Драган Мияилович

Девочка и ветер

Некий человек, окончивший свой жизненный путь на земле, оказался перед воротами рая.

Тут его встретил озаренный светом ангел Божий с вопросом:

– Какие раны и шрамы ты несешь оттуда, снизу?

– Раны и шрамы? – Человек начал смущенно осматривать себя справа, слева и наконец, не найдя ни одной царапины, ответил: – У меня их нет.

– Насколько твоя жизнь была пустой и бесцельной, если их нет. Неужели на земле у тебя не было ни одного существа, за кого ты был бы готов к самопожертвованию и страданию?! – сказал ангел и закрыл райские двери перед таким ничтожеством.

© Драган Мияилович, 2016

© Л. Зелькович, перевод с сербского, 2016

© ООО «Издательство «Этерна», издание на русском языке, 2016

I

Через полузакрытые жалюзи в комнату проникал светло-желтый свет уличных фонарей. В полутемой комнате раздавалось тихое равномерное детское сопение. За ритмом невинного дыхания внимательно следил коричневый плюшевый мишка с книжной полки, рядом с раскрасками и карандашами. На улице уже безоглядно царила серая осенняя скандинавская ночь. Стоило ветру подуть сильнее, как за окном омытые ледяным дождем голые ветки деревьев с шумом сгибались, рисуя в комнате подвижные тени. Полоска света на миг пробежала по потолку, а потом, скользнув по розовым обоям, задержалась на спящем детском личике.

На румяной щечке четырехлетней девочки тихо спала золотая прядь волос, разметавшихся по отороченной кружевами шелковой подушке, а другая щека почивала в тени на белом тонком запястье.

Девочка невероятно походила на ангела. И имя у нее было – Ангелина. Казалось, что она сошла с одного из полотен Микеланджело, сбежала из хора херувимов перед престолом Создателя и слетела в голубоватую полутень комнатки на периферии Гетеборга.

Надув румяные губки, девочка безмятежно спала, но иногда ее ресницы вздрагивали – кто знает, что она видела во сне. Невинный детский сон – царство без границ, где возможно все, о чем ни пожелаешь, где и невозможное возможно, где все чисто и гармонично, особенно если дети отходят ко сну на волнах сказки и нежных колыбельных песен.

Ангелине никогда не рассказывали сказок, не пели колыбельных.

Она сама себе придумывала сказки, глядя перед сном в звездное небо на потолке над своей кроватью. Однажды, а такое случалось нечасто, мама вернулась из города в хорошем настроении, неся под мышкой упаковку самоклеящихся флуоресцентных пластмассовых звезд:

– Ангелина, смотри, что тебе мама купила!

– Что ты мне купила? – Девочка с любопытством посмотрела на нее большими голубыми глазами, нетерпеливо пытаясь открыть пластмассовую коробку.

Взобравшись на стол, хрупкая молодая женщина, возраст которой нелегко было определить – где-то между двадцатью и двадцатью пятью годами, – в каком-то детском восторге распределяла по потолку и приклеивала серебряные звезды, предварительно освобождая их от пленки, в которую они были упакованы.

Клочки тонкой пленки, словно снежинки, летали по комнате, подхваченные дуновением легкого ветерка.

– Мама, смотри, падает снег! – восторженно смеялась девочка.

В детской памяти такие моменты не стираются и остаются навсегда запечатленными в прекрасной мозаике самых дорогих воспоминаний. Они сопровождают детей в течение всей жизни, чтобы потом, в будущем, когда на них свалится груз житейских забот, страданий и разочарований, у них было спрятанное сокровище, способное заменить серость и грубую банальность будней.

– Ангелина, подай мне ножницы!

– Вот, мама, возьми.

– Куда нам наклеить эту звезду?

– Туда, слева, к стене.

– А месяц?

– Тут, над моей головой, – радостно восклицала девочка.

Серебряный серп месяца был поставлен точно на место, которое определила Ангелина, и все напоминало невинную детскую игру, которой наслаждались обе. Большая девочка – мама, увлеченная игрой, приклеивала звезды все быстрее, а маленькая девочка – дочка радостными возгласами одобряла каждое действие матери.

Потом они долго танцевали посреди комнаты, держась за руки, кружась по маленькому синему ковру, все быстрее и быстрее, а их звонкий смех волнами перекатывался через открытое окно на улицу, освещенную солнцем.

Пока девочка спала блаженным детским сном, в соседней комнате за кухонным столом сидели ее родители. Их мучили совсем другие заботы. Отец, худощавый, ширококостный мужчина, с изможденным, небритым лицом, невысокий, буквально на пару сантиметров выше матери, резким движением поднялся из-за стола и нервно стал расхаживать по кухне:

– Ивана, с кем я живу! Хочешь дозу, а сама ничего сделать не можешь. У тебя был целый день, чтобы найти немного порошка, а ты дождалась полуночи! Где сейчас его искать?! Можешь названивать до завтра, ничего у тебя не выйдет.

– Заткнись! – Она посмотрела на него пустым взглядом, в который раз набирая номер телефона.

– Алло!

– Это ты, Томас?

– Да, это Томас. Дежурный стригаль заблудших овец. Спаситель мертвых!

– У тебя есть немного?

– Зависит – чего?

– Ты отлично знаешь. Прошу тебя, помоги мне. У меня ломка такая, что можно сойти с ума, я больше выдержать не могу.

– Ладно.

– Я тебе этого никогда не забуду! Да. Приедем через полчаса. – Она победоносно посмотрела на Стефана. – Вот тебе, засранец, кто ни на что не способен! У меня есть друзья, а твои где? – Ивана ликовала.

– Молодец! – оживился Стефан.

– Приготовь Ангелину, мы не можем оставить ее одну.

Они, как фурии, влетели в комнату, в которой спала девочка. Ребенок лежал, отвернувшись лицом к стене. В невинном детском сне девочка пукнула. Маленькая, дивно вылепленная ступня высунулась из-под одеяла.

– Ангелина, быстро вставай, нам надо пойти в одно место!

Девочка в ответ свернулась калачиком, втянув обнаженную ногу под теплое одеяло.

– Ну, давай же, вставай, мы недолго, быстро вернемся.

– Пусти меня, я хочу спать, – в дремоте просил полуразбуженный ребенок, пока мама торопливыми движениями натягивала ей поверх пижамы цветной джемпер.

С обуванием дело обстояло сложнее, поскольку ребенок безвольно повис, опустив расслабленную ножку, на которую отцу никак не удавалось натянуть ботиночек.

– Ради бога, что ты так разомлела, как идиотка?

– Я хочу спать, – умоляющим голосом Ангелина пыталась дать им понять, как сильно она хочет вернуться назад, в постель.

– Будь хорошей девочкой, папа купит тебе игровую приставку «Нинтендо».

– Как ты купишь, когда у тебя никогда нет денег?

– Будут! Завтра один человек вернет мне долг. Пошли…

По пустынным ступенькам дома, жильцы которого уже давно спали, эхом раздавались спешные шаги несчастной семьи, которая, кто знает, по чьей вине или по чьей прихоти, свернула в жизни на кривую дорожку в никуда. Входная дверь с треском захлопнулась за ними, пропустив их в серую, дождливую ночь. Отец, натянув на голову капюшон, нес ребенка на руках к машине, мать трусила рысцой за ними.

– О, черт побери, я забыл ключ!

– Где твои мозги, осел! – огрызнулась мать.

– Подержи Ангелину, я быстро.

Девочка прижалась к матери, ища теплого укрытия. Мелкий дождь, подхваченный ветром, капал на лицо девочки.

– Вы меня вообще не любите, – капризно шептала она, все крепче прижимаясь к материнскому плащу.

– Мы тебя любим. – Материнский голос слился с шумом проезжающего мимо автомобиля, который пронесся по луже рядом с тротуаром и обрызгал их ледяной водой.

– Кретин! – выругалась молодая женщина вслед стремительно умчавшемуся за поворот лихачу.

– Смотри, мама, что он мне сделал, – заплакала Ангелина.

– Высохнешь, мы быстро вернемся.

В этот момент подошел Стефан с ключом от автомобиля.

– Залезайте! – крикнул он, пропустив их на заднее сиденье, и нажал на газ.

На пустынных улицах почти никого не было. Иногда какой-нибудь запоздалый прохожий, втянув голову в воротник, торопился поскорее спрятаться от ледяного дождя, который, казалось, пробирал до костей, под защиту своего дома.

Порывы ветра гоняли сухие листья. Желтый свет уличных фонарей болезненно и бессильно пробивался сквозь густую голубоватую изморось, отражаясь на мокром асфальте.

В машине было холодно. Еще неделю назад Стефан заметил, что в его старом «опеле», которому уже давно было место на свалке, не работает печка. За неимением денег он не обращал на это внимания. Проблема была в лобовом стекле, оно часто запотевало изнутри, поэтому Стефану приходилось постоянно протирать его правой рукой, а левой – придерживать руль. Где когда-то было радио, торчали вырванные провода. Стефан был должен за последние две дозы героина, но искусно избегал встречи с местными наркодилерами, однако они подкараулили и влепили ему пару тумаков. Пытаясь согреться, девочка прижималась к матери, положив маленькую золотистую головку на ее плечо.

– Мама, мне холодно. – Она почти стучала зубами, чувствуя, как колючие мурашки холода ползут по спине вверх, к кудрявым прядям волос.

– Потерпи, сейчас уже приедем, – подбадривала ее мать.

Вскоре они добрались до Гордстена[1].

– Пойдем вместе, – сказал Стефан.

– Видишь, я тебя не обманула, – добавила Ивана. – Сейчас согреешься.

Ангелина не произнесла ни слова. Она послушно шла между ними, устало наблюдая, куда ее ведут. Стефан нажал на звонок входной двери.

В дверном проеме Ангелина увидела рыжего толстого мужчину, который одним своим видом вызвал у нее чувство неприязни, и она еще сильнее прижалась к матери. Над животом, обросшим желтоватыми вьющимися волосами и волнообразно свисающим поверх кожаного ремня, была закатана наверх серая хлопчатобумажная майка. С крупного накачанного плеча, разинув пасть и высунув язык, насмехался наколотый зеленый дракон.

– Смотрите, кто к нам пришел! Семейка списанных в полном составе! Заходите!

Они прошли вслед за мужчиной с коротко остриженным затылком в полутьме коридора в гостиную. Тяжелый запах алкогольных испарений, пота и сладковатый аромат марихуаны до краев наполнили задымленную комнату. На полу лежали разбросанные газеты, банки от пива и пепельница, полная окурков. На диване, заваленном тряпьем, сидели неподвижно, подобно гуру, двое молодых людей со стелянным взглядом.

– Привет, Стеф! – обратился один из них к Стефану, протягивая длинную худую руку.

– Привет!

– На что тебе здесь эта малявка? Не рано ли она начала?

– Готовь ее к «Гиннессу»[2], – добавил другой, сминая костлявыми пальцами пустую алюминиевую банку.

– Малышка-вундеркинд.

– Ты мог отправить Ивану одну, а сам бы остался в своей берлоге и смотрел за ребенком, – загромыхал Томас, шлепнув Ивану по заднице. – Не бойся, ничего страшного с ней бы не случилось. Она выносливая.

– Дурак! – Ивана оттолкнула дерзкую руку.

– Ну что ты возмущаешься? Попка – не мыло, не смылится. Осталось бы и для него. Впрочем, он больше уже и не может. Разве не так? Признайся, – поддразнивали они Стефана и хохотали.

– Мама, я боюсь! – Девочка прижалась к матери, интуитивно чувствуя, что беседа с этими грубыми людьми ни к чему хорошему не приведет. Ангелина смотрела на троих мужчин с осуждением и страхом, давая им ясно понять, какие чувства они у нее вызывают.

– Смотри, как насупилась. Должно быть, ты делал ее в состоянии абстяги[3], – смеялся Томас, указывая на свободное место, где они могут расположиться.

– Мама, когда мы пойдем домой? Я боюсь, – шепнула матери на ухо девочка.

– Тебе нечего бояться, это наши друзья.

– Они нам не друзья. Смотри, какие они! – упорно настаивала Ангелина.

В душах маленьких детей есть встроенный защитный механизм, с помощью которого они интуитивно и безошибочно отличают хороших людей от плохих. Сияющим ясным взглядом они ищут человека среди взрослых. В чьих глазах они угадывают доброту и душевную гармонию, к тому бросаются в объятия, а кого-то с недоверием избегают. В сердце, как на точнейших весах, дети взвешивают, кто и в какой мере достоин их доверия.

– Чего желают господа? – постукивая пальцем о стол, спросил у них Томас.

– У тебя есть немного белого[4], чтобы разогнать эту скуку?

– Есть! Доставай капусту[5].

– Вот тебе двести крон.

Стефан вытащил из кармана две смятые банкноты и протянул их дилеру. Тот взял их и бросил на стол. Одна отлетела на пол к пустым банкам и паре черных грязных носков.

– Что это? – Томас смотрел на него повелительно и с презрением, гримаса отвращения появилась на одутловатом, изрытом оспинами лице.

– Подожди до завтра. Завтра мне один человек вернет долг.

– Пошел вон, прохвост!

– Послушай меня!

– Не хочу тебя слушать. Завтра, когда «один человек» вернет тебе долг, позвони мне. А сейчас подбери эту мелочь, и чтобы я тебя здесь больше не видел. Подбирай, кому говорю!

Стефан нагнулся, чтобы поднять банкноту, и в этот момент громила пнул его сзади ногой. Несостоявшийся покупатель, потеряв равновесие, упал под стол, ударился головой о нижнюю перекладину стола и ободрал нос.

– Томас, ты ненормальный! – вскочила с криком Ивана, схватив его за мясистое запястье.

– А ты, засранка, сиди, пока и тебе не влетело. – Он оттолкнул ее назад в ободранное кресло, с которого она только что пыталась подняться.

Перепуганная Ангелина всхлипывала, вся дрожа. Два чистых ручейка слез лились по ее щекам. Эти люди в прокуренной комнате, из которой их выгнали на улицу, не стоили невинных детских слез.

II

Мария Савич жила в двухкомнатной квартире на Дорчоле[6], одна с дочерью Иваной, едва сводя концы с концами и борясь за выживание. Ей было нелегко, но она как-то выходила из положения. Ее муж, Алекса, сразу же после развода, в поисках куска хлеба оказался в Гетеборге. Найдя работу и квартиру, познакомился со шведкой Линдой, которая была намного моложе его, с ней он жил в гражданском браке, и она родила ему сына. Разница в возрасте, разногласия, когда его балканский темперамент не сочетался с ее скандинавским, и все более частые отлучки из дома привели к тому, что их пути разошлись.

Линда переселилась в Карлштадт[7], а он остался в Гетеборге. Дни казались похожими один на другой, не считая ежегодных отпусков, когда он приезжал в Белград. Каждый день, утром, он уходил на работу, а вечером встречался с земляками в клубах и кафе, где они боролись с ностальгией и забывали о ежедневных проблемах, заливая их виски и замечательным пивом «Карлсберг». Неудовлетворенность жизнью и монотонность будней казались ему неразрешимыми проблемами, поэтому он много пил.

В середине июля, по дороге в Бело-Поле[8], откуда был родом, Алекса появился в Белграде, чтобы ненадолго увидеться с дочерью. Каждый год он удивлялся, насколько она выросла и изменилась. Смотрел на нее и не понимал, что жизнь проходит быстро, а детство длится так недолго.

– Ивана, это твой отец. Обними его, не бойся, – сказала ей Мария ледяным голосом, свидетельствующим, что все чувства к нему она давно похоронила.

Дочка, смущаясь, смотрела на него исподлобья, держалась за спинку стула и не решалась подойти.

– Это тебе! – Он протянул ей красиво упакованный подарок. Но ее руки не взлетели навстречу яркой подарочной обертке, а остались крепко прижатыми к стулу.

Алекса взял ее на руки и поднял высоко над головой. Она не ответила на поцелуй, но улыбнулась краешком губ.

– Ты не рада папе?

– У меня нет папы! – в тот день она больше ничего не сказала, до самого ужина. Он пробыл у них недолго, двери за собой закрыл необычайно тихо, как будто извинялся или стыдился.

Когда вуаль первых сумерек накрыла оконные проемы, Ивана легла на диван, положив голову на колени Марии, и тихо, с какой-то хрустальной грустью в голосе, очень серьезно спросила мать:

– Мама, а он правда мой папа?

– Да, счастье мое. – Ивана почувствовала, как мамины пальцы гладят ее по затылку.

Семнадцать весен и зим пролетело, и Ивана превратилась в стройную черноглазую девушку, ей вслед оборачивались молодые люди, желая обратить на себя ее внимание. Все чаще она стала пропадать из дома и общаться с сомнительными типами, ежедневно устраивая словесные баталии с матерью. И вот однажды, с адресом отца в руке, с небольшим туристским рюкзаком за плечами, ниоткуда и без предупреждения она появилась перед дверями квартиры отца в Гетеборге. На ее настойчивый звонок никто не ответил, поэтому она позвонила в соседнюю дверь. Небольшие познания в английском языке позволили ей понять, что Алекса, вероятно, на работе и вернется только после пяти вечера. Ивана достала из рюкзака последний оставшийся бутерброд, поела и стала ждать. Ожидание казалось бесконечным. Всегда, когда мы кого-то ждем, минуты текут еле-еле, время останавливается, переходя в состояние покоя, и, следя за медленным передвижением стрелок на часах, мы начинаем понимать глубину своего бессилия и вкус одиночества. Когда сумрак обнял своими темными лапами двор перед домом, почувствовав, как холод забирается под майку и щекочет бока, Ивана вошла в дом и села на ступеньки перед квартирой Алексы. Где-то около половины десятого хлопнула входная дверь подъезда и послышался стук шагов, поднимающихся наверх. Она сразу же почувствовала, что это он. Сначала появилась его макушка с уже поредевшими волосами и почувствовался легкий запах спиртного, потом – крупная мозолистая рука, держащаяся за перила, и, наконец, его удивленный взгляд.

– Здравствуй, папа!

– Ты? Ивана! Ты откуда?

– Вот, приехала. Ты мне нужен.

– С кем ты приехала?

– Одна. На поезде, через Будапешт и Прагу.

Он обнял ее. Его жесткая щетина обожгла лицо. Девушка ощутила какой-то кисловатый запах. От него пахло трактиром и женщинами. Запах душил ее, она почувствовала какую-то тошноту в желудке, какое-то неприятие, но ничего не сказала. Ивана не таким его себе представляла.

– Пожалуйста, заходи!

Он открыл дверь и вошел первым. Квартира была запущена, в страшном беспорядке. Через приоткрытую дверь она увидела, что на полу стоит пепельница, полная окурков, валяется несколько счетов и какой-то порнографический журнал, который Алекса поднял вместе с перекинутыми через спинку дивана брюками и отнес в ванную.

– Прости за беспорядок. Я утром проспал, побежал на работу, не успев прибраться в квартире. Почему ты не сообщила мне, что приезжаешь?

– Хотела сделать тебе сюрприз.

– На сколько ты приехала?

– Я не планирую возвращаться. Остаюсь у тебя.

– Как ты себе это представляешь? А что на это скажет мама?

– Мне семнадцать лет. Скоро я буду совершеннолетней. Моя жизнь – это моя жизнь, и мне решать, как ее прожить. С Марией жить я больше не могу. Она мне не верит, постоянно следит за мной: чем я занимаюсь, с кем дружу, устанавливает мне правила, когда можно выйти и когда вернуться домой, будто я маленькая. Знаешь песню: «Правила, правила, вы меня достали, да…»

– Хорошо, Ивана, но она – твоя мать. Она должна заботиться о тебе.

– Папа, ты хорошо знаешь, какая она зануда. Если бы это было не так, ты бы от нее не ушел.

– Чем она занимается?

– Устроилась на работу в кафе напротив футбольного стадиона.

– Она одна?

– Думаю, что нет. Время от времени встречается с каким-то тренером молодежной команды.

– Извини, я не спросил тебя, ты голодна? Хочешь есть?

– Можно. Проголодалась, пока тебя ждала.

Пока Ивана мыла оставшуюся со вчерашнего дня посуду, Алекса приготовил ей омлет с сосисками и поставил на стол.

– Старик, мне пришла в голову одна идея. Это знаменательный день. Если я когда-нибудь напишу книгу, она будет называться «Первый ужин с отцом»! Класс! А?

В течение нескольких следующих дней Алекса в полицейском управлении и миграционной службе получил все необходимые бумаги и разрешение на временное пребывание для дочери и записал ее на интенсивный курс шведского языка.

Когда август приблизился к зениту и на аллеях стали желтеть первые листья, напоминая о скором приближении осени, Ивана пошла учиться в техникум. Она была сметливой девушкой и очень быстро вписалась и в компанию, и в учебный процесс, хотя большого рвения к занятиям не проявляла. Благодаря тому что во время уроков она была сосредоточенна и внимательно слушала, что говорят преподаватели, дома выполняла только обязательные задания. Отец возвращался с работы довольно поздно, а день казался необычайно длинным, поэтому его надо было чем-то заполнить. Ивана все чаще проводила свободное время с компанией на Авеню[9] и в большом торговом центре рядом с железнодорожным вокзалом. Она покрасила волосы в белый цвет с фиолетовыми прядями, красивой формы пупок украсила пирсингом с искусственным хрустальным камнем.

Тут, в «Фемане», за несколько дней до рождественских праздников, она познакомилась со Стефаном. Он был старше ее на несколько лет и носил шикарную куртку «Дольче и Габбана». Она как раз прикуривала сигарету, когда он к ней подошел.

– Можно и мне огоньку?

Молча она протянула зажигалку, смерив его взглядом с головы до пят. Черноволосый, невысокого роста, но привлекательный и полный какой-то внутренней энергии, он показался ей интересным.

– Ты не представляешь себе, как меня привлекают девушки, которые курят «Принц»!

– Почему?

– Потому что они – принцессы, – сказал он ей, улыбнувшись. – Можно пригласить тебя куда-нибудь выпить?

– Если ты угощаешь, я не смогу тебе отказать, – ответила она с загадочной улыбкой.

Они вошли в небольшое кафе на углу. Стол у окна был свободен, как будто заказан специально для них.

– Как тебя зовут?

– Ивана.

– А меня – Стефан.

– Где ты живешь?

– В Хьельбу[10]. А ты?

– В Бископсгордене[11].

– Чего желаете? – прощебетала над их головами официантка.

– Фруктовый коктейль, – ответила Ивана.

– А мне – эспрессо американо, – заказал Стефан.

Девушка внимательно наблюдала за ним, пока он без устали рассказывал о себе, о своих взглядах на жизнь и на людей, радуясь, что встретила такого интересного человека, который помог скрасить монотонность зимнего серого дня. «Как непредсказуема жизнь: еще пять минут назад мы и не подозревали о существовании друг друга, а теперь, смотри, он открывается передо мной, как на исповеди. Интересный тип», – мысленно заключила Ивана.

– Хочешь, я покажу тебе свою дыру?

– Не сегодня. Мне надо домой. Есть дела.

– А на праздники? Я организую рождественскую вечеринку. Обещаю, будет кул[12]. – Он был настойчив.

– Ладно! Договорились.

Так все и началось. В Сочельник город был укутан в торжественную белую мантию. Весь день снежная мука, разносимая ветром, сыпалась, как из дырявого мешка, и покрывала улицы.

Под сапогами Иваны поскрипывал снег, расстояние от автобусной остановки до квартиры Стефана она измерила мелкими шажками.

– Я знал, что ты придешь, – он не скрывал радости, что видит ее.

– Как ты знал? Я могла бы и не прийти.

– Принцессы всегда выполняют обещания.

Несколько молодых людей и девушек танцевали под мелодию, льющуюся из магнитофона, ритмически покачиваясь в такт музыке. Девицы измерили новенькую любопытными взглядами.

– Народ, я хочу вас познакомить. Это Ивана.

Первой к ней подошла длинноногая блондинка, на голову выше ее, худая, как сушеная вобла.

– Я – Сара. Добро пожаловать в Компанию списанных.

– Почему в Компанию списанных?

– Хочешь ликер? «Бейлис»?

– Можно. Спасибо.

Рукой с черными накрашенными ногтями Сара протянула ей стакан с ликером.

– Ты в схеме со Стефаном?

– Не понимаю. В какой схеме?

– Трахаешься с ним?

– Да нет, как тебе такое взбрело в голову?!

– Знаешь, лучше хоть какой мужик, чем никакой. А он вообще-то неплох, поверь мне.

В этот момент подошел Стефан и пригласил ее на танец. Он тесно прижался к ней, и она чувствовала теплоту его тела, ей это нравилось. Запах его одеколона «Армани» смешивался с сигаретным дымом, а приглушенный свет в комнате давал ощущение тепла и интимного расслабления. После обеда все расселись по креслам и принесенным из кухни стульям.

– Настало время десерта, – смеялся Петер Палмгрен, доставая из карманов куртки какие-то свертки. – Можете, по желанию, лакомиться, летать или пастись. Есть сладости, белое и травка. Каждый выбирает по душе.

– Стефан на спиде[13], а ты? – шептала ей на ухо Сара.

– Я – иногда джойнт[14].

– Ты как тот воробей, который ничего не чувствовал, – захихикала Сара.

– Какой воробей?

– Сейчас услышишь. Фугашили[15] медведи под дубом на опушке леса. Увидел их воробей, таких расслабленных и веселых, и начал просить, чтобы и ему дали один джойнт попробовать. Ему дали, а он затягивается и затягивается. «Что чувствуешь? – спросили у него медведи, когда он закончил. – Ничего? Как это ничего?» – удивились медведи и дали ему еще один. Выкурил воробей, успокоился, смотрит в пустоту. «А что сейчас чувствуешь?» – «Ничего». – «Как ничего?» – удивляются медведи. «Ничего! Ни клюва, ни ног, ни крыльев – ничего!»

Комнату разорвала громоподобная волна смеха. Петер из пакетика доставал ароматную травку, предлагая Иване взять первой. Сара щелкнула зажигалкой, Ивана сделала первую затяжку, и сладкий запах марихуаны смешался с ароматами духов, алкогольных испарений и пота.

Несколько из них сидели на полу рядом с чем-то, что напоминало кальян. С откинутыми назад головами, втягивая дым до глубины легких, они передавали друг другу трубку, насаженную на длинный шнур.

– Хочешь попробовать? – Петер протянул ей трубку.

– А это не опасно?

– Ничего более безобидного я не мог бы тебе предложить. Возьми, не бойся.

Она послушалась и села рядом с Петером. К ним присоединился и Стефан, сев над ней и обняв ее ногами. Она зачарованно ждала, что с ней произойдет. Ничего не происходило, только казалось, что эта ночь длится бесконечно долго. День Рождества уже перевалил далеко за полдень, когда она проснулась. Первое, что увидела, была ладонь Стефана, лежащая на ее нагом бедре. Вчерашняя веселая компания лежала на полу кто где успел. Петер Палмгрен невозможно храпел, перекинув босую ступню через Сарину руку, блестящую черными лакированными ногтями.

III

На шестой день рождения бабушка Мария приготовила для Ангелины скромный праздник, на который пригласила нескольких своих подруг и троих соседских детей, с которыми чаще всего играла Ангелина. На красиво украшенном торте весело мерцали шесть маленьких стеариновых свечек, их блеск отражался в нетерпеливых детских зрачках.

– Где Ивана? – спросила тетя Магда, бабушкина соседка, жившая этажом ниже.

– Сказала, что придет в два. Сейчас уже полчетвертого. Больше ждать не будем, – ответила Мария, поставив торт на стол. – Давай, Ангелина, душа моя, задувай свечки!

Девочка полной грудью вдохнула воздух, язычки пламени наклонились в сторону. Комната наполнилась веселыми детскими голосами.

– С днем рождения! – Все громко смеялись, обнимая Ангелину.

Лето было на исходе, теплые солнечные лучи приятно ласкали тех, кто предавался этому удовольствию, поэтому женщины вышли на балкон попить кофе и поболтать, предоставив детям всю квартиру целиком, чтобы они могли вдоволь наиграться. Дети с криком бегали наперегонки, догоняя друг друга, отдавшись волшебству игры, никем не одергиваемые, зная, что толстая Магда, живущая снизу, занята разговором с другими женщинами на балконе. Пол трещал под их ногами, дети шумели и не заметили, как приоткрылась дверь, впустив Ивану с небольшой, красиво упакованной коробочкой под мышкой.

– Мама! – Запыхавшаяся, с лучиком солнца в светлых волосах цвета спелой ржи, полетела к ней в объятия Ангелина.

– С днем рождения!

Нежная печать от губной помады осталась на щеке девочки.

– Что ты мне купила?

– Открой подарок, увидишь!

Ангелина проворно сняла упаковочную бумагу, оценила подарок и вопросительно посмотрела на мать грустным взглядом неоправдавшегося ожидания.

– Что это, мама?

– Это книга «Пеппи Длинный чулок».

– Почему ты мне не купила приставку «Нинтендо»? Помнишь, ты мне обещала.

– У меня не было денег.

– Я знала, что так будет!

– Давай играть, я завтра одолжу тебе свой «Нинтендо», – потянула Ангелину за рукав Тея, девочка с крупными миндалевидными глазами, с которой они вместе ходили в детский сад.

В то же время на балконе проходил желчный разговор. Толстая Магда, съев второй кусок торта, соскребала крем с синего фарфорового блюдца, доверительно говоря хозяйке:

– Дорогая моя, да поможет тебе Бог. Нелегко тебе. Я тебя полностью понимаю. Если бы речь шла о моем ребенке, не знаю, что бы я сделала.

– У меня душа болит за Ивану! Я все испробовала, не помогает. Даю советы, а ей в одно ухо влетает, в другое вылетает. Прошу, умоляю, она сегодня послушает, а завтра снова все по-старому. Больше верит тому идиоту, чем мне.

– Все наркоманы одинаковы. За наркотик продадут и отца, и мать. На все готовы пойти. Пару дней назад в нашем доме обокрали подвал. Посрывали замки и все, что было ценного, унесли. Мы подали заявление в полицию, все знают, что это дело рук Стефана или он стоит за всем этим, но полиция ничего не предпринимает.

– Мой сын на прошлой неделе в пять утра, когда шел на работу, видел его на автобусной остановке в Хьельбу, под наркотиками, замертво лежащим на скамейке.

Приоткрыв дверь на балкон, Ивана улыбнулась им лепестками обведенных помадой губ. Застигнутые врасплох, женщины онемели, слова застыли в воздухе. Секунду, как замершие гусыни, они седели на плетеных стульях, держа в руках чашечки с кофе, пораженные, неуверенные, что и сколько из сказанного дошло до уха Иваны.

– Добрый день, тетя Магда! Добрый день, госпожа Ева! Здравствуй, мама!

– Добрый день, куколка! Мы так рады тебя видеть!

Все натянули на лица маски сердечности и пытались скрыть неприятность момента. Ивана мысленно представила себе картинку, как толстая Магда мучается, пытаясь натянуть тесную маску на свое оплывшее и покрасневшее, как свекла, лицо, и это рассмешило ее до слез.

– Вижу, здесь заседает Триумвират. Разрабатывает план покорения Карфагена.

– Где ты была до сих пор? – спросила ее мать с нотками укора в голосе.

– Я не могла раньше. У меня были дела.

– Может, ты устроилась на работу? – выпустила стрелу госпожа Ева.

– Нет, но я ищу работу, – ответила Ивана, делая вид, что не замечает интонацию вопроса.

– Дитя, приди в себя. Держись подальше от своего пройдохи. Он тебя погубит.

– Есть и хуже, но с полным уважением должна сказать, что вас это вообще не касается. Моя жизнь – это моя жизнь, и у вас нет права копаться в ней. Смотрите за своими детьми.

– Ивана! Так нельзя говорить со старшими, – повысила тон Мария, чувствуя себя неудобно перед гостьями.

– Тогда продолжайте ваши сплетни. Вижу, что я здесь – лишняя, – ответила им Ивана, захлопнув за собой балконную дверь.

Солнце, похожее на огромный апельсин, догорало на западе, а свежая прозрачная изморось опустилась, как голубоватое кружево, на опустевший двор, где, ведя тихий разговор, обиженные соседки провожали уходящий день. У каждого дня свои заботы.

На шестой день рождения, помимо подарка от мамы, Ангелина получила еще несколько игрушек, а от бабушкиных подруг восемьсот крон. Девочка уже была достаточно большой, чтобы понимать ценность денег, и знала, что если откладывать, то на сэкономленную сумму можно купить что-то более дорогое или исполнить какое-нибудь желание. Уже в раннем детстве она осознала, что у желаний есть своя цена и их исполнение зависит от количества имеющихся в твоем распоряжении денег. Когда гости разошлись, она, закрывшись в своей комнате, в задумчивости пересчитывала купюры, ощущая гладкость банкнот, скользящих под ее пальцами.

– Раз, два, три… восемь, – Ангелина складывала купюры одна на одну, улыбаясь и, кто знает, о чем мечтая.

– Бабушка! Сколько еще надо, чтобы купить «Нинтендо»? – Ангелина каждый день пробегала расстояние в триста метров, разделяющих бабушкину и мамину квартиры. Она жила то у одной, то у другой, но в основном ночевала у бабушки, которая стремилась уберечь и спасти внучку, насколько это возможно, горько переживая и страдая за дочь. Со страстным желанием исправить все то, что упустила, воспитывая дочь, она всю себя отдала внучке, максимально посвящая себя этой цели. Для Ангелины Мария была и матерью, и отцом, и воспитателем, и учительницей, и подружкой, и бабушкой, одним словом – всем. Она ухаживала за ребенком, как курица за цыпленком, обнимая и простирая над ней руки, защищая от непогоды и зла, умирая от страха, что какой-нибудь черный коршун – порок неизвестного происхождения – может неожиданно налететь откуда-то и унести девочку туда, откуда нет возврата, как это случилось с ее родной дочерью.

Ребенок связывал ее тонкой ниточкой со смыслом жизни. Оберегая и воспитывая девочку, она втайне надеялась, что золотоволосая внучка каким-нибудь своим поступком или словом, подобным чуду, в ближайшем будущем спасет и свою мать, ее дочь, за которую она так переживала. Мать ясно чувствовала и давно понимала, что только чудо может спасти ее единственную дочь. Мария перебирала воспоминания из прошлого и искала ответ, где и когда была допущена ошибка. Ежедневно бдительным оком бабушка следила за внучкой, когда та играла во дворе перед домом. И если она была занята какими-то делами по кухне и слышала, как Ангелина ссорится с детьми у качелей или плачет, то сразу же все бросала и вылетала на балкон.

– Ангелина, что случилось?

– Михаэла не дает мне качаться!

– Не надо ссориться, – успокаивала бабушка. – Сейчас я вам обеим принесу горячих ватрушек с шоколадом.

Каждое утро она провожала внучку в садик, а после обеда перед калиткой терпеливо ждала, когда та появится на ступеньках.

Через несколько дней после празднования дня рождения Ангелина прибежала к квартире матери и, запыхавшись, постучала в дверь. Она, как ласточка, залетела в квартиру, защебетав радостным голосом:

– Мама, смотри, что я сегодня получила в саду! Диплом за первое место! Я была самой быстрой в беге, быстрее всех детей!

– Браво, золотце мое! Мама знает, что ты лучше всех.

– А ты, когда была маленькая, тоже была лучше всех?

– Да, дорогая. А сейчас, к сожалению, я больше не маленькая.

– Я так и сказала Михаэле, а она мне не верит. Говорит, что я обманываю. Я ей ответила, что не обманываю, потому что бабушка мне говорила, что обманывать нельзя, и Бог с неба видит, когда мы обманываем. А она снова не верит.

– Да оставь ты ее. Лучше дай я тебя спрошу. У тебя в копилке есть деньги?

– Есть восемьсот крон. Я получила от тети Магды пятьсот и от тети Евы триста крон. А это вместе восемьсот. Бабушка говорит, что, когда у меня будет тысяча, она мне добавит еще пятьсот, и мы купим «Нинтендо».

– Ангелина, я бы хотела тебя о чем-то попросить. Можешь ты сделать что-то для своей мамы?

– Скажи что.

– Одолжи мне пятьсот крон до воскресенья. Мама вернет тебе, честное слово.

– А что тебе надо?

– Я хочу купить новые шторы для твоей и моей комнаты. Сейчас распродажи, а потом они будут дороже. Видишь, какие у нас сейчас плохие.

– Но бабушка сказала, что я не должна их трогать, если хочу «Нинтендо».

– Но это же всего на пару дней. Я дам тебе и эти двести, и у тебя будет на «Нинтендо». Прошу тебя!

– Я спрошу у бабушки.

– Нет, ты не должна спрашивать! Она тебе не разрешит. Возьми из копилки, чтобы она не видела, и не говори, что ты мне их одолжила. А потом ты их вернешь в копилку, и все будет в полном порядке. Она даже не заметит.

Ангелина вернулась к бабушке, выискивая возможность незаметно взять деньги. Она чувствовала, что делает что-то непозволительное и что таким поступком обидит свою защитницу, но сладкое желание поступить именно так возбуждало фантазию девочки. Через незначительный, невинный обман она вступала в изменчивый мир взрослых, желая показать матери, что уже достаточно выросла и может ей помочь. А впрочем, через пару дней деньги будут возвращены на место, и все пройдет неприметно.

С последней полки над мойкой, между металлическими банками с мукой, солью и приправами, ей заговорщицки подмигивала маленькая глиняная копилка. Боясь, что у нее ничего не получится, Ангелина молча листала книгу, которую Ивана подарила ей на день рождения, одновременно внимательно наблюдая за передвижениями бабушки. А та как раз выносила из ванной корзину с бельем.

– Я иду в прачечную. Скоро вернусь.

Как только дверь захлопнулась, Ангелина быстро придвинула стул, перебралась с него на стол рядом с мойкой, и копилка оказалась в ее руках. Пять ровных купюр нашли приют в теплом кармане ее бирюзово-синего платья. Смущенное сердце, как испуганный воробей, громко стучало, пока она возвращала на прежнее место белый деревянный стул.

На следующий день, как раз было время обеда, Ангелина играла во дворе, когда ее окликнула бабушка:

– Ангелина, время обедать! Немедленно домой!

Девочка уже и сама почувствовала голод и тотчас взбежала по ступенькам. На накрытом столе дымился желтый куриный суп с фрикадельками из манки. Вымыв руки, девочка заняла свое место за столом, оперлась локтями на белую скатерть из дамаста и стала ждать, когда бабушка нальет ей в тарелку супа.

– Ангелина, ты не знаешь, куда делись деньги из твоей копилки?

– Не знаю! – Собственный голос ее выдал.

– Как это, не знаешь?

– Понятия не имею, где они.

– А Ивана вчера или сегодня приходила к нам?

– Нет.

Глаза пристыженно смотрели в пол.

– Тогда говори, где деньги? Я их не трогала, никто к нам не приходил, значит, их взяла ты. Скажи мне честно, что ты сделала с деньгами?

Побледневшая и испуганная, Ангелина упрямо молчала. По бледным щечкам разлился румянец стыда, и она почувствовала, как волнообразно он покрывает все ее лицо, до скул. Пойманная на лжи, она прятала взгляд, неподвижно глядя на белую фарфоровую супницу.

– Посмотри мне прямо в глаза, маленькая врушка, и ответь на мой вопрос! Разве мы не договорились, что обманывать нельзя? Кто обманывает, тот и крадет, а добрый Бог с неба видит все, что мы делаем. Не так ли?

– Если Бог все видит и если он добрый, почему тогда мама несчастна и у нее никогда нет денег? – Ребенок искусно пытался поменять тему разговора.

– Это ее личный выбор, поэтому она несчастна. Только ты меня не заговаривай и скажи, что случилось с деньгами? Итак?

Ангелина снова утратила дар речи. Все попытки Марии склонить ее к признанию остались безуспешными. Она слегка потянула ее за ухо, заглянув в лицо:

– Говори!

– Я дала их маме. Она мне их вернет, – проговорила девочка, разделяя слова на слоги.

– Садись и ешь. Сегодня и завтра ты не выйдешь из дому. Это будет твоим наказанием. Тебе ясно?

Мария взяла полный половник ароматного супа и налила в тарелку, стоящую перед девочкой. На три огромные фрикадельки, вокруг которых плавали золотистые пятна растопленного куриного жира, капали прозрачные слезы Ангелины.

– Я не голодна, – прошептала она себя под нос. Ее слова унес шум ветра с балкона.

Нет ничего более горького, чем слезы обманутого ребенка.

IV

Теплый июльский день уже перевалил за свою половину, когда Ивана начала просыпаться. Сначала в полутемной комнате она почувствовала волны прохлады, которые щекотали ее по оголенной ноге, а потом, открыв глаза, она заметила решетчатые тени дневного света, переливающегося через прорези опущенных жалюзи, создающие на полу зеброподобные узоры. Когда к ней вернулись слух и зрение, девушка почувствовала, как будто что-то придавило душу, тело и волю, не давая ей подняться с постели. Легкая боль в висках заставила ее снова закрыть глаза, но под закрытые веки сон не возвращался. Зажмурившись, она почувствовала бурление в кишках, сначала тихое попискивание, похожее на мяуканье только что родившегося котенка, а потом все более частые завывания и клокот в самой глубине утробы, – ей страшно хотелось есть. Рядом с ней, повернувшись спиной к стене, глубоко дыша, спал Стефан.

– Вставай! Время просыпаться! – Она толкнула Стефана локтем в бок, он лениво повернулся к ней.

Накинув халат, Ивана пошла в ванную умыться. В зеркале встретилась с отражением своего лица, изучающе осмотрела его, будто оно принадлежит кому-то другому, кого она когда-то давно встречала или видела мельком. Ее двойник, вставленный в раму зеркала, ответил ей таким же взглядом. Белки глаз будто в тумане, прозрачно-бледные выступающие скулы, темно-синие тени под уставшими глазами.

– Боже, на кого я похожа! – вздохнула Ивана, причесав волосы и направившись в кухню. Открыв холодильник, она разочарованно, будто впервые видит подобную картину, рассматривала его внутренности. Он был безнадежно пуст. Кроме трех морковок, пары головок лука и стеклянной банки, на дне которой отражалась желтели остатки персикового варенья, ничего другого, чем можно было бы утолить голод, не нашлось. Подняв крышку хлебницы, она вспомнила, что последнюю горбушку съела вчера вечером на ужин. Голод все больше давал о себе знать, она очистила одну морковку и начала хрустеть оранжевым овощем. Бледная и ненакрашенная, прислонившись к краю мойки, Ивана набила полный рот сладковатой морковкой, но вдруг почувствовала тупую тошноту в животе, поднимающуюся все выше, к горлу, и побежала в туалет, где все из себя вывернула в унитаз.

– Да вставай же, наконец! Видишь, какое время суток?

С трудом ей удалось разбудить Стефана и вытащить его из кровати. Еще сонный, он ленивыми шагами прошаркал к холодильнику, собираясь утолить жажду, но, открыв его, тоже столкнулся с белой пустотой.

– Сока больше нет?

– Ничего больше нет! – ответила ему Ивана. – Мы стали аскетами[16].

– Я схожу в магазин. Чего-нибудь куплю.

Несмотря на то что было очень тепло, Стефан накинул спортивную куртку, на голову надвинул соломенную шляпу и медленным шагом, еле передвигая ноги, направился в магазин. На улице его окатило волной теплого воздуха, это просто ошеломило его. Жара пульсировала перед глазами, запах раскаленного асфальта лез в ноздри и легкие на всем пути до магазина. Это был самый теплый день в том году. Войдя внутрь, он почувствовал облегчение, потому что в магазине работали кондиционеры. Стефан положил в корзину хлеб, маргарин и маленькую коробку яиц, а потом, внимательно посмотрев, где находятся камеры слежения, и убедившись, что его не видно, взял с полки с мясными продуктами упаковку сухой колбасы и молниеносно засунул ее во внутренний карман куртки. Проходя рядом с большим морозильником с мясом и овощами, посмотрел налево, направо, пропустив впереди себя старушку с тележкой, быстрым движением опытного вора схватил замороженного цыпленка и спрятал его под шляпу. Была суббота, и перед кассой образовалась большая очередь из покупателей, которые используют субботний, нерабочий день, чтобы затовариться продуктами. Терпеливая колонна, похожая на длинную разноцветную гусеницу, медленно двигалась к кассе, и как раз когда уже половина пути была пройдена, Стефан почувствовал головокружение, перед глазами забегали огоньки, похожие на светлячков во мраке. Цыпленок под шляпой до такой степени охладил его темя, что он его уже не чувствовал. Надеясь, что все происходящее с ним – временное явление, он продолжил свое медленное движение к выходу. Но когда он был уже пятым-шестым в очереди, его начал пробивать холодный мертвящий пот, его сознание помутилось, и он во весь свой рост растянулся на полу магазина. Продукты из корзинки рассыпались в одну сторону, а шляпа и цыпленок отлетели в другую.

В очереди возникла суматоха, все кто стоял поближе к несчастному, поспешили ему на помощь.

– Помогите! «Скорую»! – кричала испуганная беременная женщина, которая в этот момент как раз выставляла продукты на движущуюся ленту.

– Дайте ему немного воды, чтобы пришел в себя, – добавил господин средних лет в белых теннисных кроссовках, нащупывая у него пульс.

Кто-то из толпы побрызгал ему водой на лицо и шею, и Стефан медленно стал приходить в себя. Сначала он увидел теннисные кроссовки и лес ног вокруг, удивляясь, что это такое происходит и где он находится. Когда к нему вернулось сознание, он не торопясь стал подниматься с пола.

– Сидите и ждите, мы вызвали «скорую помощь», – посоветовала ему кассирша.

– Мне не надо. Все в порядке, – ответил Стефан, направляясь к выходу.

– Ваши продукты! – напомнили ему люди из очереди, подбирая рассыпавшийся товар в корзинку, кто-то подал ему шляпу. Замороженный цыпленок тоже уютно устроился в красной пластмассовой корзинке между маргарином и коробкой яиц.

– Мне они не нужны! – отрезал Стефан и вышел на улицу.

Двадцать пар глаз проводили его с удивлением.

– Что ты принес? – Ивана смерила его вопросительным взглядом, заметив, что он пришел с пустыми руками.

– Вот что! – Он достал из-под полы куртки упаковку колбасы.

– И это все? А где хлеб?

– Ешь без хлеба. Колбаса и так калорийная.

– Рассказывай, что случилось?

– Отстань от меня, чуть голову не потерял из-за какого-то мерзлого цыпленка.

– Какого цыпленка?

– Как оказалось, никакого, потому что я его не принес.

И Стефан рассказал, что с ним случилось, в мельчайших подробностях, вызвав у Иваны чувство болезненного сострадания. А когда он описал полет цыпленка в соломенном гнезде шляпы, они вдвоем смеялись до слез. Волны смеха накатывали на них снова и снова, и они, с настойчивостью заговорщиков, назло тупым завываниям в желудках, на несколько минут забыли о голоде.

V

На маленькой площади перед почтой в Кортедале[17] в тот день было немного прохожих. Воскресенье походило на время сиесты где-то в далеком Средиземноморье, когда все после обеда отдыхают, отдаваясь сладкому блаженству лени и расслабленности, за опущенными жалюзи в своих затемненных домах. В Швеции теплые дни – редкость, пару недель летом, и тогда город пустеет. Выходные дни – это возможность для всех, кто не может поехать на отдых куда-нибудь подальше, выбраться со своими семьями и друзьями на море и на ближайшие озера, которых так много вблизи Гетеборга.

День был теплым, ни дуновения ветра, даже птицы попрятались в густой зелени деревьев со своими желторотыми птенцами, которые чувствовали себя в безопасности под крылом своих пернатых родителей.

На площади, на деревянной скамейке, под липой, лежала, скорчившись, молодая женщина. Она сползла на край скамейки, и, казалось, вот-вот плюхнется в кисловатую лужу под собой: очевидно, ее тошнило.

В зеленоватой луже барахтался на тонких ножках воробей, утоляя голод и радуясь нежданному приобретению. Над молодой женщиной, которая время от времени, когда подступали приступы тошноты, болезненно стонала, наклонилась, подобно ангелу-хранителю, золотоволосая девочка. Она гладила ей волосы, рассыпавшиеся по вымытой дождем скамейке. Вставая на носочки, девочка целовала бледные щеки несчастной и шептала умоляющим голосом:

– Мама, прошу тебя, встань! Пошли домой!

– Ангелина, не могу. Мне плохо. Иди домой и позови папу, пусть он придет. Иди, быстро!

– Я тебя одну не оставлю!

– О! Как мне плохо! Иди, кому говорят!

Старый седоволосый господин выгуливал свою собаку. Пес весело исследовал кусты, растущие по обе стороны парковой дорожки, распознавал запахи предшественников и расшифровывал их негласные сообщения. Потом он и сам поднимал ногу, орошая куст в знак подтверждения и самоличной подписи, что ознакомился с содержанием оставленных записей. Хозяин собаки задумчиво следовал за своим любимцем, с головой уйдя в свои мысли, следуя по лабиринтам воспоминаний из давнопрошедших дней молодости. Вдруг пес дернул за поводок, который выскользнул у мужчины из рук, и, унюхав остатки еды, стремительно рванулся к скамейке, на которой стонала Ивана.

Сделав несколько прыжков, собака оказалась перед Ангелиной, девочка испуганно вскрикнула. Пес только обнюхал ее влажным носом, сосредоточив все свое внимание на воробье, который вспорхнул в воздух, тоже испугавшись неожиданного поворота событий. Именно в этот момент он с наслаждением втягивал непереваренные спагетти в свое проголодавшееся нутро. Махая хвостом, пес начал слизывать розовым языком скудные остатки воробьиного пира. Устремившись за собакой со скоростью, которую позволял его возраст, господин, к своему ужасу, увидел, как его любимец с удовольствием облизывает и жадно проглатывает последние остатки зеленых выделений. Испугавшись за здоровье своего дорогого пса, с гримасой гадливости на раскрасневшемся лице, он схватил поводок и достаточно сильно дернул, оттащив питомца от недолгого собачьего пиршества.

Только сейчас мужчина увидел испуганную девочку с окаменевшим от страха лицом. Две мокрые полоски от слез выделялись на бледных скулах. Голубые глаза смотрели на него с испугом и благодарностью одновременно.

– Девочка, почему ты испугалась? Тарзан – очень добрый и ласковый пес. Он никогда никого не кусал.

Ангелина с недоверием и страхом смотрела на собаку, которая всеми силами пыталась вырваться от хозяина и закончить начатое.

– Погладь его, и увидишь, что он ничего плохого тебе не сделает.

Господин взял маленькую ладошку в свою крупную, ухоженную руку, и они вместе погладили блестящую шерстку упитанного далматинца. Только тогда он заметил молодую женщину, которая глубоко вздохнула и еще больше скрючилась на скамейке.

– Малышка, что ты здесь делаешь? Видимо, эта тетя выпила больше, чем нужно. Нехорошо, когда маленькие дети вращаются в обществе алкоголиков, – шепнул он ей, показывая презрительной мимикой знак, что было бы лучше уйти им вместе.

– Это никакая не тетя, это моя мама, и ей плохо, если хотите знать!

Ангелина воинственно защищала мать, предчувствуя, что гроза еще не прошла и к ним подкрадывается какое-то новое несчастье.

– Было бы лучше, если бы вы ушли вместе со своей проклятой собакой, потому что я боюсь и ее, и вас!

– Извини, я не знал, что это твоя мама. Раз так, я готов вам помочь.

– Как вы нам поможете? Можете помочь мне отвезти ее домой?

– Нет, это просто невозможно! Видишь ли, она просто не в состоянии ходить, а у меня сильная собака, ты не сможешь ее удержать. Давай вызовем полицию и «скорую помощь», чтобы ее отвезли в больницу? – Мужчина вытащил из кармана мобильный телефон.

– Пожалуйста, не вызывайте полицию! – По детскому лицу пробежала тень страха. – Только присмотрите за ней, пока я не вернусь. Я пойду быстро и позову папу. Можете так сделать? Прошу вас!

– Ладно, быстро иди за папой.

Только Ангелина приготовилась бежать, чтобы отыскать отца, как перед ней появилась толстая Магда, бабушкина приятельница и соседка, которая несла из магазина два полных пакета еды. Она недолюбливала Ивану, о чем Ангелине было хорошо известно.

– Что здесь происходит? Неужели эта несчастная снова напилась? Бедная ее мать! Лучше бы она родила камень, было бы на что опереться. Она похоронит и себя, и ее и загубит это бедное дитя, – важно отрапортовала она ситуацию хозяину собаки.

Ангелина, густо покраснев, хмуро посмотрела на подошедшую, почувствовав сильное желание чем-нибудь ткнуть в ее толстый живот, чтобы она растянулась во весь рост на каменной дорожке. Но хорошее воспитание, полученное от бабушки, не позволило это сделать. Магда – бабушкина близкая подруга. Девочка сглотнула ком в горле и тихо ответила:

– Мама не напилась. Ей просто плохо. Прошу вас только присмотреть за ней, пока я не приведу папу. Меня уже нет, – и она со всех ног побежала по направлению к дому.

Прошло достаточно времени. Магда максимально использовала его и в деталях рассказала пожилому господину всю биографию Иваны, а девочки с отцом все не было.

– Как вы думаете, что было бы правильнее сделать?

– Мне надо домой, через час нам надо быть у ветеринара. У Тарзана проблемы с пищеварением, а сейчас и это… – господин брезгливо описал собеседнице, как собака лакомилась рвотой.

– Уважаемый господин, вы видите, что она полумертвая. Лучше всего нам вызвать полицию и «скорую помощь».

– Я с вами согласен.

А в это время Ангелина занималась поисками отца. Не найдя его дома, она помчалась в ближайший ресторан, где он часто проводил время в компании друзей. Не найдя его и там, девочка перебежала через дорогу и, запыхавшись, поднялась на третий этаж дома напротив, где жил Бусе Карлсон, с которым дружил отец. Позвонив в дверь и одновременно нажав на ручку, она влетела в коридор и сразу заметила Бусе, развалившегося в кресле в большой комнате, а перед ним на столе – кучу пустых пивных банок и несколько еще не открытых. Он громко разговаривал с ее отцом, казалось, они спорили о спортивных результатах последнего тура футбольного первенства. Язык отца заметно заплетался.

– Папа, маме плохо, ее рвет, она лежит на площади! Помоги мне привезти ее домой, – завопила она от дверей, едва дыша после быстрого бега вверх по ступенькам.

– Зачем ее привозить домой? Пусть возвращается туда, где провела всю ночь. Н-н-н..ам и здесь хорошо. Правда, Бусе?

– Как ты можешь так себя вести? Вставай! – Она потянула отца за руку.

– Не хочу! Тебе понятно, что я не хочу?

Он вытащил свой указательный палец из ее маленькой ладошки и, взяв пивную бутылку, допил ее до дна. Пенная жидкость с клокотом сливалась в его выпирающий пивной живот, оставляя беловатый след на его небритом подбородке.

– Папа, прошу тебя! – Ангелина, молитвенно сложив руки, судорожно зарыдала. Ее глаза были красными от слез. – Если ты меня любишь, сделай это для меня, приведи маму домой.

– Я тебя… люблю… и поэтому не… приведу маму. Понимаешь? – Затуманенным взглядом он смотрел на нее через горлышко бутылки. – Сиди тут, рядом со своим отцом. – Он толкнул ее, намереваясь усадить на место рядом с собой.

– Папа, мне стыдно. Я стыжусь и тебя, и ее. Вы – не мои родители. Знаешь ли ты, что дети в школе надо мной смеются?

– Скажи ты мне, своему папе, кто над тобой смеется. Я поговорю с их родителями. Получит по роже каждый, кто над тобой смеется. Понимаешь? У тебя есть отец, ты – не сирота. Я им всем покажу! Тебе понятно?

– Тогда пойдем со мной, уберем маму с площади, пока ее не забрала полиция.

– Ты глухая или умственно отсталая? Я тебе уже сказал, что не хочу, и все тут. Каким бы я был мужчиной, если бы нарушал данное слово? Плюнул, а потом слизал? Нет и нет!

– Я тебя ненавижу!

Ангелина резко поднялась и побежала к выходу, хлопнув за собой дверью. Быстрым шагом она поспешила на площадь. Издалека уже заметила, что площадь пуста. Там никого больше не было. Ни пожилого господина, ни пса, ни толстой Магды, ни Иваны. Ангелина села на скамейку и горько заплакала. Ее хрупкие плечи вздрагивали в такт рыданиям, а горькие слезы оставляли след в душе. Откуда-то повеял легкий ветерок и погладил ее по лицу.

VI

В ту ноябрьскую ночь был сильный ветер, нанося на крыши и фонарные столбы мелкий скандинавский снег. Из-за закрытых штор, то здесь, то там, щурились освещенные окна, мерцая, как светлячки, заблудившиеся в снежной ночи и подавая редким прохожим знак, что за ними идет жизнь, спрятанная от любопытных глаз, едва заметная.

В ванне с теплой водой с пеной Ивана купала Ангелину. Теплые облака водяного пара и запах шампуня создавали приятное чувство комфорта, и девочке не хотелось прерывать купание.

– Давай, малышка, выходи. Хватит.

– Мама, пожалуйста, разреши мне еще чуть-чуть.

– Все! Конец! – Ивана спустила воду, вытерла девочку, накинула на нее маленький махровый халатик и на руках отнесла в комнату. Сама легла рядом с Ангелиной, вдыхая запах ее волос.

– Расскажи мне сказку о Маше и медведях.

– Зачем рассказывать одно и то же, когда ты знаешь эту сказку наизусть? Я устала.

– Тогда почеши мне спинку.

Девочка наслаждалась, ощущая руку матери под майкой, чувствуя, как подушечки ее пальцев нежно спускаются вниз по позвоночнику. Она предавалась удовольствию, счастливая от такой близости, уверенная и защищенная. Волны сладкой неги нежно щекотали ее между лопатками, и вскоре, с улыбкой на лице, она уплыла в серебряное озеро невинного сна.

Не прошло и получаса, как Ангелина уснула, когда на входной двери прозвенел звонок. Через «глазок» Ивана, к своему величайшему изумлению, увидела Михайла и Кале, своих знакомых из торгового центра «Феман», которые периодически снабжали ее марихуаной.

– Откуда вы взялись так рано?

– Скорая помощь никогда не опаздывает. Ты одна?

– Одна. Только что уложила малышку.

Пройдя через коридор, они втиснулись в полуосвещенную кухню. Кале достал из пластикового пакета бутылку «Балантайна» и упаковку с шестью банками крепкого пива и все это поставил на стол.

– Что еще есть?

– Гаш[18]… Увидишь, отличный. Марокко!

Михайло открыл бутылку виски. Предложил Иване.

– Я буду пиво! – ответила она, открывая банку. Глядя, как Кале длинными дрожащими пальцами под стеклянным стаканом на гладкой поверхности стола поджигает коричневатую смесь, которая, как пластилин, становится все мягче и эластичнее, заполняя пространство внутри стакана беловатым дымом, Ивана почувствовала сладкое щекотание в животе.

– Дамам – преимущество! – сказал Кале, пропуская ее вперед. Она вдохнула воздух под стаканом, потом еще раз, чувствуя, как туманные испарения наполняют ее легкие, выискивая дорогу к извилинам мозга, проникая в каждую клеточку, наполняя все ее существо обманным счастьем.

– Парни, вы – супер! Сегодня вечером я надуюсь, как маленький шарик, – Ивана почувствовала, как улучшается ее настроение.

– Мы тебя проткнем, чтобы ты не улетела, – громко рассмеялся Михайло, ущипнув ее за щеку.

– Вы опоздали. Это кое-кто уже сделал до вас, – ответила она, уступая место Кале.

– Никогда не поздно, если любишь страстно, – многозначительно подмигнул Михайло, глубоко вдохнув дым.

Ритуал повторили несколько раз, и в хорошем настроении все перешли в гостиную, куда перенесли и напитки. Ивана захватила стеклянную вазу с чипсами. На телевизионном экране заканчивался фильм «Второй шанс» с Николасом Кейджем в главной роли. Фильм их не интересовал, поэтому телевизор выключили. Михайло сел рядом с Иваной, положив руку ей на плечо. Его указательный палец проник через глубокое декольте на ее хлопчатобумажной майке, нежно массируя крупный сосок на ее белой, как молоко, груди. Она схватила его за запястье и убрала руку.

– Что с тобой?

– Ты меня щекочешь.

– Хочешь посексимся?

– Успокойся. Я не в настроении.

– Я всегда выполняю обещания, – сказал Михайло, глядя ей прямо в глаза.

– Я тебе ничего не обещала.

– Я сам себе обещал, что сегодня вечером буду спать с тобой, – добавил он с твердой решимостью в голосе и, заключив ее в крепкие мускулистые объятия, отнес в спальню. Опустив ее на кровать, он прилег рядом, положив свою разгоряченную ладонь на ее оголенное бедро.

– Я не хочу. Ты понимаешь, когда тебе говорят «нет»?

– Когда тебе что-нибудь надо, я всегда тут как тут. Моментально меня находишь, а когда я чего-нибудь хочу, ты делаешь вид, что не понимаешь. Мы – не дети, не будем играть в игры. Снимай трусики!

– Не хочу.

Засунув ей свою крупную ладонь между ног, он ощутил упругость волосков на лобке. Она сжала ноги, но отпор был слишком слабым, чтобы сопротивляться его бычьей силе. Резинка, как тетива, лопнула, больно ударив ее по ягодицам, и белые кружевные трусики спустились по бедрам и полетели через кровать, прямо на гипсовый бюст Венеры на другом конце комнаты. Мертвый гипсовый глаз дочери Юпитера смотрел через разрез белых кружев и стал немым свидетелем, как оскверняется любовь, самое святое чувство, подаренное человеку для счастья.

Было совершенно очевидно, что еще одна убогая ночь их несчастных жизней должна пройти, и Ивана перестала сопротивляться, раздвинув ноги. В полумраке Иваниной спальни Михайло с инстинктом самца бросился в тесный проход между ее ног. А потом в комнату прокрался, включив лампу на ночном столике, Кале, голый, как мать родила.

– Выключи свет! – простонала Ивана. – Что тебе здесь надо?

– Хочу смотреть на вас. Порнопрограмма для полуночников в прямом эфире.

– Вали отсюда!

Ивана стояла на коленях на кровати, зарыв лицо в подушку, а сзади ритмически двигалось мускулистое тело Михайла. По ее молочной коже разливался желтый свет настольной лампы, переливаясь восковым цветом старого золота, что делало ее больше похожей на мученицу, которая, поняв безнадежность сопротивления, равнодушно отдалась на милость и немилость своих мучителей, чем на наркоманку, которая была вынуждена за наркотики отдавать свое, всегда привлекательное, стройное тело.

– Ну что, ты уже кончил? – спросила она каким-то чужим голосом, доносящимся откуда-то издалека.

– Скоро. А было бы справедливо немного дать и Кале. Гаш для тебя он нашел, а не я.

– Дай ему ты и кончай уже, наконец! С меня всего предостаточно! – крикнула Ивана, не заметив, как Кале, похожий на худосочного тонконогого дьявола в человеческом обличье, хитро скалится над ее головой.

Неожиданно в проеме открытых дверей появилось сонное, все еще не проснувшееся лицо девочки, разбуженной скрипом и громким разговором из спальни. Не понимая, что происходит, она изумленно смотрела, как тело Иваны сгибается под сильной атакой Михайлы, приближающегося к оргазму. Она видела тень ее выпирающих ребер и мужские ладони на бедрах, вжатые как огромные клещи. Несколько минут она слушала ее болезненные стенания и его сладострастные возгласы, но, подумав, что в полутьме комнаты матери происходит что-то страшное, девочка крикнула изо всех сил:

– Мама!

В секунду все остановились в оцепенении, даже хитрая дьявольская усмешка замерла на лице Кале, а Ивана, как рыба, выскользнула из-под Михайлы, абсолютно голая, взяла девочку на руки и бегом отнесла ее в кровать. Девочка дрожала как испуганный олененок, не позволяя маме снять маленькую теплую ручку с ее шеи, по которой стекал ручеек пота.

– Мамочка, что они с тобой сделали? Они тебя били? – испуганно шептала девочка.

– Нет, Ангелина. Все в порядке. Не бойся, – Ивана пыталась успокоить ребенка.

– Тебе было больно?

– Нет.

– Ты меня обманываешь. Дай честное слово.

– Честное слово! – Она почувствовала, что ответ звучит неубедительно. – Ложись здесь, я тотчас же вернусь.

– Мамочка, куда ты?

– Скажу, чтобы они ушли к себе домой.

Девочка быстро выпрыгнула из-под одеяла и побежала за Иваной, чувствуя под босыми ногами холодный сквозняк. Дверь за пришельцами с треском захлопнулась.

VII

Через два года после появления на свет Ангелины Мария Савич приехала в Швецию навестить дочь и увидеть внучку. Уже после двух недель пребывания в Гетеборге ей все было ясно, а яснее всего то, что она очень нужна и одной, и другой. Она должна спасти то, что еще можно спасти.

Золотоволосая девочка приворожила ее, они не расставались ни на минуту. Стоило ей сесть отдохнуть, малышка тотчас находила возможность занять место у нее на коленях. Она гладила ее нежными малюсенькими пальчиками и с любопытством задавала сотню вопросов:

– Бабушка, а ты – мамина мама?

– Да, радость моя, – отвечала та, разнежившись, качая внучку на коленях.

– А почему вы не живете вместе?

– Мы жили вместе, пока она была маленькая, а потом она выросла и улетела.

– Как это улетела? У нее нет крыльев.

– Так говорят. Выросла и ушла.

Наивными вопросами Ангелина разбудила в ней воспоминания о днях, когда Ивана была приблизительно ее возраста, когда она была милым, смышленым ребенком, сообразительности которого все удивлялись, как купила ей первый школьный портфель и, заплетя две косы с красными бантами, проводила в школу. Из дали лет перед ней возник силуэт дочери в синих джинсах и облегающем оранжевом пуловере без рукавов, под ним уже обрисовывалась формирующаяся грудь. Как она ликуя сообщает, что ее приняли в Первую белградскую гимназию, как сама она была встревожена в ту ночь, когда пропала Ивана, уехавшая в Швецию… За несколько секунд перед ее глазами промелькнул огромный кусок их жизни, все это напоминало ситуацию, когда отрезают огромный кусок торта и вместо того, чтобы выложить его на фарфоровую тарелку, как задумала хозяйка, он оказывается на полу, под ногами.

– Боже, где я ошиблась? – задавала она себе вопрос, обращаясь к Богу.

– Бабушка, пойдем играть на улицу. – Внучка тащила ее за руку, возвращая на солнечную сторону жизни.

С приездом матери Иване стало как будто легче, поэтому она все чаще выходила куда-нибудь с компанией и возвращалась из города поздно, после полуночи, заметно хмельная и пахнущая алкоголем.

– Ивана, что с тобой происходит? – спрашивала мать тихо и обеспокоенно.

– Ничего. Немного развлеклась с друзьями. Я же не баба, чтобы сидеть дома.

– Но ты и не девчонка. У тебя есть ребенок, ты несешь за него ответственность.

– Понимаешь, мама, я почти год никуда не выходила из дома. А мне всего двадцать три года!

– Я вышла замуж в девятнадцать.

– Только не говори мне, что ты никуда не ходила!

– Честное слово, никуда. Я растила тебя, готовила, убирала, стирала твоему отцу трусы и рубашки. А он бросил нас, как последний подонок!

– Значит, было слишком рано. Тебе сейчас надо бы выйти замуж. Давай тебе кого-нибудь подыщем здесь?

– Брось говорить глупости и иди спать!

И хотя никогда раньше Мария не задумывалась об этом, эта идея ей вдруг понравилась. Она могла бы быть рядом с дочерью и внучкой и заботиться о них.

Помимо всего прочего, на зарплату, которую получала в Белграде, она едва сводила концы с концами да и чувствовала себя там страшно одиноко.

Недалеко от квартиры дочери, в их дворе, но в другом доме жила их землячка Ева, которая еще в шестидесятые годы приехала сюда из Нови Сада[19], тогда это называлось «на временные работы», и свой житейский баркас поставила на якорь на окраине Гетеборга. Они познакомились здесь, во дворе, гуляя с внучками. Мария часто заглядывала к ней на кофе, а та регулярно наносила ответные визиты. Не зная шведского, у нее была возможность с кем-нибудь поговорить и подружиться. Так, под знаком строгой секретности она узнала много подробностей о безумной и несчастной жизни дочери, и это еще больше убедило ее в решимости остаться и жить тут, рядом с ней. Но как?

Впрочем, и Ева не сидела сложа руки и на одну из вечеринок позвала Свена Карлсона, своего приятеля, жившего по соседству. Свен уже четыре года был вдовцом и жил один. Его супруга четыре года назад внезапно умерла от инсульта, а он, уйдя в прошлом году на пенсию, всеми силами старался не впасть в тоску и бессмысленность будней, поэтому занимался всем подряд (в положительном смысле слова), чтобы заполнить время, которого у него было с лихвой.

Добровольно и бесплатно он заботился о домашних животных в ближайшем местном парке, куда приводили детей из детских садов и яслей посмотреть, как выглядят овцы, козы, пони, конь, курица или гусь. Этому делу Свен отдавался с таким удовольствием и любовью, что его питомцы, и пернатые, и мохнатые, сразу его узнавали, приветствуя дружным гоготаньем, кудахтаньем, блеянием и ржанием. После обеда он продавал лотерею «Бинго» перед ближайшим супермаркетом, что позволяло ему заработать кое-какую мелочь и увеличить домашний бюджет. Часто приносил старым и немощным соседям продукты из магазина, счастливый, что может быть полезным.

Добродушному и проворному старичку сразу понравилась Мария, которая была на двадцать лет моложе, и его не пришлось долго уговаривать жениться на ней. Рядом с крепкой, достойной и интересной женщиной, на голову выше него, Свен, выпятив грудь, шел походкой юноши, заметно преображенный, с каким-то блеском в глазах, чистый и выглаженный, демонстрируя довольной усмешкой, что нашел свое позднее счастье.

А какие пироги она умела печь! Пирог с вишней и торт «Реформа» были достойны отдельного рассказа! О гуляше и тушеной капусте со свиными ножками не стоит и говорить! Так, открыв друг в друге доброту, объединив рациональное с полезным, они соединили свои жизни в теплом семейном союзе.

VIII

Школьный звонок объявил о конце урока радостным неуверенным голосом. Из дверей всех классов, подобно бурному горному потоку, валом хлынули к выходу ученики, разнесся веселый детский гомон. До сих пор спящий школьный двор заполнился детскими голосами, запестрел разноцветными майками, пуловерами и юбочками, резвых кроссовок и туфелек, всех возможных брендов и видов. По плитке двора затопали сотни озорных ног, напугав стаю голубей, которые еще недавно спокойно прогуливались перед входом в школу, собирая и склевывая крошки, оставшиеся от прошлых детских завтраков. На металлических стрелках больших часов, прикрепленных на каменной школьной стене, отдыхал солнечный луч, а его золотой отсвет отражался в веселых детских глазах.

Ангелина играла с Кале Нильсоном, которого вся школа знала под прозвищем Кале Корв («Колбаска»), потому что его отец, Гунар, ежедневно вывозил на площадь Кортедали маленький киоск-прицеп, с которого продавал горячие сосиски и колбаски, чем обеспечивал существование своей семьи.

Дети всегда выбирают самого слабого или спокойного (впрочем, это нередко и у взрослых), чтобы продемонстрировать превосходящую силу и чувство юмора. Кале поначалу злился, а потом стал делать вид, что не замечает их приставаний. Он пришел к выводу, что такая реакция выгоднее всего и ироничные придирки быстро затухают, а его оставят в покое.

В глубине своей рано обиженной души Ангелина чувствовала несправедливость и всегда была на стороне Кале, именно с ним она общалась и играла с наибольшим удовольствием.

– Не поймаешь! Не поймаешь! – дразнил он ее с другой стороны сетки, пока она бегала за ним по кругу на волейбольном поле.

– Ангелина бегает за Колбаской. Наверное, забыла позавтракать! – подсмеивались мальчишки.

В тот момент, когда Ангелина уже была на расстоянии вытянутой руки от Кале, чтобы поймать его, услышала, как девочка из старшего класса, курносая и рыжеволосая Линда, достаточно громко сказала Ингрид Густавсон из 3-го Б класса:

– Ее мама – проститутка и наркоманка.

– Откуда тебе это известно?

– Все это знают.

Ангелина остановилась как вкопанная, чувствуя, что кровь приливает к вискам и пылают уши. Вся красная, она кинулась к Линде:

– Что ты сказала?

– Что слышала.

– Повтори, что ты сказала.

– Я сказала, что твоя мама – наркоманка и проститутка, – ответила Линда, воинственно выпятив грудь.

– Откуда ты знаешь?

– Я видела ее вчера вечером, когда мы с мамой возвращались из кинотеатра, она сидела с Адамом из Хьельба у нашего подъезда и в ложке они жгли белый порошок. Мама их прогнала и сказала, что вызовет полицию, если еще раз увидит их здесь.

– А почему ты сказала, что моя мама – шлюха?

– Потому что наркотики дорогие, а твоя мама нигде не работает, у нее нет денег, и только так она их может заработать.

Ангелина почувствовала, как что-то сжимает ей горло и в любую минуту она расплачется. Но одновременно она ощутила какую-то доселе неведомую силу, которая закипает в ее хрупком теле, и сильное желание отомстить, чтобы и Линда познала горький вкус унижения. Со всех сил она залепила ей пощечину, чего та никак не ожидала, учитывая ее солидный вес и возраст. След от маленькой рассерженной ладони красной линией отпечатался на Линдиной пухлой щеке. Изумленная и смущенная, она на мгновение замерла, а потом схватила Ангелину за волосы, и та ее тоже, и девочки начали драться. Все дети сбежались, образовав вокруг них большой круг и разделившись на две группы болельщиков, хором поддерживающих одну или другую.

Линда была крупнее и сильнее. Она тащила Ангелину то влево, то вправо, и та быстро поняла, что, хватаясь за волосы, не сможет победить более мощную противницу. Она почувствовала сильнейшую боль, когда Линда, в приступе ярости и уверенная в своем превосходстве, практически подняла ее над землей и хотела отбросить влево. За доли секунды в голове у Ангелины родился спасительный план. Она со всей силы ударила ей кулаком по носу. Кровь брызнула, и соперница сразу же отпустила ее, растерянно держа клок светлых волос в своей мясистой руке.

– Ангелина, Ангелина, Ангелина! – по школьному двору пронесся единодушный возглас одобрения любителей боевых искусств. Они были похожи на маленьких гиен, почувствовавших первую кровь и оттого радостно завывающих.

Запыхавшаяся учительница спешила к ним по каменным ступенькам. Заметив Линду, запачканную кровью, она подбежала к ней, достала бумажный носовой платок и стала вытирать ей окровавленные нос и подбородок.

– Что здесь происходит? – Она окинула вопросительным и строгим взглядом всю группу детей.

– Ангелина напала на меня и разбила нос, – плача ответила Линда.

– Ты иди к школьной медсестре, а ты, Ангелина, со мной, к директору!

Со временем Ангелина перестала общаться со своими сверстниками и сразу же после окончания уроков первой выходила из класса, торопясь домой. Она закрывалась у себя в комнате, вжавшись в плетеное кресло в углу или вытянувшись на заправленной постели. Глядя в потолок, она отдалась на волю одиночества и все чаще задавала себе вопрос, на который никак не могла найти ответ: почему какие-то люди злые, а какие-то добрые? Почему одни счастливы, а другие несчастны? Почему одни купаются в изобилии, а другие едва сводят концы с концами?

Например, толстощекая Линда и вчера ходила со своей мамой в кинотеатр, а она там никогда не была, только в прошлом году она и Ивана были в парке аттракционов «Лисеберг», и то благодаря бабушке, которая дала им денег.

Почему все в классе смеются над Кале, насмешливо называя его «Колбаска», когда он – очень спокойный и дружелюбный мальчик, он никогда никому не сделал зла, один из лучших ее друзей в классе?

Как так случилось, что ее мать презирают окружающие, считая ее асоциальной личностью? Это слово Ангелина сразу запомнила, услышав его во время последнего разговора с социальным работником, где присутствовали она, бабушка, Свен и классный руководитель.

Девочка не просто неизмеримо любила мать, она сочувствовала ей и болезненно, до глубины души страдала, когда видела ее, сломленную депрессией или пьянством.

Картинки событий из раннего детства, когда мать общалась с подозрительными типами, вертелись по кругу, как на киноэкране, а неприятные события, свидетелем которых она была, навсегда запечатлелись в дневнике болезненных воспоминаний.

Ангелина помнила день, когда Ивана пришла домой с рассеченной, заметно отекшей нижней губой и иссиня-черным синяком под левым глазом. Глаз был окровавлен и полузакрыт.

– Мама, кто тебе это сделал? – испуганно спросила дочь.

– Я упала со ступенек, когда выходила на трамвайной остановке.

Ивана ушла в свою комнату, легла на кровать, отвернувшись лицом к стене, и слезы стекали на фланелевую наволочку.

Именно в тот день местный наркодилер на площади в Хьельбу подкараулил Ивану, которая уже давно была ему должна за четыре дозы, а потом искусно избегала встреч с ним и не отвечала на телефонные звонки. Он едва дождался момента, чтобы вернуть должок. Заметив, как она выходит из табачного киоска, он устремился за ней, схватил за локоть и потянул за киоск.

– Убегаешь, а? Думала, что я тебя не найду?

– Зачем мне убегать?

– Где деньги?

– Я их еще не нашла.

– А на какие шиши ты купила сигареты?

– Это всё, что у меня было.

– Сейчас ты у меня получишь, грязная тварь!

Он заехал ей кулаком по лицу. Треснула губа, и Ивана почувствовала сладко-соленый вкус крови во рту.

– Что с тобой? Почему меня бьешь?

– Когда принесешь деньги?

– Точно не знаю, через пару дней.

– Точно не знаешь?! Узнаешь!

Сжав кулак, он ударил ее еще раз. У нее перед глазами потемнело. Ивана почувствовала сильную боль, тысячи светящихся искр заиграли у нее перед глазами, и она упала в лужу рядом с бордюром.

– Пожалуйста, не бей меня. Я тебе завтра заплачу.

Дилер перешагнул через нее, нагнулся и прижал непогашенную сигарету выше виска. В ноздри ударил запас сожженных волос и подсмоленной кожи. Ивана вскрикнула от боли, закрыв лицо руками, пытаясь защититься.

– Это печать, которой я заверил твое обещание, – процедил сквозь зубы насильник, презрительно бросив окурок в лужу рядом со скрючившейся Иваной. Потом он стал исследовать содержимое карманов ее куртки, выворачивая их наизнанку. Дилер нашел там только сигареты и мобильный телефон. Мобильный взял, а сигареты бросил в лужу рядом с ней.

– Получишь его завтра, когда принесешь деньги.

Ожог от сигареты Ангелина не заметила, потому что Ивана закрыла его прядью густых волос. Это было единственное, что ей удалось скрыть от девочки.

В тот день Ангелина, пообедав, пошла к себе в комнату. Свернувшись клубком в плетеном кресле, придвинутом к подоконнику, она наблюдала за окрестностями через сверкающее окно, этим утром вымытое бабушкой Марией. В утопающем в зелени дворе под бдительным присмотром своих матерей, на качелях и горке, увлеченные игрой, шумели соседские дети. Две девочки перепрыгивали через резинку.

– Чем занимаешься, Ангелина? – открыв дверь, поинтересовалась бабушка Мария.

– Наблюдаю, что делают дети во дворе.

– Давай сделай домашние задания и иди во двор, поиграй с детьми.

– Сейчас, мигом. Только немного отдохну.

– Ты заходила к Иване?

– Да, по дороге из школы, но дверь была заперта. Я звонила, но никто не открыл. Наверное, ушла куда-нибудь.

Дверь тихо затворилась, а Ангелина как-то безвольно стала одну за другой доставать тетради и книги из школьной сумки, выкладывая их на столешницу. Потом она глубоко задумалась, постукивая ручкой по столу, без особого желания приступать к выполнению заданий.

Слишком рано созрев, на материнском примере она поняла, что жизнь немилосердна к тем, кто безвольно отдается на волю ее капризному течению и позволяет бросать себя в непредвиденные водовороты и на отмели страшных страданий и унижений. Ей было жаль мать, но как ей помочь, она не знала. В своих самых буйных фантазиях Ангелина представляла себя с кучей денег, за рулем красивого маленького автомобиля, как она останавливается перед Иваниным подъездом, чтобы забрать ее с собой на отдых, как, ненадолго остановившись перед светящимися витринами магазинов в центре города, они заходят внутрь, и она покупает себе и маме самые красивые платья, не жалея денег, которых у нее пруд пруди.

Таинственная улыбка на мгновение мелькнула на нежных детских губах, а потом тень грусти преобразила эту улыбку в тоску, изменив едва заметную линию между выражением счастья и выражением разочарования. Удивительно, как эти две тени сменяются на человеческом лице от раннего детства до поздней старости в соответствии с состоянием души и обстоятельствами, в которых мы находимся. Интересно, попытался ли кто-нибудь хотя бы приблизительно нарисовать график этого феномена, или только морщины по краям наших губ свидетельствуют, что это происходило бесконечное число раз.

Ангелина закрыла глаза, желая продлить короткое удовольствие, которое ей подарила яркая детская фантазия.

«Кто так устроил мир? Одни купаются в изобилии, а другие увязли в бедности? Мамин холодильник всегда пуст. Если бы бабушка не давала ей еды, она умерла бы с голоду».

Вопросы выстраивались в ряд, и Ангелина судорожно пыталась найти на них ответ.

«И почему плохие люди часто бьют маму? Никто из ее знакомых мне не нравится. Ни один. Она думает, что я маленькая и ничего не знаю. Говорит, упала со ступенек, а я знаю, что ее снова били. Если бы она упала со ступенек, то вывернула или сломала бы ногу, а когда тебе разбивают губу и залепляют в глаз, это значит, что тебя побили. Наверняка это потому, что папа нас бросил и нас некому защитить. Я вообще его больше не люблю. Он забыл, когда у меня день рождения, и вообще ничего мне не купил».

IX

Целую неделю Ивана не выходила из дома, только после обеда заходила к матери и дочери, живущим напротив, чтобы что-нибудь перекусить. Они обе смотрели на нее с грустью и сочувствием, а она как раз этого не выносила. Их печаль была ей непонятна и оскорбительна, поэтому, едва утолив голод, оправдываясь придуманными, несуществующими делами, она пропадала в известном только ей направлении.

Когда наконец опухоль под глазом прошла и губа зажила, хотя след от раны все еще был заметен, Ивана на городском автобусе отправилась в центр, не заплатив за проезд. Спрятав за темными очками синяк, переливающийся всеми цветами радуги, она устремилась в большой торговый центр «Феман». Ее целью было найти деньги. Там ежедневно рисовал портреты болгар Ванчо, параллельно по мелочи он перепродавал украденный товар, который ему приносили местные воры. Все, кто хорошо его знал, покупали у него за полцены духи, очки «Рейбан», зажигалки, а иногда и мобильные телефоны.

Ванчо был вдвое старше Иваны, но все еще находился в отличной форме, с редкой сединой в длинных черных волосах, которые он завязывал в хвост. Ивана много раз встречалась с ним, в основном когда у нее были финансовые проблемы, что в тот момент ей казались нерешаемыми. Решением всегда был Ванчо.

Он как раз заканчивал портрет мальчика, который нетерпеливо вертелся и ерзал на белом пластмассовом стуле, а мать его успокаивала. Она вглядывалась, довольная, в рисунок с его образом. Благодаря технике сухой кисточки и опытным движениям руки художника, портрет был завершен.

Ивана терпеливо стояла в стороне, ожидая, когда художник заметит ее присутствие. Наконец взгляды их встретились, и он, корректируя тонкую линию носа мальчика, спросил:

– Ты откуда? Уже две недели, как тебя нет. Что нового?

– Я была занята. – На лице с темными очками улыбнулся накрашенный яркой помадой рот. Печаль голубых глаз и чувство унижения, что снова вынуждена просить, были не видны. В стеклах ее очков отражался Ванчо, он, как ножом, рассекал воздух резким движением руки, уверенный в своем творческом мастерстве.

– Я думал, ты пропала.

– Куда? Куда я могу пропасть?

– Подожди, я закончу.

Портрет вскоре был готов, и три банкноты по сто крон оказались у него в кармане. Короткий путь купюр от его испачканных красками пальцев до лоснящегося и по краям обтрепанного кармана утвердил ее в надежде, что этот день будет небесполезным, а впрочем, все имеет свою цену.

– Пойдем ко мне? – Она призывно улыбнулась ему. Помада на губах открыла жемчужины белых зубов, по которым прошелся верх ее язычка цвета зрелой клубники. – Нам будет супер! – настойчиво уговаривала она.

– Не сейчас, у меня только пошла работа. Ты не поверишь, за последние три часа я написал пять портретов! А вчера за целый день всего два!

– Видишь, самое время отдохнуть.

– И?..

– Пойдем ко мне. Возьми бутылку «Токайера» и два бутерброда.

Они пришли в ее квартиру. Здесь все блестело, потому что Ивана, всю неделю не выходя из дома, коротала время за уборкой.

– Малышка, не собралась ли ты, часом, замуж, что все у тебя так сияет?

– А ты не хочешь на мне жениться? – Она ущипнула его за руку.

– Стар я для таких вещей. Мне хорошо и так.

Они сели на кухне, и Ивана, принеся два стакана и поставив их на стол, начала разворачивать бутерброды.

– Открывай вино! – проворковала она, сняла очки, положила их на микроволновку и приступила к бутерброду.

– Кто тебя так разрисовал? – изумился Ванчо, наливая золотистое вино в приготовленные стаканы.

– Неделю назад упала со ступенек на трамвайной остановке, – неубедительно ответила она.

– Не рассказывай мне сказки!

– Правда, так было. Неужели ты мне не веришь?

– Опять те, твои? – Ванчо пронзил ее рентгеновским взглядом насквозь.

– Какие мои? У меня никого нет.

– Те, твои наркоманы!

– Я сказала тебе, как все было. А если бы и они, это тебя не касается. Ты мне не отец, хотя по возрасту мог бы им быть, и не поп, чтобы я перед тобой исповедовалась. А впрочем, это не твоя проблема!

– Дело в том, что это твоя проблема, но поступай как хочешь. Знаешь притчу «“Каждому – по вкусу”, – сказал черт и залез в крапиву»? – Они вдвоем рассмеялись. Их стаканы, столкнувшись, отозвались хрустальным звоном.

– Иди сюда!

Она подвела его к кровати в спальне, на которой во всю длину разлегся большой плюшевый тигр. Ванчо по привычке отбросил его в угол рядом с зеркалом.

– Раздевайся. Я – в ванную.

Пока Ванчо раздевался, Ивана, поднявшись на цыпочки, отыскала на ощупь тюбик с вазелином на верхней полке туалетного шкафчика. Ее хрупкое тело вспорхнуло в комнату. Ванчо вожделенно наблюдал за ровной линией ее позвонков, которые, освещенные солнечным лучом, в правильном порядке спускались к красиво закругленной попе. Ивана опустила жалюзи на окне и исчезла под шуршащим белым покрывалом.

В полутьме летнего дня раздавалось лишь тихое попискивание кровати, похожее на плач мышонка, попавшего в мышеловку. Прыщеватая задница Ванчо ритмически появлялась в зеркале в углу комнаты, а Ивана ничего не выражающим взглядом следила за перемещениями маленькой черной мухи по белой полосе потолка над головой в ожидании, когда же все это закончится.

Неожиданно раздался звонок в дверь, сначала коротко два раза дзинь-дзинь, а потом, как оголтелый, глубоким приказным тоном, будто хотел сказать: «Откройте, бога ради, в конце концов!»

Ванчо прервался с кислым и одновременно смущенным выражением лица и тихим голосом спросил:

– Кто это?

– Пссст!..

Ивана приложила палец ко рту, давая знак успокоиться. Вспотевший и заметно разочарованный, Ванчо присел на край кровати.

Звонок упрямо звонил, а сердце Иваны стучало в горле, как испуганная белка. Ей казалось, что дыхание выдаст ее, что биение собственного сердца доносится до входной двери, поэтому она дрожащей рукой прикрыла рот, оторопело глядя в направлении коридора, откуда доносился звонок. Она была уверена, что дилеры из Хьельбу снова преследуют ее. «Почему именно сейчас, когда у меня появилась возможность заработать денег и сбросить их с шеи?» – задавала она себе вопросы, дрожа всем телом.

Крышка на почтовом ящике скрипнула, и через прорезь в тишину комнаты проник звонкий детский голос с грустными тонами обманутого доверия:

– Мама! Мама, открой! Я знаю, что ты здесь. