к испытанному средству и попросил бога простить меня и спасти жизнь моей матери, а я прочту две тысячи раз «Отче наш». Священник, читающий книгу, прости меня; в последний раз прибегаю я к этому средству. Но душевный кризис, в котором я тогда находился, а также вера и привычка объясняют все. Еще две тысячи молитв; а как быть со старыми? Я не прочел ни тех, ни других, но подобные обеты, данные от чистого сердца, похожи на твердую валюту: платит должник или не платит — номинальная стоимость ее остается неизменной.

Глава LXVIII

ПОВРЕМЕНИМ С ДОБРОДЕТЕЛЬЮ

Немногие осмелятся признаться в мысли, подобной той, что пришла мне в голову по дороге к дому. А я могу признаться в чем угодно, раз это важно для повествования. Монтень говорил о себе: «Ce ne sont pas mes gestes que j’escris; c’est moi, c’est mon essence»[90]. Но есть только один способ выразить свою сущность — это рассказать о себе все, и плохое и хорошее. Так я и делаю. Повествуя о прошлом, называю свои достоинства и недостатки. Покаявшись, например, в совершенном грехе, я с удовольствием противопоставил бы ему хороший поступок, но на память не приходит ничего подходящего. Отложим описание добрых дел до более удобного случая.

Ты ничего не потеряешь, если подождешь немного, друг мой читатель; напротив, теперь мне кажется, что… не только добрые дела хороши. Согласно моей простой и ясной теории о пороках и добродетелях, в некоторых случаях возможно и обратное. Теория эта такова: каждый человек родится с определенными пороками и добродетелями, которые объединены узами брака, дабы уравновешивать друг друга. Когда один из этих супругов сильнее другого, он единолично руководит действиями индивидуума: и если человек не совершает греха или не отличается добродетелью, это совсем не значит, что он лишен их. Но в большинстве случаев подобные качества уравновешивают друг друга на благо их носителя, способствуя зачастую процветанию земли и неба. К сожалению, у меня нет времени обосновать свою теорию посторонними примерами.

Что касается меня, то я родился, несомненно, и с пороками и с добродетелями, и, разумеется, они и по сей день не расстаются со мной. Недавно уже здесь, в предместье Энженьо-Ново, я всю ночь промучился головной болью. Шум поездов Центральной дороги раздражал меня, и я жаждал, чтобы движение прекратилось на несколько часов, пусть даже ценой чьей-нибудь жизни; а на следующий день опоздал на поезд, потому что относил свою трость слепому, потерявшему посох. «Voilà mes gestes, voilà mon essence!»[91]

Глава LXIX

MECCA

Сущность моя лучше всего проявилась в том, с каким благочестием отправился я на следующее воскресенье слушать мессу в церкви святого Антония, покровителя бедных. Приживал собрался было сопровождать меня и даже начал одеваться, но так долго возился со своими подтяжками и штрипками, что я не стал его ждать. К тому же мне хотелось побыть в одиночестве. Разговоры могли бы отвлечь меня от главной цели — попросить прощения у бога за дурные мысли, о которых я рассказывал в главе LXVII. Я хотел молить бога не только отпустить мой грех, но и даровать выздоровление матери и — раз уж я решил ничего не утаивать — освободить меня от прежнего обещания. Несмотря на свою божественность, а может быть, именно благодаря ей Иегова куда гуманнее Ротшильда — он не предоставляет мораторий, а полностью прощает долги, если только должник искренне обещает изменить образ жизни и уменьшить расходы. А мне и не надо было ничего другого; я обещал отныне немедленно выполнять взятые на себя обязательства и зарекался впредь давать невыполнимые обещания.

Я прослушал мессу; после «Тебе бога хвалим» я стал молиться о здоровье матери; потом испросил себе прощение грехов и получил благословение священника. Мне вспомнилось, что церковь учредила исповедь — наиболее верный способ уладить моральные счеты с богом. Но неисправимая робость закрыла для меня эту дверь. Я стеснялся признаться исповеднику в своем тайном прегрешении. Как меняются люди! Сегодня я преспокойно объявляю о нем всему свету.

Глава LXX

ПОСЛЕ МЕССЫ

Итак, я перекрестился, закрыл молитвенник и направился к выходу. Народу собралось немного, но и сама церковь была небольшая, и мне пришлось осторожно пробираться среди прихожан. Навстречу мне попадались мужчины и женщины, старые и молодые, красивые и некрасивые, но я ни на кого не смотрел. Я наугад двигался по направлению к двери, слыша приглушенные разговоры и шепот. В дверях я оглянулся и заметил девушку и мужчину, которые стояли рядом со мной. Взглянув на меня, девушка что-то сказала мужчине, и он с любопытством окинул меня взором. До меня долетели слова:

— Но чего же ты хочешь?

— Я хочу знать, как она себя чувствует; спросите, папа.

Это была сеньорина Санша, подруга Капиту по коллежу, она беспокоилась о здоровье моей матери. Мужчина осведомился о ее самочувствии; я ответил, что мама поправляется. Мы вышли из церкви и, так как нам оказалось по пути, пошли вместе. Отец Санши, пожилой человек лет пятидесяти, с едва заметным брюшком, проявил необычайную любезность и, когда мы остановились у дверей его дома, чуть не силой хотел затащить меня к себе позавтракать.

— Спасибо, но меня ждет мама.

— Я пошлю негра, он скажет, что вы будете завтракать у нас и вернетесь позднее.

— Я загляну к вам в другой раз.

Сеньорина Санша молча повернулась к отцу. Она была недурна, только нос у нее был толстоват, как и у отца; но некоторые черты, уродуя одних людей, придают очарование другим. Одевалась она просто. Жена у Гуржела умерла, и жил он для дочери. Когда я отказался от завтрака, он пригласил меня зайти хоть на несколько минут. Пришлось согласиться. Отец Санши спросил, сколько мне лет, где я учусь, верующий ли я; он давал мне различные советы, на случай если я стану священником, и сообщил адрес своего магазина на улице Китанда. Наконец я распрощался и вышел на лестницу; девочка передала привет моей матери и Капиту. На улице я взглянул наверх; Гуржел стоял у окна и махал мне рукой.

Глава LXXI

ВИЗИТ ЭСКОБАРА

А тем временем матери уже сказали, что я вернулся и переодеваюсь.

«Месса уже кончилась… Бентиньо давно пора вернуться… Может быть, с ним что-нибудь случилось, братец Косме?.. Пошлите узнать…» — твердила она ежеминутно и успокоилась, лишь когда я появился на пороге.

Это был день добрых чувств. Эскобар зашел навестить меня и справиться о здоровье моей матери. Он никогда не бывал у нас раньше, мы еще не очень сдружились, но, зная, по какой причине три дня назад меня вызвали из семинарии, он решил узнать, миновала ли опасность. Когда я сказал, что мама чувствует себя лучше, мой друг облегченно вздохнул.

— Как я волновался, — произнес он.

— А другие семинаристы знают, почему я дома?

— Как будто бы знают, по крайней мере некоторые.

Дяде Косме и приживалу юноша понравился. Приживал как-то видел отца Эскобара в Рио-де-Жанейро. Мой товарищ держался очень вежливо и не был столь говорлив, как остальные ребята нашего возраста; в тот день он казался более оживленным, чем обычно. Дядя Косме пригласил его пообедать с нами. Поразмыслив немного, Эскобар ответил, что его ждет родственник. Я, вспомнив слова Гуржела, заявил:

— Можно послать негра, он скажет, что ты пообедаешь здесь и придешь попозже.

— Я вам причиняю столько беспокойства!

— Какое там беспокойство! — вмешался дядя Косме.

Мой приятель остался обедать. За столом и в гостиной он пытался умерить излишнюю поспешность своих движений более успешно, чем в аудитории. В дружеской беседе время пролетело незаметно. Я показал Эскобару немногочисленные свои книги. Ему очень понравился портрет отца; внимательно поглядев на него, он повернулся ко мне и воскликнул:

— Сразу видно, у него было чистое сердце.

Ясные глаза Эскобара отличались наисладчайшим выражением. Так определил Жозе Диас после его ухода, и я пользуюсь теми же словами, хоть они и сорокалетней давности. В данном случае приживал не преувеличивал.

Гладко выбритое лицо моего друга было чистым и белым. Лоб немного низковат — волосы росли почти над бровями, но подобный изъян не нарушал симметрии и очарования остальных черт. Несомненно, он обладал интересной внешностью — рот тонкий и насмешливый, нос изящный с горбинкой. Эскобар страдал тиком — время от времени у него дергалось правое плечо, но когда товарищи в семинарии заметили это, он показал пример того, как человек должен бороться со своими мельчайшими недостатками: тик у него прошел.

Я всегда гордился, когда мои друзья производили хорошее впечатление на окружающих. У нас дома Эскобар всех очаровал; даже тетушка Жустина согласилась, что он очень приятный молодой человек, несмотря… «Несмотря на что?» — спросил Жозе Диас. Ответа он не получил, да и не мог его получить: возможно, тетушка еще не усмотрела определенного недостатка в нашем госте; «несмотря» было у нее вроде резерва на тот случай, когда она его обнаружит; а может быть, донья Жустина сказала так в силу привычки оговаривать все, даже не требующее оговорки.

Эскобар распрощался сразу после обеда. Я проводил его до ворот, и мы стали ждать омнибуса. Мой товарищ сказал, что магазин его родственника находится на улице Пескадорес и открыт до девяти часов; он не собирается там долго оставаться. Мы распрощались нежно и ласково; из экипажа он помахал мне рукой. Я остался у ворот посмотреть, не оглянется ли Эскобар еще раз, но он не оглянулся.

— Это что за верзила? — спросили меня из окна соседнего дома.

Надо ли говорить, что вопрос задала Капиту. Есть вещи, которые угадываются и в жизни и в книгах, будь то вымысел или рассказы об истинных событиях. Да, то была Капиту. Она уже давно наблюдала за нами из-за шторы, а теперь открыла окно и выглянула. Девочка видела наше прощание и заинтересовалась, кого я так люблю.

— Это Эскобар, — ответил я, остановившись под ее окном и глядя вверх.

Глава LXXII

ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ РЕФОРМА

Ни я, ни Капиту, ни кто бы то ни было другой не могли бы сказать большего, ведь давно известно, что судьба, как и все драматурги, не объявляет заранее ни о перипетиях драмы, ни о развязке. Все наступает в свое время, а затем падает занавес, гасят свет и зрители отправляются спать. Мне кажется, давно пора провести реформу в драматургии, и я предлагаю попробовать начинать пьесы с конца. В первом акте Отелло убьет и себя и Дездемону, три следующих будут посвящены медленному угасанию ревности, а в последнем акте останутся лишь сцены нападения турков, беседа Отелло с Дездемоной и добрый совет хитрого Яго: «Положите деньги в кошелек». Таким образом, зритель, с одной стороны, найдет в спектакле привычную газетную шараду, ибо последнее действие объяснит ему завязку первого, а с другой стороны, унесет с собой приятное впечатление от нежной любви:

Она меня за муки полюбила,

А я ее — за состраданье к ним.

Глава LXXIII

СУДЬБА-БУТАФОР

Судьба не только драматург, но и бутафор, она распоряжается выходом персонажей на сцену, дает им в руки всевозможные предметы; а во время диалогов воспроизводит за кулисами соответствующие звуки — шум грозы, стук экипажа, треск выстрела. В дни моей молодости, не помню уже в каком театре, давали драму, заканчивающуюся Страшным судом. Главным действующим лицом был Азаверус, который в последнем акте завершал свой монолог восклицанием: «Я слышу трубный глас архангела!» Но никаких звуков не последовало. Актер в смущении повторил свою реплику погромче, чтобы услышал бутафор, — снова тишина. Тогда он направился в глубь сцены, словно так полагалось по роли, и сказал потихоньку за кулисы: «Рожок! Рожок! Рожок!» Публика услышала его слова и разразилась смехом, а когда рожок наконец прозвучал и Азаверус в третий раз возопил, что это труба архангела, некий шутник с галерки поправил его басом: «Нет, сеньор, это рожок архангела!»

Не иначе как вмешательством судьбы объясняется то, что именно в тот момент, когда я находился под окном Капиту, мимо ее дома проехал всадник — «денди», как мы называли подобных молодых людей. Он прямо сидел в седле, на красивой гнедой лошади, подбоченившись правой рукой, а в левой держа поводья; сапоги на нем были лаковые, фигура и поза — верх изящества; его лицо показалось мне знакомым. Потом прогарцевали и другие всадники; все они отправлялись к своим возлюбленным. В то время существовал обычай красоваться перед окнами девушек верхом на лошади. Перечитайте Аленкара[92]: «Студент (говорит один из героев его пьесы 1858 года) не может существовать без лошади и без возлюбленной». Перечитайте Алвареса де Азеведо[93]. В одном из своих стихотворений, написанных в 1851 году, поэт рассказывает, как он, живя на улице Катумби, нанял лошадь за три тысячи рейсов, чтобы видеться с возлюбленной, жившей на улице Катете… Три тысячи рейсов! Все это давно кануло в вечность!

Так вот, денди на гнедой лошади не просто проехал мимо, как остальные; то был трубный глас, и прозвучал он вовремя; такова была воля судьбы-бутафора. Всадник не только придерживал коня, он повернул голову в нашу сторону, в сторону Капиту, и взглянул на мою подругу, а она на него; всадник медленно удалялся, продолжая оглядываться. Тут на меня напал второй приступ ревности. Конечно, вполне естественно залюбоваться красивым личиком; но этот субъект часто появлялся здесь по вечерам; он жил на старинной улице Кампо-да-Акламасан и, кроме того… кроме того… Попробуйте рассуждать спокойно, если сердце ваше пылает, как раскаленные угли! Я ничего не сказал Капиту, опрометью бросился домой, проскочил свою комнату и опомнился только в гостиной.

Глава LXXIV

ШТРИПКИ

В гостиной мирно беседовали дядя Косме и Жозе Диас, один сидел, а другой прохаживался по комнате. Увидя приживала, я припомнил его слова о Капиту: «Веселится, пока не поймает кавалера, который на ней женится…» Несомненно, он намекал на того денди. Воспоминание о нашем разговоре усилило чувство, возникшее у меня на улице, а ведь именно эти слова, бессознательно запавшие мне в память, заставили меня предположить, что Капиту не случайно переглянулась со всадником. Мне хотелось схватить Жозе Диаса за шиворот, вытащить в коридор и спросить, знал ли он что-нибудь наверное или только высказывал предположение; но приживал, который остановился было, увидев меня, опять заходил по комнате. Не находя себе места, я решил пойти к соседям; мне представлялось, как моя подруга испуганно отпрянет от окна и начнет объяснять мне свои поступки… А тем временем разговор в гостиной все продолжался, пока наконец дядя Косме не встал, чтобы навестить больную; тогда Жозе Диас направился ко мне.

На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль спросить его напрямик, в каких отношениях Капиту с кавалерами из предместья; но я тут же испугался его ответа и мысленно поспешил заставить его умолкнуть. Выражение моего лица удивило приживала, и он с любопытством спросил:

— В чем дело, Бентиньо?

Я опустил глаза, желая избежать его взгляда, и увидел, что у Жозе Диаса на одной из штанин расстегнулась штрипка; в ответ на настойчивые расспросы я сказал, указывая пальцем вниз:

— Поглядите, штрипка расстегнулась, застегните скорее!

Жозе Диас наклонился, а я выбежал из комнаты.

Глава LXXV

ОТЧАЯНЬЕ

Я скрылся от приживала, не заглянул к матери, но скрыться от себя самого мне не удалось. Вслед за мной в комнату вошло и мое «я». Я говорил сам с собой, падал на кровать, катался по ней и плакал, заглушая рыдания подушкой. Я дал клятву, что не пойду вечером к Капиту, что никогда больше не увижусь с ней и назло ей стану священником. Мне представлялось, как она вся в слезах стоит передо мной, уже посвященным в сан, и, раскаявшись, просит прощения, а я холодно и невозмутимо поворачиваюсь к ней спиной, не испытывая ничего, кроме величайшего презрения. Меня возмущало ее непостоянство. Раза два я даже заскрежетал зубами, словно она попала на них.

Внезапно послышался голос Капиту, которая, по обыкновению, зашла к нам провести вечер с моей матерью и, разумеется, со мной; звук ее голоса привел меня в смятение, но я заставил себя остаться в комнате. Девочка громко смеялась, громко разговаривала, как бы взывая ко мне; но я оставался глух к ее мольбам, наедине с самим собой и своим презрением. Мне хотелось поглубже вонзить ногти ей в шею, так чтобы она истекла кровью…

Глава LXXVI

ОБЪЯСНЕНИЕ

Через некоторое время я успокоился, но чувствовал себя совсем разбитым. Я лежал на постели, уставившись в потолок, и внезапно мне вспомнился совет матери никогда не ложиться после еды, дабы не повредить пищеварению. Я поспешно вскочил, но из комнаты не вышел. Смех Капиту доносился из гостиной все реже, и она говорила тише; видимо, мое затворничество огорчило ее. Но я был непоколебим.

Я не поужинал и плохо спал. На другое утро настроение мое не улучшилось. Я стал опасаться, что накануне зашел слишком далеко. У меня немного болела голова, и я притворился больным, чтобы не идти в семинарию и поговорить с Капиту. Вдруг она обиделась, разлюбила меня и теперь предпочтет того всадника. Я хотел выслушать ее и разъяснить недоразумение; быть может, она все объяснит и оправдается.

Так оно и получилось. Узнав причину моего вчерашнего уединения, Капиту страшно обиделась; неужели я считаю ее такой легкомысленной, что после всех наших клятв смог вообразить… Тут Капиту разразилась слезами и махнула рукой, чтобы я уходил. Но я бросился к ней, схватил за руки и так страстно поцеловал их, что почувствовал, как они задрожали. Девочка вытерла слезы пальцами, я снова поцеловал ей руки; она вздохнула и сказала, что тот молодой человек знаком ей не больше, чем другие юноши, которые проезжают на лошадях или проходят пешком мимо ее дома. И если она взглянула на него, так именно это и доказывает, что между ними ничего не было; а то они бы, конечно, вели себя по-другому.

— Да и что у нас с ним могло быть, раз он женится? — заключила она.

— Женится?

Да, женится, и даже известно на ком, на девушке с улицы Барбонос. Последний довод окончательно меня успокоил, и Капиту отлично поняла это; тем не менее она заявила, что во избежание подобных недоразумений вообще теперь не будет смотреть в окно.

— Нет! Нет! Нет! Этого я не просил!

Тогда она взяла обратно свое обещание, но вместо него дала другое — при малейшем подозрении с моей стороны между нами все будет кончено. Я заверил Капиту, что ей никогда не придется выполнить свою угрозу, это было в первый и последний раз.

Глава LXXVII

РАДОСТЬ ИЛИ ГОРЕ

Рассказывая об этом кризисе своей юношеской любви, я внезапно сделал открытие, что подобные горести со временем становятся бесплотными и в конце концов постепенно превращаются в радости. Боюсь, я плохо выразил свою мысль и получилось не совсем понятно, но ведь не только в книгах, и в жизни много неясного. Суть в том, что я с особым удовольствием вспоминаю это огорчение, хотя оно вызывает у меня в памяти другие горести, которые хорошо было бы забыть совсем.

Глава LXXVIII

ОТКРОВЕННОСТЬ ЗА ОТКРОВЕННОСТЬ

Со временем я почувствовал необходимость поделиться с кем-то хотя бы частью своих переживаний. Это выпало на долю Эскобара. Когда в среду я вернулся в семинарию, мой друг уже беспокоился обо мне; он сказал, что собирался пойти к нам, и осведомился, не случилось ли чего-нибудь и хорошо ли я себя чувствую.

— Хорошо.

Эскобар испытующе посмотрел мне в глаза. Три дня спустя он сообщил, что все находят меня очень рассеянным, надо лучше скрывать свои чувства. У него тоже есть основания быть рассеянным, но он держит себя в руках.

— Так по-твоему…

— Да, иногда у тебя бывает совершенно отсутствующий вид; притворяйся внимательным, Сантьяго.

— У меня есть причины…

— Охотно верю, никто не расстраивается просто так.

— Эскобар…

Я заколебался; он ждал.

— В чем дело?

— Эскобар, мы с тобой друзья; ты мне ближе всех в семинарии, да и вне ее у меня тоже нет настоящего друга.

— Если я скажу то же самое, — произнес он, улыбаясь, — ты, вероятно, упрекнешь меня в недостатке оригинальности. Однако я действительно ни с кем не общаюсь здесь, кроме тебя, на это, верно, уже обратили внимание, но мне все равно.

Прерывающимся от волнения голосом я спросил:

— Эскобар, умеешь ты хранить тайны?

— Раз ты спрашиваешь, значит, сомневаешься, а в таком случае…

— Извини, я неудачно выразился. Я знаю, ты человек серьезный и с тобой можно быть откровенным, как на исповеди.

— Если ты нуждаешься в отпущении грехов, считай, что ты его уже получил.

— Эскобар, я не могу стать священником. Я учусь в семинарии, дома верят в меня, надеются… но, повторяю, я не могу стать священником.

— Я тоже, Сантьяго.

— И ты тоже?

— Откровенность за откровенность; я тоже не собираюсь принимать сан, а хочу заняться коммерцией, только никому ничего не рассказывай, пусть это останется между нами. Я не против религии; я религиозен, но торговля — моя страсть.

— И все?

— А что еще?

В нерешительности я пробормотал первые слова своего признания так тихо и невнятно, что и сам себя не расслышал; а между тем я всего лишь упомянул об «одной особе». Одна особа?.. Дальше не нужно было продолжать, мой товарищ и так все отлично понял. Конечно, здесь замешана девушка. Он ничуть не удивился, узнав о моей любви, и снова пытливо взглянул на меня. Тогда я поведал ему свою историю, стараясь говорить помедленнее, чтобы продлить удовольствие. Эскобар слушал с интересом, а под конец заверил, что будет нем как могила. Он согласился с моим решением. Нельзя отдать церкви сердце, обращенное не к небу, а к земным радостям; чем быть плохим священником, лучше им совсем не быть. Бог поощряет искренность; что поделаешь, раз я могу служить ему только в миру.

Трудно описать, какое счастье испытал я, доверившись Эскобару. Новая радость вошла в мое сердце. Благожелательное отношение приятеля заставило меня по-новому взглянуть на окружающее. Мир огромен и прекрасен, жизнь — великолепна, а я сам ни больше ни меньше как баловень судьбы. Заметьте, я поверил другу далеко не все; например, я и словом не обмолвился о том, как причесывал Капиту, да и о многом другом; но и рассказанного оказалось вполне достаточно.

Разумеется, мы еще не раз возвращались к этой теме. Я, как и подобало семинаристу, восхвалял моральные качества Капиту, ее скромность, трудолюбие и набожность. О внешности я не говорил, а он не спрашивал и едва намекнул на свое желание увидеть ее.

— Капиту погостит немного у подруги, — сказал я Эскобару, вернувшись из дома на следующей неделе. — Когда она вернется, я тебя позову; но если хочешь, заходи пораньше, когда угодно; почему ты вчера не навестил нас?

— Меня не приглашали.

— Разве приглашение обязательно? У нас дома ты всем очень понравился.

— И мне тоже все очень понравились, но, признаюсь, твоя мать произвела на меня особенное впечатление, она меня очаровала.

— В самом деле? — обрадовался я.

Глава LXXIX

ДОВОЛЬНО РАССУЖДЕНИЙ

Слова Эскобара доставили мне истинное удовольствие. Ты уже знаешь, читатель, как я любил свою мать. Вот и сейчас, отложив перо и взглянув на портрет, я лишний раз убедился, что лицо ее дышит очарованием. Как же еще можно было объяснить восхищение Эскобара, ведь он едва обменялся с ней несколькими словами. И одного слова хватило бы, чтобы оценить ее обаяние; да, моя мать была очаровательна! Даже когда она заставляла меня принять ненавистный сан священника, я все равно чувствовал, что она прелестна и достойна поклонения, как святая.

Да полно, принуждала ли она меня посвятить жизнь служению богу? Я хотел говорить об этом позднее, в специальной главе. Конечно, сейчас не стоило касаться того, что мне открылось много времени спустя; но если я уже затронул столь деликатную тему, лучше разом с ней покончить. Положение автора книги здесь сложное, ибо он еще и сын, а сын не должен забывать о долге писателя, и оба они обязаны говорить правду, одну только правду. Да разве то, что святой было не чуждо земное и человеческое, умаляло ее достоинство? Напротив, она стала от этого еще более достойной восхищения. Однако довольно рассуждений, перейдем к делу.

Глава LXXX

ПЕРЕЙДЕМ К ДЕЛУ

Итак, переходим к делу. Мать была богобоязненна: я уже рассказывал тебе, читатель, о религиозном усердии и чистой вере, вдохновлявшей ее. Тебе небезызвестно и то, что моя духовная карьера была следствием обета, данного еще до моего рождения. Обо всем этом говорилось в свое время. Желая получить моральную поддержку, мать поделилась своими планами с родными и близкими. Свой обет она ревностно хранила в глубине сердца. Если бы отец остался в живых, он, наверное, вмешался бы в мое воспитание и, поскольку у него была страсть к политике, избрал бы для меня политическое поприще, хотя, замечу мимоходом, духовное звание не препятствует некоторым священникам участвовать в борьбе партий и в управлении государством. Но отец умер, так ничего и не узнав, а мать осталась одна со своим долгом перед лицом всемогущего кредитора.

У Франклина есть такой афоризм: «И великий пост покажется коротким тому, кому надо платить долг на пасху». Наш «пост» подходил к концу, и мать, обучавшая меня латыни и Священному писанию, начала со дня на день откладывать мое поступление в семинарию. Говоря языком коммерции, она отсрочивала вексель. Кредитор ее — архимиллионер — свободно мог обойтись без начисления процентов. Но однажды кто-то из близких, удостоверявших вексель, напомнил о необходимости погасить долг, о чем сказано в одной из первых глав. Матери оставалось лишь подчиниться судьбе и отправить меня в семинарию Сан-Жозе.

Позвольте, но ведь накануне отъезда она проливала слезы, причины которых не понял никто — ни дядя Косме, ни тетушка Жустина, ни приживал Жозе Диас, ни тем более я, стоявший за дверью. Теперь, несмотря на дальность расстояния, я вижу — то была грусть при мысли о предстоящей разлуке, а также (и это важней всего) раскаяние в принесенном обете. Как набожная католичка, она не сомневалась, что обеты надлежит исполнять; но всегда ли необходимо давать их — тут, естественно, мать склонялась к отрицательному ответу. Почему она решила, что господь накажет ее, отняв и второго сына? Жизнь моя все равно находилась в божьей власти, и не стоило посвящать ее богу ab ovo[94]. К сожалению, мать слишком поздно одумалась. Хоть она и поняла это, ничего не изменилось, я все-таки отправился в семинарию.

Если бы вера ее задремала на миг, вопрос о посвящении в сан, возможно, разрешился бы в мою пользу, но вера бодрствовала, широко раскрыв большие невинные глаза. Мать с огромной радостью заменила бы свой обет другим, даже пожертвовала бы несколькими годами жизни, лишь бы оставить меня при себе и увидеть женатым, а потом и отцом семейства; но она отбросила такие мысли. Ибо моя мать всегда и во всем проявляла добросовестность.

Преданность Капиту смягчила на первых порах горечь разлуки со мной. Вскоре мать уже не могла обходиться без маленькой соседки. Постепенно у нее сложилось убеждение, что девочка могла бы составить мое счастье. В сердце матери проникла тайная надежда, что любовь сделает невыносимым мое пребывание в семинарии и ни бог, ни черт не удержат меня там. В таком случае нарушу уговор я сам, а она окажется ни при чем. Она вернет себе сына, не прилагая никаких усилий. Будто она поручила кому-нибудь отнести долг кредитору, а посыльный присвоил деньги себе. В обычной жизни вмешательство третьего лица не освобождает должника от ответственности; но когда имеешь дело с небом — преимущество в том и состоит, что благое намерение равнозначно деньгам.

Если у тебя возникнет подобный конфликт, читатель, и ты человек верующий, попробуй примирить землю и небо таким же или аналогичным способом. В конце концов небо и земля обязательно примирятся; они ведь почти близнецы, только небо было создано на второй день, а земля на третий. Как Авраам, моя мать принесла сына на гору Синай и приготовила для жертвоприношения и агнца, и нож, и костер. И привязал Авраам Исаака к вязанке хвороста, взял нож и занес над ним. Но в тот момент, когда он собирался опустить нож, раздался голос ангела, приказавшего ему именем божьим: «Не причиняй зла сына своему; ибо теперь я знаю, что ты веруешь в бога». Таковы были сокровенные мечты и надежды моей матери.

Роль ангела из Священного писания предназначалась Капиту. Моя мать все больше привязывалась к ней. Капиту стала светом очей ее, утренней зарей, вечерней прохладой, лунным светом; она проводила у нас целые дни. Мать изучала ее сердце, вопрошала глаза, и мое имя было для них обеих символом будущей жизни.

Глава LXXXI

СОВЕТ

Раз уж я поведал о том, что открылось мне гораздо позднее, приведу здесь один совет, данный мне матерью. Теперь тебе станет ясно, читатель, зачем она сказала в первую же субботу, когда я вернулся из семинарии и узнал, что Капиту гостит у подруги, на улице Инвалидов:

— Почему бы тебе не пойти повидаться с ней? Ведь отец Санши приглашал тебя в гости?

— Да, приглашал.

— Так что же? Иди, если хочешь. Капиту обещала вернуться сегодня: мы собирались вышивать, но, может быть, Санша попросила ее остаться на ночь.

— Наверное, за ней там кто-нибудь ухаживает, — съязвила тетушка Жустина.

Я не уничтожил ее только потому, что у меня не оказалось под рукой ни ножа, ни пистолета, но если бы глаза могли убивать, она умерла бы на месте. Провидение напрасно дало человеку руки и зубы как средство нападения, а ноги для бегства. На первых порах хватило бы и глаз. Взгляд их останавливал бы врага или соперника, повергал бы их ниц, мгновенно творил расправу, а перед лицом правосудия те же смертоносные глаза становились бы скорбными, оплакивающими жертву. Тетушка избежала гибели от моего взгляда; но ехидные слова ее больно ранили меня, и в воскресенье в одиннадцать часов я уже был на улице Инвалидов.

Навстречу мне вышел Гуржел, грустный и взволнованный. Дочь его заболела: накануне она слегла в горячке, которая все усиливалась. Отец обожал Саншу и заявил мне, что, если она не выживет, он покончит с собой. Ну и мрачная получилась глава, с убийствами, смертями, самоубийством и трупами. Я жаждал солнечного луча и голубого неба. Их принесла Капиту, появившаяся в дверях гостиной. Она сообщила Гуржелу, что Санша зовет его к себе.

— Ей хуже? — спросил тот испуганно.

— Нет, сеньор, она просто хочет с вами поговорить.

— Побудьте здесь минутку, — сказал он и, обращаясь ко мне, добавил: — Это сиделка Санши — лучшей нельзя и пожелать; я сейчас вернусь.

На лице Капиту были заметны следы усталости и тревоги, но, увидев меня, она сразу преобразилась и стала живой и веселой, как обычно. Мой приход удивил ее, она словно глазам своим не верила. Мы немножко побеседовали с ней, так тихо, что даже стены — ведь у них есть уши — не услышали нас. Впрочем, они все равно ничего бы не поняли, как и стоявшая в комнате мебель, чем-то напоминавшая своего унылого хозяина.

Глава LXXXII

ДИВАН

Только диван призывно и настойчиво манил нас, явно сочувствуя нашему душевному состоянию; мы не противились и сели. С тех пор я по-другому отношусь к диванам. В них сочетаются красота и уют, они выражают дух всего дома. Сидя на диване, двое мужчин могут обсуждать судьбы государства; две женщины — фасон платья; но мужчина и женщина, оказавшись вдвоем на диване, обязательно станут говорить о самих себе. Мы с Капиту не были исключением. Кажется, я спросил, долго ли она пробудет у Гуржела…

— Не знаю… Лихорадка у Санши как будто проходит… но…

Смутно припоминаю, что объяснил Капиту, как я попал на улицу Инвалидов, а именно — по совету матери.

— Она это посоветовала? — пробормотала Капиту и добавила, задорно блестя глазами: — Мы будем счастливы!

В ответ я сжал ее руку. А диван, хотите верьте, хотите нет, не прогнал нас даже после того, как пальцы наши сплелись, а головы склонились друг к другу.

Глава LXXXIII

ПОРТРЕТ

Гуржел вернулся в гостиную и сказал, что Санша опять зовет Капиту. Я поспешно вскочил с дивана, чувствуя себя неловко, и опустил глаза. Капиту, напротив, встала совершенно естественно и спросила Гуржела, не поднялась ли у больной температура.

— Нет, — ответил он.

Без тени смущения Капиту попросила меня передать привет матери и тетушке Жустине, протянула мне руку в знак прощания и убежала. Я ей безумно завидовал. Почему Капиту так хорошо владела собой, а я нет?

— Она уже совсем барышня, — заметил Гуржел, глядя ей вслед.

Я пробормотал что-то невнятное. И правда, Капиту росла удивительно быстро, формы ее округлялись, а тело наливалось силой. Она была женщиной во всех отношениях, женщиной с головы до пят. Это еще сильнее бросалось в глаза теперь, когда я видел ее довольно редко; каждый раз она казалась мне выросшей и пополневшей; менялось даже выражение глаз, форма рта.

Обернувшись к портрету, висевшему на стене, Гуржел спросил, не нахожу ли я, что Капиту похожа на молодую девушку, изображенную на портрете.

Я взял за правило всегда соглашаться с мнением собеседника, если только вопрос не затрагивал меня лично. Еще не разглядев внимательно картину, я ответил утвердительно. Гуржел сказал, что это портрет его жены и все поражаются сходству ее с Капиту. Он сам находит у них общее в чертах лица — и особенно в глазах; а уж характер — точь-в-точь такой же, словно они сестры.

— И, наконец, дружба ее с Саншиньей, родная мать не могла бы лучше относиться к девочке… Бывает в жизни такое удивительное сходство.

Глава LXXXIV

МЕНЯ ОКЛИКНУЛИ

На улице я долго раздумывал, не догадался ли о чем-нибудь Гуржел, но, решив наконец, что опасения мои напрасны, ускорил шаг. Я находился под впечатлением от встречи с Капиту и не сразу услышал, как меня окликнули:

— Сеньор Бентиньо! Сеньор Бентиньо!

Только когда голос раздался еще раз, я остановился, с трудом сообразив, где нахожусь. Я уже достиг улицы Матакавалос. Дверь жалкой лавчонки глиняных товаров была полуоткрыта, и в ней стоял хозяин, седой и бедно одетый. Он-то и окликнул меня.

— Сеньор Бентиньо, — сказал он, заливаясь слезами, — знаете ли вы, что мой сын Мандука умер?

— Умер?

— Да, полчаса назад, похороны будут завтра. Я сообщил об этом вашей матери, и милосердная сеньора прислала цветы. Бедный сынок! Он был обречен, и хорошо, что скончался, но все-таки мне тяжело. Какую жизнь он вел, бедняга… Недавно Мандука вспомнил о вас и спросил, поступили ли вы в семинарию. Желаете взглянуть на него? Заходите…

Трудно писать о таких вещах, но пусть лучше я скажу лишнее, чем недоговорю. Мне хотелось отказаться от приглашения, ответить, что я вовсе не хочу смотреть на покойника, я даже собрался убежать. Не от страха; в другой раз я бы, конечно, зашел проститься с Мандукой; но сейчас я чувствовал себя таким счастливым! Увидеть мертвеца, возвращаясь от возлюбленной… Есть несовместимые вещи, их невозможно примирить. Само известие о смерти потрясло меня. Мои безмятежные золотые мечты потеряли свой блеск и превратились в серый пепел, в котором ничего нельзя было различить. Кажется, я пробормотал, что тороплюсь, но отец Мандуки подвинулся, уступая мне дорогу, и я, не находя в душе смелости отказаться, все-таки вошел в дом.

Я совсем не виню лавочника; для него самым главным в тот момент был его сын. Не вините, однако, и меня; для меня главным в жизни была Капиту. Совпали столь разные явления, как любовь и смерть. И в этом все зло. Если бы я появился около лавки раньше или позже, если бы Мандука покинул этот мир в другое время, никакая фальшивая нота не вкралась бы в мелодию моей души. Зачем он скончался ровно полчаса назад? Ведь смерти безразлично, отходим мы в мир иной в шесть или в семь часов вечера.

Глава LXXXV

ПОКОЙНИК

Вот с каким чувством вошел я в лавку. Обычно в ней царил полумрак, а когда закрыли окна на улицу, стало совсем темно. В столовой я едва различил плачущую хозяйку. Двое ребятишек испуганно заглядывали в спальню. Покойник лежал на кровати; кровать…

Но прервем горестное описание, чтобы отвлечься немного от печальных мыслей. Зрелище смерти всегда производит тягостное впечатление… За окном другая картина. Там все дышит жизнью: около повозки пасется коза, по мостовой разгуливает курица, пыхтит, свистит и выпускает клубы дыма паровоз; пальма тянется к небу. Мальчик, пускающий в переулке бумажных голубей, наслаждается жизнью, а ведь, возможно, и его зовут Мандукой.

Правда, он чуть моложе того Мандуки, которому исполнилось не то восемнадцать, не то девятнадцать лет, хотя по виду ему можно было дать и пятнадцать и двадцать два года: лицо его скорее скрывало возраст, чем давало возможность определить его, так как… Что ж, придется договаривать: Мандуки нет в живых, его родных тоже; вряд ли я огорчу кого-нибудь, сказав правду. Одним словом, он погиб от самой страшной болезни на свете — от проказы. Увидев на постели жалкие останки моего соседа, я ужаснулся и отвел глаза. Не знаю, какая темная сила заставила меня, уходя, снова взглянуть на покойника; я посмотрел на него, ужаснулся и стал пятиться к двери, пока не оказался в другой комнате.

— Он сильно мучился! — вздыхал отец.

— Бедный Мандука! — причитала мать.

Торопясь уйти, я сказал, что меня ждут дома, и поспешно распрощался. Лавочник спросил, не окажу ли я им честь присутствовать на похоронах. Я ответил, что спрошу разрешения у мамы, и поскорей выскочил на улицу.

Глава LXXXVI

ЛЮБИТЕ, ЮНОШИ!

Жил я неподалеку и через три минуты оказался дома. Остановившись в коридоре, чтобы перевести дух, я безуспешно пытался забыть лицо покойника — бледное, обезображенное проказой. Мне не хочется описывать его, чтобы вам не стало противно читать эти строки; вы и сами без труда представите себе, как он выглядел. И вдруг, словно по мановению волшебного жезла, все исчезло, стоило мне подумать о свежем и милом личике Капиту… Любите, юноши! А главное, любите девушек красивых и грациозных; они исцеляют болезни и превращают смерть в жизнь… Любите, юноши!

Глава LXXXVII

КАРЕТА

Я поднялся по лестнице, и тут мне в голову пришла мысль, которая будто дожидалась меня наверху. В памяти всплыли слова лавочника, просившего меня быть завтра на похоронах. Я остановился и задумался на мгновение; да, разумеется, можно отправиться на похороны, стоит попросить мать, чтобы она наняла карету…

Не думайте, что мне просто захотелось покататься в экипаже, хотя я и любил кататься. Когда я был маленький, мы с матерью часто ездили на двуколке в гости или с визитами, а если шел дождь, то и к мессе. Мать никак не хотела расстаться с повозкой, принадлежавшей еще моему отцу. Правил лошадьми слуга, такой же старый, как и экипаж; когда я в ожидании мамы стоял у ворот, он говорил мне, смеясь:

— Папаша Жоан повезет маленького хозяина!

А я неизменно предостерегал его:

— Жоан, поезжай потихоньку, не гони…

— Нья[95] Глория не любит медленной езды.

— Пожалуйста, не гони!

Конечно, я просил об этом, чтобы подольше насладиться ездой в двуколке, а не из желания покрасоваться: устройство ее все равно не позволяло видеть, кто в ней едет. Это была узкая и короткая старинная карета на двух колесах с кожаными занавесками спереди — они отодвигались в сторону, когда мы садились в экипаж или выходили из него. В каждой занавеске было по стеклянному глазку, через которые я любил смотреть на улицу.

— Сядь, Бентиньо!

— Дай поглядеть, мама!

И, приподнявшись на цыпочки, — я был еще очень мал ростом, — приникал лицом к стеклу. Кучер в огромных сапогах сидел верхом на одном муле и держал в поводу другого; в руках у него был толстый длинный кнут. И сапоги, и кнут, и мулы выглядели несколько странно, но кучер от души радовался поездке, да и я тоже. Мелькали дома, лавки и магазины, по улице сновали пешеходы; они переходили дорогу, кто шагал широко, кто мелкими шажками. Когда экипажу преграждали путь, он останавливался, и тогда зрелище становилось особенно интересным; прохожие глядели на повозку и переговаривались, — несомненно, речь шла о том, кто в ней едет. Мне даже казалось, что они узнают нас и говорят: «Это сеньора с улицы Матакавалос, у которой есть сын Бентиньо…»

Двуколка так подходила к нашему старомодному образу жизни, что мы продолжали ездить в ней, когда таких повозок совсем не осталось, и на нашей улице и во всем городе ее называли «древней двуколкой». Наконец мать Скрепя сердце решила отказаться от нее, но распростилась с каретой не сразу; она продала ее, лишь когда расходы по конюшне оказались слишком большими. Моя мать берегла эту бесполезную вещь из сентиментальности, в память о муже. Все, хоть сколько-нибудь имеющее отношение к моему отцу, сохранялось как символ его чистой и цельной души. Привычка переросла в причуду, в чем мать сама признавалась друзьям. Она хранила верность старым обычаям, старым манерам, старым идеям, старым модам. В качестве реликвий у нее лежали сломанные гребни, обрывки мантильи, медные монеты, выпущенные в 1824 и 1825 годах. Для полноты картины моя мать хотела бы состариться и сама, но, как я уже говорил, в этом ей не удавалось добиться успеха.

Глава LXXXVIII

БЛАГОВИДНЫЙ ПРЕДЛОГ

Нет, мысль отправиться на похороны возникла совсем не оттого, что мне вспомнились приятные прогулки в экипаже. Причина была другая. Если мне разрешат присутствовать на похоронах, я не пойду в семинарию и смогу еще раз увидеть Капиту и побыть с ней подольше. Такова была главная причина, а воспоминание об экипаже явилось попутно. Я уже мечтал, как возвращусь на улицу Инвалидов «справиться о здоровье сеньориты Санши». Мне казалось, что все получится, как в прошлый раз, — расстроенный Гуржел уйдет, оставив Капиту со мной, она возьмет меня за руку…

— Надо отпроситься у мамы.

Я отворил калитку. В ушах все еще раздавались причитания отца и матери покойного, и, закрывая за собой калитку, я вполголоса повторил:

— Бедный Мандука!

Глава LXXXIX

ОТКАЗ

Мать была поражена, когда я спросил разрешения отправиться на похороны.

— А как же занятия?..

Я твердил ей о нашей дружбе с Мандукой, о том, что родители его — люди бедные… Я привел все доводы, какие только пришли в голову. Тетушке Жустине не понравилась моя просьба.

— Вы думаете, ему не следует идти? — спросила моя мать.

— По-моему, нет. Что это за дружба, о которой никто не знал?

Тетушка победила. Когда я рассказал обо всем Жозе Диасу, он с улыбкой заметил, что кузина, вероятно, желала лишить похороны «моего блистательного присутствия». В тот момент слова его рассердили меня. На другой день я размышлял о них уже с некоторым удовлетворением, а позднее стал вспоминать с большим удовольствием.

Глава XC

ПОЛЕМИКА

На следующий день я прошел мимо дома покойника не останавливаясь, а если и задержался около, то лишь на мгновение, еще более краткое, чем то, в которое об этом рассказываю. Я очень торопился, опасаясь, что меня окликнут, как накануне. Раз уж мне не удалось попасть на похороны, лучше держаться подальше. Я шел и Думал о бедном Мандуке.

Он не был моим близким другом. Да и что общего могло быть у нас? Здоровью и болезни всегда не по пути. Знакомство наше было недолгим и весьма поверхностным. Все оно в общем сводилось к полемике, разгоревшейся по поводу… Вы не поверите, — поводом послужила Крымская война…

Болезнь приковала Мандуку к постели, он был обречен на медленное разложение. По воскресеньям отец надевал на него темную рубашку и переносил в глубину лавки, откуда он мог видеть часть улицы и сновавших по ней прохожих. В этом заключалось его единственное развлечение. Я видел его однажды в лавке и очень испугался; проказа уже начала разрушать тело Мандуки, пальцы скрючились; зрелище, разумеется, не из приятных. Мне тогда исполнилось четырнадцать лет. Во второй раз, когда я встретился с Мандукой, разговор зашел о Крымской войне, о которой тогда писали во всех газетах. Мандука считал, что англичане и французы непременно одержат победу, я с ним не соглашался.

— Посмотрим, — возразил он. — Если только в этом мире есть справедливость, победят союзники.

— Нет, по-моему, — правда на стороне русских.

Все сведения о войне мы почерпнули из городских газет, но, возможно, у каждого сложилось собственное мнение в соответствии с нашими характерами. Я всегда был сторонником московитов, Мандука, напротив, симпатизировал союзникам; встретившись в следующее воскресенье, мы снова заговорили о волновавшем нас вопросе. Он предложил мне переписываться, и дня через два я получил от него длинное послание, в котором говорилось о правах союзников и неприкосновенности Турции. Заканчивалось оно пророческими словами:

«Русские никогда не войдут в Константинополь!»

Я тотчас принялся за ответ. Не помню ни одного из своих доводов, да сейчас это и не представляет интереса, однако в то время они казались мне неопровержимыми. Я сам отправился к Мандуке. Меня ввели в спальню, где он лежал, вытянувшись на постели, едва прикрытый лоскутным одеялом. То ли в увлечении спором, то ли еще по какой-нибудь причине — я не испытал отвращения при виде больного. Изъеденное проказой лицо Мандуки осветилось улыбкой. Невозможно передать, с какой уверенностью в своей правоте приготовился он опровергать мои доводы, еще не зная, в чем они состоят. Около постели у него лежали наготове бумага, перо и чернила. Через несколько дней я получил ответ; в нем не содержалось ничего нового, разве что горячность его возросла, а вывод остался тот же:

«Русские никогда не войдут в Константинополь!»

Я тоже ответил, и началась у нас яростная полемика: ни один не хотел сдаваться, и каждый с блеском защищал свои взгляды. Мандука писал быстрее, чем я. И это вполне естественно; меня отвлекали тысячи вещей — уроки, перемены, семья; само здоровье призывало к другим занятиям. А сын лавочника мог лишь разглядывать улицу в воскресный вечер да размышлять о Крымской войне, событии мирового значения. Случай послал ему собеседника, и Мандука, находя удовольствие в самом процессе письма, весь отдался спору, словно новому радикальному лечению. Грустные долгие часы пролетали незаметно, глаза его разучились плакать. Перемена в больном отразилась на отношении ко мне его родителей.

— Вы не представляете себе, как он переменился с тех пор, как получает эти записки, — признался мне однажды хозяин лавки. — Мандука смеется и стал разговорчивее. Не успею я отослать вам его письмо, а он уже с нетерпением ждет ответа, и если ответ задерживается, справляется о нем у вашего слуги-негра, когда тот проходит мимо. Он перечитывает газеты и делает выписки. Как только получит ваше письмо, хватает его и тут же принимается строчить ответ. Иногда он даже забывает о еде или ест наспех; так что я прошу вас — не присылайте своих записок в часы завтрака или обеда…

В конце концов мне все это надоело. Я начал писать нерегулярно, а потом и вовсе перестал. Мандука пытался возобновить переписку, но то ли ему наскучило это занятие, то ли он не хотел быть навязчивым, — во всяком случае, он скоро оставил меня в покое. Последняя его записка содержала неизменное пророчество:

«Русские никогда не войдут в Константинополь!»

И русские действительно не вошли в Константинополь. Но вечно ли пророчество? Может быть, когда-нибудь они все-таки займут этот город? Трудно сказать. История, как и природа, шутить не любит. Три года мучился бедный Мандука, прежде чем сойти в могилу. Его жизнь сопротивлялась, как Турция, и сдалась только потому, что не нашла союзников в медицине и фармацевтике. Мандука умер, но ведь гибнут и государства, и не вопрос о долговечности Турции волновал моего прокаженного соседа, а то, войдут ли русские в Константинополь.

Глава XCI

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ ВЫВОД

Разумеется, все эти мысли пришли мне в голову не по дороге в семинарию, а сейчас, в моем кабинете в Энженьо-Ново. Тогда я сделал лишь один вывод: два года назад мне удалось скрасить существование Мандуке. Теперь я нахожу, что не только облегчил его муки, но и сделал его счастливым. Это соображение весьма утешительно. Еще бы, я помог бедняге на два-три месяца забыть о болезни и обо всем прочем. Не так уж мало при подведении итогов моей жизни. Если на том свете существует вознаграждение за невольно совершенные добрые поступки, этот поступок вполне сможет искупить несколько моих прегрешений. Что касается Мандуки, он ведь не из греховных побуждений предрекал России неудачу в войне, но если это и было так, значит, он уже сорок лет искупает блаженство, которое испытывал несколько месяцев. В таком случае лучше бы он просто стонал от боли, не высказывая никаких мнений.

Глава XCII

НЕ ТАК СТРАШЕН ЧЕРТ…

Я не был на похоронах Мандуки. Многих людей предавали земле без меня, и я никогда об этом не печалился, но тогда я почувствовал сильное огорчение. Неизъяснимая меланхолия овладела мной при мысли о первой в жизни полемике, о том, с каким удовольствием бедняга получал мои ответы и стремился их опровергнуть; не говоря уже о прелести прогулок в экипаже… Но время быстро смягчило душевную боль. И не только время; два человека пришли ему на помощь: Капиту, которая снилась мне в ту ночь, и еще кое-кто — о нем речь пойдет в следующей главе. Здесь хочу лишь заметить, что если кто-либо прочтет мою книгу со вниманием, а не пробежит глазами, лишь бы оправдать затраты на ее покупку, он неизбежно придет к выводу: не так страшен черт, как его малюют. Иными словами…

Иными словами, мой сосед на улице Матакавалос пытался умерить физическую боль, пускаясь в рассуждения о войне и о русских. Конечно, встречаются более отрадные утешения, а лучше всего не болеть совсем, но божественная природа любит развлекаться подобными контрастами, и на самой больной и зловонной почве нередко произрастают цветы, да к тому же самые красивые. Мой садовник утверждает, что фиалки особенно нежно пахнут, когда их удобряют навозом. Возможно, он прав.

Глава XCIII

ДРУГ

Эскобар помог мне забыть все горести. В воскресенье в полдень он явился на улицу Матакавалос. Минут пять не выпускал он моей руки, словно мы не виделись целую вечность. Итак, вслед за любовью на помощь мне пришла дружба. И какая дружба!

— Ты пообедаешь со мной, Эскобар?

— Я для этого и пришел.

Мою мать тронуло его дружеское отношение. Эскобар говорил с ней почтительно и даже смущенно, как бы затрудняясь в выборе слов. Обычно мой друг за словом в карман не лез, но человек меняется в зависимости от обстоятельств. Он сказал, что ценит меня за доброту и воспитанность; в семинарии меня все любят, да иначе и быть не может. Конечно, большую роль в моем воспитании сыграла «нежная и редкостная мать», которую мне даровало небо… Голос его прерывался и дрожал от волнения.

Эскобар привел всех в восторг. Я был так доволен, будто сам его изобрел. Жозе Диас, как обычно, охарактеризовал его рядом эпитетов в превосходной степени, дядя Косме сыграл с моим другом две партии в триктрак, даже тетушка Жустина не нашла, в чем его упрекнуть; потом, правда, она высказала мнение, что мой друг чересчур любопытен, и глаза у него как у сыщика, от них ничего не ускользает.

— Такие уж глаза у него, — заметил я.

— Я и не говорю про другого, — возразила тетушка.

— У него умные глаза, — сказал дядя Косме.

— Определенно, — поддержал его Жозе Диас, — хотя дона Жустина тоже права в какой-то степени. Одно не исключает другого, и размышление, естественно, порождает любопытство. Его слишком многое интересует, это верно, но…

— А по-моему, он очень серьезный мальчик, — вступила в разговор моя мать.

— Совершенно верно, — подтвердил Жозе Диас, не желая перечить ей.

Когда я передал Эскобару отзыв о нем матери, умолчав, разумеется, об остальных высказываниях на его счет, он обрадовался невероятно, воскликнув, что донья Глория слишком добра к нему. Эскобар принялся в свою очередь расхваливать мою мать — она и серьезная, и достойная во всех отношениях, и молодая, очень молодая… Сколько ей лет?

— Сорок, — округлил я из тщеславия.

— Не может быть! — удивился Эскобар. — Сорок лет! Ей не дашь и тридцати: она моложава и красива, ты удивительно похож на нее — у тебя совершенно такие же глаза. Она давно овдовела?

Я передал ему все, что знал о семейной жизни матери. Эскобар слушал внимательно, иногда переспрашивая. Я признался, что совершенно не помню фазенды, где родился. Он был удивлен и рассказал несколько случаев, происшедших с ним в трехлетнем возрасте; они были еще свежи в его памяти.

— И больше вы не возвращались в имение? — спросил Эскобар.

— Нет, не возвращались. Смотри-ка, вон идет негр, он как раз оттуда. Томас!

— Да, сеньор!

Негр выполнял какую-то работу на огороде, он подошел к нам и остановился в ожидании.

— Он женат, — пояснил я Эскобару. — А где Мария?

— Она толчет маис, сеньор.

— Ты еще помнишь усадьбу, Томас?

— Да, вспоминаю, сеньор.

— Хорошо, иди.

Я указал Эскобару на другого раба, потом еще на одного; этот Педро, тот Жозе, а вот тот Дамиан…

— Да тут у вас все буквы алфавита, — прервал меня Эскобар.

Действительно, имена многих негров начинались на разные буквы, и я только тут обратил на это внимание; однако кое-кто из рабов носил одинаковые имена, тогда их различали по прозвищам: Жоан Глупый, Мария Толстая, или по месту рождения: Педро из Бенгелы, Антонио из Мозамбика…

— И все они живут здесь, в доме? — заинтересовался мой друг.

— Нет, одни уходят на заработки, другие нанимаются к чужим. Невозможно держать всех дома. А большинство рабов осталось на фазенде.

— Меня изумляет, что донья Глория так быстро привыкла к жизни в городе, в четырех стенах; правда, дом у вас большой.

