Елена Фёдорова

Венские кружева

Елена Фёдорова

Елена Ивановна Фёдорова – поэт, писатель, член Союза писателей России, член Интернационального Союза писателей, драматургов и журналистов, Почетный работник Культуры города Лобня, автор более 200 песен для детей и взрослых, автор 25 книг (4 детских) на русском, и 3-х на английском языках.

Финалист премии «Писатель года – 2014», включена в список 100 лучших писателей. Номинирована на Национальные литературные премии «Поэт и Писатель года», «Наследие», заняла второе место в конкурсе стихов о Великой Отечественной Войне.

Проект песен для детей «Золотая страна» в соавторстве с композитором Вячеславом Гридуновым стал победителем конкурса Губернатора Московской области «Наше Подмосковье» в номинации «Забота о детях».

Работала стюардессой международных линий Аэрофлота, тележурналистом ТРК «Лобня».

Награждена Знаком отличия и медалью «За вклад в развитие города Лобня».

Авторский сайт: http://efedorova.ru

Email: elenа@efedorova.ru

Нас вечность упорно толкает в объятья друг к другу.

Мы медлим…

И смотрят с укором на нас старинные лики в соборе.

Орган разливает над нами елей музыкальный.

И в звоне подвесок хрустальных рождается эхо

И вдаль улетает единственным словом

Люблю…

Госпожа Луиза

Он сидел на высоком стуле, не мигая глядя перед собой. В руках он сжимал белый кружевной платочек. Точно такие же кружева были на ее платье. Но он не решался повернуть голову и посмотреть на нее. Он окаменел, онемел, перестал чувствовать так же, как она. Огромный мир, сияющий красками счастья, превратился в тончайшую струйку, которая потерялась в черной бездне по имени Смерть…

Пусто… Холодно… Темно… Он не видит, не слышит, не дышит, как и она, лежащая неподвижно в кружевном платье, словно невеста. Ей снова восемнадцать или чуть меньше… чуть…

Он знает каждую морщинку на ее лице… Он любит их до самозабвения. Он не желает мириться с тем, что теперь это все ему не принадлежит, что у него ничего больше нет, кроме венского кружевного платочка, который он у нее украл… А теперь у него украли ее… Отняли безжалостно, жестоко, внезапно…

От неожиданности и безысходности он потерял голос, лишился способности быть человеком, превратился в соляной столп, в каменный постамент на ее могиле…

Ему ничего не нужно, кроме возможности быть с ней.

Быть с ней всегда, всегда, всегда…

Но он даже не может поцеловать ее.

Он не верит в реальность произошедшего.

Он силится проснуться, но… у него нет сил.

Он находится между небом и землей, там, где, наверное, находится сейчас ее душа.

Она не может уйти. Она страдает от того, что ее главная часть осталась на земле кружевным платочком в его окаменевших руках…

Кто-то кладет ему руку на плечо и говорит:

– Плачьте, не удерживайте слез… Вам станет легче… Вот увидите…

Он больше ничего не слышит. В его сознание вихрем врываются воспоминания. Она распахивает дверь, и музыка Штрауса заставляет мир преобразиться…

– Госпожа Луиза, к вам пришли, – говорит слуга, который минуту назад выталкивал его за дверь.

Госпожа Луиза улыбается так, словно ждала его прихода. Это его обескураживает. Он смотрит на нее и не решается заговорить. Она протягивает ему белую тонкую руку. Он подносит ее к своим губам. Рука холодная и почти невесомая, словно бескостная. Но он-то знает, что кости там есть. Если надавить сильнее, они хрустнут. Он легко может сломать эту тонкую руку. Именно за этим он и пришел. Его сюда привела ненависть. Он поклялся отомстить господину Ферстелю за поруганную честь сестры. А для своей мести он выбрал жену Ферстеля. Но, увидев Луизу, усомнился в правильности своего решения.

– Как хорошо, что вы пришли! – пропела Луиза.

Голос у нее мелодичный, нежный, искренний. Говорила она негромко, но ее голос проникал в каждую клеточку его тела, ласкал его слух, его сердце.

– Проходите же, проходите. Здесь в доме прохладно. Пойдемте в гостиную, там вы мне расскажите о цели своего визита.

Они поднялись на второй этаж по деревянной поскрипывающей лестнице. Комната, которую Луиза назвала гостиной, была просторной и достаточно большой. Окнами она выходила на две стороны. Хозяева могли видеть все, что происходит на их плантации. Для гостей вдоль стен стояло несколько удобных миниатюрных диванов. В центре круглый стол, на нем – ваза с цветами. Напротив – в резной деревянной оправе громадное от пола до потолка зеркало. Его разделяет пополам узкая столешница. В углу черный ящик, из которого доносятся звуки.

– Что это за приспособление? – спросил он, указав на ящик.

– Это – патефон, – ответила она с улыбкой. – Я привезла его с собой из Вены. Когда я паковала вещи, мне говорили: Луиза, ты едешь в Луизиану. Зачем тебе патефон? Не собираешься же ты устраивать балы на болотах? Я в ответ смеялась, не подозревая, что попаду в совершенно другой мир…

– Что это за музыка? – спросил он, вслушиваясь в звуки.

– Это – Штраус, мой любимый композитор, – ответила она. – Патефон – прекрасная вещь. Я могу слушать любимую музыку столько, сколько захочу и тогда, когда захочу. Да, вы присаживайтесь. Хотите воды?

– Да, – ответил он, усевшись на диван.

Она налила воды, протянула ему со словами:

– Я научила слуг делать лед. Теперь у нас всегда холодная вода, попробуйте.

– Так вот почему у вас такие холодные руки, – сказал он, сделав глоток.

– Вот почему, – подтвердила она. – Нравится?

– Да, – он улыбнулся, вспомнив наставления сестры: ты должен держаться спокойно и уверенно, как настоящий господин. Следуй всем моим советам, чтобы тебя не выгнали с позором в первую же минуту.

Глядя на Луизу, он понимал, что ее не интересуют все условности и правила, которые принято соблюдать в богатых домах Луизианы.

Луиза другая, он это сразу понял.

Сегодня Луиза – главная в доме. Она искренне радуется приходу гостя и возможности поговорить с ним. Ей наскучили старые плантаторы, друзья ее мужа, которых интересует только сахарный тростник и прибыль от продаж. Ей надоело слушать разговоры о неповиновении слуг, которых они все еще считают своими рабами, несмотря на то, что рабство давно отменено. Заступаться за слуг Луизе запретили в такой грубой форме, что она проплакала несколько дней кряду. Хотела от обиды сбежать, уехать обратно в Вену, но передумала, вспомнив все тяготы своего путешествия. Решила повременить. Знала, Господь пошлет ей избавление непременно. И вот…

Гость, сидящий на диване, по всей видимости, креол. Кожа у него с медным отливом, карие глаза, темные волосы, мягкий овал лица, но эта мягкость обманчива, взгляд такой пронзительный, что по спине пробегает холодок. Ее предупреждали, что креолы – опасные люди. Они быстры, как дикие звери, и хитры, как змеи. Никому неведомо, что они сделают в следующую минуту. С креолом наедине лучше не оставаться.

Но Луизе не страшно. Она чувствует симпатию к этому человеку. Странная его угловатость добавляет Луизе уверенности в том, что он пришел сюда не случайно. Что с его приходом ее жизнь изменится, и она, наконец-то, сможет сбежать из этого дома от жестокого господина Ферстеля, за которого ее выдали замуж.

– Да, вы пейте, пейте, – сказала Луиза, усевшись напротив.

Он сделал несколько глотков. Обжигающая прохлада разлилась по телу.

– Нравится? – спросила Луиза, глядя на него во все глаза.

Их взгляды встретились. Он впервые так смотрел на постороннюю женщину. Он ее изучал, словно собирался написать ее портрет.

Она очень-очень красивая. Рыжие волосы с причудливыми завитками – огонь, внутри которого – белое лицо, слишком белое для Луизианы. В серо-зеленых глазах – живой интерес, таинственный азарт и желание познать непознанное. Алые губы вытягиваются в смешное «О» – удивление, чтобы потом вернуться обратно в мир радости – полуулыбка, уголки вверх: ах, вот оно, что! Вот…

– Нравится? – еще раз спросила Луиза.

– Да, – сказал он, продолжая смотреть на нее.

Ему показалось, что какая-то невидимая сила толкает их друг к другу, связывает общей тайной, о которой они не смеют пока говорить вслух.

– Ах! – спохватилась она. – Я же не узнала ваше имя. А еще я сижу так, что вы можете увидеть в зеркале мои щиколотки. Это непростительно для госпожи, – рассмеялась, встала. – Итак, дорогой мой гость, назовите ваше имя.

– Матиас, – он поднялся, чуть склонил голову. – Матиас Анджалеоне.

– Вы – итальянец! – обрадовалась она.

– Нет, – он мотнул головой. – Сестра сказала, что для художника – это самое подходящее имя.

– Так вы – художник! О, какое счастье! – Луиза зажмурилась, но тут же распахнув глаза, выпалила: да, мы хотим, чтобы вы расписали потолок одной из комнат. Вы ведь сможете это сделать, Матиас?

– Смогу.

Луиза схватила его за руку, проговорила тоном заговорщика:

– Запомните, вы – итальянец. Вас рекомендовали наши общие знакомые, которым вы расписывали комнаты.

Матиас испугался ее горящих глаз, ее решимости и вновь почувствовал силу притяжения, толкающую их друг к другу. Еще миг, и…

Патефон зашипел, музыка смолкла. Луиза улыбнулась, сказала:

– Сейчас поставлю другую пластинку. У меня большая музыкальная коллекция.

Отошла и, не поворачивая головы, сказала:

– Я верю, что мы с вами подружимся. Вас мне с небес послали, – повернула голову. – Давно вы приехали?

– Я… – он растерялся.

– Это экзамен, Матиас, – она скрестила на груди руки.

– Господин Ферстель будет строг с вами. Вы должны выдержать это испытание, – смягчилась. – Я знаю, у вас получится. Запоминайте. Вы приехали пару месяцев назад. Осваивались, осматривались, а потом, узнав, что мы ищем художника, решили нанести нам визит. Да, а почему вы сюда приехали? Что привело вас в наши края?

– Луизиана – прекрасное место для золотоискателей, – ответил он.

– Золотоискателей? – воскликнула она удивленно.

– Вы этого не знали?

– Нет, – она покачала головой. – Разве здесь есть золото?

– Его здесь никогда не было, – он усмехнулся. – Не зная об этом, тысячи переселенцев прибыли сюда на наши болота в надежде разбогатеть. Но вместо богатства их ждали трудности и лишения, а еще москиты, змеи, скорпионы, влажный климат, совершенно не пригодный для жителей других континентов. Никто из них не подозревал, что серый мох, висящий клочьями на деревьях, собирает всю негативную энергию, чтобы потом в один прекрасный момент вытряхнуть ее на бледнолицых…

– На бледнолицых, – повторила она задумчиво. Посмотрела на него. – Да, я понимаю ваше негодование. Мы, бледнолицые, заслужили вашу ненависть и презрение. Мы вторглись в ваш мир, разрушили его… Вы желаете нашей смерти, да, Матиас? – побледнела. – Вы за этим сюда и пришли… Вы ведь не художник…

– Я художник, – сказал он, вставая. – Не стану обманывать вас, Луиза. Я пришел в этот дом с желанием мстить. Но. – улыбнулся. – Я передумал. Вы не виноваты в том, что произошло здесь за много лет до вашего появления. Вы ни о чем не подозреваете. Вам невдомек, что ваш супруг, господин Ферстель, развлекается со служанками. Что его первая жена умерла в сарае, заразившись лихорадкой от рабов, за которых она заступалась. Что…

– Матиас, умоляю вас, прекратите, – она зажала уши, в глазах блеснули слезы. – Я не хочу ничего слышать. Не хочу.

Она знала эту жуткую историю. Служанка рассказала ей обо всем через пару дней после приезда. Луиза так была напугана, что не могла ступить и шагу за порог дома. Больше месяца она смотрела на мир из окна, гуляла возле открытого балкона. Приходила в себя, привыкала к мысли, что живет с жестоким человеком, для которого чужая жизнь ценится ниже, чем фунт сахарного тростника. Луиза с огромным трудом переборола в себе неприязнь к Ферстелю, научилась называть его по имени – Франц, изредка добавляя, милый. И вот опять, новое напоминание, новое потрясение и непреодолимое желание бежать. Бежать со всех ног, броситься в Миссисипи, а потом, будь, что будет…

– Не огорчайтесь, Луиза. Не плачьте, – вывел ее из оцепенения голос Матиаса. – Я помогу вам… Доверьтесь мне.

Она смотрит на него так, как будто видит впервые. Он стал другим. Теперь он похож на сильного воина, готового к сражению. Он даже стал, как будто выше ростом и раздался в плечах. Глаза горят, в них уверенность и сила.

– Доверьтесь мне, я помогу вам…

Его уверенность передается ей. Она вдруг ясно осознает, что они нужны друг другу.

– Я верю вам, Матиас, – говорит она. – Верю… Спасибо… Приходите завтра. Я поговорю с господином Ферстелем…

Франц Ферстель возвращался домой раздраженным. Прибыль, которую он рассчитывал получить, оказалась настолько мизерной, что ее едва хватит на содержание плантации. Им придется затянуть ремни и от многого отказаться. В первую очередь он вычеркнул бал по случаю дня рождения Луизы. Да, это несправедливо. Она мечтает об этом уже больше трех лет. Но голодать из-за ее мечты он не собирается. Луиза подождет…

Ферстель спрыгнул с коня, передал поводья слуге, пошел в дом. Луиза выбежала навстречу. Юная, красивая, счастливая. Ферстель обмяк, прижал ее к груди, сказал:

– Не перестаю благодарить провидение за то, что оно подарило мне тебя, моя девочка. Рядом с тобой я чувствую себя мальчишкой. Мне не шестьдесят, а тридцать, так же, как и тебе.

– Мне еще нет тридцати, Франц, – она поцеловала его руку. – Ты устал?

– Да.

– У тебя огорченный вид. Что-то случилось?

– Да, – ответ прозвучал глухо, обреченно. Луиза встревожилась.

– Франц, не пугай меня. Неужели, Миссисипи вновь собирается выйти из берегов, чтобы затопить наши земли?

– Нет, девочка моя, все намного хуже, – вздохнул. – У нас нет больше денег. Нам придется прекратить все ненужные траты.

– Ненужные траты… – повторила она, глядя мимо мужа.

– Да, Луиза, бал придется отменить, – сказал он строго.

– Да-да, конечно… – она опустила голову. Она предчувствовала что-то нехорошее, но не ожидала, что оно произойдет так быстро. Дело было вовсе не в бале. Ей стало страшно от надвигающейся нищеты. Что они будут делать? Как им теперь жить? Луиза поежилась.

– Пойдем в дом, – сказал Ферстель, обняв ее за плечи. – Не бойся, мы что-нибудь придумаем. У нас есть кое– какие сбережения. Твое приданое все еще хранится в сундуках. Вот и откроем их.

– Откроем… – сказала она, думая о том, что завтра придет Матиас и ей придется его выставить. Ни о какой росписи потолков не можно быть и речи, когда не на что жить.

Поднимаясь по лестнице вслед за мужем, Луиза думала о том, что ей придется не только забыть про Матиаса, но и про свою мечту об отъезде. Она должна покориться судьбе и терпеливо ждать избавления. Сколько? Год, два, пять, десять? Через месяц ей будет тридцать лет. Сможет ли она и дальше оставаться веселой, жизнерадостной барышней, танцующей под музыку Штрауса, или превратится в угрюмую госпожу Ферстель, прячущую свои рыжие волосы под старомодным чепцом, как это делала первая жена Ферстеля. Эта мысль окончательно доконала Луизу. Слезы полились из глаз. Ферстель, увидев их, рассвирепел:

– Что за истерика, Луиза? Нам нечего есть, а ты льешь слезы из-за собственных амбиций. Не вынуждай меня наказывать тебя. Убирайся с глаз моих. И не смей выходить до тех пор, пока я тебя не позову.

Она убежала. Закрылась в своей комнате, упала ничком на кровать и дала волю слезам.

– За что? За что? За что? За что? – стонала она. – За что, Господи? Я не могу больше здесь жить. Я ненавижу Луизиану с ее болотами, москитами и невыносимым климатом. Я ненавижу этого человека, этот дом, эту плантацию… Я не могу больше здесь жить… Почему я родилась первой и приняла на себя миссию спасительницы? Я вовсе не спасительница, потому что я слабая, беззащитная, маленькая, несчастная. Я мечтала о любви, о счастье, о чуде. Неужели для меня не нашлось ни того, ни другого, ни третьего? Почему для меня этого ничего не нашлось? Что я такого сделала, что получаю наказание? Как жить дальше? Нужно ли мне жить дальше?

Последние слова ее отрезвили. Она села, вытерла слезы, посмотрела на свое отражение в зеркале, спросила:

– Луиза Родригес, зачем ты живешь?

– Не знаю… – ответило заплаканное отражение. – Смысла в моей жизни нет, а это значит…

Луиза зажала рот ладонями, тряхнула головой.

– Не, нет, нет… Я не хочу умирать. Нет. Я еще ничего не видела, кроме серого мха, свисающего с деревьев, и стремительного разлива Миссисипи, – встала, проговорила укоризненно:

– Луиза Родригес, ты забыла о том хорошем, которого в твоей жизни было немало. Ты была в сияющей Вене на открытии собора Вотивкирхе в честь серебряной свадьбы Франца Иосифа, императора Австрии. Вспомни, как поразила тебя эта грандиозная постройка, устремленная ввысь. Она показалась тебе сказочной, нереальной. Ты сравнила убранство собора с ажурными кружевами, которые охраняют многочисленные стражи, одетые в средневековые одежды. Вспомни, как ты стояла, задрав голову, и не могла насмотреться на это ажурное готическое чудо, – Луиза улыбнулась. – Да, это было потрясающе! Я помню, как кто-то рядом сказал, что собор похож на Нотр Дам де Пари. Эти слова показались мне тогда заклинанием, приглашающим в сказку. Потом я часто повторяла эти слова перед сном: Нотр Дам де Пари и Вотивкирхе…

Луиза совершенно успокоилась. Улеглась на кровать, закинула руки за голову, вспомнила, что именно тогда, в день открытия собора, узнала фамилию и имя архитектора: Генрих Фестрель. И когда ей сказали, что господин Ферстель просит ее руки, она была вне себя от счастья, решив, что теперь станет музой человека, создавшего ажурное чудо, поэтому сразу же дала согласие на этот неравный брак. Ее не смутило ни то, что нужно ехать на другой континент, ни то, что супруг на тридцать лет ее старше.

Лишь прибыв в Луизиану, она поняла, как жестоко ошиблась. Сказке, о которой она мечтала, не суждено сбыться никогда. В день венчания она с ужасом узнала, что рядом с ней не Генрих Фестрель, а Франц Ферстель.

Он никогда не жил в Австрии, ничего не смыслит в архитектуре. Приехал он в Луизиану, чтобы разбогатеть. Но произошло это не сразу. Вначале он вложил в плантацию все свои деньги. Несколько лет работал, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. И наконец, его трудолюбие было вознаграждено. Плантация стала приносить прибыль. Ферстель получил титул лучшего плантатора и приставку господин к своему имени.

Женитьба на дочери губернатора помогла ему подняться еще выше. Да, он умный, трудолюбивый, предприимчивый человек. Но, он – не тот, кто ей нужен. Не о нем она мечтала, не о нем… Ах, если бы вернуться обратно в 1879 год…

Луиза встала, подошла к окну, вздохнула:

– Как все глупо получается. Более трех лет я живу с нелюбимым стариком, обвиняю всех за свою ошибку и думаю о смерти. Зачем?

Она долго пристально смотрела на темную воду Миссисипи, стремительно несущуюся куда-то, и представляла ажурные башенки Вотивкирхе.

– Я вернусь обратно, вернусь, – сказала она с уверенностью в голосе. Вскинула голову. – Я – Луиза Родригес, а это значит, что в моих жилах течет кровь конкистадоров, и мне не к лицу вести себя так, словно я – дама в старомодном чепце! Наши финансовые трудности дают мне право начать новую жизнь. Да! Я буду работать на плантации. Я научусь скакать на лошади. Я горы смогу свернуть, – усмехнулась, – если господин Ферстель мне позволит.

Матиас шел по дороге, размышляя над тем, как легко он перешел от ненависти к благосклонности. Мало того, желание мстить, томившее его несколько лет, пропало. Все грандиозные планы, которые он составил с особым усердием, теперь казались мальчишеской глупостью, отдаленной от реальности, как небо от земли. Он ясно осознал, что смешная рыжеволосая Луиза на роль его жертвы не годится. Господин Ферстель не станет убиваться, узнав о грехопадении жены. Он скорее убьет ее, бросит на съедение аллигаторам, чем смирится с участью рогоносца. Луиза для него – красивая дорогая игрушка, которую он приобрел взамен двух утраченных, чтобы не скучать. Первой игрушкой была Марлен – дочь губернатора, второй – его сестра Иссидора, которая родила Ферстелю сына, но и это не смягчило его сердце. Он выставил Иссидору за порог, откупившись от нее и ребенка кошельком с деньгами, которых едва хватило на то, чтобы добраться до города. На прощание Ферстель приказал Иссидоре держать язык за зубами и никому ничего не рассказывать, чтобы не последовать в могилу следом за госпожой Марлен Ферстель.

Перепуганная Иссидора уехала в Новый Орлеан. Устроилась горничной к жене банкира Терезии Бомбель. Сына она отдала в сиротский приют. Изредка она бывает в приюте, наблюдает за мальчиком издали, а потом рассказывает Матиасу о том, как он подрастает. Сейчас ему семь лет. Он светловолосый, голубоглазый креол с красивым именем Анджалеоне. Все считают его итальянцем, сыном танцовщицы Сантини Меркур и гангстера Джузеппе Анджалеоне, убитого в одной из перестрелок на улице Бурбон.

Малыш Анджалеоне гордится своим отцом и желает стать таким же сильным и бесстрашным, как Джузеппе. Мальчик по-своему счастлив. Ни Иссидора, ни тем более он, Матиас, не желают разрушать иллюзию детского счастья рассказами правдивых историй.

Что даст ему эта правда? Горечь, чувство никчемности и обиду на мир, который так несправедлив к нему. Пусть уж лучше он ничего не знает. Пусть наслаждается своей сказкой. Когда-нибудь Иссидора решится рассказать сыну все, что сочтет нужным. А он, Матиас, когда-нибудь увидит племянника и пожмет его крепкую руку. В том, что у Анджалеоне будет крепкая рука, он не сомневается. Пусть пока все идет своим чередом: мальчик растет, а Матиас придумает новый план мести. Пришедшая в голову мысль заставила Матиаса улыбнуться.

– Чтобы проучить Ферстеля, нужно сделать Луизу своей сообщницей. Но для начала не мешало бы стать ее другом… и не только…

Ему привиделось, как он расстегивает пряжки на ее туфельках, гладит ей ножку, поднимается выше, выше к округлым коленям.

– Стоп, – приказал он себе. – Я зашел слишком далеко в своих мечтаниях. Спешка нам ни к чему. Мне сказали: приходите завтра. Значит, нужно потерпеть до завтра, а потом… – усмехнулся. – А вот потом, Матиас, фантазируй сколько угодно на тему пряжек и кружевного белья…

… Франц Ферстель сидел в кабинете и смотрел на цифры, которые только что записал в учетную книгу. Он силился сосредоточится, но мысли вновь и вновь возвращались к ссоре с Луизой. Ему казалось, что именно через Луизу проходит нить, связующая его с прошлыми горестями и радостями. Хотя было предельно ясно, что Луиза ни в чем не виновата. Она не причастна к его боли, к его промахам. Ее вообще не было на свете, когда он приехал в Луизиану в погоне за легкими деньгами. Но оказалось, что деньги легкими не бывают. И, если тебе вдруг начинает сыпаться с небес манна, то потом ты за все заплатишь сполна. Неизвестно, хватит ли у тебя сил, ума и мужества противостоять всем испытаниям, выпавшим на твою долю. Выживешь ли ты после наводнения, пожара или урагана? Сможешь ли ты все начать сначала? Сделаешь ли выводы или снова натворишь кучу глупостей, за которые потом будешь страдать и каяться? Выводы должен сделать ты, а не Луиза.

В душе Ферстеля впервые появилось раскаяние. Оно огорчило его еще сильнее.

– Всему виной старость, – сказал он раздраженно. – Я старею… Нужно принять это, как свершившийся факт. Самообманом жить больше нельзя. Луизе – тридцать, а мне… – захлопнул тетрадь, швырнул ее на пол, выкрикнул: меня бесит ее молодость. Я готов растерзать ее за то, что она молода и красива. За то, что у нее все еще впереди. За то, что ей достанется этот дом, эта плантация, это небо, река, старые деревья с клочьями серого зловещего мха… Весь мир, который прежде принадлежал мне, достанется глупой сопливой девчонке… Ненавижу…

Закатный солнечный луч блеснул на стекле и погас. Стемнело. Ферстель поднял с пола тетрадь, зажег свечу, поместил ее в старинный спиральный подсвечник. Ему нравилось смотреть на огонь. Нравилось крутить свечу по спирали вверх – вниз и размышлять о быстротечности жизни.

– Никто не знает наверняка, сколько нам отпущено. Мы, как свечи, которые кто-то поднимает, чтобы потом опустить, – сказал он, подняв свечу вверх по спиральной подставке, улыбнулся. – Спираль наших судеб в руках у кого-то могущественного. Неизвестно, кто из нас погаснет первым: я или маленькая Луиза, – опустил свечу вниз. – Марлен тоже была моложе меня. Но ее организм не смог справиться с лихорадкой, которую она подхватила, ухаживая за рабами. Я предупреждал Марлен, что ее доброта сыграет с ней однажды злую шутку. Нельзя относиться к рабам, как к детям, чтобы они не возомнили себя господами. Но, она меня не послушала. Она убедилась в правоте моих слов только тогда, когда я отправил ее жить вместе с ними. Бедные, измученные работой негры отвернулись от своей госпожи. Она им стала не нужна, не интересна. Ее жизнь угасла, как свеча, а рабы вместе с ней умирать не желали. Они оставили ее один на один со смертью, разбежались… – Ферстель опустил свечу ниже. – В тот момент я простил ее, забрал в дом, но было уже поздно, – вздохнул. – Три дня мы боролись за жизнь Марлен, делали все, что можно, но… – погасил свечу. – Я сожалею, Марлен, о том, что ты так рано покинула этот мир… Я рад, что успел повиниться пред тобой и получить твое прощение. Ты обещала замолвить за меня словечко там, на небесах… – зажег свечу, поднял ее до середины. – После похорон я долго тосковал по тебе, Марлен. Долго. Но жизнь взяла свое. Радость вновь вернулась ко мне в облике креолки Иссидоры, – поднял свечу вверх, улыбнулся. – Иссидора в отличии от тебя, Марлен, была огненной тигрицей. В ее объятиях я забыл о своем горе. Печали мои исчезли, словно их никогда и не было. Жизнь моя стала другой. Иссидора растормошила меня, заставила поменять отношение к рабам. С ее появлением дела на плантации пошли в гору с такой стремительностью, что я забыл обо всем на свете. В какой-то момент я возомнил себя властелином мира, который получает от жизни все, что захочет. Мои желания исполнялись молниеносно. Утром я говорил: хорошо бы… А вечером у меня это было в руках. Но… – опустил свечу на несколько витков вниз. – Все прекрасное, как и все плохое, недолговечно. Гром грянул неожиданно. Иссидора пришла в кабинет, выпятила вперед живот и заявила, что у нас будет ребенок. Ребенок? Зачем? Кто позволил? Бог? Я не просил его о такой милости. Ты просила? Так сама со всем этим и разбирайся. Я не желаю делить свою власть ни с кем. Убирайся… Она упала мне в ноги с криком:

– Не прогоняй нас! – и чуть глуше. – Позволь малышу появиться на свет здесь, чтобы…

Я не дал ей договорить. Бросил на пол неполный кошелек, сказал резко:

– Убирайся немедленно…

Она поднялась, выпрямила спину, смерила меня таким злым взглядом, что я онемел, и ушла в ночь, громко хлопнув дверью… Громко хлопнув… Этот звук до сих пор стоит в моих ушах, хотя прошло достаточно времени, чтобы обо всем забыть, – погасил свечу. – Закончилась еще одна история… Еще одна свеча погасла по моей вине… Хотя, – улыбнулся, зажег свечу. – Иссидора жива и здорова. Мне ничего не стоит ее разыскать. Но я намеренно этого не делаю. Не скрою, мне интересно узнать, какой цвет кожи у ее ребенка. Скорее всего темный. Креольская кровь сильнее европейской. Сильнее намного… – поднял свечу вверх. – Госпожа Луиза Ферстель живет в моем доме чуть больше трех лет. Хочу ли я появления наследника? Да. Почему? Потому что тогда не Луиза, а он станет обладателем всего, что останется ему в наследство от меня. Да! – потер руки. – Да, да, да, моя милая девочка, пора вспомнить, для чего ты родилась на свет, для чего приехала сюда. А, если ты не знаешь, то я напомню тебе. Твоя миссия заключается в том, чтобы выносить и родить моего ребенка. Ты должна родить мне сына. Сына!!! – хмыкнул. – Сейчас, когда мы на грани банкротства мысль о ребенке кажется мне непростительной глупостью. Но… Я верю, что ситуация может в любой момент измениться. Не зря же я сегодня вспомнил про Иссидору. Пора еще раз поменять свое отношение к африканцам, живущим на плантации. Дав им больше свободы, я получу больше прибыли. Нужно забыть слово «рабы», заменить его словом «слуги». Все мои слуги получат вознаграждение за хороший труд, но вначале они должны будут как следует потрудиться, – улыбнулся, поднял свечу вверх. – Жизнь продолжается, господин Ферстель. Вы станете вновь властелином мира, не сомневайтесь! – распахнул дверь, крикнул:

– Луиза!

Она не отозвалась. Он крикнул еще раз. Благодушие сменилось злостью:

– Луиза!

– Я здесь, – она выбежала из комнаты, остановилась в нескольких шагах от него.

Минуту они смотрели друг на друга и молчали, а потом заговорили одновременно.

– Мы должны… – сказал он.

– Мы спасены, – сказала она.

– Что? – вновь воцарилось молчание.

– Говори, – приказал Ферстель. – Что ты придумала?

– Не придумала, а поняла, – она заговорила с воодушевлением. – Я поняла, что могу работать так же, как ты, Франц.

– Похвально, но в этом нет необходимости, – он нахмурился. – Твое предназначение в другом, – выдержал паузу. – Ты должна стать матерью, Луиза…

Она сникла. Становиться матерью ей хотелось меньше всего. Она видела, как страдала ее кузина, когда вынашивала ребенка. Как она чуть не умерла при родах. А потом долго избавлялась от послеродовой горячки. На бедняжку было страшно смотреть. Луиза не хотела проходить через все испытания, выпавшие на долю кузины и ее малыша, который был болезненным, тщедущным созданием.

– Ребенку нужен чистый, сухой горный воздух, – повторяли в один голос все доктора.

Слушая их предписания, Луиза поняла, что детей нужно рожать в горах. Но здесь, в Луизиане, гор нет. Климат здесь ужасный, сырость и жара. Они не прибавят ни ей, ни малышу здоровья, а скорее лишат их последних сил.

– Ребенок обречен родиться больным в таком климате, – думала Луиза, слушая Ферстеля.

Хотя, это были скорее отговорки. Главная причина заключалась в том, что она не хотела оставаться здесь, не хотела иметь детей от старого, нелюбимого господина Ферстеля. Она молчала, потому что он всегда находил контраргументы на все ее предположения.

– Ты должна стать матерью, – в голосе Ферстеля звучал металл.

– Да-да, – она потупила взор. – Я думала об этом.

– Правда? – Ферстель усмехнулся. – Расскажи мне поскорей, что же ты там придумала, Луиза?

Она подняла голову, щеки залил румянец.

– Мы сегодня оба не в том состоянии, чтобы… – она вновь опустила голову. Она всегда стеснялась разговаривать на подобные темы. – Ты огорчен, Франц, а я… ну, ты понимаешь, что это пройдет. Еще три дня, и… – подняла голову.

– За это время ты придумаешь новую отговорку, – сказал он с сарказмом. – Я вижу тебя насквозь, Луиза. Насквозь… – развернулся. Ушел к себе, хлопнув дверью.

Луиза зажала рот ладонями, чтобы не выдать своей радости, убежала к себе. Через три дня все усилия Ферстеля будут бесполезна:. Кузина рассказала ей, как избежать нежелательной беременности. Все это время Луиза следовала ее указаниям и жила беззаботно. Она не сомневалась, что и на этот раз все пройдет гладко.

Она сняла платье, расчесала волосы, нырнула под одеяло.

– Новый день будет солнечным и счастливым, я верю в это, – сказала она и закрыла глаза.

Засыпала она быстро. Она любила погружаться в сон, потому что почти всегда переносилась в мир полный радости и света. На этот раз Луиза очутилась в Вене у собора Вотивкирхе. Подняв голову, она смотрела на ажурное кружево, повторяла заветные слова и слушала музыку колоколов. Неожиданно все смолкло, набежали черные тучи, превратив кружева в клочья серого мха, а собор – в корявые ветви деревьев. Они подхватили Луизу и поволокли в болото. Собрав последние силы, она закричала и открыла глаза.

Но реальность показалась ей еще ужаснее. Черное бесформенное существо навалилось на нее с такой силой, что стало невозможно дышать. Луиза испытывала физическую боль, понимала, что это – не сон, но не могла пошевелиться. Страх ее парализовал. Боль и отчаяние огненными вспышками пронзали сознание при каждом движении существа, раздиравшего ее изнутри. Монстр был ненасытен. Он словно вымещал на Луизе свою ненависть, свое неумение быть человеком. Казалось, насилие не закончится никогда. Монстр должен вылить в бесчувственное тело всю черную силу, накопившуюся в нем за столетия.

О том, что бесформенное существо – это ее супруг господин Ферстель, Луиза поняла, когда он вонзился зубами в ее шею и приказал:

– Кричи!

Он чуть ослабил хватку, дав ей возможность вдохнуть воздух. Она закричала. Ее крик слился с его, превратившись в душераздирающий вопль болотного вепря. Луиза оглохла и ослепла.

– Да, – выдохнул Ферстель, повалившись на бок.

Луиза боялась пошевелиться. Она все еще не верила, что это произошло наяву.

– Я давно не получал такого удовольствия, – сказал Ферстель, проведя рукой по ее груди. – Я доволен. Я удовлетворен на двести процентов. На…

Он закинул руку и ногу на Луизу и захрапел. А она не сомкнула глаз. Лежала и смотрела в потолок. Тело оставалось парализованным, сознание не желало реагировать ни на что.

С первыми рассветными лучами Луиза обрела способность двигаться, думать, дышать. Она поднялась. Посмотрела на спящего мужа, плеснула на кровать красной краски, пошла вниз. Разбудила служанку, велела ей наполнить душ водой. Та испуганно на нее посмотрела и не посмела ослушаться, хоть знала, что господин Ферстель будет негодовать. Он разрешает пользоваться водой только раз в неделю по пятницам.

Служанка качала воду и не могла отвести взгляд от кровоподтека на шее госпожи. Мысленно она повторяла:

– Мадонна, спаси нас… Спаси госпожу Луизу, Мадонна…

– Вытри здесь все, Далия, чтобы никто ни о чем не знал, – сказала Луиза, одевшись. – Если господин Ферстель будет меня искать, скажи, что я только что вышла из дома.

– Только что, – повторила Далия.

Она досуха вытерла пол, медный таз и трубки, через которые поступала вода. Еще раз прошептала заветные слова и на цыпочках пошла к себе. Распахнула окно и замерла, увидев Луизу, идущую к реке. Сердце Далии екнуло.

– Ох, как бы госпожа чего плохого не надумала, – прошептала она. – Как бы…

Побежала будить управляющего.

– Что? – недовольно проворчал он.

– Беда, Хорхе, – выпалила Далия, из глаз брызнули слезы. – Госпожа Луиза идет к реке… Я за нее боюсь…

– Господи, опять! – Хорхе вскочил, натянул штаны, помчался к Миссисипи.

Издали увидел Луизу, стоящую по колено в воде. Схватил ее за миг до падения в реку, сказал строго:

– Госпожа Луиза, Миссисипи не принимает жертвоприношений. Она сама берет то, что ей нужно и тогда, когда сама того пожелает. Не следует ее сердить раньше времени. Да и вам еще не время переселяться в мир иной, госпожа Луиза. Вам еще нужно пройти через очищение огнем…

– Что это значит? – спросила она, глядя в воду.

– Я объясню вам потом, когда мы выйдем на берег.

– Оставь меня, Хорхе, – сказала Луиза резко.

– Я вас не оставлю, госпожа, – сказал он нежно. – Мы все вас очень сильно любим. С вашим появлением жизнь на плантации стала другой. Вы – рыжеволосый ангел, посланный нам. Вы нужны нам, нужны господину Ферстелю, нужны молодому креолу, который приходил вчера…

Луиза повернула голову, посмотрела на Хорхе, спросила:

– С чего ты взял, что я ему нужна?

Тот улыбнулся.

– Я это почувствовал, госпожа…

Луиза уткнулась ему в грудь, разрыдалась. Отчаяние, наконец-то, вырвалось наружу слезами и причитаниями:

– О, как я несчастна…

Луиза жалела себя и упрекала себя за то, что чуть было не свела счеты с жизнью. Да, с ней поступили несправедливо, мерзко, жестоко. Но, если разобраться, то Ферстель ничего предосудительного не совершил. Он просто выполнил свой супружеский долг. Да, он сделал это против ее воли. Сделал это грубо, как болотное чудовище. Но он всегда вел себя в постели так, словно подчинялся каким-то животным инстинктам. За все эти годы он ни разу не спросил о том, что хочет Луиза. Не поинтересовался, приносит ей радость их близость или нет. Ее обидело то, что он ей не поверил, не захотел ждать три дня, как она просила. Но, теперь уж ничего не исправить. Отчаиваться и отказываться от своей мечты о возвращении в Европу не стоит. Нужно успокоиться и подождать. Луиза вытерла слезы, поцеловала Хорхе в щеку.

– Спасибо тебе, мой друг.

Он растерялся. Она взяла его за руку.

– Я все поняла, Хорхе. Все, все, все… Идем…

На берегу Луиза отжала подол своего длинного бирюзового платья, сказала:

– Мы с тобой заговорщики, Хорхе. Надеюсь, ты никому не выдашь мою тайну.

– Никому, – он прижал руку к щеке, на которой все еще горел ее поцелуй.

Десять лет назад в эту же щеку его поцеловала Марлен, когда он вытащил ее из болота. Первая жена Ферстеля хотела навеки исчезнуть в трясине. Она не знала о том, что предыдущий хозяин сделал систему дренажей, которая подсушила почву. Канавы, оставленные по границам участка, заполняются дождевой водой и водой Миссисипи во время весенних разливов. Но это уже не те страшные болота, в которых раньше гибли люди и животные.

Марлен увязла в одной из канав по колено. Больше часа она провела в этой трясине, прежде чем Хорхе освободил ее. Ему пришлось набросать вокруг Марлен пальмовые листья, мох и ветки, чтобы она смогла наступить на твердую поверхность. Перепуганная Марлен так же горько плакала, прижавшись к его груди.

Через пару недель она заболела и умерла. После ее похорон над болотами вокруг плантации долго-долго поднимался туман, который принимал очертания женщины в объятьях вепря. Хорхе решил, что госпожу Марлен забрал к себе болотный дух. Большие крепкие платаны в любимой аллее Марлен закутались шалями из серого мха, словно пытались показать, что жизнь без Марлен закончилась, и скоро все покроется паутиной тления.

Ферстель приказал очистить деревья. Но все труды были бесполезными. Утром мох срывали с веток, а к вечеру его становилось еще больше. Горы мха, лежащие на болоте, пугали людей и больше всех самого Ферстеля.

В приступе бешенства он приказал сжечь мох, но в последний момент, когда слуга собирался развести огонь, Ферстель передумал. Он велел очистить мох до тончайших волокон и набивать им матрацы. С тех пор служанкам каждое утро приходилось колотить по матрацам деревянными палками, чтобы придать постели хозяина должный вид.

– Мы каждый день убиваем Марлен. Я больше не могу это выносить… – как-то сказала одна из служанок и заплакала. Вслед за ней заплакали остальные.

С того дня туман над болотами перестал подниматься и мох замедлил свой рост.

– Госпожа Марлен дождалась нашего сочувствия, – подумал тогда Хорхе. – Ей нужно было, чтобы наши каменные сердца стали живыми.

Он нарвал охапку цветов и отнес на могилу Марлен.

– Я любил вас, госпожа, – сказал он, положив букет на могильную плиту. – Мне жаль, что вы ушли от нас так рано. Мне хочется верить, что там, где вы сейчас находитесь, вас любят и ценят. Я верю, что вы обрели счастье, которого достойны.

Луч солнца высветил на могильной плите слово «да».

Все это пронеслось сейчас в сознании Хорхе и заставило съежиться от мысли:

– А вдруг и госпожа Луиза умрет? Никому неизвестно, как поведет себя дух реки: захочет ли он забрать Луизу или заберет кого-то другого. Неясно, какие новые потрясения готовит им провидение. Но обидно из-за того, что господин Ферстель не делает никаких выводов. Сколько еще невинных душ он погубит? Будет ли конец этим жертвам?

Хорхе посмотрел на Луизу. Она поправила воротничок платья, прикрыв след, оставленный мужем, встала.

– Идем, Хорхе, чтобы никто ни о чем плохом не подумал, – сказала она, размышляя о своем желании утопиться.

– Идите в дом одна, госпожа Луиза, чтобы господин Ферстель нас ни в чем не заподозрил, – сказал он, вспомнив жуткий вопль, который разбудил их этой ночью.

– Спасибо тебе, мой друг, – Луиза улыбнулась, пожала ему руку, убежала.

Хорхе взял горсть земли, бросил в реку со словами:

– Не забирай ее у нас, Миссисипи…

Река вспенилась и выбросила на берег серый круглый камень. Хорхе взял его, поцеловал и бросил обратно в реку. В тот же миг вверх взлетела стая бело-серых чаек. Хорхе улыбнулся, поклонился до земли.

– Благодарю тебя, дух реки. Мы будем беречь госпожу Луизу. Обещаю…

… Ферстель проснулся, потянулся, встал. Посмотрел с ухмылкой на красное пятно на простыни, прикрыл его одеялом.

– Не вышло… Ну, да ладно…

Оделся, пошел к реке. Ему захотелось смыть с себя все, что накопилось за эту ночь. Они с Луизой разминулись. Он вышел через парадный вход, а она вернулась через дверь для прислуги. Подошла к своей комнате, тихонько приоткрыла дверь. Обрадовалась, что комната пуста. Сорвала с кровати простынь, скомкала ее и замерла, увидев Хорхе и мужа стоящих у реки.

– Господи, только бы он ничего не сказал Ферстелю, – прошептала она, побледнев. – Только бы…

Хорхе поклонился и пошел к дому. Луиза побежала вниз.

– Что? – выдохнула она.

– Мы поздоровались, – ответил Хорхе. – Господин Ферстель велел приготовить для него лошадь. Он поедет в город.

– И все? – спросила Луиза с подозрением.

– И все, – ответил Хорхе. Чуть подался вперед, понизил голос. – Я ваш друг, госпожа. Ничего не бойтесь.

– Спасибо, – она тронула его за руку, пошла к себе.

За завтраком Ферстель сказал:

– Мы провели сегодня прекрасную ночь.

Она потупила взор. Он развеселился.

– Вижу, моя девочка, тебе тоже понравилось наше приключение. Рад, что не утратил способности удивлять юных красоток. Жди повторения, – рассмеялся.

Луиза хотела закричать: «Нет!», броситься на него с кулаками, расцарапать в кровь его лицо, но вместо этого она негромко проговорила:

– Буду с нетерпением ждать вас, мой вепрь…

– Нетерпение – это прекрасное чувство, моя девочка. Не растрать его до вечера, – сказал Ферстель, поднялся и ушел.

Луиза закрыла лицо ладонями, простонала:

– Господи, помоги мне выжить в этом аду. Помоги…

Чтобы отвлечься от горьких дум, Луиза решила заглянуть в сундуки, которые Ферстель назвал «твое приданое». Она не открывала их со дня приезда. Отец сказал ей:

– Откроешь, когда поймешь, что жизнь невыносима.

– Откуда он знал, что моя жизнь будет невыносимой? – спросила Луиза, проведя рукой по крышке одного из сундуков. Улыбнулась. – Три года я живу здесь и смотрю на три сундука, в которых хранится нечто, предназначенное для меня. А вчера я тоже назвала цифру три, попросив Ферстеля немного подождать. Выходит, что цифра три для меня магическая. Считаю до трех и открываю один из сундуков, наугад…

Внутри сундука лежало белое ажурное кружево Вотивкирхе. На фоне мореного дуба оно было похоже на снег на вершине гор. Воспоминание о горах и снеге здесь в жаркой Луизиане заставило Луизу расплакаться. Ей захотелось домой еще сильнее, чем прежде. Она готова была броситься вплавь через океан, лишь бы добраться до родных мест.

Луиза опустилась на колени, уткнулась лицом в кружева. Что-то кольнуло ее в щеку. Она подняла голову, потрогала рукой ткань, нашла письмо отца. Обрадовалась. Напутствия, наставления, утешения сейчас ей были нужнее всего. Луиза поцеловала конверт, встала с колен.

– Какое счастье, что я нашла ваше послание тогда, когда больше всего в нем нуждаюсь, – сказала она.

Села в кресло, развернула лист, улыбнулась, глядя на ровный почерк отца. Она всегда восхищалась его способностью красиво писать, старалась подражать, но не смогла добиться такой каллиграфической четкости. А вот в танцах Луиза преуспела. Но, кому нужны ее способности теперь?

Луиза вздохнула, углубилась в чтение.

– Дорогая моя девочка, если ты читаешь это письмо, значит тебе очень-очень плохо, невыносимо… Так бывает в семейной жизни. Хотя, о чем это я? Так бывает, когда люди женятся по любви. А ты, моя милая, принесла себя в жертву. Правда, отчасти это был и твой выбор. Ты верила в сказку, в чудо… Увы. Ты уже поняла, что чудеса, к сожалению, заканчиваются, и не у всех сказок бывает счастливый финал. Но огорчаться не нужно. Жизнь полна испытаний, за которыми следуют награды. Будь твердой и мужественной. Только тот, кто не свернет с пути, не сдастся, а пройдет через все преграды и не побоится спуститься в долину смерти, станет победителем…

– Откуда отец узнал про смерть? – спросила Луиза, оторвавшись от письма. Щеки покрыла краска стыда. – Когда я спускалась к Миссисипи, мне показалось, что я иду в долину смерти, и передо мной вовсе не вода, а черная земля, из которой торчат костлявые руки. Они манят меня и поют о вечной любви. Мне не было страшно. Мне хотелось узнать, насколько прекрасно то, о чем они поют. Я шла на их зов. Но упасть лицом вниз, как они меня просили, мне не дал Хорхе, наш управляющий. Он схватил меня за руку, вырвал из объятий смерти. Хорхе спас меня. Можно ли назвать это моей маленькой победой? Думаю, да, потому что я поняла, как прекрасна жизнь…

Луиза улыбнулась, продолжила читать:

– На твоем пути обязательно встретятся благословленные Богом люди, которые помогут тебе, сделают нечто особенное для спасения твоей души. Цени таких людей, Луиза. Будь всегда доброй, искренней. Помни, Господь с лукавым поступает по лукавству его и воздает каждому по делам его, а не по словам. Не будь многословной. Слушай и молчи. Знаю, что ты хорошо усвоила все эти уроки еще в детстве. Верю, что не забываешь о них и сейчас.

Милая, дорогая моя девочка, обнимаю тебя нежно. Уверен, ты чувствуешь мои объятия. А теперь возьми ткань, обмотайся ею с ног до головы и поверь, что все твои мечты сбудутся. Все до одной, Луиза! Не сомневайся, верь.

Луиза спрятала письмо. Обмоталась кружевами, как велел отец, завела патефон, закружилась в танце, рассмеялась:

– Я похожа на сахарный кокон, из которого вот-вот выпорхнет бабочка!

В таком виде застал ее Хорхе, пришедший доложить, что в доме гость.

– Вы – Мадонна, госпожа Луиза! – воскликнул Хорхе, поклонившись.

– Нет, – она отложила ткань в сторону. – Я – обычная женщина, которая тебя любит, Хорхе. Ты – мой спаситель, мой друг, мой брат.

– Красивые кружева, словно специально для вас сотканы, – проговорил Хорхе, неотрывно глядя на них. – Жены плантаторов сойдут с ума от зависти, увидев вас в таком наряде, – повернулся к Луизе. – Госпожа, эти кружева нужно отвезти в Новый Орлеан. В городе за них дадут очень много денег.

– Хорхе, ты гений! – воскликнула она, схватив его за руку. – Да, да, да! Если мы продадим венские кружева, мы спасены!

– Только не продавайте всю ткань. Оставьте для себя чуть-чуть, – Хорхе виновато улыбнулся. – Сначала сшейте платье себе, а потом…

– Потом удивляйте Орлеанских модниц, – договорила за него Луиза. – Я именно так и сделаю, мой дорогой. Ты мне что-то хотел сказать?

– Да, к вам пришел человек по имени Матиас Арджалеоне, – ответил он.

Глаза Луизы заблестели.

– Зови, – проговорила она. – Нет, подожди. Я сама спущусь к нему.

Спрятала ткань в сундук, захлопнула крышку, побежала вниз. Матиас стоял у дверей, держа в руках соломенную шляпу. Услышав звук ее шагов, поднял голову. Сегодня Луиза показалась ему еще прекраснее и моложе, чем вчера.

– Здравствуйте, господин художник, – пропела она, протянув ему руку. Он коснулся ее губами, отметив, что сегодня рука у нее теплая.

– Здравствуйте, госпожа Луиза, – сказал он. – Вы – само очарование.

– Спасибо. Но не стоит затруднять себя комплиментами. Вы ведь пришли по делу, – он кивнул. – Пройдемте в гостиную.

Как и прошлый раз, она указала ему на диван, сама села напротив. Шарфик на ее шее чуть сдвинулся, приоткрыв жуткий кровоподтек. Матиас уставился на него во все глаза, забыв о том, что этого делать ни в коем случае нельзя. Желваки на скулах напряглись, кулаки сжались, кровь прилила к лицу. Матиас почувствовал, как все внутри наполнилось ядом ненависти. Если бы сейчас Ферстель появился в доме, Матиас разорвал бы ему глотку, содрал бы с него кожу.

Луиза заметила перемену, произошедшую с гостем, встала, посмотрела в зеркало, поправила платок, осталась поодаль.

– Рада, что вы пришли… Вы пунктуальный человек. А я… не смогла вчера ничего обсудить с господином Ферстелем. Простите великодушно.

– Вам не в чем извиняться, – он опустил голову и увидел, что в зеркале, разделенном пополам узкой столешницей, отражается подол платья Луизы и туфельки с пряжками.

Новая волна захлестнула Матиаса. На смену ненависти пришла нежность. Ему захотелось защищать эту маленькую, хрупкую женщину, которая изо всех сил пытается казаться сильной. Матиас поднял голову, сказал:

– Я готов ждать столько, сколько потребуется. Я хочу быть вам полезен, Луиза, – поднялся. – Простите, я должен уйти.

– Не смею вас удерживать. Сейчас не лучшее время для всех нас. Мы на грани разорения… Поэтому… – вздохнула.

– Я все понял, спасибо, что были честны со мной. Я не стану вам докучать. Я найду способ узнать о том, настали лучшие времена для вас или нет, – поклонился, пошел к выходу. Ждал, что Луиза окликнет его, остановит. А она не сделала ни того, ни другого. Стояла со скрещенными на груди руками и не шевелилась.

– Если ты задумал что-то плохое, я тебя убью, – предупредил Хорхе, задержав Матиаса в дверях. – Госпожа Луиза – Ангел, запомни это.

– Я это знаю, – Матиас в упор посмотрел на Хорхе. – И еще я знаю то, что Ангел попал в лапы к Дьяволу, и ему нужна наша помощь.

С силой толкнул дверь, ушел. Хорхе долго смотрел ему вслед и улыбался. Он не ошибся, между этим молодым креолом и Луизой возникло чувство притяжения, которое поможет ей выжить. Она будет бороться со смертью ради любви, которая непременно разгорится в ее сердце. А уж женские сердца Хорхе знает.

Он хорошо изучил женскую природу, разбив при этом немало сердец. Но зато теперь он может с уверенностью знатока говорить о многом. Он рад, что у Луизы все складывается не так, как у бедняжки Марлен, которой стало незачем жить на этой земле. Поэтому она ушла так рано. А Луизе есть к чему стремиться и кого любить. Креол красив, молод, смел. Они с Луизой будут прекрасной парой.

Хорхе представил Луизу в белом кружевном платье, а рядом Матиаса в белоснежном костюме, щелкнул языком от удовольствия, так понравилась ему картина, созданная воображением.

– Dos almas enlace. Perfecto![1]

Луиза пошла к себе. Открыла два других сундука, залюбовалась кружевами, лежащими в них. Одна ткань была небесно-голубой, вторая – цвета топленого молока. Сочетание этих двух оттенков напомнило Луизе весну в Европе, когда зацветает черемуха, и воздух наполняется ароматом любви и зарождения новой жизни.

– Хорхе прав, – сказала Луиза. – Белые кружева я никому не отдам. А эти станут достоянием самых богатых луизианок. Нужно придумать историю для этих кружев, – закрыла сундуки, пошла гулять.

Она любила бродить в густой тени вековых платанов. Рядом с этими могучими деревьями Луиза чувствовала себя ребенком, переносилась в ту прекрасную пору, когда весь мир казался ей волшебным местом, полным чудес. В такие минуты ей хотелось смеяться и разговаривать с травой, с деревьями и даже с серым мхом, хранителем тайн Луизианы.

Луиза опустилась на траву, взяла в руки мох, разделила на пряди, сказала:

– Ты одинок так же, как и я. Ты так же, как и я растерзан… Ты так же, как и я не можешь все начать сначала… Но, я уверена, что ты так же, как и я безумно хочешь жить. Именно сейчас, после всего, что с нами случилось… После всего…

Она встала, отряхнула подол платья, пошла к дому…

Франц Ферстель

… Матиас появился в доме господина Ферстеля через несколько месяцев.

– Пришло твое время, малыш, – сказал Хорхе, пожав ему руку. – Господин Ферстель в прекрасном расположении духа, удачи.

Ферстель Матиасу ужасно не понравился, хотя встретил он его дружелюбно. Улыбчивость и словоохотливость господина плантатора не смогли скрыть от Матиаса злобный характер этого человека. Маленькие бесцветные глазки непрестанно бегали, словно искали в собеседнике изъяны. На бледном одутловатом лице читалось безразличие ко всему, кроме собственной персоны. Когда-то Ферстель был красивым, но со временем все лучшее в нем исчезло, открыв истинное лицо этого человека, одержимого жаждой богатства и власти.

– Расписать потолок – моя давняя мечта, – воскликнул он, внимательно выслушав Матиаса. – У меня есть набросок, который я сделал. Хотите взглянуть?

– Конечно.

– Сейчас я его принесу. Подождите.

Ферстель ушел. Оставшись один, Матиас, решил осмотреться. В прошлые свои визиты он не видел ничего, кроме горящих глаз Луизы. Дом господина Ферстеля был ему не интересен. Зато теперь, увидев вблизи это злобное существо, Матиас захотел узнать больше о привычках и пристрастиях Ферстеля. Он встал, прошелся по комнате, прикасаясь к каждому предмету, находящемуся в ней. Впитывал энергию, исходящую от них, анализировал. Мать научила его считывать информацию с предметов. Она говорила, что вещи рассказывают нам намного больше, чем люди, нужно просто научиться их слушать. Матиас научился. Он преуспел в этом мастерстве, но о своих способностях никому не говорил.

– Никому, никогда не раскрывай всего того, что ты знаешь, сынок, – наставляла его мать.

Он любил ее и беспрекословно следовал мудрым советам.

Матиас подошел к зеркалу, разделенному тонкой столешницей, на которой стояли два серебряных подсвечника в виде миниатюрных женских фигур с поднятыми вверх руками. Между ними лежал кружевной платочек Луизы.

Матиас спрятал его в нагрудный карман, подумав о том, что это – сброшенные одежды госпожи. Улыбнулся, добавил:

– Это продолжение темы пряжек и нижнего белья, – сел на диван.

– Извините, что заставил вас ждать, – проговорил Ферстель, появившийся минутой позже. – Мне пришлось потрудиться, чтобы найти свой шедевр. Вот, взгляните.

Матиас взял листок. Долго смотрел на него, думал о том, что у Ферстеля богатая фантазия, но рисовать на потолке подобную белиберду нет никакого смысла. Нужно было объяснить хозяину, что его шедевр никуда не годится, но сделать это надо тактично, чтобы не ущемить больное самолюбие этого самовлюбленного господина. Матиас не мог найти подходящих слов, поэтому молчал. Ферстель сам пришел ему на помощь.

– Этот набросок я сделал лет пятнадцать назад. Тогда он мне казался шедевром. Но теперь я вижу, что это вовсе не шедевр. Не шедевр, – забрал рисунок у Матиаса. – Времена меняются. Думаю, будет лучше, если вы сделаете свой эскиз и принесете его мне. Давайте обсудим финансовую сторону вопроса, – сел за стол. – Дела у нас идут не так хорошо, как пару лет назад, но кое-что у нас все же есть, поэтому мы можем сделать вам заказ. Сколько вы хотите за работу, господин Анджалеоне?

Матиас назвал сумму. Ферстель насупился, хотя знал, что такая работа стоит в три раза больше.

– Не могли бы вы сократить свои запросы? – спросил Ферстель.

Ему не хотелось платить художнику даже такую мизерную сумму. Он во всем старался найти выгоду. И сейчас надеялся, что, разжалобив гостя своими откровениями о трудном положении, сможет уменьшить затраты.

– Нет, господин Ферстель, – сказал Матиас, поднявшись. – Моя работа стоит в четыре раза больше той суммы, которую я вам назвал. И мне ее заплатит господин Терменсон. Простите, что отнял у вас столько времени.

– Сядьте, – сказал Ферстель дружелюбно.

Фамилия Терменсон сыграла свою роль. Два плантатора постоянно соперничали друг с другом, хоть и считались друзьями. Уступать пальму первенства соседу плантатору Ферстель не желал. Потолок распишут ему, а не Терменсону. Он улыбнулся.

– Вижу, господин художник, вы знаете цену своему труду.

– Знаю, господин Ферстель, – сказал Матиас с вызовом. Он разозлился на старого скрягу и чувствовал, что теряет самообладание. – Выслушав вас, я намеренно занизил сумму, которую хотел бы получить. Надеюсь, вы это поняли…

– Мне нравятся деловые люди, – Ферстель поднялся, протянул ему руку. – Завтра, когда вы мне принесете эскиз, я выплачу вам половину суммы…

Когда Матиас ушел, Ферстель долго рассматривал свой рисунок, ухмылялся, а потом спрятал его между страниц книги «Превратности любви» и пошел к Луизе.

Она сидела за письменным столом и что-то усердно писала.

– Сочиняешь новую сказку про венские кружева? – спросил он, поцеловав ее в шею.

– Нет, – ответила она. – Я занимаюсь каллиграфией. Хочу, чтобы мой почерк стал идеальным, как у моего отца.

– Каллиграфией? – Ферстель взял тетрадь, свистнул. – Луиза, ты даже не подозреваешь, каким талантом ты облагаешь! Люди с таким почерком – редкость. Им нет цены. Тебе нет цены, дорогая. Ты можешь вести не только наши приходные книги, но еще выполнять эту работу для соседей! Нет, лучше я покажу твою тетрадь банкиру в Орлеане. Думаю, он назначит тебе достойное жалование. Да. Ты сможешь приносить пользу, Луиза.

– Смогу, если вы захотите, – сказала она с сарказмом.

Он сарказма не уловил, был занят подсчетом будущей прибыли. Его порадовало то, что Луиза – курочка с золотыми яйцами. Венские кружева принесли им столько, что они могут безбедно жить лет пять или шесть. И если добавить сюда прижимистый характер самого Ферстеля, то это время можно растянуть еще на пару лет. А вот каллиграфические способности Луизы обеспечат им безбедную жизнь до конца дней. Мысль о том, что до самого последнего часа золотая курочка будет нести золотые монеты в его дом, образовала Ферстеля. Он обнял Луизу.

– Девочка моя, ты вернула мне радость жизни. Я снова молод, силен и удачлив, любим и влюблен, как безусый юнец. Мы с тобой свернем горы. Мы станем самыми богатыми людьми в Луизиане. Мы всем этим банкирам и плантаторам утрем носы, я уверен…

Он разошелся не на шутку. Фантазия нарисовала триумфальное шествие господина Ферстеля по улицам Нового Орлеана в мантии короля. Он расцеловал Луизу, пропел:

– Все неслучайно. Все предопределено. Луиза приехала в Луизиану, чтобы стать королевой! – рассмеялся. – Все, как в твоей истории про кружева Мари-Луизы Австрийской. Я повторил ее сотню раз и повторю еще раз сейчас. Малышке Мари-Луизе было два года, когда ее тетушка королева Франции Мария Антуанетта взошла на эшафот. Никто не мог подумать, что через семнадцать лет после смерти на гильотине «ненавистной австриячки» французы вновь заполучат в королевы австрийскую принцессу, племянницу казненной Марии Антуанетты. Мари-Луиза стала женой Наполеона, – привлек Луизу к себе. – Никто в наших местах не верил, что господин Ферстель оправится от горя, постигшего его. Никто и подумать не мог, что жизнь на плантации изменится с приездом милой австриячки Луизы Родригес, которая станет королевой французской колонии Луизианы, и покорит своей красотой Новый Орлеан.

Сделав новый виток, история повторяется на новом континенте. И даже цифра семнадцать имеет для меня особое значение. Семнадцать лет назад началось мое триумфальное восхождение на вершину богатства и величия. Меня можно назвать Наполеоном, новатором в достижении результатов любыми возможными и невозможными способами, – отстранил Луизу. – Надеюсь, мои старания не пройдут даром.

– Не пройдут, – повторила она. Ей наскучил монолог мужа. Она хотела поскорее остаться одна. Но у Ферстеля были другие намерения.

– Значит, я не напрасно тружусь над появлением наследника, – хохотнул, задрал ей подол.

У Луизы по спине пробежал холодок. Чувство омерзения, возникшее в ту злополучную ночь, напомнило о себе приступом тошноты. Когда же Ферстель попытался сорвать с нее одежду, фонтан рвотной массы вырвался наружу. Они оба испугались. Луиза закрыла лицо руками, опустилась на стул. Ферстель толкнул дверь и громко закричал:

– Все сюда, немедленно!

Слуги, заполнившие комнату госпожи, стояли с изумленными лицами. Никто, кроме Далии, не мог понять причины, заставившей хозяина позвать их сюда.

– О, Мадонна! – воскликнула Далия и выпроводила всех вон.

Она помогла Луизе снять испачканное платье, вытерла пол, проговорила с раздражением:

– Господин Ферстель ведет себя так, словно это он вынашивает ребенка, а не вы.

– Ребенка? – Луиза испугалась. – Какого ребенка? О чем ты, Далия?

– О, Мадонна! – Далия закатила глаза. – Госпожа Луиза, неужели вы ничего не замечаете, ничего не чувствуете?

– Я не понимаю тебя, Далия, – Луиза нахмурилась. – Что я должна замечать и чувствовать?

– Ваша грудь напружинилась, бедра округлились, – Далия подтолкнула ее к зеркалу. – Ну, видите теперь?

Луиза долго смотрела на свое отражение, не желая признавать того, что ее тело стало другим. Да, она заметила эти изменения, но не связала их с зарождением новой жизни. А Далия считает, что все происходящее с ней – признак беременности. Луиза побледнела.

– Далия, а мой приступ это…

– Подтверждение того, что я говорю правду, госпожа. Вы – беременны, – заявила горничная со знанием дела. – У госпожи Марлен тоже были приступы, когда она ждала ребенка.

– А где этот ребенок? – Луиза повернула голову.

Далия прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего.

Не стоило Луизе знать об этом. Но, вылетевшим словам не вернуться обратно. Хорошо, что она не сказала про Иссидору, у которой приступы тошноты длились полгода, а то бы госпожа Луиза совсем сникла.

– Что случилось с ребенком? – повторила свой вопрос Луиза.

– Мальчик умер, госпожа, – сказала Далия, сдавленным голосом. – Мир его праху.

– Как это произошло?

– Он родился мертвым, госпожа, – Далия отвернулась. Она не могла без слез вспоминать эту трагедию.

Ребенок мог бы жить, если бы не господин Ферстель. Незадолго до родов Марлен и Ферстель поспорили. Он не желал принимать ее сторону, рассердился и замахнулся на нее хлыстом. Она испугалась, хотела убежать, но оступилась и упала с лестницы.

– Кого будем спасать, мать или ребенка? – спросил, приехавший доктор.

– Спасайте Марлен, – сказал Ферстель и ушел.

Больше детей у них не было. А через восемь лет не стало и самой Марлен… Далия вытерла слезы, повернулась к госпоже.

– Далия, а вдруг мой приступ – это вовсе не беременность. Такое может быть? – с надеждой спросила Луиза.

– Я не знаю, госпожа. Нужно подождать, чтобы все стало ясно, – ответила Далия.

– Нужно подождать, – сказала Луиза, улеглась в кровать, свернулась калачиком, всхлипнула:

– Господи, как мне плохо…

Далия опустилась на колени, погладила Луизу по голове.

– Он не придет больше, обещаю. Я скажу, что вам нужен отдых, что вы уснули.

– Спасибо тебе, спасибо…

…Луизе приснился странный сон, словно она – Мари-Луиза, старшая дочь императора Австрии Франца I и его второй жены Марии-Терезии Бурбон – Неаполитанской, умершей при рождении двенадцатого ребенка. Смерть матери опечалила ее, сделала замкнутой, нелюдимой. Теперь ей больше нравится одиночество. Она блуждает по коридорам замка, стараясь избегать встреч с людьми. Во время одного из таких блужданий Мари-Луиза оказалась возле приоткрытой двери, за которой вели разговор ее отец и канцлер Меттерних. Она бы ни за что не стала подслушивать, если бы не назвали ее имя. Мари-Луиза замерла.

– Император Франции Наполеон Бонапарт изъявил желание взять в жены дочь Романовых или Габсбургов. Царь Александр сразу отказал этому низкорослому корсиканскому выскочке, заявив, что тот никогда не получит в жены русскую принцессу, – сказал Меттерних с усмешкой. – А это значит, что мы можем предложить корсиканцу свой товар.

– Ты хочешь, чтобы я выдал Мари-Луизу замуж за Наполеона? – спросил Франц I с долей раздражения.

– Этот брак послужит на благо Австрии, – заявил канцлер.

– Не слишком ли это жестоко по отношению к моей дочери. Она и без того много пережила. Ей было всего пятнадцать лет, когда не стало Марии-Терезии. Она видела позорное поражение Австрии и ее союзников в Аустерлице. Еще живо в ее, да и в нашей памяти победное шествие французских войск, захвативших Вену. Кроме того, Мари-Луиза люто ненавидит императора Франции. У нее есть кукла по имени Наполеон, на которой она вымещает всю свою злость. Она колотит куклу так, что мне становится страшно за бедного Наполеона, – улыбнулся. – Не думаю, что Мари-Луиза согласится на этот брак.

– Мой император, вам не нужно просить у дочери согласия. Вам нужно убедить ее в том, что по-другому поступать нельзя, – воскликнул канцлер. – Она должна выполнить вашу волю. Должна!

– Нет, Меттерних, нет, я не посмею принуждать свою девочку. Я знаю, что Мари-Луиза влюблена в брата моей нынешний жены Франческо Д’Эсте. Я хочу, чтобы она была счастлива в браке, – голос императора стал глухим. Он говорил искренне. Он не хотел, чтобы его дочь страдала. Но он прекрасно понимал, что канцлер прав, им нужно что-то делать, чтобы спасти Австрию.

– Мой император, ваша венценосная дочь рождена для спасения Австрии! Она должна с честью принять эту миссию. Подумайте, что значит счастье одной принцессы в сравнении с судьбой целой страны! – голос Меттерниха прозвучал так, что у Франца I не осталось аргументов для возражения. Он сдался.

– Ты, как всегда прав, – сказал император. – Для Мари-Луизы – это унизительный брак. Но он может приобрести иную окраску, если мы предложим принцессе выполнить особую миссию…

Мари-Луиза перестала дышать. Пауза, которую выдержал император, показалась ей такой длинной, что она чуть не сгорела от нетерпения, чуть не выдала себя. Меттерних спас Мари-Луизу, восклицанием:

– Да, Ваша милость, принцесса будет выполнять наше задание!

– Наше непростое задание, – дополнил император с улыбкой. – Мари-Луиза станет нашим помощником в борьбе с Наполеоном. Она измотает его любовными ласками, заставит забыть обо всем на свете, кроме наслаждения, сделает то, что не смогли бы сделать наши войска.

– Да, Ваше Величество, да! Более надежного оружия, чем женщина, еще никто не изобрел. Мы уничтожим этого безродного самозванца в собственной постели! – воскликнул канцлер. Оба рассмеялись.

Когда император вызвал дочь к себе, она знала, о чем пойдет разговор и дала согласие без лишних уговоров и слез. С ранних лет Мари-Луизу приучали к тому, что дочь императора должна заботиться о процветании и безопасности своей страны, ради этого она рождена на свет. В этом ее предназначение. Если обстоятельства складываются так, что дочери императора нужно принести себя в жертву, то она должна гордиться честью, выпавшей именно ей.

Мари-Луиза гордилась собой, но никому об этом не говорила. Она до ужаса боялась Наполеона, боялась неизвестности, с которой ей придется столкнуться. Немного ободрило ее то, что первая свадьба прошла заочно в Вене без жениха. Таким было требование Наполеона. В Париж Мари-Луиза въехала, как законная жена Наполеона. Выглядела она спокойной и даже счастливой. Никто не подозревал, что творится в душе юной принцессы. Она сама сравнивала свои чувства с извержением Везувия, о котором рассказывал ей Франческо Д’Эсте. Но ни о вулкане, ни о любимом Франческо Мари-Луиза предпочитала не думать, чтобы не сойти с ума. Она думала о Париже и Наполеоне, которых нужно покорить на благо Австрии.

И Париж, и Наполеон Мари-Луизу очаровали с первых же минут. Наполеон оказался милым, галантным соблазнителем с изысканными манерами. В его объятиях Мари-Луиза готова была проводить ночи и дни. Наполеон давно не испытывал такой страсти. Попав в плен к австрийской принцессе, он, всегда энергичный и деятельный, забросил все свои дела. Они ему стали не интересны. На первом месте теперь у него были любовные утехи. Несколько месяцев после свадьбы молодожены не покидали спальню. Наполеон называл Мари-Луизу своей жизнью, своей удачей, своей счастливой звездой и не сомневался в ответной любви и верности. Он был уверен, что стал еще неуязвимее с появлением в его доме Мари-Луизы и не подозревал о том, что удача от него отвернулась.

Советники предупреждали Наполеона о том, что враги набирают силы, что они готовят заговоры против Франции. Но император, веривший в свою удачу, не желал слушать их доклады. Он считал себя гениальнейшим человеком, перехитрить которого не сможет никто из ныне живущих. Он не догадывался о том, что Россия, Северная Италия, Испания и Германия извлекут уроки из своих поражений и начнут войну по своим новым правилам и сразу на всех фронтах. Одержать победу в таких условиях не смог бы никто.

Наполеон проиграл эту войну, и неудачи посыпались на него одна за другой. Единственной радостью стало рождение в 1811 году сына Наполеона И, которого он назвал Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт, король Римский, он же Франц, герцог Рейхштадский.

Через три года Наполеон Бонапарт отрекся от престола и был отправлен на Эльбу. Перепуганная Мари-Луиза забрала сына и сбежала в Австрию. Вена встретила свою принцессу ликованием. Австрийцы гордились Мари-Луизой и старались выразить ей свою благодарность и признательность. А французы возненавидели свою бывшую королеву, к которой прежде питали нежную привязанность. Они не смогли простить Мари-Луизе то, что она бросила Наполеона. Что не последовала за ним на Эльбу, забыла о прекрасном времени, проведенном в его объятиях. Что предала Париж, которому объяснялась в любви и присягала на верность…

…Луиза открыла глаза, пошевелилась. В комнате никого. Она одна. Далия сдержала слово. Ферстель не приходил. Луиза встала, подошла к окну. Было еще рано. Рассвет высветлял пространство неуверенными мазками. Луиза смотрела на эти всполохи и думала о странных переплетениях судеб. Казалось бы, между нею, живущей сейчас, и австрийской принцессой, жившей с 1791 по 1847 годы, не может быть ничего общего. Но получается, что общего между ними немало. Начинается оно с общего имени. Ее длинное имя Мари-Луиза Родригес специально укоротили по просьбе жениха Франца Ферстеля, который, как и Наполеон, не мог похвастаться своим знатным происхождением. Прошлое Ферстеля было настолько туманным, что родители Луизы запутались и решили принять на веру то, что им о нем рассказали.

На самом же деле, Франц родился в маленьком немецком городке в семье небогатого крестьянина. Его родители были людьми честными и очень добрыми. Своей преданностью они снискали любовь хозяина. Он выделил им небольшой кусок земли, дал свободу и позволил называть себя фермерами по фамилии Ферстель. Франц был старшим из десяти детей, рождавшихся с завидным постоянством. Он с ранних лет помогал родителям, не гнушался никакого труда, хотя верил, что судьба приготовила для него нечто большее. Лежа на циновке, он мечтал о королевском троне и молился, молился, молился… Услышав его мольбы, Фортуна сжалилась, потому что именно ее он молил о помощи. Через их городок проезжали люди, которые рассказали Францу о золотоискателях, отправляющихся на далекий континент. Он сразу же собрался в путь.

Родители не смогли отговорить сына от опасного путешествия. Он не желал отказываться от своей мечты, которая состояла в том, чтобы разбогатеть и встать на одну ступень с сильными мира сего. Несмотря на то, что Франц не получил хорошего образования, он был весьма амбициозным упрямцем. Он шел к цели, не замечая преград. Все они разбивались о его самоуверенное «я так хочу, значит будет именно так».

Он прекрасно понимал, что здесь, где всем известно его прошлое, стать великим не получится. Здесь ему постоянно будут напоминать о его корнях, которые не так глубоки, как у королевских особ. Зато там, за океаном, можно сочинить любую правдивую историю, в которую охотно поверят. Франц распрощался с родителями и забыл о них навсегда.

Перед женитьбой на Марлен, Ферстель придумал новую историю своего рождения, в которой его родители были богатыми, но разорившимися после пожара курфюрстами. Чтобы не отличаться от жителей Луизианы, он намеренно убрал все свои титулы, оставив только имя и фамилию. Отец Марлен был восхищен благородством будущего зятя и с радостью выдал за него дочь. Марлен полюбила Ферстеля с первых минут их знакомства. Было в нем что-то неуловимо мистическое, завораживающее, звериное. Именно этот зверь впоследствии вырвался наружу и убил Марлен. Но об этом Ферстель предпочитает не вспоминать.

Заключая брачный договор с Луизой, Ферстель попросил укоротить имя будущей жены и провести заочное венчание. Закон требует, чтобы Луиза прибыла в Луизиану в качестве его законной супруги. На самом же деле, Ферстель решил подстраховаться. Он опасался, что юная австриячка сбежит от него через несколько дней.

Заочное венчание Луизы Родригес и Франца Ферстеля проходило в небольшом соборе Святой Анны. Все было очень скромно, таинственно. Зато потом в Луизиане госпожу Ферстель встретили с королевскими почестями. Свадебная церемония была яркой, запоминающейся. После нее молодожены не выходили из комнаты несколько дней.

Но в отличии от Мари-Луизы Австрийской, у Луизы Родригес не было цели измотать мужа своими ласками. Мало того, ей все это не нравилось. Она не понимала, зачем вообще все это нужно и молила Бога, чтобы поскорее все домогательства Ферстеля закончились. Неизвестно, сколько бы времени продолжался их медовый месяц, если бы не лихорадка, которая избавила Луизу от мучений.

Она металась в горячке, вызванной болезнью, постоянно повторяя:

– Благодарю! Благодарю…

Слуги жалели бедную госпожу, боялись, что она потеряла рассудок. Винили во всем жуткий климат Луизианы, к которому европейцам не так-то просто привыкнуть. Ждали скорейшего выздоровления маленькой госпожи. Никому в голову не пришло, что Луиза выздоравливать не хочет. Лихорадка послана ей во спасение и продлится ровно столько, сколько нужно для усмирения плоти господина Ферстеля. Так и произошло. Страсти утихли, болезнь отступила.

Несмотря на то, что теперь Ферстель редко приходит в ее комнату, Луиза не может избавиться от чувства ненависти к этому человеку. К тому же, она боится, что ребенок станет причиной ее смерти. Этот страх парализует ее сознание, воскрешает в памяти все самое плохое. Она постоянно думает о том, что Марлен родила мертвого ребенка.

Мари-Луиза Австрийская чуть не умерла при родах. Наполеон II весил четыре с лишним килограмма. Его вытаскивали щипцами. Несколько минут он не подавал признаков жизни. Все думали, что он умер и с сожалением смотрели на мать, находящуюся в полуобморочном состоянии. Ребенок закричал в тот момент, когда она открыла глаза и спросила:

– Кого я родила?

– Сына, – ответил Наполеон. – Я люблю тебя, Мари-Луиза…

Вот и сейчас, стоя у окна, Луиза думает о том, что Ферстель вряд ли будет рядом и скажет ей с нежностью такие же слова. А, если и скажет, то она не поверит в их искренность. Не поверит…

Через пару месяцев Луиза поняла, что станет матерью и совсем сникла. А господин Ферстель обрадовался. Судьба к нему благосклонна, скоро он станет отцом. Луиза молода, полна сил, значит, ребенок родится крепким и здоровым. В том, что родится мальчик, Ферстель не сомневался. Он страстно желал появления наследника и непрестанно молил небо об этом. Ферстель окружил Луизу заботой, выполнял все ее желания, старался не выказывать свое негодование. Это ему давалось с огромным трудом. Несколько раз он чуть было не набросился на Луизу с кулаками. Остановило присутствие в доме постороннего человека, которому не прикажешь молчать, как слугам. Художник Матиас Анджалеоне расписывал потолок в одной из комнат. Ферстель сердился на медлительность мастера, торопил его, а тот пускался в рассказы о технологии письма, которую нарушать нельзя, иначе роспись не будет долговечной.

Матиас постоянно что-то подправлял в уже готовом рисунке, и этим еще сильнее раздражал заказчика. Но, когда центральная часть росписи была завершена, Ферстель понял, что сердился напрасно. Матиас написал его портрет так грамотно, что не к чему было придраться. Гордость переполнила сердце Ферстеля. Еще бы, он одет в императорскую мантию и смотрит с небес на землю, чтобы решить, кого казнить, а кого помиловать. От его воли зависит все в этом доме. Он – властелин, теперь это видно всем.

Ферстель пожал художнику руку и заплатил больше чем обещал…

Матиас

… Матиас Анджалеоне приходил в дом господина Ферстеля рано утром. Они пили чай и обсуждали детали, которые должны сегодня появиться на картине. Ферстель подписывал эскиз и уезжал, а Матиас закрывался в комнате, поднимался на леса и клал мазок за мазком на дощатый потолок. Иногда он сидел на лесах, свесив вниз ноги и смотрел на вековые платаны, на серые бороды мха, развевающиеся на ветру и думал о Луизе. За все время, что он здесь, они ни разу не встретились. Он слышал ее голос, стук каблучков, шорох длинной юбки, но все это казалось иллюзией, потому что в реальности госпожа Луиза появляться не желала.

Матиас не выдержал. Дождался, когда Ферстель уедет, пошел к ее двери, прислушался. Луиза негромко напевала. Он решительно распахнул дверь, замер. Луиза стояла к нему спиной в тонкой кружевной сорочке, расчесывала свои волнистые рыжие волосы и пела. Матиас вошел в комнату, закрыл дверь, прижался к ней спиной, выдохнул:

– Богиня…

Расческа выпала из рук Луизы.

– Уйдите, – приказала она, не поворачивая головы.

– Не уйду, – сказал Матиас. – Буду стоять здесь до тех пор, пока не получу от вас согласие на разговор со мной.

– Я приду к вам в мастерскую завтра, – сказала она, обхватив себя за плечи.

– Сегодня, – он не хотел сдаваться. Он крепко держался за ручку двери, чтобы не броситься к ней, не расцеловать ее волосы, руки, тонкую сорочку и розовые пяточки, так кокетливо выглядывающие из-под нее.

– Хорошо, Матиас, я зайду к вам сегодня, – она сдалась. Сдалась, потому что сама хотела его увидеть, но запрещала себе даже думать о юном красавце, чтобы не добавлять горечи в свое существование.

– Благодарю, – сказал Матиас, пошел к себе. Взобрался на леса и с особым тщанием взялся за работу.

Все внутри него пело и ликовало.

– Да, да, да, Луиза. Да-да-да…

Руки летали по потолку, мазки становились уверенными, яркими. Скрипнула дверь, комната наполнилась пряным ароматом, а потом вошла она, его богиня, госпожа Луиза Ферстель. Еще более прекрасная и желанная. Матиас смотрел на нее сверху вниз и чувствовал себя купидоном, готовым в любой момент выпустить стрелу.

– Здесь красиво, – сказала Луиза, осмотрев комнату. – Я боялась сюда приходить… – их взгляды встретились.

Он чуть подался вперед, забыв, что находится наверху шаткой деревянной конструкции.

– Почему? – спросил так, словно знал ее ответ.

– Я не хотела на тебя смотреть, – щеки вспыхнули.

– Почему? – он свесил голову вниз, еще чуть-чуть и он дотянется губами до ее губ. – Почему?

– Потому что я жду ребенка, – сказала она, опустив голову.

Матиас едва не свалился вниз. Ответ его ошеломил.

– Ты ждешь ребенка? – спросил так, словно уличил ее в измене.

Луиза выдержала паузу, сказала:

– Ты не ослышался, я жду ребенка. Эта комната станет спальней нашего сына, поэтому господин Ферстель велел расписать потолок именно здесь.

– Поэтому… – повторил Матиас, выпрямившись. Отчаяние перехватило дыхание, вырвалось наружу возгласом: – Почему?

– Не знаю, – ответила Луиза, пожав плечами. – Мы не властны над судьбой, Матиас. Я – жена господина Ферстеля и выполняю супружеский долг. Ты – художник, выполняющий свою работу. Нам не нужно больше встречаться, чтобы…

Он не дал ей договорить, спрыгнул вниз, схватил ее за руки, заговорил с жаром:

– Нет, Луиза, нет. Ребенок не повод для того, чтобы становиться затворницей. Этот малыш дарован тебе для спасения. Я уверен. Он поможет тебе осуществить свою мечту. Ты уедешь отсюда, не сомневайся. Думай о том, что жизнь только начинается, что все хорошее только начинается, Луиза, – он поцеловал ее ладони.

– Спасибо, Матиас, – прошептала она.

Он поднял голову и не смог совладать с собой. Глаза Луизы, наполненные слезами, сказали ему больше, чем все слова мира. Он прижал ее к груди, осыпал поцелуями волосы, лицо, едва коснулся горячих губ, опустился на колени, уткнулся головой в ее туфельки с пряжками:

– Люблю…

– И я… – проговорила она убегая.

Матиас не мог больше работать. Он вытер кисти и ушел. Ушел, чтобы вспоминать каждый миг сегодняшнего дня, каждую мельчайшую подробность их встречи с Луизой. Матиас приписывал, дорисовывал несуществующие детали и наслаждался своей фантазией, словно все и впрямь было так. Он дошел до того, что стал считать ребенка Луизы своим. Ему хотелось, чтобы это была девочка. Он даже придумал ей красивое имя Сильфида и написал ее портрет. А утром показал его господину Ферстелю.

– Ты талантливый малый, – сказал тот. – Будет хорошо, если этот ангелочек, похожий на Луизу, появится на потолке справа. Пусть смотрит на меня с нежностью и любовью из букета цветов. А слева мы поместим ангелочка, похожего на мою первую жену Марлен.

Он достал из кармана золотые часы, открыл крышку, положил перед Матиасом.

– Моя Марлен была красавицей, – отошел к окну. – Время стремительно проносится мимо, как воды Миссисипи… Порой оно пугает нас наводнениями или засухой, или… – повернулся, подошел к столу. – Мне пора… Дела…Сегодня я вернусь рано, дождись меня, – забрал часы. – Не убегай раньше времени…

Матиас пошел разводить краски. Он нарочно медлил, ждал, когда Ферстель уедет, и он сможет заглянуть в комнату Луизы. Ему хотелось еще раз увидеть ее пяточки и длинные волнистые волосы, рассыпанные по белым кружевам.

Но когда Матиас шагнул к своей двери, она распахнулась. На пороге появился управляющий Хорхе. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Ты забыл о чести, креол, – загремел голос грозного повелителя. – Ты переступил грань дозволенного. Ты забыл, что…

– Я люблю ее, – выпалил Матиас, хоть и не собирался никого посвящать в свою тайну. Хорхе ткнул его пальцем в грудь, сказал:

– Ты любишь не ее, а себя. Если бы ты любил госпожу Луизу, ты вел бы себя по-другому. Ты, похоже, забыл, что в этом доме есть хозяин, у которого много слуг. Ты забыл, что у людей длинные языки, что не все так добры, как госпожа. Ты, похоже, не знаешь, что господин Ферстель любит дорисовывать то, чего никогда не было и быть не может. Поэтому, впредь не забывайся и не смей подходить к ее двери. Я тебя предупреждаю…

– Я все понял, – сказал Матиас, забравшись наверх. – Буду вести себя достойно, не сомневайся.

– Если бы я засомневался в тебе хоть на миг, я бы сразу тебя придушил, – Хорхе показал ему свой крепкий кулак. – Давно бы придушил, как аллигатора, забравшегося в дом. Но… Живи…

Хорхе развернулся, ушел, закрыв дверь на ключ.

– Прекрасно, я в двойном плену, – Матиас усмехнулся.

– Что делать? – обмакнул кисть с краску, поднял, посмотрел на образовавшуюся каплю, приказал себе не раскисать. – Ты пообещал сделать Луизу счастливой, так выполни свое обещание.

В этот день Матиас работал с каким-то остервенением. Он довольно быстро написал портрет ангела, похожего на Луизу. Добавил несколько штрихов к портрету Ферстеля. Спустился вниз, стукнул в дверь. Хорхе открыл, сказал недовольно:

– Господин Ферстель еще не вернулся.

– Взгляни туда, – Матиас показал на потолок.

Хорхе присел от неожиданности. Ферстель смотрел на него сверху с хитрой улыбкой, словно собирался что-то сказать своим надтреснутым голосом.

– Похож, правда? – Матиас был доволен произведенным впечатлением. Хорхе перевел взгляд с потолка на него, прищурился.

– Ты хороший художник. Ты сумел уловить и передать характер нашего господина. Он получился живым. Признаюсь, я не верил в твои способности.

– Да я и сам в них не верил, пока не увидел Луизу, – признался Матиас. – После нашей первой встречи со мной что-то произошло… Я почувствовал, что должен создать нечто такое, чего до меня никто не делал. Никто из креолов, понимаешь, никто… – улыбнулся. – И я это сделал.

– Интересно, что же ты такое сделал? – раздался за их спинами голос Ферстеля. Матиас указал на потолок. Воцарилось молчание.

Лицо Ферстеля то сияло, то хмурилось, словно он не мог решить, какую оценку дать портрету. Наконец, он одобрительно крякнул, пожал Матиасу руку и вышел со словами:

– Да, теперь ни у кого не возникнет сомнения в том, что Франц Ферстель – настоящий император.

Матиас и Хорхе вышли следом. Ферстель выпил стакан воды, уселся в кресло.

– Сегодня был трудный день. Очень-очень трудный. Настроение у меня испортилось настолько, что я был готов разломать полдома, но… – посмотрел на Матиаса. – Я рад, что этого не произошло. Ты, Анджалеоне, нас спас, спасибо тебе. Присядь. Хорхе, принеси нам рома. Хочу, чтобы художник выпил за мое здоровье, за процветание нашего дома, нашей семьи и нашего сына.

– Разве у вас есть сын? – спросил Матиас с удивлением, решив, что Ферстель говорит о ребенке Иссидоры.

– Да, – ответил тот с улыбкой. – Мой сын пока еще не родился, но я слушаю его сердцебиение каждую ночь. Он уже просится на свет Божий, но мы знаем, что еще не время, еще нужно немного подождать, – поднял бокал. – За моего сына, за нашу семью.

– За императора Франца Ферстеля, – сказал Матиас, пригубив ром.

– Хорошо, что ты напомнил мне про императора, – Ферстель поднялся. – Нам нужно открыть еще один сундук жены Наполеона. Спасти нас от разорения помогут на этот раз кружева Жозефины. А ты, Анджалеоне, должен подумать над портретом Марлен, – протянул ему руку. – До завтра.

– Я приду через два дня, – сказал Матиас. – Краскам нужно просохнуть, а мне отдохнуть. Спасибо за угощение, – развернулся и ушел.

Ром распалил в нем ненависть и ревность до такой степени, что Матиас испытывал физическую боль. Ему хотелось выть, кричать, крушить все на своем пути. Радость исчезла. Ее заменила навязчивая мысль, которая сверлила мозг:

– Ты должен убить Ферстеля, убить, убить…

Лишь у дверей дома она притупилась, уступив место новой:

– Я должен похитить Луизу. Должен отнять ее у него… Луиза станет моей…

… В тот день, когда Матиас вошел в комнату Луизы, она еще находилась под впечатлением от сна, была в его власти. Она стояла с закрытыми глазами спиной к двери, расчесывала волосы, негромко пела и ждала чуда. Услышав голос Матиаса, она обрадовалась и испугалась, поняв, что это не сон, что в любой момент может войти Ферстель, и тогда произойдет нечто ужасное. Луиза не решилась даже повернуть голову. Она что-то сказала, и Матиас ушел.

Луиза села на кровать, закрыла лицо руками, чтобы вернуться в сон… Она силилась вспомнить лицо молодого офицера, с которым встретилась в Вотивкирхе. Они стояли рядом, смотрели на окно-розу, через витражное стекло которого внутрь проникали солнечные лучи, и слушали орган. Время от времени офицер поглядывал на Луизу и, едва шевеля губами, объяснялся ей в любви. А она замирала от счастья, потому что впервые испытывала настоящее чувство. Любовь сделала ее тело невесомым. Луиза оторвалась от земли и взлетела вверх, под своды собора и оттуда, с умопомрачительной высоты, бросилась вниз, в объятия любимого. Умерла, чтобы жить…

Она убрала руки от лица, встала, посмотрела на себя в зеркало, собрала волосы, завязала их узлом на затылке, сказала:

– Я люблю вас, мой друг… Люблю…

То, что потом произошло в комнате, которую расписывал Матиас, стало продолжением ее сна. Его признание и ее шепот связали воедино вымысел и реальность, сделали Матиаса и Луизу соучастниками чуда. Не было сомнений в том, что их чувства взаимны. А, малыш, толкнувший Луизу изнутри, стал главным и единственным свидетелем произошедшего.

В этот момент Луиза поняла, что ребенок – это ее частичка. И от того, как она отнесется к нему сейчас, будет зависеть его жизнь. Луиза прижала руки к животу, сказала:

– Люблю! – убежала.

Теперь она всю себя посвятит ребенку. Всю себя…

В какой-то миг Луиза решила, что малыш, которого она носит под сердцем, это – ребенок Матиаса, хоть прекрасно понимала, что от разговоров и взглядов дети не появляются. Единственным мужчиной, с которым она была близка, является ее муж Франц Ферстель, но она его ненавидит. А Матиаса она любит, любит… Теперь в ее снах они каждую ночь будут гулять, взявшись за руки по улочкам Вены… Это поможет ей выжить….

Луиза испугалась своих чувств, поэтому приказала Хорхе запереть Матиаса.

– Господи, прости мне этот грех, – опустившись на колени, попросила она. – Я не стану себя оправдывать. Ты все знаешь… Я благодарю Тебя за новые чувства, возникшие в моем сердце. Я принимаю эту любовь, посланную мне во спасение…

Стук в дверь Луизу напугал. Так стучал только ее супруг. Едва она успела подняться с колен, дверь распахнулась. Господин Ферстель остановился на пороге, приказал:

– Луиза, открывай сундуки. Кредиторы вновь отыскали нашу Ахиллесову пяту. До конца недели мы должны выложить приличную сумму, чтобы остаться на плаву…

Он говорил, а она с грустью смотрела мимо него. Она понимала, что он ее обманывает. Но уличать его во лжи не хотела. Зачем? Пусть считает ее наивной дурочкой, которая ни о чем не подозревает. А она прекрасно знает, что денег у них достаточно. Она слышала, как Ферстель хвастался соседу, что богат, как император. Утверждал, что денег, вырученных от продажи ткани, хватит на несколько лет. Мужчины разговаривали так громко, что Луиза, находящаяся в своей комнате, слышала отчетливо каждое слово. Выпитый ром добавлял им куража.

Вначале они обсуждали дела на плантациях, потом сетовали на нерадивых слуг, на сварливых жен, мечтающих о дорогих нарядах и развлечениях, и после этого затронули финансовый вопрос. Луиза запомнила сумму, которую назвал Ферстель и восклицание его собеседника:

– Да с такими деньжищами можно поселиться в Орлеане на ру Рояль![2] Бросай свою плантацию, Франц, и…

Последние слова утонули в дружном хохоте. Насмеявшись вдоволь, Ферстель сказал:

– Жить на ру Рояль прекрасно, но на плантации жить лучше и приятнее. Мы здесь хозяева, все здесь принадлежит нам. Пусть плантация наша не так велика, но это – наша земля, на которой мы устанавливаем свои законы. А в Орлеане правят банкиры, массоны, игроки, которым нужно подчиняться, кланяться, угождать… Это не по мне. Лучше приезжать в Орлеан для развлечений, – снова хохот.

– Кстати, Франц, ты знаешь, что на Бурбоне открыли новый бордель под звучным названием «Золотой лев»?

– Да, но тише. Не будем обсуждать это здесь…

– О, прости… – дружный хохот.

Луиза, сидевшая за вышиванием, уколола палец. Открылась дверь, в комнату заглянул Ферстель.

– Мы не сильно шумим, дорогая?

– Нет, – сказала она, стараясь на него не смотреть.

– Мы скоро разойдемся, потерпи немного. Послушай Штрауса, чтобы не скучать, – предложил он.

– Спасибо, – она отложила вышивание, завела патефон.

Слушать музыку было приятнее, чем болтовню подвыпивших мужчин. Хотя время от времени дружный смех прорывался и через музыку, раздражая Луизу. Ей казалось, что плантаторы насмехаются над ее молодостью и неопытностью, рассказывают друг другу о любовных похождениях в «Золотом льве»…

– Ты слушаешь меня, Луиза? – голос Ферстеля вернул ее обратно. – Ты слушаешь?

– Да, – она посмотрела на него. – Слушаю…

– Тогда, почему у тебя такой безразличный взгляд? – Ферстель рассердился.

– Я думаю о том, как назвать кружева, – ответила она.

– Тебе незачем об этом думать, – сказал он строго. – Я уже назвал их кружевами Жозефины. Тебе остается лишь рассказать, как они к нам попали. Предыдущая история о сбежавшей жене Наполеона произвела настоящий фурор. Новая история должна принести нам еще больше денег…

Он вошел в комнату, привлек Луизу к себе, поцеловал в лоб:

– Нам нужно много денег, Луиза, много, чтобы мы ни о чем не думали несколько лет.

Она чуть было не выпалила, что обещанная безоблачная жизнь закончилась слишком быстро. Еще и года не прошло, а они снова в долгах, несмотря на то, что денег было немало. Инстинкт самосохранения подсказал ей другие слова.

– Хорошо, Франц, я подумаю о Жозефине. Дай мне пару дней.

– Нет, – поцеловал ее в лоб, рассмеялся. – Не дуй губки, Луиза, я шучу. Думай столько, сколько нужно. Запомни, история должна ошеломить Орлеан.

Он ушел, а она завела патефон, чтобы избавиться от ненужных мыслей. Но они, как нарочно, вонзались в виски острыми иглами, причиняя боль. Да и музыка успокоения не принесла. Ребенок разбушевался так, что Луизе пришлось позвать горничную. Та покачала головой, сказала:

– Вам не стоит так переживать, госпожа. Прилягте, отдохните, успокойтесь, думайте о хорошем. Не забывайте, что малыш все чествует и переживает вместе с вами. А ему переживания ни к чему. Ему нужны положительные эмоции. У него впереди серьезное испытание – выход в мир, где он будет беззащитным и одиноким.

– Нет, Далия. Мой ребенок не будет одиноким, – в голосе Луизы прозвучал протест. Она рассердилась на служанку, которая думает о чем-то плохом и заставляет ее, Луизу, в это поверить.

– Как может быть одиноким ребенок, у которого есть родители? Как он может быть беззащитным, если мы его будем защищать? – спросила она с вызовом. – На что ты намекаешь, Далия?

– Ни на что, госпожа. Просто так принято говорить, потому что мы рождаемся и умираем в одиночестве, – ответила Далия.

Поняв смысл ее слов, Луиза улыбнулась:

– Все верно. Рождаясь, младенец в одиночку проходит путь из тьмы в свет. А старые люди идут обратным путем. Они уходят из света во тьму. Их никто не сопровождает, никто.

– Еще бы, найдите мне того, кто согласится по доброй воле спуститься в долину смерти? – воскликнула Далия, осеклась, с испугом посмотрела на Луизу.

– Все в порядке, Далия, не волнуйся, – сказала та, ложась в постель.

Далия накрыла ее одеялом, хотела уйти. Луиза остановила ее вопросом.

– Скажи, а Марлен часто оставалась одна?

– Вы хотите знать, изменял ли ей господин Ферстель? – спросила Далия, глядя ей в глаза. Луиза кивнула. – Да, госпожа. Он делал это много раз…

– Какой ужас, – Луиза съежилась. Подступила тошнота.

– Подай мне воды…

– Вы думаете, что он тратит ваши деньги, госпожа? – спросила Далия, протянув ей стакан.

– Да, – ответила Луиза.

– Я узнаю, так ли это, – пообещала Далия. – Мы не дадим вас в обиду. Отдыхайте и ни о чем плохом не думайте. Не забывайте, вы не одна…

– Я помню об этом, – сказала Луиза, закрыв глаза. Ей хотелось поскорее обо всем забыть и погрузиться в сон, чтобы встретиться с молодым офицером в белом мундире…

Далия пошла в комнату слуг, вызвала Хорхе, передала ему их разговор с Луизой. Он вскочил на коня и ускакал куда-то. Ничего не подозревающий Ферстель крепко спал.

Хорхе приехал к дому Матиаса, спешился, постучал в окно.

– Нам нужно поговорить, – громко сказал он.

Матиас не любил непрошенных гостей, поэтому задал вопрос с долей раздражения:

– Что случилось?

– Нам нужна твоя помощь, – ответил Хорхе.

– Нам? – Матиас усмехнулся.

– Луиза хочет знать, на что господин Ферстель тратит деньги, – сказал Хорхе, проигнорировав его усмешку.

– Она отправила тебя сюда с таким поручением? – Матиас рассердился. – Неужели я похож на сыскного агента, на ищейку, которая будет рыться в чужом белье? Скажи ей…

– Она меня не посылала, – прервал его многословие Хорхе. – Мало того, если она узнает о нашем разговоре, мне не поздоровится. Я приехал к тебе, потому что знаю о твоих чувствах. Госпожа Луиза страдает из-за Ферстеля. А ты хотел ему отомстить. Ведь именно для этого ты пришел в наш дом…

– У меня нет причин для мести, – сказал Матиас сухо. Он не поверил в искренность слов управляющего. Он подумал, что его прислал Ферстель.

– Извини, что потревожил тебя, – Хорхе вскочил на коня, хлестнул его плеткой, крикнул: – Привет сестре… – умчался в ночь.

Матиас выругался, вошел в дом.

– Кто это был? – спросила Иссидора, приехавшая к брату пару часов назад.

Она редко навещала Матиаса, но узнав, что он расписывает потолок в доме Ферстеля, тут же примчалась. Ей было интересно, как живет плантатор, которого она теперь люто ненавидела. Иссидора задала брату множество вопросов. Он не смог ответить и на половину. Тогда Иссидора принялась рассказывать ему о доме Ферстеля, который знала так хорошо, словно она сама его построила и обставила редкой мебелью. Матиас с интересом слушал рассказ сестры о потайных дверях и чуланчиках, в которых можно прятаться.

История о том, что ночью по дому бродит призрак Марлен, заставляя скрипеть ступени и позвякивать подвески на люстрах, Матиаса развеселила. Иссидора обиделась.

– Призрак можно увидеть даже днем, если встать спиной к большому зеркалу, разделенному пополам столешницей, и посмотреть на дверь спальни, – сказала Иссидора.

В этот момент раздался стук в окно. Иссидора вскрикнула, в глазах отразился испуг. Матиас усмехнулся, пошел к двери.

– Кто это был? – спросила Иссидора.

– Управляющий Ферстеля, – ответил Матиас.

– Хорхе? Что он хотел в столь поздний час? – Иссидора с интересом посмотрела на брата.

– Хотел, чтобы я узнал, на что тратит деньги его господин, – ответил Матиас с безразличием в голосе. Его эта тема не интересовала.

– Что? – Иссидора рассмеялась. – Похоже, Хорхе свихнулся. Просить тебя… – увидев, как напряглось лицо Матиаса, осеклась. – Постой. Я что-то пропустила, да?

– Да, – Матиас сел на стул, зажал руки между колен, опустил голову. Он всегда так делал, чтобы скрыть сильнейшее волнение. Иссидора побледнела, воскликнула:

– О, мой мальчик, только не это! Нет… Скажи, что это не так, что…

– Это так, сестра, – он поднял голову. – Я люблю ее, люблю жену Ферстеля… И она любит меня… – встал. – Это полный бред, я знаю, но ничего не могу поделать со своими чувствами, ничего…

– Мы все проходим через огонь, мой милый, – обняв его, сказала Иссидора нежно. – Мы обжигаемся, сгораем, превращаемся в пепел, чтобы потом возродиться к новой жизни. Все пройдет, потерпи немного…

– Я не хочу, чтобы это проходило, не хочу, – простонал он. – Я постоянно распаляю себя, я жажду этого огня. Он помогает мне жить, Иссидора…

– Ну, раз так, то нужно действовать, – она разжала объятия, подняла вверх правую руку. – Если ты хочешь быть рядом с этой девочкой, то ты своего добьешься. Ты же мой брат.

Матиас улыбнулся. Иссидора стала необыкновенно похожей на мать, строптивую креолку Альбертину, в которую невозможно было не влюбиться.

Сын хозяина плантации Вильгельм Монтенуово был очарован ее красотой. Она ответила ему взаимностью. От страстной любви господина и рабыни родились двое детей – Иссидора и Матиас, которых ввели в господский дом, как хозяйских детей. Альбертина стала госпожой. Шли приготовления к свадьбе. Но в день, когда господин Вильгельм собирался повести Альбертину под венец, вернулись его родители, и все разладилось. Альбертине пригрозили смертью, и она куда-то исчезла, а детей отвезли в приют. Там они прожили несколько лет, а потом сбежали. Судьба была к ним благосклонна. Им удалось разыскать мать, или это она их разыскала, потому что ни на миг не переставала думать и молиться о своих любимых Иссидоре и Матиасе.

Своенравная Альбертина стала свободной и независимой. Она жила в маленьком доме, зарабатывая на жизнь странным способом. Она делала безглазых тряпичных кукол для защиты от нечистых сил. Куклы пользовались популярностью не только у слуг, но и у господ, которые хорошо платили Альбертине. Ее считали ясновидящей и всемогущей. К ней обращались с разными просьбами. Она была и знахарем, и мудрецом, и повитухой, и ведуньей. Альбертина готовила отвары и снадобья, что-то негромко нашептывая при этом. Матиас приносил матери мох, который она бросала в огонь. По цвету дыма Альбертина могла сказать, чем закончится дело. Матиаса это всегда удивляло и веселило, потому что мох он срывал всегда с одного и того же дерева. Так ему было удобней.

Иногда мать просила принести аллигатора или черепаху. Что она с ними делала, не знал никто. Альбертина всегда выгоняла детей из дома, объясняя это тем, что еще не пришло время раскрывать им все секреты волшебства.

– Никогда не задавайте мне вопросов, – сказала им однажды Альбертина. – Я все вам расскажу сама. И не вздумайте подсматривать за тем, что я делаю, закрывшись в доме. Обещайте, что выполните мои приказы.

– Обещаем! – в голос произнесли Иссидора и Матиас.

Обещание, данное матери, они ни разу не нарушили. Правда Иссидоре, которая была на три года старше брата, Альбертина передала кое-какие секреты.

Охота на ведьм, развернутая каким-то фанатиком, вновь разлучила Альбертину с детьми. Эта разлука затянулась на десятилетия.

За это время Иссидора выросла и стала яркой красавицей. Она повторила судьбу матери с той лишь разницей, что под венец ее плантатор не позвал и ребенка не принял. Когда же Матиас спросил сестру:

– Почему твое заклинание не подействовало на Ферстеля?

Она, смахнув слезы, сказала, что колдовство – это не более, чем вымысел. Куклы, аллигаторы, мох, черепашьи яйца – это игра, в которую играют те, кому некуда девать деньги.

– Снадобье не помогло мне избавиться от любви, – закончила она свой рассказ. – Не помогло, наверное, потому что я не хотела убивать любовь. Я ждала этого ребенка. Я верила, что он свяжет нас крепко-накрепко, но… – вздохнула. – Мой сын живет в приюте, и даже не подозревает, что его мать не Сантина Меркур, а Иссидора Монтенуово, дочь рабыни и господина Вильгельма.

Вспомнив давнишний разговор, Матиас спросил:

– Что будем делать, сестра? Нужно ли мне идти на болото за аллигаторами и мхом, чтобы выведать тайну Ферстеля?

– Нет, Матиас, – Иссидора рассмеялась. – Забудь про наши детские игры. Время теперь другое. Не забывай, что я служу в богатом доме, где всегда много гостей, которые знают почти все тайны улицы Бурбон. Я постараюсь расспросить их о господине Ферстеле. Его личная жизнь мне невероятно интересна… – поцеловала Матиаса. – Да, милый братец, я – Иссидора Монтенуово! Кстати, я кое-что узнала про нашего папочку. Он недавно приехал в Орлеан, купил дом на окраине города, живет один. Ему помогают двое слуг и кухарка. Он редко выходит из дома. Пока его еще никто не видел.

Но, говорят, что он богат. Еще бы, ведь он унаследовал самые лучшие земли в низовье Миссисипи.

– Почему мы никогда не искали с ним встречи? – спросил Матиас задумчиво.

– Мама не хотела этого, – ответила Иссидора. – Она всегда говорила, что нужно подождать. Что придет время, и он сам нас разыщет, если ему это будет нужно, – подмигнула брату. – Думаю, время пришло. Наша жизнь может измениться в любой момент.

– В любой момент, – Матиас улыбнулся. – Как бы я хотел увидеть маму. Я безумно по ней скучаю…

– И я, – призналась Иссидора, глаза погрустнели. Она уткнулась ему в грудь, всхлипнула. – Боже, за что нам выпали все эти испытания? За что?

– Я не знаю, сестра, – Матиас поцеловал ее в макушку. Он был выше на две головы, но она сопротивлялась. Гордо вскидывала голову со словами:

– Я старше тебя! Не смей меня жалеть!

Но были и такие моменты, как этот, когда брат и сестра стояли, прижавшись друг к другу и плакали, не стесняясь своих слез….

Вильгельм Монтенуово

…Вильгельм Монтенуово был поздним ребенком. Когда он появился на свет, его матери исполнилось тридцать восемь лет, а отцу – сорок два. Они дали сыну прекрасное образование, воспитывали его в любви, верили, что он станет им опорой в старости. А он закрутил роман с рабыней. Они бы простили Вильгельму эту невинную шалость, если бы не его желание повести креолку под венец.

Свадьбу отменили, потому что графиню Монтенуово, мать Вильгельма, разбил паралич. Она не смогла перенести безумный поступок сына, хоть и любила Вильгельма больше жизни. Она лежала в постели и требовала, чтобы он постоянно сидел подле нее. Его недолгие отлучки приводили графиню в бешенство. Она приказала наказать рабыню и отослать ее куда-нибудь подальше, чтобы Вильгельм освободился от своих желаний. Детей, рожденных креолкой, отправили в сиротский приют.

Графиня убедила сына, что у белого мужчины не могут появиться дети с бронзовой кожей, пусть даже их мать и креолка. Важным оказался и тот факт, что Альбертина старше Вильгельма.

– Брать в жены старую женщину – нонсенс! – воскликнула графиня, схватившись за сердце. – Все женщины в семье Монтенуово младше своих мужей на пять лет, а не старше на семь. Эта креолка – ведьма. Она тебя околдовала, опоила приворотным зельем… А на меня напустила порчу…

– Довольно, – резкий голос Вильгельма остановил истерические крики матери. Она замолчала. Ее удивило и огорчило то, что сын впервые повысил на нее голос.

– Я потеряла над ним власть, – решила графиня. – Во всем виновата эта черная ведьма… Нужно что-то придумать, чтобы избавиться от ее чар.

Эта мысль так прочно засела в голове графини, что потом стала причиной охоты на ведьм, организованной по ее приказу.

Вильгельм был чутким, любящим сыном, но нападки на любимую Альбертину привели его в бешенство. Он больше не желал ничего слушать. В колдовские чары креолки он не верил, потому что сам добивался ее взаимности. Больше года он обхаживал Альбертину, он хотел этих отношений, а она всячески противилась их сближению. Мало того, она предупреждала Вильгельма о возможных неприятностях, но он не хотел ни о чем слушать.

– Мои родители – прекрасные люди. Они полюбят и тебя, и наших малышей, уверяю, – успокаивал он Альбертину.

– Они нас никогда не полюбят, никогда, – сказала она за день до возвращения господ Монтенуово из путешествия. И добавила:

– Что бы с нами не случилось, Вильгельм, помни, что моя любовь к тебе будет вечной…

– Мы будем вечно вместе, Альбертина! Наша любовь сильнее времени, – он прижал ее к груди. – Смотри, вон упала звезда, я загадал желание. Теперь…

– Падающая звезда не исполнит твоих желаний, – сказала Альбертина со вздохом. – Только сияющие на небе звезды могут передать наши просьбы Творцу… Только сияющие…

Он потом много раз вспоминал ее грустные глаза, тихий голос и эти слова…

По прошествии нескольких лет, когда графиня Монтенуово сказала сыну, что пора бы обзавестись семьей, он резко ответил:

– Никогда. Забудь об этом.

Она разрыдалась. Все ее старания пропали даром. Охота за ведьмами не помогла убить любовь в сердце сына. В доме Монтенуово никогда не будет звучать детский смех. Она не дождется внуков.

– Скажи мне честно, Вильгельм, ты меня ненавидишь? – графиня протянула ему руку. Он поцеловал ее, ответил с нежностью:

– Ты – моя мать. Я не имею права ненавидеть тебя. Но и боготворить тебя я больше не в силах. Я уважаю вас с отцом. Я выполняю свой долг перед вами.

– Ты нас не любишь, Вильгельм, – она испугалась своих слов.

– Я вас люблю, – сказал он сухо. – Я не имею права вас не любить. Вы – люди, давшие мне жизнь.

– Боже мой, – она расплакалась. – Какой жестокий финал. Как ты жесток…

– Смиритесь с этим, графиня, – обняв жену, сказал граф Монтенуово. – Мы сделали для сына все, что могли. Теперь он делает все, что может для нас. Не требуйте от него невозможного, дорогая. Вспомните, что написано в Писании: «да оставит человек родителей своих и прилепится к жене своей…»

– О, прекратите изводить меня, граф, – простонала она.

– У Вильгельма нет и не будет жены. Не будет никогда… Его сердце пропитано черным креольским ядом…

– Мое сердце дышит любовью, мама, – сказал Вильгельм и ушел.

Его сердце было отдано Альбертине. Он хранил на груди ее портрет, который написал на небольшом картоне. Вильгельм был хорошим художником. Эта способность могла принести ему известность, но родители решили, что сыну графа Монтенуово ни к чему заниматься художеством. Это слишком нелепое занятие, пригодное для простолюдинов, которым нужно заботиться о пропитании.

– Ты – граф, Вильгельм, не забывай об этом никогда! – повторяла его мать.

Здесь, в Луизиане, где правили, плантаторы, банкиры, судовладельцы, ее слова казались смешными. Вильгельм убедил родителей, что от графского титула нужно отказаться хотя бы для вида.

– Плантатор Монтенуово звучит престижнее, чем граф, – согласился с ним отец. – Теперь для всех мы будем плантаторами.

Титул перед фамилией исчез, а драгоценности остались. Вильгельм мечтал когда-нибудь подарить их Альбертине или дочери Иссидоре. Он не сомневался в том, что Иссидора и Матиас – его дети. Глаза у маленькой Иссидоры были синими, бездонными, как у его матушки. Вильгельм сердился на графиню за то, что она так бесцеремонно разрушила его счастье. Обида терзала его душу. Он избавился от нее только тогда, когда простил матери ее грех. Графиня улыбнулась, поцеловала сына в лоб, испустила дух. Ей было девяносто лет. Граф Монтенуово ушел из жизни годом позже в возрасте девяноста пяти лет.

Вильгельм оплакал родителей. Больше года носил по ним траур. Ждал, что Альбертина вернется. Но, вспомнив охоту на ведьм, решил действовать. Он должен найти Альбертину. А, если случилось непоправимое, и ее уже нет среди живых, то он должен найти детей и дать им то, чего они были лишены все эти годы по его вине. Вильгельм Монтенуово продал плантацию и приехал в Новый Орлеан….

Дом на окраине города понравился ему своей уединенностью. Вильгельм привык к одиночеству, любил его. Радовался тому, что никто не мешает ему писать картины, вспоминать. Он стоял на террасе дома, смотрел на Миссисипи и думал:

– Прошло тридцать пять лет… Тридцать пять – это целая жизнь, пролетевшая мимо… В моей памяти остались лишь воспоминания об Альбертине. Каждую ночь она приходит ко мне… Я слышу ее голос, млею от ее ласк, но на рассвете она исчезает, оставив на моих губах горький привкус разлуки…

Вильгельм поднял голову к небу, простонал:

– Господи, помоги мне найти ее, Господи… – закрыл лицо ладонями, но тут же убрал их, словно прозрел. Схватил кисти и размашистыми мазками написал портрет.

В минуты сильнейшего волнения Вильгельм создавал удивительные картины. Он никогда не видел такие пейзажи, таких людей, такие растения, которые появлялись на полотне. Со временем Вильгельм нашел объяснение своим картинам. Он стал называть их предсказаниями, пророчествами, потому что все, написанное им впоследствии обретало реальные формы. Экзотические пейзажи теперь не удивляли, а радовали Вильгельма. Он их внимательно изучал, чтобы потом убедиться в схожести с оригиналом.

На этот раз на портрете, который он написал, появилось лицо юноши с большими черными глазами, в которых сквозила грусть. Уголки губ чуть приподняты вверх. За полуулыбкой скрыто что-то сокровенное. Что? Вильгельм поставил портрет на мольберт, отошел в сторону, скрестил руки, сказал:

– Здравствуй, Матиас! Уверен, ты выглядишь именно так. Тебе сейчас чуть больше тридцати. Мы с тобой похожи. И эта скрытая грусть, и ожидание, – улыбнулся.

– У нас все впереди, Матиас. В шестьдесят жизнь только начинается, я уверен. Мы – долгожители. Долго… – развернулся, пошел бродить по саду.

Так было проще унять волнение, которое нарастало с наступлением сумерек. Все эти годы Вильгельм ждал появления Альбертины. Он вслушивался в шорохи, в биение сердца, в тишину. Ему хотелось, чтобы все произошло так, как в их первую встречу, чтобы земля ушла из-под ног, и они превратились в ангелов, умеющих летать. Порой это безудержное влечение смешило Вильгельма.

– Нельзя же так, – укорял он себя. – Хватит, хватит… Ты – взрослый мужчина, хозяин плантации, граф… Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится… Все, что…

Однажды он пошел в бордель, но несколько минут, проведенных там, не только отбили у него желание прикасаться к грязным вакханкам, демонстрирующим на всеобщее обозрение свои прелести, но и смотреть на них. Граф Монтенуово покинул бордель, отругав себя за непристойное поведение.

По настоянию матери он знакомился с дочерьми плантаторов, но они казались ему еще ужаснее девиц из борделя.

Круг замкнулся, выдавив Вильгельма наружу. Он не желал того, чем жила элита Луизианы. Он стал изгоем в мире разврата, лжи и зависти.

Вильгельм вернул себе графский титул, который защищал его от нападок и насмешек. Граф Монтенуово достаточно богат, чтобы не раскрывать никому своих тайн. Он ведет жизнь затворника. Присматривается, прислушивается, выжидает, что-то ищет.

Слуги сказали ему, что в доме главного банкира Рудольфа Бомбеля горничную хозяйки зовут Иссидора. Это редкое имя носит прекрасная голубоглазая креолка. Госпожа банкирша опекает девушку, гордится тем, что ни у кого в Орлеане нет таких слуг, как у нее. Узнав об этом, Вильгельм Монтенуово согласился встретиться с банкиром.

– Встреча назначена на послезавтра, а значит есть время для раздумий, – сказал граф, разглядывая себя в зеркало.

Густая борода с вкраплениями седины. Такие же вкрапления в волосах. Серо-зеленые задумчивые глаза, смуглая кожа. Граф специально подставлял лицо солнцу, чтобы оно приобрело бронзовый оттенок. Оно потемнело, но не настолько, чтобы назваться креолом.

– Ты не так красив, как раньше, Вильгельм, но зато ты выглядишь, как настоящий граф, – сказал он, погладив бороду, улыбнулся. – Хорошая идея пришла тебе в голову: устроить выставку картин под названием «Граф Монтенуово представляет!» И тогда, тогда Альбертина придет…

Отошел от зеркала.

– Альбер-ти-на… печаль моя, любовь моя, страсть и нежность моя…Как я хочу увидеть тебя… Простила ли ты своего мальчика, потерявшего голову от любви? – покачал головой. – Нет, Альбертина, я потерял не голову, а половину своего тела, своей души. Я не могу жить без тебя… Я испытываю физические страдания все эти годы… все эти бездарно прожитые годы…

Вильгельм улегся на кровать, раскинул руки в разные стороны, закрыл глаза. Он любил это состояние, когда сон овладевает сознанием. Он знал, что именно в этот момент их с Альбертиной души встречаются у дверей храма и летят к алтарю, чтобы стать едиными навеки…

… В доме банкира Бомбеля на ру Рояль все было преувеличенно помпезным.

Даже слуги вели себя как господа. Они смотрели на незнакомца так, словно он был ниже их по званию и положению. Снисходительное пренебрежение сквозило во взглядах и словах. Гость для них не представлял интереса. Пока он ожидает в передней, он – никто. Потом, когда он встретится с хозяином, будет ясно, как к нему относиться: вытолкать взашей или склонить голову.

Граф Монтенуово был наблюдательным человеком. От его взгляда не утаилась ни одна мелочь, ни один жест высокомерных слуг. Он разглядывал стены, увешанные картинами в дорогих золоченых рамах и прислушивался к болтовне слуг. Они обсуждали предстоящий карнавал, на котором господин банкир снова станет королем. Почему? Да потому, что он самый достойный человек в городе и самый богатый.

Открылась дверь. Секретарь, моложавый мужчина с цепким взглядом карих глаз, пригласил гостя в кабинет. Здесь тоже все было слишком помпезно и тяжеловесно. Вильгельм уселся в массивное кресло, на которое указал ему секретарь.

– Господин Бомбель сейчас придет, – сказал он с полуулыбкой. – Могу я узнать о цели вашего визита, господин… – замялся.

– Граф Монтенуово, – подсказал Вильгельм. – Я хочу обсудить с господином Бомбелем интересующие меня финансовые вопросы.

Секретарь аккуратным почерком записал его имя в толстую тетрадь. Положил ее на стол банкира, спросил:

– Вы давно живете в Орлеане?

– Нет. Полгода назад я купил дом на ру Бельвиль, – ответил граф.

– Дом номер десять? – спросил секретарь с опаской.

– Дом номер десять, – подтвердил граф с улыбкой.

Секретарь напрягся. Он знал, сколько стоит этот дом.

Даже господин Бомбель не смог выложить такую баснословную сумму, которую запросили владельцы. А простой плантатор этот дом купил и заявляет об этом так, словно привык к подобным тратам. Значит, смешное слово «граф», которое заставило его улыбнуться, произнесено неслучайно.

– Я потороплю господина Бомбеля, – сказал секретарь изменившимся голосом, в котором появились подобострастные интонации. Надменность уступила место любезности и желанию угодить. Вильгельму показалось, что еще миг, и секретарь склонится перед ним до земли.

– Не утруждайте себя, милейший, – граф улыбнулся. – Я никуда не спешу. Пусть господин банкир закончит свои дела…

Вильгельма рассмешило такое перевоплощение, но он умел скрывать свои эмоции и никогда никому не раскрывал истинного положения вещей. Дом номер десять на ру Бельвиль он приобрел вовсе не за ту баснословную цену, которую назвали банкиру, а почти даром. Они просто поменялись с владельцами дома местом жительства. Он приехал в Новый Орлеан, а они уехали в его небольшой дом в низовье Миссисипи. Этот дом Вильгельм построил сразу после того, как родители расстроили их свадьбу с Альбертиной. Он не хотел жить в большом доме, где все было пропитано ядом ненависти. Графиня Монтенуово сердилась на сына, взывала к его совести, чести, сыновнему долгу, но Вильгельм не желал ничего слушать. Графиня решила действовать по-другому. Она стала поощрять намерение сына жить отдельно, надеясь, что так он скорее женится. Но и здесь она просчиталась.

Перед смертью графиня повинилась перед сыном во всех своих грехах и сказала, что ее давняя подруга Яница Зальм живет в Новом Орлеане на ру Бельвиль. Она попросила сына передать Янице прощальное письмо, которое написала дрожащей рукой.

После смерти родителей Вильгельм продал плантацию, оставив только свой маленький дом, небольшой участок земли с плодовыми деревьями и вековыми платанами и поехал в Новый Орлеан с намерением подыскать себе жилище там. Но вначале он навестил Зальмов.

Вильгельм привез им письмо матери. Зальмы оказались милыми одинокими старичками. Их единственная дочь Ядвига умерла в возрасте двадцати трех лет, оставив им только воспоминания. Николас и Яница обрадовались приезду Вильгельма Монтенуово, приняли его, как сына. Выслушав рассказ, о покинувших мир графе и графине, всплакнули, посетовали на быстротечность времени и с радостью согласились переехать в дом Монтенуово в низовье Миссисипи. Кроме того, они пообещали оставить Вильгельму все свое состояние. А взамен они просили графа позаботиться о них, устроить им достойные похороны в фамильном склепе рядом с любимой, незабвенной Ядвигой. Тут выяснилось, что прежде фамилия Зальм стояла первой в списке самых богатых людей Орлеана. С ними не мог тягаться никто. Все изменилось, когда заболела Ядвига. Большую часть своих сбережений Зальмы потратили на ее лечение, но не смогли спасти дочь. Тогда они продали банкиру свой дом на ру Рояль и переселились на ру Бельвиль. О несметных богатствах, спрятанных в тайниках нового дома Зальмов, слагались легенды. Одолеваемые любопытством люди, пытались получить аудиенцию у Николаса и Яницы, но они никого не желали принимать. Они стали затворниками, прекратили сношение с внешним, потусторонним миром, как назвал его Николас Зальм. Постепенно о них стали забывать.

Их фамилия переместилась с первой на последнюю строчку в списке богатых людей, но это их больше не занимало.

– Богатство приносит много вреда своему владельцу, а вот жизнь продлить оно не может, – сказала с грустью Яница.

– Господь послал нам вас, Вильгельм, чтобы скрасить нашу старость, – обняв его, сказал Николас. – Мы моложе ваших родителей, и это дает нам надежду на то, что мы еще поживем и порадуемся вместе с вами.

Они подписали договор, по которому граф Вильгельм Монтенуово становился полноправным хозяином дома и всех банковских средств, принадлежащих Зальмам.

Вильгельм полюбил этих людей. Он с огромной радостью навещал их каждую неделю. Эти встречи помогли заполнить пустоту, образовавшуюся после смерти родителей. Через полгода Вильгельм назвал Зальмов добрыми ангелами, посланными ему для спасения души. Он не хотел даже думать о том, чтобы он делал и как бы жил, если бы не встретил Яницу и Николаса…

– Добрый день, господин Монтенуово, – прозвучал громкий грудной голос. В комнату вошел высокий полный человек с одутловатым лицом.

– Да, для такой громадины нужны крепкие вещи, – подумал Вильгельм, поздоровавшись.

– Рад, что вы пришли в мой дом, – сказал банкир, усевшись в кресло. Указал графу на противоположное кресло. – Давайте поговорим по душам. О вас ходят такие противоречивые слухи, что я совершенно запутался. Вы – мистическая фигура, граф, – улыбнулся. – Хотите рома? У меня отменный Гавайский ром и сигары. Вы курите?

– Нет.

– А мне доставляет удовольствие втягивать в себя смолистую патоку и, подержав внутри, выпускать наружу облаком ароматного дыма, – он прищурил свои и без того маленькие глазки, выпустил облако воображаемого дыма. – П-фу-у-у…

– Вы так живо описываете свои ощущения, что трудно устоять от соблазна, – сказал Вильгельм.

– Так попробуйте, – банкир дал знак слуге. Тот поставил на стол позолоченный ящичек с сигарами.

– Благодарю, господин Бомбель, но от сигар я, все же воздержусь. А вот от рома не откажусь. Сравню его с тем, который хранится в моих кладовых, – сказал Вильгельм.

– В ваших кладовых, – повторил Бомбель, хмыкнув.

В глазах банкира блеснули огоньки недовольства.

Он не любил, когда люди говорили о своем превосходстве. Он – первый в списке богатых людей. Он – король Нового Орлеана. В его доме все обязаны хвалить его, а не себя. Жители Орлеана знают, что в подобном тоне с Бомбелем разговаривать нельзя. Да, граф Монтенуово – чужак, он многого не знает, но это его не извиняет. Он ведет себя так, словно прикрепил графский титул для прикрытия своего плебейства. Или… у банкира выступил пот на лбу. Обветренное лицо бородача, сидящего напротив, навело на мысль, которая Бомбеля испугала.

– А, вдруг он, в самом деле, колдун, извлекающий деньги из мха, свисающего с деревьев? А вдруг он читает мысли?

– Полагаю, мой ром не уступит рому из ваших кладовых, – сказал Бомбель, подняв свой бокал. – За долгую дружбу, граф!

– За сотрудничество, господин банкир! – Вильгельм улыбнулся. – Обещаю, что в следующий раз принесу с собой пару бутылок рома.

– Буду весьма признателен. Я люблю хорошие напитки. Считаю, что все должно быть высшего качества, – сказал банкир, закуривая сигару.

Делал он это с особым шиком. Граф отметил, что Бомбель наслаждается своим превосходством. Самолюбование сквозило в каждом жесте, в каждом взгляде. Он словно приказывал гостю:

– Хвалите же меня, хвалите… Разве вы не понимаете, кто перед вами?

Вильгельм внял молчаливым приказам банкира, похвалил его ром, его сигары, его дом, его секретаря и слуг и, словно невзначай, спросил:

– А, правда, что у вашей жены горничная креолка?

– Да, – Бомбель улыбнулся. – Красивая чертовка. Я бы и сам был не против за ней приударить, но я храню верность жене, – подался вперед, перешел на доверительный шепот. – В Орлеане даже у стен есть уши. Советую быть осмотрительнее, – выпрямился, хлопнул гостя по колену. – Могу познакомить вас с Иссидорой. Думаю, в цене сойдетесь, – хохотнул. – Хотя, этих чертовых девок не поймешь: то за грош удавить готовы, то отдаются задарма… Сейчас… – позвонил.

На пороге появился секретарь с подобострастной улыбкой. Выслушал приказ хозяина, исчез. Через пару минут распахнулась противоположная дверь, на пороге которой появилась Иссидора.

Вильгельму пришлось повернуться, чтобы на нее посмотреть. Голова чуть склонена, но в этом жесте нет покорности. Она знает себе цену. Она может испепелить хозяина взглядом, но не делает этого до поры, потому что она – креолка.

– Вы звали меня, господин Бомбель? – голос божественной музыкой проник в сердце графа Вильгельм едва сдержался, чтобы не закричать от радости, не броситься к ней, не расцеловать. Иссидора стала точной копией Альбертины. Только кожа чуть-чуть светлее и глаза – синяя бездонность.

– Вы меня звали?

– Да, – Бомбель снисходительно улыбнулся. – Наш гость не верит, что у креолов могут быть синие глаза.

Иссидора метнула на графа огненный взгляд, вложив в него всю ненависть, на которую способны только креолы. Вильгельм этот взгляд выдержал, потому что более тридцати лет ждал именно такого огня.

Иссидора повернулась к хозяину.

– Ступай, – сказал он, довольный произведенным эффектом. Он не сомневался, что этот выскочка граф теперь потеряет покой, сон и аппетит. Так ему и надо.

Иссидора ушла, оставив в комнате едва уловимый аромат масла, смешанного с пряностями. Точно так же когда-то пахла кожа Альбертины. Углубиться в воспоминания графу не позволил голос Бомбеля.

– Вы первый человек, выдержавший огненный взгляд креолки. Я начинаю верить слухам, – усмехнулся. – Признайтесь, вы – маг?

– Нет, нет и нет, – сказал Вильгельм. – Жизнь на плантации научила меня многому, господин банкир. Что такое одна креолка с горящим взглядом в сравнении с сотней рабов, вооруженных вилами и серпами… Выдержать такое и остаться жить – это мастерство.

– Постойте, так значит, это вы – тот самый плантатор, который дал рабам волю?! – воскликнул Бомбель.

– А вы, что бы сделали на моем месте, господин банкир? – парировал Вильгельм. – Передо мной стоял вопрос жизни и смерти. Я выбрал жизнь. Я спасал не только себя, но и своих престарелых родителей. Да, я пошел на некоторые уступки, но ни минуты об этом не сожалею. Пришло время перемен, и я стал его участником. Освободившись от запретов, рабы поняли, что без нас им не прожить. Плантация – их дом, и чем лучше он будет, тем лучше будет их жизнь. В результате, мы выиграли, мы…

– Зачем же вы продали плантацию? – спросил банкир. – Я слышал, она приносила немалый доход.

– Она приносила огромный доход, – сказал граф с гордостью – А теперь пришло время для удовольствий, господин банкир. Имею же я право потратить накопленное, – рассмеялся.

– Да, граф, лучшего места для развлечений, чем Орлеан, найти трудно, – Бомбель потер руки, предвкушая легкую наживу. Он с величайшей радостью поможет этому глупцу опустошить кошелек. Можно начать прямо сейчас.

– Что скажете про мою служанку?

– Иссидора очень красивая и о– очень строптивая. Не советую задевать ее самолюбие, чтобы она не схватилась за нож, – сказал Вильгельм.

– Вы прекрасно разбираетесь в людях, граф! – воскликнул Бомбель.

– Да, я читаю их лица, – Вильгельм улыбнулся, а Бомбель насупился, пробубнил:

– Вы и меня прочитали?

– Нет, господин банкир. Вы для меня – человек-загадка. Как, впрочем, и я для вас. А это значит, что у нас будет время узнать друг друга, – поднялся. – Не смею больше вас отвлекать от дел. Был рад знакомству. Надеюсь, вы не откажетесь нанести мне ответный визит. Назначьте дату и время, удобное для вас.

Такого поворота событий Бомбель не ожидал. Поднялся, пожал гостю руку.

– Весьма польщен, граф, весьма… В ближайшее время я пришлю к вам посыльного. До встречи, господин Монтенуово.

– До скорой встречи, господин Бомбель.

В дверях Вильгелм столкнулся с банкиршей. Было видно, что она его поджидала, хоть и попыталась изобразить удивление.

– Ах, простите, я не знала, что у мужа посетитель, – она выронила из рук веер.

Граф поднял его, протянул банкирше. Их взгляды встретились. От Вильгельма не ускользнуло то, что дамочка слишком избалована, слишком надменна, слишком влюблена в себя, слишком глупа, поэтому не умеет скрывать свое душевное уродство. В ее бездушных, бесцветных глазах отражается пугающая пустота. Но ее никто из бездушных людей не замечает. Все видят широко распахнутые янтарно-коричневые глаза банкирши, густо подведенные черной сурьмой. Чувственный рот, алые губы, чуть заостренный носик, кожа – спелый персик. Таких любят, такими восхищаются. Но для Вильгельма такие дамочки – безглазые, безликие тряпичные куклы.

– Простите, великодушно, – граф поклонился.

– Терезия, позволь представить тебе нашего гостя, – пропел Бомбель издали. – Граф Монтенуово.

Вильгельм поцеловал пухлую ручку Терезии, повернулся к банкиру.

– Надеюсь, господин Бомбель, вы приедете ко мне вместе с супругой.

– Разумеется, – Бомбель подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо жены. – Дорогая, граф позвал нас в гости на ру Бельвиль.

– На ру Бельвиль?! – она не смогла скрыть удивления и радости. – Когда?

– Думаю, на этой неделе, дорогая, – ответил Бомбель, сдвинув брови. – Не будем задерживать графа.

– Рада знакомству, граф, – она одарила его очаровательной улыбкой, после которой Вильгельму захотелось вымыться. Он поклонился и ушел.

Терезия захлопнула дверь, усадила мужа в кресло, выпалила:

– Рудольф, этот граф – дьявол! Да-да, он красивый, умный дьявол. Нам нужно все о нем узнать. Он наш конкурент, наш враг, которого дразнить нельзя. Вот объясни мне, зачем ему понадобилась Иссидора?

Бомбель насупился. Он не знал, что ответить жене. Спросил:

– А ты, что думаешь?

– Думаю, что все мужчины одинаковые, – ответила она, сев напротив. – Мы уговорим Иссидору проявить к графу снисхождение. Став его любовницей, она выведает все его секреты и передаст их нам. А мы…

– Мы его укокошим, – сказал Бомбель с улыбкой. – Я не собираюсь уступать первенство никому. Я – король, а ты, моя непревзойденная Терезия, – королева. В этом году бриллиантовые короны вновь увенчают наши головы. Никто не помешает нашему счастью.

– Никто, – подтвердила она. Поцеловала его в губы, села ему на колени. – Мы достойны счастья, дорогой.

– Достойны…

– Мы должны быть эталоном для подражания, законодателями мод, – продолжила она.

– Тебе нужен новый наряд, Терезия, – сказал он так, словно сам до этого додумался.

– Ах, милый! – Терезия растаяла. – Да, да, да… Мне нужны кружева Жозефины.

– Ты знаешь, где их можно достать?

– Да, – она встала. – Завтра их привезут из Парижа. Верные люди сообщили мне, что Жозефина, отвергнутая жена Наполеона, так обиделась на парижанок за бессердечие, что решила их наказать. Как? – хороший вопрос. Она скрыла от них секрет кружевной ткани. И теперь парижанки больше не смогут называться законодательницами моды, потому что ими отныне будут француженки из Орлеана. Но по странному стечению обстоятельств, ткань попала к нам в Новый Орлеан. И теперь законодательницей моды станет королева Луизианы Терезия Бомбель! Я распорядилась, чтобы ткань привезли к нам.

– Брависсимо, дорогая! – воскликнул он. – Я в восторге. Но без одежды ты мне нравишься больше. Иди сюда…

– Рудольф? – она смерила его взглядом строгой мамаши. – Я не горничная, чтобы задирать подол, где придется.

– Не горничная… – он встал. – В нашем доме летает креольская зараза, которая делает податливых женщин строптивыми.

– В этом нет ничего плохого, Рудольф, – она шлепнула его веером по щеке.

Она знала, что муж пытался овладеть Иссидорой, но получил такой отпор, что навсегда оставил мысль о совращении креолки. Мало того, Иссидора обо всем рассказала госпоже. Терезия дала ей денег, велела держать язык за зубами, строго выговорила мужу. Тот пообещал исправиться. Она сделала вид, что верит. У Бомбеля было больше поводов сердиться на нее. К счастью, он ни о чем не подозревал. Он знал, что госпожа Бомбель больше всего на свете любит деньги и драгоценности. Банкир не верил, что кто-то сможет так же щедро оплачивать ласки Терезии, как это делает он. С первых дней совместной жизни Терезия выдвинула требование:

– Каждый приход в мою спальню должен щедро оплачиваться тобой, мой любезный супруг.

Он с радостью согласился. Он знал, что деньги никуда не исчезнут, а помогут Терезии преодолеть робость, которую она по началу испытывала. Чем чаще Бомбель приходил к жене, тем сильнее пылала ее страсть и дороже становились украшения, о которых она мечтала. А рождение двух сыновей сделало Терезию самой богатой женщиной Луизианы.

– Выпиши мне чек, Рудольф, чтобы оплатить покупку кружев, – сказала она.

– Какую сумму написать? – спросил он, усевшись за стол. Она ответила. Он увеличил цифру почти в два раза, протянул ей чек.

– О, Рудольф, ты душка! – воскликнула Терезия, села к нему на колени. – Нынче ночью моя дверь будет открыта.

– И не только нынче, – он уткнулся губами в ее декольте. – Я оплатил две недели твоих ласок, дорогая.

Терезия надула губки. Это в ее планы не входило. Но сумма, написанная на чеке, сделала ее податливой.

– Хорошо, милый, – встала. – Две недели… А потом…

– Потом будет не скоро, – он поцеловал ее руку. – До вечера.

– До сладостного вечера, – пропела она и ушла.

У дверей госпожу Бомбель ждал экипаж. Она отправилась на ру Дюмейн, где была назначена встреча с господином Ферстелем. Терезия приказала ему доставить кружева в ее дом, но он заупрямился. Сказал, что будет правильнее встретиться в ателье, как и в прошлый раз, чтобы сразу отдать ткань в работу. Терезия согласилась. Предложение Ферстеля избавляло ее от необходимости вызывать портниху. К тому же оставаться один на один с этим угрюмым плантатором ей вовсе не хотелось.

Терезия вошла в мастерскую, протянула ожидавшему ее Ферстелю руку для поцелуя.

– Вы, как всегда, само очарование, – проговорил он.

– Открывайте ваши сундуки, – приказала она.

– Не мои, а Жозефины, – сказал он, подняв крышку.

Терезия сдержала восторженный возглас. Но огонь в глазах утаить не смогла. Ферстель улыбнулся. Понял, можно не переживать, госпожа банкирша купит всю ткань. Он уселся в кресло. Так было удобнее наблюдать за Терезией.

Банкирша разгладила кружева, приложила ткань к груди и волосам, замерла перед зеркалом, залюбовалась собой.

Терезия была в той поре, когда природа приукрашивает в женщине все самое лучшее, чтобы не такой грустной была для нее наступающая пора неизбежного увядания. Понимая это, Терезия старалась насладиться каждым мгновением жизни, взять от нее все возможное и невозможное.

Восторженные взгляды плантатора Терезию раззадорили. Ей захотелось соблазнить Ферстеля. Привыкшая к ухаживаниям молодых людей, Терезия решила проверить свои чары на старикашке, который был старше нее на пятнадцать лет. Ей захотелось понять, что происходит в сознании мужчины, когда он стареет, захотелось пощекотать его нервы, поиграть на струнах его души, отыскать сокровенные нотки, разбередить раны. Играла Терезия с азартом и особым наслаждением, видя, что Ферстель попался в ее сети.

Однако госпожа банкирша не подозревала, что господин Ферстель такой же игрок, как и она. Одаривая Терезию сладострастными взглядами, он увлекал ее в свою ловушку. Он восхищался не ее красотой, а собой. Разглядывая прелести Терезии, умело выставленные напоказ, он вспоминал свою молодость, видел себя молодым и страстным. Страсть подсказала ему правила игры. Страсть заставила забыть обо всем, кроме чувственного наслаждения, которое он обязательно получит. Получит потом, когда обналичит чек, подписанный Бомбелем. Часть денег он отдаст Терезии, так они решили в прошлый раз. И сейчас условия договора остались неизменными.

– Где ваша женушка берет такую прелесть? – воскликнула Терезия, повернувшись к Ферстелю.

– Сундуки достались ей по наследству от Жозефины, – соврал Ферстель. Захотелось подзадорить банкиршу.

– Вот как?! – она скривилась. – Неужели ваша Луиза в родстве с бывшим императором Франции Наполеоном?

– Нет, конечно, – надутые губки Терезии его рассмешили. – Луиза внучатая племянница двоюродной сестры Жозефины. Наполеон развелся с ней из-за того, что она была немолода и не могла родить ему наследника.

– Бедная женщина, – Терезия вздохнула. – Чтобы пережить такой позор, требуется особое мужество.

– Согласен с вами. Но, у Наполеона были свои взгляды на будущее Франции. Он хотел отдать страну законнорожденному сыну, а не какому-то постороннему человеку, – сказал Ферстель. – Именно поэтому император расторг брак с Жозефиной и женился на австрийской принцессе Мари-Луизе, которая и стала матерью его сына Наполеона II. К сожалению, он умер в возрасте двадцати одного года. Бонапартисты, мечтавшие короновать его, остались ни с чем.

– А что стало с матерью Наполеона II? Как она перенесла смерть сына? – спросила Терезия, усевшись в кресло.

– Вы не поверите, но… – Ферстель выдержал паузу. – Мари-Луиза вздохнула с облегчением.

– Как такое может быть? Как мать может радоваться смерти своего ребенка? – на лице Терезии Бомбель отразился неподдельный ужас, щеки покрылись пятнами.

Ферстель поспешил ее успокоить.

– Все дело в том, что после отречения Наполеона в 1814 году, Мари-Луиза вернулась в Вену. Ей было двадцать три года, а ее сыну чуть больше трех. Австрийский император Франц I сделал все, чтобы дочь не поехала на Эльбу за опальным супругом. Ребенка у Мари-Луизы забрали, запретили ей даже навещать сына. Император сам воспитывал мальчика, как гражданина Австрии. А Мари-Луиза вскоре успокоилась от угрызений совести в объятиях графа Адама Альберта фон Найпперга, который присматривал за ней и был старше на шестнадцать лет, – улыбнулся. – Наш с вами случай…

– С той лишь разницей, что вы – не граф, а плантатор, – фыркнула она. – Не отвлекайтесь от рассказа. Что было потом?

– Граф Нейпперг являлся полномочным представителем бывшей императрицы Франции на Венском Конгрессе, присматривал за ней, сопровождал на балы, на курорты, а затем уехал вместе с ней в графства Парма и Пьяченца. Граф так хорошо заботился о своей подопечной, что у них родилось трое детей.

– Какой ужас! – воскликнула она. – Как низко пали эти люди…

– Не стоит осуждать этих людей, госпожа Терезия. Все мы не без греха, – сказал Ферстель.

– На что вы намекаете? – ее щеки вспыхнули. Мелькнула мысль: неужели он знает, что мой второй ребенок рожден не от Бомбеля? Нет… Он не может этого знать. Даже Николя – секретарь мужа, виновник случившегося, боится верить в это.

– Я ни на что не намекаю, госпожа Бомбель, – он улыбнулся. – Я лишь цитирую Священное писание: «Кто без греха, первым брось в нее камень…»

– Да-да, – она провела рукой по волосам.

– Наши герои не безгрешны, это так, – сказал Ферстель. – Но их оправдывает то, что на тот момент Граф Непперг был вдовцом, а Мари-Луиза, хоть и оставалась законной женой опального Наполеона, но воссоединяться с ним не собиралась. Так она мстила за все унижения, которые терпела ее дорогая Австрия от этого человека. Ничего не подозревающий Наполеон, ждал любимую жену, писал ей пламенные письма с Эльбы. А она молчала, потому что письма до нее не доходили. Тайная канцелярия делала все, чтобы ограбить Мари-Луизу от ненужных переживаний.

– Жаль, что нас некому ограбить от переживаний, – она поднялась. – Велите погрузить сундук в мой экипаж. За деньгами я пришлю к вам Иссидору.

– Кого? – спросил Ферстель, подумав:

– Что за наваждение? Нет, я не ослышался. Она сказала Иссидора. Но, что это значит?

– Что вас так удивило, господин Ферстель? – она усмехнулась, ткнула его веером в грудь. – Признавайтесь, вы знакомы с моей горничной? У вас с ней был роман?

– С кем? – он нахмурился.

– С моей горничной Иссидорой, – она прищурилась. – Вы – хитрец, Ферстель. Вы запутали меня своими кружевами, своими рассказами про Наполеона, а о том, как кружева попали к вашей жене, не сказали ни слова, – покачала головой. – Я вам это простила. Но теперь новая интрига. Вы влюблены в Иссидору, так?

– Да, – он решил, что лучше ей поддакнуть, чем раскрывать свою тайну.

– Как легко я вас вычислила, – она ткнула его веером в грудь. – Все вы одинаковые. Красивое тело вас сводит с ума. Но Иссидора слишком строптива для вас, господин Ферстель. Вам с нею не совладать. Она не из той породы. Она – креолка, а это значит – буря… – усмехнулась, вспомнив, как Иссидора танцевала для нее танец страсти. – Нет, вам не по зубам такая страсть, Ферстель…

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – он улыбнулся.

– Ладно, я вас пожалею, – сказала она добродушно. Пора было заканчивать разговор и отправляться домой к мужу. – На днях я сама приеду к вам на плантацию.

Мне хочется взглянуть на вашу жену, погулять по вашему саду. Он ведь у вас есть?

– Да. И еще у нас есть прекрасная платановая аллея. Буду счастлив видеть вас у себя, – он прижал ее руку к губам, подумав, что банкирше незачем смотреть на его скромное жилище. Нужно что-то придумать, чтобы она не смогла приехать.

Терезия провела веером по его щеке, сказала укоризненно:

– Вижу, вы боитесь меня. Вы не хотите раскрывать мне своих тайн, Ферстель. Не отпирайтесь. Я – ваш судья. На… вашей головой навис Дамоклов меч, трепещите, – рассмеялась. – Вы так побледнели, словно и впрямь чего-то боитесь. Чего вы боитесь? – прикрыла его рот веером. – Не отвечайте мне ничего, храните свою тайну. Живите в страхе, в ожидании. Я не скажу вам о дне и часе своего визита. Не скажу, но приеду обязательно. А вы…

Ферстель рассвирепел, сжал ее в своих объятиях, впился губами в ее полуоткрытый рот. Хотел причинить ей боль, а она ответила на его поцелуй, словно ждала его. Ее тело обмякло. Ферстель понял, что может делать с Терезией все, что пожелает. Он победил в этой схватке. Насмешки Терезии стали ему понятны, приобрели иную окраску. Госпожа банкирша давно ищет его ласк – вот в чем секрет ее высокомерия.

– Что вы со мной сделали? – простонала она, не открывая глаз. – Что?

– Попросил у вас прощения, – ответил он первое, что пришло на ум.

– Сделайте это еще раз… Еще…

Новый поцелуй был еще более страстным. Они оба поняли, что еще одна минута, проведенная вместе, лишит их здравомыслия, разрушит привычный, устоявшийся мир.

– Убирайтесь, – закричала Терезия, оттолкнув его.

Она испугалась за себя. Испугалась той неистовой страсти, которой никогда прежде не испытывала.

– Неужели, все предыдущие встречи были только прелюдией к главному событию, которое еще только должно произойти в моей жизни? – думала она, усаживаясь в экипаж. – Нет, нет, нет… Ферстель не может быть вершиной… Нет… Он старше меня на целых пятнадцать лет. У него нет столько денег, чтобы удовлетворить мои желания… О, Боже, о чем это я? Какие деньги, если я чуть не умерла в его объятиях… Он нежный, чуткий, страстный, словно… Словно в его жилах течет креольская кровь… Или он брал уроки у Иссидоры? Нет… Он мой, мой, мой… Я хочу погрузиться в омут безумной страсти. Хочу пойти ко дну, а потом взлететь до небес… Я не узнаю себя. Не узнаю…

Терезия Бомбель не подозревала, что с ней произойдет нечто подобное. Воображение нарисовало ей такие фантастические картинки, что захватывало дух. Страсть овладела ею настолько, что она не желала больше думать ни о чем, кроме нее. Знала, что и Ферстель не будет теперь спать ночами. Это добавляло ей азарта и желания.

Терезия была женщиной расчетливой, поэтому она решила выждать. Да и обстоятельства складывались так, что броситься в объятия Ферстеля она пока не могла. Бомбель отправил письмо графу Монтенуово с просьбой принять их в ближайшие выходные. Граф подтвердил свое приглашение.

Терезия занялась подготовкой гардероба. Это занятие ее всегда успокаивало, направляло мысли в правильное русло. Госпоже банкирше нужно было сосредоточиться. Она – мастерица интриг, а, чтобы их плести, нужно как следует изучить быт и нравы соперника, а это лучше всего делать в его доме. Она не должна ничего упустить, чтобы потом выставить графа в неприглядном свете. Она придумает такое, что отпираться будет бесполезно. Это будет посерьезнее кружев Жозефины из сундуков Луизы Ферстель…

Терзания

…Господин Ферстель вернулся домой, закрылся в своей комнате, и не выходил до утра. Он лежал и смотрел в потолок. Думал, что же теперь делать с этой безумной страстью, захватившей его. Желание облагать Терезией затмило все остальные мысли. Это казалось странным для мужчины, перешагнувшим рубеж шестидесятилетия. Но Ферстель почувствовал, что мир вокруг него изменился, а он сам стал другим человеком. Он – мальчишка, одержимый ненасытной жаждой обладания женским телом. Холодная Луиза, не знающая ничего в любовных утехах, ему теперь была не нужна. Он не хотел тратить драгоценное время на обучение юной супруги. Он приходил в ее спальню только тогда, когда этого требовал его инстинкт, выполнял свое дело и уходил. За три последние года желания провести ночь в спальне жены возникали крайне редко. Ферстель решил, что это – старость. Хотя списывать себя со счетов не собирался. Красотки с ру Бурбон не давали скучать. Но и они померкли перед Терезией.

Прижав госпожу банкиршу к груди, Ферстель почувствовал такую неистовую силу и страсть, что испугался. Испугался того, что все эти годы он просто спал летаргическим сном, не ведая о чувствах, данных людям. Терезия эти чувства разбудила. Их можно сравнить с наводнением, которое уже остановить невозможно. Близится катастрофа, разрушительную силу которой сдержать нельзя. Значит, нужно что-то придумать.

И он придумал. Он решил, что они с Терезией должны уплыть на пароходе вниз по Миссисипи, чтобы там, вдали от шумной суеты Нового Орлеана, насладиться друг другом, а потом будь, что будет…

Ферстель встал на рассвете, пошел в комнату Луизы. Она спала, положив под щеку ладошку. Рыжие волосы, рассыпанные по подушке, показались ему лучиками солнца, заглянувшего в окно. В сердце впервые проснулась нежность к этой девочке, годившейся ему в дочери.

– Спи, дитя мое, – сказал он, закрыв дверь, пошел в комнату, которую расписывал Матиас.

Долго стоял со скрещенными на груди руками, смотрел на потолок, размышлял над тем, кому нужна вся эта красота. Удивлялся, что подобный вопрос возник у него сейчас, когда роспись практически завершена. До того, как Матиас начал роспись, Ферстель был уверен в правильности своего решения. А теперь все изменилось. Почему? Неужели страсть к Терезии сделала его безразличным даже к собственной персоне. Самолюбование всегда являлось отличительной чертой его характера. Еще вчера он гордился тем, что похож на Наполеона, взирающего сверху на домочадцев. А сегодня картина вызывает у него кривую усмешку. Цветы, ангельские лица жен, небесный фон, подсвеченный солнцем, его раздражает.

– Похоже, я перестарался, – сказав Ферстель, опустив голову. Потер шею, затекшую от напряжения. – Картина меня огорчила… – распахнул окно. – Луиза молода, Матиас тоже… Чем они занимаются, когда меня нет? – усмехнулся. – Художник пишет, а она за ним наблюдает, и… – тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. – Нет, она не имеет права в него влюбляться. Она замужняя женщина. Она ждет ребенка… Надо гнать этого художника взашей…

Ферстель захлопнул окно, настроение у него испортилось. Он наскоро позавтракал, пошел к себе.

Матиас пришел в назначенное время. Взобрался на леса, обмакнул кисть в краску. Вошел Ферстель. Взгляд суровый, глаза красные, сказалась бессонная ночь.

– Долго еще? – спросил он строго.

– К полудню закончу, – ответил Матиас.

– Хорошо. Я принес тебе деньги за работу. Ты молодец, но мы вынуждены отказаться от новых заказов.

– Спасибо, что сказал, – Матиас улыбнулся. – Теперь я могу согласиться на новую работу в Орлеане.

Ферстель не ожидал такой радости. Ему хотелось унизить креола, хотелось заставить его себя упрашивать и насладиться вдоволь своим превосходством над этим щенком. Не вышло. Вероятнее всего, что и мысли о неверности Луизы – плод его воображения. Тот, кто сам нечист, подозревает других в таких же грехах, – пришла на ум странная мысль.

– М-да, – проговорил он. На лице отразилось некое подобие улыбки. – Рад, что все так хорошо складывается. Желаю удачи…

Матиас закончил работу быстрее, чем думал. Собрал кисти, краски, пошел к Луизе. Постучал. Она открыла не сразу. Лицо бледное, на глазах слезы.

– Что-то стряслось? – спросил он.

– Нет-нет, все хорошо, – она попыталась улыбнуться. – Мне немного нездоровиться сегодня. Так бывает… А у вас что?

– Я закончил работу. Хотите взглянуть?

– Да, – она пошла следом за ним. Но в комнату не вошла. Осталась на пороге.

Долго смотрела на потолок.

– Вы нарисовали красивых женщин, – повернула голову. – Мне будет грустно без вас, Матиас…

– И мне, – он сделал шаг.

Луиза выставила вперед обе руки, прошептала:

– Не смейте переходить черту запрета…

– О чем вы, госпожа Луиза? – он растерялся. – Я просто хотел поцеловать вам руку.

– Не нужно… – она покачала головой. – Я знаю, что у вас на уме другое. Нынче ночью я видела страшный сон… мы с вами целовались…

– Разве это страшно? – он рассмеялся. – Признайтесь, вам понравились мои ночные поцелуи?

– Ах, Матиас, если бы вы знали продолжение, вы бы так не веселились, – сказала она с укором.

– Так скажите, что было потом, – потребовал он.

– Я умерла во время родов, – ответила она.

– Господи… – он отшатнулся. – Нет… Не верьте снам, Луиза. У вас все будет хорошо. У вас родится прекрасная девочка, вот увидите.

– С чего вы взяли, что будет девочка? – спросила она.

– А вы кого хотите? – ответил он вопросом на вопрос.

– Девочку, – она улыбнулась.

– И я хочу, чтобы у вас была девочка! – воскликнул он. – Я ей имя придумал Сельфида и портрет ее нарисовал, справа от Ферстеля.

– Смешной вы, – она с нежностью на него посмотрела.

– Какой есть, – он поклонился. – Прощайте, госпожа Луиза.

– Прощайте? Почему вы это слово сказали? – она насторожилась.

– Господин Ферстель сказал, что не хочет больше украшать дом росписью, – ответил Матиас. – Я ухожу… Мне грустно, потому что я не знаю, увижу я вас когда-нибудь еще или нет. Мне радостно от того, что я вас узнал, увидел. Надеюсь, я оставил о себе добрую память в вашем сердце… Думайте обо мне, Луиза…

Он подошел к ней, обнял, поцеловал в лоб. И почти шепотом:

– Жди меня, Луиза. Я вернусь обязательно… Я не брошу тебя… Я помогу… Не плачь…

Матиас развернулся и ушел. А Луиза закрыла лицо ладонями и стояла на пороге комнаты до тех пор, пока из глаз не вытекли все слезы. В душе Луизы поселилась черная пустота. От нее невозможно избавиться. Нет сил победить уныние.

Ее теперь ничего не радует: ни то, что господин Ферстель – верный муж, что денег он понапрасну не тратит, ни то, что скоро появится малыш, и у нее прибавится забот. Она огорчена из-за того, что Матиас ушел. Его уход, словно пробуждение от сна, в котором все было сказочно прекрасным. Перемещение в реальность не предвещает ничего хорошего. Неужели снова придется бежать к реке?

Ребенок, толкнувшийся изнутри, заставил Луизу вскрикнуть.

– Что случилось, госпожа? – Далия подхватила ее под руку.

– Не знаю…

От нового толчка Луиза присела и застонала.

– Хорхе, скорее… нужен доктор, – крикнула Далия.

Она помогла Луизе дойти до комнаты, уложила ее в кровать.

– Дышите, госпожа, дышите, пожалуйста, – попросила она Луизу. – Не беспокойтесь, так бывает. Вы, наверно, опять из-за чего-то огорчились. Успокойтесь…Закройте глазки, я посижу рядом. Песню вам спою…

Она прижала холодную руку Луизы к своим губам, негромко запела. Луиза не понимала по-креольски, но почувствовала, что это не простая песня, а молитва.

– О, Мадонна, защити… – пела Далия. – Спаси ее, Мадонна… Не убивай это дитя… Не убивай эту женщину… О, Мадонна, пощади…

Доктор приехал быстро. Он долго осматривал Луизу, прикладывал к ее животу деревянную трубку, слушал сердцебиение плода, качал головой.

– Похоже, у вас двойня, – сказал он с долей сомнения.

– Что? – Луиза испугалась.

– Я слышу два сердцебиения, дорогая, а это значит, что вы произведете на свет сразу двух малышей, – он улыбнулся.

– Двух малышей? Нет… Это невозможно, – простонала Луиза.

– Это возможно. В практике такие случаи есть, просто о них мало кто знает, – он пощупал пульс Луизы, покачал головой. – Вам нужно быть поспокойнее, дорогая. Не нужно так волноваться и переживать. Двое малышей – это нормально. А вот появление семерых младенцев можно назвать невидалью. Но вам такое не грозит, – рассмеялся. – Знаете, что я вам скажу, госпожа Луиза, мы все можем ошибаться. Иногда доктор принимает сердцебиение матери за биение сердца второго ребенка, которого вовсе нет. Поэтому не волнуйтесь раньше времени. Гуляйте, отдыхайте, наслаждайтесь. Вам нужен кислород, а малышу его нужно в несколько раз больше, чем вам. Не обделяйте его, дорогая.

Доктор спустился вниз, сказал Хорхе:

– Состояние вашей госпожи меня огорчило. Следите за ней. Похоже, что у нее могут начаться преждевременные роды. А это всегда риск. Неизвестно, чего ждать, кого спасать… – вытер пот со лба. – В таких ситуациях чувствуешь себя палачом. Спасешь мать, умрет ребенок. Убьешь мать, ребенок может тоже умереть…

– Мы будем молиться за хорошие роды госпожи, – сказал Хорхе в свойственной ему строго-сдержанной манере. Приговор доктора его огорчил.

Хорхе любил Луизу и хотел, чтобы она была счастлива. Но получалось, что одного его желания недостаточно. Существует множество разных сил, которые ведут борьбу за душу Луизы и ее ребенка. И все началось с того дня, когда Луиза пошла к реке с намерением умереть. Теперь силы зла ее не оставят. Они постараются завершить черное дело. Но он, Хорхе, будет сражаться с ними, будет защищать госпожу Луизу до последнего вздоха…

Когда господину Ферстелю сообщили, что его жене стало плохо, он рассвирепел.

– Зачем вы мне сообщаете об этом? Неужели я должен бросить свои дела и помчаться к беременной женщине, упавшей в обморок? Пошлите за доктором.

– Он уже приехал.

– Вот и прекрасно. Не беспокойте меня по пустякам. Вечером я обо всем узнаю, – хлестнул коня, ускакал.

Когда Хорхе передали этот разговор, он побагровел, сжал кулаки.

– Да, вы не доктор, господин Ферстель. Но вы считаетесь мужем этой беременной женщины, упавшей в обморок. Вы – отец ребенка, которого она вынашивает. А, если вам не нужны ни мать, ни дитя, тогда вам, в самом деле, незачем приезжать…Но это дает нам право думать, что вы хотите избавиться и от матери, и от ребенка…

В памяти вновь всплыло лицо Марлен, зазвучали ее слова:

– Он не любит меня, Хорхе. Он никого не любит… Для него главное – деньги. Они затмили его разум, погубили его душу. Он – черный человек, а я – белый. Мы не можем быть рядом. Кто-то из нас должен уйти. Хорошо, что я ухожу первой. Не грусти, мой добрый друг, Хорхе. Я ухожу в лучший, более совершенный мир…

– Почему, почему, почему эти ангельские души уходят в лучший мир, а демон продолжает вершить свои черные дела? – воскликнул Хорхе.

– Потому что в том, лучшем мире, куда уходят ангелы, черный демон не нужен, – пояснила Далия.

Хорхе вздрогнул. Он не ожидал, что кто-то его может услышать. Далия улыбнулась, провела рукой по его руке.

– Не бойся, Хорхе, госпожа не умрет. Я молюсь за нее день и ночь.

– А ребенок?

– Не знаю, – ответила Далия, глядя мимо него. – Этот может погибнуть, а другие…

– Другие выживут обязательно, – сказал Хорхе уверенно. – Луиза будет жить. Я присоединю свою молитву к твоей, Далия…

Ледяное вино

… Банкир Рудольф Бомбель приехал с женой Терезией на ру Бельвиль к назначенному часу. Дом номер десять отличался от других построек Нового Орлеана. Небольшой, увитый плющом, отделенный от мира узорчатым забором, он манил к себе особой мистичностью. Много разных историй рассказывали про этот дом, но поверить в их достоверность не решался никто. Поэтому волнение Бомбелей было понятным и объяснимым. Мало того, что они едут в гости к человеку, который богаче их. Они еще могут стать свидетелями событий, о которых ходит столько противоречивых слухов.

– Наконец-то, мы узнаем, что спрятано за дверью дома Зальмов, – сказал Бомбель, потирая руки.

Приглашение графа его обрадовало и подзадорило. Раскрывать заговоры, распутывать интриги он любил. Терезия всегда ему в этом помогала, а порой и сама ловко сплетала такие сети, что оставалось лишь восхищаться ее мастерством. Но сегодня она почему-то волновалась и бледнела. Бомбель крепко сжал ее руку, подбодрил:

– Ты – само очарование, дорогая. Граф не устоит, я уверен.

– Рудольф, что ты такое говоришь, – она нахмурилась. Не хотелось сознаваться, что именно об этом она сейчас думает.

– Я говорю правду, Терезия, – он поцеловал ее руку. – Ты – лучше всех. Волноваться тебе ни к чему.

– Я не волнуюсь, Рудольф, – она убрала руку. – Я пытаюсь представить, что нас ждет внутри этого мистического дома.

– Зачем об этом думать, если мы все сейчас увидим своими глазами, – он рассмеялся.

Слуга приветливо улыбнулся, поклонился, приглашая господ войти в дом. Внутри было еще таинственнее, чем снаружи. Стены обиты тканью в темно-фиолетовых тонах. Массивные портьеры похожи на театральный занавес, скрывающий от зрителей сценическое пространство. Хрустальные люстры с позолотой. Лестница из мореного дуба, старинная резная мебель, зеркала от пола до потолка, золотые подсвечники, вазы из тончайшего фарфора, живые цветы. У Терезии перехватило дыхание. Этот невзрачный домик полон антиквариата. Все подобрано и расставлено с таким вкусом, что невозможно ничего прибавить или убрать. Здесь каждый гвоздь, вбитый в стену, стоит целого состояния. А белая лилия в центре стола – восклицательный знак, добавление к восхищенному возгласу госпожи банкирши:

– Ах! О такой роскоши можно только мечтать. В нашем доме в центре Орлеана на ру Рояль ничего подобного нет, хоть он и считается самым красивым и богатым.

– М-да… – крякнул Бомбель.

– Рад видеть вас, господин Бомбель, госпожа Терезия, располагайтесь, – граф поцеловал ее руку. – Позвольте предложить вам мое изобретение – прохладительный напиток. В жару он просто незаменим.

Вильгельм взял хрустальный бокал с подноса, принесенного слугой, сделал несколько глотков. Терезия с недоверием посмотрела на мужа. Тот сделал несколько глотков, одобрительно воскликнул:

– Божественный напиток. Божественный!

Допил залпом. Взял еще один бокал. Терезия пригубила напиток, улыбнулась:

– Это приворотное зелье, граф?

– Конечно, – ответил Вильгельм Монтенуово. На лице банкирши отразилось изумление. Он улыбнулся. – Это – ледяное вино, госпожа Терезия, в нем нет яда, не волнуйтесь.

– Ледяное вино – уже звучит, как заговор, – парировала она.

– Заговор между мной и вами, госпожа Терезия, господин Бомбель, – он дотронулся своим бокалом до ее бокала и бокала Бомбеля. Хрустальный звон разлился по комнате.

– Раскройте нам секрет этого вина, граф, – попросил Бомбель.

– Секрет прост, – граф улыбнулся. – Мы замораживаем воду. Кубики льда мои слуги разбивают и смешивают с вином. Для аромата добавляем немного корицы, мяты, розмарина и подаем напиток на серебряном подносе в хрустальных бокалах.

– Я бы сюда еще рома добавил, – сказал Бомбель, осушив свой бокал.

– Ром мы выпьем за столом, – граф распахнул дверь в столовую.

– Ах! Воскликнула Терезия. – Граф Монтенуово, вы – чародей! Ваш дом полон сюрпризов и тайн. То, что мы видим, просто невозможно вообразить… Как вам в голову такое пришло?

– Я готовился к нашей встрече, госпожа, – он склонил голову. – Я одинокий человек, отшельник, мечтатель. Порой мне хочется, чтобы здесь было много людей, чтобы звучали голоса, чтобы дети смеялись и шалили. У вас все это есть. Вы – счастливые люди. Никакое богатство не может заменить радость человеческого общения, любовь, уважение и взаимопонимание. Я всего этого, к сожалению, лишен… Выбирайте удобное место за этим большим столом. Что вам налить, госпожа Терезия?

– Я не откажусь от рома, которым вы обещали угостить нас, – ответила она, усевшись во главу стола.

– Проверим, насколько он хорош.

– Терезия – прекрасный дегустатор. Она всегда выбирает лучшие напитки. В нашем доме все должно быть высшего качества, – сказал Бомбель, усевшись по правую руку от жены.

– Вот как, – граф с интересом посмотрел на Терезию. Она одарила его победоносным взглядом.

– Да. Я знаю толк в хороших напитках, сказала она с гордостью.

– Тогда я предложу вам не хороший напиток, а превосходный ром, – он дал знак слуге.

Тот поставил перед Терезией бутылку из темного стекла, запечатанную сургучом, на котором была выбита цифра 1800. Точно такая же цифра красовалась на самой бутылке. Терезия повертела ее в руках, посмотрела на графа.

– Вы хотите сказать, что этому напитку более ста лет?

– Да, госпожа Терезия. Это настоящий испанский ром, – ответил граф.

– Где же вы его взяли? – не выдержал Бомбель.

– В кладовых Монтенуово, в Испании, – ответил Вильгельм. – Наше родословное древо очень крепкое и очень старое. Если бы были живы мои родители, они бы подтвердили каждое мое слово. Но… мир их праху… Все когда-нибудь заканчивается здесь, чтобы продолжиться там…

Слуга откупорил бутылку, налил ром в бокалы. Граф поднял свой.

– За знакомство!

– Да, такого рома нет ни у кого в Орлеане, – сказала Терезия, сделав несколько глотков.

– Продайте мне ваш ром, – попросил Бомбель.

– Нет, он слишком дорого стоит, чтобы его продавать, – Вильгельм улыбнулся. Банкир насупился, соображая, сколько можно предложить графу, чтобы не обидеть ни его, ни себя.

– Господин Бомбель, я не продам вам ром. Я вам его подарю, чтобы скрепить нашу дружбу, – слуга поставил перед Бомбелем запечатанную сургучом бутылку.

– Благодарю вас, граф, – банкир расплылся в улыбке. – Я ваш должник.

– Мы партнеры, господин Бомбель, – сказал граф. – Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

– Не сомневаюсь в этом, граф. За нас! – воскликнул Бомбель.

Слова графа соответствовали главному правилу, которому банкир неукоснительно следовал: чтобы быть во всем первым, нужно врагов сделать своими союзниками.

– Позвольте вас спросить, граф, почему вы живете один? – Терезия виновато улыбнулась. Она понимала, что задает бестактный вопрос, но любопытство пересилило.

Бомбель закашлялся от неожиданности. Такого поворота событий он не ожидал. Терезия всегда вела себя достойно. Что на нее нашло?

Граф рассмеялся звонко, беззаботно. Наблюдение за этой парочкой доставляло ему удовольствие. Он давно не встречал таких ярких представителей богемы, не лишенных актерского мастерства. Их взгляды одобрения, немые укоры и подсказки были такими отлаженными, что не оставляли собеседнику никакой возможности выпутаться из паутины, сплетенной семейством Бомбель. Терезия и Рудольф дополняли друг друга. Граф решил играть по их правилам.

– Все объясняется очень просто, – сказал он. – Вы назвали меня чародеем, госпожа Терезия. А раз это так, то рядом со мной должна быть или фея, или колдунья. Но найти ни ту, ни другую я пока не смог.

– Наверное, их всех уничтожили, когда шла охота на ведьм, – сказал Бомбель, поежившись. – Страшно вспоминать, что было несколько лет назад, когда безумцы хватали на улицах женщин, насиловали их и бросали в костры… Хорошо, что эта вакханалия продлилась недолго. Здравомыслие победило. Зачинщиков и подстрекателей сожгли, как еретиков.

– Ах, господа, какую неприятную тему вы затронули, – Терезия стукнула кулачком по столу. – Хватит. Налейте мне лучше рома.

– А хотите попробовать его со льдом? – спросил граф.

– С удовольствием. И еще было бы интересно узнать ваш секрет заморозки воды. Или вы предпочитаете секреты не выдавать, а продавать? – хитрый прищур ее глаз заставил Вильгельма улыбнуться.

– Госпожа Терезия, я предпочитаю свои секреты… – отстранился, нарисовав в воздухе какой-то знак, замолчал.

– Не раскрывать, – подсказал Бомбель, не выдержав затянувшейся паузы.

– Я предпочитаю свои секреты дарить очаровательным дамам, – сказал Вильгельм. Посмотрел на Бомбеля. – Надеюсь, вы меня не ревнуете?

– Я? – Бомбель покачал головой. – Нет, граф, я вас не ревную, я вам завидую. Да-да, завидую белой завистью. У вас есть все, о чем я даже не смею мечтать. Вы уже достигли такого возраста, когда ничего не нужно, кроме чувственных наслаждений. Живи, получай удовольствие, наслаждайся, пользуйся земными благами и ни о чем не думай.

– Огорчу вас, господин Бомбель. Я не в таком еще возрасте, когда уже не нужно ничего. Моя борода ввела вас в заблуждение. Она добавила мне лет пятнадцать, если не больше, – он провел рукой по лицу. – Завтра я ее сбрею и предстану пред вами совершенно другим человеком.

– Интересно, – в глазах Терезии появился азарт.

– Новый имидж нужен мне для того, чтобы заняться одним интересным делом. Надеюсь, вы мне поможете, – сказал он, посмотрев на Терезию.

– С радостью! – воскликнула она, думая о том, что граф ею очарован. Его многозначительные взгляды тому яркое подтверждение. Но голос мужа заставил ее насторожиться.

– Мне бы хотелось подробнее узнать о вашем деле, – сказал Бомбель, постучав по столу костяшками пальцев. Терезия повернула голову, кивнула.

– Да, было бы интересно узнать, что за дело вы придумали.

– Я хочу купить небольшой дом или участок в центре города, чтобы открыть художественную галерею, – сказал граф.

– Выставка картин в нашем зимнем саду – прекрасная идея, а Рудольф? – Терезия положила руку поверх его руки.

– Да. Но мне хотелось бы знать, чьи это будут картины? – Бомбель не желал сдаваться. Он стремился узнать все, прежде чем согласиться на подобную авантюру, которая может стать угрозой его семейного счастью.

– Я собираюсь выставлять свои картины, – сказал Вильгельм.

– Вы не перестаете нас удивлять, граф! – воскликнула Терезия. – Позволите взглянуть на ваши картины?

– Нет, – он улыбнулся. – Картины еще не привезли сюда. Я должен был найти для них место. И рад, что у меня теперь есть целый зимний сад. Надеюсь, вы не передумали отдать мне его на время под галерею. Уверен, наш совместный проект принесет хорошую прибыль.

– Прибыль? – Бомбель оживился. Он любил это слово больше всех остальных слов. – Вы сказали: прибыль?

– Да, господин банкир. Мы сделаем платные пригласительные билеты для желающих посетить выставку картин в зимнем саду Терезии Бомбель. В стоимость билета будет включено не только посещение выставки, но еще ледяное вино и ром из погребов графа Монтенуово. Как вам такое предложение?

– Вы – чародей, граф. Придумать такое… – Терезия закатила глаза. – Знаете, чтобы сохранить интригу, я бы не стала называть имя художника. Я бы сказала, что свои полотна выставляет потомок конкистадоров.

– Отлично придумано, мадам, но все картины подписаны моим именем Вильгельм. А вот, кто такой этот Вильгельм, мы никому не расскажем. За содружество!

– За творческое содружество, граф! – воскликнула Терезия.

Она была в полном восторге и от графа, и от себя, и от душки мужа, который не мешал ей флиртовать с потомком конкистадоров Монтенуово. Будущее рисовалось банкирше в самых ярких красках без примеси серости и безысходности. Она станет не только законодательницей моды, но и покровительницей искусств. Выставка картин Вильгельма – это маленький шажок к великим достижениям…

Всю дорогу до дома Бомбель подсчитывал прибыль от предстоящей выставки, а Терезия, разгоряченная ромом, мечтала, как было бы прекрасно завладеть сердцем графа, а потом и всем его состоянием.

– Что скажешь, дорогая? – Бомбель решил узнать мнение жены обо всем, произошедшем сегодня.

– Граф не такой простак, каким хочет показаться нам, – сказала она. – Думаю, Иссидору посылать к нему не нужно. Он еще чего доброго влюбится в нее и отдаст ей все свои несметные богатства. Не станем ничего усложнять, подождем…

– Не станем, – поддакнул Бомбель, поцеловав Терезию в щеку. – Ты – мудрейшая из женщин. Я горжусь тобой, Терезия Бомбель!

Встреча на ру Бельвиль

… Матиас пришел на ру Бельвиль к назначенному часу. Слуга пригласил его войти в дом, предложил стакан холодной воды, сказал, что хозяин сейчас придет. Матиас уселся на диван, осмотрелся.

– Зачем я нужен этим людям? – подумал он – В этом доме нет места для росписи. Не собираются же хозяева срывать шелк со стен, чтобы потом разукрасить их красками.

Его раздумья прервал высокий седовласый мужчина, появившийся в дверях. Густая борода придавала его лицу излишнюю суровость, в то время, как в глазах сияли озорные огоньки. Они выдавали веселый нрав и добродушие этого человека. Что-то в нем было неуловимо родное.

Матиас поднялся, улыбнулся, представился.

– Я – Вильгельм, хозяин этого дома. Присядьте, Матиас. Вы, наверное, недоумеваете, зачем я вас сюда позвал?

– Да, – Матиас смутился. – Не ожидал, что вы умеете читать мысли.

– Я мысли не читаю, не волнуйтесь, – Вильгельм улыбнулся. – Я бы и сам недоумевал, попав в такой дом. Я бы ушел, решив, что художнику здесь делать нечего. А вы не ушли, это хорошо.

– Я не ушел, потому что это невежливо, – сказал Матиас. – Раз уж я здесь, то я должен узнать все, что от меня хотят, а потом принимать решение.

– Рад, что вы такой серьезный человек, – похвалил его Вильгельм.

– Жизнь сделала меня таким, – проговорил Матиас, погрустнев.

– Простите, что приоткрыл ящик Пандоры, – Вильгельм тронул его за руку. – Перейдем к делу. Я, как и вы – художник. Правда, я рисую не всегда, а в моменты сильнейших переживаний. Порой на моих картинах появляются люди или предметы, которых я никогда прежде не знал, не видел. А по прошествии какого-то времени, люди, нарисованные на полотнах, появляются в моей жизни, словно я – их создатель, – улыбнулся. – Мистика, это точно. Но она не лишена реальных очертаний. Вас, Матиас, я вначале увидел на своем полотне, а потом встретил на улице. Узнав, что вы – художник, я пригласил вас для росписи стен. Согласитесь, это хороший повод не только познакомиться, но и подружиться.

– Могу я взглянуть на ваши картины? – Матиас изучающее посмотрел на Вильгельма.

– Конечно. Идемте. Они наверху.

Они поднялись по массивной лестнице, остановились перед двойной дверью. Вильгельм глубоко вздохнул, словно собирался погрузиться под воду, толкнул створки от себя. Матиас замер на пороге, воскликнув:

– Мама!

Альбертина смотрела на него со свойственной строгой полуулыбкой. Глаза такие глубокие, что можно утонуть. Матиас любил эти черные омуты. Он мог смотреть в них часами, чувствуя, как особая небесная сила перетекает от нее к нему и обратно. Именно этой небесной силы ему сейчас безумно не хватает. Не хватает маминого совета, маминой ласки и нежного голоса. Он не видел маму почти десять лет. Он не знает, где сейчас Альбертина, и от этого сердце разрывается и стонет:

– Мама, мамочка, ма…

Матиас повернул голову и увидел портрет сестры. На нем Иссидора живая, реальная. Она нарочно замерла, чтобы через миг рассмеяться своим звонким заразительным смехом. Ну же, Иссидора, отмирай! Но она молчит, выжидает. Чего она ждет? На кого она смотрит?

– Ваш портрет справа, – сказал Вильгельм.

Матиас повернул голову, вздрогнул, увидев себя в зеркале. Провел рукой по волосам. Зеркало осталось равнодушным к этому движению. Да и белая рубаха с кружевным воротником больше подходила для графских портретов столетней давности.

– Кто вы? – спросил Матиас, глядя в упор на Вильгельма.

– Граф Монтенуово… – и через паузу. – Твой отец…

Они стояли друг против друга и молчали. Матиас силился вспомнить картинки из своего детства, но не мог. Ему было два года, когда их с Иссидорой отправили в приют. Кто отправил? Почему? Тогда они не знали. Они держались за руки и плакали. По прошествии нескольких лет, когда они разыскали Альбертину, она сказала, что все произошло по вине злых людей, которые наказаны сполна. Когда Иссидора спросила об отце, мама сказала, что он граф, что он красивый, умный и очень их любит.

– Придет время, и он нас обязательно отыщет. Обязательно. Мы будем вместе, будем, – сказала она, надев Иссидоре и Матиасу на шею амулеты.

– Любовь шнурочек порвет, – добавила она таинственным шепотом.

Тогда Матиас ничего не понял. А сейчас почувствовал, как шнурок на шее лопнул, словно его перерезали ножом. Матиас прижал руку к груди, чтобы амулет не упал.

– Что с тобой? – Вильгельм подался вперед.

– Мамин амулет, – Матиас вытащил его из-за пазухи, протянул графу.

Тот взял тряпицу, расшитую Альбертиной, прижал к губам и заплакал. Он больше не мог сдерживать своих эмоций. Матиас испугался. Он никогда не видел мужских слез.

– Что с вами? – воскликнул он, сделав шаг.

Вильгельм его слов не расслышал. Он заговорил, желая выплеснуть все, что накопилось в его душе.

– Господи, благодарю тебя за этот подарок. Как я страдал все эти годы… Как мечтал взять в руки хоть что-то, что принадлежало моей незабвенной Альбертине. Я люблю ее всем сердцем. Эта любовь умрет вместе со мной… Вместе… – поднял голову. – Прости мою слабость, Матиас. Мужчина должен быть сильным. Я это знаю, но порой так трудно перебороть себя…

– Трудно, потому что не всегда нужно себя пересиливать, – сказав Матиас, обняв его. – Мама тебя любит, отец… И мы с Иссидорой тебя любим. Мы впитали эту любовь с материнским молоком. Мы с ней росли. Любовь сберегла нас от зла, от необдуманных поступков, от… – осекся, разжал объятия. – Я не знаю, где мама сейчас. Мы не смогли ее найти. Но я чувствую, что она жива.

– Я в это верю, Матиас, – Вильгельм вытер слезы. – Позволишь мне оставить амулет у себя?

– Да, отец…

– Оставайся здесь. Живи со мной, – предложил Вильгельм, взяв Матиаса за руку. – Мы будем вместе писать картины, а потом выставим их в галерее. Я договорился с банкиром, он даст мне свой зимний сад под выставку.

– Заманчивая перспектива, но я пока не готов жить здесь. Я – креол. Свобода для меня важнее всего. Мы привыкли обходиться малым, а здесь слишком много вещей, – сказал Матиас.

– Это не мои вещи. Хозяева просили все оставить на своих местах. Я обещал им это и держу слово, – Вильгельм улыбнулся. – Этот шик произвел неизгладимое впечатление на орлеанскую богему. Банкир с женой теперь не будут есть и спать от зависти. Они могут лопнуть, как мыльные пузыри, пытаясь переплюнуть графа Монтенуово. А он будет жить мечтой о встрече со своей дорогой Альбертиной.

– Я тоже живу мечтой о прекрасной даме, – сознался Матиас.

– Что мешает вам быть вместе? – спросил Вильгельм.

– Она замужем за плантатором и сейчас она не в лучшем положении, – ответил Матиас со вздохом.

– Грустно… – подтвердил Вильгельм.

– Грустно еще и потому, что она молода, а он стар. Он ее не любит. Она это понимает и мечтает вернуться в Европу. Я пообещал ей помочь, но… – Матиас покачал головой. – Теперь я понимаю, что это невозможно.

– Почему? – Вильгельм удивился.

– Билет в Европу стоит очень дорого. Я никогда не смогу заработать столько денег. Даже, если я продам, все, что у меня есть, то…

– Матиас, тебе не нужно ничего продавать, – Вильгельм обнял его. – Ты богат. Ты – сын графа Монтенуово. Все, принадлежащее мне, твое. Сколько нужно денег, скажи.

– Пока нисколько, – сказал он. – Луиза ждет ребенка и никуда поехать не сможет. Но, если честно, я молю Бога, чтобы она не уезжала. Я без нее сойду с ума… Сойду с ума…

– Ты можешь поехать вместе с ней, Матиас.

– Нет, отец, это исключено, – он отстранился. – Я ничего не знаю о той далекой стране, где выросла Луиза. Я – креол. Меня будет выдавать все: цвет кожи, неумение вести себя в обществе, страх оказаться в глупом положении. Богатые люди будут насмехаться надо мной. Луиза меня возненавидит, а этого я боюсь больше всего.

– Ты нарисовал мрачную картину, Матиас, – Вильгельм улыбнулся. Подумав, что у сына богатая фантазия. – Не забывай, что ты – художник. Ты можешь жить и творить в любой точке мира. Главное, чтобы рядом была родственная душа.

– Пока я не знаю, насколько мы с Луизой родственные души, – проговорил Матиас, насупившись. – Она – дикарка. Хотя… – улыбнулся. – Нет, она – ангел, прикрывающийся маской дикаря. Она боится Божьего суда, поэтому ведет себя так, как подобает верной жене. Она провела между нами черту запрета, за которую нельзя переступать. Когда я расписывал потолок в их доме, то был самым счастливым человеком, хотя и не всегда мог ее увидеть. Мне было довольно того, что я слышу ее любимую музыку, которую она постоянно заводит. Я чувствую аромат масел, которыми натерто ее тело. Я через стены вижу все, что происходит в ее комнате. Любовь делала меня сверх зрячим. Я нарочно растягивал время, не спешил заканчивать роспись, но… Плантатор расплатился со мной на прошлой неделе и сказал, что больше не нуждается в моих услугах. Мы с Луизой простились… – обхватил голову. – О, какая же это мука… Я обезумел, хоть и пытаюсь скрыть свое состояние… Иссидора сказала, что время меня излечит…

– Иссидора – мудрая женщина. Расскажи мне о ней, – попросил граф.

– Иссидора сильная и очень строптивая, как мама. На ее долю выпало немало испытаний, но она не сдается. Сейчас она служит горничной у госпожи Бомбель. А до этого жила на плантации в доме Ферстеля. После смерти жены плантатор нашел утешение в объятиях Иссидоры, возвысил ее. А, когда узнал, что она ждет ребенка, выгнал на улицу…

Граф побледнел, подумав о том, что история повторяется с той лишь разницей, что он от своих детей не отказывался. У него их отняли. А Ферстель – подлец. Выгнать на улицу мать своего ребенка – непростительный грех, достойный смертной казни.

– У Иссидоры ребенок? – спросил граф.

– И да, и нет, – ответил Матиас, пожав плечами. – Сестра сказала, что отдала сына в тот же приют, в котором когда-то воспитывались мы с нею. Мальчика зовут Анджалеоне, ему семь лет.

– Нам нужно его забрать! – воскликнул граф, полный решимости осуществить свое намерение немедленно.

– Сначала нужно все обсудить с Иссидорой, – Матиас охладил его пыл. – Думаю, сюда ее не нужно пока приглашать. Завтра она придет ко мне в половине седьмого. Думаю, это самое правильное место для вашей встречи.

Матиас назвал адрес. Они обнялись. Когда Матиас ушел, Вильгельм долго стоял у окна смотрел в свою молодость, в те счастливые годы, когда Альбертина была рядом.

Матиас был необыкновенно похож на юного безусого Вильгельма. Он словно вышел из прошлого, чтобы сказать графу:

– Держись, старик! Жизнь только начинается. Новая ее полоса будет светлой и счастливой. Напасти, льющиеся на твою голову из рога изобилия, должны иссякнуть. Не сомневайся в этом… Жди чуда…

Иссидора

… Вильгельм Монтенуово пришел в дом Матиаса чуть позже, чем Иссидора. Увидев его, она взбеленилась.

– Что вам угодно, господин? По какому праву вы меня преследуете? Неужели вы думаете, что я позарюсь на ваши деньги и улягусь в кровать с такой мерзкой образиной? Кем бы вы себя не считали, я не позволю вам притронуться ко мне.

– Иссидора, это граф Монтенуово, наш отец, – прервал ее крик Матиас.

– Что? – она побледнела, опустилась на край стула, прижала руку к груди, чтобы амулет, который повесила ей на шею Альбертина, не упал на пол. – Повтори еще раз.

– Перед тобой наш отец, граф Вильгельм Монтенуово, – сказал Матиас. – Амулет подтверждает, что я говорю правду. Мой шнурок лопнул вчера.

– А мой сегодня, – проговорила она, посмотрела на амулет, зажала его в кулак. – Я не собираюсь бросаться вам в объятия, граф Монтенуово. Я слишком долго жила без вас и вашей любви. Я не желаю ничего в своей жизни менять. Меня все устраивает, все. Ясно? – одарила графа испепеляющим взглядом.

– Охотно верю, – он улыбнулся. – Но, может быть одно обстоятельство тебе все же хочется изменить?

– О чем вы? – спросила Иссидора с вызовом.

– О том, что маленький Анджалеоне… – граф не договорил.

Иссидора набросилась на Матиаса с кулаками:

– Как ты посмел выболтать мою тайну. Я не желаю тебя знать…

– Иссидора, я хотел, как лучше, прости, – отбиваясь от сестры, воскликнул Матиас. – Будет лучше, если мы заберем мальчика…

– Не-е-ет… Не лезьте в мою жизнь. Оставьте меня в покое, – выкрикнула она.

– Иссидора, я хочу тебе помочь, – сказал граф.

– Мне не нужна помощь. Помогите лучше себе самому.

– У тебя наверняка есть заветная мечта, – граф пытался найти хоть какую-то зацепку, чтобы успокоить разбушевавшуюся Иссидору.

– Мечта у меня есть, – она сжала кулаки. – Я мечтаю, чтобы этот проходимец Ферстель поскорее переселился на тот свет. Пусть его постигнет та же участь, что и его сына.

– Что ты несешь? – Матиас схватил сестру за плечи.

Иссидора закрыла лицо руками, разрыдалась. Сквозь рыдания прорвались наружу слова признания, которое она никак не решалась сделать.

– Прости, прости меня брат… Я не смогла сказать тебе, что родила мертвого ребенка… Я придумала историю про Анджалеоне, который живет в приюте… Так было проще… Мне так было проще избавиться от жутких видений и криков, терзавших мою душу… Если бы мальчик не умер, я бы ни за что не отдала его в приют… Ты знаешь, что такое лишиться разом и матери, и отца… Прости, прости меня, брат…

– Иссидора… бедная моя девочка, зачем ты мучила себя столько лет? Зачем, Иссидора? – из глаз Матиаса потекли слезы. Он опустился на колени, обнял плачущую сестру.

– Не знаю… – она посмотрела в его глаза. – Не знаю, Матиас… Мне стало страшно, когда я подумала о том, что Бог наказывает всех женщин, которые спят с Ферстелем. Вначале Марлен, потом я, теперь Луиза…

– Нет, – Матиас, вскочил. – Замолчи! Ты говоришь, как безумная. От горя ты потеряла разум, Иссидора. Бог никого не наказывает. Он любит нас всех. Любит и прощает. Он…

– А почему мы рожаем мертвых детей? – крикнула она.

– Потому что они не нужны Ферстелю, – ответил граф, молчавший до сих пор.

Брат и сестра повернули головы. В пылу перепалки они забыли, что находятся в доме не одни. И теперь смотрели на графа так, словно видели его впервые.

– Мертвые дети – признак того, что кто-то из родителей не желает их появления на свет, – повторил граф. – Мне об этом говорила Альбертина. Она настояла на том, чтобы я присутствовал при родах. Мало того, она велела мне перерезать пуповину, омыть вас и прижать к груди. Когда я выполнил все ее пожелания, она призналась, что не ожидала от бледнолицего изнеженного графского сыночка такого поистине мужского поступка. И добавила:

– Если бы ты меня не любил, Вильгельм, у нас бы никогда не было детей. Все бы они умерли еще в утробе и никогда бы не увидели свет.

– Какой ужас, – Иссидора прижала руку к груди. – Значит, причина вовсе не во мне… Господи, прости меня за все ненужные мысли… Прости…

Она подошла к графу, обняла его. Его сердце замерло на миг, а потом заколотилось с бешеной частотой. Говори, говори, говори.

– Простите, что не смог до конца остаться мужчиной, – сказал он дрогнувшим голосом. Слезы мешали говорить, но молчать он больше не имел права. – Я не сумел защитить свою любовь, свою семью, не пошел наперекор родителям. Мое безволие разлучило нас. Моя раздвоенность стала причиной всех последующих злоключений. Я рад, что вы унаследовали больше от Альбертины, чем от меня. Вы сильные, мужественные, бесстрашные люди, умеющие постоять за себя, за свою любовь и счастье. Вы научились принимать правильные решения…

– О, довольно, граф. Откуда вам знать, какие мы? – Иссидора, отстранилась от него. – Вы хотите нас видеть в превосходном свете, поэтому приписываете нам то, чего на самом деле нет. Я не желаю больше слушать хвалебные оды в свой адрес, потому что много раз шла на поводу своих желаний, насовершала столько глупостей, что стыдно вспоминать. Мы с Матиасом не идеальные и давно уже не детки. Мы – звери, пытающиеся выжить в зверинце среди пантер, леопардов, аллигаторов и гиен. Мы знаем цену каждому косому взгляду, каждому ехидному слову. Здесь одних маминых куколок мало. Здесь нужно оружие посильнее. У вас случайно не найдется пары пушек? – воткнула руки в боки. – Давайте взорвем этот городишко, сотрем его с лица земли, чтобы и воспоминаний о нем не осталось. Испугались? – рассмеялась. – В наших жилах течет креольская кровь. Воздух Луизианы питает нас ненавистью, учит нас борьбе. Вы, бледнолицые завоеватели, никогда не сможете нас победить… – осеклась, увидев недовольный взгляд брата.

– Ой, что это я? Простите, граф, что набросилась на вас. Мама учила нас любви. Она никогда не сказала ни одного плохого слова о вас. Никогда…

– Я верю, что скоро мы с ней увидимся, – сказал Вильгельм.

– Думаю, этого уже недолго ждать, – Иссидора улыбнулась. – А где вы живете?

– На ру Бельвиль.

– Где? – он повторил. Она хлопнула себя ладошкой по лбу. – Ну, да, госпожа Терезия без умолку говорит про графа и его особняк на ру Бельвиль, набитый антиквариатом… думаю, вы в опасности, граф. Терезия главная интриганка в Орлеане. Она сделает все, чтобы оставить вас без штанов.

– У нее это не получится, – сказал граф без улыбки. – Штаны я сниму только при встрече с Альбертиной Мотенуово, своей законной женой.

– Я не это имела ввиду, – Иссидора прыснула от смеха.

– Терезия хочет завладеть вашим богатством.

– Это у нее тоже не получится, – Вильгельм улыбнулся.

– Все мое богатство принадлежит не мне, а моим детям Иссидоре и Матиасу Монтенуово.

– Это шутка? – Иссидора испытующе посмотрела на наго.

– Это – правда. Вот документы, подтверждающие мои слова, – граф протянул ей бумаги.

Иссидора схватила их, углубилась в чтение. Матиас заглядывал в документ через плечо сестры.

– Вы… Вы… – оторвавшись от чтения, прошептала она. – Вы… замечательный… отец…

Иссидора бросилась ему на шею и разрыдалась так же громко, как некоторое время назад в объятиях брата.

– Жаль, что мамы с нами нет, – сказал Матиас со вздохом. – Жаль…

Зимний сад на ру Рояль

… Подготовка к выставке заняла несколько месяцев, во время которых Матиас писал картины. Работал он в своем маленьком доме, упорно отказываясь переезжать на ру Бельвиль. Все твердил: потом, еще не время.

Граф сдался. Но предложил заключить договор. Если Матиаса назовут лучшим художником Орлеана, он переедет на ру Бельвиль. Матиас согласился, зная, что лучшим художником его не назовут никогда.

Здешняя публика, которую Иссидора назвала зверьем, ни за что не станет рукоплескать человеку из другого сословия. Да, он сын графа. Но рожден он вне брака, и его мать – креолка, служанка, с которой граф развлекался в молодости. Развлечений у богатых мужчин может быть много. Поэтому рукоплескать и кланяться внебрачным детям, нет смысла. Много чести для безродных…

Матиас все это понимал и не строил никаких иллюзий. Главной для него была работа над картинами, которая помогала заглушить страстное желание увидеть Луизу.

Граф Монтенуово занимался организационными вопросами вместе с Терезией Бомбель. Она так увлеклась этой затеей, что не хотела думать и говорить ни о чем, кроме галереи. Зимний сад в доме Бомбелей превратился в салон всех муз. Среди экзотических цветов поставили черный рояль. У фонтана сделали подиум – некое подобие сцены. В стены вмонтировали крюки, на которых будут закреплены картины. Пространство вокруг фонтана заняли кованые столики с изящными витыми ножками. Терезия лично положила на каждый столик белоснежную скатерть, поставила миниатюрную вазочку из матового черного стекла.

Пригласительные билеты, подписанные госпожой Бомбель, разлетелись по адресам за несколько часов. Никого не смутила значительная сумма, которую приходилось выкладывать приглашенным. Бомбель потирал руки, подсчитывал прибыль. Он был доволен.

– Мы сделали правильную ставку. Наше состояние увеличивается с молниеносной быстротой. Люди хотят зрелищ больше, чем хлеба! – воскликнул он. – Мы затеяли прибыльное дельце, Терезия. Я уже распорядился заказать дополнительную партию билетов.

– Это дело не только прибыльное, но и увлекательное, милый, – Терезия прильнула к мужу. – Знаешь, какая мысль пришла мне в голову?

– Мудрой женщине может прийти только мудрая мысль, – сказал он, целуя ее.

– Мы можем устраивать в нашем зимнем саду музыкальные вечера. Мы назовем их королевские встречи у Терезии Бомбель! – заявила она.

– О-о-о-о, – протянул банкир. – Терезия, это прекрасная идея. Это будет наше с тобой детище. Вся прибыль достанется нам. Мы учтем все промахи, которые совершит граф, и сделаем нечто феерическое. Мы сотрем в порошок этого Монтенуово…

– Нет, Рудольф, нам не нужно этого делать, – Терезия вытянула вперед губки. – Пусть граф живет и здравствует. Пусть он будет нашим конкурентом. Это заставит нас быть всегда впереди, добавит куража. Ну, разве я не молодец? Подумай, сколько стоит такая идея?

– Ах, ты лиса, – он погрозил ей пальцем. Достал кошелек. – Передаю свое состояние в надежные руки. Надеюсь, наше новое предприятие будет еще более прибыльным, чем это.

– Я в этом не сомневаюсь, Рудольф, – она поднялась. – Ты же знаешь, что я никогда не останавливаюсь даже перед закрытыми дверями.

– За это я тебя и люблю, Терезия Бомбель…

… В день открытия галереи на ру Рояль было настоящее столпотворение. Экипажи подъезжали и отъезжали, люди выстроились в длинную очередь, которая заканчивалась, где-то за горизонтом. Госпожа Бомбель, одетая в новое платье из венских кружев, наконец-то почувствовала себя королевой. Она гордилась тем, что это уже не балаганное шутовство ежегодного карнавала, а настоящий триумф в ее доме на ру Рояль.

Перезвон колокольчиков возвестил об открытии галереи. Слуги распахнули двери. Первые тридцать гостей вошли в зимний сад Терезии. Дамам преподнесли ледяное вино, а господам – ром из кладовых графа Монтенуово. Гости рассматривали картины, делились впечатлениями. Пианист, сидящий за роялем, негромко наигрывал музыкальные композиции, выбранные хозяйкой специально для сегодняшнего дня. Его игра добавляла таинственности в обстановку, созданную в зимнем саду.

Матиас, одетый в белоснежную рубаху с кружевным воротником и манжетами, выглядывающими из-под рукавов фрака, казался сказочным принцем, явившимся на праздник из прошлого столетия. Он стоял в стороне и наблюдал за гостями со снисходительной полуулыбкой.

Вошедший в галерею Ферстель, направился к нему с возгласом:

– Так вот где вы теперь расписываете потолки!

Все разом обернулись. Картины гостей больше не интересовали. Теперь главным действующим лицом стал плантатор. А он именно этого и хотел. Он подошел к Матиасу, пожал ему руку, по-отечески похлопал по плечу.

– Хвалю, хвалю. Прекрасный выбор…

– Я больше не расписываю потолки, господин Ферстель, – сказал Матиас. – Я пишу на заказ портреты и пейзажи.

– Конечно. У вас бесспорный талант, Анджалеоне. Я должен был догадаться об этом, когда вы работали у меня. Жаль только, что мой портрет сюда нельзя принести…

– Ваш портрет здесь, господин Ферстель, – Матиас улыбнулся. – Взгляните вон туда.

Все гости повернули головы. Возглас одобрения прокатился по саду. Сходство портрета с оригиналом было поразительным. Одетый в мантию Ферстель, напоминал императора Франции Наполеона.

– Рада вас видеть, – пропела Терезия, подойдя к нему. В приятных хлопотах она совсем забыла про плантатора. Но вот он здесь, и затухший, казалось, пожар вспыхнул с новой силой.

– Вы – само очарование, госпожа Терезия, – проговорил Ферстель, целуя ее руку.

Он задержал ее чуть дольше, сжал чуть крепче, поцеловал по-особенному. У Терезии закружилась голова. Еще миг, и она бросится в его объятия.

– Прекратите, – шепнула она, убрав руку.

– Господа, позвольте обратить ваше внимание на наряд нашей королевы. Эти кружева, сотканные для Жозефины – первой жены Наполеона, привезли из Парижа сюда специально для того, чтобы госпожа Бомбель стала законодательницей моды, – Ферстель решил действовать, чтобы не упустить Терезию из своего капкана.

– Вы переигрываете, – фыркнула она.

– Что делать, я собой не владею, я сгораю от страсти, мадам…

– Не заметно, – она развернулась, пошла к сцене.

Пианист заиграл громче. Публика зааплодировала.

– Господа и дамы, пришло время представить вам молодого, одаренного, создателя этих прекрасных картин, – протянула Матиасу руку. – Художник Анджалеоне! Все картины, которые выставлены в галерее, продаются. Предлагаю делать ставки.

– Я покупаю свой портрет, – Ферстель вышел вперед. – Назовите цену, госпожа Терезия.

Он выписал чек, пошел снимать картину. Терезия остановила его.

– Не спешите, господин Ферстель. Пусть картина останется на месте. Через неделю, когда выставка закроется, я сама лично прослежу, чтобы портрет упаковали и доставили вам. Пожалуйста, напишите свой адрес на пригласительном билете.

– С удовольствием, госпожа Бомбель, – он взял перо, написал адрес, думая о том, что от Терезии можно ждать любых сюрпризов. Она придумала прекрасный повод для их новой встречи. Он тоже должен будет подготовиться.

– Госпожа Терезия, а почему нет вашего портрета? – спросил кто-то из гостей.

– Он есть, – ответили откуда-то сверху.

Люди подняли головы и увидели на балконе незнакомца, не только одетого так же, как Матиас Анджалеоне, но и внешне очень похожего на него.

– Потомок конкистадоров граф Монтенуово, господа, – сказала Терезия, победоносно. – Рому из клановых графа более ста лет, – возглас одобрения. – А нашей дружбе, чуть меньше. Но, несмотря на это, она крепка, как этот терпкий, пьянящий напиток. Слушаем вас, граф.

– Мы благодарим всех, кто пришел сегодня в галерею. Надеемся, вы получили наслаждение не только от рома, но и от картин, представленных здесь, – аплодисменты и возгласы одобрения подтвердили его слова. – Мы благодарим Рудольфа и Терезию Бомбель за предоставленную возможность познакомиться с вами и продемонстрировать вам свое мастерство. В знак признательности мы дарим семье Бомбель скромный подарок.

Пианист заиграл громче. Вниз поплыло полотно, завернутое холстом. Матиас принял его, поставил на мольберт. Публика затаила дыхание. Терезия, терзаемая любопытством, подошла к портрету. Едва она протянула руку, ткань, скрывавшая картину, взлетела вверх, словно огромная серая птица.

– Ах! – вскрикнули разом все дамы.

– М-да, – вторил им мужской хор.

С портрета, обрамленного золотой рамой, на гостей смотрела Терезия Бомбель. Никто не верил, что это не зеркало, таким поразительным было сходство. Единственное отличие состояло в короне Жозефины, которой у госпожи Терезии не было.

– Как вам это удалось, граф? – воскликнула Терезия.

– Я думала, что художник должен смотреть на человека, которого рисует, чтобы добиться сходства.

– Художник, да, а маг – нет, – проговорил он, появившись у фонтана.

Терезия обернулась. Гости насторожились, предчувствуя нечто необычное.

– Значит, то что о вас говорят – правда? – спросила Терезия.

– Это – вымысел, моя королева, – граф рассмеялся. – Рад, что подарок вам понравился. Наслаждайтесь ромом, господа. Любуйтесь картинами, дамы. Заказывайте портреты. Матиас Анджалеоне напишет их так же превосходно, как он сделал это для госпожи Терезии.

– Так это не вы писали мой портрет? – она обомлела.

– Но я никогда не видела Матиаса. Не позировала ему.

– Зато он видел вас, госпожа Терезия. А этого для настоящего мастера достаточно, – объяснил граф.

Терезия повернулась к своему портрету, вскользь глянула на портрет Ферстеля, решила, что это он попросил художника написать ее портрет в короне Жозефины. Иначе, откуда бы ему узнать про кружева, которые она купила у внучатой племянницы бывшей жены императора Наполеона.

– Я хочу заказать вам, Анджалеоне, портреты своих детей, – сказала Терезия, посмотрев на Матиаса.

– Первый заказ есть, – граф сел за стол, обмакнул перо в чернильницу, написал красивым почерком Терезия Бомбель – дети. Сделал несколько штрихов, протянул ей.

– Граф, вы поражаете меня с каждой минутой все сильней! – воскликнула она. – Взгляните, господа! Это невероятно… Уверяю вас, что граф никогда не видел наших детей. Никогда…

– Я подтверждаю слова жены, – Бомбель сделал шаг вперед. – На наших глазах происходит чудо, господа. Браво!

У столика выстроилась длинная очередь. Всем хотелось получить на память автограф графа Монтенуово…

Далеко за полночь, когда гости разошлись, Бомбель посчитал прибыль и забрал себе больше половины. Он решил, что так будет правильно. Картины выставляются в его доме. Его слуги заботятся о гостях, наводят порядок в доме и в саду. Они с Терезией создали художнику отличную клиентскую базу, обеспечили графа работой на всю оставшуюся жизнь. Такая неоценимая помощь должна быть хорошо оплачена. Значит, он все сделал верно, забрав большую часть себе.

Затраты графа Бомбель в расчет не брал. Зачем задаваться вопросом, сколько стоит ром и вино, привезенные графом. А про кисти, краски, подрамники, холсты пусть думают те, кто занимается художествами. Банкиру это все не интересно. Для него главное – деньги…

Жизнь или смерть

… Как и обещала Терезия Бомбель, через неделю к дому Ферстеля подъехал экипаж. Слуги внесли портрет. Плантатор засуетился, подыскивая для него подходящее место. Решил пока оставить портрет на столе, разделяющем пополам большое зеркало.

– Ну, и где ваша хваленая роспись? – спросила Терезия.

Она решила сделать Ферстелю приятный сюрприз и поднялась в дом чуть позже слуг с портретом. Плантатор вздрогнул, услышав ее голос. Повернулся.

– Госпожа Терезия… рад…

– У вас хороший дом. Скромно, но не лишено вкуса, – она протянула руку для поцелуя. – Покажите мне роспись. Я должна узнать, с чего начинал наш маленький Анджалеоне.

– Прошу вас, госпожа Терезия. Работа Матиаса в той комнате, – Ферстель взял банкиршу под локоток.

Она отдернула руку, сказала резко:

– Это вы подговорили мальчишку написать мой портрет?

– Да, – соврал Ферстель. – Но вначале я заказал ему два других женских портрета, чтобы убедиться в его мастерстве.

– Не ожидала, что вы – любитель женщин, Ферстель, – Терезия рассердилась. И сколько же их у вас было?

– Много. Хотите узнать о каждой? – в глазах огонь раздражения. Оба на взводе. Битва не закончится до последнего удара. Жизнь или смерть…

– Мне достаточно взглянуть на тех двух, чтобы все понять и сделать выводы.

– Смотрите, – он распахнул дверь.

Тонкие шторы вздрогнули от сквозняка, ворвавшегося внутрь. Терезия вошла в пустую комнату, пахнущую краской, подняла голову. Лицо Ферстеля, написанное на синем фоне, показалось ей особенно прекрасным. Он смотрел ей прямо в сердце своим выразительным демоническим взглядом. Еще миг, и их губы сольются в страстном поцелуе. Неведомая сила влечет ее вверх…

Чтобы избавиться от наваждения, Терезия повернула голову влево и столкнулась взглядом с грустными глазами темноволосой женщины, окруженной цветами. Терезия поняла, что эта дама знает секрет жизни и смерти. Больше смерти, чем жизни, поэтому смотрит она вниз сочувственно нежно. В этом образе заключено всепрощение. И еще – быстротечность времени, разрушающего все людские мечты…

Портрет, написанный слева, был полон радости и счастливого неведения. Рыжеволосый ангелок с припухшими детскими губками смотрел на мир широко раскрытыми глазами. Ему еще не ведомы страсти и злоключения, уготованные судьбой. Любовь струится из этих глаз и заполняет пространство комнаты, заставляя поверить в чудо.

Терезия почувствовала, как внутри что-то звякнуло, и по телу разлилось блаженство, которое сделало ее другим человеком. Терезия поняла, что ей ничего не нужно, кроме способности любить и дарить свою любовь так же, как делает это рыжеволосый ангел, окруженный белоснежным облаком цветущего жасмина.

Терезия закрыла лицо ладонями, чтобы спрятать возникшие чувства под маской надменной суровости. Опустила голову. Решила, что не стоит выдавать себя. Она – госпожа Бомбель, жена банкира, самая богатая женщина в Орлеане должна вести себя по-королевски. К тому же она – тигрица, готовая к сражению. Прочь сантименты. Чувственность ни к чему хорошему не приведет. Ее нужно немедленно заменить бесчувственностью. Убрала руки от лица, спросила, не глядя на Ферстеля:

– Чьи это портреты?

– Слева – Марлен – моя первая жена. Она умерла десять лет назад. А справа – Луиза, внучатая племянница Жозефины, – сказал Ферстель.

– У вас такая юная жена? – Терезия повернула голову, чтобы убедиться, что плантатор не лжет.

– Не такая уж юная, – он улыбнулся. – Луизе тридцать лет.

– Я хочу на нее взглянуть. Познакомьте нас, – потребовала Терезия.

– Луиза сейчас не готова к встречам, мадам, – Ферстель нахмурился. Ему не хотелось выполнять просьбу банкирши. Ни к чему ей смотреть на Луизу.

– Какой вздор, – Терезия стукнула его веером по руке. – Что значит – не готова?

– Она беременна. Доктор прописал ей постельный режим, – сказал Ферстель.

– Постельный режим? – воскликнула Терезия. – Да знаете ли вы, что беременным нужно двигаться, а не лежать, чтобы родился нормальный ребенок. А, если вы не хотите, чтобы он рождался, то да, нужно лежать и не двигаться. Где Луиза?

– Там, – Ферстель указал на комнату жены, поняв, что банкиршу не остановить.

Решительной походкой Терезия подошла к двери, распахнула ее без стука, замерла на пороге. Луиза стояла у окна в тонкой кружевной сорочке и расчесывала длинные рыжие волосы.

– Луиза, госпожа Терезия Бомбель хочет с тобой поговорить, – сказал Ферстель чужим официальным голосом.

Луиза медленно повернула голову.

– Здравствуйте, мадам. Я с радостью выслушаю вас, если вы мне позволите одеться…

– Не утруждайте себя, детка, – Терезия взбесилась. Луиза в жизни оказалась еще прекраснее, чем на портрете. – Я хотела посоветовать вам не слушать докторов, а больше гулять, чтобы ребенок родился крепким и здоровым. Прощайте…

Ушла, хлопнув дверью. Ферстель побежал следом за ней, схватил за руку:

– Терезия, я купил корабль. Он ждет нас в нескольких милях отсюда. Едемте со мной. Другого случая не будет. Скажите: да!

Она отвернулась, но руки не убрала. Заметив, что Луиза смотрит на них из окна, решила, что нужно действовать.

– Глупышка, ты еще не знаешь, что такое настоящая страсть… Настоящая… – подумала она. Повернула голову, воскликнула:

– Едемте! Я жажду того же, чего и вы, мой дорогой Франц!

Они уселись в экипаж и уехали. Луиза провела рукой по животу, сказала нежно:

– Привет, малыш! Пришло время твоего появления на свет. Хорошо, что твой отец уехал. Я молила Бога, чтобы Он отправил Ферстеля куда-нибудь, чтобы он не услышал мои крики и твой плач, чтобы не увидел наших страданий. Я благодарна этой женщине за то, что она увезла Ферстеля. Мы остались с тобой одни. Нет, нас трое: ты, я и Господь. Все произойдет так, как Ему угодно. Мы примем с радостью и жизнь, и смерть… Аминь…

… Матиас сидел на высоком стуле, не мигая глядя перед собой. В руках он сжимал белый кружевной платочек. Точно такие же кружева были на ее платье. Но он не решался повернуть голову и посмотреть на нее. Он окаменел, онемел, перестал чувствовать так же, как она. Огромный мир, сияющий красками счастья, превратился в тончайшую струйку, которая потерялась в черной бездне по имени Смерть…

Пусто… Холодно… Темно… Он не видит, не слышит, не дышит, как и она, лежащая неподвижно в кружевном платье, словно невеста. Ей снова восемнадцать или чуть меньше… чуть…

Он знает каждую морщинку на ее лице… Он любит их до самозабвения. Он не желает мириться с тем, что теперь это все ему не принадлежит, что у него ничего больше нет, кроме венского кружевного платочка, который он у нее украл… А теперь у него украли ее… Отняли безжалостно, жестоко, внезапно…

От неожиданности и безысходности он потерял голос, лишился способности быть человеком, превратился в соляной столп, в каменный постамент на ее могиле…

Ему ничего не нужно, кроме возможности быть с ней.

Быть с ней всегда, всегда, всегда…

Но он даже не может поцеловать ее…

Он не верит в реальность произошедшего.

Он силится проснуться, но… у него нет сил.

Он находится между небом и землей, там, где, наверное, находится сейчас ее душа.

Она не может уйти.

Она страдает от того, что ее главная часть осталась на земле кружевным платочком в его окаменевших руках…

– Луиза! – закричал Матиас и проснулся, стер холодный пот со лба, встал, посмотрел на часы, оделся. Вскочил в седло, помчался в дом Ферстеля.

– Не забирайте ее у меня… Господи, защити Луизу, – всю дорогу твердил он.

Увидев свет во всех окнах, понял, что происходит нечто ужасное. Истошный крик, разорвавший пространство, вонзился острым клинком в сердце Матиаса.

– Не-е-ет! – крикнул он. – Не-е-ет!

Наступившая тишина показалась зловещей. Матиас потерял над собой контроль. Все, что происходило потом, происходило вне его сознания. Он спрыгнул с коня, побежал вверх по лестнице, ворвался в комнату. Запах карболки, лужи крови, испуганные лица, чужие заплаканные глаза, вспышки света и тьмы, белые пятна и наконец, рыжие волосы, рассыпанные по подушке лучами заходящего солнца. Оно уже не жжет, но еще светит, светит, постепенно угасая…

Туча закрывает солнце, отталкивает Матиаса. Он послушно пятится, но понимает, что сейчас послушание только навредит ему. Матиас бросается вперед, разрывает завесу, хватает солнце в ладони и целует, целует, целует…

– Дыши, дыши, дыши, – кричит он. – Живи, живи, живи…

Солнце замирает на черте горизонта и неспешно движется вверх. В природе такого не бывает, но сегодня особенный день, поэтому возможно все. Закат превращается в рассвет. Слабый стон подтверждает, что чудо возможно.

Луиза пытается открыть глаза, но это ей удается с трудом. Она что-то шепчет, но невозможно разобрать ни слова.

– Все хорошо, хорошо, – говорит доктор.

– Все хорошо, госпожа, – вторит ему Далия.

– Все хорошо, – подхватывает эти слова хор голосов.

Только Матиас молчит. Он не знает того, о чем они говорят. Зато он знает, что Луиза будет жить. Будет… На ее бескровном лице появляется некое подобие улыбки. Сердце стучит робко с перебоями: тук, пауза, тук-тук…

Кто-то кладет руку на плечо Матиаса. Он поворачивает голову, растерянно смотрит на незнакомого человека в белом халате.

– Все хорошо, – говорит он. – Кризис миновав. Мы открыли окна, чтобы она могла подышать чистым воздухом… Вам лучше подождать в другой комнате…

– Да…

Матиас выходит вместе со всеми. Кто-то протягивает ему ром. Он выпивает залпом, опускается на стул, обхватывает голову руками, шепчет:

– Господи, спаси, помоги, защити. Господи, сохрани ее душу, молю Тебя…

Постепенно реальность приобретает привычные очертания. К Матиасу возвращается слух, зрение, здравомыслие.

– А где господин Ферстель? – спросил доктор, выйдя из комнаты Луизы.

– Уехал еще в полдень, – ответил управляющий Хорхе.

– Уехал и до сих пор не вернулся? – воскликнул доктор рассерженно. – Оставить умирающую жену на произвол судьбы – верх безумия.

– Что? – Матиас встрепенулся. – Луиза не умирает. Она…

– Уже умерла, – сказал доктор с сожалением.

– Нет! – Матиас рванулся в комнату Луизы.

Увидел ее бескровное лицо, побелевшие губы, простонал:

– Господи…

– Я ждала тебя, ждала, – послышалось откуда-то извне.

– Луиза, Лу-и-за, – закричав он, бросившись к ней.

Обезумев от горя, он вновь потерял контроль над собой. Он целовал лицо, губы, руки Луизы, повторяя:

– Ангел мой, любовь моя… живи, дыши, дыши… Не уходи… Не оставляй меня одного… Не умирай, Луиза…

Слуги молча смотрели на убитого горем человека. Никто не пытался оттащить его. Никто не осуждав его. Ему сочувствовали. Вместе с ним молились, плакав и не хотели утирать слез.

– Господи, яви нам Свою милость… Господи…

Из груди Луизы вырвался сдавленный стон. Ресницы чуть дрогнули.

– Доктор! – крикнула Далия. – Скорее, она жива!

– Не может быть. Ее сердце остановилось несколько минут назад. Это всего лишь посмертный выдох, – взяв Луизу за руку, сказал доктор.

– Она жива, жива, жива, – упрямо повторял Матиас.

– Она не умирала… Она уснула… Мы помогли ей проснуться… Господь помог ей…

– Невероятно, но это – чудо, – сказал доктор. – Луиза жива! Да-да, она жива. Пульс слабый, но он все же есть, – положил руку на плечо Матиаса. – Вы спасли ее…

Матиас уткнулся головой в край кровати, заплакал. Он знал, что мужчины должны быть сильными, что креолы не имеют права демонстрировать свои чувства, но скрывать свои эмоции больше не мог. Из глаз текли слезы радости и благодарности Богу за то, что Он воскресил Луизу, вернул ее в мир живых. Еще не пришло ее время отправляться по реке Стикс в вечное плавание. Она должна насладиться счастьем здесь, на земле. Она должна понять, что такое любить и быть любимой. Он, Матиас, отныне будет всегда рядом с ней. Он – однолюб, как и его отец, граф Монтенуово. Он не сомневается теперь в том, что Луиза станет его женой. Он сделает все, чтобы это свершилось…

В плену страстей

… Больше недели Матиас провел у постели Луизы. Он кормил ее, расчесывал, пел колыбельные, целовал кончики пальцев, рассказывал сказки, которые слышал от матери. Как только Луизе стало лучше, Матиас увез ее в дом графа на ру Бельвиль и оставил на попечение сестры. Иссидора ушла от Бомбелей в тот день, когда госпожа Терезия повезла потрет Ферстелю.

Банкир вновь попытался уложить ее в постель. На этот раз Иссидора не стала церемониться, она с силой ударила его ногой в живот. Он скрючился от боли, прошипел:

– Убью, гадина.

Она рассмеялась, бросила ему в лицо какую-то тряпку, ушла со словами:

– Сил не хватит сразиться с креолкой…

Бомбель хотел приказать слугам схватить мерзавку, но передумал. Знал, слуги растрезвонят обо всем по городу, а это ему ни к чему. Он найдет способ приструнить эту девку.

Бомбель лег на кровать, потер ушибленное место, закрыл глаза.

– Хорошо, что Терезия уехала к подруге. Я люблю, когда она совершает такие прогулки. Обратно она всегда приезжает в прекрасном настроении и одаривает меня своими ласками, – улыбнулся. – Я тоже проведу это время с пользой. Меня желают все женщины Орлеана, а я волочусь за юбкой грязной полукровки. Тьфу…

Бомбель злился на Иссидору еще и за то, что она была единственной женщиной, из-за которой он потерял голову. Строптивый креольский нрав распалял банкира, заглушая все мысли, кроме одной: заполучить креолку любой ценой, а потом убить. Убить медленно с особой жестокостью. Бросить эту ведьму в костер. Выместить на ней все свои терзания, негодования, разбитые надежды.

Вспышки ненависти превращали Бомбеля в злобное бесформенное существо, от которого не было спасения никому, и самому Бомбелю тоже. Его выводило из себя и то обстоятельство, что вспышки гнева стали учащаться.

Обезумевший неврастеник побеждал в нем умного, уважаемого всеми человека, хорошего семьянина, каковым Бомбель считался. Он уже давно подумывал о том, что пора Иссидору выгнать, но боялся заговорить с Терезией об этом. Сегодняшняя выходка горничной заставила его принять окончательное решение: Иссидору нужно уничтожить.

Бомбель пошел в кабинет, приказал секретарю привести креолку. Тот вернулся быстро, сказал:

– Она ушла, господин Бомбель.

– Ушла? Кто ей позволил? – Бомбель стукнул кулаком по столу. Секретарь пожал плечами. Не стал пересказывать, как нелестно отозвалась Иссидора о хозяине.

– Ладно, никуда она не денется, погуляет и вернется, – сказал Бомбель, встав из-за стола. – Куда она поехала?

– Не знаю. Я горничными не интересуюсь, – ответил секретарь с улыбкой.

– Вас больше интересует хозяйка, так, Николя? – в голосе Бомбеля прозвучала угроза. Секретарь побледнел.

– И куда же она поехала?

– Я ничего не знаю о планах госпожи Терезии, – выпалил секретарь.

– Бедный мой Николя, она и тебя оставила в дураках, – Бомбель усмехнулся. – Я обожаю Терезию за непредсказуемость. А ты? – выдержал паузу. – Ладно, займемся делами. От Терезии не убудет, если она одарит своим вниманием кого-то, кроме нас.

Николя с удивлением посмотрел на Бомбеля. Он не верил в искренность его слов. Не верил в то, что банкир лишен чувств. Наверняка он затаил злобу на неверную жену и хочет получить доказательство ее вины, выставляя себя этаким простаком, не умеющим ревновать.

– Нет, господин Бомбель, вам не удастся меня перехитрить, – думал Николя, раскладывая перед банкиром бумаги. – Если уж в моей душе бушует пожар ревности, то представляю, каково вам. Мы оба знаем, что Терезия поехала вовсе не к подруге, а к плантатору Ферстелю. Она не скрывала от нас своих намерений. Именно поэтому, мы не имеем права подозревать ее в измене. Она повезла портрет. Что в этом страшного? Для нее – ничего. А для меня, бедного измученного ревностью Николя, не понятно, зачем Терезии новые связи? Что заставляет ее, замужнюю женщину, мать двоих детей, снова и снова бросаться в объятия разных мужчин? Что ею движет? Инстинкт? Но тогда, чем Терезия лучше животных? Только тем, наверно, что она – красивая женщина. Красота прикрывает истинную сущность банкирши. На самом деле она – похотливая самка, – Николя сжал кулаки. – Я ненавижу ее. Ненавижу себя за то, что не могу побороть в себе влечение к этой самке. Я никак не могу понять, почему я люблю Терезию? За что я ее люблю? Зачем я совершаю одну и ту же ошибку? Как избавиться от состояния гипноза, в котором я нахожусь? Как вырваться из цепких когтей Терезии Бомбель? Не знаю…

…Плен страсти Терезии и Ферстеля, длившийся чуть больше недели, завершился неожиданно. На пароход вернулась команда. Пора в обратный путь. Как пора? Зачем возвращаться обратно?

Ферстель погрустнел. Он не желал ни о чем думать. Не хотел больше ничего знать. Молодая жена и ребенок, которого она носила под сердцем, больше его не интересовали. Они ему были не нужны. Мало того, они становились для него обузой, ненужным грузом, который выбрасывают за борт во время шторма. Он с легкостью утопил бы Луизу в Миссисипи, а потом утопился бы сам. Жизнь после жизни его не устраивает. Он хочет одного – облагать Терезией постоянно. Он готов сгореть в огне ее любви, заснуть в ее объятьях и не просыпаться никогда, если им не суждено быть вместе.

Пароход шлепает лопастями по воде, словно колотит по его кровоточащей душе и приказывает:

– Умри, умри, умри…

У Ферстеля нет сил, нет желаний, нет ничего кроме осознания того, что они с Терезией никогда не смогут быть вместе… Она его забудет. Он это знает, чувствует каждой клеточкой тела. Терезия – бабочка – однодневка. Он ее не осуждает, сам был таким до этой встречи, до этого побега в любовь, в жизнь, в безумное наслаждение. Путь обратно равносилен смерти. Смерть – это лучший выход для него. Хотя, звать ее не стоит, все еще может измениться…

Они сойдут на берег. Он вернется домой. Луиза родит сына…

– Нет… – Ферстель сжал кулаки. – Я не желаю видеть эту ангельскую улыбку, она меня выбешивает. Каждый раз, когда я ее вижу, мне хочется схватиться за оружие и прострелить череп этой глупой австриячке. Я ненавижу Луизу, ненавижу так, словно она виновата во всех моих злоключениях…

– Мой милый Франц, ты сегодня на себя не похож, – Терезия прильнула к нему всем телом. – Где огонь? Где страсть? Где сила? Постой, дай угадаю, о чем ты сейчас думаешь, – поцеловала его в губы. – Да. Все мысли твои о любви. Угадала?

– Нет, – ответил он холодно. – Я думаю о смерти, Терезия.

– Фу, как глупо, – она оттолкнула его. – Ты меня огорчил. Зачем ты мне об этом говоришь, когда у нас с тобой все так удивительно и прекрасно. Неужели тебе мало моих признаний, моих поцелуев и того, что ты – единственный мужчина, заставивший меня потерять голову, забыть обо всем, кроме любви? Время для нас остановилось, чтобы повернуть вспять, к дню нашего сближения. Подумай, как будет дивно все начать сначала, – прикрыла глаза. – О, я уже дрожу от вожделения, от предвкушения того, что с нами произойдет. Ну же, Франц…

Он поцеловал ее в губы долго, страстно. Она осталась довольна.

– Обещай, что не станешь больше говорить всякий вздор и огорчать меня.

– Обещаю, – он улыбнулся. – Знай, Терезия, что вся моя жизнь отныне принадлежит тебе. Последним словом, которое я произнесу, будет твое имя Те-ре-зи-я.

Он с жадностью впился в ее губы, словно хотел причинить ей такую же боль, какую сам испытывал сейчас. Она разозлилась, оттолкнула его. Ферстель ей надоел. Терезия не хотела его больше видеть. Ей нужен был перерыв в отношениях, тайм аут…

Терезия руководствовалась в своей жизни правилом: «излишества себе можно позволить только с теми, кого ты собираешься в скором времени бросить». Ферстель ей был не нужен. Она знала, страсть утихнет, а вот доброе имя Бомбелей переживет века. Она не желает лишаться богатства ради сиюминутного удовольствия. Ферстель – прекрасный любовник, но он для нее слишком мелок. Она отблагодарила его сполна за безумную страсть, которую он разжег в ее сердце. Она провела с ним столько времени, сколько не проводила ни с кем и никогда. Она впервые вела себя так, словно стала глупой девчонкой. Шептала ему на ушко нежные признания, и сама восторгалась ими:

– Ты – мой повелитель, мой демон. Твой огонь, твоя сила, вливается в меня, наполняет меня все новыми и новыми желаниями, зажигает во мне страсть, делает меня всемогущей. Я – не просто императрица Франции, я повелительница Франца! Я тобой повелеваю. Я вливаю в тебя свою силу и любовь. Повелевая тобой, я повелеваю Францией. Я велю написать на могильной плите: «Здесь покоится повелительница Франции Терезия Декатур Бомбель!»

– Бог с тобой, любовь моя! – воскликнул Ферстель. – Зачем ты заговорила о могильных плитах? Живи вечно, моя повелительница.

Тогда он упрекал ее в заигрывании со смертью, а теперь она отчитывает его. Но мысль, кольнувшая его тогда, о том, что слова о могильном камне могут стать пророческими, не покидает, а переходит в разряд навязчивых. Ферстель видит свой надгробный камень, на котором пишут: «Здесь покоится император Франц Наполеон Ферстель». Он осознает, что Терезия с ним просто играла, как кошка с мышкой. Игра ей наскучила. Она собирается придавить мышку и выбросить за ненадобностью…

– Нам нужно держать себя в руках, господин Ферстель, – она хлещет его по щекам своим равнодушием. – Мы с вами случайно встретились на этом пароходе. Я гостила у подруги. А где были вы все это время?

– Ждал, когда привезут венские кружева, – брякнул он первое, что пришло на ум. Терезия оживилась.

– О, как интересно! Надеюсь, вы привезете их мне. Я не собираюсь уступать титул законодательницы моды никому в Орлеане.

– Я помню об этом, госпожа Бомбель, – сказал он сухо.

– Прощайте…

– Прощайте, прощайте, господин плантатор, – протараторила она ему в спину.

Он оставил без внимания ее руку, протянутую для поцелуя, сошел на берег. А она осталась на пароходе. До Нового Орлеана оставался еще час пути…

У причала стоял Хорхе и держал под уздцы двух коней. Ферстель устало улыбнулся.

– Как ты узнал, что я приеду сегодня?

– Мы вас искали, господин Ферстель. Люди сказали, что видели вас, входящим на палубу парохода, уходящего вниз по Миссисипи. Мы решили дождаться, когда пароход вернется обратно, – объяснил Хорхе, глядя мимо хозяина.

– Все гениальное – просто, а мы зачем-то усложняем свою жизнь, – Ферстель вскочил в седло, пришпорил коня.

До дома добрались быстро. Ферстель прошел к себе, закрылся. Был рад, что никто не вышел ему навстречу. Луиза, по– видимому, спит, а слуги его побаиваются и стараются без надобности не попадаться на глаза хозяину. Ферстель налил себе рома, выпил залпом, улегся в кровать. Странная тяжесть сковала его тело, заставила погрузиться в темноту.

Утром Ферстель проснулся позже, чем всегда, сказались бессонные ночи в объятиях Терезии. Воспоминание о ней разбередило сердечную рану. Ферстель решил выместить свою злость на Луизе. Пошел к ее комнате, рассердился, увидев распахнутую дверь, спросил с присущей ему строгостью в голосе:

– Что за вольности, Луиза?

Никто не ответил. Вошел. Комната пуста, только ветер колышет тонкую занавеску. За окном виден свежий могильный холмик с маленьким крестом, горящей свечой и букетом цветов. Тело Ферстеля окаменело. Он понял, что не был дома слишком долго. За это время могло произойти все, что угодно, а он даже не спросил Хорхе, как чувствует себя госпожа. Вчера ему был неинтересен этот мир. А сегодня, когда он здесь, и прошлое отступило, реальность душит его своими костлявыми пальцами, впивается в шею с такой силой, что невозможно дышать.

– Хорхе, кто это? – хрипит Ферстель и сам пугается своего голоса.

– Ребенок, – отвечает Хорхе.

Ферстель с трудом делает несколько вздохов.

– Где Луиза?

– Ее больше нет…

– Как нет? Она умерла? – Ферстель почувствовал, что земля уходит из-под ног.

– Я не знаю, хозяин, – говорит тот, не поднимая глаз.

– Что за бред. Хорхе? – к Ферстелю возвращается чувство самообладания. Он хватает Хорхе за грудки, трясет и кричит:

– Говори немедленно, что здесь произошло? Говори, иначе я удушу тебя…

По мере того, как Хорхе говорил, лицо Ферстеля становилось все мрачнее и суровее.

– Значит, Матиас все же влез в ее постель, – думал он. Ненависть и ревность распаляли его больное воображение. Ферстель уже составлял план мести, сочинял обвинительную речь и торжествовал победу.

– Где живет этот мерзавец? – спросил он, не дослушав.

– Я не скажу вам, господин Ферстель, – Хорхе насупился. – Вы – демон, злой, жестокий, коварный. Как вас только носит земля? На вашей совести трое мертвых детей. Вы убили Марлен, сломали жизнь Иссидоре, а теперь хотите уничтожить Луизу. Но я вам этого сделать не дам. Хватит.

– Ах ты, безродный креол, да как ты смеешь открывать рот без разрешения? На кого ты посмел лаять, паршивый пес? Я придушу тебя, – Ферстель замахнулся на Хорхе.

Тот перехватил его руку. Сдавил так, что Ферстель присел от боли.

– Да, я безродный креол, но зато я – честный человек, я не запятнал свою душу невинной кровью, не продал ее дьяволу так, как это сделали вы, белый человек с богатой родословной негодяя. Я вас презираю. И не только я. Все слуги ушли от вас. Я один остался для того, чтобы плюнуть вам в лицо. Я выполняю волю покойной Марлен. Я, наконец-то, доставлю ей и себе такое удовольствие, – он плюнул в лицо Ферстелю, развернулся и ушел.

Ферстель вытер лицо, схватил ружье, побежал за Хорхе. Резкая боль в области живота застигла его на лестнице. Он перегнулся через перила, выронил ружье. Выругался, перевел дух, пошел вниз. Новый удар в область солнечного сплетения, повалил Ферстеля. Едва он перевел дух, удары посыпались один за другим. Невидимый противник колотил Ферстеля с такой силой, что тот не успевал закрываться от ударов. Скатившийся с лестницы Ферстель корчился от боли, которая становилась все сильнее. Он искусал губы, изодрал в кровь руки, он кричал и выл, моля о помощи. Но никто не пришел. Дом был пуст, как и сказал Хорхе.

Ферстель молил смерть явиться за ним поскорее, но она не спешила раскрывать ему своих объятий. Она наслаждалась его мучениями, его криками и нечеловеческим воем. Боль немного утихла и Ферстель увидел Марлен, вошедшую в дом. Следом за ней вбежали дети. Они принесли с собой серый колючий мох, который Ферстеля жутко раздражал.

В серых лохмотьях мха скапливалась сотня мелких тварей, вызывающих чесотку и удушье. Чтобы избавиться от этой заразы, Ферстель заставлял слуг срывать мох с деревьев и сжигать его. Но мох появлялся снова и снова, словно хотел доказать плантатору, что не собирается покидать своих владений. Человек не сможет перебороть природу никогда.

– Мы сожжем его, сожжем, – запели дети, набрасывая мох на голову Ферстеля.

– Марлен, запрети им это делать, – заорал Ферстель. – Спаси меня, Марлен.

– Разве ты не видишь, что я помогаю тебе, – Марлен улыбнулась, бросив ему в лицо несколько прядей мха.

Ферстель запоздало подумал о том, что Марлен давно умерла, что ее тело сгнило в земле. А все, происходящее сейчас, галлюцинация, бред его измученного болью сознания.

– Мы желаем тебе счастья, до-о-о-рогой, – пропела Марлен.

Жуткая усмешка исказила ее лицо, кожа с него стекла вниз черной жижей, обнажив прогнивший череп. Ферстеля парализовал страх. Он во все глаза смотрел на пляску смерти, не смея пошевелиться.

Она зажгла факел, ткнула его в лицо Ферстеля. Огонь опалил его волосы, ресницы, выжег глаза, проник внутрь, добавив ему новых мучений.

– Гори, гори ясно, чтобы не погасло, – пели дети, приплясывая вокруг сгорающего тела.

Порыв ветра на миг облегчил страдания Ферстеля. Сквозь пелену он увидел лицо доктора, склонившего над ним, прошептал: Те-ре… и затих.

Доктор посмотрел на Хорхе с испугом.

– Я никогда не видел, чтобы изо рта умирающего человека вырывался огонь. Что это было?

– Я не знаю, – ответил Хорхе, глядя на скрюченное тело хозяина, в волосах которого застряли пряди мха.

– Мне нужно произвести вскрытие, чтобы понять причину такой странной смерти, – сказал доктор, стерев пот со лба. – Отнеси его тело в мой экипаж. Не говори никому о случившемся, пока мы не поймем, в чем дело.

Хорхе замотал тело Ферстеля в простыню, вынес из дома. Когда доктор уехал, Далия выбралась из своего укрытия.

– Мне страшно, Хорхе. Что с нами теперь будет?

– Ничего не бойся, – обняв ее, сказал Хорхе. – Демон убил сам себя. Давай обольем дом болотной водой, и забудем обо всем.

– Как думаешь, Луиза вернется сюда? – спросила Далия, усердно поливая углы дома болотной водой.

– Думаю, ей не нужно сюда возвращаться, – сказал он. – Этот дом был для Луизы тюрьмой. Она здесь чуть не умерла. Пусть живет новой жизнью. Матиас даст ей то, без чего жизнь наша пуста и бессмысленна.

– А ты Хорхе, можешь мне дать это? – спросила Далия с надеждой.

– Мое сердце давно пылает любовью к тебе, Далия, – сказал Хорхе. Она прильнула к нему.

– Почему, почему мы никогда не говорили с тобой об этом? Почему мы ни разу не прижались друг к другу? Почему ни разу не…

– Всему свое время, – ответил он, поцеловав ее в губы. – Сегодня, сейчас мы полноправные хозяева этого дома. Мы здесь одни. Мы заслужили это счастье, Далия. Давай заведем патефон Луизы, накроем стол и отпразднуем нашу свадьбу, наше избавление, нашу новую жизнь.

– О, Хорхе, как же я люблю тебя!

Терезия Бомбель

… Терезия Бомбель вбежала в дом, бросилась на шею мужу, со словами:

– Как я соскучилась, дорогой!

– И я, – пробубнил он.

Она рассмеялась, потрепала его за толстую щеку.

– Ах, ты мой шалунишка. Где Иссидора? Почему она не встречает свою госпожу?

– Я ее выгнал, – ответил Бомбель, густо покраснев. Напоминание о креолке его разгневало.

– Выгнал? Почему? Что она такого страшного натворила в мое отсутствие? – Терезия воткнула руки в боки, приготовилась отчитывать мужа.

– Она возомнила себя хозяйкой, – сказал Бомбель, насупившись.

– Ясно, – Терезия улыбнулась, обняла мужа. – Бедный мой Рудольф, эта нахалка опять тебя отвергла. Но зато у тебя есть обожаемая женушка, которая готова выполнить любой твой каприз, угодить любому твоему желанию… – пробралась пальчиками ему под рубаху.

– Терезия, не сейчас. Я занят. У меня через пять минут важная встреча, извини, – убрав ее руку, сказал он строго.

– О, не смею мешать. Удаляюсь, господин банкир, – поцеловала его в губы, ушла к себе.

Бомбель закрыл за ней дверь, уселся в кресло, стер пот со лба. Поведение Терезии его насторожило. Она впервые была так нежно игрива и словоохотлива, словно пыталась что-то скрыть. К тому же ее тело пахло не так, как обычно. К знакомому аромату духов примешивались чужие нотки. Мускуса, имбиря и кориандра. Ясно, у Терезии новый мужчина. И Бомбель не сомневается в том, что это – граф Монтенуово. Его тоже не было в городе все это время. Остается дождаться человека, который следил за графом, чтобы уличить Терезию в измене. Хотя уличать жену Бомбелю не хотелось. Правда только огорчит его. Тяжелым камнем лягут на сердце слова: да, господин Бомбель, вы – рогоносец. Что потом делать с этой правдой? Лишить Терезию денег? Тогда она уйдет к графу, опозорив честное имя Бомбеля, разрушит все, что он создавал с таким невероятным трудом. Нет, отпускать Терезию нельзя. Ее связь с графом нужно использовать в своих интересах. В своих. Эта мысль Бомбеля успокоила. Он улыбнулся, потер руки.

– К вам господин Ижен, – сказал секретарь.

Бомбель поднялся ему на встречу, пожал руку. Усадил в кресло, сам сел напротив.

– Ну, как наши дела?

– Огорчу вас, господин Бомбель, – Ижен вздохнул, готовясь раскрыть тайну. Бомбель его опередил.

– Они были вместе? – воскликнул он, хлопнув себя по коленям.

– Нет, нет, – сказал Ижен.

– Что? – лицо Бомбеля просияло. – Вы хотите сказать, что моя жена не встречалась с графом?

– Да, именно это я и собирался сказать вам, – Ижен кивнул.

– Так это – прекрасная новость! – Бомбель встал, потер руки. – Прекрасная, дорогой мой Ижен. Моя жена чиста и невинна. Она…

– Была с другим мужчиной, – прервал его радость Ижен.

Бомбель медленно опустился в кресло. Стал похожим на большой старый мешок, набитый тряпьем.

– С другим… – пробубнил он. – Вам известно его имя?

– Плантатор Франц Ферстель, – сказал Ижен.

– Кто? – Бомбель обиделся за Терезию. – Ну, это глупо. Моя жена и этот старикашка… Не смешите меня, дорогой. Терезия – королева, а этот Ферстель – дряхлая развалина, – поморщился. – Если даже они и бы: ли вместе, как вы утверждаете, то лишь для того, чтобы совершить куплю-продажу. Терезия часто встречается с ним. Ферстель доставляет ей кружева для нарядов.

– Ну, да…да. Я назвал вам имя мужчины, с которым встречалась ваша жена. Но я ни в коей мере не хотел унизить или оскорбить достоинство такой прекрасной, верной супруги. Да и у вас, господин Бомбель, я уверен было иное намерение, когда вы поручили мне узнать, с кем встречается госпожа Терезия, – Ижен подобострастно улыбнулся. Поняв, что банкира правда не интересует, он решил изменить правила игры, чтобы не остаться в дураках. – Вы защищаете свою семью, свое дело, поэтому хотите, чтобы рядом с вами и госпожой Терезией был порядочные люди.

А моя задача, оберегать госпожу Бомбель, охранять ваше спокойствие.

– Именно так, – Бомбель остался доволен пламенной речью Ижена. – Я опасаюсь за жизнь и здоровье жены, поэтому хочу знать, где и с кем она проводит время.

– Вы все делаете правильно, господин Бомбель. В наше неспокойное время нужно заручиться поддержкой тайных сыщиков, – Ижена понесло. Он понял, что Бомбель в его руках. – На прошлой неделе произошло сразу несколько печальных событий: в низовьях Миссисипи слуги подожгли дом плантатора. А в соседнем городе неизвестные похитили дочь хозяина антикварной лавки. Бедолаге пришлось отдать все свои сбережения, чтобы ее освободить…

– Я вас понял, – Бомбель поднялся, подошел к столу, выписал чек. – Думаю, будет не лишним попросить вас сопровождать госпожу Терезию в присутственных местах. Надеюсь, сумма, проставленная на чеке, вас устроит.

– Более чем, господин банкир, – Ижен поклонился.

– Я буду ежемесячно выплачивать вам жалование, а вы уж потрудитесь, чтобы моя семья была в безопасности.

– Рад служить вам и вашей семье, господин Бомбель, – подобострастная улыбка застыла на лице Ижена.

Он был собой доволен. В который раз вспомнил добрым словом своего наставника Джузеппе Анджалеоне, который говорил:

– Богатые люди сами отдадут тебе свои миллионы. Главное найти золотую жилу, за которую можно будет их все время тянуть.

Похоже, Ижен эту жилу нашел. А, если повезет, он будет доить сразу двоих: и Бомбеля, и его развратную женушку. Бомбель будет платить за безопасность своего семейства, а его жена – за то, чтобы ее тайну не узнал никто…

Насчет госпожи Бомбель Ижен просчитался. Терезия была из той породы женщин, которые своего не упустят и не дадут никому ни цента. Такие любят, чтобы платили им, платили за них…

Окрыленный Бомбель помчался в комнату жены, бросился ей в ноги, расцеловал, подарил колье необыкновенной красоты с огромным бриллиантом. Терезия как-то обмолвилась, что видела потрясающую вещицу у ювелира. Бомбель тогда надулся, сказал, что сейчас не время для дорогих подарков. А сам тайно выкупил бриллиант. Держал его в сейфе для подходящего случая. И вот сейчас тот самый подходящий случай.

– Терезия, любовь моя, не уезжай надолго. Я без тебя лишаюсь сна… Я не могу жить без тебя, дорогая.

– Рудольф, ты душка, – пропела Терезия.

Она знала, что муж – любитель сюрпризов, но не могла предположить, что он купит ей колье, которое стоит баснословных денег. Воистину она – счастливейшая из жен.

– Я обожаю тебя, мой дорогой, – Терезия бросилась в объятия мужа. – Я никуда не уеду больше, никуда.

В этот миг она говорила искренне. Ей захотелось стать добропорядочной женой, любящей матерью. Хватит порхать мотыльком и бросаться в огонь. Чувственное наслаждение пора заменить искренностью чувств. Да, ей было хорошо с Ферстелем, но постепенно наступило пресыщение, а за ним последовало отвращение. В отношениях с Рудольфом этого не происходит. Не потому ли, что он потакает всем ее капризам? Или, может быть, причина ее влечения к Бомбелю скрывается в дорогих подарках, которые он ей преподносит, возвышая Терезию до уровня божества.

– Рудольф, Рудольф, я тебя обожаю. Не верь никаким сплетням, которые завистники обо мне распространяют. Ты – единственный мужчина, которого я люблю. Кроме тебя у меня никого нет, не было и никогда не будет. Запомни это. Поклянись, что ты не будешь слушать сплетни.

– Клянусь…

Долгий страстный поцелуй скрепил эту клятву.

– Прости, что посмел усомниться в твоей непорочности… Прости…

Королева Луизианы

… Луиза долго присматривалась к Иссидоре. Красивая синеокая креолка казалась ей строгой, неприступной, холодной глыбой. Но оказалось, что Иссидора – чуткий, добросердечный человек. Она рассказала Луизе, как чуть было не умерла во время родов. Как долго не давала хоронить мертвое холодное тельце, надеясь отогреть и спасти младенца. Она чудом не сошла с ума от горя. Чтобы жить, придумала историю про малыша Анджалеоне, который воспитывается в приюте. Семь лет верила в то, что сможет забрать сына, а теперь рада, что связи с прошлым нет.

Она – дочь графа Монтенуово, богатая невеста. Она может стать настоящей королевой Луизианы, потому что она – дитя этого народа. Она – креолка, а не бледнолицая самозванка, купившая королевский титул за деньги. Иссидора искренне верит в торжество справедливости. Она знает, что у Луизы все будет прекрасно. Смерть ребенка – это трагедия, бесспорно, но Господь вознаграждает нас за страдания.

– Он послал тебе утешение, Луиза. Он даст тебе новые семена жизни, не сомневайся, – сказала Иссидора.

– Спасибо, ты добра ко мне. А я ужасно виновата в том, что не хотела этого ребенка, – призналась Луиза.

– Не вини себя, Луиза. Тогда в тебе говорил инстинкт самосохранения, – Иссидора обняла ее. – Подсознание предостерегало тебя, а ты этого не поняла. Ты верила Ферстелю, хоть и видела, что доверять ему нельзя. Вы, европейцы, не умеете слушать голос вечности, не знаете, как он звучит. А мы, креолы, выросшие среди болот и серого мха, свисающего с деревьев, знаем, что такое жизнь. Мы ценим каждый ее миг. Мы наслаждаемся ею во всех ее проявлениях. Мы знаем, что внутри каждого из нас заключена величайшая божественная сила. Нас пытаются сломить, унизить, не ведая, что ведут борьбу с высшим разумом, который защищает нас. Нас победить невозможно. Мы – часть Луизианы. Мы – наводнения, ураганы, суховеи и звенящая тишина, услышать которую можно только открытым бесстрашным сердцем. А что можете вы, белые люди?

– Мы можем создавать красивую музыку, писать картины, стихи, строить храмы и дворцы, – ответила Луиза с улыбкой.

– А разве мы этого не можем? – Иссидора рассмеялась. – Вот, послушай песню, которую пела нам мама.

Голос у Иссидоры был высоким и очень сильным. Он уносился в небеса и проливался водопадом вниз. Он бушевал, как ураган, и затихал, запутавшись солнечным лучом в прядях серого мха. Он звенел и разбивался на сотни дождевых капель, которые текли слезами по щекам Луизы.

Молю Тебя о помощи, Господь.

Благодарю Тебя за то, что слышишь

Мой голос среди сотен голосов, взывающих к Тебе.

И посылаешь вниз Свою Любовь

Потоком солнечного света,

В лучах которого тепло, прощенье, радость

И помощь нам, живущим на земле…

– О, Иссидора, ты растопила лед в моем сердце, спасибо, – Луиза поцеловала креолку в щеку.

– Я рада, что ты ожила и стала другим человеком, – сказала Иссидора с нежностью. – Вы с Матиасом – прекрасная пара.

– Я замужем, и…

– Вздор! – воскликнула Иссидора со свойственной ей горячностью. – Твое замужество – вздор. Забудь о нем, как о кошмаре, от которого ты освободилась с Божьей помощью. Матиас заберет у Ферстеля сапог, и ты больше не будешь ему принадлежать.

– Сапог? – Луиза рассмеялась. – Зачем Матиасу сапог Ферстеля?

– О, Мадонна, как непонятливы эти европейцы, – сказала Исидора, закатив глаза. – Прости, я никак не привыкну к тому, что ты ничего не знаешь про наши обычаи. Слушай. Если один мужчина хочет забрать женщину у другого, он забирает вначале у соперника сапог, чтобы все видели, кому она теперь будет принадлежать. Разумеется, он вначале спрашивает разрешение у женщины. Без ее желания не делается ничего. Если она не желает жить с постылым мужем, то заявляет об этом перед всеми. Сапог, брошенный к ее ногам, забирает тот, кому она по-настоящему дорога.

– Смешно, – Луиза улыбнулась. – Думаешь, это сработает?

– Не сомневаюсь, – ответила Иссидора. – А, если нет, мы сделаем куклу Вуду и проткнем ее иглой. Я давно мечтаю об этом. Мечтаю с той самой минуты, когда он выгнал меня в ночь. Выгнал, несмотря на то, что у меня под сердцем шевелился его ребенок, – в ее глазах разгорелся огонь. – Ферстель убил мальчика своим хладнокровием… О, прости. Луиза. Я опять рождаю бурю. Мама всегда меня ругала за это. Она говорила…

– Не нужно желать зла… Не нужно мстить за себя… Оставь место гневу Божьему, – прозвучал за их спинами негромкий мелодичный голос.

Обернувшись они увидели в дверном проеме высокую темнокожую женщину в странном одеянии, похожем на кокон бабочки.

– Ма-ма, – прошептала Иссидора, бросившись к ее ногам. – Ма-ма…

– Здравствуй, дочь, – Альбертина коснулась ее головы. – Вставай. Я жива. Ты можешь обнять меня. Им не удалось сжечь меня на костре, – сбросила свою накидку. Черные волосы рассыпались по плечам. Пронзительный взгляд темных глаз обжег Луизу. Она поклонилась.

– Здравствуйте.

– Не бойся меня, – Альбертина смягчилась. – Ты красивая и очень несчастная. Ты прошла через серьезные испытания, но они тебя не сломили. Не сломили, потому что… – улыбнулась, словно увидела ответ в глазах Луизы. – Тебя защитила любовь… Любовь креола по имени Матиас.

– Да, – подтвердила Луиза.

– Матиас – умный мальчик. Перед расставанием я сказала ему, что в жены он возьмет рыжеволосую принцессу, одетую в белое кружевное платье. Но произойдет это тогда, когда он вырвет принцессу из объятий смерти. Все это нужно, чтобы проверить силу твоей любви, – сказала я ему. Он нахмурился и спросил:

– Так, кто победит?

– Ты плохо слушал меня, Матиас, – я рассердилась. Я не ответила ему на вопрос. И хочу, чтобы ты, Луиза, ответила на него.

– Победит любовь, – сказала она. – Но, я вовсе не принцесса. К тому же, я замужем…

– Ты – принцесса, потому что так называет тебя мой сын, – голос Альбертины стал строгим. – И ты не замужем, потому что твой муж умер.

– Что? – воскликнули в голос Иссидора и Луиза.

– Франц Ферстель скоропостижно скончался от лихорадки, которой заразился в низовьях Миссисипи. Такой будет официальная версия его смерти, которую объявят через неделю, – проговорила Альбертина, подняв с пола свою накидку, шагнула в глубину комнаты, стала невидимой.

Хлопнула дверь. Иссидора, привыкшая к странному поведению матери, побежала вниз встречать графа. А Луиза не могла двинуться с места. Она во все глаза смотрела туда, куда шагнула Альбертина, пытаясь разгадать тайну такого неожиданного превращения.

Граф Монтенуово, гостивший у Зальмов, вернулся в прекрасном расположении духа. Его лицо было гладко выбрито, глаза сияли. Он шутил, рассказывал, как прошло путешествие. Наконец не выдержал, спросил:

– Да что с тобой, Луиза? Ты, словно соляной столп. Смотришь в одну точку, не говоришь ни слова и ждешь появления Матиаса. Но он войдет в дверь. А из воздуха могут появиться только духи. Но они приходят по ночам…

– Духи иногда являются среди бела дня, если знают о беззаветной любви… – тихим дуновением ветерка, ворвавшегося в комнату, прозвучал голос.

Граф протянул руку вперед, дотронулся до чего-то воздушного, невесомого, прошептал:

– Альбер-ти-на…

Комната озарилась радужным сиянием. Кокон, скрывавший Альбертину, упал на пол. Перед графом появилась высокая моложавая креолка. В ее огромных темных глазах мог поместиться земной шар со всеми живущими на нем людьми. Иссидора и Луиза превратились в бабочек и улетели. Остались только он и она. Граф и рабыня, любящие друг друга. Готовые пожертвовать всем, ради своей любви, выдержавшей испытание временем…

– Ты станешь моей женой, Альбертина?

– Я давно твоя жена, Вильгельм.

– Ты пойдешь со мной к алтарю?

– Наш алтарь – наши сердца.

– Мы должны получить благословение на наш брак.

– У нас есть Божье Благословение, зачем нам разрешение от людей.

– Нашим детям нужна свобода.

– Она у них есть.

– Закон требует от нас повиновения…

– Мы подчинимся закону, Вильгельм. В День Благодарения я пойду с тобой в Собор Святого Луиса, чтобы все узнали, кому принадлежит твое сердце и твоя душа.

– О, Альбертина…

… Терезия Бомбель поняла, что беременна через несколько дней после возвращения домой. Сомнений быть не могло – это ребенок Ферстеля. Она огорчилась. Отругала себя за то, что пренебрегла мерами предосторожности. Но сетовать было поздно. Нужно было что-то делать. И она приняла мудрое решение. За ужином она упала в обморок. Бомбель перепугался до смерти. Пришедший доктор успокоил банкира, сообщив ему приятное известие.

– Скоро вы станете отцом в третий раз.

– Отцом?! – он осыпал жену поцелуями. – Терезия, какое счастье! Я так мечтал о ребенке, но не смел признаться тебе в этом. Господь услышал мои молитвы. Терезия, я обожаю тебя.

Она улыбнулась, думая о том, что Ферстель теперь в ее руках. Она найдет способ завладеть его плантацией, станет еще богаче, еще могущественнее…

Утром Бомбелю сообщили о том, что плантатор Франц Ферстель скоропостижно скончался от лихорадки. За обедом он сообщил эту новость Терезии. Она побледнела, выронила ложку.

– Нет, это ошибка… этого не может быть…

– Терезия, это не ошибка, похороны состоятся завтра, – он положил руку поверх ее руки. – Если хочешь, можем поехать, чтобы проводить этого достойного человека в последний путь.

– Да, Франц, я хочу проститься с ним, – Терезия поднялась. – Я слышала, что жена Ферстеля ждет ребенка. Нам нужно помочь ей, поддержать в трудную минуту.

– Конечно, дорогая. Только бы эти трагические события не повредили тебе и нашему малышу, – сказал Бомбель с нежностью.

– Благодарю за заботу, дорогой, – она улыбнулась. – Но не поехать я не имею права. Я знала Ферстеля. Мы много времени провели вместе… – осеклась. – Кружева Жозефины, которые он мне привез, не должны достаться больше никому. Он обещал поговорить с женой. Мы выкупим кружева, да, милый?

– Выкупим, Терезия. Обязательно выкупим. И даже дадим вдове Ферстеля больше, чем она попросит, обещаю…

Терезия тщательно продумала траурный наряд, надела шляпку с вуалью, чтобы никто не увидел ее слез. Она не была уверена в том, что слезы прольются из ее глаз, но решила все же перестраховаться. Карета Бомбелей подъехала к месту погребения. Терезия и Рудольф присоединились к длинной траурной процессии, во главе которой были граф Монтенуово, художник Матиас Анджалеоне, поддерживающий под руку вдову Ферстеля. С другой стороны Луизу поддерживала под локоток Иссидора.

Лицо Бомбеля искривилось.

– Наша горничная теперь живет на плантации, – процедил он сквозь зубы. – Мерзавка даже не скрывает своей радости.

– Оставь ее, Рудольф, – приказала Терезия, направившись к Луизе.

– Примите мои соболезнования, дорогая, – сказала она, глядя на бледное лицо вдовы Ферстеля. – Как чувствует себя ваш ребенок?

– Наш ребенок умер сразу же после вашего отъезда, – ответила Луиза с вызовом.

– Господи! – вскрикнула Терезия. – Простите, я не знала… Бедная девочка, как вам сейчас тяжело… Крепитесь, мы поможем вам… Не стесняйтесь, обращайтесь к нам, если будет нужно.

– Благодарю вас, госпожа Бомбель, – сказала Луиза. – Я тронута вашим вниманием и заботой, но обращаться за помощью к вам я не буду. Меня опекает граф Монтенуово, мне ничего не нужно, – отвернулась.

Ей было неприятно смотреть на холеную банкиршу, которая даже к траурному наряду подобрала украшение. Еще стоял в ушах Луизы звук хлопнувшей двери, а перед глазами ехидная усмешка, возникшая на губах этой лживой женщины, когда она усаживалась с Ферстелем в экипаж.

Поняв, что ее попытка влезть в душу Луизы провалилась, Терезии затаила злобу.

– Несчастная, но дерзкая девица, – сказала она, взяв мужа под руку. – Нам незачем тратить свое время на этих неблагодарных людей. Довольно с них нашего присутствия на похоронах. Я устала. Едем домой…

Бомбель помог ей усесться в карету. Всю дорогу они молчали. Терезия чувствовала себя раздавленной. Смутное предчувствие чего-то недоброго зародилось в ее душе. Она отнесла его к разряду крушения надежд и попыталась придумать нечто новое, чтобы поскорее забыть о Ферстеле…

… Луиза смогла войти в дом только после похорон. Она с опаской ступала на ступени, с которых скатился Ферстель, сожалела о произошедшем с ним несчастии. Портрет в резной раме, который привезла Терезия Бомбель, так и остался стоять на столе у зеркала. Луиза остановилась перед ним, сказала:

– Ну, что ж, император Ферстель, вот и закончился ваш земной путь. Вы прожили свою жизнь так, как считали нужным. И не ваша вина, что вы не смогли оправдать моих надежд. Вы и не должны были их оправдывать, как впрочем, и я ваши. Мы жили вместе под этой крышей, иногда спали в одной постели. Но мы всегда были чужими. Мы никогда не любили друг друга. Никогда. Простите меня, император… Я вас тоже прощаю… Прощайте…

Луиза вытерла слезы, пошла вниз, стараясь не дотрагиваться до перил.

– Уезжаете? – спросила Далия.

– Да. Я не могу здесь находиться, – ответила Луиза. – Мне страшно. Кажется, что сейчас он войдет, что… – прижала ладонь к губам. – Не хочу об этом, прости…

– Мы будем следить за домом, госпожа. Не волнуйтесь, все будет так, словно хозяева здесь. Я вам обещаю, – сказал Хорхе.

Она обняла его, поцеловала в щеку.

– Благодарю тебя, мой друг. Спасибо, что спас меня. Прости, что не сразу поблагодарила тебя за это. Я находилась между небом и землей, между жизнью и смертью, и рада, что жизнь победила.

– И мы рады, что вы живы, госпожа Луиза, – Хорхе поклонился Луизе. – Не продавайте плантацию, пожалуйста.

– Не продам, – пообещала она…

Огонь любви

…Полугодовой траур по Ферстелю закончился незадолго до Дня Благодарения. Луиза сняла черное платье и пошла с Матиасом в Собор Святого Луиса – главный кафедральный собор Нового Орлеана, чтобы поздравить Альбертину и графа Монтенуово с законным браком. Альбертина, одетая в свадебный наряд, выглядела помолодевшей лет на тридцать и была необыкновенно похожа на дочь Иссидору. Граф, одетый с безупречным вкусом, показался Луизе сказочным принцем, покорившем сердце чужеземной принцессы.

Наблюдая за свадебной церемонией, Луиза поняла, что в реальной жизни чудо возможно, главное не терять надежды на то, что оно произойдет. И хорошо, что сейчас у алтаря стоит не она. Только издали можно уловить все звуки, сливающиеся в единственное слово «Люблю!»

И божественная музыка органа, и замирание сердца, и желание жить сейчас сильно в ее душе, как никогда прежде. Она – счастливейшая из женщин. Она любит и любима. Рядом с ней человек, который не бросит ее никогда, не предаст, не обидит, не осудит, потому что в его сердце нет места ненависти. Все его существо наполнено светом любви. Этот свет никому не погасить…

Она крепко сжала руку Матиаса, шепнула беззвучно:

– Люблю.

– Люблю, – сказал громко граф Вильгельм Мотенуово.

– Люблю, – пропела Альбертина.

– Люблю, – шепнул Матиас, поцеловав кончики пальцев Луизы.

Молодожены вышли из собора, уселись в карету, запряженную тройкой белоснежных лошадей, уехали на плантацию Ферстеля…

Луиза и Матиас обвенчались тремя месяцами позже. Луиза стала графиней Родригес Ферстель Монтенуово. Они остались жить в доме графа на ру Бельвиль. В зимнем саду, который спроектировала Луиза, проходили выставки картин Матиаса и кружев, сплетенных Луизой. Главные модницы Орлеана мечтали купить вышивку графини Монтенуово и портреты, написанные ее супругом, графом Матиасом Анджалеоне Монтенуово.

Первенец семьи Монтенуово появился в Вене, где проходила персональная выставка Матиаса. Мальчика назвали Штефаном, крестили в Соборе Обета Вотивкирхе, любимом соборе Луизы.

Солнечный свет проливался вниз через мозаичное окно-розу. Мраморные колонны, поддерживающие своды собора, словно воины охраняли безмятежное счастье Матиаса, Луизы и маленького Штефана. Со стен, украшенных фресками, на них смотрела вечность. Все было торжественно и красиво. Звучал орган, горели свечи, пели колокола.

Матиаса поразило ажурное великолепие собора. Ему стало ясно страстное стремление Луизы вернуться обратно. Неоготика, созданная руками людей, и ему не давала теперь покоя. Ничего подобного в милой его сердцу Луизиане увидеть было нельзя. Зато природа Луизианы, непохожая на европейскую, рисовала такие шедевры, которые здешним жителям не могли даже присниться.

Чтобы ничего не забыть, Матиас сделал несколько набросков. Из них потом появился цикл картин, посвященных Вене.

Через пять месяцев семья Монтенуово вернулась в Луизиану, чтобы уже никогда больше ее не покидать…

…Терезия Бомбель умерла при родах своего третьего ребенка. В агонии она видела у своей постели Ферстеля. Он стоял у изголовья со скрещенными на груди руками, смотрел на ее мучения с нескрываемой радостью. Время от времени вокруг него появлялись уродливые дети с охапками серого мха. Они кидали мох в лицо Терезии и зажигали огонь.

– Гори, гори ясно, – пели дети.

– Не спеши, Терезия, не спеши. Пусть разгорится сильнее огонь нашей любви, – шептал Ферстель своим надтреснутым голосом. – У нас впереди целая огненная вечность. Вечность яркого, горячего огня. Но еще не время нам слиться в страстном поцелуе. Помучайся еще немного. Насладись сполна своими страданиями.

Это тебе наказание за то, что ты отвергла мою любовь. Ты предала меня. Ты рожаешь чужого ребенка…

– Это твой ребенок, твой, – кричала Терезия в бреду. – Не убивай меня. Я молода и красива… Я должна жить… Жить… убирайся прочь… Нет, не уходи… Я люблю тебя… Люблю только тебя…

Бедный Бомбель не мог смотреть на страдания Терезии. Он сидел у ее постели, слушал ее крики и проклинал себя за то, что мечтал о третьем ребенке. Конвульсии, пробегающие по телу Терезии, становились более частыми и продолжительными. Она с такой силой сжимала его руку, что он стонал от боли вместе с ней.

– В нее вселился дьявол, – восклицала повитуха, дежурившая у кровати. Она брызгала в лицо Терезии болотной водой, шептала слова заклинания, но бес не хотел уходить из тела банкирши.

Терезия мучилась больше суток. Когда же она испустила последний вздох, то еще долго звенели в воздухе прощальные слова:

– Фран…

Все решили, что так она простилась со своей мечтой о Париже и желанием стать императрицей Франции.

Мальчик, рожденный Терезией, прожил три дня и умер от водянки мозга.

Бомбель был безутешен. Он не желал никого видеть. Закрылся в комнате и плакал. Он считал себя виновным в смерти жены, потому что его ребенок убил Терезию. На этот раз его семя оказалось смертоносным. Наверное, та ненависть, которую он питал к Иссидоре, вернулась обратно и погубила самое главное богатство Бомбеля – его незабвенную Терезию. А, может, виной была его ревность, его беспочвенные подозрения в измене. Что теперь гадать? Остается только плакать и каяться в содеянном. Ему предстоит всю жизнь нести крест вины. Хватит ли у него сил не сломаться под этой тяжестью? Ах, почему он не умер вместе с Терезией? Лучше бы он умер…

Но, разве можно спорить с Творцом и указывать Ему, что лучше, что хуже. Раз Бог решил, что Терезия должна уйти, а он должен остаться и жить, значит нужно принять Его волю и смириться.

– Да, я должен жить ради детей, – сказал Бомбель немного успокоившись. – Я возьму себя в руки… Пока у меня нет сил, но потом… скоро… все встанет на свои места… или не встанет, но будет легче…

Хорошо, что Николя ведет дела… Ему тоже нелегко, он любил Терезию. Они были близки, он это знает. Не осуждает, а теперь, как никогда чувствует к Николя привязанность.

Они долго стояли у могилы, обнявшись, и плакали, как маленькие дети, которые остались без любящей мамы. Даже Ижен, которого он приставил охранять Терезию, подпал под ее очарование. Он был бледен, смотрел перед собой невидящим взглядом и твердил:

– Какая несправедливость. Какая жестокая несправедливость… За что? За что?

Ижен волочился за Терезией. Она ответила ему взаимностью. Они страстно целовались в одном из потайных коридоров. Дело чуть не дошло до постели. Их остановил ребенок, толкнувший банкиршу изнутри. Она вскрикнула от боли, оттолкнула Ижена.

– Что случилось? – спросил он побледнев.

– Я беременна, – ответила Терезия так, словно Ижен был отцом этого младенца.

Он окаменел, а она поправила подол и ушла, качая бедрами.

Эти воспоминания не дают Ижену покоя. Каждая мелочь в доме банкира напоминает ему о чуть было не совершенном грехопадении. Чтобы избавиться от душевных мук, нужно поскорее бежать из этого дома. Уехать на время из Орлеана, чтобы потом все начать сначала.

Он пожал руку Бомбелю, сказал:

– Крепитесь, мой дорогой… – и ушел, убежал, исчез, чтобы освободиться от своего влечения, мимолетного увлечения, и увлечься кем-то другим…

Ижен не любил постоянства. Свобода была главным его двигателем, стержнем, на котором держалась его жизнь. Жизнь авантюриста, искателя приключений, каковым Ижен, в сущности, и был.

Он не представлял, как можно жить с одной женщиной, когда вокруг столько красоток, готовых к любовным приключениям. Времени не хватит, чтобы прикоснуться к каждой из ждущих чувственного наслаждения богинь. Но можно хотя бы попробовать сделать счастливыми самых достойных…

…Бомбель отказался участвовать в ежегодном карнавальном шествии. Было принято решение короля в этом году не выбирать. Из всех претенденток на звание королевы самой достойной оказалась графиня Иссидора Монтенуово – синеокая креолка, рожденная в Луизиане.

– Иссидора повторяет мой путь, – сказала Альбертина, глядя на дочь. – Ей остается встретить молодого графа и влюбить его в себя…

– Мне кажется, что граф у нашей Иссидоры уже есть, – Вильгельм обнял Альбертину за плечи, – Взгляни на кавалеров, толпящихся у ее трона. Не каждый отважится броситься в огонь любви. Думаю, Иссидора сама должна сделать шаг навстречу своему счастью.

– Должна… – Альбертина улыбнулась своим мыслям.

В это время Иссидора спрыгнула вниз в объятия молодого офицера, поцеловала его в щеку, спросила с улыбкой:

– Хочешь стать моим пажом?

– Хочу.

– Я пошутила, – она попыталась вырваться.

– А я – нет, – он сжал ее в своих объятия. – Я не отпущу вас, королева.

– Тогда скажи, венские кружева из сундуков Луизы подойдут для свадебного наряда?

– Они украсят вас, королева.

– А какое твое самое любимое слово? – спросила она с вызовом.

– Любовь, – ответил он. – Других слов я не знаю.

– Как тебя зовут?

– Наполеон, – он улыбнулся. На щеках появились ямочки. – А, если без шуток, я – граф Шарль Рене де Санвиталь.

– Граф Шарль Рене, – повторила Иссидора. – Мне нравится твое имя. А тебе?

– Мне нравитесь вы, королева Иссидора Монтенуово. Я давно за вами наблюдаю, тайно слежу за вами, – улыбнулся. – Я впервые увидел вас в доме Бомбеля. Я был частым гостем господина банкира. Я ловил каждый ваш взгляд, но вы меня не замечали. Я пытался заговорить с вами, но госпожа Терезия вас все время куда-то отсылала. Она вас побаивалась, называла ведьмой. Однажды я за вас вступился, а госпожа Терезия высмеяла не только вас и меня, но и мою ни в чем неповинную матушку, которая не смогла дать мне должного воспитания. Матушка приказала мне выбросить подобные мысли из головы и на время запретила мне сопровождать ее в дом Бомбелей. Но потом смягчилась, поняв, что это – просто детская шалость.

– Странно, я не помню тебя, – она покачала головой.

– Я был мальчиком, а теперь вырос, – сказал он. – Мне двадцать семь лет. Я владею оружием, знаю банковское дело, играю на рояле, владею искусством верховой езды, пишу стихи… Все не то, да?

– Не то, скажи главное, – приказала она.

– Я люблю тебя Иссидора. Люблю почти десять лет, – сказал он, глядя ей в глаза. – Я не жду, что ты скажешь мне «да» сейчас. Я верю, что это однажды произойдет.

– Ты мне нравишься, граф Шарль Рене де Санвиталь. Думаю, мы с тобой подружимся. Не теряй надежду…

Фейерверк окрасил небо яркими красками.

– Виват, карнавал! – закричали жители Орлеана. – Виват, королева!

– Да здравствует, любовь, – сказал Шарль Рене де Санвиталь, целуя Иссидору.

– Любовь… – повторила она…

– Любовь…

Примечания

1

Притяжение двух сердец. Прекрасно!

2

Ру Рояль – улица королей

Content

Елена Фёдорова
Венские кружева

Елена Фёдорова

Госпожа Луиза

Франц Ферстель

Матиас

Вильгельм Монтенуово

Терзания

Ледяное вино

Встреча на ру Бельвиль

Иссидора

Зимний сад на ру Рояль

Жизнь или смерть

В плену страстей

Терезия Бомбель

Королева Луизианы

Огонь любви

Примечания