— Не очень, у мамы есть другие особняки, гораздо больше. Но она говорит, что хочет умереть здесь. Остальные дома сдаются внаем. Некоторые из них громадные, как на улице Китанда…

— Я знаю это здание, оно великолепно.

— Маме принадлежат особняки на улице Компридо, в Новом Городе, на улице Катете…

— Значит, у вас всегда будет крыша над головой, — заключил Эскобар, дружелюбно улыбаясь.

Мы направились в глубь двора, прошли мимо водоема для стирки, задержались там на мгновение, разглядывая валек для белья и рассуждая об аккуратности; потом пошли дальше. Не помню, о чем говорил мой друг; припоминаю лишь, что его речи показались мне остроумными, я рассмеялся, он тоже. Моя веселость заразила его. Небо было такое ясное, воздух так чист; казалось, вся природа радуется вместе с нами. Так бывает в лучшие моменты нашей жизни.

Эскобар обратил внимание на гармонию нашего настроения с окружающей природой, возвышенность его суждений поразила меня; он снова заговорил о моей матери, называя ее ангелом красоты духовной и телесной.

Глава XCIV

ОБ АРИФМЕТИКЕ

Слишком долго было бы приводить все высказывания Эскобара. Кроме прочих достоинств, он еще умел быстро и правильно считать. У него был математический ум. Трудно вообразить, с какой скоростью мой друг складывал и умножал числа в уме. Деление, всегда представлявшееся мне труднейшим действием, казалось ему сущим пустяком; Эскобар щурил глаза, поднимал их кверху, шептал что-то про себя — и задача решена. Он мог одновременно проделать это с семью, тринадцатью, двадцатью цифрами. Склонность его к занятию арифметикой была огромна; ему нравился даже сам вид арифметических примеров; он считал, что от чисел куда больше пользы, чем от всех двадцати пяти букв алфавита.

— Есть буквы ненужные, без них вполне можно обойтись, — говорил он. — Какая разница между «д» и «т»? Они звучат почти одинаково. А «б» и «п», «с» и «з», «к» и «г»? Они просто-напросто вносят путаницу в орфографию. Зато не существует двух цифр с одинаковым значением: четыре это четыре, а семь это семь. Ты только посмотри: четыре и семь образуют при сложении одиннадцать. Удвой одиннадцать — получишь двадцать два; умножь его само на себя — получится четыреста восемьдесят четыре, и так далее. Однако самая удивительная цифра — нуль. Сам по себе он ничего не значит; но служит этот знак для увеличения. Пятерка всего-навсего пять, а поставьте около нее два нуля, она превратится в пятьсот. Итак, ничтожное количество превратилось в большое, чего отнюдь не получается при удвоении букв, ведь мой аппетит не меняется в зависимости от того, напишу я это слово с двумя «п» или с одним.

Меня приучили относиться с должным уважением к орфографии родного языка, и мне тяжело было слышать столь кощунственные слова, но я не осмеливался противоречить. Когда я все-таки попытался возразить, Эскобар заявил, что у меня сложилось предвзятое мнение: арифметические понятия отличаются удивительной гибкостью. Мне никогда не решить философской или лингвистической проблемы с такой быстротой, с какой он способен сложить любые суммы.

— Например… назови ряд цифр, которых бы я не знал заранее… постой-ка, сколько домов у твоей матери и каковы доходы с каждого из них? — и если я не подсчитаю ее общий доход через две, да нет, через одну минуту, можешь меня повесить!

Я принял вызов и на следующей неделе принес ему лист бумаги, на котором было записано количество домов и плата за наем. Эскобар схватил записку, пробежал ее сверху донизу и, пока я следил по часам, шептал…

О! Даже ветер не догнал бы его! Сказано — сделано: через полминуты он выкрикнул:

— Итого, семьдесят мильрейсов[96] в месяц.

Я был потрясен. Учтите, речь шла не меньше чем о девяти домах, и плата за наем колебалась от семидесяти до ста восьмидесяти рейсов. На все вычисления мне пришлось бы затратить минуты три-четыре, обязательно прибегнув к бумаге, а Эскобар мгновенно произвел их в уме. Он бросил на меня торжествующий взгляд и спросил, правильно ли сосчитано. Я вынул из кармана листочек и показал ему: сумма оказалась той же самой — семьдесят мильрейсов.

— Это доказывает, что математика намного проще, чем науки гуманитарные, и потому гораздо естественнее. Природа бесхитростна. А искусство сложно и запутанно.

Я пришел в восторг от умственных способностей моего друга и, не сдержавшись, обнял его. Мы прогуливались во внутреннем дворике семинарии, товарищи увидели мое движение. Находившемуся здесь же священнику не понравилось такое бурное проявление чувств.

— Скромность, — назидательно заметил он, — не допускает чрезмерных порывов; цените друг друга, но соблюдайте умеренность.

— Они завидуют, — шепнул мне приятель, — надо не попадаться вместе им на глаза.

Я прервал его:

— Пусть завидуют, тем хуже для них.

— Но…

— Будем еще дружнее, чем раньше.

Эскобар украдкой сжал мою руку, да так сильно, что у меня до сих пор ноют пальцы. Конечно, это иллюзия, если только не следствие долгих часов безостановочного письма. Дадим перу немного отдохнуть.

Глава XCV

РИМСКИЙ ПАПА

Дружба с Эскобаром становилась все крепче; Жозе Диас тоже всячески старался доказать мне свою преданность. Как-то раз он сказал:

— Решено, ты скоро покинешь семинарию.

— Каким образом?

— Завтра я тебе все открою. Сейчас меня зовут играть в карты; завтра на улице или даже во время мессы я расскажу, в чем дело. Идея столь праведная, что не грешно поведать ее и в храме божьем. До завтра, Бентиньо.

— Но она осуществима?

— Без сомнения.

Все разъяснилось на следующий день. Возвышенность идеи пленила мое воображение. В первый момент я, признаться, удивился. Вот о чем шла речь. Моя мать, по словам приживала, уже раскаивалась в содеянном и с радостью взяла бы меня из семинарии, если бы не боялась нарушить обет. Однако в Священном писании сказано, что освобождать от обетов могут апостолы. А папа — апостол бога на земле. Посему мы отправимся в Рим просить у папы разрешения от обета…

— Как твое мнение?

— Мне нравится ваша идея, — ответил я, поразмыслив немного. — Неплохой выход из положения.

— Единственный выход, Бентиньо, единственный! Я сегодня же поговорю с доньей Глорией, и месяца через два, а то и раньше мы будем в пути…

— Отложите разговор до будущего воскресенья; дайте мне сначала обдумать…

— О! Бентиньо! — прервал Жозе Диас. — О чем тут думать? Я знаю, почему ты колеблешься… Сказать? Ты не обидишься на старика? Тебе хотелось бы посоветоваться кое с кем.

Говоря откровенно, я собирался посоветоваться и с Капиту и с Эскобаром, но прикинулся непонимающим. Вероятно, он имеет в виду ректора? Но разве не опасно довериться ему в таком деле? Нет, ни к ректору, ни к наставнику и ни к кому другому я не буду обращаться; просто мне нужно все хорошенько продумать, в воскресенье я дам ответ, а пока скажу только, что идея, по-моему, неплохая.

— Неплохая?

— Да. Конечно.

— Так почему не решить вопрос сегодня же?

— Поехать в Рим — дело не шуточное.

— До Рима язык доведет, а в наше время язык заменяют деньги. У тебя вполне хватит денег на себя… А на меня и не потребуется; штаны, три рубашки да хлеб насущный — больше мне ничего не надо. Я буду жить, как апостол Павел, который занимался ремеслами, когда проповедовал слово божие, хотя я пойду не со словом божьим, а за словом божьим. Мы возьмем письма от интернунция и епископа к нашему послу и капуцинам… Конечно, с таким же успехом можно получить разрешение от обета и не покидая дома; но гораздо лучше тебе самому отправиться в Ватикан. Вообрази себе такую картину; простершись ниц, ты просишь папу о великой милости и целуешь ногу апостолу; его святейшество с евангельски кроткой улыбкой дает тебе благословение. Ангелы взирают на него с высоты. Мадонна обещает святейшему сыну церкви исполнить его желания, и все, что тебе дорого на земле, Бентиньо, благословит небо…

Однако давно пора кончать главу, а Жозе Диас продолжал говорить без умолку. Он обращался к моим чувствам католика и влюбленного. Я представил себе, как легко станет на душе у матери, как обрадуется Капиту, когда я окажусь дома. Стоит ради этого совершить маленькое путешествие в Рим; где находится Рим географически, я знал; какое место он занимает в нашей духовной жизни — тем более, но понятия не имел, как отнесется Капиту к такой затее. А это было для меня главным. Если моя подруга не захочет, я не поеду; поэтому сначала надо посоветоваться с Капиту и Эскобаром, он тоже даст мне добрый совет.

Глава XCVI

НОВЫЙ ПЛАН

Я посвятил Капиту в планы Жозе Диаса. Она выслушала меня внимательно и заметно опечалилась.

— Ты уедешь, — произнесла она грустно, — и совсем забудешь меня.

— Никогда в жизни.

— Нет, забудешь. Европа славится своими красотами, а об Италии и говорить нечего. Разве не оттуда приезжают все певицы? Ты, конечно, и не вспомнишь обо мне, Бентиньо. Неужели нельзя придумать другого способа покинуть семинарию? Донье Глории очень хочется этого.

— Но она считает себя связанной обетом.

Капиту не придумала ничего нового, но и с предложением Жозе Диаса не согласилась. Она потребовала от меня клятвы вернуться из Рима не позже как через полгода, если я все же туда поеду.

— Клянусь.

— Богом клянешься?

— Богом, кем угодно. Через полгода возвращусь обратно.

— А вдруг к тому времени папа еще не даст ответа?

— Тогда я приеду рассказать об этом.

— А ты не обманываешь?

Я обиделся и замолчал. Капиту тотчас обратила все в шутку. Но идея Жозе Диаса пришлась ей не по душе; она попросила меня подумать, не найдется ли другого выхода.

В семинарии я все рассказал Эскобару; он тоже выслушал меня внимательно и опечалился. Глаза его, обычно избегающие взгляда собеседника, пристально уставились на меня. Вдруг лицо моего приятеля просветлело: его осенила какая-то мысль. И он торопливо заговорил:

— Нет, Бентиньо, есть другой способ избежать семинарии — не скажу лучший, дабы не умалять роли святой церкви.

— Какой же?

— Твоя мать обещала дать богу священнослужителя? Прекрасно. Пусть она возьмет к себе любого мальчика-сироту и на свои деньги обучит его в семинарии. Таким образом она подарит церкви священника, а ты сможешь…

— Понятно, понятно, этот план мне нравится.

— В самом деле? — обрадовался он. — Посоветуйся с протонотарием; он тебе скажет — годится ли мой план; я тоже спрошу его, если хочешь; в крайнем случае обратимся к епископу.

Я задумался.

— Да, кажется, это самое подходящее: раз появится новый священник, значит, обет будет выполнен.

— С денежной стороны дело уладится просто, — заметил Эскобар, — сирота обойдется твоей матери не дорого, он не потребует особых забот. Дома приносят вам семьдесят мильрейсов дохода, не говоря о рабах…

— Лучшего выхода не найдешь, — сказал я.

— Я тебе составлю компанию.

— Ты тоже покидаешь семинарию?

— Конечно. Меня привлекает здесь одна латынь; а теология мне ни к чему. Да и латынь необязательна; зачем она в торговле?

— In hoc signo vinces![97] — воскликнул я, смеясь.

Собственные слова показались мне весьма остроумными. О! Как надежда все украшает! Эскобар улыбнулся; по-видимому, ему понравилось мое замечание. Каждый из нас задумался о своем, устремив в пространство отсутствующий взор. Так, по крайней мере, выглядел мой приятель, когда я, придя в себя, обернулся к нему, чтобы еще раз сказать спасибо за великолепный план: трудно было придумать что-нибудь лучшее. Эскобар слушал с превеликим удовольствием.

— Пусть хоть раз, — торжественно произнес он, — религия и свобода пойдут рука об руку.

Глава XCVII

Я ПОКИДАЮ СЕМИНАРИЮ

Мы сделали все, как советовал Эскобар. Поколебавшись немного, мать уступила нашим уговорам. Падре Кабрал, посоветовавшись с епископом, убедил ее, что она поступает правильно. К концу года я вышел из семинарии.

Мне исполнилось семнадцать лет… Тут следовало бы подойти к середине книги, но по неопытности я увлекся и дошел почти до конца, а самое главное осталось впереди. Придется рассказывать покороче, — поменьше второстепенного, поменьше рассуждений, только основное. Вот уже эта страница охватывает несколько месяцев, другие поведают о целых годах, так и доберемся до конца. Надо принести в жертву и рассказ о переживаниях, свойственных семнадцатилетнему возрасту. Не знаю, читатель, было ли тебе когда-нибудь семнадцать лет. Если было, то, значит, тебе известно, что юноша в это время — любопытное существо: еще не мужчина, но уже и не мальчик. А я был прелюбопытнейшим существом, как сказал бы наш приживал Жозе Диас, и, видит бог, сказал бы неплохо. Что сделало меня таким, трудно сказать, не злоупотребляя подробностями; а меня интересует лишь анализ моих тогдашних ощущений. Несмотря на семинарское воспитание и влияние матери, целомудренная сдержанность сменялась во мне дерзкими порывами — кровь играла, да и девушки не оставляли меня в покое. Я нравился им, и они этого не скрывали; некоторым из них хотелось полюбоваться на меня вблизи, а, как известно, тщеславие — основа соблазна.

Глава XCVIII

ПЯТЬ ЛЕТ

Победило благоразумие: я погрузился в занятия. Миновало несколько лет. Когда мне исполнилось двадцать два года, я стал бакалавром прав.

Все изменилось вокруг. Постарела мать, хотя седых волос у нее все еще было немного. Чепчик, одежда и мягкая обувь оставались прежними, но она уже не так усердно хлопотала по дому. Дядя Косме по болезни сердца вышел в отставку. Время не пощадило и тетушку Жустину. Жозе Диас тоже состарился, но не утратил интереса к окружающему. Когда мне присуждали степень, он так радовался, будто не меня, а его сделали бакалавром. Мать Капиту умерла, отец ушел с должности, из-за которой некогда хотел покончить с собой.

Прослужив четыре года в одном из лучших торговых домов Рио-де-Жанейро, Эскобар занялся продажей кофе. По мнению тетушки, он лелеял мечту склонить мою мать ко второму браку, но если бы у него возникла подобная идея, он осуществил бы свое намерение, несмотря на огромную разницу в возрасте. В действительности мой друг не шел дальше попыток приобщить мою мать к своим коммерческим начинаниям, и однажды по моей просьбе она одолжила ему небольшую сумму; он вернул деньги очень скоро, сказав с упреком: «Дона Глория трусиха и не хочет разбогатеть».

Разлука не охладила нашей привязанности. Эскобар служил посредником в моей переписке с Капиту. Когда я познакомил его с моей подругой, она ему очень понравилась. Вступив в деловые отношения с отцом Санши, он сблизился через него с Капиту и стал нашим общим другом. Капиту не желала прибегать к услугам Эскобара, она предпочла бы обратиться к Жозе Диасу, но я воспротивился: у меня сохранилось детское почтение к нему. Выбор пал на Эскобара; волей-неволей пришлось Капиту отдать ему первое письмо, за которым последовали остальные… И после женитьбы Эскобар продолжал оказывать нам эту услугу… Ибо он женился — угадайте на ком — женился на доброй Санше, подруге Капиту, почти что ее сестре, и в письмах ко мне стал называть Капиту «свояченицей». Вот как возникают привязанности, родственные узы и приключения, вот как создаются книги.

Глава XCIX

СЫН — ВЫЛИТЫЙ ОТЕЦ

Когда я вернулся бакалавром, мать сияла от счастья. И по сей день слышится мне голос Жозе Диаса. Припомнив Евангелие от святого Иоанна, он воскликнул при виде наших объятий:

— Женщина, вот сын твой! Сын, вот твоя мать!

Заливаясь слезами, мать проговорила:

— Братец Косме, посмотрите! Не правда ли, что Бенто — вылитый отец?

— Да, у них много общего: глаза, черты лица. Он совсем как отец, только куда моднее, — закончил дядя шутливо. — Признайся-ка теперь, сестра Глория, разве ты не рада, что он отказался принять сан? Ну какой священнослужитель получился бы из этого щеголя?

— Как поживает мой преемник? — заинтересовался я.

— Ничего, через год его посвятят в сан, — ответил дядя Косме. — Тебе надо присутствовать при этой церемонии; я тоже пойду, если позволит мое больное сердце. Ты словно сам приобщишься к божьей церкви.

— Разумеется! — сказала моя мать. — Но погляди на него хорошенько, брат Косме, разве он не вылитый портрет мужа? Мне всегда казалось, что сходство огромное, а сейчас оно еще усилилось. Хотя усы немного и меняют лицо…

— Да, сестра Глория, усы действительно меняют лицо… но все равно мальчик удивительно похож на отца.

И мать поцеловала меня с нежностью, которую я не берусь описать. Дядя Косме назвал меня доктором, Жозе Диас повторил шутку, а вслед за ним все в доме стали так величать меня.

Глава С

«ТЫ БУДЕШЬ СЧАСТЛИВ, БЕНТИНЬО!»

Распаковывая в своей комнате чемодан, я вынул из шкатулки диплом бакалавра и, рассматривая его, задумался о счастье и о славе. Мне представлялась свадьба и блестящая карьера, а Жозе Диас молча и усердно помогал раскладывать вещи. Внезапно спустилась невидимая фея и сказала пылко и нежно: «Ты будешь счастлив, Бентиньо, ты будешь счастлив!»

— А почему тебе не быть счастливым? — спросил Жозе Диас, выпрямившись и пристально глядя мне в лицо.

— Вы тоже слышали? — удивленно обратился я к нему.

— Что слышал?

— Кто-то предсказал мне счастье!

— Вот так так! Да ведь ты сам воскликнул это…

Даже сейчас я готов поклясться, что то была фея: изгнанные из сказок и поэм волшебницы обитают в сердцах людей и вещают оттуда. Во всяком случае, голос своей феи я слышал не раз и совершенно отчетливо. Она, наверное, сродни шотландским колдуньям: «Ты будешь королем, Макбет». «Ты будешь счастлив, Бентиньо!» В сущности, одна и та же песня, вечная и неизменная. Опомнившись от изумления, я услышал окончание тирады Жозе Диаса:

— …Ты должен быть счастлив, как того и заслуживаешь по праву. Доказательство тому — отличные оценки, которые у тебя в дипломе по всем предметам; я уже рассказывал, что слышал из уст профессоров лестные отзывы о тебе. К тому же счастье не только в славе… Ах! Ты не доверяешь старику! Бедный Жозе Диас, ты им пренебрегаешь, он уже ни на что не годен; теперь у тебя другие приятели, помоложе… Не отрицаю, Эскобар — юноша достойный: труженик, прекрасный муж; но ведь и я способен преданно любить тебя.

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Как о чем? Разве ты не догадываешься?.. Твоя дружба с соседкой должна была так закончиться. Это поистине благословение небесное, ибо Капиту — ангел, ангелочек… Прости за вольность, Бентиньо, мне хотелось лишь подчеркнуть достоинства этой девушки. Когда-то я думал о ней иначе; детские шалости казались мне проявлением капризного характера, а шаловливая девочка с задумчивыми глазами оказалась изысканным цветком, из которого созрел спелый и прекрасный плод. Почему ты не поделился со мной новостью, которую многие угадывают и одобряют?

— Кто одобряет? Мама?

— Да, конечно. Мы говорили с ней о тебе и Капиту, и она спросила мое мнение. Узнай у нее, что я ответил, — спроси-ка. Я сказал, что лучшей невестки и пожелать нельзя — девочка красивая, скромная, одаренная, общительная… и хозяйка отличная, об этом и говорить не приходится. После смерти матери она взяла хозяйство в свои руки. Падуа остается лишь получать пенсию и отдавать ее дочери, а она распределяет деньги, платит по счетам, заботится о питании, одежде, об освещении, — да ты и сам наблюдал все это в прошлом году. А уж о ее красоте кому и судить, как не тебе.

— Но мама в самом деле советовалась с вами о нашей свадьбе?

— Говоря по правде — нет, но она спросила, как по-моему, будет ли Капиту хорошей женой. Когда я назвал Капиту ее невесткой, дона Глория доброжелательно улыбнулась.

— Мама часто писала мне о Капиту.

— Они очень привязаны друг к другу, ваша тетушка страшно досадует. Впрочем, теперь она скоро выйдет замуж.

— Тетушка Жустина?

— А ты и не знал? Конечно, это лишь сплетни: недавно доктор Жоан да Коста овдовел, и говорят — я передаю слова протонотария, — говорят, что эта парочка не прочь пожениться. Наверное, зря болтают, однако всякое возможно, она всегда называла доктора живым скелетом… А сама похожа на могилу, — заметил он, смеясь, и тут же спохватился: — Я пошутил…

Остального я не слышал. Я внимал лишь голосу моей феи, которая повторяла чуть слышно: «Ты будешь счастлив, Бентиньо!» Спустя некоторое время и Капиту сказала мне то же самое, правда другими словами, а потом и Эскобар; оба они, не сговариваясь, подтвердили предсказание Жозе Диаса. И наконец, когда я недели через две попросил разрешения матери вступить в брак, она дала согласие и добавила то же пророчество в несколько иной редакции: «Ты будешь счастлив, мой сын!»

Глава CI

НА НЕБЕ

Не стану томить читателя, скажу сразу: мы с Капиту поженились и были счастливы. Венчание происходило дождливым мартовским вечером 1865 года. Когда мы добрались до горы Тижуки, где находилось наше гнездо новобрачных, пелена облаков рассеялась и зажглись звезды, не только уже известные, но и те, которые откроют через миллионы лет. Это было очень любезно со стороны неба. Апостол Петр, хранитель ключей от рая, открыл небесные врата, впустил нас и, прикоснувшись к нам посохом, прочитал отрывок из своего первого послания: «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям… Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек… Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь как сонаследницам благодатной жизни…» Святой Петр подал знак ангелам, и они затянули отрывок из «Песни Песней». Слаженность их пения явно опровергала гипотезу итальянского тенора, что оперу сатаны исполняли на земле, а не на небе. Музыка была неразрывно связана с текстом, как в операх Вагнера. Потом мы попали в рай. Не стану описывать его — язык наш слишком беден для этого.

Возможно, все это мне только пригрезилось; бывшему семинаристу, естественно, всюду мерещится латынь и Священное писание. Правда, Капиту, не знавшая ни того, ни другого, запомнила несколько строчек из «Песни Песней», как, например: «В тени ее люблю я сидеть…» А относительно слов святого Петра она сказала мне на другой день, что он во всем прав. Я для нее — единственное украшение. На это я возразил, что у моей супруги всегда будут самые прекрасные в мире наряды.

Глава CII

СУПРУГА

Представьте себе часы с одним маятником, без стрелки. Определить, который час, невозможно. Маятник качается из стороны в сторону, но ничто не отмечает бега времени. Именно так пролетела первая неделя на горе Тижуке.

Часто мы вспоминали о прошлом, о былых горестях и напастях и все время были вдвоем. Мы будто заново переживали годы ранней юности, нашу полудетскую влюбленность, предупреждение Жозе Диаса, — о нем говорилось в первых главах, — и смеялись над приживалом: задумав против нас заговор, он только скрепил наш союз. Несколько раз речь заходила о том, чтобы спуститься в город, но, как нарочно, то было слишком дождливо, то чересчур солнечно. Мы ждали облачного дня, а он все не наступал.

Тем не менее скоро я обнаружил, что Капиту не терпится побывать в городе. Она нет-нет да и заговаривала об отце, о моей матери, о том о сем; в конце концов мы даже повздорили немного. Я спросил, уж не надоело ли ей мое общество.

— Надоело, мне?

— По-видимому, да.

— Какой ты еще ребенок! — воскликнула она, притянув к себе мою голову и заглядывая мне в глаза. — Разве затем я столько ждала, чтобы соскучиться за неделю? Нет, Бентиньо; послушай меня: родителям, наверное, хочется нас увидеть, — может быть, они беспокоятся; признаюсь, мне не терпится повидать отца.

— Давай отправимся к нему завтра.

— Нет, лучше подождем облачного дня, — шутливо отпарировала она.

Я поймал ее на слове, но все же мы покинули свой приют в солнечный день.

Радостное волнение, с каким жена моя надела шляпку замужней женщины, важный вид, с каким она протягивала мне руку, садясь в экипаж и выходя из него, величественная осанка, с какой она шла по улице, — все доказывало, что Капиту наслаждалась внешними признаками нового состояния. Выйдя замуж, обидно сидеть в четырех стенах; ей нужно было показаться всему миру. И когда я прогуливался с женой по городу, посматривая с гордостью вокруг и вступая в разговоры со знакомыми, я испытывал те же чувства. Я выдумывал, куда бы еще пойти — пусть мне завидуют. На улице прохожие с любопытством глядели нам вслед, а некоторые останавливались и спрашивали, кто мы такие. И кто-нибудь объяснял: «Это доктор Сантьяго, он недавно женился на своей соседке доне Капитолине, они любили друг друга с детства; живут молодые на набережной Глория, а их родители на улице Матакавалос». И все в один голос восклицали: «Что за красотка!»

Глава CIII

В СЧАСТЬЕ ЛЮДИ НЕЗЛОПАМЯТНЫ

«Красотка» звучит вульгарно; Жозе Диас сказал лучше. Он единственный навестил нас и передал привет и поцелуи от родителей. Его поздравления казались нам истинной музыкой; я не привожу их здесь полностью, но они были верхом изящества. Он назвал нас птичками, выросшими в двух смежных гнездах под крышей. Остальное представьте сами — птички расправляют крылья и устремляются в небо, которое раскрывает им свои объятия. Ни один из нас не засмеялся; растроганные красноречием приживала, мы простили ему все, начиная с памятного вечера 1857 года… В счастье люди незлопамятны.

Глава CIV

ЕГИПЕТСКИЕ ПИРАМИДЫ

Жозе Диас посвящал все свое время мне и моей матери. Завтракал он на улице Матакавалос, а обедал на набережной Глория. Два года семейной жизни прошли хорошо, лишь отсутствие ребенка огорчало нас. Правда, мы потеряли моего тестя, а дядя Косме был уже совсем плох, но мать чувствовала себя отлично, а мы с Капиту и того лучше.

Я вел дела богатых торговых домов, и процессы следовали один за другим. Эскобар всеми силами способствовал моему удачному дебюту в суде. Он попросил знаменитого адвоката допустить меня в свою коллегию и добыл мне несколько поручений; все у него выходило легко и просто.

Взаимоотношения между нашими семьями предопределились заранее: у Санши с Капиту продолжалась школьная дружба, у нас с Эскобаром — семинарская. Санша с мужем поселились на улице Андараи́, и мы с удовольствием проводили бы у них все время, будь это возможно. По воскресеньям обедали с ними. Часто мы приходили друг к другу пораньше, сразу после завтрака, чтобы провести вместе день, и расставались часов в десять — одиннадцать, а то и позже. Теперь, вспоминая эти дни, я чувствую, что не все в жизни старо, как египетские пирамиды.

Эскобар и Санша жили счастливо; у них родилась дочка. Одно время поговаривали о похождениях моего друга не то с актрисой, не то с балериной, однако дело обошлось без скандала. Санша отличалась скромностью, муж ее трудолюбием. Как-то в разговоре с Эскобаром я посетовал на отсутствие у нас ребенка. Он ответил мне:

— Не вмешивайся не в свое дело. Бог дарует людям детей, когда захочет, а если их нет, значит, так лучше.

— Но ведь ребенок — естественное завершение жизни.

— Не отчаивайся, в свое время появится.

Увы, он не появлялся. Капиту неустанно молила о сыне, да и сам я не раз принимался читать молитвы. Теперь мне приходилось вносить плату вперед, как за квартиру, не то что в детстве.

Глава CV

РУКИ

В остальном все обстояло благополучно. Капиту любила развлечения, и первое время, когда мы выезжали на прогулки или в театр, она веселилась, словно птичка, выпущенная из клетки. Моя жена одевалась скромно, но со вкусом. Как и все молодые женщины, она любила драгоценности, но удерживала меня от чрезмерных трат, взяв даже с меня обещание вовсе не дарить ей украшений; правда, я его скоро нарушил.

Жизнь наша текла размеренно. Если мы не навещали друзей или родственников и не отправлялись в театр или на бал (впрочем, это бывало редко), мы проводили вечера у окна, любуясь морем и небом, силуэтами гор и кораблей или разглядывая людей, гуляющих по набережной. Иногда я рассказывал Капиту что-нибудь из истории города или сообщал ей сведения по астрономии, сведения дилетанта, которые она выслушивала внимательно и с любопытством. Правда, случалось, они нагоняли на нее сон. Моя жена не умела играть на рояле, но после свадьбы она научилась этому очень быстро и стала исполнять различные пьесы дома и в гостях. Ее игра скрашивала наш досуг; пела Капиту редко — голоса у нее не оказалось, и она пришла к выводу, что лучше ей не петь совсем. Она любила танцевать и всегда тщательно наряжалась, отправляясь на бал; ее руки… Но о них следует сказать особо.

Руки ее были прекрасны; на первом же балу, увидев Капиту с обнаженными руками, я понял, что им нет равных, с ними не сравнятся даже твои руки, моя читательница. Разве что можно уподобить их мраморным, изваянным резцом божественного скульптора. На балу они казались мне самыми красивыми, и это наполняло меня гордостью. Я почти ни с кем не разговаривал, не спуская с них глаз, особенно когда они соприкасались с чужими фраками. На втором балу, видя, как мужчины глядят на ее руки, жаждут их прикосновения и задевают черными рукавами своих фраков, я пришел в неописуемую ярость. На следующий бал мы не поехали, и немалую роль сыграл в этом Эскобар: я откровенно поведал ему о своих терзаниях, он поддержал меня.

— Саншинья тоже не поедет или наденет платье с длинными рукавами; короткие рукава неприличны.

— И я так думаю. Только никому не говори этого, а то нас станут дразнить семинаристами. Капиту уже назвала меня так.

Все-таки я передал жене слова Эскобара. Она улыбнулась и ответила, что у Саншиньи некрасивые руки, однако решила не спорить со мною и осталась дома; потом она прикрывала руки газом, который не закрывал, но и не обнажал их полностью, словно шарф Камоэнса.

Глава CVI

ДЕСЯТЬ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ

Кажется, я упоминал раньше, что Капиту была бережлива; она берегла даже старые, ненужные вещи, которые хранятся обычно по традиции или как память. Например, в комоде у нее долго лежали туфельки, завязывающиеся черными шнурками на щиколотке, которые она носила в детстве. Время от времени Капиту вытаскивала туфли из ящика комода вместе с другим старьем и с умилением разглядывала реликвии своего детства. Моей матери это очень нравилось.

Капиту экономила и деньги; приведу один пример. Мы сидели дома, и я делился с ней своими познаниями в астрономии. Вы помните, подобное занятие навевало иногда дремоту на мою жену. В тот вечер она так глубоко задумалась, глядя на море, что я почувствовал ревность.

— Ты меня не слушаешь, Капиту.

— Нет, я прекрасно все слышу.

— О чем я сейчас рассказывал?

— Ты… Ты рассказывал о Сириусе.

— О каком Сириусе? Я кончил говорить о нем минут двадцать тому назад.

— Тогда… ты говорил о… о Марсе, — торопливо поправилась она.

Действительно, речь шла о Марсе, но было совершенно ясно, что она уловила только звук моих слов, а не содержание их. Я помрачнел и хотел было уйти из комнаты. Капиту, заметив это, нежно взяла меня за руку и стала оправдываться: она пересчитывала в уме деньги, у нее никак не выходила нужная сумма. Речь шла об обмене бумажных денег на золото. Сначала я подумал, что это лишь отговорка, но вскоре увлекся и сделал подсчеты на бумаге.

— Но зачем тебе понадобилось считать? — спросил я наконец.

Капиту с улыбкой взглянула на меня. Она сказала, что ей приходится раскрывать секрет по моей вине, пошла в свою комнату и вернулась оттуда с десятью фунтами стерлингов в руках; ей удалось сэкономить их из тех денег, которые я ежемесячно выдавал на расходы.

— Такую сумму?

— Не так уж много — всего десять фунтов; все, что твоя скаредная жена смогла накопить за несколько месяцев, — заключила она, позвякивая монетами.

— А кто обменял их на золото?

— Твой друг Эскобар.

— Почему же он мне ничего не сказал?

— Не успел, наверное.

— Он был здесь?

— Да, незадолго до твоего прихода; я промолчала об этом, боясь проговориться.

Мне захотелось сделать Капиту подарок, истратив на него вдвое больше золота, чем она сэкономила, но она удержала меня и спросила, что бы нам купить на эти сбережения.

— Деньги твои, — ответил я.

— Нет, они наши, — возразила она.

— Тогда оставь их у себя.

На другой день я отправился к Эскобару и в шутливом тоне завел речь о его секретах с Капиту. Эскобар улыбнулся: он как раз собирался зайти ко мне в контору и открыть тайну. Свояченица (он продолжал так называть Капиту) договорилась с ним об обмене денег, когда в последний раз мы были у них в гостях, и умоляла не выдавать ее.

— Когда я рассказал Саншинье, — продолжал мой друг, — она поразилась: «Каким образом Капиту ухитряется экономить, ведь жизнь так дорога?» — «Не знаю, дитя мое, но у нее осталось десять фунтов».

— Может быть, со временем и Санша научится.

— Не думаю; она не мотовка, но и не бережлива; моих заработков нам хватает, но и только.

Я воскликнул:

— Капиту просто ангел!

Эскобар кивнул головой, но без особого энтузиазма, сознавая, что нельзя сказать того же о его собственной жене. Так поступил бы и ты, читатель, ведь добродетели наших близких дают нам повод для тщеславия, гордости или для умиления.

Глава CVII

РЕВНОСТЬ К МОРЮ

Если бы не астрономия, я не узнал бы так скоро о десяти фунтах, сэкономленных Капиту; но не потому возвращаюсь я к этой науке; не оскорбленное самолюбие ученого было причиной моей обиды и ревности к морю. Нет, читатель. Признаюсь, меня часто мучила ревность, и не столько к поступкам жены, сколько к ее мыслям. Рассеянность бывает преступная, полупреступная, преступная на одну треть и на одну десятую, ибо в определении вины градация бесконечна. Простое воспоминание о чьем-то взгляде заставляет иногда задуматься; достаточно одного слова, вздоха или жеста. А ведь тут недалеко и до смертного греха. Незнакомец или незнакомка, скрывшиеся за углом, могут нарушить наше душевное равновесие и заставить спутать Марс с Сириусом, хотя всем давно известно, мой друг, как отличаются друг от друга эти планеты и по размерам, и по другим признакам. Увы, и астрономия не ограждена от подобных ошибок. Вот почему я замолчал и хотел выбежать из комнаты, чтобы вернуться бог знает когда; быть может, через десять минут; через десять минут я вновь оказался бы в гостиной около рояля или у окна и продолжал прерванный урок:

«Марс находится от нас на расстоянии…»

Так мало времени понадобилось бы мне, чтобы прийти в себя? Да, всего десять минут. Приступы моей ревности были неистовы, но кратки; я быстро все разрушал, землю и небо, однако еще скорее все становилось на место.

Я стал еще нежнее относиться к жене, если только это было возможно; она казалась еще ласковее; воздух словно сделался приятнее, ночь — светлее, а бог — божественнее. Не десять фунтов стерлингов, сбереженные Капиту, тронули меня, — экономность ее не была для меня новостью, — а ее старания сделать мне сюрприз, маленькие хитрости, к которым она прибегла, скрывая от меня свои приготовления. Я еще сильнее привязался к Эскобару. Мы с ним чаще встречались, откровеннее беседовали.

Глава CVIII

НАСЛЕДНИК

Но больше всего терзался я жаждой иметь сына, пусть самого жалкого и худого, зато своего собственного. Видя дочь Эскобара и Санши, — ее звали ласково «Капитузинья» в отличие от моей жены, ибо девочке при крещении дали то же имя, — мы страшно им завидовали. Это была забавная и толстенькая болтушка. Родители, как им и полагается, с восторгом рассказывали о ее проделках и смешных словечках, а мы с Капиту по дороге домой вздыхали и мысленно просили небо не карать нас…

…Но зависть умерла, родилась надежда, и не замедлил явиться плод этой надежды, здоровый и красивый ребенок.

Трудно описать мое ликование, когда он появился на свет; никогда я не испытывал такого восторга. Счастлив я был безумно. На улице я не пел лишь по застенчивости, а дома боялся побеспокоить выздоравливающую Капиту. Я не свалился без сил только потому, что, наверное, существует бог, покровительствующий молодым отцам. Уходя на службу, я думал о малыше; вернувшись, глядел на него не отрываясь, спрашивал, почему он так дорог мне, откуда он взялся и прочие глупости, приходившие на ум. Я даже проиграл несколько процессов в суде из-за невнимательности.

Капиту относилась не менее нежно и к нему и ко мне. Взявшись за руки, мы глядели на сына и разговаривали о нас самих, о нашем прошлом и будущем. Наиболее таинственными и волшебными были часы кормления грудью. Глядя на своего ребенка, сосущего молоко матери, наблюдая таинство природы, необходимое для поддержания жизни существа, которое волею судьбы появилось на свет благодаря нашей любви и постоянству, я приходил в состояние, которое не могу и не стану описывать, боясь что-нибудь напутать.

Опустим подробности. Незачем, например, рассказывать о заботливости моей матери и Санши: первое время они проводили с Капиту дни и ночи. Я отказывался от услуг Санши; но она ответила мне, что я ничего не понимаю в этом деле; а кроме того, Капиту еще до замужества ухаживала за ней на улице Инвалидов.

— Разве вы не помните, как приходили к ней туда?

— Конечно, помню, но как же Эскобар…

— Не беспокойтесь, я буду обедать у вас, а к вечеру возвращаться на улицу Андараи́; дней через восемь Капиту оправится. Сразу видно, ты впервые стал отцом, — сказал Эскобар.

— Но ведь и ты не лучше; где же ваш второй ребенок?

Так мы подшучивали друг над другом. Теперь, когда я замкнулся в самом себе, стал затворником — я не уверен, в ходу ли еще шутки. Эскобар обедал с нами, а к ночи уходил домой. Под вечер мы с ним прогуливались по набережной или в Городском саду; он занимался своими подсчетами, а я мечтал. Сын представлялся мне врачом, адвокатом, негоциантом, я устраивал его в различные университеты, определял на службу в банки и даже примирился с мыслью, что из него выйдет поэт. Думая о возможности политической карьеры, я решил, что он будет великим оратором.

— Вполне вероятно, — подхватил мой приятель, — кто ему мешает стать Демосфеном.

Эскобар часто выслушивал мои ребяческие рассуждения и тоже строил планы на будущее. Он предложил женить нашего сына на своей дочке. Несомненно, дружба существует; она руководила мною, когда я крепко сжал руку Эскобара, услышав его слова; она безмолвно скрепила наш договор; сердце мое сильно билось, и я не сразу смог заговорить от волнения. Я предложил воспитывать детей вместе и дать им одинаковое образование.

Мне хотелось, чтобы крестным отцом малыша был Эскобар, а крестной матерью — моя мать. Но дядя Косме расстроил эти замыслы. Увидев ребенка, он воскликнул:

— Ну-ка, прими благословение от твоего крестного, плутишка. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Не отказывай мне в этой чести и назначь крестины поскорее, пока болезнь меня не прикончила.

Я потихоньку рассказал это Эскобару, прося его извинить меня; он ничуть не обиделся. Мало того, он предложил устроить у него завтрак после крещения; так мы и сделали. Я задумал отложить церемонию, полагая, что, быть может, дядя Косме раньше скончается от своей болезни, но та, по-видимому, решила взять его измором. Ничего не оставалось, пришлось отнести младенца в купель; его назвали Иезекиилом, как и Эскобара; я желал хоть этим загладить свою вину перед другом.

Глава CIX

ЕДИНСТВЕННЫЙ СЫН

В начале предыдущей главы Иезекиил еще не родился; в конце ее он стал верным католиком. А в этой главе моему Иезекиилу уже исполнилось пять лет. Это был красивый паренек с такими беспокойными светлыми глазами, словно он собирался очаровать всех соседних девушек.

Иезекиил был единственным сыном, — другого мы и не ожидали, — у нас был только он, один и единственный, поэтому нетрудно понять, какими заботами его окружали, сколько ночей мы проводили без сна, как тревожились, когда у него резались зубы или поднималась температура. Разумеется, мы делали для него все необходимое. Я бы и не упоминал об этом, но есть такие непонятливые читатели, что приходится им подробно растолковывать все да еще кое-что в придачу. Об этом и пойдет речь дальше.

Глава CX

ЧЕРТЫ ХАРАКТЕРА

Мое повествование займет еще много глав; а ведь бывают жизни, о которых можно рассказать в нескольких словах, и от этого они не менее полны и законченны. В пять-шесть лет Иезекиил, казалось, решил оправдать мои мечты, в нем угадывались самые разнообразные черты характера; его влекло к безделию и к проповедям. Впрочем, слово «безделие» употреблено здесь не в осуждение; часто Иезекиил размышлял о чем-то, иногда он глубоко задумывался, точь-в-точь как его мать, когда была маленькой. Но внезапно мальчик оживлялся и шел угощать соседских девочек сладостями, которые я ему приносил; правда, он шел к ним после того, как сам наедался до отвала, но ведь и апостолы стали распространять учение Христа лишь после того, как прониклись им. Эскобар, как опытный негоциант, уверял, что малыш хотел гарантировать ответное угощение, когда у соседок будет что-нибудь вкусное. Он посмеялся над собственной шуткой и объявил, что непременно возьмет Иезекиила в компаньоны.

Не меньше, чем сладкое, мальчик любил музыку. Как-то раз я попросил Капиту сыграть ему на рояле песенку разносчика кокосов с улицы Матакавалос…

— Я не помню ее.

— Не говори так; ты забыла негра, продававшего сладости?..

— Я помню негра, продававшего сладости, но совершенно забыла его песенку.

— А слова?

— И слова тоже.

Читательница, которая, наверное, припомнила слова, если только она читала мою книгу внимательно, будет поражена такой забывчивостью, тем более что ей, вероятно, часто доводилось в детстве и юности слышать подобные песенки. Кое-что вылетает из головы, ведь не все она должна хранить в памяти. Именно так ответила Капиту, и у меня не нашлось возражения. Но я сделал то, чего она не ожидала, а именно: побежал за моими старыми записками. В Сан-Пауло, будучи студентом, я попросил одного преподавателя музыки записать мелодию песни разносчика. Он сделал это с удовольствием (достаточно было пропеть мелодию), и я сохранил листочек; за ним-то я и побежал. Немного спустя я протянул его Капиту, прервав романс, который она исполняла. Она одной рукой проиграла несколько нот.

Мотив показался Капиту прелестным; она рассказала сыну историю песенки, а потом сыграла ее и спела. Иезекиил воспользовался этим и выпросил у меня немного денег, чтобы опровергнуть текст песни.

Мальчик воображал себя и доктором, и военным, и артистом, и танцором. Я не дарил ему молитвенников, зато в деревянных лошадках и саблях у него не было недостатка. Когда по улицам проходили войска, он выбегал полюбоваться на них — все дети так поступают. Однако далеко не все смотрят на военных, проходящих под барабанный бой, такими горящими глазами. Иезекиил приходил в неописуемый восторг.

— Смотри, папа! Иди скорее сюда!

— Иду, сынок!

— Погляди на командира! Погляди на его лошадь! Погляди на солдат!

Заметив однажды, что мальчик трубит, складывая ладони наподобие рожка, я подарил ему игрушечную трубу. Я купил оловянных солдатиков и гравюры, изображающие сражения; он долго разглядывал рисунки, а потом начал расспрашивать меня — что это за пушка, почему один солдат упал, а другой стоит над ним с обнаженной шпагой. Все его симпатии были на стороне второго солдата. Как-то раз (о, детская непосредственность!) он нетерпеливо спросил меня:

— Но, папа, почему он не прикончит его шпагой?

— Так нарисовано, сынок.

— А зачем он так нарисовал себя?

Я рассмеялся и объяснил, что солдата нарисовал не он сам, а гравер; пришлось объяснить, кто такой гравер и что такое гравюра; словом, малыш отличался любознательностью, как некогда Капиту.

Таков был характер Иезекиила в детстве; приведу еще один пример. Однажды (дело происходило в доме у Эскобара) мальчик увидал кота с мышью в зубах. Кот остановился, не выпуская добычи изо рта. Иезекиил тихонько присел на корточки и стал наблюдать за ним. Мы спросили, что его так заинтересовало; он досадливо отмахнулся, прося не мешать ему. Эскобар проговорил:

— Наверное, кот опять поймал мышь. Нам просто житья нет от мышей. Давайте посмотрим.

Капиту захотелось взглянуть на сына; я последовал за ними. Действительно, кошка поймала мышь — история банальная и малоприятная. Мышь была еще жива и шевелила лапками, а моего сынишку зрелище это совершенно поглотило. Впрочем, так продолжалось недолго. Кошка, увидев людей, испугалась; малыш, не отрывая от нее глаз, сделал нам знак молчать; наступила полная тишина. Я написал сперва «благоговейная», потом вычеркнул это слово, а теперь решил вставить его обратно, ибо в действиях кошки и мышки ощущалось нечто ритуальное. Тишину нарушали только затихающие взвизгивания мыши, лапки ее уже почти не двигались. Я почувствовал отвращение и хлопнул в ладоши, чтобы спугнуть кота; он убежал. Меня не успели остановить. Иезекиил пришел в отчаянье.

— Зачем, папа?

— А что? Мышь все равно уже съедена.

— Я знаю, но мне хотелось посмотреть.

Капиту и Эскобар рассмеялись; я и сам нашел, что он очень мил.

Глава CXI,

РАССКАЗАННАЯ НАСПЕХ

Да, я нашел тогда, что он очень мил, и не отрицаю этого даже теперь, несмотря на время, прошедшее с тех пор, на все случившееся потом и на некоторое сострадание к мыши; он был очень мил. Мне нетрудно сказать это; природу надо любить без предубеждений, не замечая в ней недостойного. Люби мышь, но люби и кошку. Я даже подумывал заставить их жить в мире друг с другом, но они оказались неуживчивыми. Одна грызет мои книги, другая предпочитает мясо, украденное с моего стола. Однако не такое это большое преступление, и я их прощаю, раз уж простил щенка, причинившего мне куда больше неприятностей. Сейчас я поскорее расскажу об этом.

Это произошло, когда родился Иезекиил; Капиту была еще совсем слаба, Санша ухаживала за ней, а собаки под окнами лаяли всю ночь напролет. Я обращался к властям, но с таким же успехом мог бы обратиться к тебе, читатель. Мне пришло в голову самому расправиться с собаками: купив яду и приказав сделать три шарика из мяса, я сам положил в них отраву. В час ночи я вышел из дома; ни жена, ни Санша не могли заснуть из-за возни собак. Увидев меня, два пса бросились бежать, а один остался невдалеке, словно поджидая меня. Я направился к нему, свистя и щелкая пальцами. Щенок, видя мое дружелюбное отношение, потявкал и замолк. Он подошел ко мне, тихонько виляя хвостом, — это заменяет собакам улыбку; я уже держал в руке отравленные мясные шарики и собирался бросить их ему, но такое выражение приязни заставило меня опустить руку: охваченный жалостью, я спрятал шарики в карман. Читатель, наверное, заподозрил, что пес умолк, почуяв запах мяса. Возможно; для меня было важно другое — не подозревая во мне коварства, он доверился мне, и это спасло ему жизнь.

Глава CXII

ПРОКАЗЫ ИЕЗЕКИИЛА

Не таков был Иезекиил. Вряд ли стал бы он приготовлять отравленные шарики, но если бы взялся за это, обязательно довел бы дело до конца. Однако скорее всего мальчик погнался бы за собаками с камнями. А подвернись ему палка, поколотил бы их палкой. Капиту беспокоили воинственные наклонности сына.

— Он не похож на нас с тобой, мы люди тихие, — сказала она однажды, — наверное, мальчик пошел в моего папу, говорят, он был такой в детстве.

— Да, Иезекиил настоящий мальчишка, — ответил я, — но я заметил у него один недостаток, он любит передразнивать других.

— Что значит — передразнивать?

— Он подражает жестам, манерам и позам тетушки Жустины и Жозе Диаса, походку перенял у Эскобара, манеру смотреть…

Капиту долго молчала, изредка поглядывая на меня, наконец она заявила, что необходимо отучить сына от этой привычки. Теперь и она припоминает его вечные проказы, правда, ей казалось, что он изображает других без злого умысла, просто из любви к подражанию, как бывает и со взрослыми людьми, перенимающими чужие манеры; но если это зашло слишком далеко…

— Не стоит наказывать его. Он и сам исправится.

— Хорошо, посмотрим. Ты тоже гримасничал, когда сердился.

— Именно когда сердился. Это была детская месть.

— Не нравятся мне его проделки.

— А я тебе тогда нравился? — спросил я, похлопывая ее по щеке.

В ответ Капиту улыбнулась нежно и насмешливо, такой улыбкой, какую ни описать, ни изобразить нельзя; затем она протянула руки и положила их мне на плечи; руки ее были так прекрасны, что казались (избитое сравнение!) ожерельем. Я тоже положил ей руки на плечи и пожалел, что поблизости не оказалось скульптора: он запечатлел бы нашу позу в мраморе. Правда, слава выпала бы на долю ему одному. Когда фигура или группа получается удачно, никому и дела нет до модели, всех интересует только произведение искусства, и для всех оно произведением искусства и остается. Но это не важно, — все равно мы бы знали, что изобразили нас.

Глава CXIII

ВМЕШАТЕЛЬСТВО ТРЕТЬЕГО ЛИЦА

Кстати, ты вправе спросить меня, читатель, помня мою ревность к Капиту, не изменился ли я после рождения сына. Увы, нет. Малейшее проявление неудовольствия моей супруги причиняло мне боль, достаточно было вскользь брошенного слова, какого-нибудь каприза или просто равнодушия с ее стороны. Я ревновал ко всему и ко всем. К соседу, к партнеру по танцам; любой мужчина, молодой или старый, внушал мне страх и подозрения. Капиту очень нравилось, когда ею любовались, а для этого необходимо глядеть на других (так сказала мне однажды некая сеньора), иначе не увидишь, смотрят на тебя или нет.

Сеньора эта питала ко мне нежные чувства и, не встречая на них ответа, пыталась таким образом объяснить свои упорные взгляды. Не только она искала моей взаимности, однако незачем говорить здесь об остальных: в другом месте я заранее признался в своих немногочисленных похождениях, а пока они еще впереди. В то время самая красивая женщина не могла для меня сравниться с Капиту. Даже собственную мать я и вполовину так не любил. Все мои помыслы сосредоточились на Капиту, я постоянно думал о ней. В театр мы ходили вместе, лишь два раза я был в театре без нее — на бенефисе какого-то актера и на премьере оперы. Капиту осталась дома, она плохо себя почувствовала, а меня уговорила пойти. Мы не успели отдать ложу Эскобару; я отправился на премьеру, но после первого акта вернулся домой. У дверей мне встретился Эскобар.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал он.

Я объяснил, что был в театре, но возвратился, беспокоясь о здоровье Капиту: она заболела.

— Что с ней?

— Она жаловалась на головную боль и на боль в животе.

— Тогда я ухожу. Меня тревожит дело об эмбарго…

Речь шла о торговом деле, в которое вмешалось третье лицо, наложивши эмбарго: Эскобар получил дополнительные сведения и, поскольку он обедал в городе, решил заглянуть ко мне по дороге.

— Но поговорим об этом потом…

— Нет, давай поговорим сейчас, входи, может быть, Капиту лучше, а если нет, ты уйдешь.

Капиту чувствовала себя гораздо лучше. Голова болела у нее не очень сильно, и она призналась, что нарочно преувеличила свою болезнь, не желая лишать меня развлечения. Однако голос у нее был грустный, и я заподозрил, не обманывает ли она меня, боясь испугать, но Капиту поклялась, что слова ее — чистая правда. Эскобар улыбнулся и произнес:

— Свояченица так же больна, как и мы с тобой. Перейдем к эмбарго.

Глава CXIV

ВЕРНЕМСЯ НЕМНОГО НАЗАД

Прежде чем перейти к рассказу об эмбарго, необходимо внести ясность в вопрос, на котором я уже останавливался. Как известно (смотри главу СХ), я попросил преподавателя музыки в Сан-Пауло записать мелодию песенки разносчика сладостей. Само по себе дело пустяковое, и описание его не заслуживает целой главы, а тем более двух; зато выводы из него можно сделать весьма поучительные. Поэтому вернемся немного назад.

Мы с Капиту поклялись никогда не забывать этого мотива; какие только обещания не даются в порыве нежности, — про то ведает лишь небесный нотариус, ибо он заносит эти клятвы в книгу вечности.

— Клянешься?

— Клянусь! — воскликнула она, торжественно простирая руку вперед.

Воспользовавшись случаем, я припал губами к ее руке; тогда я еще учился в семинарии. Потом, уже будучи в Сан-Пауло, я в один прекрасный день обнаружил, что совершенно забыл песню разносчика; с трудом припомнив мотив, я побежал к преподавателю, и он оказал мне любезность, записав ноты на клочке бумаги. Все это было проделано, дабы не изменить клятве. Но поверите ли, в ту ночь на набережной Глория, когда я побежал искать свои записи, я совершенно забыл и мотив и слова, однако сделал вид, что верен клятве; в этом-то и заключался грех, а не в забывчивости; такое с каждым может случиться.

Кому дано знать заранее, удастся ли ему сдержать клятву? Будущее покажет! Потому-то наша политическая конституция, превратившая присягу в простую формальность, глубоко моральна. Клятвы довели меня до греха. Конечно, нарушать соглашения — нечестно, но человеку, страшащемуся творца больше, чем ближнего, ничего не стоит соврать разок-другой, а потом очистить душу от греха. Не путайте чистилище с адом; ад — вечная погибель, а чистилище — это ссудная касса, которая берет в заклад все людские добродетели на короткий срок и под высокие проценты. Но сроки продлеваются, и в конце концов два-три добрых поступка искупают все прегрешения, большие и малые.

Глава CXV

МЕНЯ ОБУРЕВАЮТ СОМНЕНИЯ

Теперь перейдем к эмбарго… Хотя, собственно говоря, зачем нам переходить к эмбарго? Видит бог, не очень-то приятно заниматься делами об эмбарго, а тем более рассказывать о них. Новые обстоятельства, о которых сообщил мне Эскобар, ровно ничего не меняли, я так ему и сказал.

— В самом деле?

— Да, почти ничего.

— Но все-таки они что-то значат?

— Прежние наши доводы достаточно убедительны. Выпьем лучше чаю.

— Время позднее.

— Ничего, садись поскорее.

Мы сели за стол… Эскобар поглядывал на меня недоверчиво, словно заподозрив, что я легкомысленно отнесся к сообщению, лишь бы избавиться от необходимости заносить его в дело, но такое предположение было недостойно нашей дружбы.

Когда он ушел, я поделился своими сомнениями с Капиту, она мгновенно разрешила их со свойственными ей находчивостью и остроумием, способными развеять грусть на самом Олимпе.

— Наверное, Эскобара расстроила история с эмбарго, — решила она. — Раз он пришел к нам в такой поздний час, значит, требования компаньона показались ему важными.

— Ты права, Капиту.

Слово за слово, я разговорился и о других своих колебаниях. Я был просто кладезем сомнений; они копошились во мне, словно лягушки в болоте, так что подчас лишали меня сна. Я сказал Капиту, что за последнее время моя мать значительно охладела к ней. Но Капиту нашла и тут хитроумное объяснение.

— Я ведь говорила тебе, это обычная выходка свекрови. Мамочка ревнует своего сына; потом ревность утихнет, донья Глория соскучится, и все пойдет по-старому. Не видя внука…

— Но мне кажется, мама охладела и к Иезекиилу. Когда мы с сыном приходим к ней, она обращается с ним не так ласково, как раньше.

— А вдруг она заболела?

— Навестим ее завтра.

— Хорошо… нет… ну что ж, навестим.

Мы отправились обедать к моей старушке. Теперь ее можно было так называть с полным основанием, хотя волосы ее мало поседели, а лицо сохранило свежесть; для нее наступила пора своеобразного расцвета, когда на смену молодости приходит зрелость… Но прочь меланхолию, не стоит распространяться о том, как мать встретила и проводила нас со слезами на глазах и почти не вступала в разговор. В остальном все шло как обычно: Жозе Диас рассуждал о прелестях брака, о политике, о Европе и о гомеопатии, дядя Косме — о своих болезнях, тетушка Жустина сплетничала о соседях или о Жозе Диасе, когда он выходил из комнаты.

Домой мы возвращались пешком, обсуждая мои сомнения. Капиту снова посоветовала подождать немного. Свекрови всегда так ведут себя. В один прекрасный день отношения наладятся. Утешая меня, жена становилась все ласковее. С этого дня Капиту удвоила нежность ко мне; когда я возвращался домой, она не ждала меня у окна, чтобы не вызывать во мне ревности, а встречала на верхней ступеньке лестницы; поднимаясь, я уже видел прелестное личико моей подруги и жены, веселое, как наше детство. Иногда с ней рядом стоял Иезекиил: он бросался ко мне на шею и покрывал лицо мое поцелуями.

Глава CXVI

СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Я пробовал выпытать у Жозе Диаса, отчего моя мать так переменилась к Капиту; он был изумлен. Ничего не произошло, да и что могло случиться? Он только и слышит похвалы «прекрасной, добродетельной Капиту».

— Теперь стоит мне услышать эти похвалы, и я тотчас присоединяюсь к ним; но вначале я ужасно смущался: Мне, всеми силами препятствовавшему вашей свадьбе, трудно было признать, что она оказалась истинным благословением неба. Какая достойная сеньора получилась из проказницы с улицы Матакавалос! Мы с ней относились друг к другу с предубеждением, но теперь все изменилось. А поэтому, сеньор, когда донья Глория хвалит свою невестку…

— Значит, мама хвалит ее?

— Да еще как!

— Но почему она так давно нас не навещает?

— Мне кажется, сеньора Глория страдает от ревматизма. В этом году погода стоит холодная… Твоей матери, должно быть, обидно, ведь раньше она день-деньской была на ногах, а теперь принуждена сидеть рядом с больным братом.

Это объясняло лишь то, почему мама больше не навещает нас, но не холодность и отчужденность, с которой она встречала нас у себя. Однако я не стал больше расспрашивать приживала. Жозе Диас попросил разрешения повидать «нашего маленького пророка» (так он называл Иезекиила), чтобы поздороваться и приласкать его, как обычно. На сей раз он изъяснялся на библейский лад (накануне он перелистал книгу пророка Иезекииля, как я потом узнал) и засыпал мальчика вопросами: «Как живешь, сын человеческий?», «Скажи мне, сын человеческий, где твои игрушки?», «Не хочешь ли сладкого, сын человеческий?»

— Что это еще за сын человеческий? — раздраженно спросила Капиту.

— Это выражение из Библии.

— Мне оно не нравится, — ответила она резко.

— Ты права, Капиту, — согласился приживал. — Трудно себе представить, сколько в Библии сомнительных выражений. Не обращай внимания на мои слова… Как поживаешь, ангел мой? Покажи, мой ангел, как я хожу по улице.

— Нет, — отрезала Капиту, — я стараюсь отучить его от дурной привычки передразнивать.

— Но у него так мило это получается. Когда он копирует мои движения, кажется, будто я вижу себя самого, только маленького. Однажды он сделал совершенно такой жест, как донья Глория, и получил в награду от нее поцелуй. Ну-ка, представь, как я хожу?

— Нет, Иезекиил, — вмешался я, — мама не хочет.

Мне и самому не нравились его повадки. Некоторые движения, особенно те, что были свойственны Эскобару, стали для мальчика привычными; в последнее время он перенял даже его манеру смеяться и поворачивать голову во время разговора. Капиту ругала сына. Но мальчик был проказлив, словно чертенок; стоило нам заговорить о другом, как он выскочил на середину залы и крикнул Жозе Диасу:

— Смотрите, вот так вы ходите.

Мы не удержались от смеха, я хохотал больше всех. Первой опомнилась Капиту, она прикрикнула на сына и, подозвав к себе, строго сказала:

— Не смей этого делать, слышишь?

Глава CXVII

БЛИЗКИЕ ДРУЗЬЯ

Эскобар купил новый дом на улице Фламенго; дом этот стоит там и поныне. Как-то я отправился посмотреть на него, желая проверить, умерли во мне старые чувства или только дремлют; но ответа на свой вопрос я не нашел, ибо мертвые и живые смешались в моем воображении, словно в тяжелом кошмаре, от которого начинаешь задыхаться. Свежий ветерок, дувший с моря, вернул мне силы. Закурив сигару, я пошел обратно и скоро оказался на площади Катете; я поднялся по старинной улице Принцессы… О, старые улицы! Старые дома! Старые люди! Все мы старые, и нечего говорить, что песенка наша уже спета.

Дом тоже постарел, но все в нем осталось по-прежнему. Не знаю, сохранился ли на нем тот же номер. На всякий случай не буду его указывать, чтобы вам не вздумалось справиться, правдив ли мой рассказ. Хотя Эскобар уже там не живет, да его и нет на свете, он умер, — а как это произошло, я расскажу вам немного позже. Перед его смертью мы настолько сблизились, что, можно сказать, жили одним домом; он не выходил от меня, я от него; набережная между улицами Глория и Фламенго была для нас проторенной дорожкой. Вспомните калитку между двумя домами на улице Матакавалос.

Один португальский историограф, — кажется, Жоан де Баррос, — вложил в уста короля варваров остроумные слова; португальцы предложили королю построить рядом с его владениями крепость, а он будто бы ответил, что добрым друзьям следует находиться подальше друг от друга, иначе они поссорятся, и в подтверждение своей правоты указал на морские волны, яростно обрушивающиеся на прибрежную скалу. Да простит меня тень знаменитого ученого, если я усомнюсь в справедливости приведенных слов, а также в их подлинности. Скорее всего он сам выдумал их для украшения текста, и я не осуждаю его, ибо звучат они прелестно. Конечно, море и тогда билось о камни, так повелось со времен Улисса, а возможно, и раньше. Но сравнение не слишком убедительно. Несомненно, встречаются враждующие соседи, но есть и близкие, неразлучные друзья. Историк забыл пословицу (впрочем, может быть, он ее и не знал): с глаз долой — из сердца вон. А мы с Эскобаром жили в сердцах друг друга. Наши жены почти не расставались, мы коротали вечера в разговорах, играя в карты или глядя на море. Дети тоже проводили время вместе.

Однажды я высказал предположение, что у наших малышей дело может кончиться, как у нас с Капиту: все со мной согласились, а по мнению Санши, они даже были похожи. Я пояснил:

— Нет, так только кажется, ведь Иезекиил всем подражает.

Эскобар поддержал меня; он уверял, что дети, играющие вместе, часто кажутся похожими. Я кивнул головой, хотя плохо разбирался в подобных вопросах. Все возможно, одно было ясно — Иезекиил и Капитузинья любили друг друга и в конце концов могли бы пожениться, но не поженились.

Глава CXVIII

ВЗГЛЯД САНШИ

Рано или поздно всему приходит конец, читатель; это старая истина, как и та, что ничто не вечно под луной. Правда, многие не верят в нее, настолько живуче представление о долговечности воздушных замков, хоть они строятся из воздуха; и слава богу, а то люди, пожалуй, перестали бы возводить эти сооружения, известные испокон веков.

Мы верили в прочность нашего замка, но в один прекрасный день… Накануне мы провели вечер у Эскобара — на сей раз там были также приживал и тетушка Жустина. Эскобар отозвал меня в сторону и пригласил пообедать у него в воскресенье: надо обсудить в семейном кругу один план, в котором должны участвовать все четверо.

— Все четверо? Так это контрданс?

— Нет. Ты ни за что не угадаешь, что я имею в виду, а я не скажу. Приходи завтра.

Пока мы беседовали, Санша не спускала с меня глаз. Когда муж вышел из комнаты, она приблизилась ко мне и спросила, о чем мы говорили. Я ответил, что речь шла о каком-то новом плане. Санша взяла с меня обещание молчать и раскрыла мне секрет. Наши друзья задумали на два года отправиться в Европу. Сказав это, она печально опустила голову. За окном море глухо ударялось о берег; был сильный прибой.

— Давайте поедем вместе? — предложила она вдруг.

— Поедем.

Санша подняла голову и взглянула на меня с такой радостью, что я, видевший в ней только подругу Капиту, не удержался и поцеловал ее в лоб. Но глаза Санши светились отнюдь не сестринской нежностью, — они были влажные и манящие и говорили совсем о другом; вскоре она удалилась от окна, а я остался там, задумчиво устремив взор на море. Ночь выдалась светлая.

Я снова посмотрел на Саншу; наши взгляды встретились. Мы пристально глядели друг на друга, словно ожидая, кто первым отведет глаза, однако ни она, ни я этого не сделали. Так случается на улице с людьми, не желающими никому уступать дорогу. Осторожность заставила меня отвернуться. Я стал мучительно припоминать, смотрел ли я когда-нибудь на нее по-особому, но это было весьма сомнительно. Лишь однажды мне вздумалось помечтать о ней, словно о прекрасной незнакомке, прошедшей мимо; может быть, она догадалась о моих мыслях… Но тогда бы Санша избегала меня, возмущенная или испуганная, а сейчас ее неотразимый взор… «Неотразимый» — слово это было для меня подобно благословению, которое люди получают после мессы, а потом шепотом повторяют про себя.

— Завтра будут большие волны, и немногие отважатся войти в воду, — услышал я голос Эскобара.

— Ты собираешься купаться завтра?

— Я купался и в худшую погоду. Ты не представляешь себе, что такое бурное море. Надо отлично плавать и обладать такими легкими, — он похлопал себя по груди, — и такими сильными мускулами, пощупай.

Я пощупал его руки, вообразив, что это руки Санши. Нелегко дается мне подобное признание, но нельзя утаивать правду. Мало того: руки Эскобара оказались куда толще и сильнее моих, и мне стало завидно; да и плавать я не умел.

Когда мы уходили, я снова многозначительно взглянул на хозяйку. Санша крепко пожала мне руку, и ладонь ее задержалась в моей дольше, чем обычно.

Скромность требовала увидеть в этом лишь благодарность за мое согласие на поездку. Возможно, так оно и было, но какие-то невидимые флюиды пронизали все мое тело. Я ощутил прикосновение легких пальцев Санши. Чудесное и греховное мгновение! Оно пролетело незаметно. Когда я, очутившись на улице, пришел в себя, уже настала пора добродетели и благоразумия.

— …прелестнейшая сеньора, — заключил Жозе Диас свою речь.

— Прелестнейшая! — повторил я с восторгом, который, впрочем, тут же умерил. — Какой прекрасный вечер!

— В их доме все вечера прекрасны, — заметил приживал. — А здесь, на улице, море сердится — послушай.

На набережной рев прибоя слышался еще явственнее: море разбушевалось, издали мы видели, как вздымались огромные волны. Капиту и тетушка Жустина, шедшие впереди, присоединились к нам, и мы отправились все вместе. Я почти не участвовал в разговоре, не в силах забыть пожатие руки и взгляд Санши. То дьявол, то бог побеждали во мне, и часы отмечали то мою гибель, то спасение. Жозе Диас распрощался с нами. Тетушка осталась ночевать у нас; она хотела идти домой на следующий день, после завтрака и мессы. Я скрылся в своем кабинете и пробыл там дольше обычного.

Портрет Эскобара, висевший на стене рядом с портретом моей матери, взывал к моим лучшим чувствам. Я искренне старался побороть искушение и отгонял образ Санши, называя себя вероломным другом. Откуда я взял, что в прощальном пожатии и во всем ее поведении было что-то особенное? Может быть, все объяснялось ее заинтересованностью в совместном путешествии. Санша и Капиту очень дружили, им было бы вдвойне приятно поехать вместе. А если у жены Эскобара и пробудилось влечение ко мне, то кто поручится, что оно не мимолетно и не исчезнет за ночь? Угрызения совести, не вызванные грехом, скоро проходят. Мне понравилась эта гипотеза, она успокаивала меня, хотя я все еще продолжал ощущать горячее пожатие нежной руки Санши…

Откровенно говоря, дружба и соблазн боролись во мне. Немалую роль в моих терзаниях играла робость; ведь не только небо придает нам добродетель, большую роль играет и нерешительность, не говоря уже о случае, хотя на случай полагаться не следует, лучше уповать на небо. Да и робость, в сущности, тоже небесного происхождения, раз от нее ведет начало добродетель… Так бы я рассуждал, будь я способен на это; но в тот момент меня интересовало другое. Мое чувство к Санше не страсть, даже не сердечная склонность. Что же это тогда, каприз? Через двадцать минут от него не осталось и следа. Портрет Эскобара окончательно излечил меня; встретившись с открытым, прямым взглядом своего друга, я покачал головой и пошел спать.

Глава CXIX

НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, ДОРОГАЯ!

Моя благосклонная читательница открыла книгу, желая отдохнуть от вчерашней оперы и скоротать время до бала. Видя, что мы оказались на краю бездны, она поспешила захлопнуть книгу. Не делай этого, дорогая: я меняю направление.

Глава CXX

СУДЕБНЫЕ ДЕЛА

На другое утро я проснулся бодрым, вчерашние кошмары больше не мучили меня; выпив кофе и просмотрев газеты, я принялся за судебные дела. Капиту с тетушкой Жустиной ушли к мессе. Постепенно образ Санши исчез из моей памяти. Его затмили показания противной стороны, которые излагались в протоколах, были ложны, недопустимы и не имели ни законных, ни фактических оснований. Я видел, что выиграть процесс нетрудно, и принялся перелистывать фолианты Даллоза, Перейры и Соузы.

Только раз взглянул я на портрет Эскобара, сделанный год назад. Мой друг был снят во весь рост, он положил левую руку на спинку стула, а правую прижал, к груди. Облик его отличали простота и достоинство. В нижнем углу фотографии виднелась надпись: «Дорогому Бентиньо от его дорогого Эскобара. 20/IV-70 года». Эти слова еще больше укрепили мое намерение окончательно выбросить из головы то, что произошло накануне. В те времена зрение у меня было прекрасное; я мог прочесть надпись с того места, где сидел. И я углубился в дела.

Глава CXXI

НЕСЧАСТЬЕ

Увлеченный работой, я не сразу услышал поспешные шаги на лестнице; зазвенел колокольчик, послышался стук в дверь; все сбежались на шум. Я тоже не утерпел и вышел из комнаты. Это оказался раб Санши. Она послала его за мною.

— Идемте… Синьо[98] утонул, синьо умер.

Он больше ничего не сказал, или я не слышал остального. Быстро одевшись и оставив жене записку, я побежал на улицу Фламенго.

По дороге мне рассказали о несчастье. Эскобар, по обыкновению, отправился купаться. Несмотря на то что море было в тот день бурное, Эскобар заплыл дальше, чем обычно. Его накрыла волна, и он утонул. Лодки, посланные на помощь, привезли его труп.

Глава CXXII

ПОХОРОНЫ

Вдова… Избавлю тебя, читатель, от описания слез вдовы, да и всех остальных. Я ушел от Санши часов в одиннадцать; Капиту и тетушка ждали меня дома, жена моя была убита горем и ошеломлена, а тетушка слегка расстроена.

— Побудьте с бедной Саншиньей; а я позабочусь о похоронах, — сказал я.

Так и сделали. Похороны устроили торжественные, при огромном стечении народа. Набережную, смежные улицы и площадь Глории запрудили экипажи, в большинстве своем собственные. Небольшой дом Санши не мог вместить всех желающих; люди стояли на улице, разговаривая о несчастье и глядя на море, где утонул Эскобар, — они дожидались, когда вынесут покойника. Жозе Диас слушал, как толковали о делах моего друга; размеры его состояния оценивали по-разному, но все соглашались на том, что у него осталось мало долгов, и при этом хвалили Эскобара. А некоторые попросту обсуждали состав нового кабинета Рио Бранко, — дело происходило в марте 1871 года. Никогда не забуду ни этого месяца, ни этого года.

Решив произнести надгробное слово, я набросал несколько строк и показал их дома приживалу; он нашел их достойными и меня и умершего. Жозе Диас попросил у меня записи, медленно прочитал их, взвешивая каждое слово, и еще больше утвердился в своем мнении; он поделился им с соседями. Увидев меня, знакомые спрашивали:

— Значит, мы услышим вашу речь?

— Я скажу всего два слова.

Слов действительно было немного. Пришлось записать их из боязни, что волнение помешает мне импровизировать. Однажды я ехал часа два в тильбюри и весь отдался воспоминаниям о семинарии, о нашей взаимной симпатии и дружбе с Эскобаром, начавшейся давно и не прерывавшейся до тех пор, пока неожиданный удар судьбы не разлучил нас навеки. Время от времени я вытирал глаза. Видя мое угнетенное состояние, кучер отважился задать мне два-три вопроса; но, не получив ответа, замолчал. Приехав домой, я записал свои мысли; так и возникла эта речь.

Глава CXXIII

ГЛАЗА КАК МОРСКАЯ ВОЛНА

Настало время похорон. Санша захотела проститься с мужем, и отчаянье, с каким она припала к нему, потрясло всех. Плакали и мужчины и женщины. Лишь Капиту, утешая вдову, казалось, владела собой. Она увела Саншу от гроба. Замешательство было всеобщим. И в этот миг Капиту так пристально и с такой страстью поглядела на Эскобара, что неудивительно, если на глазах у нее выступило несколько одиноких, безмолвных слезинок…

Мои глаза тотчас стали сухими, стоило мне увидеть слезы Капиту. Она поспешно вытерла их, украдкой оглядываясь по сторонам. Моя жена с еще большей заботливостью стала утешать подругу; но казалось, сама она не могла расстаться с умершим. Капиту не причитала и не плакала, как Санша. На миг глаза ее остановились на покойнике; громадные, широко раскрытые, они, словно морская волна, хотели унести с собой незадачливого пловца.

Глава CXXIV

НАДГРОБНОЕ СЛОВО

— Пора…

Это Жозе Диас предлагал мне закрыть гроб. Мы закрыли его, и я взялся за один из углов; раздался вопль Санши. Даю слово, что, когда я подошел к двери, увидел ясное солнце, людей с непокрытыми головами, экипажи, у меня возникло одно из тех побуждений, которые никогда не приводятся в исполнение: швырнуть на землю гроб вместе с покойником. В экипаже я прикрикнул на Жозе Диаса. На кладбище пришлось снова повторить церемонию прощания и прикрепить ремни к гробу. Сколько мне все это стоило, трудно представить. Опустили гроб в могилу, принесли известь и лопату; тебе ведь известно, читатель, как это делается, — наверное, ты не раз присутствовал на погребении; но чего не можешь знать ни ты, ни твои друзья, ни кто бы то ни было из посторонних, это в какое замешательство я пришел, когда глаза всех присутствующих устремились на меня и через несколько мгновений послышался смутный сдержанный шепот. Кто-то, возможно Жозе Диас, сказал мне на ухо:

— Ну, говорите.

Надо было что-то сказать. Все ждали речи. Они имели на нее право. Машинально я опустил руку в карман, вытащил записку и прочитал ее кое-как, шиворот-навыворот; голос мой звучал глухо и невнятно, казалось, он не выходил из меня, а входил, руки дрожали. И виной тому были не только новые чувства, нахлынувшие на меня, но и сама речь, воспоминания о друге, потерянном безвозвратно, о нашей близости; одним словом, все то, что требовалось сказать и что я сказал плохо. В то же время, боясь, что о моих переживаниях догадаются, я старался скрывать их по возможности. Немногие услышали меня, но все выражали одобрение. В знак солидарности мне жали руки; некоторые твердили: «Прекрасно! Чудесно! Великолепно!» По мнению Жозе Диаса, мое красноречие было непревзойденным. Какой-то журналист попросил разрешения взять текст и напечатать его. Лишь из-за душевного смятения отказал я ему в столь простой услуге.

Глава CXXV

СРАВНЕНИЕ

Приам считал себя несчастнейшим из людей, оттого что поцеловал руку убийце своего сына. Гомер рассказывает об этом в стихах: некоторые вещи можно выразить только стихами, пусть даже плохими. Сравни, читатель, мое положение с Приамовым; я восхвалял достоинства Эскобара, на которого жена моя так глядела… Быть не может, чтобы какой-нибудь современный Гомер не воспользовался бы подобной ситуацией и не описал бы моих страданий с таким же, или еще большим, успехом. И если у нас действительно нет Гомеров, как утверждает Камоэнс, то лишь потому, что Приамы теперь предпочитают держаться в тени безмолвия. Они осушают слезы, прежде чем выйти на улицу, лица их спокойны и безмятежны; речи — скорее веселы, чем печальны, и все происходит так, словно Ахиллес и не убивал Гектора.

Глава CXXVI

МОИ ТЕРЗАНИЯ

Отъехав немного от кладбища, я разорвал листок с текстом речи и выбросил клочки из окна экипажа, хотя Жозе Диас всячески старался помешать мне.

— Зачем теперь эта речь? — сказал я. — Чтобы не поддаться соблазну напечатать ее, лучше уж разом уничтожить. Все равно она никуда не годится.

Жозе Диас долго спорил со мной, затем он стал восхищаться пышностью похорон и наконец произнес панегирик умершему, его возвышенной душе, деятельному уму, открытому сердцу; да, это был друг, верный друг, вполне достойный любящей супруги, дарованной ему небом…

Здесь я перестал его слушать: сомнения вновь охватили меня. Все мои терзания были так смутны и нелепы, что мне никак не удавалось собраться с мыслями. На улице Катете я приказал остановить карету и велел Жозе Диасу ехать за сеньорами к дому Санши.

— Я пойду пешком.

— Но…

— Мне надо повидаться с одним человеком.

В действительности я хотел положить конец неопределенности и принять какое-нибудь решение. Карета движется быстро, а пешеход может идти медленно, ускорять шаг, останавливаться, возвращаться назад, думая и предаваясь сомнениям. Я шел и терзался, сравнивая поведение Санши накануне и ее теперешнее отчаяние; они противоречили друг другу. Вдова действительно горячо любила мужа. Мои тщеславные иллюзии рассеялись. Не так ли обстояло дело и с Капиту? Мне хотелось снова представить себе ее глаза, устремленные на Эскобара. Люди, естественно, вынуждали Капиту притворяться, если, конечно, ей было что скрывать. Я описываю свои мысли в логическом порядке, на самом деле они беспорядочно теснились в голове. Тряска экипажа и болтовня Жозе Диаса мешали мне. Теперь, однако, я мог рассуждать спокойно. Вывод напрашивался сам собой — снова старинный враг мой ревность затуманила разум и сбила меня с толку.

Придя к этому выводу, я как раз очутился у дверей дома, но повернул обратно и снова поднялся по улице Катете. То ли я не совсем успокоился, то ли хотел огорчить Капиту своим долгим отсутствием. Наверное, по обеим причинам. Одолев довольно большое расстояние, я почувствовал, что окончательно пришел в себя, и тогда направился к дому. В соседней булочной пробило восемь часов.

Глава CXXVII

ЦИРЮЛЬНИК

Недалеко от нас жил цирюльник, он любил играть на скрипке, и играл неплохо. Когда я проходил мимо него, он как раз исполнял какую-то пьесу. Я остановился на тротуаре послушать его (удрученное сердце во всем ищет утешения!). Парикмахер, заметив меня, продолжал играть, не обращая внимания на клиентов, которые пришли к нему в такой поздний час. Он потерял клиентов, но зато не пропустил ни одной ноты; он играл для меня. Тогда я приблизился к его дому. В дверях стояла смуглая женщина в светлом платье, с цветком в волосах, она появилась из-за ситцевой занавески, закрывавшей вход. То была жена цирюльника; наверное, она заметила меня из окна и желала поблагодарить за честь, оказанную мужу. Если память не изменяет мне, она стремилась выразить это глазами. Что касается мужа, то он заиграл с еще большим рвением. Не замечая ни жены, ни клиентов, он приник лицом к инструменту и с упоением водил смычком по струнам…

Дивное искусство! Видя, что слушателей набралось слишком много, я направился к дому и бесшумно поднялся по ступенькам. Никогда не забыть мне этого случая, потому ли, что он был связан с важным моментом в моей жизни, или в силу простой истины — компиляторы могут позаимствовать ее для школьных учебников, — что люди долго хранят в памяти свои добрые поступки (а в действительности они никогда не забывают о них). Бедный брадобрей! Он потерял двух клиентов в тот вечер, а ведь работа была его хлебом насущным, и все для того лишь, чтобы его услышал случайный прохожий. Теперь представьте себе, что этот прохожий не ушел бы, как я, а принялся бы ухаживать за его женой, в то время как цирюльник, превратившись в единое целое со смычком и скрипкой, самозабвенно играл. Дивное искусство!

Глава CXXVIII

ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

Я бесшумно поднялся по ступенькам, как уже говорилось, толкнул дверь — она была едва прикрыта — и очутился в комнате. Тетушка Жустина и приживал играли в карты. Капиту встала с дивана и подошла ко мне. Она совершенно утешилась. Тетушка и Жозе Диас прервали игру, и мы все заговорили о несчастье и о вдове. Капиту осуждала Эскобара за неосторожность и не таила печали, которую вызвало у нее горе подруги. Я спросил, почему она не осталась у Санши ночевать.

— У нее в доме и так много народу; я хотела остаться у Санши, но та возражала. Тогда я пригласила ее пожить у нас несколько дней.

— И она тоже не согласилась?

— Нет.

— А между тем ей, наверное, мучительно видеть море каждое утро, — размышлял вслух Жозе Диас, — не знаю, как она сможет…

— Пройдет, все в жизни проходит! — вставила тетушка Жустина.

Мы начали обмениваться мнениями по этому вопросу, а Капиту отправилась взглянуть, уснул ли мальчик. Проходя мимо зеркала, она непринужденно поправила волосы; это удивило бы нас, не знай мы, как она дорожит своей внешностью. Вернулась Капиту заплаканная, объяснив, что вид спящего сына напомнил ей о дочери Санши и о скорби вдовы. Не обращая внимания на гостей, она обняла меня и сказала, что, если я дорожу ее счастьем, мне надо прежде всего дорожить своей жизнью; Жозе Диас нашел эту фразу превосходнейшей и спросил у Капиту, почему она не пишет стихов. Я попытался свести разговор к шутке, так и закончился вечер.

На следующий день я уже раскаивался, что разорвал надгробную речь, ведь это была память об умершем. Я попробовал заново составить ее, однако на ум приходили только отдельные фразы, не имеющие никакого смысла; тогда я сделал попытку написать по-другому, но это могло показаться странным тем, кто слышал меня на кладбище. А собирать клочки бумаги, разбросанные по улице, было поздно; их, наверное, уже вымели.

Я стал перебирать вещи, подаренные мне Эскобаром: книги, бронзовую чернильницу, трость с набалдашником из слоновой кости, чучело птицы, альбом для Капиту, два пейзажа Параны… Я тоже многое дарил ему на память, под Новый год или просто так… Взор мой затуманился… Пришли дневные газеты; в них сообщалось о трагической смерти Эскобара, рассказывалось о полученном им образовании, о занятиях торговлей, о его личных достоинствах, а также шла речь об оставшемся наследстве, о жене и дочери. Это происходило в понедельник, а во вторник вскрыли завещание. Эскобар назначил меня вторым душеприказчиком; первым была Санша. Он ничего не оставил мне, кроме письма, исполненного дружеских чувств и уважения. Капиту горько рыдала, но быстро взяла себя в руки.

Вскрытие завещания и опись имущества отняли почти столько же времени, сколько потребовалось, чтобы рассказать об этом. Вскоре Санша переехала к своим родственникам в штат Парана.

Глава CXXIX

ДОНЬЕ САНШЕ

Донья Санша, прошу вас, не читайте этой книги; а если вы дошли до сих пор, остановитесь. Закройте книгу или лучше сожгите ее, чтобы не возникло соблазна снова открыть. Но если, несмотря на предупреждение, вы захотите дочитать до конца, пеняйте на себя; я умываю руки. Не вините меня, когда вам станет больно. Зло, которое я причинил вам, рассказав о вашем поведении в ту памятную субботу, уже исправлено, дальнейшие события показали мою ошибку; но того, о чем я расскажу дальше, ничем не загладишь. Нет, друг мой, отложите книгу. Старейте в одиночестве, как и я; что еще остается нам делать, раз прошла молодость. В один прекрасный день мы отправимся к небесным вратам, где встретимся обновленными, словно молодые побеги,

comme piante novelle,

rinovellate di novelle fronde[99].

Остальное найдите у Данте.

Глава CXXX

ОДНАЖДЫ…

Однажды Капиту спросила, почему я так изменился и стал угрюмым и молчаливым. Она предложила отправиться путешествовать по Европе или по Бразилии и придумала целую серию всевозможных развлечений, — словом, пыталась применять все средства, рекомендуемые против меланхолии. Я не ответил ей, но от предложений отказался наотрез. Она продолжала настаивать, тогда я заявил, что дела мои идут плохо. Капиту улыбнулась. Ну и пусть дела идут плохо! Они поправятся, а пока можно продать все драгоценности и поселиться на какой-нибудь отдаленной улочке. Мы будем там жить спокойно, всеми забытые, а затем снова появимся в обществе. Нежность, с которой она произнесла эти слова, разжалобила бы камни. Но я оставался неумолим, сухо ответив, что продавать ничего не требуется, и сделался еще угрюмее и молчаливее. Жена попросила меня сыграть с ней в карты или в шашки, отправиться гулять или в гости к матери; а когда я от всего отказался, пошла в гостиную, открыла рояль и начала играть; воспользовавшись ее отсутствием, я взял шляпу и вышел…

…Прости меня, читатель, но этой главе должна была предшествовать другая, в ней идет речь о случае, происшедшем немного раньше, через два месяца после отъезда вдовы Эскобара. Сейчас опишу его; до отправки книги в типографию я успел бы вставить главу на место, но перенумеровывать страницы — дело сложное; пусть она останется здесь, а дальше рассказ пойдет по порядку до самого конца. Тем более что глава эта совсем короткая.

Глава CXXXI

НАЧАЛО КОНЦА

После смерти Эскобара жизнь моя снова потекла мирно и счастливо; профессия адвоката приносила достаточный доход, Капиту все хорошела, Иезекиил подрастал. Начинался 1872 год.

— Ты заметил, какие у Иезекиила прелестные глаза? — спросила как-то Капиту. — Только у двух людей видела я похожие — у одного папиного приятеля и у покойного Эскобара. Погляди на папу, мальчик, не отводи глаз, вот так…

Мы еще сидели за столом после обеда; Капиту играла с сыном или он играл с ней. По правде говоря, они были очень привязаны друг к другу, хотя, пожалуй, меня он любил еще больше. Я посмотрел на Иезекиила. Капиту оказалась права: глаза его напоминали глаза Эскобара, но именно поэтому они не казались мне прелестными. Однако вряд ли на свете существует много разновидностей глаз, и, естественно, встречаются совпадения. Иезекиил ничего не понимал, он испуганно смотрел то на мать, то на меня и наконец бросился мне на шею:

— Папа, пойдем гулять?

— Сейчас, сынок.

Капиту, забыв о нас обоих, устремила свой взор в пространство. Я сказал, что у Иезекиила такие же красивые глаза, как у его матери. Она улыбнулась, покачав головой. Такого жеста я не встречал у других женщин, — вероятно, потому, что никто из них так сильно не нравился мне. Мы оцениваем людей в зависимости от того, насколько мы их любим. Вот почему народ и создал пословицу: «Не по-хорошему мил, а по-милому хорош». У Капиту было несколько неповторимых жестов. Улыбка ее растрогала меня до глубины души. Я обнял свою подругу и жену и покрыл ее лицо поцелуями; но это к делу не относится, поскольку не проливает свет на содержание главы прошедшей и глав будущих. Поговорим лучше о глазах Иезекиила.

Глава CXXXII

НАБРОСОК ОЖИВАЕТ

Не только глаза, но и черты лица, фигура, весь облик человека не сразу приобретают законченный вид. Первоначальный набросок оживает по мере того, как художник накладывает краски, и вот человек уже смотрит, улыбается, дышит, чуть ли не говорит, и семья скоро повесит портрет на стену в память о том, что было и не возвратится вновь. Так случилось и с Иезекиилом, только в нем ожили черты другого. Долгое время привычка мешала мне это заметить. Перемена в мальчике произошла не внезапно, как в театре; истина забрезжила предо мной, словно рассвет, и я пытался отмахнуться от нее. Так, получив неприятное письмо, читаешь его на улице, а потом дома, запершись в кабинете, снова принимаешься за него, едва различая буквы при свете, проникающем сквозь закрытые жалюзи. Сначала я пробежал письмо небрежно, затем стал вчитываться. Мне хотелось избавиться от него — я спрятал письмо в карман, закрылся в комнате и даже прищурил глаза. Но когда я снова открыл глаза, буквы стали видны совершенно отчетливо и смысл их прояснился.

Да, Эскобар встал из гроба, он сидел со мной за столом, встречал меня на лестнице, целовал по утрам и просил благословения на ночь. Все это мне было отвратительно, но приходилось терпеть, лишь бы не выдать себя окружающим. Но если и можно скрывать свои чувства от света, от себя самого никуда не денешься. Когда ни сына, ни жены не было со мной, я, не в силах совладать с отчаяньем, клялся уничтожить их обоих, отомстить за свою исковерканную жизнь. Однако, когда я возвращался домой и видел ласкового ребенка, поджидавшего меня на площадке лестницы, руки мои опускались, и я со дня на день откладывал возмездие.

Не буду рассказывать о том, что происходило между мной и Капиту в те мрачные дни, — я наверняка что-нибудь пропущу или перепутаю: время позднее, и хочется спать. Скажу главное, бури в нашем семействе не прекращались. Раньше, когда мы плавали вдали от злосчастного берега истины, случалось, налетал небольшой шквал; но вскоре небо прояснялось, выглядывало солнце, море утихало, и мы опять ставили паруса, чтобы отправиться к самым прекрасным берегам на свете, пока новый порыв ветра не переворачивал лодки. Тогда мы ожидали в укрытии затишья, и оно неизменно наступало.

Простите мне эти метафоры; они напоминают море, погубившее моего приятеля Эскобара, и глаза Капиту, похожие на морскую волну. Хоть я человек сухопутный, а рассказываю историю своей жизни как моряк, потерпевший кораблекрушение.

Нам оставалось сказать последнее прости. Мы уже читали его в глазах друг у друга, оно все время просилось на язык, а присутствие Иезекиила еще больше разобщало нас. Капиту предложила отправить его в коллеж, откуда он будет приходить только по субботам; мальчику тяжело было с этим примириться.

— Я хочу идти с папой! Папа, идемте со мной! — кричал он.

В понедельник утром я сам отвел его в коллеж, который помещался на старинной площади Лапа, недалеко от нашего дома. Я проводил его, как некогда проводил в могилу Эскобара. Малыш плакал и на каждом шагу задавал вопросы, вернется ли он домой, когда я навещу его…

— Как-нибудь…

— Вы ведь не придете.

— Нет, приду.

— Поклянитесь, папа!

— Ну, хорошо.

— Скажите: клянусь.

— Клянусь.

Я оставил его в коллеже. Но это не улучшило положения. Все уловки Капиту оказались бесполезными — я не чувствовал облегчения. Наоборот, моя ненависть к мальчику возросла. Теперь я меньше видел Иезекиила, зато когда он возвращался в конце недели, сходство с Эскобаром поражало еще сильнее; то ли я забывал про него, то ли оно все время увеличивалось, но мне казалось, что передо мной Эскобар, чуть более оживленный и шумливый. По субботам я старался не обедать дома и возвращался, только когда малыш уже спал; мне не удавалось избежать его общества по воскресеньям. Он шумно влетал в кабинет, ласкаясь ко мне, ибо мальчик любил меня. Я же чувствовал к нему лишь отвращение и с трудом скрывал это. Я всячески избегал его: запирался в кабинете, ссылаясь на работу, или отправлялся гулять по городу и его окрестностям, пытаясь рассеять тоску.

Глава CXXXIII

ЧЕРНАЯ МЫСЛЬ

Как-то раз — случилось это в пятницу — я почувствовал, что так больше продолжаться не может. Черная мысль, давно зревшая во мне, расправила крылья, словно птица, и стала метаться, как бы желая вырваться наружу. Случайно ли произошло это в пятницу или было Тут какое-то предзнаменование, трудно сказать; меня с детства приучили бояться этого дня, и на фазенде и в городе рабы мне рассказывали поверья и сказки, свидетельствовавшие о том, что пятница — несчастливый день. Но в мозгу ведь нет календаря, и, возможно, черная мысль стала биться крыльями, пытаясь вырваться к жизни и свету. Жизнь так прекрасна, что даже мысль о смерти стремится к ней. Ты меня понял, читатель? Так прочти же следующую главу.

Глава CXXXIV

ДЕНЬ СУББОТНИЙ

Наконец мысль обрела свободу. Я не мог уснуть, пока она не созрела в мозгу. Тем не менее ночь пролетела удивительно быстро. Рассвет застал меня врасплох. Я вышел из дому, рассчитывая забыть об этой мысли, но она не покидала меня. Словно зловещая мрачная птица, загораживала она своими трепещущими крыльями внешний мир, и он показался мне серым и непривлекательным.

Смутно припоминаю, как прошел этот день. Я написал несколько писем, купил некий порошок, — не называю его, чтобы никто не вздумал последовать моему примеру. Правда, аптека, где я его приобрел, давно перестала существовать, бывший хозяин ее стал банкиром, и банк его процветает и поныне. Заполучив яд, я обрадовался, словно выиграл в лотерее, хотя выигрыш можно растратить, а смерть остается с нами вечно. Я зашел проститься с матерью, сделав вид, что оказался у нее случайно. Ошибался я или нет, но в родном доме мне показалось уютнее, чем обычно, — мать словно забыла о своей печали, дядя Косме — о болезни сердца, тетушка Жустина — о злословии. Я приятно провел время и решил отложить осуществление своего плана. Что сохранило мне жизнь? То, что я ушел ненадолго из дома и побыл наедине с самим собой…

Глава CXXXV

ОТЕЛЛО

Я не обедал дома и вечером пошел в театр. Там давали «Отелло». Я не читал и не видел в театре этой пьесы, но содержание ее было мне знакомо и совпадение поразило меня. Ярость мавра из-за пропажи платка — всего-навсего платка! — навела меня на мысль о различии психологии жителей различных континентов, ибо от меня не ускользнуло, что именно платок послужил причиной ревности Отелло, вокруг которой и развивается интрига непревзойденной трагедии Шекспира. В наше время платки уже не имеют значения; теперь важны простыни, а то и вообще только ночные сорочки. Беспорядочные мысли бродили у меня в голове, в то время как на сцене мавр бился в конвульсиях, а Яго плел свою клевету. В антрактах я не вставал с кресла; мне не хотелось показываться на глаза знакомым. Мужчины выходили курить, а дамы почти все оставались в ложах. Кто знает, возможно, и у них были любовники, покоящиеся теперь на кладбище, — такие нелепые вопросы занимали меня, пока не поднялся занавес. Просмотрев последний акт, я решил, что умереть должна Капиту, а не я. Несмотря на мольбы и слезы Дездемоны, на ее возвышенные нежные слова, Отелло в ярости убил ее под бурные аплодисменты публики.

«А ведь она была чиста! — размышлял я на улице. — Как бы вела себя публика, если бы Дездемона и вправду оказалась бы виновна, подобно Капиту? И что бы с ней сделал мавр? Тут мало задушить подушкой, тут надо казнить изменницу, сжечь ее на огромном костре, чтобы пламя объяло ее всю и превратило в пепел, а пепел развеять по ветру…»

Всю ночь я слонялся по улицам. Правда, я поужинал, но без всякой охоты. Навстречу мне попадались запоздалые прохожие и метельщики улиц, слышался грохот первых повозок, шум пробуждающегося города — так я встретил зарю того дня, когда мне предстояло уйти безвозвратно. Даже улицы, по которым я брел, словно убегали от меня. Мне не суждено больше любоваться ни морем с набережной Глория, ни горным хребтом Оргаос, ни крепостью Санта-Круз. По улице шли прохожие, они спешили на работу, которую им придется исполнять еще не раз, а для меня уже ничто не повторится.

Вернувшись домой, я на цыпочках поднялся по лестнице, тихонько открыл дверь и заперся в кабинете; пробило шесть часов. Я достал из кармана яд и принялся писать письмо Капиту. Я почувствовал необходимость оставить ей несколько слов, чтобы угрызения совести мучили ее сильнее после моей смерти. Я написал два варианта. Первое письмо сжег — оно показалось мне длинным и растянутым. Второе понравилось больше, в нем коротко и ясно говорилось о самом необходимом. Ни слова о прошлом, о наших ссорах или былых радостях; я говорил только об Эскобаре и о том, что мне следует умереть.

Глава CXXXVI

ЧАШКА КОФЕ

Я решил дождаться, когда принесут кофе, растворить в нем яд и выпить. А пока — римская история еще не совсем улетучилась у меня из головы — мне вспомнилось, что Катон, собираясь покончить с собой, читал книгу Платона. Платона у меня не оказалось, однако на худой конец сойдет и старенький томик Плутарха с описанием жизни знаменитого римлянина; не желая отстать от Катона, я растянулся на диване с книгой в руках. Однако было необходимо перенять у него мужество, подобно тому как он почерпнул в философии решимость бестрепетно умереть. Величайшее зло невежества в том, что оно лишает людей такого утешения в смертный час. Правда, многие преспокойно испускают дух, обходясь и без утешений, но гораздо больше людей уходили бы из нашего мира раньше срока, если бы они одурманивали свой ум книжной премудростью. Сообразив, что, если около меня обнаружат томик Плутарха, сообщение об этом появится в газетах наряду с описанием цвета моего костюма и вызовет нарекания, я торопливо вскочил с дивана, чтобы поставить книгу на место.

Слуга принес кофе. Я спрятал книгу и подошел к столу, где стояла чашка. В доме уже просыпались; медлить было нельзя. Дрожащей рукой я развернул пакетик с ядом. У меня едва хватило духу всыпать его в чашку. Я стал размешивать кофе, вспоминая невинную Дездемону; вчерашняя пьеса не выходила у меня из головы. Взгляд мой упал на фотографию Эскобара, который на снимке стоял, положив руку на спинку стула и глядя вдаль…

«Довольно», — подумал я и решил выпить кофе, но остановился: не подождать ли, пока Капиту с сыном отправится к мессе; так будет вернее. Приняв такое решение, я начал ходить по кабинету. В коридоре послышался голос Иезекиила, и тотчас же он ворвался ко мне с криком:

— Папа! Папа!

Читатель, я совсем забыл сказать, что, увидев мальчика, инстинктивно отпрянул назад. Не правда ли, как прекрасно и трагично? Отступая, я уперся спиной в книжный шкаф. Иезекиил обнял мои колени и приподнялся на цыпочки, стараясь поцеловать меня; он тянулся ко мне, продолжая взывать:

— Папа! Папа!

Глава CXXXVII

ПРЕСТУПНОЕ НАМЕРЕНИЕ

Не взгляни я тогда на Иезекиила, вряд ли пришлось бы мне писать эту книгу, ведь первым моим побуждением было выпить кофе. Я схватил чашку, но в это мгновение мальчик поцеловал мне руку, и у меня возникло иное намерение, — нелегко сознаваться в нем, но что поделаешь, — я решил ничего не утаивать. Пусть назовут меня убийцей; спорить не стану, второе мое побуждение было преступно. Я наклонился к Иезекиилу и спросил, не хочет ли он выпить кофе.

— Я уже позавтракал, папа; мы с мамой идем к мессе.

— Выпей хоть полчашечки!

— А вы, папа?

— Подадут еще; ну, пей скорее!

Я поднес чашку ко рту Иезекиила, рука моя дрожала, я чуть не расплескал кофе, но мне хотелось непременно влить жидкость мальчику в глотку, если привкус яда отпугнет его…

И вдруг неведомая сила заставила меня отступить. Поставив чашку на стол, я как безумный припал к головке ребенка, покрывая ее поцелуями.

— Папа! Папа! — вскричал Иезекиил.

— Нет, нет, не я твой папа!

Глава CXXXVIII

ВХОДИТ КАПИТУ

Когда я поднял голову, передо мной стояла Капиту. Неожиданное появление сына, а затем и матери можно принять за театральный эффект, а между тем ничего странного в этом не было: перед тем как отправиться к мессе, Капиту всегда заходила поболтать со мной. Правда, в последнее время разговор у нас не клеился; я едва смотрел на нее. Но она не теряла надежды.

На этот раз я пристально взглянул на Капиту, и она показалась мне бледной как смерть. Наступило молчание, продолжавшееся целую вечность, ибо в момент сильных душевных переживаний время словно останавливается. Капиту наконец овладела собой; она велела сыну уйти и попросила меня объяснить…

— Нечего и объяснять, — сказал я.

— Неправда; почему у тебя и у Иезекиила слезы на глазах? Что у вас произошло?

— Разве ты не слышала?

Капиту ответила, что не разобрала слов. Конечно, она прекрасно их слышала, но признаться в этом означало бы потерять надежду на примирение. Не рассказывая эпизода с кофе, я повторил ей слова, которыми заканчивается предыдущая глава.

— Что? — переспросила она, словно не расслышав.

— Иезекиил не мой сын.

Велико было изумление Капиту, перешедшее в негодование; оно могло бы сбить с толку даже свидетелей в суде. Я слышал, что у нас свидетелей нанимают за деньги, хотя сильно в этом сомневаюсь, ибо адвокат, открывший мне это, проиграл дело. Но существуют или нет подложные свидетели, на сей раз сама природа присягнула за себя — как тут было не поверить. Поэтому, не слушая Капиту и не глядя на нее, я в третий раз с огромной убежденностью повторил свои слова. Помолчав, Капиту произнесла:

— Такое оскорбление можно объяснить лишь твердой уверенностью; а между тем, если бы у тебя возникло малейшее подозрение, ты не сумел бы его скрыть. Откуда взялась у тебя подобная мысль? Отвечай, — продолжала она, видя, что я молчу, — отвечай, теперь мне не страшно услышать остальное, хуже быть не может. Отчего ты так решил? Да ну, Бентиньо, произнеси хоть слово. Прогони меня потом, но сначала все скажи.

— Есть вещи, о которых не говорят.

— Тогда не стоило вообще затевать разговор, а уж теперь договаривай.

Капиту села в кресло у стола. При всем своем смущении она вела себя не как обвиняемая. Я попросил ее не настаивать.

— Нет, Бентиньо, или выскажись до конца и дай мне возможность оправдаться, или давай разойдемся; я больше не могу!

— Наш развод — дело решенное, — возразил я, поймав ее на слове. — И лучше не говорить друг другу лишнего; пусть каждый уйдет со своей обидой. Но раз сеньора настаивает, пожалуйста.

Однако не успел я заговорить о любовных похождениях Эскобара, как она рассмеялась непередаваемым смехом — и произнесла печально и в то же время иронически:

— Ах, теперь покойники! Ты ревнуешь даже к мертвым!

Капиту встала и поправила накидку. Она вздохнула, да, по-моему, она вздохнула, а я, жаждавший полного ее оправдания больше всего на свете, понес бог знает какую чепуху. Капиту презрительно на меня взглянула и пробормотала:

— Я знаю, в чем дело: случайное сходство… Воля божия все объясняет… Ты смеешься? Это естественно. Ты не веришь в бога, хоть и учился в семинарии, а я верю… Однако довольно, нам больше не о чем говорить…

Глава CXXXIX

ФОТОГРАФИЯ

Клянусь, я почти поверил, что являюсь жертвой самообмана и галлюцинации; но тут раздался голос Иезекиила: «Мама! Скорее! Мы опоздаем к мессе!» Приход его возвратил меня к действительности. Мы с Капиту невольно взглянули на фотографию Эскобара, а потом друг на друга. Смущение ее было равносильно признанию. Мальчик так удивительно походил на Эскобара, что не требовалось фотографии моего друга в детстве — ее заменял наш Иезекиил. Впрочем, Капиту ни в чем не созналась, она взяла сына за руку и увела его к мессе.

Глава CXL

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЦЕРКВИ

Я остался один, тут бы взять и выпить кофе. Так нет, представьте себе, я уже не хотел умирать. Смерть казалась мне прежде единственным выходом, а теперь нашелся другой выход, не столь безрассудный; он оставлял возможность для искупления вины. Заметьте, я говорю не «прощения», а «искупления». Как бы то ни было, я отклонил мысль о самоубийстве и стал ожидать возвращения Капиту. Она задержалась дольше обычного, и я начал побаиваться, не пошла ли Капиту к моей матери, но опасения мои оказались напрасными.

— Я поверяла богу мои горести, — сказала Капиту, вернувшись из церкви, — и поняла, что нам необходимо расстаться; я готова к этому.

Она потупила взор, явно ожидая возражения или протеста с моей стороны. Она рассчитывала на мою слабость или неуверенность в отцовстве Эскобара, но ошиблась. Должно быть, новые и сильные переживания сделали меня другим человеком. Правда, это не сразу стало заметно. Я ответил, что подумаю и сообщу ей о своем решении. В действительности все уже было обдумано и решено.

Мне пришли на ум слова покойного Гуржела, показывавшего мне портрет своей жены, похожей на Капиту. Наверное, ты помнишь их, читатель; а если нет, то просмотри главу, где о них говорится, я забыл ее номер — она не длинная. Речь в ней идет о том, что встречаются удивительные сходства… С тех пор, оставаясь один в кабинете, я постоянно размышлял о Иезекииле, и черты его лица помогали мне разгадывать непонятые черты Эскобара. Я по-новому истолковывал всплывавшие в памяти случаи, встречи, отдельные слова, на которые прежде по слепоте своей не обращал ни малейшего внимания. Я припоминал, как застал Капиту и Эскобара вдвоем, как смеялся над их секретами, как она проговорилась во сне… Я был ошеломлен — куда же смотрела моя ревность? Почему я не задушил их в тот день, когда любовался двумя ласточками, сидящими на телеграфном проводе, а у меня за спиной другие птички обменивались нежными взглядами; стоило мне отвернуться от окна, как они тотчас отводили глаза друг от друга и весело болтали со мной. Рассказ о ласточках привел их в восхищение; правда, Эскобар заявил, что предпочел бы этих ласточек жареными. «Я никогда не ел ласточкиных гнезд, но, вероятно, они вкусные, раз китайцы выдумали такое кушание!» Мы с ним заговорили о китайцах, перешли на классиков, писавших о них, а Капиту, сославшись на скуку, удалилась к себе. Я отчетливо вспомнил все это, а тогда ничего не заметил.

Глава CXLI

РЕШЕНИЕ

Вот как мы поступили. Собрались и поехали в Европу, но не для развлечения или осмотра достопримечательностей. Ни новшества, ни древности нас не интересовали. Остановились мы в Швейцарии. Иезекиила отдали в местную школу. Родному языку его должна была обучать учительница из Рио-Гранде, приглашенная в качестве компаньонки для Капиту. Устроив таким образом свою жизнь, я вернулся в Бразилию.

Месяца через два Капиту начала писать мне письма, я отвечал ей холодно и кратко. Ее письма были смиренные, беззлобные, скорее даже ласковые и полные тоски; она просила меня повидаться с ней. Через год я побывал в Европе, не заехав к ним, на следующий год повторилась та же история. Когда я возвращался домой, люди, помнившие Капиту, справлялись о ней, и я отвечал, как будто вчера с ней расстался; ведь и путешествия мои предпринимались с целью создать такое впечатление и обмануть общественное мнение. Наконец…

Глава CXLII

СВЯТАЯ

Разумеется, Жозе Диас рад был бы сопровождать меня в Европу, но он не мог покинуть дядю Косме, ставшего совсем беспомощным, да и мою мать, которая сильно состарилась. Он и сам постарел, хотя держался прямо. Всякий раз, как он приходил на пароход провожать меня, приживал вел себя необычайно трогательно, говорил ласковые слова, махал платком, вытирал слезы. Однажды он не стал подниматься на корабль.

— Пойдемте…

— Не могу.

— Вам страшно?

— Нет, просто не могу. Простимся на всякий случай, Бентиньо, кто знает, увидимся ли мы еще; боюсь, что я скоро отправлюсь в другую Европу, навсегда…

Однако моя мать покинула этот мир раньше него. Есть на кладбище Сан-Жоан-Батиста безымянная могила с лаконичной надписью: «Святая». Там покоится моя мать. Мне с трудом удалось отстоять эту надпись. Скульптор ее одобрил, кладбищенское начальство обратилось за советом к местному викарию; тот укоризненно заметил, что место святых на небе или в алтаре.

— Но, простите, — возразил я, — никто не утверждает, что в этой могиле покоится канонизированная святая. Мне хотелось дать точное определение добродетелям, которыми покойная обладала при жизни. И, чтя ее скромность, я решил не указывать имени.

— Но позвольте, имя, родственники, дата…

— Кому понадобятся все эти родственники, даты, имена после моей смерти?

— Вы хотите сказать, что покойница была святая женщина, не так ли?

— Совершенно верно. Если бы протонотарий Кабрал не скончался, он подтвердил бы мои слова.

— Я не сомневаюсь в их справедливости, меня смущает сама форма. Значит, вы знали протонотария?

— Да. Он был образцовый священник.

— Хороший канонист, великолепный знаток латыни, набожный и сердечный пастырь, — подхватил викарий.

— В нем скрывались и задатки светского человека, — сказал я, — у нас дома часто говорили, что он незаменимый партнер в триктрак…

— Он обладал великим даром! — вздохнул священник. — Даром мастера!

— Но вернемся к надписи…

— Раз вы объяснили мне ее смысл, пусть будет так, как вы хотите, сеньор, при условии…

Жозе Диаса, присутствовавшего при наших переговорах, раздражала эта торговля. Оставшись наедине со мной, он назвал викария придирой. Впрочем, ему простительно, заметил приживал, — он ведь не знал доньи Глории, как и остальные.

— Они не были с ней знакомы, а то бы приказали вырезать на камне «Святейшая».

Глава CXLIII

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЖОЗЕ ДИАСА

Жозе Диас изрекал и другие прилагательные в превосходной степени, — не стоит приводить их здесь, — пока наконец самое последнее из них не скрасило его смертный час. Старик переехал ко мне; моя мать оставила ему небольшое наследство, но он заявил, что все равно не расстанется со мной. Возможно, приживал надеялся пережить меня. Он начал переписываться с Капиту и попросил прислать ему фотографию Иезекиила; но она все медлила, и в конце концов Жозе Диас стал умолять ее только об одном: напомнить Иезекиилу о существовании старого друга его отца и деда, друга, которому «суждено заботиться обо всех мужчинах в вашем роду». Но смерть нарушила его планы. Болезнь продолжалась недолго. Я послал за врачом-гомеопатом.

— Нет, Бентиньо, — сказал старик, — достаточно аллопата; можно умереть и от его рук. К тому же гомеопатией я увлекался в юности; а теперь обратился к вере своих отцов, ведь аллопатия — католическая догма медицины…

Жозе Диас умер спокойно, после краткой агонии. Незадолго до конца он услышал, что погода стоит прекрасная, и попросил открыть окно.

— Нельзя, от сквозняка вам станет хуже.

— Хуже? Воздух — это жизнь.

Мы открыли окно. Небо действительно было голубое и ясное. Жозе Диас приподнялся и выглянул в окно; через несколько мгновений он уронил голову на подушку и прошептал: «Чудеснейше!» Таково было последнее слово, произнесенное им на этом свете. Бедный Жозе Диас! Зачем скрывать, что я оплакивал его?

Глава CXLIV

ЗАПОЗДАЛЫЙ ВОПРОС

Так же будут оплакивать мою смерть друзья и подруги, оставшиеся на этом свете, а впрочем, это маловероятно. Все они меня забыли. Я живу далеко от них и редко выхожу из дома. Мне не удалось связать воедино начало и конец жизни. Хотя мой дом в Энженьо-Ново и похож на старый дом с улицы Матакавалос, он мало напоминает мне о нем и не вызывает особых чувств. Об этом я уже говорил.

Ты вправе спросить, читатель, по какой причине я решил снести старый дом и построить новый? Такой вопрос ты должен был бы задать раньше, но, так и быть, отвечу сейчас: я совершенно отвык от нашего особняка на улице Матакавалос. После смерти матери мне вздумалось поселиться там, но, проведя в доме несколько дней, я обнаружил, что все здесь стало чуждым мне: и деревья в саду, и колодец, и водоем для стирки. Казуарина стояла как прежде, но ствол ее изогнулся словно вопросительный знак; она, вероятно, удивилась моему приходу. Я оглядывался по сторонам в надежде найти хоть что-нибудь, что связывало бы меня с прошлым, но тщетно. Листва над моей головой невнятно зашелестела радостную песню новых дней. А затем, будто в насмешку, раздалось философски-сосредоточенное хрюканье свиней.

Все показалось мне чуждым и враждебным. Вот почему я велел снести особняк, а позже, переехав в предместье Энженьо-Ново, вздумал восстановить с помощью архитектора старый дом, как я уже рассказывал в свое время.

Глава CXLV

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В этом новом доме я и получил однажды визитную карточку с именем: «Иезекиил А. де Сантьяго».

— Он здесь? — спросил я слугу.

— Да, сеньор, он ожидает вас.

Я одевался к завтраку и заставил его просидеть в гостиной минут десять — пятнадцать. Только потом мне пришло в голову, что полагается изобразить волнение, подбежать к нему, обнять, заговорить о матери. Капиту умерла, — кажется, я не успел еще этого сказать, — и ее похоронили вдали от родины, в Швейцарии. По дороге в гостиную я принял отеческий вид, снисходительный и в то же время суровый, как подобало дону Касмурро Затворнику. В гостиной спиной ко мне стоял юноша, разглядывавший изображение Массинисы. Я тихонько подошел к нему. Тем не менее он услышал мои шаги и обернулся. Иезекиил узнал меня по фотографии и бросился ко мне. Я замер на месте: передо мной стоял не кто иной, как мой юный товарищ по семинарии Сан-Жозе, правда чуть пониже ростом и стройнее, да и цвет лица у него был немного поярче. Одевался Иезекиил, разумеется, по современной моде, и манеры у него были другие, но общее впечатление у меня создалось такое, словно мой соученик ожил. Мальчик удивительно походил на своего отца. Он носил траур по матери; я тоже был в черном. Мы сели.

— Папа все такой же, как на фотографиях, — сказал он мне.

Голос звучал совсем как у Эскобара, только с французским акцентом. Я ответил, что действительно мало изменился, и начал расспрашивать его, пытаясь справиться со своими чувствами, пока он говорит. Однако, польщенный моим вниманием, он оживился, и с каждым его ответом мой коллега по семинарии словно воскресал из мертвых. Я узнавал его во всем, — та же улыбка, то же остроумие; только чуть больше почтительности. Мальчик давно стремился повидать меня. Мать много рассказывала ему обо мне и превозносила меня как самого чистого, самого достойного любви человека на земле.

— Она почила с миром, — заключил он.

— Давай завтракать, — пригласил я.

Если ты думаешь, читатель, что завтрак был тягостным, ты ошибаешься. Конечно, не обошлось без неприятных минут. Больше всего меня огорчало, почему Иезекиил не мой сын, естественное мое продолжение. Если бы юноша был похож на мать, я отбросил бы все свои сомнения, тем более что он точно вчера расстался со мной и оживленно вспоминал детство, — например, поступление в коллеж…

— Папа, вы помните, как отводили меня в коллеж? — спросил он с улыбкой.

— Нет, что-то не припоминаю.

— Коллеж находился на площади Лапа; я никак не хотел идти, упирался, а вы подталкивали меня… Да, налейте, сеньор, спасибо.

Он подставил стакан, чтобы я налил ему вина, отпил глоток и продолжал есть. Эскобар тоже всегда низко наклонялся над тарелкой. Иезекиил рассказывал о своей жизни в Европе, об ученье, особенно об археологии, — она была его страстью, — и рассуждал о древнем Египте, не путаясь в хронологии. Он унаследовал от отца способность к арифметике. Хоть я и свыкся с мыслью, что он сын другого, но воскрешение Эскобара не радовало меня. Иногда я закрывал глаза, не желая видеть ни жестов мальчика, ни его самого; но интонация его голоса и смех живо напоминали моего приятеля по семинарии.

Ничего не оставалось, как стать ему истинным отцом. Мне в голову не пришло, что ему могла попасться на глаза фотография Эскобара, которую Капиту по неосторожности оставила у себя, да это и не имело значения. Иезекиил ни о чем не подозревал. Будь жив Жозе Диас, он непременно сказал бы, что Иезекиил похож на меня, как две капли воды. Тетушка Жустина хотела увидеть юношу, она была больна и попросила привести его. Я хорошо знал свою родственницу. Должно быть, ей не терпелось проверить, увеличилось ли в юноше сходство, подмеченное ею в мальчике. Но я лишил тетушку этой последней радости.

— Она очень плоха, — заметил я Иезекиилу, — и малейшее волнение может стоить ей жизни. Мы навестим тетушку позже, когда ей станет лучше.

Но смерть унесла тетушку Жустину через несколько дней. Она почиет в боге или как там говорят. Иезекиил увидел ее в гробу и не узнал; да и не мудрено — годы и смерть сильно изменили донью Жустину. По дороге на кладбище юноша узнавал знакомые места: башню, набережную Глория. Часто он возвращался домой в конце дня и рассказывал, какие дома или улицы ему вспомнились еще. Его удивляло, что многие дома остались все такими же, словно дома умирают, не дожив до старости.

Месяцев через шесть Иезекиил поделился со мной планами о путешествии с научными целями в Грецию, Египет и Палестину, он договорился о нем с друзьями.

— Какого пола? — спросил я, смеясь.

Он смущенно улыбнулся и ответил, что женщинам, — существам, приверженным моде и сегодняшнему дню, — никогда не понять поэтичности развалин тысячелетней давности. Он отправится в путь с двумя товарищами по университету. Я обещал помочь ему и тут же выдал деньги на предварительные расходы, а про себя подумал: «Мне приходится расплачиваться за любовные похождения Эскобара, финансируя археологические экспедиции его сына; лучше бы мальчик погиб от проказы…» Когда эта мысль промелькнула у меня в голове, я почувствовал себя просто чудовищем и, схватив Иезекиила в объятия, хотел прижать его к сердцу, но сдержался. Я ласково взглянул на него, будто он и вправду был моим собственным сыном, а он в ответ посмотрел на меня благодарно и нежно.

Глава CXLVI

И БЕЗ ПРОКАЗЫ

Иезекиил не погиб от проказы, но и без нее в Старом и Новом Свете немало болезней. Одиннадцать месяцев спустя Иезекиил умер от брюшного тифа; похоронили его в окрестностях Иерусалима два товарища по университету, они же воздвигли на могиле каменную плиту с надписью на греческом языке из книги пророка Иезекииля; «Ты совершен был в путях твоих». Друзья его прислали мне оба текста — и греческий и латинский, — зарисовку могилы, отчет о расходах и оставшиеся деньги; я бы заплатил втрое больше, лишь бы никогда больше не видеть Иезекиила.

Проверив текст по Библии, я обнаружил, что он точен, но там оказалось продолжение: «Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего». Тогда я подумал: «Когда же был сотворен Иезекииль»? Ответа не последовало. Еще одна тайна прибавилась ко всем тайнам мира. Однако я пообедал с аппетитом и вечером отправился в театр.

Глава CXLVII

РЕТРОСПЕКТИВНАЯ ВЫСТАВКА

Ты уже знаешь, читатель, что душа моя, как бы она ни была истерзана, не увяла, словно одинокий бледный цветок. Я жил в свое удовольствие и не ощущал недостатка в подругах, утешавших меня в потере любимой… Правда, это были мимолетные увлечения. Женщины быстро оставляли меня. Так лица, посетившие ретроспективную выставку, торопятся уйти, говоря, что они устали или что освещение изменилось. Только одна из посетительниц приезжала в карете с ливрейным лакеем. Остальные скромно приходили пешком, «calcante pede», а если лил дождь, я отправлялся на площадь за извозчиком и с церемониями и различными напутствиями усаживал их в экипаж.

— Ты взяла каталог?

— Взяла; до завтра.

— До завтра.

Но они больше не возвращались. Напрасно я ждал их у дверей, смотрел на часы, — никого. Тогда, если появлялась новая гостья, я брал ее под руку, вводил в дом, показывал ей пейзажи, исторические и жанровые картины, акварели, пастель, гуашь, но вскоре посетительнице становилось скучно, и она тоже уходила прочь с каталогом в руке…

Глава CXLVIII

НУ ВОТ И ВСЕ

Так почему же ни одна из прелестниц не изгладила из моего сердца первую любовь? Возможно, потому, что ни у одной из них не было глаз, похожих на морскую волну, манящих и лживых, как у цыганки? Но не в этом суть. Главное, нам осталось выяснить, была ли Капиту с улицы Матакавалос та же, что и на улице Глория, или она изменилась по какой-то случайности. Иисус, сын Сирахов, знай он о моих приступах ревности, ответил бы мне словами из Книги Премудрости (глава IX, стих I): «Не будь ревнив к жене сердца твоего и не подавай ей дурного урока против тебя самого». Но, по-моему, дело не в этом, и, наверное, читатель, ты согласишься со мной; если ты помнишь Капиту и девочкой и женщиной, тебе должно быть ясно, что одна была заключена в другой, словно орех в скорлупе.

Но как бы то ни было, бесспорно одно: кончилось тем, что моя первая любовь и лучший, самый любимый друг по воле судьбы соединились и обманули меня… Пусть земля будет им пухом! Перейдем к «Истории предместий».

НОВЕЛЛЫ

ФРАНСИСКА

© Перевод Н. Малыхина

Поэт Даниэл любил во Франсиске все — ее душу, ее красоту, юность, невинность и даже ее имя. Даже имя! По-моему, Даниэл совершенно прав. Надо оценивать это имя не по тому, насколько широко оно распространено, а по тому, как мелодичны и нежны три слога, столь гармонично слитые воедино, столь влекущие к любви.

Итак, Даниэл любил даже ее имя. В ней он обрел идеал семейного счастья, о котором мечтал, воображая свою жизнь, освященную брачными узами.

Любовь расцвела в обоих сердцах, как давно готовый раскрыться бутон. Казалось, она предначертана им в Книге Судеб. Они увидели друг друга и полюбили. Любовь, ими овладевшая, была тем глубоким, страстным чувством, которое заставляет поверить, будто души двух любящих явились в этот мир с предназначением жить друг для друга.

Когда Даниэл увидел Франсиску впервые, она была воплощением той целомудренной, невинной красы, образцами коей в истории и литературе служат Руфь, Виргиния и Офелия; ее опрятность свидетельствовала и о чистоте духовной; в ясном, открытом взоре светилась ее душа; она была чувствительна, но не чрезмерно, скромна, но не напоказ, — одним словом, возлюбленная Даниэла обладала всеми теми достоинствами, которыми ничем не скованная природа радует взор и сердце поэта.

И если бы оба эти существа соединились, если бы с самого начала их все возраставшее чувство получило законную основу, то мир был бы восхищен этим совершенным долголетним союзом, не подверженным никаким бурям.

Но осуществиться этому браку было не суждено. Состояния их были не равны, слишком не равны — за Франсиской давали чуть ли не королевское приданое, а у Даниэла не было ничего, кроме души, таланта и добродетели, а это в брачных делах ничего не стоит.

Именно так сказал отец Франсиски, когда дочь поведала ему о своей любви, а потом она передала его слова Даниэлу. Ночь они провели в слезах. Конечно, мысль о том, чтобы бежать в пустыню и жить там вне общества, пришла в голову обоим, но ни он, ни она не высказали ее вслух, ибо сердца их были безгрешны.

Когда Даниэл пришел домой, в глазах его стояли слезы и сердце сжималось от горя. Так была утрачена его первая иллюзия — до сих пор ему сопутствовало убеждение, что в жизни все люди руководствуются только благородными чувствами и чистыми помыслами. Впервые он столкнулся с человеком практичным, с человеком — денежным мешком, с человечеством, какое оно есть. Дотоле Даниэл витал в облаках, жил мечтами, населенными химерами. Он и не предполагал, что такое настоящая жизнь. И дорого пришлось заплатить ему за это открытие.

Как же быть? Не надеясь, что свет примет его, он решил принести себя в жертву свету. Надо составить состояние, что ж, он найдет выход. И отправился к отцу Франсиски, сказал, что любит его дочь, что хочет соединиться с нею, что состояния у него нет, но он клянется, что через некоторое время сумеет разбогатеть. Пусть только старик согласится на помолвку.

Отец Франсиски, человек практичный, на это не пошел, он сказал, что если Франсиска будет еще не замужем, когда Даниэл разбогатеет и вновь объявится, он, отец, благословит их брак.

На этом они расстались.

Даниэл уехал в Минас-Жерайс.

Конечно, я должен был с самого начала сообщить, что и Даниэл, и Франсиска жили в Рио-де-Жанейро, и там родилась и окрепла их любовь.

Даниэл обратился к дальнему родственнику, поделился с ним своим горем и рассказал о своих намерениях. Родственник предложил ему отправиться вместе с ним в Минас-Жерайс и уверял, что в скором времени у Даниэла будет весьма приличное состояние, так, как в этом штате всем предоставляются редкостные, исключительные возможности сколотить капитал.

Они уехали. Родственник — чтобы поразвлечься, Даниэл — чтобы приобрести то последнее, чего ему не хватало для безмятежной жизни с Франсиской.

Даниэл распростился с Франсиской и с музой. И с той, и с другой было последнее свидание, была и шелковая лестница, и жаворонок, заставивший нашего Ромео покинуть свою Джульетту. Обе возлюбленные провожали юношу горькими слезами, но разлука, временная конечно, с ними была необходима, чтобы потом полнее насладиться счастьем, и поэт оставил их, как слишком обременительный в пути багаж.

Прошло шесть лет.

Даниэл, которому исполнилось уже двадцать пять, вернулся из Минас-Жерайс с вполне приличным капиталом и с планами на будущее, которые должны были еще более упрочить его положение.

Родственник его умер, оставив Даниэлу все свое имущество.

Последние два месяца перед возвращением он не получал от Франсиски писем, но, поскольку все эти годы переписка их была отнюдь не постоянной, он не придал этому значения и готовился преподнести невесте восхитительный сюрприз.

Если время, образ жизни, превратности судьбы охладили пылкую страсть Даниэла к музе, то чувства его к Франсиске ничуть не изменились. Любовь Даниэла была так же сильна, как в первые дни, она даже окрепла после всего, что ему пришлось вынести.

Однако, приехав в Рио-де-Жанейро, он решил не идти сразу к Франсиске, а сначала разузнать о ней, разведать, верна ли она ему, выяснить, достойна ли она его любви, которая выдержала испытание временем и разлукой и которой он принес в жертву дарованный ему богом талант.

Только он вошел в гостиницу, где собирался пожить первые дни, как встретил знакомого.

— Сезар! — окликнул он.

— Даниэл! — вскричал Сезар.

После первых объятий и бессвязных вопросов Сезар пригласил Даниэла на завтрак, который ему давали друзья в честь назначения на ответственную должность.

Даниэл принял приглашение, был представлен всем собравшимся, и скоро между сотрапезниками завязалась самая непринужденная болтовня.

Когда завтрак кончился и все разошлись, приятели остались одни и поднялись в номер к Даниэлу.

Сезар заговорил первый:

— Хоть сейчас, когда мы с тобой вдвоем, скажи, почему ты уехал из Рио и где пропадал все шесть лет?

— Я был в Минас-Жерайс.

— И, наверное, сколотил состояние?

— Да, кое-что скопил.

— Но в чем причина?

— В любви.

— Вот оно что…

— Я любил девушку, которой не позволили выйти за меня, потому что я был беден.

— И ты?..

— Я принес музу поэзии в жертву музе предпринимательства, решил вложить капитал своей души в акции счастья и теперь стою на пороге храма обетованного.

— Кто же эта счастливица?

— Об этом потом…

— Боишься?

— Нет…

— Я ее знаю?

— Нет, насколько мне известно.

— Дай бог тебе счастья, мой дорогой поэт.

— Спасибо. А ты как живешь?

— Я женился.

— Быть не может!

— Правда. Я женат.

— Счастлив?

— Вроде бы.

— Ты не уверен?

— Вроде бы счастлив. Как можно быть уверенным в чем-либо на этом свете?

— Да, ты прав.

Даниэл задумался. «Как можно быть уверенным хоть в чем-либо?» — повторял про себя бывший поэт слова Сезара.

— Я живу возле… Придешь завтра?

— Не знаю, как получится, но при первой возможности зайду.

Сезар дал Даниэлу визитную карточку со своим адресом, и они распрощались.

Даниэл остался один. Он хотел узнать о Франсиске у старых друзей и знакомых и отправился искать их. Но судьбе не угодно было, чтобы он нашел их. Он потратил на бесплодные поиски весь вечер и весь следующий день. И в конце концов решил идти прямо к Франсиске, явиться живым образом долгожданного и наконец обретенного счастья.

Всю дорогу он думал, каким образом ему предстать перед возлюбленной своей души. Погрузившись в размышления, он шел машинально, не глядя по сторонам, словно его подталкивала некая неведомая сила.

Обдумывая очередной вариант, он вдруг поднял голову и увидел в окне… кого же? Франсиску, прекрасную Франсиску, из любви к которой он исколесил столько легуа в далеких краях, питаясь горьким хлебом тяжкого труда и усталости.

Даниэл вскрикнул. Девушка, только что внимательно смотревшая на него, словно опомнясь, тоже вскрикнула и скрылась.

Даниэл, взволнованный, опьяневший от счастья, быстрыми неверными шагами вошел в дом.

И дом был другой, и швейцар не тот — прежнего, который покровительствовал обоим влюбленным, уже не было видно. Но Даниэл не придал переменам значения, он взбежал по лестнице и остановился на площадке перевести дух. Стучать не хотелось, он ждал, пока ему откроют.

Вскоре дверь ему открыли. Он прошел в гостиную. Там никого не было. Он сел и стал ждать.

Ждал четверть часа.

Каждая минута тянулась как столетие. Даниэлу не терпелось увидеть возлюбленную, ведь сердце его все шесть лет разлуки только потому и билось!

Когда истекло четверть часа, в коридоре послышались шаги. Даниэл решил, что это отец Франсиски, и постарался придать своему лицу выражение, приличествующее встрече с практичным человеком. Но он ошибся. Услышав шуршание шелковых юбок, Даниэл понял, что идет Франсиска. Дверь отворилась, Франсиска вошла.

Да Франсиска ли это?

Ее нельзя было узнать.

Перед Даниэлом предстала живая статуя страдания, скрытое, но беспощадное горе точило несчастную женщину. Иссиня-черные тени залегли под ее глазами, в которых еще горело пламя, но то был огонь сжигавшей ее лихорадки. Она исхудала. Франсиска и теперь была воплощением поэтической мечты, но не той юношески-наивной, а совсем другой, доступной лишь людям, изведавшим страдания.

Даниэл невольно сделал шаг назад от этой незнакомой ему женщины. Но тут же в естественном порыве бросился к ней с распростертыми объятиями.

Франсиска замялась, но, уступая движению души, обняла Даниэла. И тут же, хотя и против воли, высвободилась.

Она пригласила Даниэла сесть. Спросила о здоровье, об успехах. Когда Даниэл рассказал, сколько ему пришлось выстрадать, чтобы добиться права просить ее руки, Франсиска поднесла платок к глазам, из которых выкатились две слезы. Всего две, но горячие, как раскаленная лава.

— И вот… — сказал Даниэл.

Франсиска перебила его:

— Даниэл, мы не можем пожениться.

— Как «не можем»?!

— Я замужем.

— Замужем!

— Да…

Долго они молчали. Франсиска не поднимала глаз; Даниэл не отрывал от нее взгляда, силясь понять, чудовище перед ним или жертва.

Потом встал, взял шляпу и сказал:

— Прощайте!

Франсиска посмотрела на него и робко спросила:

— Вы не выслушаете меня?

— Что ж тут скажешь…

— О, не обвиняйте меня! Меня заставили, принудили! Отец хотел выдать меня замуж побыстрей, лишь бы подвернулась хорошая партия. Я плакала, просила, умоляла. Но все напрасно. Он заставил меня выйти замуж. Если бы вы знали, что я вынесла!

Даниэл снова взглянул на Франсиску, пытаясь понять, правду ли она говорит или притворяется.

Франсиска не лгала.

Она продолжала:

— Я вышла замуж, мой муж — хороший человек, но я его не любила, и теперь я уважаю его, но и только. Он понял, что я не отвечаю на его чувство, стал холодным и скрытным. Но мне не в чем упрекнуть его. Я старалась забыть свою неосуществившуюся мечту, свою любовь, но не могу. Видите, как я похудела? Разве так притворяются?

Даниэл опустился на стул и закрыл лицо руками.

Франсиска чуть было не кинулась к нему, ей хотелось отнять его руки от лица, ободрить ласковым словом. Но чувство долга возобладало, она сумела сдержаться. Она и так слишком много сказала. Франсиска пылко любила Даниэла, и сейчас в ее душе с прежней силой оживала чистая юная любовь. Но она умела страдать молча, она не была рабой своих страстей настолько, чтобы забыть свой долг. А долг говорил ей, что теперь Даниэл — чужой для нее человек.

Даниэл встал.

— Прощайте! — сказал он.

— Прощайте! — прошептала Франсиска.

Даниэл медленной, неверной походкой направился к двери. Франсиска, собрав последние силы, провожала его взглядом.

На лестнице послышались шаги.

— Это мой муж, — сказала Франсиска, поднимаясь.

— Я скажу, что я — друг вашего отца и зашел навестить вас.

Открылась дверь, и вошел Сезар.

— А, вот и ты!

Даниэл обомлел — он собирал все свои душевные силы, чтобы произнести несколько слов в ответ на вполне естественный в таком случае вопрос мужа Франсиски, но он был уверен, что не знает его, и вдруг вместо незнакомого человека появился его старый друг. Даниэл и предположить не мог, что именно за него вышла Франсиска.

Сезар продолжал:

— Отлично! Не уходи, садись, передохни…

— У меня дела…

— Да брось ты!

Сезар отобрал у гостя шляпу и заставил сесть.

— Ты был раньше знаком с моей женой?

— Да, — ответил Даниэл, поколебавшись и взглядом спросив совета у Франсиски.

Она сказала:

— Сеньор Даниэл бывал у отца.

— Значит, ты знаешь моего ангела?

Даниэл не ответил.

Франсиска печально улыбнулась.

— Так вот, дорогой Даниэл, наш дом — твой дом. Учти, я говорю от всей души. Это твой дом, я ведь уверен, что наша дружба не ослабела. Да, знаешь ли, милая, — обратился Сезар к жене, — Даниэл уехал в Минас-Жерайс, чтобы…

— Это тайна, — перебил его Даниэл. Он все время опасался, что Сезар заговорит об этом, и боялся впечатления, которые его слова могли произвести на Франсиску.

— Тайна?

— Да.

— Ну что ж… Единственное, что могу сказать, ты вел себя как герой. Впрочем, этого и следовало ожидать, ты же поэт, у тебя всегда была склонность к возвышенным мыслям и благородным порывам. Дай бог тебе счастья!

Так и текла их беседа — Сезар, не зная ничего, был весел и приветлив; Даниэл, обуреваемый совсем иными чувствами, старался поддержать разговор с мужем Франсиски, чтобы не возбудить в нем подозрений и не нарушить семейный покой; Франсиска старалась говорить как можно меньше и почти все время молчала.

Когда минут через двадцать Даниэл собрался уходить, Сезар потребовал, чтобы тот бывал у них почаще. Делать нечего — Даниэл обещал.

И ушел.

Дорога в гостиницу оказалась для Даниэла via dolorosa[100]. Не связанный более правилами приличия, которые вынуждали его играть роль, ему самому неприятную, он полностью погрузился в свои мысли, думал о любви, о надеждах, о тяжких трудах и о том, как все печально кончилось, к чему привели все его усилия, оказавшиеся бесплодными.

Он шел, не отдавая себе в этом отчета, ничего не видя кругом себя, в Даниэле жило и действовало только подсознание, а ноги ступали машинально, неосознанно, сами по себе.

Я не сумею описать душевные муки, которые вскоре сломили Даниэла. И так понятно, что он тяжко страдал. Даниэл был способен на сильные чувства — и на великую любовь, и на великое горе. Он не вынес мучительного разочарования и серьезно занемог.

Две недели он находился между жизнью и смертью, врачи уже не надеялись на выздоровление, хотя применяли все средства для спасения больного. Десять дней он провел в бреду.

Среди немногих друзей, которых он успел разыскать и которые навещали его у одра болезни, самым преданным и заботливым был Сезар. Не одну ночь провел он у постели больного друга; а когда возвращался домой, Франсиска с интересом, которому легко можно было найти объяснение, спрашивала о Даниэле, на что Сезар с печалью отвечал:

— Ему все хуже. Боюсь, он…

Франсиска тут же под каким-нибудь предлогом выходила из комнаты и украдкой лила слезы.

Однажды ночью, когда Сезар исполнял роль сиделки, Даниэл, который все время бредил, лишь изредка впадая в забытье, вдруг произнес имя Франсиски.

Сезар сидел в другом конце комнаты и читал, чтобы не уснуть. Услышав «Франсиска», он повернулся к кровати. Даниэл жалобно повторял это имя. Какая Франсиска? Мысль Сезара заработала: он вспомнил визит Даниэла и замешательство их обоих при его появлении. Все это родило в Сезаре подозрения. Он отложил книгу и подошел к постели.

Даниэл по-прежнему бредил, он сказал еще несколько фраз, в которых проскользнули некоторые подробности — и Сезар уже больше не сомневался, он был уверен в том, что Франсиску и Даниэла связывали какие-то узы.

Как раз в эту ночь Даниэл перестал бредить. Утром, когда Сезар ушел домой, больной еще спал.

Франсиска не спала всю ночь. Не смыкая глаз, молилась она у распятия за здравие Даниэла.

Сезар явился домой мрачный, насупленный. На обычный вопрос жены он ответил, что больному лучше, но слова его звучали так холодно, что бедная женщина испугалась.

И он ушел к себе.

Время шло, и Даниэл совершенно выздоровел, а когда стал выходить, первым делом отправился к Сезару, о чьих заботах и хлопотах ему рассказали.

С той ночи, когда Даниэл перестал бредить, Сезар навестил его раза два, не больше. Даниэл с искренней признательностью благодарил его.

Сезар принял благодарность как настоящий друг. Так что ж, может быть, его подозрения исчезли? Нет, напротив. И были они очень мучительны, потому что он именно теперь видел по Франсиске, что она любила Даниэла, и не только в прошлом, но и теперь, любила по-прежнему, чувства ее не изменились.

Сезар понимал, что любовь Франсиски и Даниэла началась задолго до ее замужества, однако эта любовь соединяла не кого-нибудь, а его жену и его друга — двух людей, между которыми он поровну разделил свое сердце.

Сезар предпочел бы, чтобы его соперником оказался любой другой мужчина. Тогда он мог бы требовать, чтобы тот не смел покушаться на чувства женщины, чье сердце должно принадлежать по чести и праву только мужу. Но как, как и что мог требовать он у Даниэла, своего друга, честнейшего человека?

Да и разве достаточно супругу одного обладания сердцем жены? Взывать к супружескому долгу — значит только раздуть пламя. Да и убьет ли разлука любовь, которая уже выдержала разлуку? Да и время, может ли убить время любовь, которая уже выдержала испытание временем? Сердце Сезара разрывалось, душа его содрогалась, в ней боролись честь, любовь, дружба, гордость, и никакого выхода несчастный муж не видел.

Даниэл и не подозревал, какие муки терзают его друга. К тому же как он мог что-либо подозревать, когда при встречах Сезар по-прежнему радовался, — Сезар овладел искусством притворяться, как все страждущие и несчастные.

Даниэл решил зайти к Сезару домой. Наверное, это будет последний или предпоследний визит. Ему, разочарованному, отчаявшемуся, надо было занять ум, чтобы смирить сердце. А значит, надо возвращаться в Минас-Жерайс, где занятия и образ жизни, к которым он привык за последние шесть лет, помогут ему обрести равновесие духа.

Он собрался и пошел к Сезару. Даниэл выбрал время, когда Сезар обычно бывал дома.

Однако судьбе было угодно, чтобы Сезар отсутствовал.

Сообщила ему об этом Франсиска, которая видела Даниэла впервые после болезни. Увидев, как он изменился, похудел и побледнел, она не удержалась от легкого восклицания.

Узнав, что Сезара нет дома, Даниэл совершенно расстроился. Ему не хотелось разговаривать наедине с женщиной, которая стала невольной причиной его страданий. К тому же он боялся самого себя — ведь любовь все еще властвовала над его сердцем, и с нею он связывал все надежды на счастье.

Франсиска, истомившаяся душой за долгую болезнь Даниэла, не могла скрыть радости, которую ей доставило его выздоровление.

Но в сердце каждого из них жило чувство долга, и оба покраснели, заметив смущение друг друга.

Оба понимали, что, как бы ни мучительно было положение, в котором они оказались по вине ошибочного отцовского расчета, долг чести повелевает им смириться и в смирении искать утешения от горя и страданий.

Однако для Франсиски этого было недостаточно. Ведь она должна была не только уважать своего мужа, но и любить его, любить по долгу и по чувству благодарности. За его глубокую любовь она обязана платить главе семейства уважением и любовью, на которые он имел полное право.

Оба они, и Франсиска и Даниэл, это понимали, особенно Даниэл, что вполне естественно для такого благородного человека. И он считал нужным сказать об этом своей возлюбленной, прежде чем расстаться с нею навсегда.

Вот какие чувства владели ими обоими в тот момент. После первых приличествующих случаю вопросов, которые оба постарались задать друг другу самым сдержанным тоном, Даниэл объявил Франсиске, что уезжает в Минас-Жерайс.

— Так надо, — добавил он. — Мы друг другу чужие, я не имею права видеть вас, а вы — меня.

— Это правда, — прошептала она.

— Вы должны осознать свое положение в обществе. Сейчас вы — супруга, завтра станете матерью, эти обязанности несовместимы с девичьими мечтаниями, какими бы естественными они ни были. Любите своего мужа…

Франсиска вздохнула.

— Да, любите его, — продолжал Даниэл, — это ваш долг, постепенно долг превратится в душевную потребность. Преданность, любовь и уважение, которыми он старается завоевать ваше сердце, заслуживают с вашей стороны не равнодушия, а ответного чувства…

— Я это знаю, — сказала Франсиска. — Вы думаете, я не стремлюсь к этому? Он так добр! И хочет, чтобы я была счастлива…

Какими бы пылкими ни были чувства этих молодых людей, их поведение служило образцом той не раз осмеянной истины, что страсти не всесильны, что их сила заключается в слабости духа.

— А я, — сказал Даниэл, — я уезжаю, прощайте.

Он встал.

— Уже? Так скоро? — спросила Франсиска.

— Сегодня мы разговаривали в последний раз.

— Прощайте!

— Прощайте!

Прощание их было похоже на преступную ласку перед вечной разлукой, и люди, чей сердечный союз был грубо разорван, чувствовали удовлетворение оттого, что могли сохранить друг к другу уважение и утешаться тем, что честь мужа и товарища для них оставалась превыше всего.

И через два дня Даниэл навсегда уехал в Минас-Жерайс.

Сезар провожал его часть пути. Поступок друга рассеял последние подозрения. Как бы там ни было, но Даниэл знал, в чем состоит его долг.

Однако в каком положении оказались супруги? Сезар много думал об этом и решил, что ему не справиться с мукой и огорчениями такой жизни.

Первые дни после отъезда Даниэла не принесли им облегчения. Сезар испытывал явное замешательство, Франсиска стала печальнее, чем прежде, и оба они были так далеки друг от друга, что Сезар понял: если он ничего не придумает, то суждено ему беспросветное отчаяние.

Он отдавал себе отчет в том, что его нарочитая холодность не может расположить к нему жену. И он решил снять маску, стать тем, кем он был на самом деле: преданным, любящим и страстным мужем, — а ведь именно таким в глубине души представлялся Франсиске супруг ее пылкой мечты, когда она еще питала развеявшиеся как туман надежды на соединение со своим возлюбленным.

Поначалу Франсиска с привычным равнодушием принимала знаки супружеской любви, но постепенно, по мере того как рубцевалась ее сердечная рана, на уста Франсиски возвращалась улыбка, правда, пока еще как редкий солнечный луч на пасмурном зимнем небосводе, но луч этот — предвестник наступающей весны.

Сезар не отступал, в любви он искал все новые и новые ласки, которыми надеялся завоевать сердце Франсиски, не роняя своего достоинства главы семейства. Каких только развлечений не предоставлял он ей! Все силы своей души он отдал на достижение заветной цели. Она добра, нежна, откровенна, способна любить и сделать его счастливым. Черные тучи, омрачавшие супружеский небосклон, развеялись, остались только легкие облачка, которые унесет ветерок благоденствия… Так думал Сезар, придя к выводу, что лучше любить и убеждать, чем угрожать и наказывать.

День ото дня тускнело воспоминание о Даниэле. Вместе с душевным покоем вернулась к ней и прежняя красота. Франсиска менялась, и, пока шла эта неторопливая внутренняя работа, сердце ее освобождалось от прежней любви и в душе появлялись первые ростки законной, священной супружеской привязанности.

И в один прекрасный день оказалось, что Франсиска и Сезар, сами того не заметив, любят друг друга так, словно познали это чувство впервые. Сезар победил. Они даже говорили о Даниэле, но имя это не вызывало печали у Франсиски, ревности — у Сезара.

Однако чего стоила эта победа! Скольких душевных мук стоила она Сезару, отдавшему все силы на завоевание души своей жены. Не раз ему казалось, что он унижает себя, изо дня в день отвоевывая сердце, которое отец Франсиски должен был отдать ему девственно свободным, а на самом деле оно стало полем битвы с любовью другого.

Вину отца своей жены он видел в том, что, не сумев сберечь сердце дочери, он обрекал на муки и мужа, которого сам ей дал, и возлюбленного, которого отнял у нее…

Но когда Сезар понял, что Франсиска любит его, он стал думать иначе, он благословил ошибку тестя, которого недавно проклинал. Теперь ему безраздельно принадлежали искренняя любовь, нежность и преданность жены. И Франсиска, истосковавшаяся по любви, наконец обрела у домашнего очага то счастье, какое не вымолила слезами.

Сказать, что супруги счастливо прожили до конца дней своих, — значит повторить традиционную концовку любого романа, но что поделаешь, если это истинная правда.

Я хочу привести только одно доказательство, в которое тоже не так-то просто поверить.

Несколько лет спустя после событий, о которых я рассказал, Даниэл вернулся в Рио и снова встретился с Франсиской и Сезаром.

Сожалею, но никак не могу сказать, что это был прежний юноша с поэтическим и возвышенным характером; я вынужден признать, что время и жизнь повлияли на него. Время заставило его позабыть те благородные идеалы, которые поддерживала в нем юношеская поэтичность и любовь Франсиски; жизнь способствовала этой перемене. Внутренний облик Даниэла совершенно изменился под влиянием времени, людей, жизни. Он вернулся в места, где любил, где пережил душевное горе, но сам уже был иным. Он стал тщеславен, слегка высокомерен — все это наложило отпечаток на его манеры, поведение и отношение к жизни.

Я знаю, читатель был бы доволен, если бы мой рассказ закончился, как и полагается, — тем, что герой гибнет во время бури, посылая свету последние проклятия, а небу — последний вздох своей музы.

Так было бы красивее, но дальше от действительности.

С нашим Даниэлом судьба обошлась иначе, и я предпочитаю рассказать правду, а не идти на поводу у поэтически настроенного читателя.

Когда Даниэл снова вернулся в Рио, Франсиска блистала совершенной красотой; она была уже не прежняя наивная девушка, а восхитительная женщина, сознающая свою силу.

Даниэл почувствовал, что старая любовь возрождается, а точнее, рождается в нем новое чувство, иное, чем прежде, но к голосу разума не прислушался.

Тщеславие и страсти не внемлют доводам рассудка.

Вернувшись с бала, где был и Даниэл, Франсиска сказала Сезару:

— Знаешь, у меня появился новый поклонник.

— Кто же это?

— Даниэл.

— А!

— Прочитай эту записку.

Франсиска протянула Сезару записку. Сезар прочитал ее про себя. Даниэл утратил поэтичный слог, духовные перемены сказались на стиле.

— Это смешно, — заметил Сезар, — а ты что скажешь?

— Скажу, что он глуп. По-моему, с этой запиской можно сделать только одно — обратить ее в пепел. Ведь такая участь постигла мои девичьи глупости и твои мучения, правда?

Произнеся эти слова, Франсиска взяла у Сезара записку и поднесла ее к свече.

— Погоди, — сказал Сезар, останавливая ее.

— А почему?

Взгляд Франсиски был так ясен и спокоен и в то же время исполнен такого упрека, что Сезар склонил голову, отпустил ее руку и проговорил:

— Жги.

Франсиска подожгла записку и держала ее до тех пор, пока пламя не подобралось к самым пальцам.

Потом она взяла Сезара за руки и сказала:

— Ты понял, какое глубокое презрение испытываю я к этому человеку? Я любила его в юности — он тогда был поэтом, а теперь я его презираю — он такой заурядный. Но я презираю его не только потому, что он зауряден, а потому, что люблю тебя. Такая любовь и была мне нужна — чистая, откровенная, преданная, совершенная. Чего еще можно желать!

Вместо ответа Сезар поцеловал ее.

На следующий день в десять часов утра доложили, что пришел Даниэл.

Сезар хотел было сказать, чтобы его провели в гостиную, но Франсиска опередила его и велела слуге ответить, что их нет дома.

— Но почему? — спросил Сезар.

— Потому что я люблю тебя, — ответила Франсиска.

ОРАКУЛ

© Перевод Н. Малыхина

Когда-то я знавал одного человека, который мог служить примером того, на что способна злая судьба, когда задумает преследовать несчастного смертного.

Леонардо (так его звали) начинал как учитель, но неудачно, за год он потратил все, что имел, и остался всего с тремя учениками.

Тогда он решил поступить на государственную службу, запасся необходимыми рекомендациями, даже проголосовал против своих убеждений, и когда казалось, что судьба вот-вот улыбнется ему, против кабинета министерства, как это обычно бывает, проголосовало большинство, и правительство подало в отставку. К власти пришла та партия, к которой прежде принадлежал Леонардо, но доверия ему уже не было из-за его опрометчивого поступка.

Затем с помощью друга своей семьи он открыл свое торговое дело, но невезение и мошенничество служащих довели его до банкротства; он возблагодарил господа, когда кредиторы согласились получить часть своих денег в неопределенном будущем.

Будучи человеком более или менее образованным и побуждаемый не столько своими склонностями к литературе, сколько нуждой, он основал литературную газету, но она скоропостижно скончалась через пять месяцев, так как публика любит получать газеты и не любит платить деньги за подписку.

Тем временем к власти снова пришла та партия, которой он принес в жертву свою совесть, заслужив этим ненависть прежних товарищей. Леонардо отправился к министру и напомнил о своих заслугах, но благодарность не принадлежит к числу основных добродетелей политиков, и Леонардо был оттеснен новыми людьми, от которых зависели голоса на выборах.

Хотя неприятности и нелепые случайности преследовали Леонардо, он не утратил веры в провидение. Постоянные удары судьбы причиняли ему боль, но, едва оправившись от них, он снова бросался в бой, уверовав в бог знает где вычитанную сентенцию: «Удачу, как женщину, завоевывают упорством».

Итак, он готовился к новому приступу на судьбу, в связи с чем ему надо было съездить на Север, когда вдруг увидел Сесилию Б., дочь коммерсанта Атаназио Б.

Приданое этой девицы составляли хорошенькое личико и сто конто наличными. Отец берег ее как зеницу ока. Правда, однажды она уже любила: предметом ее любви был морской офицер по имени Энрике Паэс. Отец воспрепятствовал браку, потому что ему будущий зять пришелся не по душе, но, кажется, Сесилия не слишком потеряла голову, так как, хотя проплакала целый день, наутро встала веселая и спокойная, словно ее и не разлучали с женихом.

Сказать, что Леонардо страстно влюбился в Сесилию, — значит солгать, а я больше всего ценю правду факта и чувства, по той же причине я не могу сказать, что она не произвела на него вообще никакого впечатления.

Но по-настоящему глубокое впечатление на душу нашего неудачника произвели сто конто приданого, именно они-то и завоевали его душу и сердце. И Леонардо тут же возблагодарил судьбу, которая упорно преследовала его, чтобы наконец вознаградить таким состоянием.

А какое впечатление произвел сам Леонардо на отца Сесилии? Хорошее, прекрасное, превосходное. Девушка же отнеслась к нему безразлично. Леонардо был уверен, что сумеет победить ее равнодушие, раз сумел заручиться расположением ее отца.

Как бы то ни было, на Север он не поехал.

Отец Сесилии проникся к нему столь большой дружбой, что ежедневно приглашал к обеду. В ожидании счастливого будущего Леонардо принимал эти знаки внимания.

Через некоторое время он стал своим человеком в доме Атаназио.

Однажды хозяин пригласил его к себе в кабинет и отеческим тоном сказал:

— Вы знаете, что пришлись мне по душе. Я ценю вас. Вы хороший юноша, однако, я слыхал, вам не везло до нашей встречи.

— Увы, это так, — ответил Леонардо, не сдержав радостной улыбки, появившейся на его губах.

— Ну что же, обдумав все, я решил, что вы станете для меня утешением, в котором небо мне отказало. Вы будете мне сыном.

— О!

— Погодите. В сердце моем вы уже заняли это место, но вы найдете его и в моей фирме, вы будете со мной работать.

Леонардо слегка побледнел — он думал, старик предложит ему руку своей дочери, а тот предложил ему работу. Однако, поразмыслив, вспомнил, как долго он искал ее, и решил, что предложение стоит принять, к тому же служба у Атаназио поможет ему достичь заветной цели.

И, целуя старику руку, он воскликнул:

— Я вам очень благодарен!

— Вы согласны?

— О, конечно!

Атаназио хотел было встать, но Леонардо, внезапно приняв решение, заговорил:

— Знаете ли…

— Что?

— Я хочу быть с вами откровенным. Я стольким вам обязан, что не должен от вас ничего скрывать. Я принимаю ваше благородное предложение с одним условием. Я всей душой люблю вашу дочь. И любовь эта, пылкая и безоглядная, все крепнет. Если, ваша милость, вы окажете мне честь и примете в семью, как принимаете в фирму, я согласен. Иначе мне придется выносить такие страдания, которые не по силам человеку.

Чтобы отдать должное проницательности Леонардо, я обязан отметить, что он осмелился поставить на карту работу только потому, что был уверен: Атаназио жаждет осчастливить его.

И не обманулся. Выслушав его, старик распахнул объятия и воскликнул:

— Только об этом я и мечтал!

— Отец! — вскричал Леонардо, бросаясь в объятия к отцу Сесилии.

Сцена была очень трогательная.

— Я уже давно заметил, какое впечатление произвела на вас Сесилия, и молил бога, чтобы счастливый союз состоялся. Надеюсь, теперь ничто нам не помешает. Моя дочь — умненькая девочка, она ответит на ваше чувство. Хотите, чтобы я поговорил с ней теперь же, или повременим?

— Как вам будет угодно…

— Скажите откровенно, Сесилия вам платит взаимностью?

— Мне трудно сказать. Надеюсь, я не совсем ей безразличен.

— Ну что ж, я сам разузнаю, как обстоит дело. Кроме того, моя воля здесь тоже кое-что значит. Она — послушная дочь…

— О! Принуждать ее!

— Вот еще — «принуждать»! Она умница и должна понимать, что такое талантливый, трудолюбивый муж…

— Благодарю вас!

На этом они расстались.

Завтра Леонардо должен был приступить к работе у Атаназио.

В тот же вечер старик заговорил с дочерью о замужестве. Начал он с того, что спросил, не хочется ли ей выйти замуж. Она ответила, что не думала об этом, но так улыбнулась, что отец тут же сообщил ей о предложении Леонардо.

Сесилия не проронила ни слова, потом с той же улыбкой сказала, что посоветуется с оракулом.

Отец удивился, какой еще оракул, с кем это она собралась советоваться, и спросил, что она имеет в виду.

— Да ничего особенного, посоветуюсь с оракулом, вот и все. Я ничего не предпринимаю, не посоветовавшись с ним, даже в гости не езжу без его совета. Тут ничего не поделаешь. Как он велит, так я и поступлю.

— Удивительное дело! А кто он такой?

— Это тайна.

— Но я могу хоть обнадежить молодого человека?

— Все зависит от оракула.

— Ты смеешься надо мной.

— Ну что вы, отец!

Пришлось уступить Сесилии, и не потому, что она была очень властной, а потому, что ее улыбка, когда она говорила о замужестве, свидетельствовала, по мнению ее отца, что она благосклонно относится к жениху, а затею с оракулом выдумала из кокетства.

Узнав, как ответила Сесилия, Леонардо несколько растерялся. Но Атаназио утешил его, рассказав о своих предположениях.

Сесилия обещала сообщить ответ оракула на следующий день. Воля старика была непреклонна: если таинственный оракул будет возражать, он сумеет заставить дочь выйти за Леонардо. Так или иначе, но свадьбы ей не миновать.

В назначенный день в доме Атаназио появились две его замужние племянницы, которых он перестал принимать у себя, поскольку они слишком сочувственно отнеслись к Сесилии, когда та хотела выйти за Энрике Паэса. Дочь подчинилась отцовской воле, но племянницы с этим не примирились.

— Чему обязан вашим визитом?

— Мы хотим просить у вас прощения за свою ошибку.

— То-то!

— Вы, дядюшка, были правы. Кажется, появился новый претендент на руку Сесилии?

— Откуда вы знаете?

— Сесилия сама сообщила нам.

— Так вы опять идете против меня?

— Наоборот, мы хотим поддержать вас.

— Слава богу!

— Мы хотим, чтобы Сесилия вышла замуж, а за кого — не важно. Только вы нас ей не выдавайте.

Помирившись с племянницами, Атаназио передал им, что ответила Сесилия. Еще он сказал, что именно сегодня она получит ответ оракула. Они вместе посмеялись над ее выдумкой, но решили ждать.

— Если оракул воспротивится, вы меня поддержите?

— Конечно, — отвечали обе племянницы.

Вскоре приехали их мужья. Наконец явился и Леонардо в черном сюртуке и белом галстуке — древние одевались несколько иначе, когда ждали ответа от дельфийского оракула или Дидоны, но в каждом веке, в каждой стране свои обычаи.

Пока все они — отец, племянницы, их мужья и Леонардо — беседовали, Сесилия сидела у себя в комнате, советуясь, как она говорила, со своим оракулом.

Разговор в гостиной вращался вокруг дела, которое всех их сюда привело.

Наконец, в восемь часов вечера, Сесилия вышла из своей комнаты.

Когда все поздоровались, Атаназио, стараясь казаться серьезным, спросил:

— Итак, что сказал оракул?

— Ах, отец, он сказал «нет».

Леонардо насупился.

— Значит, оракул против твоего брака с сеньором Леонардо?

— Да, против.

— Сожалею, что придерживаюсь противоположного мнения, но, поскольку я — человек известный, а сеньор оракул — личность таинственная, придется тебе поступить по моей воле, а не по воле сеньора оракула.

— Ах, нет!

— Как это «нет»? Вы только посмотрите на нее. Я согласился на твои выдумки только в шутку. Мне и в голову не приходило следовать советам какого-то таинственного оракула. Твои кузины со мной согласны. Я хочу узнать, что это за глупости… Сеньоры, пойдемте посмотрим на оракула.

В эту минуту в дверях появился какой-то человек и сказал:

— Не надо никуда ходить.

Все повернулись к нему. Он сделал несколько шагов и остановился посередине гостиной. В руке он держал какую-то бумагу.

Это был тот морской офицер, о котором мы упоминали раньше, только одетый в гражданское платье.

— Как вы здесь оказались? — спросил старик, брызгая слюной от ярости.

— А я и есть оракул.

— Не выношу таких шуток. По какому праву вы здесь?

Вместо ответа Энрике Паэс протянул ему бумагу, которую держал в руке.

— Что это?

— Ответ на ваш вопрос.

Атаназио подошел поближе к свету, вынул из кармана очки, нацепил их на нос и принялся читать.

Леонардо ничего не понимал и стоял разинув рот.

Когда старик дошел до середины документа, он обернулся к Энрике и с изумлением произнес:

— Так вы мой зять!

— С благословения святой церкви. Разве вы не дочитали?

— Это подделка!

— Никоим образом, — сказал муж одной из племянниц. — Мы — свидетели со стороны жениха, а наши жены — со стороны невесты, кузины Сесилии. Брак заключен месяц назад в моей домашней часовне.

— Ах! — воскликнул старик, падая на стул.

— Не везет так не везет! — вскричал Леонардо, потихоньку выскальзывая из гостиной.

Эпилог

Как ни смешно, но место Леонардо потерял не потому, что потерял невесту. Он сказал старику, что сделает над собой усилие и будет работать, дабы оказаться достойным его уважения.

Но судьба неутомимо преследовала беднягу.

Через две недели с Атаназио случился удар, и он умер.

По завещанию, которое старик писал год назад, Леонардо ничего не досталось.

Фирму пришлось ликвидировать. Леонардо получил жалованье за две недели работы.

Несчастный отдал деньги нищему и утопился в море.

Энрике и Сесилия живут в любви и согласии.

ХИТРОСТИ МОЛОДОГО МУЖА

© Перевод В. Федоров

I

Кто-то из поэтов древности сказал: нет ничего удивительного в том, что человек однажды женится, но мое великое удивление вызывает тот, кто, овдовев, женится вторично. В то время, о котором идет речь в нашем рассказе, Валентин Барбоза относился к первой из упомянутых категорий, но вместе с поэтом уже удивлялся вдовцам, отважившимся на второй брак.

И вовсе не потому, что супруга его была гарпией или фурией вроде жены Сократа; напротив, Кларинья была послушной, покорной и кроткой, как голубка; ни разу не слышал он из ее уст осуждения своим словам или поступкам. Так в чем же была его беда? Об этом вы узнаете, если наберетесь терпения и дочитаете рассказ до конца.

В дом Клариньи Валентина ввел знакомый его отца, житель Рио-де-Жанейро. Молодому человеку в ту пору исполнилось двадцать восемь лет, он окончил юридический факультет, однако был слишком богат, чтобы утруждать себя адвокатской практикой.

К тому же собой он был красавец в самом лучшем смысле этого слова. На просторах Рио-Гранде Валентин возмужал, окреп, в нем не осталось никакой изнеженности, свойственной юному возрасту. У него было все, чем можно пленить девичье сердце: мужественная красота и безупречные манеры человека из общества. И все, чем можно пленить отца семейства: имя и богатство.

Кларинья была девушкой очень привлекательной, наделенной многими прелестями и талантами. Стройная и хрупкая, но не из-за болезненной худобы, а благодаря врожденной деликатности сложения, поэтичной и чарующей; она была из тех женщин, которых обожают издалека, преклонив колени, ибо прикосновение к ним кажется немыслимым святотатством. Ясный взгляд, хорошенькое личико. Да еще она пела и играла на фортепьяно с таким вдохновением, что казалась сошедшей на землю музой.

Когда Валентин увидел Кларинью в первый раз, она только что оправилась от перемежающейся лихорадки, продержавшей ее в постели целый месяц. Едва наш герой увидел бледное личико и глаза с поволокой, душа его дрогнула, а это доказывает, что он не был чурбаном.

Кларинья же не испытала особого потрясения; молодой человек ей понравился, как и ему до той поры нравились многие женщины; она признала, что он хорош собой, но любовью к нему не воспылала.

А у Валентина не было ни времени, ни душевных сил, чтобы трезво оценить обстановку. Девушка положила его на обе лопатки, и он решил, что будет выражать ей свое восхищение подобающими в таких случаях знаками внимания. Никто не сближается с людьми так быстро, как влюбленный. Валентин, ни минуты не колеблясь, принял любезное приглашение отца Клариньи, зашел еще раз и скоро стал самым частым гостем в их доме.

Валентин знал жизнь наполовину из книг, наполовину по собственным наблюдениям. Он читал «Мирный договор с людьми» Пьера Николя[101] и усвоил два правила, которые философ из Пор-Рояля положил в основу своей системы; не препятствовать страстям и не противоречить мнениям окружающих. Отец Клариньи был ярым шахматистом и не менее ярым консерватором — Валентин поносил либералов и помогал старику разрабатывать стратегию короля и двух слонов в эндшпиле. Одна из теток ненавидела конституцию, тосковала по менуэтам на придворных балах и без конца ругала оперу — Валентин ополчался на оперный театр, изо всех сил старался станцевать кадриль и пел дифирамбы абсолютной монархии. Наконец, кузен Клариньи оказался пылким либералом и любителем польки — Валентин заявлял, что в мире ничего нет лучше польки и программы либеральной партии.

Эта система помогла ему завоевать дружбу любого и каждого и стать желанным гостем в доме.

Однако не обошлось и без забавных сцен.

Например, старик как-то застал Валентина и Эрнесто, племянника, за беседой о политике — оба воспевали свободу.

— Что такое, любезный друг? Неужели вы разделяете взгляды, которых по молодости и горячности придерживается Эрнесто?

— Ах! — воскликнул Валентин.

— И, чего доброго, тоже принадлежите к либеральной партии?

— И да, и нет…

— Это как же? — спросил Эрнесто.

— Я хотел сказать: и нет, и да…

Тут Валентин взял слово и разразился длинной речью, причем повел дело так ловко, что обе стороны остались довольны. Говорят, с такими способностями можно стать министром.

Тетка тоже не раз застигала его во вражеском стане, но Валентин неизменно выходил сухим из воды.

Вот так, потворствуя страстям и соглашаясь с любым мнением, хоть его немало тяготили вытекающие отсюда обязанности — играть в шахматы со стариком и слушать бесконечные теткины рассказы о былых временах, — Валентин завоевал себе прочное положение в доме Клариньи. Слово его стало решающим для главы семьи во всех делах. Если Валентин не шел на бал — никто не шел. Те дни, когда он не навещал семейство Клариньи, проходили, можно сказать, из рук вон плохо.

Но росла дружба — росла и любовь, вернее, из дружбы она и росла. Каждый день Валентин открывал все новые прелести в предмете своего обожания. Девушка относилась к нему спокойно и ровно, как и в день знакомства, но была так любезна, так деликатна, так ласкова, что Валентин, приняв облако за Юнону, решил, что любим ею. Возможно, в этом прискорбном заблуждении немножко была повинна и сама Кларинья. Что стоит бросить взгляд или сказать ласковое слово, а как хорошо, когда ширится круг поклонников!

Отец девушки заметил увлечение Валентина и отнесся к нему благосклонно задолго до того, как молодой человек официально попросил у него руки его дочери. То же самое произошло и с теткой. Лишь кузен, едва догадавшись о намерениях Валентина, воспротивился им всей душой.

Что уж тут скрывать! Я не из тех романистов, кои наслаждаются муками читателя и терзают его терпение, словно орел печень Прометея, которая за ночь снова отрастает. Скажу напрямик: Кларинья и Эрнесто любили друг друга.

Любовь эта зародилась давно, года два тому назад. Через каждые три месяца Эрнесто просил у дяди руки Клариньи, а старик всякий раз отказывал под тем предлогом, что не отдаст дочь молодому человеку, у которого ни кола ни двора. Как ни старался Эрнесто, а заполучить какую-нибудь приличную должность не мог; но все же, выждав три месяца, снова шел на штурм и снова получал отказ.

В последний раз, когда Эрнесто обратился все с той же просьбой, отец Клариньи заявил, что слышать об этом больше не желает, а если услышит, то закроет перед племянником двери своего дома. Запретил дочери разговаривать с Эрнесто, поделился этой заботой с сестрой, а та воспользовалась случаем и уговорила его отказаться от абонемента в оперу.

Ходить в дом Клариньи и не разговаривать с ней было жестокой мукой для молодого Эрнесто. Однако он смирился с дядиным запретом без сопротивления. Некоторое время спустя заявил дяде, что излечился от любовного недуга. Справедливости ради надо сказать, что тогда Эрнесто и сам верил в свое выздоровление. Дядя снял суровый запрет, и все вернулось к исходному состоянию; вот именно — к исходному, ибо любовь, которую молодой человек считал угасшей, разгорелась с новой силой, едва он снова увидел кузину. А та и не думала забывать своего возлюбленного, хоть и не виделась с ним. Но под неусыпным надзором отца Клариньи наши герои всегда держались начеку и любили друг друга молча.

Вот как обстояли дела, когда в доме появился Валентин.

Здесь мне хочется обратить внимание читателей на то, как добросовестно и плавно веду я повествование и как мои герои похожи на персонажей других романов: упрямый старик, надоедливая старуха, восторженно обожающая старину; хорошенькая девушка, влюбленная в двоюродного брата, которого я позаботился сделать бедным для пущей остроты конфликта; богатый и элегантный претендент на руку девушки, любовь которого отец принимает, но сама она отвергает; и вот влюбленные на краю бездны, их заветным чаяниям не суждено сбыться; действие развертывается на мрачном фоне недоверия и подозрений.

После всего сказанного не думаю, чтобы хоть один из читателей отказался дочитать мой рассказ до конца: пусть начало избитое, зато продолжение будет довольно оригинальным. Однако не подобает выкладывать все одним махом, поэтому я дам читателю время раскурить сигару и тогда уж перейду к главе второй.

II

Если ты, мой читатель, любил когда-нибудь, ты поймешь, каково было отчаяние Эрнесто, когда он увидел, что Валентин его соперник. Он прежде всего задал себе такой вопрос:

— А не влюбилась ли и она в него?

И чтобы найти на него ответ, Эрнесто решил проверить, что у девушки на сердце.

Тут было отчего приуныть. Внутренний голос подсказывал молодому человеку, что Валентин во многом его превосходит и, стало быть, вполне может оказаться победителем в их соперничестве. В таком состоянии духа Эрнесто начал осторожно расспрашивать Кларинью. Та в ответ заявила, что к Валентину совершенно равнодушна. Была ли она при этом чистосердечна или немного лукавила? Да простит меня читатель, но мы-то знаем, что совсем уж равнодушной она не оставалась, видя, какую любовь пробудила в сердце Валентина. И Эрнесто не один день мучился сомнениями.

Наконец он все же убедился, что Кларинья любит его по-прежнему, а надежды Валентина тщетны. Эрнесто прибегнул к такой хитрости: заявил, что, мол, покончит с собой.

Бедная девушка чуть не разрыдалась. Тогда Эрнесто, который, хоть и был без памяти влюблен в кузину, но умереть хотел не больше, чем ваш покорный слуга, попросил ее дать клятву, что она никогда не полюбит того, другого. Кларинья поклялась. Эрнесто едва не обезумел от счастья и впервые за много месяцев скрепил их любовь пламенным и долгим, но совершенно невинным поцелуем.

А Валентин меж тем предавался обманчивым надеждам. Всякий знак внимания девушки — продиктованный лишь кокетством, разумеется, — казался бедняге верным залогом счастья. Однако ему никак не удавалось улучить благоприятный момент для решительного объяснения. Кларинья знала, в каких границах ей надлежит держаться, и не преступала их ни на шаг.

В этой тайной, незримой борьбе прошло немало дней. И вот однажды, не знаю почему, Валентину пришло в голову, что сначала надо попросить руки Клариньи у ее отца. Полагая, что любим, он в то же время считал свою избранницу наивной и несведущей в житейских делах; стало быть, все будет зависеть от старика.

Отец Клариньи, который давно уже ждал желанного объяснения, вооружившись благожелательной улыбкой, точно охотник, взявший ружье на изготовку на ягуарьей тропе, как только Валентин объявил, что имеет честь просить руки его дочери, сразу же ответил согласием и, сияя блаженством, заверил претендента в благоприятном исходе сватовства.

Но когда счастливый отец сообщил радостную весть дочери, та, к его великому изумлению, ни минуты не колеблясь, сказала «нет». Разразился семейный скандал. Вмешалась тетка со своими наставлениями и всячески рекомендовала Кларинье принять предложение такого прекрасного молодого человека. Старик, уподобившись владыке Олимпа, метал громы; а убитый горем Эрнесто заявил решительный протест, не пожалев малоприятных эпитетов в адрес главы семьи.

В результате племянника снова выставили за дверь и было принято непоколебимое, твердокаменное решение: Кларинья пойдет замуж за Валентина.

Когда Валентин на следующий день пришел за ответом, старик объявил, что Кларинья согласна стать его женой. Молодой человек тотчас выразил законное желание поговорить с невестой, но та, как сообщил ему будущий тесть, слегка занемогла. Единственной причиной ее недомогания явились, разумеется, бурные сцены, разыгравшиеся после того, как Валентин сделал предложение.

Старик уповал на кроткий нрав Клариньи и не ошибся. Бедная девушка была примерной дочерью, почитала отца, и воля его была для нее непреложным законом. Когда миновало первоначальное смятение, ей пришлось в конце концов покориться и принять предложение Валентина.

Тут читатель, вознамерившийся узнать о хитростях молодого мужа и до сих пор недоумевавший, где же муж и где хитрости, наверняка воскликнет:

— Ну, слава богу! Вот наконец и муж.

А я, опустив описание брачной церемонии и медового месяца, перейду сразу к главе третьей.

III

Медовый месяц!

Этот изначальный блаженный период бывает у всех молодоженов, но у Валентина его не было. Будучи женихом, он приписывал сдержанность Клариньи естественному смущению девушки на пороге посвящения в таинство брака; однако, когда по прошествии нескольких дней Кларинья нисколько не изменила своего отношения к нему, Валентин понял, что нет дыма без огня.

Автору этого рассказа не приходилось попадать в такое положение, равно как и падать стремглав в холодную воду, но, должно быть, ощущения в том и другом случае весьма сходны между собой.

Валентин рассудил так:

— Раз Кларинья не любит меня, значит, любит кого-то другого; этот другой, может, меня и не стоит, но его несомненное преимущество в том, что он меня опередил. Но кто же это?

С той минуты муки Отелло вошли в душу Валентина и прочно угнездились в ней. Быть иль не быть любимым — вот какой вопрос встал перед молодым мужем.

Любить молодую, красивую, достойную обожания женщину, назвать ее своей перед богом и людьми всего неделю назад, жить ею и для нее и в то же время чуять сердцем, что перед тобой лишь холодная, бесчувственная плоть, а душа твоей возлюбленной рвется к кому-то другому, и ты, горячо любящий муж, — не более чем предмет обихода, всего-навсего официальный супруг и повелитель, но в сердце той, кого ты боготворишь, нет ни капельки любви к тебе — вот в каком горестном и тяжком положении оказался Валентин.

Будучи человеком разумным и мужественным, он трезво оценил обстановку. Глупо было бы закрывать глаза на истинное положение дел, уж лучше честно признать свою неудачу и поискать выхода. Валентин не стал тратить время на бесплодные предположения, а решил выяснить вопрос до конца, узнать всю правду.

Но как это сделать? Спросить Кларинью напрямик означало бы оскорбить жену подозрением в самом начале супружеской жизни, а Валентин, какими бы законными ни были его притязания на сердце Клариньи, не хотел унизить ее даже в собственных глазах. Оставалось одно — разузнать стороной. Но как? Среди гостей, посещавших его дом, молодых людей не было; скорей всего эта любовь, если она действительно существовала, началась в доме отца Клариньи. Однако спросить об этом тестя было бы бестактностью. И Валентин, отказавшись копаться в прошлом, принялся внимательно изучать настоящее.

Сдержанность Клариньи сочеталась с кротостью и покорностью, в ней не ощущалось безысходного отчаяния. Но это обстоятельство лишь усугубляло досаду Валентина, ранило его самолюбие. Смирение его молодой жены походило на отрешенность приговоренного к смерти. В ее самоотречении Валентину чудился немой протест против его супружеских прав, каждый взгляд Клариньи казался безмолвным укором.

Как-то под вечер…

Возможно, читателю показалось странным, что я не обозначил места, где происходили описываемые события. Но я поступил так преднамеренно: сказал о том, что действие происходило в Рио-де-Жанейро, а улицы и дома пусть читатель выбирает по своему усмотрению.

Как-то под вечер Валентин и Кларинья сидели в саду. Если бы любовь была взаимной, час был самый подходящий для райского блаженства; солнце как будто приберегло на этот вечер свой самый роскошный закат. Но молодые супруги походили скорей на двух знакомых, случайно повстречавшихся в гостинице; она — благодаря сдержанности, проистекавшей из любви к Эрнесто, а его пылкие чувства изрядно охлаждались досадой и ревностью.

Солнце умирало во всем великолепии красок, свежий ветерок чуть шевелил кусты, вечер благоухал ароматом акаций и магнолий. Молодожены сидели в плетенных из камыша креслах на лужайке, у живой изгороди из вьющихся растений, служившей декорацией сцены. Поблизости журчал ручей. Шагах в десяти ворковали голубок и горлица.

Обстановка, как видите, располагала к разговору о любви, надеждах, мечтах — словом, обо всем, что не имеет никакого отношения к прозе жизни.

О чем же говорили эти двое? Описание обстановки помешало нам уловить первые фразы, и мы начнем с вопроса, который задал Валентин.

— Скажи, ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила молодая женщина.

— Но, боже мой, каким замогильным тоном ты отвечаешь мне!

Губы Клариньи дрогнули в грустной улыбке.

Некоторое время оба молчали, Валентин разглядывал носки ботинок, Кларинья изучала оборки своего платья.

— Послушай, мне очень хочется… — говорит Валентин.

— Чего?

— Сделать тебя счастливой.

— О!

— Только за этим я и взял тебя из отчего дома.

Я очень тебя люблю, но, если б я знал, что ты не отвечаешь мне взаимностью, то отказался бы от своего намерения, для меня мука вдвойне видеть предмет моей любви печальным и безутешным.

— Тебе это только кажется!

— Разве это не так?

— Конечно, не так.

Кларинья постаралась вложить в последнюю свою фразу как можно больше нежности, но слова ее прозвучали в таком же тоне, как если бы она попросила служанку принести стакан воды.

Валентин в ответ лишь вздохнул.

— Ну, я уж не знаю, как с тобой и говорить!

— А я ничего от тебя не требую; если б я смог заставить тебя говорить со мной другим тоном, мне, возможно, было бы и легче, но положение мое осталось бы прежним.

Кларинья встала.

— Пойдем погуляем.

Валентин безучастно последовал за женой.

— Ну что, ты все еще грустишь?

— Ах, Кларинья, если б ты меня полюбила! — ответил Валентин.

— Но разве я тебя не… люблю?

Валентин взглянул на нее и пробормотал:

— Нет!

Рука об руку они пошли по саду, расчищенному и ухоженному как никакой другой сад в Рио-де-Жанейро; там славно потрудились лопата и ножницы, ровными рядами тянулись розовые бутоны. День угасал, небо принимало тот серый оттенок, который располагает к грусти, зовет душу и тело на покой. Но Валентин, казалось, не замечал ничего вокруг себя, он был один на один со своей бедой.

Надо сказать, что Кларинья пыталась отвлечь мужа от мрачных мыслей, пробовала ласковыми словами заменить любовь, которой у нее не было.

Поначалу Валентин отвечал односложно, потом разговор мало-помалу завязался, и спустя полчаса Валентин глядел не так уж мрачно. Кларинья всячески старалась успокоить мятущуюся душу мужа, сменить тему разговора.

Вот сейчас за моим окном прокричала сова, и я вспомнил, что пора вывести на сцену тетку Клариньи.

Стало быть, появляется тетя в сопровождении юного мулата в ливрее пажа. Молодая женщина бросается к ней с распростертыми объятьями, а Валентин идет гостье навстречу не спеша, давая обеим родственницам время излить переполняющие их радостные чувства. Однако радость, с какой племянница встретила тетку, еще больше усугубила его печаль, так разителен был контраст с ее отношением к нему.

Покончив с приветственным ритуалом, они вошли в дом. Оказывается, добрая тетушка решила недельку погостить у них; Валентин скорчил кислую мину, но жена его так обрадовалась приходу родственницы.

Чтобы предоставить женщинам полную свободу, Валентин ушел в свой кабинет.

За чаем говорили обо всем на свете, Кларинья все выспрашивала, как дела в отчем доме. Самого отца ждали завтра к обеду.

Валентин больше молчал.

Но вот в разгаре беседы Кларинья обернулась к тетке и с какой-то непонятной робостью спросила, как поживает Эрнесто. Вопрос этот она задала с самым невинным видом, но муж тотчас насторожился.

— Хорошо, — ответила тетка, — то есть я хочу сказать, что он заболел.

— Ах! И что же с ним? — бледнея, спросила Кларинья.

— Лихорадка…

Кларинья еще больше побледнела и умолкла.

Валентин не спускал с нее глаз. На губах его играла не то довольная, не то злая улыбка. Вот он и открыл секрет сдержанности своей молодой жены.

Оба надолго замолчали, лишь тетка продолжала трещать без умолку, но в конце концов и та, задав несколько вопросов и не получив ответа, спросила, в чем дело.

— Мы слушаем и мотаем на ус, тетушка, — сказал Валентин.

Слова эти были весьма многозначительны, и Кларинья глянула на него с испугом.

— Мы слушаем, — повторил молодой муж.

— Ну ладно… Так вот я говорю, что…

Разговор продолжался, пока не допили чай. В одиннадцать разошлись по спальням. И мне теперь самое время закончить третью главу и дать возможность читателю раскурить новую сигару.

IV

Тетка пробыла у них в доме не одну неделю, а две. Такой радушный прием был ей оказан.

За это время не произошло ничего достойного упоминания. Первоначальный испуг Клариньи, вызванный словами мужа, мало-помалу прошел, тем более что впоследствии он держался так, будто ничего не открыл. Валентин, как человек уравновешенный, понял, что нет смысла вызывать жену на откровенность. Лучше обдумать создавшееся положение и посмотреть, что будет дальше. К тому же никакими достоверными сведениями он не располагал. А вдруг он ошибся! В этом случае он никогда не простил бы себе незаслуженного оскорбления жене, которая, может, ни в чем и не повинна. Поэтому он не заговаривал с ней на эту тему и держал себя, как в первый день после свадьбы.

Валентин надеялся, что предполагаемая любовь к двоюродному брату была у Клариньи детским увлечением, которое исчезнет со временем пред лицом супружеского долга. Правда, его личность при таком варианте не играла существенной роли, поэтому Валентин, не желая предоставлять решение вопроса времени и врожденным добродетелям жены, постарался повлиять на события в благоприятном для себя смысле.

Расчет его был прост: Кларинья, как порядочная женщина, постарается забыть Эрнесто, тем более что с ним не видится, а он, Валентин, приложит все усилия к тому, чтобы занять его место в сердце молодой женщины.

Вот как обстояли дела, когда на втором месяце супружеской жизни в доме Валентина появился… кто бы вы думали? Эрнесто — собственной персоной, еще не совсем оправившийся от болезни, бледный и потому поэтичный, неотразимый.

Он вошел в сад и тут же столкнулся носом к носу с Клариньей.

Эрнесто хотел было обнять кузину, но она, зардевшись и потупившись, отступила. После ее замужества это была их первая встреча. Эрнесто приблизился к ней, не говоря ни слова, и некоторое время они молча глядели друг на друга, пока не появилась тетушка и не положила конец тягостной сцене.

А тем временем Валентин из окон столовой внимательно наблюдал, что будут делать Кларинья и Эрнесто. Он заметил, как сначала Кларинья ринулась навстречу кузену, а затем отступила. Когда появилась тетка, он тоже вышел в сад.

Молодой муж встретил соперника дружески и сердечно, как будто не имел ни малейшего представления о том, что Эрнесто и Кларинья любят друг друга. Он решил в последний раз испытать Кларинью; и та, конечно, испытания не выдержала, ибо, поверив неведенью мужа, вся отдалась радости вновь видеть своего верного возлюбленного. Какой контраст с грустью и меланхолией предыдущих дней!

Я не собираюсь описывать события в доме Валентина день за днем. Расскажу лишь о тех эпизодах, которые имеют прямое отношение к моей истории, то есть перейду к хитростям молодого мужа, желавшего избавить жену от прежней любви к ее двоюродному брату.

Что же это были за хитрости? Валентин всю ночь не спал. Можно, например, отправиться с женой в долгое путешествие. Только проку будет мало, скорей наоборот: разлука лишь укрепит любовь. Валентин это сразу понял и отбросил такой вариант. Какое же средство он избрал? Только одно — смех.

И в самом деле: что в нашем мире устоит перед смехом? Ничто, в том числе и любовь. Вот наш хитроумный молодой муж и решил, что смех поможет ему добиться желанной цели быстрей всего.

Однако он понимал, что злоупотреблять смехом не следует, все должно оставаться в рамках приличий. И Кларинья не устоит. Она женщина, и ничто женское ей не чуждо.

Однажды, когда в доме Валентина собрались родственники и несколько званых гостей, муж Клариньи предложил Эрнесто, который слыл завзятым наездником, объездить лошадь, которую он только что купил.

— Она здесь?

— Да, сегодня привели… Отличная лошадка, просто загляденье.

— Так где же она?

— Сейчас вы ее увидите.

Пока лошадь седлали, Эрнесто обратился к дамам:

— Надеюсь, вы меня извините, если я буду выглядеть не очень изящно?

— Ну вот еще!

— Все может быть.

— Мы этому не верим, вы в любом случае будете выглядеть молодцом.

— Как знать…

— Напрашиваетесь на комплимент?

Лошадь оседлали, и Эрнесто вышел, чтобы сесть на нее. Все высыпали на террасу.

Хотя лошадь была горячая и норовистая, Эрнесто вскочил в седло довольно ловко, чем заслужил аплодисменты дам, в том числе и Клариньи.

Едва лошадь почувствовала на себе бравого наездника, она начала взбрыкивать. Но Эрнесто удержался в седле, да еще с таким изяществом, что дамы снова зааплодировали. Однако Валентин знал, что делает, и потому спокойно взирал на успех Эрнесто, ожидая завершения сцены.

Долго ждать ему не пришлось. Эрнесто вскоре почувствовал дурноту. Из-за нее он уже не мог как следует сдерживать лошадь. А та, словно догадавшись о слабости седока и о тайных желаниях своего хозяина, стала брыкаться еще яростней. Дело приняло серьезный оборот. Игравшая на губах Эрнесто улыбка погасла, поза его утратила всякое изящество и стала скорей смешной, ибо теперь он думал не о глядевших на него дамах, среди которых была и Кларинья, а лишь о том, как бы не слететь на землю. Да ладно бы еще упасть молча, сохраняя достоинство, подобно Ипполиту[102], так нет же — Эрнесто время от времени сдавленно вскрикивал. Дамы испугались, особенно Кларинья, которая не в силах была скрыть охвативший ее страх. Однако, когда лошадь, отчаянно брыкнув, сбросила наконец всадника на траву и тот, поднявшись, принялся отряхивать пиджак, грянул дружный хохот.

Тогда Валентин, дабы окончательно посрамить соперника, велел подвести лошадь и вскочил в седло.

— Глядите, Эрнесто, учитесь.

И действительно, Валентин легко и спокойно удерживал лошадь да еще помахивал дамам рукой. Наградой ему был взрыв аплодисментов. В тот день Валентином восхищались так же единодушно, как смеялись над Эрнесто.

Бедняга хотел покрасоваться, ждал шумного успеха, но в результате испытал унижение. Особенно когда Кларинья из жалости стала его утешать. Это уже был полный провал. Не позавидуешь влюбленному, который вызывает у своего предмета не любовь, а жалость.

Эрнесто догадался, что попал в беду. Но как ее поправишь? Подосадовав про себя, молодой человек дал себе клятву впредь быть осмотрительнее. Вот как закончилось это первое неприятное для Эрнесто событие, и мы на этом закончим главу четвертую.

V

Отец Клариньи праздновал свой день рождения. На семейное торжество собрались родственники и друзья — полный дом народу.

За время со злополучного падения Эрнесто с лошади до дня рождения старика Валентин дважды подстраивал сопернику западни подобного рода и выставлял его на смех. Однако Эрнесто ни в чем не подозревал мужа своей кузины, тот каждый раз первым огорчался его незадачами.

День рождения тестя, казалось бы, давал Валентину прекрасные возможности для новой проделки. Но что бы такое придумать, как еще раз выставить соперника на посмешище? Увы, на этот раз изобретательный Валентин ничего загодя не приготовил.

Торжество происходило в загородном доме, где вольготнее отдыхать, что и полагается делать в праздничный день.

В назначенный час был подан роскошный обед. Старик сидел во главе стола между сестрой и дочерью, рядом с ним с одного боку — Эрнесто, с другого — Валентин, остальные заняли места, не соблюдая никакой иерархии.

За столом шла оживленная беседа, в самый разгар которой Валентину наконец пришла в голову прекрасная идея, осуществить которую он решил за десертом. Кругом звучали сердечные тосты и здравицы.

В середине обеда Эрнесто вдруг поскучнел.

Что с ним? Гости спрашивали друг друга, никто не знал, в том числе и он сам. Сидел молча, будто воды в рот набрал.

Тогда Валентин встал и провозгласил тост за здоровье Эрнесто, сказал несколько лестных слов в его адрес. Все зааплодировали, но бедняга в это время чувствовал себя не лучше, чем после падения с лошади.

Ведь ему необходимо было выступить с ответным тостом, в чем и таилась его погибель, именно таков и был тайный замысел Валентина. А перед тем Эрнесто поскучнел как раз из-за того, что мешал одно с другим разные вина. Теперь же он оказался вынужден снова поднять бокал и произнести speech в ответ на здравицу Валентина. После этого он пил за здоровье каждого из гостей, а когда никого не осталось, предложил выпить за повара, чем заслужил аплодисменты.

Стоит ли описывать, что последовало затем? Избавлю читателей от малоприятных эпизодов. Эрнесто явно перехватил в своем воодушевлении, и, когда все поднялись из-за стола, чтобы перейти в другие покои, он вдруг разрыдался. Какая нелепая сцена! Никто не мог сдержать смех; и никто не мог успокоить несчастного Эрнесто, он проплакал часа два.

VI

Как-то вечером в доме Валентина были гости. Немного: с полдюжины родственников и столько же друзей. А к одиннадцати часам осталось совсем мало.

Соорудили (мы здесь пользуемся привычным выражением) вист, в котором принял участие и сам Валентин. Эрнесто поначалу не хотел играть, он был не в духе… Отчего? Ему показалось, что Кларинья непривычно холодна с ним. Потом все-таки сел за ломберный столик, причем постарался устроиться так, чтобы видеть Кларинью, но та безучастно, а может и нарочно, отошла к окну поболтать с подругами.

Игра началась.

Вскоре игроки вошли в такой азарт, что даже дамы приблизились к полю битвы.

Азартнее всех играли Валентин и Эрнесто.

Все с интересом наблюдали за ходом игры, впрочем довольно спокойным, как вдруг Валентин заявил, обращаясь к Эрнесто:

— Я больше не играю!

— Почему? — спросил тот.

Двоюродный брат Валентина по имени Лусио тоже поглядел на Эрнесто и сказал:

— Ты прав.

— Да почему? — настаивал Эрнесто.

Валентин встал, швырнул карты на столик и презрительно обронил:

— Не желаю!

Лусио и еще один из гостей решили:

— Это повод для дуэли.

Воцарилась глубокая тишина. Лусио обратился к Эрнесто:

— Что вы намерены делать?

— Я?

— Ну да, только дуэль…

— Но у нас это не принято… Единственное, что я могу сделать, — ответить этому сеньору молчаливым презрением…

— Что-о? — спросил Валентин.

— Ответить молчаливым презрением, потому что вы…

— Кто я?

— Кто угодно!

— Вам придется дать мне удовлетворение!

— Удовлетворение?

— Конечно, — сказал Лусио.

— Да у нас же не принято…

— Защищать свою честь принято везде!

— Как оскорбленный, я выбираю оружие.

— Пистолеты, — предложил Лусио.

— Согласен, и пусть их зарядят как следует, — заключил Валентин.

Женщины замерли от страха. Они представить себе не могли, что же теперь будет. Наконец Кларинья обрела дар речи, и первые ее слова были обращены к мужу.

Но тот будто ничего не слышал. Смятение нарастало. Эрнесто все еще протестовал против такого способа решения спора, ссылаясь на то, что у нас это не в обычае. Но Валентин ничего другого не признавал.

После долгого препирательства Эрнесто наконец согласился на кровопролитие.

— Ладно, пусть будут пистолеты.

— И сейчас же, — потребовал Валентин.

— Сейчас?

— Да. В саду.

Эрнесто побледнел.

У Клариньи померк свет в глазах, и она, опустившись на диван, лишилась чувств.

Все засуетились.

Ей тотчас оказали необходимую помощь, и минут через пятнадцать она пришла в себя.

Кроме нее, в комнате остались лишь муж и один из гостей, который был врачом.

Завидев мужа, Кларинья тотчас вспомнила о том, что произошло. Она негромко вскрикнула, но Валентин поспешил ее успокоить:

— Ничего страшного не случилось…

— Но…

— И не случится.

— Ах!

— Это была шутка, Кларинья, мы обо всем договорились заранее. Дуэль состоится, но затем только, чтобы испытать Эрнесто. Неужели ты думаешь, я допустил бы что-нибудь другое?

— Ты говоришь серьезно?

— Конечно.

Врач подтвердил слова Валентина.

А тот добавил, что его секунданты уже обо всем договорились с секундантами Эрнесто, и те, и другие в курсе дела. Дуэль состоится через несколько минут.

— Ах, мне не верится!

— Клянусь… клянусь вот этой прелестной головкой…

И Валентин, склонившись к дивану, нежно поцеловал жену в лоб.

— А если б он тебя убил! — прошептала она.

И Валентин увидел, как по щекам ее покатились две слезинки. Ну чего еще желать мужу?

— Есть способ окончательно удостовериться в том, что это шутка, — вмешался врач. — Пусть принесут пистолеты.

Кларинья встала и прошла в другую комнату, окна которой выходили в сад. Там уже собрались остальные дамы.

Принесли пистолеты. Их зарядили у Клариньи на глазах и затем выстрелили из того и другого, дабы хозяйка дома убедилась, что они разряжены и дуэль не настоящая.

Валентин спустился в сад. Вышли секунданты с пистолетами. Женщины, также предупрежденные о характере предстоящей дуэли, остались в комнате, откуда был виден специально освещенный гирляндами лампочек сад.

Отмерили шаги, каждому из соперников вручили пистолет.

Эрнесто, у которого до той минуты был какой-то отрешенный вид, как только увидел в руке противника пистолет, задрожал всем телом, хотя у него был точно такой же и секунданты сказали, что оба заряжены.

Валентин стал целиться. А Эрнесто, как ни силился, не мог поднять руку. От волнения. И он сделал знак Валентину, чтобы тот подождал, вытащил платок и отер пот со лба.

Страх его еще более усилился, когда он услышал такие слова:

— Убитого мы закопаем тут же, в саду…

— Да, конечно. Уже послали копать могилу.

— Пусть выроют поглубже!

Один из секундантов начал считать до трех, хлопая в ладоши. При первом хлопке Эрнесто вздрогнул, после второго опустил руку, а когда ему напомнили, что надо прицелиться и при третьем хлопке стрелять, он выронил пистолет и протянул руку противнику.

— Я предпочитаю дать вам другое удовлетворение. Признаю, что я был неправ!

— Как? Вы предпочитаете?.. — хором воскликнули все.

— У меня есть причины не рисковать жизнью, — пояснил Эрнесто, — и я признаю, что был неправ.

На этом инцидент, казалось, был исчерпан. И тут раздался чей-то смех, мелодичный женский смех, но для Эрнесто он прозвучал как похоронная музыка, ибо смеялась Кларинья. Все обернулись к ней. Она взяла оба пистолета, прицелилась в Эрнесто и нажала на курки.

Теперь захохотали все.

Лицо Эрнесто покрылось страшной бледностью. Стало восковым.

Кларинья отшвырнула пистолеты и бросилась в объятия Валентина.

— Так ты, милый, даже со смертью шутки шутишь?

— Да, дорогая, но во имя любви!

Через несколько дней Эрнесто уехал путешествовать и в Рио-де-Жанейро никогда уже не возвратился.

А Валентин и Кларинья прожили жизнь в любви и согласии, у них родилось много детей.

КАПИТАН МЕНДОНСА

© Перевод И. Тынянова

I

Мы немного повздорили с моей избранницей сердца, и вот как-то вечером оказался я один на улице, не зная куда себя девать и не имея даже намерения поразвлечься, что весьма помогает в подобных случаях. Идти домой не хотелось, ибо это означало бы вступить в сражение с одиночеством и задумчивостью — двумя подругами, всегда готовыми подвести черту под любой размолвкой влюбленных.

Давали какой-то спектакль в театре Сан-Педро. Я даже не поинтересовался, что за пьеса; вошел, купил билет и сел на свое место как раз в тот момент, когда занавес уже взвился перед началом первого акта. И он обнадеживал, первый акт: начинался с убийства и заканчивался судом присяжных. Была там и девочка, не знавшая ни отца, ни матери, и ее похищал некто, закутанный по уши в плащ, в ком заподозрил я одного из этих безвестных родителей. Говорилось как-то смутно о каком-то маркизе, путешествующем инкогнито, и уже выглядывало из-за угла второе и скорое убийство, предметом какого намечалась на сей раз старая маркиза. Первый акт закончился под гром аплодисментов.

Едва опустился занавес, как начался обычный гомон; зрители клали программки на свои кресла и выходили подышать воздухом. Я, сидевший, к счастью, в таком месте, где никто мне не мог помешать, вытянул ноги и уперся взглядом во второй занавес, на котором вскоре, без особых усилий с моей стороны, появился разъяренный лик моей владычицы сердца, взирающий на меня с глухой угрозой.

— Каково ваше мнение о пьесе, сеньор Амарал?

Я обернулся в ту сторону, откуда услышал свое имя. Слева от меня сидел какой-то человек, преклонного уже возраста, одетый в военный мундир, и приветливо мне улыбался.

— Вы удивляетесь, что мне известно ваше имя? — спросил незнакомец.

— В самом деле, — отозвался я. — Что-то не припомню, где я вас видел.

— А вы меня никогда и не видели: я только сегодня приехал из Рио-Гранде-до-Сул. Я и сам никогда вас не видел и тем не менее признал сразу.

— Догадываюсь, — отвечал я. — Говорят, что я очень похож на моего отца. Вы, верно, знали его?

— Еще бы! Мы были товарищи по оружию. Полковник Амарал и капитан Мендонса считались в войсках примером верной дружбы.

— Теперь я припоминаю, что отец много рассказывал мне о капитане Мендонсе.

— Так вот, это я.

— Он очень тепло о вас говорил; считал, что вы были лучшим и самым верным его другом.

— Полковник был несправедлив, — сказал капитан, доставая табакерку, — я был больше чем самый верный, я был его единственный верный друг. Но ваш отец отличался осторожностью и не хотел, видимо, никого обидеть. Он был немного слабохарактерный, ваш отец; единственная наша с ним ссора возникла из-за того, что я как-то вечером назвал его простаком. Полковник вскипел, но в конце концов убедился… Хотите понюшку?

— Благодарствую.

Меня несколько удивило, что самый верный друг моего отца выказал такое неуважение к его памяти, и я усомнился, так ли уж крепка была эта их армейская дружба. Утвердило меня в этом сомнении и то, что отец, рассказывая о капитане Мендонсе, говорил, помнится, что это превосходнейший человек, но только… «у него одной какой-то клепки не хватает».

Я понаблюдал за капитаном, пока он вдыхал свой табак и стряхивал носовым платком с рубашки классическую и дозволенную каплю. Это был человек видной наружности, военной выправки, с блуждающим каким-то взглядом и с бородою от виска до виска, проходящей под подбородком, как полагается уважающему себя военному. Платье на нем было с иголочки, и вообще старый капитан имел вид человека, незнакомого с тяготами жизни.

Черты его не лишены были гармонии; однако этот смутный взгляд и густые, нависшие брови придавали его лицу неприятное выражение.

Мы разговорились о прошлом. Капитан рассказал мне о военной кампании против Росаса и об участии, какое они с отцом в ней принимали. Рассказ его отличался красочностью и живостью; он припоминал множество разных эпизодов, приводя весьма забавные подробности.

Минут через двадцать публика начала тревожиться из-за длительности антракта и оркестр каблуков исполнил симфонию нетерпенья.

Именно в этот момент к капитану приблизился какой-то человек и пригласил его зайти к себе в ложу. Капитан хотел отложить это до второго антракта, но человек настаивал, так что капитан в конце концов согласился и, пожимая мне руку, сказал:

— Скоро вернусь.

Я вновь остался один; каблуки уступили место скрипкам, и через несколько минут начался второй акт.

Поскольку все это меня не очень занимало, я устроился поудобней в кресле и с закрытыми глазами стал слушать монолог главного героя, сокрушающий сердца и грамматику.

Через короткое время вернул меня к действительности голос капитана. Я открыл глаза и увидел его стоящим у моего кресла.

— Знаете что? — сказал он. — Я иду ужинать. Хотите составить мне компанию?

— Не смогу; прошу меня извинить, — ответил я.

— Не принимаю никаких извинений; вообразите, что я — полковник и говорю вам: «Малыш, пошли ужинать!»

— Но дело в том, что я жду…

— Никого вы не ждете!

Подобный диалог стал уже порождать шепотки вокруг нас с капитаном. Ввиду такого настойчивого гостеприимства я счел разумным принять приглашение, чтоб не продолжать спор на публике и не вызвать еще более резкой ее реакции.

Мы вышли вместе.

— Для такого юнца, как вы, — сказал капитан, — время ужина, конечно, еще не настало; но я старик и к тому ж военный.

Я не откликнулся на эту реплику.

По правде сказать, я не стремился досмотреть спектакль. Единственное, к чему я стремился, — это как-то убить время. И хотя капитан не внушал мне особой симпатии, его учтивость по отношению ко мне и то обстоятельство, что он был боевым товарищем моего отца, делали его общество в данный момент приемлемей для меня, чем любое другое.

К этим мыслям прибавилось и то, что жизнь моя в последнее время протекала весьма однообразно, и забава с капитаном Мендонсой могла заполнить хоть одну ее страницу новым содержанием. Я говорю «забава», потому что во взгляде и мимике нового моего знакомца было нечто от эксцентрика и оригинала. А наткнуться на оригинал среди стольких скучных копий, какими переполнена человеческая жизнь, — согласитесь, это ли не удача?

И пошел я, следовательно, ужинать с капитаном, который не умолкал всю дорогу, вырывая из моих уст лишь редкое односложное восклицание.

Через несколько минут мы остановились перед старым и темным домом.

— Войдем, — сказал Мендонса.

— Что это за улица? — спросил я.

— Как, вы не узнаете? Где вы забыли вашу голову?! Это же улица Гуарда-Велья.

— А-а!..

Старик постучал три раза; через несколько секунд дверь заскрипела на своих петлях и мы оказались в сыром и темном коридоре.

— Что ж ты свет не несешь? — спросил Мендонса кого-то невидимого.

— Поторопился.

— Ладно; запри дверь. Дайте мне руку, сеньор Амарал; здесь несколько неудобно, но наверху нам будет лучше.

Я протянул ему руку.

— Что-то вы дрожите, — заметил капитан Мендонса.

Я и правда дрожал; в первый раз за все это время мелькнуло у меня подозрение, что этот якобы друг моего отца на самом деле какой-нибудь мошенник и что я попался в ловушку, как последний дурак.

Но отступать было поздно; малейшее проявление страха ухудшило бы дело. Поэтому я отвечал веселым голосом:

— А вы думаете, что можно не дрожать, входя в такой коридор, который, вы уж извините, словно ведет в самый ад?

— Вы почти угадали, — сказал капитан, увлекая меня вверх по лестнице.

— Почти?

— Да! Это не ад, это чистилище.

Я вздрогнул, услыхав такие слова; вся кровь прихлынула к сердцу, которое бешено забилось. Странная фигура капитана, странный дом, куда мы вошли, — все наполняло меня ужасом. К счастью, мы добрались наконец и вступили в комнату с газовым освещением и меблированную, как любая комната в обычном доме.

Полушутя и больше чтоб сохранить присутствие духа, я сказал с улыбкой:

— Ну что ж, чистилище имеет приятный вид: вместо кипящих котлов — диванчики.

— Мой драгоценный сеньор, — отозвался капитан, пристально глядя мне в глаза, что случилось впервые, ибо взгляд его всегда блуждал где-то, — мой драгоценный сеньор, если вы думаете таким способом вырвать у меня мою тайну, вы глубоко ошибаетесь. Я пригласил вас ужинать. На том и помиритесь.

Я ничего не ответил; слова капитана рассеяли мои подозрения, что он привел меня сюда с недоброй целью, но породили иные: я заподозрил, что капитан не в своем уме, и с этого момента каждая мелочь подтверждала мое новое открытие.

— Мальчик! — позвал капитан и, когда мальчик-негр появился, наказал ему: — Займись ужином; достань вино из ящика номер двадцать пять. Поспеши! Чтоб через четверть часа все было готово.

Слуга пошел исполнять приказание капитана, а последний, обернувшись ко мне, сказал:

— Присядьте и просмотрите какую-нибудь из этих книг. Я пойду переоденусь.

— Вы не вернетесь в театр? — спросил я.

— Нет.

II

Несколько минут спустя мы направились в столовую где-то в глубине дома. Ужин, стоящий на столе, был обилен и заманчив. В центре красовалось великолепное жаркое, поданное в холодном виде; а всякое печево, и сласти, и старое вино в бутылях дополняли трапезу капитана.

— Настоящий пир… — сказал я.

— Куда там!.. Пустяки!.. Обычный ужин!

У стола стояло три стула.

— Садитесь вот сюда, — сказал мне хозяин, указывая на средний, а сам садясь на тот, что был слева от меня. Я понял, что ожидается еще сотрапезник, но ничего не спросил. Да и не понадобилось спрашивать: через несколько секунд отворилась дверь напротив и из нее вышла девушка высокого роста и бледная лицом и, кивнув мне в знак приветствия, села на стул, стоящий справа от меня.

Я встал, и капитан представил меня своей дочери, которая звалась Аугуста.

Сознаюсь, присутствие девушки меня успокоило немного. Не только при мысли, что я не был более вынужден оставаться с глазу на глаз с таким странным человеком, как капитан Мендонса, но еще и потому, что присутствие молодой девушки в этом доме означало, что капитан если и был сумасшедший, как я подозревал, то был, по крайней мере, мирный сумасшедший.

Я постарался быть полюбезнее с моей соседкой, в то время как капитан разделывал рыбу с такой ловкостью и таким искусством, какие указывали на его глубокие познания по части яств и трапез.

— Мы должны подружиться, — сказал я Аугусте, — потому что наши отцы были друзьями.

Аугуста подняла на меня свои прекрасные зеленые глаза. Потом улыбнулась и опустила голову то ли от смущения, то ли из кокетства — я не разобрал. Я стал незаметно рассматривать ее. Красивая голова безупречной формы, правильный профиль, гладкая кожа, густые ресницы, а волосы — цвета золота, «сноп солнечных лучей», как говорят поэты.

А тем временем Мендонса закончил трудиться над рыбой и стал раскладывать ее по тарелкам. Аугуста молча играла ножом, может быть, затем, чтоб показать мне тонкость своих пальцев и округлость обнаженной по локоть руки.

— Что притихла, Аугуста? — спросил капитан, подвигая к ней тарелку с рыбой.

— Да нет, отец! Я грущу.

— Грустишь? С чего бы?

— Сама не знаю… Без причины.

Грусть без причины, в переводе на язык обычных понятий, зачастую означает скуку. Во всяком случае, я перевел слова девушки именно так и почувствовал себя уязвленным, к тому ж несправедливо. Чтоб развлечь девушку, я решил разрядить некоторую натянутость, царящую между нами троими. Я постарался не замечать поведения отца, которое казалось мне совершенно сумасбродным, и завел непринужденную беседу, словно бы находился среди старых друзей.

Аугусте, кажется, понравились мои речи; капитан тоже смеялся при случае как человек вполне разумный. А что до меня, то я был положительно в ударе и в голову мне то и дело приходили меткие изречения и остроумные шутки. Сын своего века, я отдал обильную дань каламбуру с такой легкостью, что заразил этой игрой и отца и дочь.

К концу ужина между нами воцарилось уже полное понимание.

— Хотите вернуться в театр? — спросил меня капитан.

— Ну вот еще! — отвечал я.

— Это значит, что вы предпочитаете наше общество, или вернее… общество Аугусты.

Подобная откровенность со стороны старика показалась мне несколько нескромной. По всей вероятности, я покраснел. Однако Аугуста нимало не смутилась и сказала с улыбкой:

— Если это так, то я не осталась в долгу, потому что я тоже предпочитаю сейчас ваше общество самому лучшему в мире спектаклю.

Откровенность Аугусты поразила меня еще больше, чем та, какую выказал ее отец. Но где тут было до глубоких раздумий, когда прекрасные зеленые глаза глядели на меня в упор, словно приглашая: «Будьте таким же, как до этой минуты».

— Перейдем в другую комнату, — сказал капитан, подымаясь.

Мы последовали за ним. Я подставил руку Аугусте, и капитан повел нас в другую комнату, не предназначенную, видно, для приема гостей. Мы сели — кроме старика, который пошел зажечь папиросу об одну из свечей канделябра, в то время как я быстрым взглядом оглядывал комнату, показавшуюся мне со всех точек зрения диковинной. Мебель была старая не только по фасону, но и по возрасту. Посредине стоял большой круглый стол, покрытый зеленой скатертью. На одной из стен привешены были несколько чучел животных. На противоположной была только сова, тоже набитая соломой, с глазами зеленого стекла, которые, хоть и неподвижные, казалось, пристально следили за каждым движением посетителей.

Мои прежние страхи снова вернулись ко мне в этой комнате. Я искоса взглянул на Аугусту, и она ответила на мой взгляд. Эта девушка была единственным звеном, связывающим меня сейчас с реальным миром, ибо все в этом доме казалось мне фантастическим и нереальным, и я уже начинал постигать, что именно имел в виду капитан, когда говорил мне про чистилище.

Несколько минут прошло в молчании; капитан, с папиросой во рту, расхаживал по комнате, заложив руки за спину, — поза, одинаково присущая и философу, погруженному в размышления, и глупцу, которому нечего сказать.

Внезапно он стал перед нами и, улыбаясь, обратился ко мне:

— Вы не находите, что малышка красива?

— Красавица, — ответил я.

— Какие дивные глаза, правда?

— Удивительные, и такие необычные.

— Это мое произведение делает мне честь, правда?

Я ответил одобрительной улыбкой. Что касается Аугусты, то она лишь заметила с пленительной простотой:

— Отец более честолюбив, чем я; ему нравится, когда говорят, что я недурна собою. Кто ж в этом сомневается?

— Заметьте, — сказал капитан, усаживаясь рядом со мною, — что малышка слишком простодушна для своего пола и возраста.

— По-моему, это не есть недостаток…

— Не уклоняйтесь от темы: правда есть правда. Аугуста не похожа на других девушек, которые имеют о себе весьма высокое мнение, но застенчиво улыбаются, если им говорят комплименты, и хмурят брови, если им их не говорят.

— Значит, мы наблюдаем счастливое исключение, — отозвался я, улыбаясь девушке, благодарно улыбнувшейся мне в ответ.

— То-то и есть, — сказал отец, — во всем исключение.

— Разумное воспитание, — поддержал я его, — может во многом…

— Не только воспитание, — перебил Мендонса, — но само происхождение. Происхождение — это всё или почти всё.

Я не понял, что, собственно, хотел он сказать. Аугуста же, кажется, поняла, потому что улыбнулась как-то лукаво и стала смотреть в потолок. Я бросил взгляд на капитана: он пристально рассматривал сову.

Разговор оживился снова на несколько минут, и под конец капитан, занятый, казалось, какой-то навязчивой мыслью, спросил меня:

— Так вы находите, что эти глаза хороши?

— Я уж сказал: столь же красивы, сколь необычны.

— Хотите, чтоб я отдал их вам? — спросил старик.

— Я был бы счастлив стать обладателем подобного сокровища, но…

— Что за церемонии! Если хотите, я их отдам вам; а не то так только покажу.

С этими словами капитан поднялся и подошел к Аугусте, которая наклонила голову над его сложенными ладонями. Старик сделал легкое движение, девушка подняла голову, и я увидел на ладонях отца два прекрасных глаза его дочери.

Я посмотрел на Аугусту. Она была страшна. На месте глаз зияли две черные дыры, как у черепа. Не могу описать, что я испытал; кричать я не мог — все во мне оледенело. Голова девушки представляла собою нечто омерзительное, не доступное никакому воображению; вообразите себе живой череп, говорящий, улыбающийся, устремивший на вас две пустые дыры, в которых за несколько мгновений до того сияли глаза, самые прекрасные в мире. Дыры, казалось, глядели на меня; девушка наблюдала мой ужас, сохраняя на устах ангельскую улыбку.

— Посмотрите на них поближе, — говорил старик, склоняясь надо мной, — пощупайте их и скажите, видели ли вы когда-нибудь более совершенную работу?

Что оставалось мне, как не повиноваться ему? Я взглянул на глаза, которые старик держал в руке. Но так было еще хуже! Два эти глаза были устремлены на меня словно бы с пониманием, подобно тем пустым дырам на лице девушки; отделенные от лица, они не утратили своей жизни; сетчатка хранила тот же свет и те же отражения. И казалось, что две ладони старика смотрят на меня этими двумя глазами.

Не знаю, сколько времени прошло; капитан снова подошел к Аугусте; она опустила голову, и старик вложил глаза на прежнее место.

Ужас продолжался.

— Вы бледны, — сказала Аугуста, принудив меня взглянуть на нее, уже принявшую свой прежний вид.

— Естественно, — пробормотал я, — происходит нечто…

— Невероятное? — спросил капитан, потирая руки.

— Истинно невероятное, — ответил я, — никогда б не подумал, что…

— Это еще пустяк! — воскликнул капитан. — И меня очень радует, что вы сочли невероятной такую малость, ибо это означает, что я смогу потрясти весь мир.

Я вынул платок, чтоб отереть пот, ручьями струящийся по лицу. В это мгновенье Аугуста встала и вышла из комнаты.

— Вы обратили внимание на ее походку? — спросил капитан. — Грациозна, да? Так все это — мое творение… В моей лаборатории создано.

— О-о!..

— Сущая правда. Пока что это — мой шедевр. И, думаю, вам не требуется лишних доказательств, вы, по-моему, и без того восхищены…

Я наклонил голову в знак согласия. Что мог поделать я, обыкновенный смертный, против этого человека и странного его создания, какие были, казалось мне, наделены неведомой, сверхъестественной силой?

Единственное, чего я страстно желал, — это вырваться отсюда. Но так, чтоб не оскорбить их обоих. Я жаждал, чтоб часы и минуты обрели крылья… но, к несчастью, как раз в самых острых обстоятельствах они ползут до ужаса медленно. Я от всего сердца проклинал мою размолвку с любимой, послужившую причиною встречи с подобным субъектом.

Капитан, вероятно, угадывал направление моих мыслей, потому что, помолчав, продолжал свои объяснения:

— Вы обязательно должны быть восхищены, хотя, безусловно, и напуганы, и раскаиваетесь в своей уступчивости. Но это ребячество, поверьте. Вы ничего не потеряли, придя сюда, — напротив, обрели: вы узнали вещи, какие мир узнает лишь много позднее. Вам не кажется, что так лучше?

— Кажется, — ответил я, сам не зная, что говорю.

Капитан продолжал:

— Аугуста — это мой шедевр. Продукт химии; я потратил более трех лет, чтоб явить миру это чудо; но… терпенье и труд все перетрут, а нрав у меня упорный. Первые попытки оканчивались неудачей; трижды малышка выходила из моих реторт весьма далекой от совершенства. Четвертый опыт стал вершиной моей науки. И когда эта вершина явилась на свет, я упал к ее ногам. Создатель поклонялся своему созданию!

В глазах у меня отразилось, видно, изумление, потому что старик сказал:

— Я вижу, вы испуганы всем этим, и нахожу ваш испуг естественным. Разве могли вы где-нибудь узнать о подобных вещах?

Он встал, прошелся по комнате и снова сел. В этот момент вошел мальчик-негр, неся на подносе кофе.

Присутствие мальчика заставило меня вздохнуть свободнее; я подумал, что это единственное истинно человеческое существо, какое может меня понять. Я стал кивать и подмигивать ему, но он словно не понял. И сразу же вышел, так что я снова остался один на один с моим собеседником.

— Пейте ваш кофе, друг мой, — сказал он, видя, что я в нерешимости — не из страха, а просто мне ничто в рот не лезло.

Я с трудом повиновался.

III

Аугуста снова вошла в комнату.

Старик обернулся, чтоб взглянуть на нее. Ни один на свете отец не смотрел когда-либо с большей любовью на свою дочь, чем этот. Заметно было, что любовь в нем подкреплена еще и гордостью: было во взгляде капитана некое даже высокомерие, какое вообще-то не вполне совместимо с отцовской нежностью.

Он был не отец, он был создатель.

А девушка? Она тоже, казалось, гордилась собою. Ей было радостно, что отец так ею восхищается, она знала, что она — его гордость, что все для него сосредоточено в ней, и отвечала ему взаимным чувством. Если бы «Одиссея» ожила, она ощутила бы ту же радость в присутствии Гомера.

Странная вещь! Меня влекло к этой женщине вопреки всем дьявольским таинствам ее появления на свет; меня охватывал рядом с нею какой-то незнаемый трепет — то ли любви, то ли восторга, то ли рокового влечения.

Когда я смотрел в ее глаза, мне трудно было оторваться от их взгляда — а я ведь уже видел прекрасные эти глаза на ладонях отца, уже гляделся с ужасом в эти две дыры — пустые, как глаза самой смерти…

А ночь понемногу сгущалась за стенами дома, шумы снаружи стихали, и мы погружались в глубокую тишину, так печально созвучную комнате, где я находился, и собеседникам, каких послал мне случай.

Теперь можно и уйти. Я поднялся и попросил у капитана разрешения на это.

— Рано еще, — отозвался он.

— Я завтра опять приду.

— Вы придете завтра и в любой другой день, когда вам вздумается. Но сегодня не спешите уходить. Не часто встречаются люди, подобные мне. Я — брат бога или, если хотите, бог на земле, ибо подобно ему владею даром созидания. И даже более искусен, ибо создал Аугусту, а он не всегда наделяет свои создания подобным совершенством. Возьмем, к примеру, готтентотов…

— Но, понимаете ли, — сказал я, — у меня назначена встреча.

— Вполне возможно, — заметил с улыбкой капитан, — но пока я вас еще не отпускаю.

— Зачем же так? — прервала Аугуста. — Пускай идет, только с условием, что завтра навестит нас снова.

— Навещу.

— Клянетесь?

— Клянусь.

Аугуста протянула мне руку.

— Решено! — сказала она. — Но если не сдержите слова…

— Он умрет, — заключил отец.

Холод пробежал у меня по спине от последних слов Мендонсы. Тем не менее я распрощался с хозяевами как мог любезнее и вышел.

— Жду вас завтра вечером, — сказал мне вслед капитан.

— До завтра, — ответил я.

Только на улице я вздохнул полной грудью. Я был свободен. Кончилась наконец эта пытка, которую и представить-то трудно. Я ускорил шаг и через полчаса был дома.

Но уснуть так и не смог. Мне все мерещился мой капитан с глазами Аугусты в ладонях, и образ юной его спутницы плавал в тумане моего воображения, как образ из сказаний Оссиана.

Кто были они, этот мужчина и эта девушка? И правда ли, что она — лишь продукт химических опытов старика? Оба они уверили меня в этом и в какой-то мере мне это доказали. Можно было предположить, что передо мною двое безумных, но эпизод с глазами опровергал подобную мысль. Да и сам я — находился ли еще в мире живых или уже ступил на порог призрачного и неведомого?

Только мой здравый ум спас меня от сумасшествия; другой, более слабый, не выдержал бы подобных испытаний. И лучше, если б не выдержал. Ибо основная причина, делающая мое положение таким невыносимым, заключалась именно в неколебимой трезвости моего рассудка. И весь искус, какому я подвергался, происходил как раз из противоборства моего разума и моих чувств: мои глаза видели, мой разум отрицал. Как согласовать эту очевидность с этим неверием?

Я не спал всю ночь. Наутро я приветствовал солнце, как долгожданного друга. Понял, что я у себя в комнате; слуга принес мне завтрак, полностью состоящий из вещей сугубо не потусторонних; я подошел к окну и уткнулся взглядом в здание палаты депутатов. Большего не требовалось: я был все еще на земле, и на земле был все еще этот проклятый капитан со своей дочкой.

Я предался размышлениям.

А кто знает, вдруг еще можно привести все в стройный порядок? Я припомнил разнообразные искания химии и алхимии. Всплыл в моей памяти фантастический рассказ Гофмана, в котором один алхимик оспаривал право на постижение секрета создавать искусственно человеческие существа. Так разве романтический вымысел прошлого не может стать реальностью настоящего? А если за капитаном стоит правда, то разве не послужит к моей славе, если я раскрою ее миру?

В каждом человеке живет червь тщеславия. Сознаюсь: предвидя триумф капитана, я не прочь был уцепиться за фалды его бессмертия. Трудно было поверить в его искусство. Ну а в Галилея разве так и поверили? А сколькие сомневались в Колумбе? Неверие сегодня — это превознесенье завтра. Истина непознанная не перестает быть истиной. Она — истина сама по себе, а не с общественного согласия. Мне пришла в голову мысль о тех звездах, какие астрономия открывает в наши дни, тогда как они перестали существовать уже много веков назад.

Резоны, резоны — один нелепее другого, а пуще всего хотел я урезонить самого себя. И под их влиянием, а скорей всего под магическим воздействием знакомых мне глаз, только я, едва стемнело, явился-таки в дом капитана, что на улице Гуарда-Велья.

Хозяин ждал меня.

— Я специально не выходил сегодня, — сказал он мне, — я хочу показать вам картину химических взаимодействий. Целый день работал, чтоб подготовить необходимые вещества.

Аугуста приняла меня с пленительной простотой. Я поцеловал ей руку, как поступали в старину, — обычай, замененный впоследствии рукопожатием, более, кстати, приличествующим нашему строгому веку.

— Я скучала без вас, — сказала она мне.

— Правда?

— Держу пари, что вы обо мне и не вспоминали.

— Вспоминал.

— Не верю.

— Почему?

— Потому что я — не дитя случая. Все остальные женщины — дети случая, одна лишь я могу похвалиться, что я — законная дочь, ибо я дочь науки и воли человека.

Речи Аугусты казались мне столь же странны, как и ее красота. Безусловно, это отец привил ей подобные мысли. Теория, какую она только что здесь развивала, была не менее фантастична, чем самое ее рождение. Признаюсь, атмосфера этого дома уже и меня привела в то странное состояние, в каком пребывали оба его обитателя. Потому-то я и ответил несколько мгновений спустя:

— Как бы я ни восхищался познаниями капитана, хочу напомнить, что он все же лишь использовал элементы, имеющиеся в природе, чтоб создать нечто, до сей поры недосягаемое для действия химических реактивов и приборов лабораторий.

— В какой-то степени вы правы, — сказал капитан, — но разве от этого я менее достоин восхищения?

— Напротив; и ни один смертный пока что не может похвалиться, что уподобился вам.

Аугуста благодарно улыбнулась мне. Мысль моя задержалась на мгновенье на этой улыбке, и капитан прочел, видно, что-то на моем лице, потому что, тоже улыбнувшись, сказал:

— Творение получилось совершенное, как видите, после многих проб. Последняя проба была вполне удачной, но чего-то все же не хватало для полноты картины. А я хотел, чтоб творение получилось столь же совершенным, как если б его создал тот, другой.

— Чего же не хватало? — спросил я.

— Вы разве не замечаете, — продолжал капитан, — как Аугуста радостно улыбается, когда невзначай похвалят ее красоту?

— Заметил.

— Так вот, предпоследняя Аугуста, вышедшая из моей лаборатории, не имела этого свойства; я забыл привить ей честолюбие. Творенье могло остаться как было, и я сознаю, что в глазах многих оно было б совершеннее, чем то, что вы видите. Но у меня был другой замысел: я хотел создать нечто, равное творению того, другого. Поэтому я снова привел все в исходное состояние и постарался ввести в общую массу большую дозу меркурия.

Не думаю, чтоб мое лицо выдало меня, но мысленно я сделал брезгливую гримасу. Я готов был верить в химическое происхождение Аугусты, но подробности ее «образования» меня как-то не удовлетворяли.

А капитан тем временем продолжал, глядя то на меня, то на дочь, в восхищении слушавшую его рассказ:

— Известно ли вам, что химия была названа древними, среди прочих имен, еще и наукой Гермеса. Считаю излишним напоминать вам, что Гермес — это греческое имя Меркурия, а «Меркурий» — это название химического элемента. Чтобы, трудясь над образованием человеческого существа, ввести в него сознание, надо влить в реторту унцию жидкого Меркурия. Чтоб создать честолюбие, надо удвоить эту дозу, ибо честолюбие, по моему мнению, есть не что иное, как расширение сознания; сжатие сознания я называю скромностью.

— Получается так, — возразил я, — что честолюбивый человек — это тот, в чьем организме заключена большая доза меркурия.

— Без всякого сомнения. Иначе и быть не может. Человек составлен из молекул и химических веществ, и кто сумеет соединить их воедино, достигнет всего.

— Всего?

— Вы правы: не всего, нет. Ибо великий секрет состоит в одном моем открытии и составляет, так сказать, основу жизни. И секрет этот умрет со мною вместе.

— Почему вы его лучше не раскроете, чтоб способствовать прогрессу человечества?

Капитан презрительно пожал плечами — это был единственный ответ, какого я добился.

Аугуста поднялась и, сев за фортепьяно, начала играть какую-то пьесу, похоже, сонату какого-нибудь немецкого композитора. Я попросил у капитана разрешения выкурить сигару, в то время как только что вошедшему слуге отдавались распоряжения насчет чая.

IV

После чаепития капитан сказал мне:

— Доктор Амарал, я подготовил на сегодня один опыт специально в вашу честь. Вы ведь знаете, что алмаз — это всего лишь кристаллизованный каменный уголь. Когда-то один ученый химик пытался превратить каменный уголь в алмаз, и я читал в одной статье, что ему удалось получить лишь алмазную пыль, не более того. Я достиг высшего: сейчас я покажу вам кусочек каменного угля и на ваших глазах превращу его в алмаз.

Аугуста пришла в восторг и захлопала в ладоши. Удивленный, я спросил у нее с улыбкой, в чем причина столь внезапного веселья.

— Мне так нравится смотреть на химические опыты! — отвечала она.

— Да, это, должно быть, интересно, — согласился я.

— И как еще! Я даже хотела просить отца, чтобы он сделал одну вещь для меня лично.

— А что именно?

— Я потом вам скажу.

Минут через пять мы все уже были в лаборатории капитана Мендонсы, какая представляла собою маленькую и темную комнату, полную соответственных приборов. Мы с Аугустой сели, в то время как ее отец подготовлял все для обещанного превращения.

Признаюсь, что, несмотря на мое любопытство, естественное для человека науки, внимание мое разрывалось между отцовой химией и дочериной грацией. Аугуста преображалась поистине фантастически: войдя в лабораторию, она вздохнула глубоко и с удовлетворением, как человек, вдыхающий душистый воздух полей. Чувствовалось, что она дышит родным воздухом. Я дотронулся до ее руки, и она, с непосредственностью, свойственной наивной чистоте, потянула мою руку к себе, взяла в свои и сжала в подоле платья. В это мгновенье капитан прошел мимо места, где мы сидели, взглянул на нас и чуть заметно улыбнулся.

— Видите, — шепнула она мне на ухо, — отец одобряет.

— А-а! — произнес я то ли весело, то ли испуганно при виде подобной откровенности со стороны молоденькой девушки.

Тем временем капитан усердно трудился над превращением угля в алмаз. Чтоб не задеть самолюбия изобретателя, я делал время от времени какое-нибудь замечание, на которое он каждый раз с готовностью отвечал. Однако же внимание мое было целиком поглощено Аугустой. Невозможно было скрыть это ни от кого: я уже любил ее. И, к вящей своей удаче, был любим ею. Женитьба была бы естественной развязкой этой взаимной привязанности. Но мог ли я жениться на ней, оставаясь добрым христианином? Эта мысль несколько смущала мой дух. Скрупулезность совести!

Девушка была продуктом химии; ее единственной купелью был сосуд с серой. Наука моего знакомца все это объясняла, но мое сознание отказывалось все это принять. А почему, собственно? Аугуста была не менее красива, чем любая другая красивая женщина, даже красивее, может быть, — по той же причине, по какой лист дерева, тщательно выписанный художником, красивее живого листа. Она была созданием искусства, и познания ее создателя очистили человеческий образ от всех погрешностей, чтоб создать образ идеальный, экземпляр, единственный в мире. О я, несчастный! Ведь именно эта идеальность будет разделять нас с нею в глазах всего света!

Не скажу, сколько времени употребил капитан на превращение угля; я потерял счет времени и смотрел только на девушку, впиваясь взглядом в ее прекрасные глаза, где заключалось все колдовство и все коварство морских глубин.

Внезапно едкий запах лаборатории стал ощущаться с большей силой. Я, непривычный к нему, почувствовал легкую дурноту и хотел было выйти, но Аугуста попросила меня остаться.

— Уже скоро! Уже скоро! — восторженно восклицал капитан.

Этот возглас был для нас указанием: я остался сидеть где сидел, созерцая его дочь. Наступила долгая тишина. Наконец мое экстатическое созерцание было прервано возгласом капитана:

— Готово!

И действительно, он подал нам на ладони алмаз, превосходнейший и лучшей воды. По величине он был вполовину меньше куска угля, послужившего для химической обработки. Я, после случая с созданием Аугусты, ничему уже больше не удивлялся. Я поздравил капитана. Что же касается дочери, то она бросилась ему на шею и крепко расцеловала.

— Я вижу, дорогой мой капитан, что так вы скоро разбогатеете. Вы можете превратить в алмазы столько угля, сколько захотите.

— Зачем? — спросил он. — В глазах исследователя природы алмаз и каменный уголь имеют одну цену.

— Да, но в глазах света…

— В глазах света алмаз — это богатство, я знаю; но богатство это — лишь относительное. Предположите, дорогой сеньор Амарал, что угольные копи всего мира при помощи некоей гигантской реторты обращаются в горы алмазов. На следующее утро мир проснулся бы нищим. Уголь — это богатство, алмаз — это роскошь.

— Согласен.

— Я делаю это, чтоб показать, что я умею и что познал; но я ничего никому не скажу. Пусть эта тайна останется со мной.

— Но разве вы трудитесь не из любви к науке?

— Нет. Я чувствую определенную любовь к науке, но это любовь платоническая. Я тружусь, чтоб показать, что познал и что могу сотворить. Что же касается других, то мне не важно, станет ли это им известно или нет. Пускай назовут меня эгоистом; я утверждаю, что я — философ. Хотите, я подарю вам этот алмаз как образец моего искусства и залог моего расположения к вам?

— Согласен, — ответил я.

— Вот он, берите; но помните всегда, что этот сверкающий камень, столь жадно отыскиваемый всеми, так дорого ценимый, способный разжечь войну между людьми… что этот камень — лишь кусок угля, и ничего более.

Я спрятал свой бриллиант, который и впрямь был великолепен, и покинул лабораторию вслед за капитаном и его дочерью. Наибольшее впечатление во всем этом производила на меня девушка. Я не променял бы ее на все драгоценные каменья в мире. Каждая минута, проведенная рядом с ней, увеличивала мою зачарованность. Я чувствовал, как наполняет меня всего безумие любви; еще день — и я буду неодолимо соединен с этой женщиной; расстаться с нею означало бы для меня смерть.

Когда мы вернулись в столовую, капитан Мендонса хлопнул себя по лбу и сказал дочери:

— Я и забыл! Ты ведь, кажется, хотела попросить меня о чем-то?

— Да… Но теперь уже поздно, лучше завтра. Вы ведь придете, доктор Амарал, правда?

— Без сомнения.

— В конце концов, — сказал капитан, — он привыкнет к моим работам… и поверит во все.

— Надеюсь. Вы так наглядно доказываете… Правда, очевидно, на вашей стороне; мир очень многого не знает.

Мендонса, слушая меня, так и светился от гордости. И взгляд его, более блуждающий, чем когда-либо, отражал, казалось, все головокружительное движение его мысли.

— Вы правы, — сказал он после короткого молчания, — я очень возвысился над прочими. Мой шедевр…

— Вот он… — прервал я, указав на Аугусту.

— Пока что… — отозвался капитан. — Но у меня на уме нечто еще более потрясающее: мне думается, я открыл способ создавать гениев.

— Как это?

— Беру человека с талантом, выдающимся или средним, или даже человека никчемного и делаю из него гения.

— Это нетрудно…

— Нетрудно? Да это почти невозможно. Я изучил это… Нет, не изучил, я открыл это, натолкнувшись на одно слово в арабской книге шестнадцатого века. Хотите, покажу?

Я не успел ответить. Капитан вышел и почти сразу же вернулся, неся в руках книгу ин-фолио, аляповато выполненную арабскими буквами, отпечатанными красной краской. Он еще раз пояснил мне свою идею, но как-то поспешно. Я не очень прислушивался: я не мог оторвать глаз от Аугусты.

Когда я уходил, была уже полночь. Аугуста, голосом нежным и умоляющим, спросила:

— Вы завтра придете?

— Приду!

Старик стоял к нам спиной; я поднес ее руку к губам и запечатлел на ней долгий и страстный поцелуй.

И ринулся прочь: я боялся ее, я боялся самого себя.

V

На следующий день, рано утром, мне подали записку от капитана Мендонсы.

«Важная новость! Дело идет о нашем счастье — вашем, моем и Аугусты. Приходите вечером обязательно».

Я выполнил его просьбу.

Меня приняла Аугуста и, взяв за обе руки, горячо сжала их в своих. Мы были одни; я осмелился поцеловать ее в щеку. Она густо покраснела, но немедля ответила на мой поцелуй.

— Я получил сегодня какую-то таинственную записку от вашего отца…

— Я знаю, — сказала она, — дело идет и правда о нашем счастье.

Разговор наш происходил на лестничной площадке.

— Входите! Входите! — крикнул из-за двери капитан.

Мы вошли.

Капитан был в большой комнате: он курил и расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину, точь-в-точь как в день нашей первой встречи. Он обнял меня и пригласил садиться.

— Дорогой доктор Амарал, — сказал он мне после того, как мы с ним сели, тогда как Аугуста осталась стоять, прислонясь к стулу отца, — редко случается, что фортуна снисходит до того, чтоб осчастливить сразу троих. Счастье — это самая редкая вещь на свете.

— Более редкая, чем жемчуг, — назидательно заметил я.

— Гораздо более редкая, да и более ценная. Известно, что Цезарь купил за шесть миллионов сестерциев одну жемчужину, чтоб подарить матери Брута, Сервилии. Чего б не дал он за ту, другую жемчужину, какую получил даром и какая помогла ему завоевать мир?

— Что ж это за жемчужина?

— Гений. Счастье — это гений.

Я был несколько раздосадован словами капитана. Я думал, что счастье, о котором идет речь, это для меня и для Аугусты — наша женитьба. И когда капитан заговорил про гений, я посмотрел на девушку такими грустными глазами, что она тотчас же поспешила мне на помощь:

— Но, отец, вы лучше начните сначала.

— Ты права; прости, если ученый пересилил во мне отца. Так вот, дорогой друг — даю вам отныне это звание, — речь идет о женитьбе.

— A-а!..

— Моя дочь призналась мне сегодня утром, что безумно любит вас и вы отвечаете ей взаимностью. Отсюда до женитьбы — один шаг.

— Вы правы: я безумно люблю вашу дочь и готов жениться на ней, если будет на то ваше согласие.

— Соглашаюсь, приветствую и благодарю.

Надо ли говорить, что ответ капитана, хоть и предвиденный, наполнил восторгом мое страждущее сердце? Я вскочил с места и весело пожал руку капитану.

— Понимаю, понимаю! — сказал старик. — И со мной бывало такое. Любовь — это почти все в жизни. Жизнь предстает нам в двух главных обличьях — любовь и наука. Кто понял это, тот достоин называться человеком. Власть и слава не мешают черепу Александра Македонского походить как две капли воды на череп любого фигляра. Никакие сокровища на земле не стоят простого цветка, растущего на берегу реки. Любовь — это сердце, наука — это мозг; а власть — это лишь холодный меч…

Я прервал эти надоедные разглагольствования о цене человеческого величия, сказав Аугусте, что жажду составить ее счастье и вместе с нею обеспечить спокойную и счастливую старость ее отцу.

— Об этом, зять, вы не беспокойтесь. Я обязательно буду счастлив, хотите ли вы того или нет. Человек моего склада не может быть несчастлив. Я держу свое счастье в руках, я не ставлю его в зависимость от пустых предрассудков общества.

Мы обменялись еще несколькими замечаниями на эту тему, пока наконец не взяла слова Аугуста:

— Но, отец, вы ж еще не сказали ему про наши условия.

— Имей терпенье, малышка, впереди у нас целый вечер.

— А о чем идет речь? — спросил я.

Мендонса отвечал:

— Речь идет об одном условии, о котором мне только что напомнила дочь; вы согласитесь, я уверен.

— Разумеется!

— Моя дочь, — продолжал капитан, — хочет, чтоб союз ваш был достоин ее и меня.

— А разве я не?..

— Вы во всем подходите, не хватает вам лишь одной мелочи…

— Богатств?

— Да что вы, каких богатств! Их у меня в избытке… То, чего вам не хватает, дорогой, есть именно то, чего у меня в избытке.

Я понимающе кивнул в ответ на эти слова, но только из вежливости, потому что в действительности не понял ничего.

Капитан рассеял мри сомнения.

— Вам не хватает гения, — сказал он.

— А-а!

— Моя дочь справедливо полагает, что потомок гения может сочетаться браком только с другим гением. Не могу же я отдать мое творение в грубые руки какого-нибудь готтентота! Очень может быть, что на общем фоне среди других людей вы действительно выделяетесь как талантливый человек (в моих-то глазах вы самое что ни на есть примитивное животное) по той же причине, по какой четыре канделябра хорошо освещают комнату и не в состоянии осветить небесный свод.

— Но…

— Если вам не по душе сравнение, приведу другое, обыденней: самая яркая звезда в небе бледна в сравнении с солнцем. Вы, сеньор, возможно, и яркая звезда, но я — солнце, и рядом со мною звезда стоит не больше, чем светляк или простая спичка.

Капитан произносил все эти слова с сатанинским видом, и взгляд его был более смутен, чем когда-либо. Я заподозрил, что мой приятель хоть и мудрец, но подвержен припадкам безумия. Как мне вырваться из его когтей? И хватит ли у меня мужества вырваться и покинуть Аугусту, с которой связывала меня роковая страсть?

Но тут вмешалась сама Аугуста.

— Нам это все давно известно, — обратилась она к отцу, — но не стоит твердить, что он ничтожен. Надо сделать так, чтоб он стал велик…

— Каким же образом? — спросил я.

— Введя в вас гений, — пояснил Мендонса.

Несмотря на то, что мы накануне вечером говорили на подобные темы, я не сразу понял, что он имеет в виду. Но он был столь милостив, что изложил мне свою идею со всей ясностью.

— После глубоких и тщательных изысканий я сделал открытие, что талант — это небольшое количество эфира, заключенное в одном из углублений мозга; а гений — это тот же эфир в стократном количестве. Чтоб наделить гением человека с талантом, достаточно ввести в указанное углубление еще девяносто девять равных доз чистого эфира. Эту именно операцию мы над вами и совершим.

Предоставляю воображению читателя вычислить долю ужаса, в какой поверг меня этот чудовищный проект моего будущего тестя!.. Ужаса, удвоившегося, когда Аугуста сказала:

— Это просто замечательно, что мой милый отец сделал такое открытие… Мы сегодня же сделаем операцию, ладно?

Что это? Передо мною двое сумасшедших? Или я попал в царство призраков? Я пристально взглянул на эту пару: оба были спокойны и довольны, словно разговор шел о самых обыденных вещах.

Мало-помалу я успокоился: вспомнил, что я крепкий мужчина и не им — старику и слабенькой девушке — осилить меня, толкнув на операцию, которую я считал самым настоящим убийством.

— Операцию сделаем сегодня, — сказала Аугуста после короткой паузы.

— Сегодня не получится, — отвечал я, — но завтра, в этот же час, обязательно.

— Почему не сегодня? — спросила дочь капитана.

— У меня еще дел много.

Капитан улыбнулся с таким видом, что, мол, нет, я не проглочу этой пилюли:

— Милый зять, я старик и знаю все приемы лжи. Отсрочка, которую вы просите, — это весьма примитивная отговорка. Не лучше разве превратиться сегодня в светило, каким гордится человечество, в соперника бога, чем оставаться до завтра заурядным человеком, как все вокруг?

— Безусловно; но завтра у нас будет больше времени…

— Я отыму у вас не более получаса.

— Ладно, пускай сегодня. Но я хотел бы сейчас располагать хоть тремя четвертями часа, после чего я вернусь и буду в вашем распоряжении.

Старый Мендонса притворился, что соглашается.

— Хорошо; но чтоб вы убедились, что я уже позаботился о вас, зайдемте на минуту в лабораторию — и вы увидите сами ту дозу эфира, что я собираюсь ввести вам в мозг.

Мы двинулись в лабораторию — Аугуста, под руку со мною, капитан с фонарем впереди. В другое время я бы спросил, зачем мы так, на всех парусах… Но в ту минуту мною владело одно желание — оказаться как можно дальше от этого дома.

И тем не менее странная сила держала меня в плену, мешая вырваться, — то была Аугуста. Эта девушка оказывала на меня воздействие и сладостное и горестное одновременно; я чувствовал себя ее рабом, и жизнь моя словно растворялась в ее жизни; это было какое-то очарованное безумие.

Капитан вынул из ящика черного дерева флакон с эфиром. Вернее, это он мне сказал, что с эфиром, потому что я не увидел внутри этого флакона решительно ничего, и в ответ на мое недоумение он разъяснил:

— А разве гений необходимо видеть? Уверяю вас, что здесь, в этом флаконе, находится девяносто девять доз эфира, которые вкупе с единственной дозой, дарованной вам природой, составят отличную сотню.

Девушка взяла флакон и стала рассматривать на свет. Что же касается меня, то я решил изобличить капитана посредством моей пресловутой простоты.

— Вы даете слово, — спросил я, — что тут гений высшего качества?

— Даю слово. Но зачем вам верить мне на слово? Вы вскоре сами убедитесь.

Сказав это, он схватил меня за локоть с такой силой, что я пошатнулся. Я понял, что роковая минута настала. Я попытался высвободиться из его когтей, но тотчас же ощутил, как упали мне на голову несколько капель какой-то ледяной жидкости… Силы оставили меня, ноги подогнулись — я как сноп повалился наземь.

Не смогу описать вам в точности весь ужас пытки, какую вынес: я видел и слышал все, что делалось вокруг, но был не в состоянии шевельнуться или произнести хоть слово.

— Вздумал бороться со мной, ничтожество? — говорил химик. — Бороться с человеком, который сделает тебя счастливым?! Преждевременная неблагодарность! Завтра ты будешь обнимать меня и горячо благодарить!

Я перевел взгляд на Аугусту: дочь капитана держала наготове длинный скальпель, в то время как старик осторожно пытался ввести в известный нам флакон тончайшую резиновую трубку, предназначенную для того, чтоб переместить эфир из флакона в мой мозг.

Не знаю, сколько времени заняли приготовления к моей пытке… Знаю лишь, что отец и дочь приблизились ко мне: он нес скальпель, она — флакон.

— Аугуста, — сказал капитан, — будь осторожна. Чтоб ни капли эфира не пропало. Возьми-ка вон тот канделябр. Хорошо. Присядь вот сюда, на скамеечку. Я проткну ему голову. Едва я выдерну скальпель, введи трубку и потяни за эту пружинку. Двух минут хватит, вот тебе часы.

Я слышал все это, обливаясь холодным потом. Внезапно глаза мои словно провалились куда-то внутрь; фигура капитана приняла чудовищные, фантастические размеры; комната наполнилась желто-зеленым светом, и все предметы стали постепенно терять свою форму… И все вокруг меня погрузилось в густые сумерки.

Я ощутил острую боль на макушке; что-то острое вонзилось мне в мозг. Больше я ничего не чувствовал. Думаю, что я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, в лаборатории никого не было: отец с дочерью исчезли. Где-то впереди мне померещился какой-то занавес. Чей-то громкий, резкий голос раздался в моих ушах:

— Ну же! Просыпайтесь!

— Что такое?

— Просыпайтесь! Если хотите спать, так спите дома, для этого не надо идти в театр.

Я наконец совсем открыл глаза и увидел рядом с собою незнакомого человека; я сидел в кресле, в зрительном зале театра Сан-Педро.

— Пошевеливайтесь, — сказал человек, — мне запирать пора.

— А спектакль разве кончился?

— Десять минут тому назад.

— И я все это время проспал?

— Как убитый.

— Какой позор!

— Да уж, выглядело это неважно; все, кто сидел близко, смеялись, глядя на вас: вы чуть ли не половину спектакля проспали… И все время дергались, страшный, видно, сон приснился?

— Да, кошмар… Вы уж извините, я сейчас уйду.

И я ушел, поклявшись, что больше никогда, как бы ни скребло на сердце, не пойду смотреть ультраромантическую драму: прескучны все до одной…

Когда я выходил на улицу, меня окликнул швейцар и подал мне записку от капитана Мендонсы. В ней было сказано следующее:

«Дорогой доктор Амарал! Я совсем недавно вернулся на свое место и увидел Вас так сладко спящим, что почел за лучшее удалиться, оставив Вам эту записку с просьбой посетить меня когда вам вздумается, чем буду крайне польщен.

Мендонса.

10 часов вечера».

Ну да, я знал теперь, что Мендонса из реальной жизни — это не Мендонса из моего сна… и, однако, я так и не пошел к нему. Пускай орут злопыхатели — ты все-таки царствуешь над миром, о суеверие!

С ГЛАЗ ДОЛОЙ

© Перевод Т. Коробкина

I

Говоря по правде, жаль, что дочь дезембаргадора[103], девушка с такими моральными и физическими данными, ничуть не волновала бакалавра Агиара. Но не торопитесь с выводами, уважаемая читательница, потому что имя бакалавра Агиара также ничего не говорило сердцу Серафины, и это несмотря на все таланты бакалавра, редкое изящество манер и прочие достоинства, которыми обычно наделяют героя романа.

Однако перед вами не роман, а подлинная и правдивая история, вот почему повествование это невелико по размеру и лишено красот стиля и пространных рассуждений. Рассказываю все, как было на самом деле.

Теперь, когда вам известно, что эти двое не любили друг друга и даже не помышляли об этом, следует сказать, что их родители как раз желали, рассчитывали, а быть может, и имели свой интерес в том, чтобы их дети полюбили друг друга и поженились. Однако родители полагают, а господь располагает. Комендадор [104] Агиар, отец бакалавра, особенно настаивал на женитьбе, потому что хотел, чтобы сын занялся политикой, а сделать это, как ему казалось, много проще, стань его сын зятем дезембаргадора, весьма активного члена одной из партий и в тот момент депутата генеральной ассамблеи.

В свою очередь дезембаргадор полагал, что его дочери неплохо бы получить свою долю в богатом наследстве, которое должно было перейти к сыну комендадора после смерти отца.

Какая жалость, что эти двое — надежда своих родителей — разрушали все планы, глядя друг на друга с полным равнодушием. Семьи часто обменивались визитами, сходясь то на вечеринки, то на праздники, однако ни Жоан, ни Серафина не делали даже шага навстречу друг другу. Нужно было срочно принимать меры, и комендадор решил разузнать, что у сына на уме.

— Жоан, — начал как-то воскресным вечером отец, оставшись после чая в кабинете с сыном наедине, — ты никогда не думал посвятить себя политике?

— Что ты! Избави бог! — испуганно отвечал бакалавр. — Чего ради мне думать о политике?

— Ради того же, что и все…

— Но у меня нет призвания.

— Появится.

Жоан улыбнулся.

Отец продолжал:

— Я неспроста спросил тебя об этом. Один человек задал мне этот вопрос, и я вынужден был промолчать, имея в виду одно весьма важное обстоятельство.

— Какое же?

— Мне сказали, что ты часто бываешь на лекциях и собраниях вместе с дезембаргадором.

— А как же иначе — ведь мы дружим домами.

— И я так ответил. Того, кто спрашивал, похоже, убедил мой ответ, но, как видно, он имел в виду другое…

Бакалавр выжидательно глядел на отца, а тот раскуривал сигару.

— Он предположил, — продолжал комендадор, пуская дым, — что ты ходишь… я хочу сказать… что ты надеешься… одним словом, что ты влюблен.

— Влюблен?

— Вот именно.

— В дезембаргадора?

— Ну и шутник! В дочку дезембаргадора.

Жоан Агиар расхохотался. Отец засмеялся тоже, хотя это был скорее не смех, а гримаса.

Воцарилось молчание.

— Однако что тут смешного? — спросил комендадор. — Ведь даже дети влюбляются. А тебе пора жениться, ей — выходить замуж. Наши семьи общаются. Вы часто бываете вместе. Стоит ли удивляться, что посторонний человек мог сделать такое предположение?

— Ты прав, но все это не так.

— Тем лучше… или — тем хуже.

— Хуже?

— Проказник! — продолжал отец шутливым тоном. — Может, ты считаешь, что она засиделась? Если ты хочешь знать мое мнение, то из девиц нашего круга ни одна не может с нею сравниться.

— Даже так?

— А разве нет?

— Я этого не нахожу.

— Ты полагаешь, что она…

— Нет, она очень красива, у нее множество достоинств, однако я не считаю ее самой красивой и самой достойной из всех, кого мы знаем…

— Назови мне любую другую…

— Ну, их много!

— Назови хоть одну.

— Сесилия, например, Сесилия Родригес, на мой взгляд, гораздо красивее.

— Да она просто кривляка!

— Папа! — воскликнул Жоан Агиар таким оскорбленным тоном, что комендадор застыл от изумления.

— Что такое? — спросил он.

Жоан Агиар не ответил. Комендадор наморщил лоб и вопросительно взглянул на молчавшего сына. Он прочел, нет, скорее угадал нечто катастрофическое; катастрофическое, поймите меня правильно, для его брачно-политических или политико-брачных, не знаю, как лучше, интересов.

— Надо ли это понимать так, что… — начал было комендадор.

— Что я ее люблю? — насмешливо перебил его сын.

— Я не это хотел тебя спросить, — возразил комендадор (хотя именно это он и собирался спросить), — но раз ты сам коснулся этого вопроса, то будет неплохо, если ты скажешь мне…

— Правду?

— Чистейшую правду.

— Я люблю ее, она любит меня, и, пользуясь этим случаем, я хочу, папа…

— Не продолжай, Жоан.

Бакалавр испуганно умолк.

— Ты хочешь жениться, не так ли? Неужели ты сам не видишь, что это невозможно? Я не хочу сказать, что это невозможно вообще: всякое случается на этом свете, если того требует природа. Но ведь у общества свои законы, которые мы не должны нарушать, а согласно этим законам такая женитьба невозможна.

— Невозможна!

— Ты принесешь невесте в дар мое имущество, свой диплом бакалавра и карьеру. А что даст тебе она? Даже красоту и ту — нет, потому что ты один считаешь ее красивой. Кроме того, и это главное, у ее семьи дурная слава.

— Клевета!

— Пусть так, но эту клевету повторяют, в нее верят, а поскольку ты не сможешь накануне свадьбы открыто опровергнуть то, что говорят, и доказать, что всё это неправда, то клевета так и останется неразоблаченной.

Бакалавр впервые говорил с отцом о том, что его мучило. Слушая доводы отца, он не сразу нашелся, что сказать, и лишь прерывал его речь восклицаниями. Комендадор продолжал в том же духе и в заключение выразил надежду, что сын не доставит ему тяжкого разочарования под конец жизни.

— Почему ты не увлекся дочерью дезембаргадора или любой другой того же круга? Сесилии никогда не бывать моей невесткой. Разумеется, она может выйти за тебя замуж, но тогда ты мне больше не сын.

Жоан Агиар не знал, что ответить. Но даже если бы и знал, то не сумел бы этого сделать, потому что, когда он собрался с мыслями, отец уже вышел.

Бакалавр пошел к себе в комнату.

II

Там Жоан Агиар дал волю досаде и раздражению и пообещал себе самому, что женится на прекрасной Сесилии, пусть даже наперекор отцовской воле. Ведь ее любовь стала для него жизненно необходимой… Стоило, однако, бедному влюбленному прийти к такому решению, как он тут же утратил желание бороться. Борьба, как видно, была ненавистна и ему, и его отцу, во всяком случае, не сулила радости им обоим. Слова отца о семье его возлюбленной произвели впечатление на Жоана Агиара, однако он решил, что, даже если эти сплетни правда, они не имеют отношения к прекрасной Сесилии, чьи моральные качества выше всяких похвал.

Ночь прошла в этих и других размышлениях, наконец бакалавр уснул, а наутро неожиданно пришедшая мысль рассеяла дурное настроение, владевшее им накануне.

— Все можно преодолеть, — сказал он, — нужно только не изменять себе.

Заговорив с сыном, комендадор, наверно, сделал самый трудный шаг; когда же понятная неловкость от разговора прошла, дело с женитьбой стало день ото дня продвигаться вперед. Визиты в дом дезембаргадора участились; частыми стали и посещения дома комендадора. Молодые люди были принуждены постоянно видеть друг друга; причем если Жоан Агиар казался равнодушным, то Серафина явно была с ним холодна. Они не утратили былого взаимного уважения; однако положение, в которое их поставили родители, отвращало их друг от друга, и скрывать это отвращение не помогала даже учтивость.

Тем временем, дорогая читательница, дезембаргадор сделал дочери такое же внушение, что и комендадор сыну. Достоинства бакалавра были подчеркнуты в высшей степени умело; на денежные мотивы замужества, или, лучше сказать, на его выгодность, только намекнули, и так, чтоб перед глазами молодой девушки предстало блестящее будущее, жемчуга и кареты.

К несчастью (все было против двух отцов), сердце Серафины, как и Жоана Агиара, было занято: Серафина любила другого. Сказать об этом отцу она не осмелилась, а матери призналась. Мать не одобрила, но и не отвергла ее выбора, потому что во всем полагалась на мужа, которому и рассказала о признании дочери.

— Это просто безумие, — воскликнул дезембаргадор. — У этого молодого человека (избранника) доброе сердце, отличная карьера, но для него карьера прежде всего, и потом… мне кажется, он несколько легкомыслен.

Серафина долго плакала, узнав мнение отца, однако тот ничего не узнал про эти слезы, а если бы и узнал, то все равно не изменил бы своего намерения. Ведь, принимая решение, серьезный человек не должен его менять из-за каких-то женских слез и тем самым ставить себя в смешное положение. К тому же упорство — это свидетельство характера, а дезембаргадор был и хотел быть человеком с характером. Из этого следует, что Серафина плакала понапрасну и что, только преступив законы послушания, могла она осуществить то, к чему влекло ее сердце.

Как же она поступила? Решила выждать.

— Когда отец увидит мое постоянство, — думала Серафина, — он согласится выдать меня за того, кого я люблю.

Сказав это, она стала вспоминать подруг, с которыми случилось то же самое и которые терпением и упорством одолели родителей. Чужой пример вдохновил ее; она решила быть стойкой.

К тому же у дочери дезембаргадора была еще одна надежда: сын комендадора мог жениться на другой, в этом не было ничего невозможного или невероятного.

Так что с Жоаном Агиаром ей следовало быть крайне сдержанной и не подавать ему никаких надежд, иначе ситуация грозила стать рискованной и привести к победе отца. Серафина, однако, не знала, что те же мысли одолевали и Жоана Агиара, и потому он старался быть с нею холодным.

Однажды, когда обе семьи находились в Андараи́ в усадьбе комендадора, случилось так, что Серафина и Жоан Агиар оказались в тополиной аллее в тот самый момент, когда там никого не было. Оба испытали неловкость от встречи, которой хотели бы избежать всей душой, но это было невозможно, да и некрасиво.

Жоан Агиар решил поздороваться и пройти мимо, словно бы погруженный в размышления. Однако он перестарался и, не заметив лежавший на дороге тростник, споткнулся и упал.

Девушка шагнула к нему, когда Жоан поспешно поднимался.

— Вы ушиблись? — спросила она.

— Нет, дона Серафина, не ушибся, — отвечал он, отряхивая платком колени и руки.

— Папа без конца бранит управляющего, но все без толку.

Жоан Агиар поднял тростник и зашвырнул его в бамбуковые заросли. Тем временем к ним приближался молодой человек — один из гостей, и Серафина несколько смутилась при его появлении, но не потому, что он подошел, а потому, что застал ее за беседой с бакалавром. Проницательная читательница уже догадалась, что это был возлюбленный Серафины; и Жоан Агиар, не менее проницательный, чем читательница, догадался о том же самом.

«Тем лучше», — подумал он.

Раскланявшись с девушкой и молодым человеком, Жоан пошел прочь, но тут Серафина любезно его окликнула.

— Вы не составите нам компанию? — спросила она.

— С удовольствием, — помедлив, ответил Жоан Агиар.

Серафина подала знак возлюбленному, чтобы тот не волновался, и теперь уже втроем они продолжали беседовать о вещах, не имеющих особого отношения к нашей истории.

Впрочем, нет, кое-что важное, о чем я не могу не упомянуть, все-таки было.

Таварес, возлюбленный дочери дезембаргадора, не понял, что Серафина пригласила на прогулку сына комендадора только для того, чтобы родители не застали ее наедине с возлюбленным, — ведь это могло осложнить ситуацию. Есть влюбленные, которым нужно все объяснить; Таварес был из их числа. Умный и догадливый во всех прочих делах, тут он оказался настоящим тупицей.

Вот почему на лице Тавареса, выражение которого уже не было безоблачным, разыгралась целая буря, когда он услыхал приглашение Серафины. Это также не укрылось от бакалавра.

— А знаете, доктор Агиар упал! — сказала Серафина, глядя на Тавареса.

— Как?

— Ничего страшного, — отвечал бакалавр, — я нисколько не ушибся; скорее… это было нелепо.

— Ну нет! — запротестовала девушка.

— Упавший всегда выглядит нелепо, — снова произнес Жоан Агиар непререкаемым тоном. — Могу вообразить, что меня ожидало, будь я…

— Кем? — поинтересовалась Серафина.

— Вашим возлюбленным.

— Что за странная мысль! — воскликнула Серафина.

— Ну почему же странная? — заметил Таварес, иронически усмехаясь.

Серафина испуганно опустила глаза.

Жоан Агиар, смеясь, ответил:

— На свете нет ничего невозможного, но такое вряд ли возможно.

Серафина бросила осуждающий взгляд на возлюбленного и с улыбкой обернулась к бакалавру.

— Вы ведь не хотели меня обидеть, правда?

— О! Как можно? Я хотел сказать…

— Сюда идет Сесилия! — сообщила возникшая в конце аллеи младшая сестренка Серафины.

Серафина, смотревшая на сына комендадора, заметила, как он вздрогнул, и улыбнулась. Бакалавр поглядел в ту сторону, откуда вскоре появилась дама его сердца. Дочь дезембаргадора наклонилась к Таваресу и шепнула ему:

— Вот то, из-за чего он так сказал.

«Тем» была подходившая Сесилия, не такая прекрасная, как того хотелось Жоану, но вовсе не такая некрасивая, какой она казалась комендадору.

Эта случайная встреча в тополиной аллее, падение Жоана, появление Тавареса и Сесилии — всё это пришлось как нельзя кстати и успокоило двух молодых людей, обреченных родителями на брак, к которому они отнюдь не стремились.

III

Два приговоренных к браку врага, конечно же, стали союзниками. Союз их складывался небыстро, потому что, несмотря ни на что, прошло еще несколько недель, прежде чем они смогли известить друг друга о положении дел.

Бакалавр заговорил о делах первый и был немало удивлен, узнав, что и дезембаргадор питает в отношении дочери те же надежды, что его отец относительно него. Уж не сговорились ли их родители? — был тот вопрос, который занимал обоих. Однако сговорились их отцы или нет, грозившая им опасность от этого не становилась меньше или больше.

— Да, без сомнения, — говорил Жоан Агиар, — без сомнения, я был бы счастлив, если бы желание наших родителей совпало с влечением наших сердец, но, увы, между нами — пропасть, и наш союз был бы…

— Несчастьем, — бесстрашно закончила фразу Серафина. — Что до меня, то я полагаюсь на время, и особенно — на самоё себя. Насильно никто не потащит меня в церковь, а если и потащит, то не сможет вырвать у меня согласия.

— И потом, союзу наших родителей, — сказал Жоан Агиар, — мы можем противопоставить наш союз… нас четверых.

Девушка отрицательно покачала головою.

— Для чего? — спросила она.

— Но ведь…

— Настоящий союзник — это воля. Вы полагаете, что вас можно принудить? Значит, вы не любите…

— О, я люблю так, как только можно любить!

— Да-да…

— Вы — прекрасны, но и Сесилия — тоже прекрасна, однако не в красоте дело: я люблю в ней несравненную душу, которой наделил ее господь!

— И давно вы любите друг друга?

— Семь месяцев.

— Странно, она ничего мне не говорила.

— Быть может, она опасалась…

— Опасалась?

— Ну да, открыть свою сердечную тайну. Конечно, тут нет никакого преступления, но, быть может, она так поступала от излишней скромности.

— Вы правы, — помолчав, сказала Серафина. — Я ведь тоже ничего ей не говорила о своих чувствах. Кроме того, мы не так уж с ней близки.

— А должны быть близки, будете близки, — отвечал сын комендадора. — Ведь вы родились, чтобы стать подругами: вы обе добрые и прекрасные. Сесилия — ангел… Если бы вы знали, что она мне ответила, когда я рассказал ей о намерении моего отца!

— Что же?

— Она протянула мне руку; вот все, что она мне ответила; но жест этот был так красноречив! Я понял его как выражение доверия.

— Наверное, вы счастливее меня?

— Ах…

— Но не будем больше об этом. Главное, что вы и я сделали хороший выбор. Небо защитит нас, я в этом уверена.

Их беседы были долгими, чистосердечными и откровенными. Родители обоих, которым была абсолютно не известна тема этих бесед, воображали, что все идет своим чередом, и не только им не мешали, но даже устраивали эти встречи.

Благодаря такому заблуждению эти двое могли предаваться беседам, в которых каждый изливал свое собственное сердце и говорил о своем избраннике. Это был не диалог, а два монолога, иногда прерываемые, но всегда долгие и полные воодушевления.

Со временем они сошлись еще ближе и поверяли друг другу свои надежды, тревоги, подозрения, словом, все чувства, которые сопровождают любовь; они утешали друг друга и советовались в тех случаях, когда одному из них были необходимы утешение или совет.

Однажды комендадор сказал сыну, что о его ухаживании за дочерью дезембаргадора стало известно всем и что свадьба может состояться до конца года.

Жоан Агиар спустился с небес на землю. Он понял: отец обманулся, как, должно быть, обманулись и другие.

— Но ведь между нами ничего нет, папа.

— Ничего?

— Клянусь тебе…

— Тогда уходи и забудь о том, что я сказал тебе…

— Но…

Комендадора уже не было рядом. Жоан Агиар остался один на один с новой проблемой. Потребность излить душу стала для него уже привычной. А кто как не Серафина могла его понять? Они находились в одинаковом положении, у них был общий интерес; к тому же в Серафине, как ни в ком другом, сочетались чуткость, вдумчивость, осмотрительность и доверительность. Если даже кто-то и мог выслушать его, то совсем не так, как дочь дезембаргадора, с присущими ей изяществом и нежностью; это заставляло Жоана Агиара сожалеть о том, что не ему выпало ее осчастливить.

— Отец прав, — не раз говорил он себе, — не люби я другую, я мог бы полюбить Серафину, которая ничем не хуже Сесилии. Но это невозможно: мое сердце занято…

Обстоятельства меж тем все усложнялись, семья твердила Жоану, что ему не найти лучшей невесты, чем дочь дезембаргадора. И вот, чтобы положить конец этим разговорам и последовать велению сердца, бакалавр решил украсть Сесилию; странная, рожденная отчаянием идея, поскольку отец и мать возлюбленной вовсе не противились их браку. Вскоре он сам был вынужден признать нелепость подобной затеи. То же самое высказала ему Серафина, дружески отчитав его.

— Что за мысль! — воскликнула девушка. — Это не только не нужно, но и… но и непристойно. Знайте, если вы это сделаете, я перестану с вами разговаривать…

— И вы бы никогда меня не простили?

— Никогда!

— Значит, плохи мои дела.

— Мои — тоже.

— Быть любимым, счастливым, просто счастливым изо дня в день и всю жизнь…

— Ах, вот вы о чем!

— Не верите?

— Хотелось бы верить. Но сдается мне, что счастье, о котором мы мечтаем, придумано нами и скорее химера, чем реальность.

— Я, кажется, догадываюсь… — сказал Жоан Агиар.

— О чем?

— Вы поссорились?

— Ничего подобного, у нас все в порядке; никогда нам не было вместе так хорошо, как теперь.

— Но…

— Неужели никогда сомнение не закрадывается вам в сердце? Разве Таварес не из того же теста, что другие?

Жоан Агиар задумался на несколько мгновений.

— Возможно, вы и правы, — сказал он наконец. — Реальность не всегда такова, какой мы ее себе воображаем. Но в этом-то и состоит гармония жизни, великое совершенство человека. Ведь если бы мы видели реальность такой, какая она есть на самом деле, никто бы даже пальцем не пошевельнул во имя того, чтобы стать счастливым…

— Это правда! — воскликнула девушка и задумалась, а бакалавр тем временем любовался ее восхитительной головкой и очаровательной прической, в которую были уложены ее волосы.

Читательница, надо полагать, не со всем согласна в рассуждениях наших героев о счастье. Что касается меня, то я допускаю, что Жоан Агиар сказал не то, что думал; точнее, не то, что думал прежде; возможно, и у Серафины была своя тайна, и она могла повлиять на ее мысли и чувства. Бакалавр не раз говорил, что, будь она волшебницей, она легко бы обходилась без волшебной палочки: ей хватило бы слова.

IV

Однажды Серафина получила от Тавареса письмо, где он писал, что больше не намерен у них бывать, так как ее отец с ним крайне неприветлив, особенно в последнее время.

Таварес явно преувеличивал, он был слишком, порою по-детски, мнителен; конечно, дезембаргадор охладел к нему, узнав о его намерениях; возможно и даже очень вероятно, что приветливость хозяина несколько поубавилась. Ну а воображение Тавареса довершило дело.

Бьюсь об заклад, что на месте Тавареса читатель стал бы вдвойне любезен с отцом Серафины и попытался бы вновь завоевать его расположение, продолжая тем временем наслаждаться счастьем созерцать ту, что владела его помыслами. Таварес поступил иначе: он тут же разорвал все узы.

Серафина искренне переживала случившееся. Она написала Таваресу, чтобы он хорошенько подумал и вернулся. Но ее возлюбленный был человеком упрямым; он не уступил и не стал снова бывать у них в доме.

Разве что клялся в любви, продолжая каждый день писать ей длинные-предлинные письма, выплескивая в них свои чувства и надежды.

Узнав о том, что случилось, Жоан Агиар попытался со своей стороны отговорить Тавареса от рокового шага.

Все было напрасно.

— Мнительность — его единственный недостаток, — говорила Серафина сыну комендадора, — но большой недостаток.

— Это и недостаток и достоинство, — заметил Жоан Агиар.

— Не всегда недостаток, скажем так.

— Но поскольку на свете нет ничего совершенного, простим Таваресу справедливости ради этот единственный его недостаток.

— Да, конечно, но все-таки…

— Что все-таки?

— Я бы предпочла, чтобы у него был другой недостаток.

— Какой же?

— Любой другой. Мнительность вгоняет в тоску и уносит счастье прочь.

— Мне грех жаловаться… Сесилия — полная противоположность Таваресу, причем это ее достоинство даже чрезмерно. В ней есть что-то от наивности…

— Вот как!

Это «вот как» Серафины прозвучало как несогласие и порицание, однако сопровождалось улыбкой, не скажу, одобрительной, но понимающей. Серафина вроде защищала отсутствующую подругу, но в то же время считала, что Жоан Агиар прав.

Два дня спустя бакалавр занемог. Семья дезембаргадора отправилась навестить больного. Серафина писала ему каждый день. Сесилия, разумеется, тоже. Однако письма Серафины были лучше, в них было больше чувства. По крайней мере, их Жоан перечитывал чаще, чем письма Сесилии.

Когда же он поднялся с постели и был уже вполне здоров, то получил удар в самое сердце. По прихоти отца Сесилия отправлялась на два месяца в деревню.

Комендадор обрадовался такой оказии: он полагал, что сын забудет Сесилию. Между тем бакалавр глубоко переживал разлуку.

Прощание состоялось через пять дней. Сесилия и Жоан Агиар написали друг другу письма с пламенными заверениями в любви.

— Два месяца! — говорил бакалавр в последнюю их встречу. — Два месяца — это целая вечность…

— Да, но если есть верность…

— О да, конечно!

— Мы останемся верны друг другу. Ведь ты меня не забудешь, правда?

— Клянусь тебе.

— Ты будешь часто говорить обо мне с Серафиной?

— Каждый день.

Сесилия уехала.

— Вам очень грустно? — спросила бакалавра дочь дезембаргадора, как только они встретились в тот же вечер.

— Естественно.

— Но ведь всего каких-то два месяца.

— Пробегут, и не замечу?

— Конечно.

— Ну да, в разговорах с вами, которая так хорошо разбирается в сердечных делах.

— Я только ваше эхо.

— Если бы это было так! Я бы мог собой гордиться.

Жоан Агиар произнес эти слова, не отрывая взгляда от изящной руки Серафины, которая играла с завитками волос.

Руки у Серафины действительно были очень красивы; но, пожалуй, никогда раньше они не казались ему такими красивыми, никогда не двигались они с таким изяществом.

В ту ночь Жоану Агиару приснились руки дочери дезембаргадора. Что же ему привиделось? А снилось ему, что он парит высоко в облаках и в изумлении глядит на голубое небо, где внезапно возникает белоснежная и тонкая рука Серафины; она машет ему, подает знак, зовет на небо.

Жоан Агиар посмеялся над своим странным сном и отправился рассказать его Серафине. Та посмеялась тоже, однако в глубине души и он и она были убеждены, что рука у Серафины в самом деле как у ангела и она вполне может присниться.

Когда они прощались, Серафина сказала, протягивая бакалавру руку:

— Пусть она вам больше не снится!

— Будем надеяться.

Рука ему больше не снилась, но он много о ней думал и заснул за полночь. На следующий день, чтобы наказать себя за эту навязчивую идею, он написал длинное письмо Сесилии, где много говорил о своей любви и планах на будущее.

Сесилия обрадовалась его письму, так как он давно не писал ей длинных писем. Ответное письмо было еще длиннее.

Привожу отрывок из этого письма, потому что он того заслуживает:

«Если бы я была ревнива… если бы я была недоверчива… я бы наговорила тебе много дерзостей. Но не наговорю, можешь не беспокоиться; я люблю тебя и верю, что ты любишь меня. А знаешь, почему я собиралась наговорить тебе много дерзостей? Да потому, что ты — ни много ни мало — четырнадцать раз упомянул имя Серафины. Четырнадцать раз! И это на четырнадцати страницах, обращенных ко мне!»

Жоан Агиар, конечно, же, не помнил, сколько раз он упомянул имя Серафины; он только помнил, что много о ней думал, когда писал это письмо. К счастью, ничего плохого не случилось, и молодой влюбленный счел выговор справедливым.

Вот почему он не утаил письма от Серафины, которая улыбнулась и поблагодарила его за доверие. Голос ее при этом дрожал, а улыбка выдавала тайную радость.

Похоже, что Сесилии предстояло еще долгое время довольствоваться этим письмом, потому что следующее пришло нескоро и всего на двух с половиной страницах.

Сесилия упрекала его за краткость, но мягко, а в заключение попросила приехать к ней в деревню, хотя бы дня на два, поскольку отец решил задержаться там еще на четыре месяца.

Однако сыну комендадора было трудно поехать в деревню, не вызвав неудовольствия отца. Но он все же нашел выход: придумал клиента и процесс, в которых достойный комендадор вполне поверил.

Жоан Агиар уехал.

Отправился он в деревню лишь на два дня; они промчались быстро, что читательнице нетрудно представить, но какая-то непонятная тень омрачила это свидание. То ли Жоану Агиару было скучно в деревне, то ли он слишком любил город, но чувствовал себя он как-то скованно. К концу второго дня его уж потянуло в город. К счастью, Сесилия старалась скрасить ему деревенскую скуку, но, похоже, была излишне щедра на доказательства любви, которыми его одаривала, потому что достойный бакалавр стал выказывать признаки нетерпения.

«Серафина более сдержанна», — думал он.

На четвертый день он написал письмо дочери дезембаргадора, она прислала ответное, и если я скажу, что и тот, и другая целовали полученные письма, то читательница поймет, что наша история близится к завершению и катастрофа близка.

В самом деле, катастрофой, и к тому же ужасной, стало открытие, что бакалавр и дочь дезембаргадора полюбили друг друга, и давно. А убедиться в этом помогла им разлука. Молодые люди восприняли новость с известным смущением, но были довольны.

Радость отравили угрызения совести. Ведь в этой истории было двое обманутых, которых многократно заверяли в любви.

Жоан Агиар не противился порыву своего сердца Образ девушки, всегда живо перед ним стоявший, всё окрашивал для него в розовые тона.

Серафина, конечно, сопротивлялась; сознание того, что она причинила душевную боль Таваресу, помогло ей заставить замолчать свое сердце.

Вследствие этого она стала избегать любой встречи с молодым бакалавром. А это все равно что подбрасывать дров в огонь. Жоан Агиар не рассчитывал встретить сопротивление: его любовь окрепла и завладела им окончательно.

Оставалось положиться на время и сердце девушки.

Серафина противилась столько, сколько может противиться тот, кто любит. А Серафина любила; по прошествии двух недель она сдалась. Таварес и Сесилия проиграли.

Не стану описывать, уважаемый читатель, как потрясены были эти двое неблагодарностью и вероломством счастливых влюбленных. Таварес был вне себя от бешенства, а Сесилия заболела и долгое время не могла никак оправиться; в конце концов она вышла замуж, а Таварес стал директором компании.

Боль не может длиться вечно.

— Я же говорил! — воскликнул комендадор, когда сын пришел просить у него разрешения жениться на Серафине. — Я ведь говорил, что вам нужно пожениться? К чему были все эти терзания?

— Да уж пожалуй.

— А как теперь?

— Решено окончательно.

Молодые люди поженились несколько лет тому назад. Отказавшись стать мужем и женой по принуждению, они стали ими по велению сердца.

Надо полагать, этот союз будет прочным.

АНГЕЛ РАФАЭЛ

© Перевод Е. Белякова

I

Устав от жизни и борьбы с кредиторами, потеряв веру в людей и разочаровавшись в любви, доктор Антеро да Силва решил покинуть этот мир. А жаль. Доктору Антеро было 30 лет, он был хорош собой, умен и, обладая завидным здоровьем, мог бы, если бы захотел, многого добиться в жизни. Правда, для этого ему нужно было коренным образом изменить свои привычки. Но доктор Антеро не хотел меняться, так как считал, что корень зла не в нем самом, а в окружающем мире, и разочаровался в нем. Доктор общался с кучкой подонков, а судил обо всем человечестве, считал себя знатоком женщин, хотя едва ли имел дело с полудюжиной жриц продажной любви; называл себя революционером, хотя вдохновляли его на обвинительные речи против несовершенства общественного строя только требования кредиторов.

Вот и решил наш герой расстаться с жизнью. Для этого он купил в лавке вдовы Лапор пистолет и, вернувшись домой на улицу Милосердия, велел подавать обед.

— Путь предстоит неблизкий, — сказал он себе, — вряд ли мне удастся в скором времени перекусить.

Он ел спокойно и с аппетитом, будто собрался не уснуть вечным сном, а лишь вздремнуть часок-другой после обеда. Слуга заметил, что хозяин был весел не в пример обычному, шутил и болтал без умолку. После обеда доктор Антеро по-отечески сказал слуге:

— Педро, возьми из моего кошелька пятьдесят мильрейсов. Эти деньги — твои. Пойди куда-нибудь сегодня вечером и не возвращайся до рассвета.

— Спасибо, сеньор, — ответил Педро.

— Ступай.

И Педро поспешил выполнить приказания хозяина.

Доктор Антеро перешел в залу и, растянувшись на диване, раскрыл том философского словаря.

Вечер догорал, в комнате стемнело. Доктор Антеро больше не мог читать. Тогда он решительно захлопнул книгу и встал. Свежий ветер проник в залу, предвещая спокойную ночь. Была та благодатная, мягкая зима, зима, к которой кариоки привыкли, но не перестают благодарить за нее небо.

Доктор Антеро зажег свечу и сел за письменный стол. У него не было ни родителей, ни друзей, которым он мог бы написать, но он не хотел покидать этот мир, не сказав ему в знак уважения свое последнее «прости».

Доктор Антеро взял перо и написал следующее:

«Когда заблудившегося в лесу человека окружают коварные и злые звери, он пытается спастись бегством. Обычно это не удается. Однако самое коварное и злое животное — человек, он имел глупость изобрести оружие, с помощью которого любое разумное существо, оказавшееся среди зверей, легко ускользает от их клыков и когтей.

У меня под рукой пистолет, он-то избавит меня от жизни и от окружающих меня монстров. И то, что я собираюсь сделать, — неизбежно. Я ухожу без сожалений. От жизни меня воротит, а смерть забавляет.

Когда полиция обнаружит мой труп, газеты, наверное, дадут заметку о случившемся, а случившееся даст пищу для размышлений. Но это не будет меня интересовать. Однако, если мне позволено объявить свою последнюю волю, я хотел бы, чтобы письмо это было опубликовано в „Коммерческом вестнике“. Чем черт не шутит, вдруг моя судьба вдохновит какого-нибудь поэта».

Доктор Антеро перечитал написанное, в двух-трех местах поставил знаки препинания, сложил лист вчетверо и написал: «Человечеству».

Затем он зарядил пистолет и, чтобы подчеркнуть свое безбожие, прочистил канал ствола страницей из Евангелия от Иоанна.

Была глубокая ночь. Доктор Антеро подошел к окну, вдохнул свежий ночной аромат и, посмотрев на небо, сказал звездам:

— Пора.

А отойдя от окна, раздумчиво добавил:

— Бедные звезды, как бы я хотел туда к вам, но, нет сомнения, земные черви мне этого не дозволят. Я здесь, на земле, и от меня останется лишь горстка праха. Вполне возможно, что в будущем моими костьми вымостят улицу. Ну что ж! Получу удовольствие от прикосновения чьих-нибудь нежных ножек.

Размышляя подобным образом, он взял в руки пистолет и, гордый собой, сказал:

— Вот ключ, что отомкнет дверь моей темницы.

Потом он уселся в кресло, положив ноги на стол как истый американец, сунул дуло пистолета в рот и сжал его зубами.

Уже взводя курок, доктор Антеро услышал стук в дверь. Невольно вскинул голову. Спустя минуту стук повторился. Молодой человек никого не ждал в эту пору и ни с кем, кто бы он ни был, не хотел разговаривать. И все же, как правило, человек, решивший оборвать свою жизнь, рад любому предлогу, отодвигающему роковой миг.

Доктор Антеро положил пистолет на стол и пошел к двери.

II

У двери своей доктор Антеро увидел бедно одетого человека с письмом в руках.

— Что вам нужно? — спросил его наш герой.

— Я принес письмо от моего хозяина.

Доктор Антеро взял письмо и подошел к свету. В письме говорилось:

«Имеющий честь обратиться по серьезному делу к сеньору Антеро да Силва ждет его в этот час в своем доме. Податель сего письма Вас проводит. Вас ждет богатство».

Молодой человек читал и перечитывал странное, написанное незнакомым почерком письмо, лаконизм которого заворожил его.

— Кто твой хозяин? — спросил доктор Антеро посыльного.

— Майор Томас.

— Какой Томас?

— Мне известно только его имя.

Доктор Антеро наморщил лоб. Что за чертовщина? Письмо без подписи, какое-то странное приглашение, слуга, не знающий ничего о своем господине, — всего этого было достаточно, чтобы любопытство доктора Антеро разыгралось. И хотя наш герой не имел особой склонности к приключениям, строки письма заставили его забыть о задуманном им с такой холодной расчетливостью зловещем путешествии.

Доктор Антеро внимательно посмотрел на слугу — лицо самое обычное, даже глуповатое. Нет, это не соучастник, даже если это письмо и связано с преступлением.

— Где живет твой хозяин? — спросил он посыльного.

— В Тижуке, — ответил слуга.

— Один?

— С дочерью.

— Взрослой?

— Да.

— Что за человек этот майор Томас?

— Не могу вам сказать, — отвечал слуга, — я служу у него всего неделю. И когда нанялся на работу, хозяин сказал мне: «Жозе, твоя обязанность — делать все, что прикажут, и держать язык за зубами». До сегодняшнего дня я не нарушал его приказа.

— В доме есть еще слуги? — спросил доктор Антеро.

— Служанка у хозяйской дочери.

— Больше никого?

— Никого.

О самоубийстве доктор Антеро и думать забыл. Его занимал загадочный ночной визит и интригующие ответы слуги. Не оставляло чувство, что все это связано с каким-то преступлением. Доктор Антеро жил в стороне от всех и вся, и потому мысль, что кто-то за что-то решил ему отомстить, просто не пришла ему в голову.

И все же он не знал, что делать. Однако, перечитывая записку еще раз, обратил внимание на последние слова: «Вас ждет богатство», им-то он и не придал вначале особого значения.

Ведь когда человек желает покончить с собой только потому, что жизнь ему опротивела, возможность разбогатеть может перевернуть весь ход мыслей и предотвратить роковой шаг. Вот возможность разбогатеть и явилась для доктора Антеро решающим доводом. Ведь, если вдуматься, отвращение к жизни у нашего героя вызвано хроническим отсутствием денег. И если эти самые деньги теперь сами стучатся в твою дверь, то самоубийство можно и отложить.

Доктор велел посыльному ждать и пошел одеться.

— Во всяком случае, — сказал он себе, — время терпит: не умру сегодня — умру завтра.

Одеваясь, он подумал, что не худо будет, если он прихватит с собой оружие, и, положив пистолет в карман, последовал за посыльным. На улице их ждал экипаж. Слуга, открыв дверь, пригласил доктора войти, сам же сел на подушку рядом с кучером. Хотя лошади бежали крупной рысью, дорога показалась нашему герою необычайно длинной, однако в силу обстоятельств он и не желал, чтобы они скорее приехали. По мере того как экипаж удалялся от центра города, доктором овладевало явное беспокойство. Доктор Антеро был скорее труслив, чем смел. И его спокойствие перед лицом смерти совсем не отражало душевную стойкость, это была игра с самим собой и своим страхом. Бывало, ему удавалось побороть страх и восторжествовать над обстоятельствами, но сейчас обстоятельства и страх брали верх.

Наконец, после долгого пути по пригороду столицы, экипаж прибыл в Тижуку и остановился у ворот усадьбы, совершенно удаленной от другого жилья. Слуга пошел открывать ворота, а доктор вышел из экипажа, колени его дрожали, сердце учащенно билось.

Усадьба была окружена высокой стеной, за которой виднелся высокий господский дом, стоящий у подножия холма. Когда слуга открыл ворота, экипаж уже отъехал на значительное расстояние. Впустив доктора Антеро, слуга тут же запер их изнутри.

Не стоит приписывать герою те черты характера, которыми он не обладал. Поэтому признаюсь, что как раз в этот момент доктор Антеро да Силва пожалел о том, что открыл дверь незваному гостю. Если бы сейчас он мог убежать, он убежал бы, рискуя прослыть трусом даже в глазах слуги. Но убежать он не мог. Поэтому, собравшись с духом, он пошел за слугой. Ночь была теплая, но безлунная; ветерок мягко играл листвой деревьев. Доктор Антеро шел за слугой по аллее парка, посыпанной песком. Ощупав карман, доктор убедился, что оружие на месте — в любом случае это был выход из положения. На полпути доктор спросил:

— Экипаж вернется за мной?

— Наверное, но это вам скажет хозяин.

Тут доктору пришла неожиданная мысль: выстрелить в слугу, перелезть через забор и пешком вернуться домой. Он приготовился было достать оружие, но тотчас сообразил, что выстрел привлечет внимание и побег не удастся.

Наш герой покорился судьбе и молча шел к загадочному дому.

А дом был действительно загадочен: ставни были плотно закрыты и не пропускали ни света, ни звуков.

Слуга достал из кармана еще один ключ и открыл дверь, которую запер тотчас, как только доктор вошел внутрь. Потом слуга достал коробку спичек и зажег свечу. Доктору показалось, что они находятся в своего рода вестибюле, в глубине которого виднелась лестница, ведущая на второй этаж. Под лестницей находился закуток, отгороженный железной оградой, где лежала огромная собака. Собака свирепо зарычала, но слуга успокоил ее, крикнув:

— Молчать, Долабела!

Они поднялись по лестнице, прошли по широкому коридору и остановились перед закрытой дверью. Слуга достал из кармана третий ключ и, открыв дверь, пригласил доктора Антеро внутрь, сказав при этом:

— Пожалуйста, сеньор, прошу подождать здесь, пока я доложу хозяину о вашем прибытии. С вашего разрешения позволю себе зажечь для вас свечу. — Быстро зажег свечу, стоявшую в бронзовом подсвечнике на маленьком круглом столике красного дерева, и вышел.

Доктор Антеро осмотрел комнату, скромная обстановка которой выдавала строгий вкус хозяев; у стены стояла высокая кровать, единственное окно было защищено решеткой. На рабочем столе лежало несколько книг, бумага, перо, чернила.

Легко себе представить напряжение, с которым доктор ожидал, что же сообщит ему объявившийся загадочный корреспондент. Пожалуй, сейчас он хотел только одного — положить конец этому приключению, так похожему на сказку Гофмана. Однако появившийся слуга доложил, что майор Томас не может принять сейчас сеньора доктора; он отдает в его распоряжение комнату и переносит объяснение на завтра. Доктор потребовал, чтобы разговор состоялся немедленно, объясняя свою настойчивость неотложными делами в городе. В противном случае он приедет завтра. Слуга выслушал его с почтением, но ответил, что больше не пойдет к хозяину, чьим приказам никто не смеет прекословить. Доктор даже предложил слуге деньги, но тот отказался от даров данайцев с видом оскорбленного достоинства, чем и заткнул рот молодому человеку.

— Хозяин распорядился, — сказал слуга, — накормить вас ужином.

— Я не голоден, — ответил доктор Антеро.

— В таком случае, доброй ночи.

— Доброй ночи.

Доктор Антеро с тревогой следил за слугой: неужели тот запрет дверь снаружи? Его опасения подтвердились: слуга запер дверь и унес ключ.

Легко представить, какой беспокойной была эта ночь для нашего героя. Когда первые лучи солнца заглянули в ставни окон, доктор Антеро уже сидел одетым на постели, в которой ему удалось проспать только до четырех утра.

III

И все же за то время, пока он спал, нашему герою приснился сон. Ему приснилось, что, совершив самоубийство, он очутился в Городе Мировой Скорби, где Вельзевул приговорил его гореть на вечном огне. Бедняга тщетно молил о сострадании владыку темного царства — тот был неумолим и подтвердил приговор. Четверо адских стражей схватили его и бросили в огонь. Доктор вскрикнул и проснулся.

Но кошмар преследовал его и наяву.

В страхе осмотрел он незнакомую комнату, не понимая, как он мог здесь очутиться. Мало-помалу он восстановил в памяти события вчерашнего вечера. Что и говорить, сон был неприятным, а реальность и того хуже. Молодому человеку хотелось кричать и стучать в дверь кулаками; понимая, однако, бессмысленность такого поведения, он решил подождать. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут он услышал звук поворачиваемого ключа, и в комнату вошел вчерашний слуга. В руках он держал пачку газет.

— Уже на ногах?

— Да, — ответил доктор, — а который час?

— Скоро восемь. Вот сегодняшние газеты. — И добавил: — Вот умывальник.

От волнения доктор, когда проснулся, даже не заметил умывальника и теперь покорно умылся.

Подавая полотенце, слуга спросил:

— В котором часу будете завтракать?

— Завтракать?

— Да, завтракать.

— Значит, я остаюсь здесь?

— Таков приказ майора.

— В конце концов, я сгораю от нетерпения увидеть этого не известного мне майора, который держит меня в заключении неизвестно за что!

— В заключении?! — воскликнул слуга. — Вы не в заключении, мой хозяин хочет поговорить с вами, он предоставил вам комнату, постель, угощает вас завтраком. Вряд ли это можно назвать тюрьмой.

— Но что хочет от меня твой хозяин?

— Этого я не знаю, — отвечал слуга. — Когда будете завтракать?

— Когда угодно.

— Хорошо, посмотрите пока газеты.

Слуга почтительно поклонился и вышел, заперев дверь. Несчастному молодому человеку каждая минута ожидания казалась вечностью. Но еще большей пыткой были для него эти знаки внимания со стороны слуги, только подчеркивавшие двусмысленность его положения. Что за человек этот майор, что ему надо? Доктор тысячи раз задавал себе этот вопрос и не находил приемлемого ответа. О слуге он тоже не знал ничего определенного, кроме того, что он служит здесь недавно и, кажется, не блещет умом. Насколько он предан своему хозяину? Размышляя, доктор засунул руку в карман и вытащил бумажник. Там оказалось только пятьдесят мильрейсов.

«Достаточно, — подумал он, — чтобы заставить этого олуха выпустить меня отсюда». Но он совсем забыл, что вчера вечером слуга наотрез отказался от денег.

В девять часов слуга появился с подносом изысканнейших блюд. Несмотря на свое положение узника, наш герой атаковал завтрак с бесстрашием и решимостью боевого генерала. Через двадцать минут на тарелках остались лишь скорбные останки яств. Позавтракав, доктор спросил слугу:

— Послушай, сделай одолжение…

— Слушаю вас, сеньор.

— У меня пятьдесят мильрейсов — они твои, а завтра ты получишь еще пятьдесят, или сто, или тысячу, только выпусти меня отсюда.

— Невозможно, сеньор, — ответил слуга с улыбкой, — я служу только своему хозяину.

— Но твой хозяин никогда не узнает, что я дал тебе деньги, ты можешь объяснить мой побег своей оплошностью или случайным стечением обстоятельств, и мы оба будем спасены.

— Премного благодарен, но я не могу взять эти деньги.

Неподкупностью слуги доктор был обескуражен. На лице его было написано отчаяние, и, чтобы прийти в себя, ему пришлось допить остатки бургундского. Слуга же ничуть не был взволнован и вежливо предложил кофе. Отхлебнув кофе, доктор возвратил чашку. Не говоря ни слова, слуга собрал посуду и вышел. Однако через полчаса он вернулся, чтобы доложить, что хозяин готов принять доктора Антеро.

И хотя доктору так не терпелось положить конец своему заточению и узнать причину полученного от майора приглашения, мысль о том, что сейчас он увидит этого загадочного и ужасного майора, напугала его.

Инстинктивно он ощупал карман и только тут вспомнил, что перед сном положил пистолет под подушку. И теперь на глазах у слуги не мог достать его.

Слуга запер за доктором Антеро дверь и пошел вперед, указывая дорогу нашему несчастному герою. Они прошли уже знакомый доктору коридор и оказались в небольшой зале. Тут слуга оставил доктора, чтобы доложить о нем майору. Вернувшись через несколько минут, он сообщил, что хозяин ждет его, и провел в соседнюю комнату.

IV

В глубине комнаты в кожаном кресле, закутавшись в широкий желтый халат, сидел высокий, худой старик.

Доктор сделал несколько шагов и остановился, однако старик указал ему на стул прямо напротив себя и предложил сесть.

Доктор повиновался.

Последовала недолгая пауза, во время которой доктор мог рассмотреть человека, сидящего перед ним.

Волосы у майора были совершенно седые, кожа — мертвенно-бледная, глаза ввалились, но еще светились каким-то слабым светом, словно пламя догорающей свечи.

Тонкие губы старика были бледны, а нос, кривой, как клюв орла, нависал над такими же седыми и редкими усами.

Внешность майора не производила бы столь отталкивающее впечатление, если бы не густые, сросшиеся на переносице брови и привычка хмурить лоб, отчего образовались глубокие поперечные морщины, которые издали казались продолжением и без того длинного носа.

Даже независимо от того положения, в котором оказался доктор, фигура майора могла бы внушить страх. Очень возможно, что майор был личностью исключительной, но вид его отвращал глаза и сердца собеседников.

Наконец доктор Антеро отвел взгляд от старика, но молчание нарушить не осмеливался. Майор же смотрел то на доктора, то на собственные руки. Ногти его были похожи на когти хищной птицы, и доктор Антеро вдруг представил, как они в него вопьются.

— Я говорю с доктором Антеро да Силва? — медленно проговорил майор.

— Ваш покорный слуга.

— Слуга господа, — заметил майор с загадочной улыбкой и продолжал: — Доктор философии?

— Да, сеньор.

— Я хорошо знал вашего отца, мы были друзьями во время Войны за независимость. Он был на два года меня старше. Бедный полковник! Я и сегодня скорблю о его смерти.

Молодой человек воспрянул духом: разговор принимал приятный оборот; майор оказался другом отца и вполне мирно разговаривал с ним. Доктор оживился и сказал:

— Я скорблю вместе с вами, сеньор.

— Хороший был человек, — продолжал майор, — честный, веселый, смелый.

— Да, сеньор.

Майор с трудом приподнялся, опираясь о ручки кресла, и закончил торжественным тоном:

— Более того, он был в согласии с тем, кто сошел с небес!

В глазах доктора отразилось недоумение: он не совсем понял Последнюю фразу майора. Вряд ли майор имел в виду религиозные чувства отца, который был известен в свое время как непреклонный атеист. Однако, не желая противоречить старику, он попытался в то же время как-то прояснить этот вопрос.

— Действительно, — сказал молодой человек, — мой отец был глубоко религиозен.

— Быть просто религиозным — дело пустое, — ответил майор, играя кистями халата, — я знаю многих религиозных людей, которые тем не менее не чтут тех, кто послан нам небом… Надеюсь, отец ваш воспитывал вас в почтительности.

— Да, сеньор, — пробормотал доктор Антеро, озадаченный странными словами майора.

Потерев несколько раз руки и подкрутив усы, майор обратился к собеседнику:

— Скажите, вас хорошо принимают в моем доме?

— Великолепно.

— Тогда, если хотите, оставайтесь здесь.

— Это была бы большая честь для меня, — ответил доктор, — но, к сожалению, я вынужден отказаться, я слишком поспешно оставил все свои дела в городе, когда получил вашу записку. И очень хотел бы знать: чем обязан?

— Я нуждаюсь в вашем обществе и хочу вас женить. Взамен я предлагаю вам все мое состояние.

Доктор изумленно смотрел на старика, и тот, поняв состояние молодого человека, спросил улыбаясь:

— Чему вы удивляетесь?

— Я…

— Вас смущает женитьба, не так ли?

— Да, признаюсь, что… И почему в качестве жениха приглашен именно я?

— Ваше удивление мне понятно, оно свойственно людям земного воспитания, я же придерживаюсь тех взглядов, что уважают на небесах. Ну, так по рукам?

— И все же, господин майор, почему вы избрали меня?

— Я был другом вашего отца и, глубоко чтя и уважая его память, хочу женить вас на моей единственной дочери.

— Так речь идет о вашей дочери?

— Да, сеньор, о Селестине.

При имени дочери глаза старика необыкновенно оживились.

Доктор Антеро некоторое время смотрел в пол, потом сказал:

— Хорошо известно, что только любовь делает браки счастливыми. Связывать жизнь девушки с человеком, которого она не знает и не любит, — значит обрекать ее на страдания.

— Страдания! Сразу чувствуется язык земного человека. Моя дочь даже не подозревает, что такое любовь, она ангел во плоти.

При этих словах старик поднял глаза к потолку и замер на какое-то время, будто узрел там нечто невидимое молодому человеку. И, опустив глаза, продолжал:

— Так что ваше возражение не имеет почвы.

— У меня есть и другое. Конечно, в вашем доме придерживаются ваших взглядов на жизнь, и это справедливо, как справедливо и то, что люди иных взглядов могут не соглашаться с вашими. Иными словами, я не желал бы жениться на девушке, которую не люблю.

— Принимаю ваше возражение, но уверен, что вы влюбитесь в нее с первого взгляда.

— Возможно.

— Я в этом не сомневаюсь. Идите в свою комнату. Позднее вас пригласят к обеду.

Старик поднялся с кресла и позвонил в колокольчик. Только тут доктор Антеро увидел майора во весь рост. Это был высокий и величественный старик.

Тут появился слуга, и доктора препроводили в его комнату.

V

Оставшись один, доктор Антеро попытался осознать положение, в которое он попал, находясь в доме майора. Старик ему показался просто сумасшедшим, но он был другом отца, любезно с ним разговаривал и в конце концов предложил руку своей дочери и наследство. Не так уж плохо. И потому немного успокоился.

Правда, доктор Антеро да Силва отклонил предложение старика, но не будем скрывать: отказ молодого человека был не очень-то жестким. Некоторое время спустя перспектива богатства примирила доктора с необходимостью жениться без любви.

Теперь надо было увидеть девушку; если она красива и богата, то что плохого в этом союзе? С нетерпением, питаемым честолюбивыми планами и меркантильными расчетами, доктор ждал часа обеда.

Тем временем слуга приготовил доктору ванну и чистое белье. Приняв ванну и почувствовав комфорт и тепло, доктор Антеро лег на постель и взял наугад одну из книг, лежащих на столе. Это был роман Вальтера Скотта. Молодой человек, привыкший к телеграфному стилю Понсона дю Террайя[105], уснул на второй странице.

Проснувшись, он взглянул на часы, но они стояли. Утром, должно быть, он забыл их завести.

Доктор подумал, что слуга не смог разбудить его, и он опоздал к обеду. Это было бы плохое начало для молодого человека, который хочет занять определенное положение в этом доме.

Вот и представьте себе, с какой тревогой прислушивался он к каждому шороху за дверью.

И все же, несмотря на сильное волнение, воображение его не переставало работать, оно услужливо рисовало великолепные картины его будущего: оплаченные векселя, богатые дома, салоны, балы, экипажи, лошади, путешествия, женщины наконец, потому что в мечтах доктор Антеро всегда представлял себя окруженным красивыми женщинами.

Вскоре появился слуга и пригласил к обеду.

Столовая была маленькая, обставленная просто, но с большим вкусом.

Когда доктор вошел в столовую, там еще никого не было. Спустя какое-то время появился майор, одетый в наглухо застегнутый черный редингот, резко контрастирующий с бледностью лица и белизной волос и усов.

Майор сел во главе стола, доктор — по левую сторону от него. Стул справа был предназначен для дочери майора.

Но где же девушка? Доктор собрался было спросить о ней, но вовремя сообразил, что это было бы не совсем прилично.

Да и бессмысленно, так как несколько минут спустя вошла и она.

Старик и доктор поднялись ей навстречу.

Она была среднего роста, стройная, изящная и необыкновенно воздушная; и не прошла, а буквально пролетела от двери к столу, едва касаясь пола.

Доктор был потрясен до глубины души: он представлял себе бесцветную неуклюжую девицу — так сказать, крест, который прочила ему насмешница судьба, а увидел перед собой совершенную красавицу. Лицо казалось ангельским ликом, отражающим чистоту ее души. Глаза, ясные и ласковые, были будто созданы для того, чтобы ими любовались, спадавшие белокурые волосы нимбом окружали ее головку, кожа была гладкая и блестящая, а черты лица удивительно правильные. Сам Рафаэль мог бы писать с нее одну из своих мадонн. Она была в белом; обвивающая стан голубая лента подчеркивала стройность талии.

Селестина поцеловала у отца руку и, поприветствовав улыбкой доктора Антеро, села на свой стул.

Доктор не сводил с нее глаз. Одухотворенная красота девушки открыла какую-то новую глубину в душе этого легкомысленного человека.

Немного погодя девушка обратилась к отцу:

— Это тот самый сеньор, который будет моим мужем?

— Да, — ответил майор.

— Он красив, — сказала она, улыбнувшись молодому человеку. Это было сказано с такой простотой и искренностью, что доктор инстинктивно повернулся к майору, порываясь спросить его, может ли он верить своим ушам. Доктор снова посмотрел на Селестину и, увидев в ее глазах такое нескрываемое восхищение, неожиданно для себя… покраснел.

Обед начали молча.

Разговор долго не завязывался из-за скованности доктора, который долгое время не мог прийти в себя. Впечатление, которое производила неземная красота Селестины, усиливалось ее безыскусственной и необычной искренностью, и доктору Антеро вдруг показалось, что он очутился в мире ином. После обеда все перешли в гостиную. Так называлась комната, похожая на галерею, из окон которой открывался великолепный вид на окрестности. Селестина сама подала руку доктору, и они пошли в гостиную впереди майора, который бормотал на ходу псалмы Давида.

Был час сумерек, тот час, когда небо и горы меняют прозрачную вечернюю фату на темное покрывало ночи. Это был час, навевающий очарование, и доктор Антеро чувствовал, что его стремительно уносит на крыльях фантазия. Они говорили о всяких пустяках: девушка сказала, что ей 16 лет, и осведомилась о возрасте доктора, потом поведала о своих привычках и пристрастиях и своей любви к цветам и звездам — в ней было что-то детское и юное одновременно. Потом они вернулись к вопросу о женитьбе, и Селестина спросила, есть ли у молодого человека какие-нибудь сомнения на этот счет.

— Никаких, — ответил он, — напротив, я очень польщен, это большое счастье для меня.

— Ну, что я тебе говорил? — обратился майор к дочери. — Я был уверен, что он влюбится в тебя без памяти.

— Значит, я могу считать вас своим мужем?

— Конечно, — ответил доктор, улыбаясь.

— А что значит муж? — спросила Селестина.

Услышав этот неожиданный вопрос, молодой человек был крайне изумлен. Он обернулся к майору, ища у него поддержку, но тот уже задремал, удобно устроившись в кресле. В глазах девушки стоял все тот же вопрос, доктор ответил ей взглядом, полным любви, которую испытал, возможно, впервые в жизни, потом нежно взял руку Селестины в свои и поднес к губам.

Селестина вздрогнула и тихонько вскрикнула. Крик разбудил майора.

— Что случилось? — спросил он.

— Мой муж поцеловал мою руку, — ответила девушка.

Майор поднялся, сурово посмотрел на молодого человека и сказал дочери:

— Хорошо, ступай в свою комнату.

Девушка была немного удивлена приказанием отца, но немедленно подчинилась, простившись с молодым человеком с той же естественной простотой, с какой она разговаривала с ним раньше.

Когда Селестина ушла, майор дотронулся до руки молодого человека и сказал:

— Мой дорогой, уважайте неземных людей, посланцев неба, мне нужен зять, а не соблазнитель. Осторожнее!

И вышел.

Доктор Антеро опять был озадачен, уже в третий раз майор говорил о посланцах неба. Что он хотел этим сказать?

Немного погодя появился слуга и предложил доктору Антеро пройти в свою комнату. Доктор подчинился без возражений.

VI

Ночь доктор Антеро провел беспокойно. События прошедшего дня были столь загадочны, что доктор снова и снова задавал себе вопрос: не причудилось ли ему все это? Но нет, все было явью.

Что же будет дальше? Хотя молодого человека по-прежнему мучил страх, он больше не думал о побеге: девушка уже держала его в плену.

Доктор долго ворочался в постели и только под утро забылся неглубоким, тревожным сном.

На следующее утро он проснулся очень рано и решил до завтрака просмотреть свежие газеты, которые принес ему слуга. Молодому человеку не терпелось узнать о событиях, происшедших в мире за время его отсутствия.

И вот на что он наткнулся в «Коммерческом вестнике». «Происшествия. Позавчера ночью доктор Антеро да Силва, отправив слугу из дома, закрылся в своем кабинете и написал письмо, которое читатели прочтут ниже. Как явствует из этого письма, доктор Антеро да Силва решил покончить жизнь самоубийством. Но удивительно другое: вернувшись утром домой, слуга вышеупомянутого доктора нашел письмо, но не нашел его самого. Слуга немедленно заявил о случившемся в полицию. Умело организовав поиск, полиция, через несколько часов обнаружила на пляже Санта-Лусия труп, в котором опознали несчастного молодого человека. Похоже, что, несмотря на намерение воспользоваться пистолетом, несчастный нашел другой, не менее ужасный способ самоубийства. Одни считают, что к этому его привела несчастная любовь, другие — долги. В письме, однако, высказаны совсем иные причины. Вот оно…» И дальше следовало письмо, которое мы уже прочли в первой главе нашего повествования. На доктора Антеро эта заметка произвела определенное впечатление. Ему вдруг показалось, что он и на самом деле умер и перенесся из мира реальности в мир грез. У молодого человека были причины думать именно так: столь странным и необычным было все увиденное и услышанное им в этом доме с позавчерашнего вечера.

Но мало-помалу чувство реальности вернулось к нему, и он перечитал заметку. Опознание, произведенное полицией, сначала ошеломило его, потом рассмешило, позабавил его и один из мотивов самоубийства — несчастная любовь.

Когда пришел слуга, доктор Антеро был в отличном расположении духа и осведомился о самочувствии майора и его дочери. Девушка была как всегда здорова, что касается майора, то, как сказал слуга, ночью из его комнаты доносились глухие рыдания и утром он выглядел очень удрученным.

— Я очень удивился, — добавил слуга, — не знаю, что могло его так расстроить, да и по натуре хозяин — старик жизнерадостный.

Доктор, сам не зная почему, решил, что это он был причиной душевных мук старого майора, и первый раз в жизни испытал угрызения совести.

Слуга пригласил доктора к завтраку. Войдя в столовую, молодой человек застал там майора, действительно немного подавленного. Старик, однако, не обнаруживал дурного настроения и разговаривал со своим гостем с прежней любезностью. Вскоре появилась Селестина, красивая, беззаботная и невинная, поцеловала руку отца, пожала руку доктора и села на свое место. Разговор за завтраком касался самых безобидных тем, и все прошло спокойно. Майор предложил устроить вечером маленький концерт, чтобы доктор смог оценить таланты Селестины.

После завтрака девушка захотела показать доктору Антеро свои цветы, отец разрешил ей это, приказав, однако, служанке сопровождать жениха и невесту.

То, что Селестина называла садом, было десятком глиняных ваз с цветущими комнатными растениями на подоконниках в ее кабинете. Чтобы осмотреть эту оранжерею, не требовалось много времени, и доктор изо всех сил старался затянуть осмотр.

— Нравятся ли вам эти фиалки? — спросила девушка, расправляя голубое соцветие.

— Они прекрасны! — ответил доктор и протянул руку, чтобы погладить бархатную поверхность листа. Пальцы девушки и молодого человека неожиданно встретились. Оба смутились и опустили глаза, легкая краска залила их лица. Доктор поспешил ретироваться, дабы вновь не страдать от угрызений совести. Селестина проводила его словами:

— Мы еще увидимся тут, не так ли?

— Несомненно.

Выйдя из кабинета Селестины, доктор задумался, в какую сторону ему идти, но не успел он сделать и двух шагов, как наткнулся на слугу, уже поджидавшего его.

— Ты похож на мою тень, — сказал, улыбнувшись, доктор.

— Я всего лишь ваш слуга.

Оставшись в комнате один, доктор предался мечтам, мысли его беспрестанно возвращались к Селестине, и опасения рассеивались: казалось, рядом с ней не может случиться ничего плохого.

Утренние газеты еще лежали на столе. Доктор спросил слугу, есть ли у хозяина привычка просматривать их. Оказалось, что газет никто в доме не читает, их покупают специально для гостя.

— Только для меня?

— Да.

VII

Около четырех часов гость провел с майором и Селестиной за обедом и музыкой. Доктор был на седьмом небе, он уже привык считать этот дом своим, а образ жизни, который он теперь вел, — лучшим в Мире.

«Опоздай слуга хоть на минуту, — думал он, — никогда не узнал бы я, что такое счастье».

Первый раз в своей жизни молодой человек серьезно полюбил; Селестина казалась ему ангелом чистоты, святым сердцем, воплощением земного счастья. Доктор Антеро смотрел на нее с нежностью и почтением и понимал, что готов остаться здесь навсегда.

Однако разговор о женитьбе не возобновлялся: майор ждал, когда молодой человек сам попросит руку его дочери, а тот никак не мог найти подходящего момента. Даже Селестина, несмотря на свою детскую непосредственность, не возвращалась к разговору на эту тему. Сначала доктор думал, что таков был приказ майора, но вскоре пришел к выводу, что в доме, где царит атмосфера предельной искренности, подобный приказ мог быть отдан только в исключительном случае. А невинный поцелуй не казался ему событием чрезвычайной важности.

На шестой день своего пребывания в этом доме доктор Антеро был приглашен в кабинет майора для серьезного разговора. Как только за слугой закрылась дверь, майор сказал:

— Мой дорогой доктор, я уже говорил вам, что я не простой человек, собственно говоря, я вообще не человек. Вы нравитесь мне потому, что уважаете мое неземное бытие, а ведь я сбежал из мира как раз из-за того, что никто не уважал меня.

И хотя доктор уже слышал подобную речь майора, он был удивлен этим вступлением и не нашел, что ответить. С широко открытыми глазами и приоткрытым ртом доктор являл собой воплощенное изумление.

— Я, — продолжал старик, — ангел Рафаэл, посланный господом в эту юдоль слез, дабы вернуть заблудшие души к их небесному отцу, но я не смог выполнить свое предназначение. Люди не верили мне, смеялись, называли обманщиком. Я не хотел терпеть насмешки и гнев и удалился сюда, в это убежище, где и надеюсь умереть.

Майор говорил это так убежденно и в то же время так спокойно, что, будь перед ним человек менее здравомыслящий, он бы уже поверил в спасительную миссию майора. Однако доктор Антеро заподозрил тихое помешательство и решил, что противоречить несчастному старику бесполезно и опасно.

— И правильно сделали, — ответил молодой человек, — правильно сделали, что удалились от суетного мира. Он не достоин вашей жертвы. Человечество уже не спасешь. Если Иисус появился бы сегодня, ему бы не довелось дожить до Голгофы, его бы распяли в первый же день.

Сверкая глазами и слушая молодого человека, майор энергично кивал головой.

— Слова ваши — чистое золото! — воскликнул он, вскакивая с места, — теперь я вижу, что вы пошли в отца, в ваших жилах — его кровь. Я никогда не слышал от него, моего покойного друга, ни одного неуважительного слова в свой адрес.

Доктор Антеро отвечал, как мог, на излияния ангела Рафаэла, чьи глаза сверкали подобно молниям.

— В таком случае, — продолжал старик, — подсаживайтесь ближе — вы как раз тот молодой человек и с тем хорошим характером, который может дать счастье моей дочери, и самое главное, не сомневающийся в моей миссии. Скажите-ка, вам нравится моя дочь?

— Очень! — ответил молодой человек. — Это сущий ангел.

— Еще бы, — прервал его майор, — кому же быть ангелом, как не ей? Так вы женитесь на ней, не так ли?

— Конечно.

— Вот и хорошо, — сказал майор и посмотрел на доктора с такой безграничной нежностью, что тот растрогался.

Тут в комнату вошла служанка Селестины и, проходя за креслом майора, сочувственно покачала головой. Это не предназначалось для посторонних глаз, но доктор обратил на то свое внимание.

— Свадьба должна состояться в ближайшее время, — продолжал майор, когда они остались вдвоем, — и, как уже сказано, я вручу вам свое состояние. Я хочу, чтобы вы доверяли мне, и потому хочу показать его вам.

Доктор Антеро стал отказываться, но не очень настойчиво. И хотя атмосфера этого дома уже сделала его наполовину ангелом, однако вторая половина доктора оставалась человеком, и человек этот любил тратить духовные и материальные ценности.

Старик настаивал, и доктор наконец согласился сопровождать его. Они вошли в библиотеку. Майор, заперев дверь на ключ, велел своему гостю нажать пружинку, спрятанную в корешок фальшивой книги, стоявшей посередине полки. Доктор повиновался, книги были лишь маскировкой, тут же в стеллаже открылась дверка, в проеме которой были видны пять-шесть железных ящиков.

— В этих ящиках хранится сто тысяч крузейро. Они — твои.

Глаза доктора засверкали: перед ним было громадное состояние, и, будет ли это богатство принадлежать ему, зависело от него самого.

Потом старик показал, как закрывается тайник.

— Учтите, — сказал он, — вы — первый, кому я показываю свое богатство, но это естественно, ведь я уже считаю вас своим сыном.

Близилось время обеда, и из библиотеки наши герои прошли прямо в столовую, где вскоре появилась и Селестина, что заставило доктора мгновенно забыть и о тайнике, и о ста тысячах крузейро, хранящихся в нем. За обедом было решено, что свадьба состоится через месяц. Доктор шел на все так охотно, что старик немедленно отменил насильственное заключение: молодому человеку разрешили покидать дом в любое время, на что теперь сам доктор заявил, что покинет его только после свадьбы.

— После свадьбы это будет сложнее, — сказал старый майор.

— Тогда я вообще не выйду отсюда.

После обеда они разошлись по своим комнатам и доктора впервые за время пребывания в доме не сопровождал слуга: он мог идти куда ему заблагорассудится. Теперь молодой человек понял, что попал не в руки преступника, а в руки маньяка. И, на его счастье, маньяк этот требовал от него как раз то, чего он больше всего желал. Хорошо все продумав, маньяк этот ввел молодого человека в царство неожиданного счастья, о котором тот не смел и мечтать, и как раз в тот момент, когда решил расстаться с жизнью. Размышляя над всем этим, наш герой уснул.

VIII

На следующий день было воскресенье.

С утра доктор просматривал свежие газеты. Прочитав передовицу и несколько статей, он стал читать заметки фельетониста, среди которых обнаружил посвященную доктору Антеро да Силва. Как оказалось, предсмертное письмо последнего послужило темой для нападок завзятого писаки. Один из абзацев этого пасквиля гласил:

«Если бы не самоубийство этого человека, сегодня у меня не было бы темы для рассуждений. Но, к счастью, он догадался умереть вовремя, что нечасто приходит в голову мужу или высокопоставленному чиновнику. Однако умереть и ничего больше — глупо, а вот умереть и оставить нелепое письмо, уже знакомое нашей публике, — значит вызвать писателя aux abois[106]! Пусть читатель простит мне французский язык, но он как раз к месту, так как я убежден, что доктор Антеро (потеря, кстати сказать, для мира небольшая) прочел оригинал этого письма в каком-нибудь парижском романе. Этим, вероятно, он хотел показать, что он не серая посредственность, а, по всей видимости, законченный дурак. Вполне возможно».

Доктор разорвал газету сразу, как только прочел фельетон, но, подумав, пришел к выводу, что автор был прав, и улыбнулся. В самом деле, письмо, написанное им с таким воодушевлением, которое, как он считал, должно произвести впечатление на публику, казалось теперь ему просто глупым. Однако фельетон не был единственной неприятностью. Дальше он прочитал, что все желающие приглашаются на мессу за упокой души доктора Антеро да Силва. Кто заказал эту мессу? Его друзья? Нет, это был его слуга Педро, который, получив в наследство пятьдесят мильрейсов, решил выполнить свой долг перед хозяином.

— Добрый Педро, — прошептал доктор.

Вот так, испытав впервые в этом доме угрызения совести и истинную любовь, так же впервые он познал здесь и слезы, слезы благодарности к верному слуге.

Майор и Селестина пригласили доктора Антеро к завтраку. Доктор нашел Селестину еще божественней и серьезней, чем обычно. Значила ли ее серьезность, что молодой человек ей небезразличен? Мой герой думал именно так, и я как романист должен сказать, что он не ошибся. Серьезность Селестины не имела ничего общего с угрюмостью или недоверием, это был своего рода восторг, свет любви, озаряющий лица влюбленных и окружающий их головы светящимся нимбом.

Пользуясь оказанным ему доверием, доктор попросил Селестину поиграть ему немножко после завтрака. Девушка играла великолепно. Погрузившись в гармонию звуков и любуясь невестой, доктор Антеро решил бежать из суетного мира, чтобы жить только для этого божественного существа, которое в ближайшем будущем станет его женой. Майор расхаживал по комнате, заложив руки за спину, глубоко задумавшись. Влюбленные эгоистичны: в присутствии той, которая нравилась молодому человеку и влекла его, он даже не взглянул на старика, который дал ему и эту девушку, и богатство, и счастье. Майор время от времени останавливался и восклицал:

— Браво! Браво! Когда-нибудь ты сыграешь на небесах.

— А вам нравится? — обратилась девушка к жениху.

— Я был бы счастлив умереть под такую музыку!

Четверть часа спустя майор ушел, оставив жениха и невесту.

Первый раз они остались вдвоем в комнате, но молодой человек больше не осмеливался поцеловать руку своей нареченной: девушка могла опять закричать, и все будет для него потеряно. Но его пылающий взгляд, устремленный на девушку, говорил красноречивее всех поцелуев. Селестина ответила ему взглядом, исполненным доверия, которое могут испытывать только очень чистые и невинные души, не ведающие лжи и сомнений. Доктор понял, что он любим; Селестина этого не понимала, но чувствовала, что связывает ее с этим человеком нечто большее, чем отцовское желание выдать ее замуж.

Девушка перестала играть. Доктор сел напротив и спросил:

— Вы действительно хотите выйти за меня замуж?

— Я? — переспросила девушка. — Конечно, да. Вы мне нравитесь, а кроме того, этого хочет мой отец, а желание ангела…

— Не надо смеяться над ним, — прервал доктор, — это не его вина.

— Смеяться, над кем?

— Над своим отцом.

— Ну что вы!

— Он несчастный человек.

— Я никогда не видела несчастных ангелов, — ответила девушка с такой наивностью и убежденностью, что доктор насторожился. Девушка продолжала: — По-моему, он счастлив. Ах, я тоже хочу быть ангелом! Мне даже кажется, что и во мне есть что-то божественное.

Доктор побледнел и вскочил с такой поспешностью, что Селестина не могла сдержать испуганного возгласа:

— Что случилось?

— Ничего, небольшое головокружение.

В это время в комнату вошел майор. Он даже не успел раскрыть рта, чтобы спросить, как дочь подбежала к нему и сказала, что доктору нездоровится. Напрасно уверял молодой человек будущего тестя в том, что ему лучше. Отец и дочь считали, что ему необходим отдых. И доктор подчинился.

Придя в свою комнату, он бросился на кровать и несколько минут лежал не двигаясь. Странная речь девушки свидетельствовала, что в доме жил не один сумасшедший, как видно, молодость и красота не уберегли ее от участи отца.

— Бедняжка! Она тоже больна!

И что это за ангеломания? Какой рок тяготеет над этим домом? Доктор задавал себе вопросы и не находил ни одного приемлемого ответа. Лишь одно он знал наверняка: воздушный замок, построенный в его воображении, рушился. Оставался единственный выход: воспользоваться предоставленной ему свободой и бежать из этого дома.

За обедом доктор Антеро сказал майору, что завтра утром ему необходимо уехать в город по делам, и пообещал вернуться к вечеру. На следующий день задолго до завтрака молодой человек начал сборы, пообещав, однако, Селестине вернуться как можно раньше. Она просила его так горячо и с таким душевным трепетом, что решимость доктора поколебалась. Но что делать? Нужно бежать отсюда, и чем раньше, тем лучше. Когда доктор был готов к отъезду, кто-то тихонько постучал в дверь. Это была служанка Селестины.

IX

Ей было около сорока. Звали ее Антония. Ни уродина, ни красавица. Обычное лицо с неправильными чертами лица. Однако с первого взгляда было ясно, что человек она добрый и преданный.

Антония поспешно вошла и упала на колени перед доктором Антеро.

— Не уезжайте! Сеньор доктор, не делайте этого.

— Встаньте, Антония, — только и мог сказать молодой человек.

Антония встала и снова повторила просьбу.

— Почему я не должен уезжать? — переспросил доктор.

— Спасите бедную девочку!

— От кого? Она в опасности?

— Нет, но ее нужно спасать. Думаете, я не знаю, что вы задумали? Вы хотите уйти отсюда, чтобы никогда больше не вернуться.

— Нет, нет, клянусь.

— Хотите, я вижу, но я прошу вас не делать этого. По крайней мере, до завтра.

— Объясните же мне…

— Сейчас это я не могу, сюда могут войти, но этой ночью, слушайте, сегодня в полночь, когда она заснет, я приду и объясню вам все. Обещайте мне, что до тех пор вы не уедете отсюда.

— Обещаю, — машинально ответил доктор. И Антония вышла.

Просто удивительно, как в этой неразберихе, среди всех хороших и плохих впечатлений, треволнений, доктор Антеро, полный страхов и мало что понимающий, не потерял, подобно несчастному майору, рассудок. После ухода Антонии доктор долго думал, от какой опасности надо спасать девушку. Ничего не придумав, он решил спросить об этом у самой Селестины или у ее отца, и в это самое мгновение в комнату вошел майор. Он был весел и оживлен.

— Храни вас господь, — сказал он, входя, — ведь я впервые в вашей комнате.

— В самом деле? — ответил доктор. — Присаживайтесь.

— Меня привело сюда очень важное дело.

— Вот как?

— Знаете, кто умер?

— Нет.

— Дьявол. (Майор засмеялся, и смех этот заставил доктора содрогнуться.) Да, сеньор, умер дьявол, какое неслыханное счастье, самая большая радость в моей жизни. А что вы об этом думаете?

— Я думаю, что смерть дьявола — большое счастье для всех нас, но как вы об этом узнали?

— Мне сообщил в письме мой друг Бернардо. Он был другом и вашего отца. Я не видел Бернардо около двенадцати лет. Он приехал сегодня с Севера и сразу же написал мне, чтобы сообщить столь приятную новость.

Старик поднялся, прошелся по комнате, улыбаясь, бормоча что-то бессвязное и время от времени поглядывая на своего гостя.

— Вы не находите, что это лучший подарок ко дню бракосочетания моей дочери?

— Без сомнения, — ответил молодой человек, — но, поскольку властелин тьмы умер, не будем больше говорить о нем.

— Вы правы, оставим это.

И доктор перевел разговор на другие темы; о чем только он не говорил: о боевых сражениях, литературе, сельском хозяйстве, только бы отвлечь майора от дел божественных или дьявольских. Наконец майор ушел, сказав, что ждет полковника Бернардо к обеду и будет рад познакомить с ним доктора Антеро. Но час обеда давно прошел, а полковника все не было, из чего доктор Антеро заключил, что полковник Бернардо, письмо и дьявол — плоды больного воображения майора. Ан нет, на этот раз доктор ошибся, потому что полковник Бернардо в доме появился, но к ужину. Это был человек плотного сложения, сильный, с румяным лицом, живыми глазами и быстрой речью. Выглядел он лет на сорок, хотя ему было уже пятьдесят два. Он был в военной форме.

Майор обнял полковника и представил его доктору Антеро как своего лучшего друга. Представляя молодого человека, майор заявил, что это его будущий зять, и после этого велел позвать Селестину, которая не заставила себя долго ждать.

Когда полковник увидел Селестину, глаза его наполнились слезами, он помнил ее совсем маленькой, а теперь перед ним стояла взрослая красивая девушка. По-отечески обнял он ее и поцеловал. Разговор длился около получаса; все это время полковник поспешно что-то рассказывал, перескакивая с одного на другое, чем резко отличался от майора. Потом полковник сказал, что хотел бы поговорить с майором наедине, и молодые люди удалились. Никто не слышал их разговора, но слуга видел, что разошлись они за полночь.

Войдя в свою комнату, доктор увидел на столе письмо. Он вскрыл конверт и прочитал следующее: «Возлюбленный мой! Пишу Вам для того, чтобы Вы не забывали меня, мечтали обо мне, любили меня так, как я люблю Вас. Ваша невеста Селестина». И ничего больше.

Это любовное послание мало походило на то, что обычно пишут в таких случаях: письмо простое, наивное, смелое, искреннее.

Молодой человек перечитал письмо несколько раз, поцеловал и положил во внутренний карман, поближе к сердцу. Потом он стал готовиться к визиту Антонии, который, как читатель помнит, был назначен в полночь.

Чтобы как-то убить время, доктор взял наугад одну из книг, лежавших на столе. Роман назывался «Поль и Виржиния».

Доктор Антеро не читал раньше этого религиозно-мистического произведения — его не привлекала подобная литература, но сейчас обстоятельства были самые подходящие, и наш герой залпом прочел половину романа.

X

В полночь раздался легкий стук в дверь; это была Антония. Честная женщина пробиралась в комнату доктора с величайшими предосторожностями, опасаясь малейшего шума, чтобы не скомпрометировать себя. Доктор запер дверь на ключ и усадил Антонию.

— Спасибо вам за то, что вы остались, — начала она. — Я хочу открыть вам, что за опасность угрожает моей несчастной Селестине.

— Опасность грозит ее жизни?

— Хуже.

— Чести?

— Нет.

— Тогда…

— В опасности ее рассудок; я боюсь, что бедная девочка сойдет с ума.

— Боитесь? — переспросил доктор с печальной улыбкой. — Вы думаете, этого еще не случилось?

— Уверена. Но может случиться в любую минуту, она сойдет с ума, как ее отец.

— Он…

— Ему уже ничем нельзя помочь.

— Откуда вам это известно?

— Увы, уже двенадцать лет, как он потерял рассудок.

— Вам известна причина?

— Нет. Я появилась в этом доме шесть лет назад, тогда нашей девочке было десять лет. Она была как сейчас веселой, подвижной, доброй. Но она никогда не покидала стен этого дома и, возможно, видела за всю свою жизнь всего лишь нескольких людей. Она совсем не знает жизни. Отец с детства внушал ей, что он ангел Рафаэл, и девочка твердо верит в это. Я пыталась разубедить ее, но все напрасно. А когда об этом узнал майор, он пригрозил выгнать меня из дому, если я буду внушать дурные мысли его дочери.

— А где ее мать?

— Я ничего о ней не знаю. Я спрашивала об этом Селестину, но она тоже ничего не могла мне сказать. Она считает, что у нее вообще не было матери. Отец внушил ей, что она появилась на свет по воле бога. Уверяю вас, что девушка не сумасшедшая, но что станется с ней в этом доме?

Доктор задумался. Теперь ему все было ясно: и бессвязная речь Селестины, и намерения Антонии. Она хотела спасти девушку, и замужество было для этого лучшим средством.

— Вы правы, моя добрая Антония. Селестину нужно спасать. Положитесь на меня.

— Клянетесь?

— Клянусь.

Антония поцеловала руку молодого человека и расплакалась. Это были слезы благодарности. Антония любила Селестину искренней материнской любовью и беспокоилась о ее судьбе.

Как только за служанкой закрылась дверь, доктор лег и пытался побыстрее заснуть не только потому, что было уже поздно, но и потому, что его рассудку требовался отдых от пережитых волнений. На следующий день доктор Антеро попросил майора ускорить бракосочетание и подготовить все необходимые для этого документы. Было решено, что бракосочетание состоится в домашней часовне. Майор великодушно разрешил молодым венчаться дома: ведь Селестина как дочь ангела не нуждалась в благословении священника, чего, однако, нельзя было сказать о докторе, который был сыном человеческим.

При составлении бумаг произошел небольшой инцидент, взволновавший доктора: необходимо было установить имя матери невесты, но майор решительно заявил, что у Селестины никогда не было матери. Полковник, присутствовавший при этом споре, что-то сказал майору, что именно, доктор не понял.

— Томас! Вспомни вчерашнюю ночь.

Майор немедленно замолчал и как-то странно съежился. А полковник, повернувшись к доктору, сказал:

— Все устроится, не беспокойтесь.

Все замолчали, но доктору стало ясно, что в руках полковника Бернардо есть ключ к разгадке мучившей его тайны. И молодой человек решил воспользоваться первой же возможностью, чтобы сблизиться с полковником и откровенно поговорить о том, что его мучило с тех пор, как он оказался в этом доме.

Селестина не участвовала в этом разговоре, она играла в соседней зале на фортепиано. Из кабинета майора доктор прошел прямо к ней и нашел девушку необычно печальной. Он спросил, отчего она грустит, и Селестина ответила:

— Я знаю, вы не любите меня. Что же сделать, чтобы вы меня полюбили?

Молодой человек улыбнулся, взял руку своей невесты и поднес к губам. На этот раз девушка не вскрикнула и не отстранилась, она смотрела на него и не могла отвести взгляда, словно говоря, что отныне она принадлежит ему.

XI

Ночью доктор Антеро гулял по саду как раз под окном Селестины. Девушка не знала об этом, да и сам доктор никоим образом не хотел привлечь ее внимание. Он довольствовался тем, что время от времени видел в окне ее стройный стан. Ночь была лунная и необыкновенно ясная. Доктор, до недавнего времени не понимавший и не ценивший таинств ночи, наслаждался теперь тишиной, звездами и одиночеством. Доктор был поглощен созерцанием окон Селестины, когда кто-то хлопнул его по плечу. Молодой человек вздрогнул и быстро обернулся.

— Ну, мой дорогой доктор, — сказал полковник, — предаетесь холостяцкой свободе?

— Решил подышать воздухом, — слегка смутился доктор, — ночь сегодня чудесная, а в комнате слишком жарко.

— В самом деле, я тоже вышел прогуляться. Надеюсь, я не помешал вашим размышлениям?

— Напротив, я рад…

— Встретить меня?

— Да.

— В таком случае, пойдем погуляем.

Этот разговор был услышан в комнате Селестины, и девушка подошла к окну, чтобы узнать, кто же в саду.

— Она нас увидела, — сказал доктор, — смотрите!

Мужчины подошли к окну, и полковник успокоил девушку:

— Это мы, Селестина, я и твой жених.

Девушка молчала.

— Вы ничего не хотите сказать мне, доктор? — спросила наконец она.

— Вы прелестны, я любуюсь вами.

— Я рада это слышать, но ночной воздух может повредить мне, а потому — спокойной ночи.

— Спокойной ночи!

И Селестина закрыла окно. Мужчины направились в противоположную сторону сада, где стояла длинная деревянная скамья.

— Скажите все же, почему вы искали встречи со мной? — спросил полковник, когда они уселись.

— Дело в том, полковник, что я хочу кое о чем расспросить вас.

— Я постараюсь ответить на ваши вопросы.

— Вы знаете, о чем пойдет речь?

— Догадываюсь. Вы хотите узнать о матери Селестины?

— И это тоже.

— Что же еще?

— Я хочу узнать причину болезни майора.

— Разве вам ничего неизвестно?

— Ничего. Я очутился в этом доме случайно, почти фантастически, о чем хотел бы вам рассказать.

И доктор поведал полковнику уже известную читателю историю, не утаив обстоятельства, предшествовавшие ночному визиту слуги. Молодой человек признался и в том, что в доме майора он стал совсем другим человеком, гораздо лучше и чище прежнего.

— Ну что ж, — ответил полковник, — откровенность за откровенность. Теперь моя очередь. Нас с майором и вашим отцом связывала давняя дружба. Мы были неразлучны, за что нас даже прозвали «братья Горации». Ваш отец давно умер, и мы с майором остались вдвоем. Майор был женат, я холост. Однажды, по причинам, которые к делу не относятся, майор заподозрил, что жена ему не верна, и выгнал ее из дому. Я тоже поверил в измену Фернанды и одобрил действия майора. Я говорю, одобрил, но не до конца, потому что бедная женщина осталась без всяких средств к существованию. Какое-то время я помогал ей материально. Со слезами на глазах доказывала она мне свою невиновность, но я не поверил ни слезам, ни доказательствам и не содействовал ее примирению с мужем. Вскоре от всего пережитого майор сошел с ума и, переехав с маленькой дочерью в этот дом, больше не покидал его. Меня же непредвиденные обстоятельства заставили покинуть Рио и уехать на Север, где я и пробыл до недавнего времени. И я бы не вернулся сюда, если бы…

Полковник остановился.

— Если бы что? — переспросил доктор.

— Вы ничего там не видите?

— Где?

— Вон там.

Действительно, к собеседникам приближалась какая-то фигура. Это был слуга майора, Жозе.

— Господин полковник, — сказал он, — я ищу вас.

— Что случилось?

— Хозяин хочет с вами поговорить.

— Хорошо, я сейчас приду.

Но, прежде чем уйти, полковник закончил свой рассказ.

— Я бы не вернулся, если бы не убедился в том, что подозрения майора были необоснованными.

— Как так?

— Однажды, в одном провинциальном городе, я встретил жену майора, которая служила горничной в доме моих знакомых.

Так вот, подозрения майора основывались на тех сведениях, которые он почерпнул из письма, найденного у Фернанды. Но письмо было адресовано другой женщине, подруге Фернанды, которая к тому времени уже умерла.

Хозяева дома, где служила Фернанда, подтвердили эти сведения, добавив, что все эти годы она вела безупречный образ жизни.

Я решил, что правда способна вернуть майору разум, и поспешил приехать сюда.

— И что же майор?

— Он не желает меня слушать. В какой-то момент мне показалось, что я сумел его убедить, но потом он остался непоколебим. Бедный майор твердит, что он никогда не был женат, так как ангелы вообще не женятся. Ну вот, мой дорогой, теперь вы все знаете.

— Ему уже ничем нельзя помочь?

— Думаю, что нет.

— Тогда нужно спасать дочь.

— Почему?

— Потому что майор старался воспитывать ее в полной изоляции от внешнего мира, с детства внушал ей то, чем одержим сам, и весьма преуспел в своих стараниях. Я даже испугался, что девушка тоже больна.

— Не беспокойтесь, свадьба состоится, как и было решено, и вы увезете ее отсюда. В крайнем случае, вы уедете с ней тайно.

Они поднялись и направились к дому. У дверей их ждал очень встревоженный слуга, он сказал, что майор заболел. Полковник поспешил к другу, а молодой человек — в свою комнату.

XII

Когда полковник вошел в комнату майора, то понял, что тот действительно болен. Старик был очень бледен, глаза воспалены, он бродил по комнате, бормоча что-то бессвязное.

— Как ты себя чувствуешь, Томас?

— Хорошо, что ты пришел, — ответил майор, — я скоро умру. Только что за мной прилетал ангел и сказал, что я нужен на небе. Так что пора в дорогу.

— Оставь, — ответил полковник, — это тебе привиделось, полежи, успокойся.

Полковник заставил майора лечь и измерил температуру. Опасения подтвердились: у майора был сильный жар, старик бредил. В город за врачом послали немедленно слугу. Полковник не захотел оставлять своего друга и устроился на ночь на диване в его комнате.

На следующий день больному полегчало. Однако врач хоть и не счел нужным принимать какие-то срочные меры, но на всякий случай остался в доме.

Селестину оставили в неведении о случившемся, и она была весела и оживлена, как обычно. К вечеру у майора опять поднялась температура, и очень высокая. Не приходя в себя, старик умирал.

Доктор и полковник под разными предлогами не впускали Селестину в комнату майора, чтобы та не увидела страданий умирающего отца.

Однако незадолго до смерти майор пришел в себя и стал умолять доктора не отказываться от брака с его дочерью и несколько раз повторил, что оставляет ему все свое состояние.

Скоро все было кончено.

Мужчины решили сообщить Селестине о смерти отца лишь после похорон, которые были организованы с величайшей скромностью. Так они и сделали. Им удалось скрыть правду от Селестины, объявив отсутствие майора за завтраком и обедом неотложными делами. Вот почему, пока гроб с телом майора стоял в одной из комнат, в другой дочь его весело болтала, ничего не подозревая о случившемся. После похорон скрывать правду стало невозможно.

— Селестина, — сказал однажды полковник, — скоро ты выйдешь замуж за доктора Антеро.

— Но когда же?

— На днях.

— Я уже слышала это бессчетное число раз.

— На этот раз окончательно. Но твой отец…

— Что с ним?

— Твой отец не вернется.

— Не вернется? — удивилась девушка. — Где же он?

— Твой отец на небе.

Девушка побледнела. И хотя ей в голову не приходила мысль о смерти, сердце подсказало ей, что в словах полковника кроется что-то страшное. Две слезинки скатились по ее щекам, и девушка с грустью сказала:

— Отец ушел на небо и даже не попрощался со мной.

Потом она заперлась в своей комнате и вышла только на следующий день.

Ночь после похорон полковник и доктор провели вместе. Доктор рассказал, где находится состояние майора и как открывается сейф. Потом они обсуждали судьбу Селестины. Нужно было как можно скорее увезти ее из этого мрачного дома, и полковник предложил отправить девушку на следующий день к своей кузине. Обсудив все детали, полковник обратился к молодому человеку:

— Скажите-ка мне, теперь верите ли вы в провидение?

— Всегда верил.

— Неправда, если бы это было так, вы бы не решились добровольно расстаться с жизнью.

— Но, полковник, вы же знаете, у меня были исключительные обстоятельства. Теперь все изменилось: я был нищим — теперь богат.

— Я понимаю вас, доктор, понимаю, что, говоря о богатстве, вы имели в виду не состояние майора, но то богатство души, которое вы обрели в общении с этими необыкновенными людьми.

— Полковник! Вы читаете мои мысли. Что касается состояния, то я готов…

— Готовы отказаться от денег и от Селестины?

— Но могут подумать, что я женюсь на ней по расчету.

— И пусть думают, друг мой. Какое вам дело до людских пересудов? Нет более сурового судьи, чем собственная совесть. Разве она у вас нечиста?

— Все это так, но сплетни…

— Сплетни, мой друг, — это всего лишь сплетни. Иногда они попадают в цель, иногда клевещут, и последнее случается гораздо чаще.

В оценке общественного мнения полковник был революционер, он отрицал все и всяческие авторитеты. Один из его принципов гласил: «Общественное мнение — это флюгер, который поворачивается в нужную сторону под влиянием сильных мира сего».

Доктору и полковнику стоило большого труда уговорить Селестину покинуть отцовский дом. Только через несколько дней девушка с женихом уехала в город. Заранее предупрежденная родственница полковника радушно приняла ее в своем доме.

Все формальности были уже улажены, и молодые люди смогли вступить в брак. Однако до совершения этого торжественного акта, столь страстно желаемого влюбленными, Селестина должна была привыкнуть к новой жизни, которая перед ней открылась. Воспитанная по-монашески, в полной изоляции от действительности, девушка неожиданно попала в мир, дотоле ей неведомый, где все удивляло и восхищало ее. Каждый день, каждый прожитый час приносил ей новые впечатления. Селестина, в свою очередь, восхищала окружающих прекрасной игрой на фортепиано. У Селестины было весьма одностороннее образование. Полагая, что дочь ангела должна хорошо музицировать, майор пригласил в дом известного преподавателя. Что касается всего остального, этому, как мог, он обучил свою дочь сам.

XIII

Вернувшись в город, доктор Антеро немедленно разослал всем своим друзьям письма следующего содержания:

«Доктор Антеро да Силва, недавно покончивший жизнь самоубийством, имеет честь сообщить, что он вернулся с того света и будет рад встретиться с Вами в отеле…»

Доктор Антеро не ожидал, что соберется столько народу. Зала заполнилась людьми, которые хотели убедиться, что воскресение доктора — реальный факт, а не розыгрыш какого-нибудь шутника. Повсюду раздавались восклицания:

— Так он не умер?

— Невероятно, он жив!

— Не может быть!

— Это какое-то чудо!

— Никакого чуда, — ответил доктор Антеро, — это был ловкий способ узнать, как отнесутся к моей смерти друзья. Теперь все, что хотел, я знаю.

— О, мы были потрясены, — сказал один из присутствующих.

— Когда мы узнали сначала об этом несчастье, мы просто не могли этому поверить, — добавил второй, — но это была правда!

— Каков хитрец! — воскликнул третий. — Заставил оплакивать себя, а сам жив и здоров. Никогда не прощу тебе пролитые мною слезы.

— А вы, кажется, опознали мой труп?

— Ну да, мне сказали, что это ты, и я этому поверил.

— Я тоже.

В этот момент в зале появился Педро — слуга доктора. Доктор, разорвав кольцо своих друзей, бросился к Педро и обнял его. Оба не могли скрыть слезы радости. Такое бурное проявление чувств, да еще по отношению к слуге, к которому он всегда относился с холодным презрением, озадачило друзей доктора Антеро и даже, что было весьма показательно, заставило усомниться, действительно ли перед ними доктор Антеро да Силва.

Уходя, друзья заявили, что хотят дать обед в честь своего друга. Доктор от обеда отказался.

На следующий день газеты заявили, что доктор Антеро да Силва, которого считали мертвым, оказался жив и здоров. И тотчас в доме доктора Антеро появились кредиторы, которые хотели теперь воскресить похороненные долги.

Что же касается фельетониста той газеты, которая писала о кончине доктора Антеро, то он начал свою статью в субботнем номере так:

«Говорят, вернулся автор письма, которому я посвятил свои публикации. Правда ли это? Если он вернулся, он не может быть автором письма; если он автор письма — он не мог вернуться».

На это воскресший ответил:

«Я вернулся из другого мира, но, несмотря на это, я автор письма. Из этого мира я вынес хорошее правило: не следует принимать близко к сердцу мнение окружающих, а тем более своих друзей. Я вынес оттуда еще кое-что, но это уже не для публичного заявления».

XIV

Свадьба состоялась через три месяца. Селестина очень изменилась за это время, она утратила свою неземную наивность, которая была особой чертой ее характера, а вместе с ней и странное представление о жизни небесной, которое внушал ей майор.

Через месяц после свадьбы полковник вынужден был покинуть молодоженов и вернуться на Север. На прощание доктор сказал ему:

— Дорогой друг, я никогда не забуду, что вы для меня сделали.

— Я ничего не сделал, — ответил тот, — я только помог провидению.

Прощаясь с полковником, Селестина расплакалась.

— Почему ты плачешь, Селестина, — удивился старик, — я еще вернусь.

— Знаете, почему она плачет? — спросил доктор. — Я уже сказал ей, что ее мать жива, и она сожалеет, что не может ее увидеть.

— Ты обязательно ее увидишь, — пообещал полковник, — я ее найду.

Оставшись вдвоем с мужем, Селестина обвила его шею руками и сказала, улыбаясь сквозь слезы:

— Рядом с тобой и рядом с моей матерью чего еще желать, чтобы жить на свете?

Полковник уже не составлял счастье молодой женщины. О, любовь, о, сердце! О, человеческий эгоизм!

БЕЗЫМЯННЫЙ ЦВЕТОК

© Перевод Е. Белякова

Ясное весеннее утро. Но на душе у Мартиньи пасмурно. Вчера она была на свадьбе и, вернувшись домой, не смогла скрыть от тетки тоску, причиной которой была радость окружающих, особенно новобрачных.

Мартинье шел… Она родилась уже давно. И все, кто был в доме при ее рождении, желали ей всего самого лучшего. Отец не помнил себя от радости.

— Она будет красавицей!

— Она будет графиней!

— Она будет королевой!

Такое будущее пророчили ей родители и их друзья.

С тех пор прошло… Сердце Мартиньи сжимается. Прошло сорок три года или сорок пять, если верить тетушке; Мартинья, однако, утверждает, что только сорок три. Примем на веру эту цифру. Если тебе, читательница, двадцать, ты не придашь тому большое значение, но если тебе под сорок и ты находишься в положении Мартиньи… Посмотрим, не убавишь ли ты себе один-два годика. Что за беда, если ты случайно собьешься со счета. Сорок три — сорок два, какая разница!

Естественно, читательница ждет, что сейчас появится муж Мартиньи, который принимал ванну или просматривал в своем кабинете газеты. Но нет, у Мартиньи мужа нет и никогда не было. Мартинья — старая дева. Вот почему так мрачна ее душа в это ясное, чистое утро, на следующий день после чужого свадебного торжества.

Одна, всегда одна, одна до самой смерти. А смерть, видно, придет не скоро: Мартинья здоровая и сильная, как ломовой извозчик. Родители давно умерли, и у нее никого нет, кроме старой тетки. Кто виноват в ее одиночестве? Судьба или она сама? Иногда Мартинья думает, что — судьба, а иногда винит во всем себя одну.

Правду же мы узнаем, если откроем вместе с Мартиньей ящик стола, достанем оттуда шкатулку, а из шкатулки — старомодную сумочку, в которой хранятся ее любовные реликвии. Да, в это утро растревоженной чужим счастьем Мартинье захотелось оживить прошлое. Но она колебалась:

— Ни к чему это. Будет только хуже. Зачем будить воспоминания?

Но желание хоть на несколько минут вернуть прошлое победило.

Она открыла ящик, шкатулку и сумочку и достала оттуда письма. Сколько лет не прикасалась она к былому своей юности! С глубоким волнением взяла она в руки старые письма.

«От кого это письмо? — думала она, рассматривая первую реликвию. — „Твой Жука“. Какой Жука? А! Сын Брито Брандан. „Клянусь, я буду любить тебя вечно“ — и вскоре женился на другой. А я бы могла пойти за него на костер. С ним мы встретились на балу в клубе Флуминенсе. Как он был красив! Высокий, стройный, с тонкими усиками. А глаза! Ни у кого больше не видела я таких глаз. В тот вечер он танцевал только со мной. А потом все вечера проводил под моими окнами, пока не был представлен родителям. Сначала он бывал у нас редко, потом все чаще и чаще. Сколько это длилось? Не помню: полгода или около того. А потом вдруг все кончилось, и он женился на другой».

Мартинья прочла письмо до конца и отложила в сторону. «Клянусь, я буду любить тебя вечно!»

— Каково! Нет, невозможно, чтобы та, другая, была бы с ним счастлива! Такие мужчины приносят только горе.

Другое письмо. Этого звали Гонсалвес. Белокурый красавец, он приехал из Сан-Пауло с только что полученным дипломом и разбил немало девичьих сердец. Страницы письма истертые и грязные. Таким наверняка был и их автор. Еще письмо, еще. Мартинья перечитывала их одно за другим. Не то чтобы у нее было много поклонников, но каждый из них оставил по меньшей мере приятные сердцу записки.

«Все в прошлом», — думала она. Строчка из одного письма, строчка из другого — и в памяти ее всплывают незабываемые минуты… «Я никогда не забуду то воскресенье, — писал один, — когда я потерял свою трость».

Какая трость? Мартинья долго не могла сообразить, из-за какой это трости автор письма (в ту пору начинающий коммерсант, а сейчас крупный землевладелец) не мог забыть то воскресенье. Наконец она вспомнила: вечером он собрался уходить от них, но никак не мог найти трость, потому что кто-то унес ее в другую комнату. Мартинья вынесла хозяину трость, и они обменялись поцелуями. От этого воспоминания Мартинья затрепетала, но быстро взяла себя в руки, подумав о том, что и воскресенье, и трость, и поцелуй были давным-давно, а у автора письма трое взрослых сыновей.

Вот оно, прошлое. Но вдруг Мартинье пришло в голову, что на каждое из этих писем был ответ, и она спрашивала себя, а где, интересно, ее письма? Уничтожены, все уничтожены. Разорваны собственноручно накануне бракосочетаний ее возлюбленных или просто выкинуты, как мусор, вместе со счетами от портнихи. Она даже затрясла головой, чтобы вытряхнуть из нее горькие мысли. Бедная Мартинья! У нее появилось желание разорвать и эти старые записки, но она подумала, что, разорвав, уничтожила бы часть своей собственной жизни, и она аккуратно сложила их. Нет ли еще чего-нибудь в сумке? Мартинья заглянула еще раз, но писем больше не было, только засушенный цветок.

— Что это за цветок?

Бесцветный, иссохший, ему, наверное, не меньше двух десятков лет. От времени лепестки цветка стали похожи на папиросную бумагу, так что нельзя даже опознать цветок. Однако гораздо важнее для Мартиньи была его история. Кто подарил его? Скорее всего, один из ее корреспондентов, но который, когда, при каких обстоятельствах? Цветок был так стар, что, казалось, рассыплется от малейшего прикосновения. Жалкий безымянный цветок! Вот преимущества писем: они пронесли через годы имена тех, кто любил и ревновал, страдал и надеялся. А цветок не сохранил ни имени, ни даты. Имена и даты хранят даже могильные камни. Цветок же этот свидетельствовал о чьем-то внимании. Жалкий безымянный цветок.

— Что же это за цветок? — повторила Мартинья. Неудивительно, что в сорок пять лет трудно вспомнить название преподнесенного ей когда-то цветка. Мартинья так и этак рассматривала его и закрывала глаза, напрягая память. Что же с ним связано? В письмах нет о том ни слова. Но кто может поручиться, что это не случайный дар, не связанный ни с каким памятным событием.

Мартинья осторожно, чтобы не повредить, положила цветок в сумочку поверх писем, и тут ее словно ударило током.

— Ах, верно, он… Ну конечно!

Она вспомнила о своем первом поклоннике. Ей тогда было девятнадцать, ему — двадцать три. Он был двоюродным братом ее подруги. Жулиан никогда не писал ей писем. Познакомившись с ней в доме своей кузины, Жулиан страстно влюбился и уже не мог думать ни о ком другом, не мог скрыть свои чувства ни от кого и менее всего от самой Мартиньи. Иногда она поглядывала на него, и даже весьма выразительно, но, по правде говоря, отвечать ему взаимностью не собиралась. Жулиан упорствовал, надеялся, страдал. Он ради нее жертвовал собою и своим временем: повсюду следовал за ней, ждал часами, утратил сон. Он состоял на государственной службе и подавал надежды; без сомнения, он быстро продвинулся бы по служебной лестнице, не познакомься он с Мартиньей, которая отвлекала его от его обязанностей. Он просто начисто забывал о них, не являлся на службу и потерял всякий интерес к делу. Мартинья была для него всем, он для нее — ничем. В лучшем случае — развлечением.

…В ту пору Мартинье шел двадцать второй год. Как-то она упомянула красивый и редкий для Рио-де-Жанейро цветок. Она собиралась на бал в клуб Флуминенсе и хотела бы прикрепить его к платью. Кто-то сказал, что знает усадьбу, где выращивают эти цветы, но в этом году вроде бы не появилось ни одного бутона. Мартинья во что бы то ни стало хотела получить этот цветок, она спала и видела его у себя на груди.

«Если цветка не будет…» — «Считайте, что он уже есть», — вмешался Жулиан. «Вы в этом уверены?» — спросила Мартинья. «Я принесу его вам». — «И вы знаете, где взять его?» — «Нет. Но я найду его. Вам нужен цветок к завтрашнему вечеру?» — «Да».

На следующий день Жулиан не пошел на службу. Он встал очень рано и бросился на поиски цветка, ему известно было только его название. Он объезжал усадьбу за усадьбой: в одних с ним не хотели разговаривать, в других никого не было, а в третьих на него спускали собак. Но бедный влюбленный не терял надежду… Только к пяти вечера Жулиан все же нашел этот редкий цветок. Он хотел заплатить десять, двадцать, тридцать мильрейсов, но хозяйка, добрая старушка, все поняла без объяснений и сказала, что цветок этот она отдаст даром.

«Иди, и подари его своей девушке, и будь счастлив!»

Мартинья причесывалась, когда Жулиан принес цветок. Он ни слова не сказал о всех своих стараниях, несмотря на расспросы Мартиньи, которая, как видно, догадалась, что цветок достался ему совсем не просто. Горячо пожав его руку и пообещав ему один танец, она решила сохранить цветок, не столько из-за связанных с ним событий, сколько из-за его красоты и того, что он был даром любви. И положила между письмами. Затеплившуюся было надежду на ответное чувство молодой человек очень скоро утратил, а у Мартиньи как раз начался роман с будущим латифундистом. Отчаявшись, Жулиан уехал в деревню, потом в сертан, и больше Мартинья о нем ничего не слышала.

— Он был единственный, кто действительно любил меня, — прошептала Мартинья, глядя на жалкий сухой цветок, название которого она забыла. Теперь она думала о том, что могла бы выйти замуж за Жулиана, стать счастливой матерью, даже бабушкой (впервые она подумала без смущения о своем возрасте) — и быть счастливой. И поняла, что виновата во всем она одна. Мартинья сожгла все письма и оставила только этот цветок. Она уже собиралась завещать тете положить цветок с ней в могилу, но тут в дверях появилась служанка:

— Барышня, обед на столе!

Примечания

1

Современник, 1839, т. XIII, разд. II, с. 54–55.

2

Звезда (лат.).

3

Пусть обернется птицей мысль моя. К. Маро (фр.).

4

Любовь одна, но подделок под нее — тысячи. Ф. Ларошфуко (фр.). Перев. Э. Линецкой.

5

Ксавье де Местр (1763–1852) — французский писатель.

6

Пятикнижие — первые пять книг Библии, авторство которых приписывается пророку Моисею.

7

Неведомая страна (англ.).

8

Капитан-мор — в XVI в. наместник донатария, наследственного правителя обширной территории, пожалованной португальским королем.

9

Браз Кубас — деятель португальской колониальной администрации в Бразилии, с 1545 г. капитан-мор.

10

Кавур Камило Бенсо (1810–1861) — государственный деятель и дипломат Пьемонта (Сардинского королевства) и Италии эпохи ее воссоединения. С провозглашением Итальянского королевства (март 1861 г.) Кавур стал первым премьер-министром Италии, однако вскоре после этого заболел и в июне 1861 г. умер.

11

Светоний Транквилл Гай (ок. 70–160) — римский писатель. Из его многочисленных произведений до нас дошло «Жизнеописание двенадцати цезарей», которое включает, в частности, биографии римских императоров Клавдия и Тита.

12

Сенека Луций Анней (род. между 6 и 3 гг. до н. э. — ум. в 65 г. н. э.) — римский философ, политический деятель и писатель.

13

Имеется в виду историческая драма Виктора Гюго «Лукреция Борджиа».

14

Грегоровиус Фердинанд (1821–1891) — немецкий историк, автор ряда трудов по истории Италии, в том числе книги «Лукреция Борджиа по документам и переписке ее времени».

15

Имеется в виду разгон франкфуртского парламента в период буржуазно-демократической революции в Германии в июне 1849 г.

16

Саламин — остров у побережья Греции. Здесь в середине 480 г. до н. э. была одержана победа греческого флота над флотом персов.

17

Аугсбургское вероисповедание — изложение основ лютеранства, составленное с одобрения М. Лютера его ближайшим соратником Ф. Меланхтоном.

18

Иезекииль — один из иудейских пророков (VI в. до н. э.).

19

Химена, кто б сказал? Родриго, кто б поверил? (фр.) — слова из трагикомедии «Сид» французского драматурга XVII в. Пьера Корнеля.

20

Бюффон Жорж-Луи-Леклерк (1707–1788) — французский естествоиспытатель. Признавал изменяемость видов под влиянием внешней среды.

21

Фома Аквинат (1225–1274) — один из крупнейших представителей средневековой схоластики.

22

Валаамова ослица — в Библии мифологическая ослица месопотамского волхва Валаама, которая якобы заговорила человеческим голосом.

23

Авраам — легендарный родоначальник (патриарх) еврейского народа. Его шатер стоял в Мамврийской дубраве.

24

Коммод Люций Аврелий (161–192) — римский император, жестокий и безумный деспот.

25

Дом — мой, это вы должны его покинуть (фр.).

26

Фидалго — дворянин.

27

Имеется в виду война Бразилии (португальской колонии) против голландских завоевателей, охватывающая период с 1630 по 1654 г.

28

Тертуллиан (160–222) — знаменитый христианский писатель, уроженец Африки.

29

Никейский символ — «Символ веры», выработан на первом Вселенском соборе епископов христианской церкви Римской империи, созванном в 325 г.

30

Бокаже Мануэл Мария Барбоза ду (1765–1805) — португальский поэт.

31

Акара — особо приготовленное лакомое блюдо из фасоли.

32

«Иудеем» называли талантливого португальского комедиографа начала XVIII в. Антонио Жозе да Силва, происходившего из семьи крещеных евреев.

33

Палматория — деревянный диск, снабженный длинной ручкой. Палматорией били школьников по рукам.

34

Убеди прийти (лат.). Здесь: внуши желание, намерение поступить так, а не иначе.

35

«Барата» по-португальски значит «таракан».

36

Императором наряжали самого маленького мальчика для праздничного шествия по улицам города.

37

Такова Испания! (исп.).

38

Мальчик (исп.).

39

Сегидилья — испанский народный танец.

40

Алуа — бразильский прохладительный напиток.

41

Морские идиллии — жанр, распространенный у португальских поэтов аркадской школы (XVIII в.).

42

Яснейшая Республика — историческое название Венецианской республики.

43

Господин мой (ит.).

44

После отречения императора Педро I в пользу своего малолетнего сына Педро (1831 г.) в Бразилии был создан регентский совет из трех членов.

45

Брань и героя пою (лат.) — первый стих «Энеиды» Вергилия. Перевод В. Брюсова.

46

Жозе Мануэл I — король Португалии в 1750–1777 гг.

47

Педро I — император Бразилии в 1822–1831 гг.

48

Педро II — император Бразилии в 1840–1889 гг.

49

Франческа да Римини — была обречена на адские муки из-за измены своему мужу с его братом Паоло. Паоло и Франческа поняли, что любят друг друга, читая рыцарский роман.

50

Парами, словно волы, идущие под ярмом (ит.).

51

Бернардес Мануэл (1644–1710) — португальский религиозный писатель.

52

Боссюэ Жак-Бенинь (1627–1704) — французский католический писатель, великолепный стилист.

53

Виейра Антонио (1608–1697) — иезуит, знаменитый португальский проповедник, миссионер, дипломат и политик XVII в., блестящий оратор и стилист.

54

Ангу — блюдо из муки, сваренной с водой и солью.

55

Сим знаменем победишь! (лат.).

56

Тамерлан — в переводе означает «Хромой Тимур».

57

С древнейших времен кипарис являлся эмблемой печали. Кипарисовые ветви клались в гробницы умерших; ими украшались в знак траура дома; кипарисовые деревца высаживались на могилах.

58

Имеется в виду один из альманахов, в большом количестве издававшихся в XIX в.

59

Жоан VI — король Португалии (1818–1821).

60

Перед самой кончиной (лат.).

61

Ничего не поделаешь, ваше сиятельство, — нужда (фр.).

62

Зенон из Китиона (ок. 336–264 гг. до н. э.) — древнегреческий философ, основатель стоической школы.

63

Имеются в виду события, связанные с борьбой бразильских плантаторов против Педро I и португальского влияния в стране. Эта борьба завершилась восстанием населения Рио-де-Жанейро 6 апреля 1831 г. На следующий день Педро I подписал акт об отречении от престола.

64

Видимо, имеются в виду антианглийские акции бразильского правительства во время апрельских событий 1831 г.

65

«Эрнани, Эрнани, избавь меня…» (ит.) — начало арии Эльвиры из первого действия оперы Д. Верди «Эрнани».

66

Ангел и животное (фр.).

67

Домициан (51–96) — последний римский император из династии Флавиев.

68

Брахманизм — одна из древнейших индийских религий.

69

Эдом — историческая область в Палестине.

70

Здесь: совершенно необходимым, непременным (лат.).

71

Гельвеций Клод-Адриан (1715–1771) — французский философ-материалист. Под принципом Гельвеция в данном случае подразумевается его суждение о том, что «польза (интерес) есть естественное мерило оценки как идей, так и поступков».

72

Времена меняются (лат.).

73

Филопемен — знаменитый политический деятель Древней Греции.

74

Гизо Франсуа-Пьер-Гийом (1787–1874) — французский историк и государственный деятель.

75

Ледрю-Роллен Александр-Огюст (1808–1874) — французский политический деятель.

76

Веспасиан Тит Флавий — римский император (69–79 гг.); им был введен налог на общественные уборные, в результате чего и возникло выражение: «Деньги не пахнут».

77

Петрополис — город в Бразилии, штат Рио-де-Жанейро.

78

Имеется в виду решение правительства Бразилии назначить епископом Рио-де-Жанейро в 1827 г. прелата Антонио Мариа де Моура.

79

Орден терциариев — монашеский орден, ветвь ордена францисканцев.

80

Масинисса — нумидийский царь.

81

Фейжо Диого Антонио (1784–1843) — бразильский священник и государственный деятель, бывший регентом при короле Педро I.

82

Фазенда — имение помещика-скотовода.

83

В Бразилии того времени было принято, чтобы молодой человек верхом на лошади проезжал по вечерам под окнами возлюбленной.

84

Минас-Жераис — штат Бразилии.

85

Сестерций — древнеримская монета.

86

Протонотарий — старший письмоводитель папы.

87

Жакаранда — ценная порода дерева.

88

Ньо — сокращенно от «сеньор».

89

Энциклика — обращение римского папы ко всем подчиненным ему церквам.

90

Я описываю не свои поступки, а себя самого, свою сущность (фр.).

91

Вот мои поступки, вот моя сущность (фр.).

92

Аленкар Жозе де (1829–1877) — бразильский писатель, основоположник романтической школы.

93

Азеведо Алварес де — бразильский поэт XIX в.

94

В зачатке (лат.).

95

Нья — сокращенно от «сеньора».

96

Мильрейс — денежная единица, равная тысяче рейсов.

97

Сим победиши! (лат.).

98

Синьо — сокращенно от «сеньор».

99

Покрытые новой листвой (ит.).

100

Скорбный путь (лат.).

101

Николь Пьер (1625–1695) — французский моралист-янсенист.

102

Ипполит — сын Тезея и Ипполиты, павший жертвой напуганных Нептуном коней (римск. миф.).

103

Дезембаргадор — высший судебный чиновник.

104

Комендадор — почетное звание.

105

Понсом дю Террай Пьер Алексис — французский писатель XIX в.

106

Здесь: побудить высказаться.

Content

Жоакин Мария Машадо де Ассиз

ПРЕДИСЛОВИЕ

СТИХИ © Перевод А. Богдановский

STELLA

ДВЕ ГРАНИ

ЗИМНЕЕ УТРО

ТЕНИ

ВОСКОВЫЕ СЛЕЗЫ

ПТИЦЫ

ЧЕРВЬ

СВЕТ ВО ТЬМЕ

ДЕВОЧКА И ДЕВУШКА

ПОЛЕТ

СЕЯТЕЛЬ (XVI ВЕК)

МАРИЯ

ЗАПИСКИ С ТОГО СВЕТА © Перевод Е. Голубева и И. Чежегова

К ЧИТАТЕЛЮ

Глава I КОНЧИНА АВТОРА

Глава II ПЛАСТЫРЬ

Глава III РОДОСЛОВНАЯ

Глава IV НАВЯЗЧИВАЯ ИДЕЯ

Глава V, В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ УШКО ОДНОЙ СЕНЬОРЫ

Глава VI CHIMÈNE, QUI L’EÛT DIT? RODRIGUE, QUI L’EÛT CRU?

Глава VII БРЕД

Глава VIII РАЗУМ ПРОТИВ БЕЗУМИЯ

Глава IX ПЕРЕХОД

Глава X В ЭТОТ ДЕНЬ

Глава XI МАЛЬЧИК — ОТЕЦ МУЖЧИНЫ

Глава XII ЭПИЗОД 1814 ГОДА

Глава XIII ПРЫЖОК

Глава XIV ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Глава XV МАРСЕЛА

Глава XVI БЕЗНРАВСТВЕННАЯ МЫСЛЬ

Глава XVII О ТРАПЕЦИИ И КОЕ О ЧЕМ ЕЩЕ

Глава XVIII ВИДЕНИЕ В КОРИДОРЕ

Глава XIX НА БОРТУ

Глава XX Я СТАНОВЛЮСЬ БАКАЛАВРОМ

Глава XXI ПОГОНЩИК МУЛОВ

Глава XXII ВОЗВРАЩЕНИЕ В РИО

Глава XXIII ГРУСТНАЯ, НО КОРОТКАЯ

Глава XXIV КОРОТКАЯ И ВЕСЕЛАЯ

Глава XXV В ТИЖУКЕ

Глава XXVI АВТОР КОЛЕБЛЕТСЯ

Глава XXVII ВИРЖИЛИЯ?

Глава XXVIII ПРИ УСЛОВИИ …

Глава XXIX ВИЗИТ

Глава XXX ЦВЕТОК ЗАРОСЛЕЙ

Глава XXXI ЧЕРНАЯ БАБОЧКА

Глава XXXII ХРОМАЯ ОТ РОЖДЕНИЯ

Глава XXXIII БЛАЖЕННЫ ПРЕБЫВАЮЩИЕ…

Глава XXXIV, ПОСВЯЩЕННАЯ ЧУВСТВИТЕЛЬНОЙ ДУШЕ

Глава XXXV ДОРОГА В ДАМАСК

Глава XXXVI КСТАТИ, О САПОГАХ

Глава XXXVII НАКОНЕЦ-ТО!

Глава XXXVIII ЧЕТВЕРТОЕ ИЗДАНИЕ

Глава XXXIX СОСЕД

Глава XL В КАРЕТЕ

Глава XLI ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ

Глава XLII, КОТОРУЮ ДОЛЖЕН БЫЛ НАПИСАТЬ АРИСТОТЕЛЬ

Глава XLIII ВЫ БУДЕТЕ МАРКИЗОЙ, ПОТОМУ ЧТО Я БУДУ МАРКИЗОМ

Глава XLIV КУБАС!

Глава XLV НАБРОСКИ

Глава XLVI НАСЛЕДСТВО

Глава XLVII ЗАТВОРНИК

Глава XLVIII КУЗЕН ВИРЖИЛИИ

Глава XLIX КОНЧИК НОСА

Глава L ВИРЖИЛИЯ ЗАМУЖЕМ

Глава LI МОЯ!

Глава LII ТАИНСТВЕННЫЙ ПРЕДМЕТ

Глава LIII

Глава LIV МАЯТНИК

Глава LV ДИАЛОГ АДАМА И ЕВЫ

Глава LVI ПРИШЛА ПОРА

Глава LVII СУДЬБА

Глава LVIII ПРИЗНАНИЕ

Глава LIX ВСТРЕЧА

Глава LX ОБЪЯТИЕ

Глава LXI РЕШЕНИЕ

Глава LXII ПОДУШКА

Глава LXIII БЕЖИМ!

Глава LXIV СДЕЛКА

Глава LXV ГЛАЗА И УШИ

Глава LXVI НОГИ

Глава LXVII ДОМИК

Глава LXVIII ПЛЕТЬ

Глава LXIX В КАЖДОЙ ГЛУПОСТИ ЕСТЬ КРУПИЦА РАЗУМА

Глава LXX ДОНА ПЛАСИДА

Глава LXXI НЕСОВЕРШЕНСТВО МОИХ ЗАПИСОК

Глава LXXII БИБЛИОМАН

Глава LXXIII ЛЕНЧ

Глава LXXIV ИСТОРИЯ ДОНЫ ПЛАСИДЫ

Глава LXXV НАЕДИНЕ С СОБОЙ

Глава LXXVI НАВОЗ

Глава LXXVII СВИДАНИЕ

Глава LXXVIII ГУБЕРНАТОРСКИЙ ПОСТ

Глава LXXIX КОМПРОМИСС

Глава LXXX В КАЧЕСТВЕ СЕКРЕТАРЯ

Глава LXXXI ПРИМИРЕНИЕ

Глава LXXXII ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ РАСТЕНИЙ

Глава LXXXIII ТРИНАДЦАТЬ

Глава LXXXIV КОНФЛИКТ

Глава LXXXV ВЕРШИНА ГОРЫ

Глава LXXXVI ТАЙНА

Глава LXXXVII ГЕОЛОГИЯ

Глава LXXXVIII БОЛЬНОЙ

Глава LXXXIX IN EXTREMIS

Глава XC ИЗВЕЧНЫЙ ДИАЛОГ АДАМА И КАИНА

Глава XCI СТРАННОЕ ПИСЬМО

Глава XCII СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава XCIII ОБЕД

Глава XCIV ТАЙНАЯ ПРИЧИНА

Глава XCV ПРОШЛОГОДНИЕ ЦВЕТЫ

Глава XCVI АНОНИМНОЕ ПИСЬМО

Глава XCVII МЕЖДУ ГУБАМИ И ЛБОМ

Глава XCVIII, КОТОРУЮ СЛЕДУЕТ ВЫБРОСИТЬ

Глава XCIX В ПАРТЕРЕ

Глава C ВЕРОЯТНЫЙ СЛУЧАЙ

Глава CI ДАЛМАТСКОЕ ВОССТАНИЕ

Глава CII ПЕРЕДЫШКА

Глава CIII РАССЕЯННОСТЬ

Глава CIV ЭТО БЫЛ ОН!

Глава CV ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ОКОН

Глава CVI ОПАСНАЯ ИГРА

Глава CVII ЗАПИСКА

Глава CVIII НЕПОНЯТАЯ

Глава CIX ФИЛОСОФ

Глава CX ТРИДЦАТЬ ОДИН

Глава CXI СТЕНА

Глава CXII МОЛВА

Глава CXIII КЛЕЙ

Глава CXIV КОНЕЦ ДИАЛОГА

Глава CXV ОБЕД

Глава CXVI РАЗДУМЬЯ НАД ПОЖЕЛТЕВШИМИ СТРАНИЦАМИ

Глава CXVII ГУМАНИТИЗМ

Глава CXVIII ТРЕТЬЯ СИЛА

Глава CXIX В СКОБКАХ

Глава CXX COMPELLE INTRARE

Глава CXXI СПУСКАЯСЬ С ХОЛМА

Глава CXXII БЛАГОРОДНОЕ НАМЕРЕНИЕ

Глава CXXIII КОТРИН, КАК ОН ЕСТЬ

Глава CXXIV ЕЕ МОЖНО РАССМАТРИВАТЬ КАК ПРОМЕЖУТОЧНУЮ

Глава CXXV ЭПИТАФИЯ

Глава CXXVI СКОРБЬ

Глава CXXVII УСЛОВНОСТЬ

Глава CXXVIII В ПАЛАТЕ ДЕПУТАТОВ

Глава CXXIX БЕЗ УГРЫЗЕНИЙ СОВЕСТИ

Глава CXXX, КОТОРУЮ СЛЕДУЕТ ВСТАВИТЬ В ПРЕДЫДУЩУЮ

Глава CXXXI ОБ ОДНОЙ КЛЕВЕТЕ

Глава CXXXII НЕ ИЗ ЧИСЛА СЕРЬЕЗНЫХ

Глава CXXXIII ПРИНЦИП ГЕЛЬВЕЦИЯ

Глава CXXXIV ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

Глава CXXXV ЗАБВЕНИЕ

Глава CXXXVI НЕНУЖНОСТЬ

Глава CXXXVII КИВЕР

Глава CXXXVIII КРИТИКУ

Глава CXXXIX О ТОМ, КАК Я НЕ СТАЛ МИНИСТРОМ

Глава CXL, КОТОРАЯ ПОЯСНЯЕТ ПРЕДШЕСТВУЮЩУЮ

Глава CXLI СОБАКИ

Глава CXLII СЕКРЕТНАЯ ПРОСЬБА

Глава CXLIII НЕ ПОЙДУ

Глава CXLIV ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ПОЛЬЗА

Глава CXLV ПРОСТОЕ ПОВТОРЕНИЕ

Глава CXLVI ПРОГРАММА

Глава CXLVII СУМАСБРОДНАЯ ЗАТЕЯ

Глава CXLVIII НЕРАЗРЕШИМАЯ ПРОБЛЕМА

Глава CXLIX ТЕОРИЯ БЛАГОДЕЯНИЯ

Глава CL ВРАЩЕНИЕ ВОКРУГ СВОЕЙ ОСИ И ДВИЖЕНИЕ ПО ОРБИТЕ

Глава CLI ОБ ЭПИТАФИЯХ

Глава CLII МОНЕТА ВЕСПАСИАНА

Глава CLIII ПСИХИАТР

Глава CLIV КОРАБЛИ В ПИРЕЕ

Глава CLV СЕРДЕЧНАЯ ЗАБОТА

Глава CLVI ГОРДОСТЬ РАБА

Глава CLVII БЛЕСТЯЩИЙ ПЕРИОД

Глава CLVIII ДВЕ ВСТРЕЧИ

Глава CLIX ПОЛУПОМЕШАТЕЛЬСТВО

Глава CLX ОБ ОТРИЦАНИЯХ

ДОН КАСМУРРО © Перевод Т. Иванова

Глава I О НАЗВАНИИ

Глава II О КНИГЕ

Глава III ЖОЗЕ ДИАС РАСКРЫВАЕТ ТАЙНУ

Глава IV НАИТЯГЧАЙШИЙ ДОЛГ

Глава V ПРИЖИВАЛ

Глава VI ДЯДЯ КОСМЕ

Глава VII ДОНЬЯ ГЛОРИЯ

Глава VIII НАСТАЛА ПОРА

Глава IX ОПЕРА

Глава X Я ПРИНИМАЮ ТЕОРИЮ ИТАЛЬЯНЦА

Глава XI ОБЕТ

Глава XII НА ВЕРАНДЕ

Глава XIII КАПИТУ

Глава XIV НАДПИСЬ

Глава XV НАМ ПОМЕШАЛИ

Глава XVI ВРЕМЕННЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ

Глава XVII ЧЕРВИ

Глава XVIII ПЛАН

Глава XIX МНЕ НЕОБХОДИМО ПОГОВОРИТЬ С ВАМИ…

Глава XX ДОЛГИ

Глава XXI БЕДНАЯ РОДСТВЕННИЦА

Глава XXII ЧУЖОЕ СЧАСТЬЕ

Глава XXIII ДЕНЬ НАЗНАЧЕН

Глава XXIV МАТЬ И СЛУГА

Глава XXV В ГОРОДСКОМ САДУ

Глава XXVI ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ПРЕКРАСНА

Глава XXVII У ВОРОТ САДА

Глава XXVIII НА УЛИЦЕ

Глава XXIX ИМПЕРАТОР

Глава XXX СВЯТЫЕ ДАРЫ

Глава XXXI ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ КАПИТУ

Глава XXXII ГЛАЗА КАК МОРСКАЯ ВОЛНА

Глава XXXIII У ЗЕРКАЛА

Глава XXXIV Я — МУЖЧИНА!

Глава XXXV ПАПСКИЙ ПРОТОНОТАРИЙ

Глава XXXVI ТОЛЬКО МЫСЛЬ…

Глава XXXVII ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ДУША — ЗАГАДКА

Глава XXXVIII О БОЖЕ, КАК ТЫ МЕНЯ НАПУГАЛ!

Глава XXXIX ПРИЗВАНИЕ

Глава XL КОБЫЛА

Глава XLI ТАЙНАЯ АУДИЕНЦИЯ

Глава XLII КАПИТУ РАЗМЫШЛЯЕТ

Глава XLIII ТЫ БОИШЬСЯ?

Глава XLIV ПЕРВЕНЕЦ

Глава XLV ПОКАЧАЙ ГОЛОВОЙ, ЧИТАТЕЛЬ

Глава XLVI ПРИМИРЕНИЕ

Глава XLVII «СЕНЬОРЫ НЕТ ДОМА»

Глава XLVIII КЛЯТВА У КОЛОДЦА

Глава XLIX МЫ ПРЕКЛОНИМ КОЛЕНИ

Глава L ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ

Глава LI в СУМЕРКИ

Глава LII СТАРЫЙ ПАДУА

Глава LIII В ДОРОГУ!

Глава LIV ПАНЕГИРИК СВЯТОЙ МОНИКЕ

Глава LV СОНЕТ

Глава LVI СЕМИНАРИСТ

Глава LVII ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ

Глава LVIII СДЕЛКА С СОВЕСТЬЮ

Глава LIX ВОСПОМИНАНИЯ

Глава LX ДРАГОЦЕННЫЙ ОПУС

Глава LXI ГОМЕРОВА КОРОВА

Глава LXII УЛОВКА, ДОСТОЙНАЯ ЯГО

Глава LXIII ПРЕРВАННЫЙ СОН

Глава LXIV МЫСЛЬ И СОМНЕНИЕ

Глава LXV ПРИТВОРСТВО

Глава LXVI НЕЖНАЯ ПРИВЯЗАННОСТЬ

Глава LXVII ПРЕГРЕШЕНИЕ

Глава LXVIII ПОВРЕМЕНИМ С ДОБРОДЕТЕЛЬЮ

Глава LXIX MECCA

Глава LXX ПОСЛЕ МЕССЫ

Глава LXXI ВИЗИТ ЭСКОБАРА

Глава LXXII ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ РЕФОРМА

Глава LXXIII СУДЬБА-БУТАФОР

Глава LXXIV ШТРИПКИ

Глава LXXV ОТЧАЯНЬЕ

Глава LXXVI ОБЪЯСНЕНИЕ

Глава LXXVII РАДОСТЬ ИЛИ ГОРЕ

Глава LXXVIII ОТКРОВЕННОСТЬ ЗА ОТКРОВЕННОСТЬ

Глава LXXIX ДОВОЛЬНО РАССУЖДЕНИЙ

Глава LXXX ПЕРЕЙДЕМ К ДЕЛУ

Глава LXXXI СОВЕТ

Глава LXXXII ДИВАН

Глава LXXXIII ПОРТРЕТ

Глава LXXXIV МЕНЯ ОКЛИКНУЛИ

Глава LXXXV ПОКОЙНИК

Глава LXXXVI ЛЮБИТЕ, ЮНОШИ!

Глава LXXXVII КАРЕТА

Глава LXXXVIII БЛАГОВИДНЫЙ ПРЕДЛОГ

Глава LXXXIX ОТКАЗ

Глава XC ПОЛЕМИКА

Глава XCI УТЕШИТЕЛЬНЫЙ ВЫВОД

Глава XCII НЕ ТАК СТРАШЕН ЧЕРТ…

Глава XCIII ДРУГ

Глава XCIV ОБ АРИФМЕТИКЕ

Глава XCV РИМСКИЙ ПАПА

Глава XCVI НОВЫЙ ПЛАН

Глава XCVII Я ПОКИДАЮ СЕМИНАРИЮ

Глава XCVIII ПЯТЬ ЛЕТ

Глава XCIX СЫН — ВЫЛИТЫЙ ОТЕЦ

Глава С «ТЫ БУДЕШЬ СЧАСТЛИВ, БЕНТИНЬО!»

Глава CI НА НЕБЕ

Глава CII СУПРУГА

Глава CIII В СЧАСТЬЕ ЛЮДИ НЕЗЛОПАМЯТНЫ

Глава CIV ЕГИПЕТСКИЕ ПИРАМИДЫ

Глава CV РУКИ

Глава CVI ДЕСЯТЬ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ

Глава CVII РЕВНОСТЬ К МОРЮ

Глава CVIII НАСЛЕДНИК

Глава CIX ЕДИНСТВЕННЫЙ СЫН

Глава CX ЧЕРТЫ ХАРАКТЕРА

Глава CXI, РАССКАЗАННАЯ НАСПЕХ

Глава CXII ПРОКАЗЫ ИЕЗЕКИИЛА

Глава CXIII ВМЕШАТЕЛЬСТВО ТРЕТЬЕГО ЛИЦА

Глава CXIV ВЕРНЕМСЯ НЕМНОГО НАЗАД

Глава CXV МЕНЯ ОБУРЕВАЮТ СОМНЕНИЯ

Глава CXVI СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Глава CXVII БЛИЗКИЕ ДРУЗЬЯ

Глава CXVIII ВЗГЛЯД САНШИ

Глава CXIX НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, ДОРОГАЯ!

Глава CXX СУДЕБНЫЕ ДЕЛА

Глава CXXI НЕСЧАСТЬЕ

Глава CXXII ПОХОРОНЫ

Глава CXXIII ГЛАЗА КАК МОРСКАЯ ВОЛНА

Глава CXXIV НАДГРОБНОЕ СЛОВО

Глава CXXV СРАВНЕНИЕ

Глава CXXVI МОИ ТЕРЗАНИЯ

Глава CXXVII ЦИРЮЛЬНИК

Глава CXXVIII ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

Глава CXXIX ДОНЬЕ САНШЕ

Глава CXXX ОДНАЖДЫ…

Глава CXXXI НАЧАЛО КОНЦА

Глава CXXXII НАБРОСОК ОЖИВАЕТ

Глава CXXXIII ЧЕРНАЯ МЫСЛЬ

Глава CXXXIV ДЕНЬ СУББОТНИЙ

Глава CXXXV ОТЕЛЛО

Глава CXXXVI ЧАШКА КОФЕ

Глава CXXXVII ПРЕСТУПНОЕ НАМЕРЕНИЕ

Глава CXXXVIII ВХОДИТ КАПИТУ

Глава CXXXIX ФОТОГРАФИЯ

Глава CXL ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЦЕРКВИ

Глава CXLI РЕШЕНИЕ

Глава CXLII СВЯТАЯ

Глава CXLIII ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЖОЗЕ ДИАСА

Глава CXLIV ЗАПОЗДАЛЫЙ ВОПРОС

Глава CXLV ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава CXLVI И БЕЗ ПРОКАЗЫ

Глава CXLVII РЕТРОСПЕКТИВНАЯ ВЫСТАВКА

Глава CXLVIII НУ ВОТ И ВСЕ

НОВЕЛЛЫ

ФРАНСИСКА © Перевод Н. Малыхина

ОРАКУЛ © Перевод Н. Малыхина

ХИТРОСТИ МОЛОДОГО МУЖА © Перевод В. Федоров

КАПИТАН МЕНДОНСА © Перевод И. Тынянова

С ГЛАЗ ДОЛОЙ © Перевод Т. Коробкина

АНГЕЛ РАФАЭЛ © Перевод Е. Белякова

БЕЗЫМЯННЫЙ ЦВЕТОК © Перевод Е. Белякова

Примечания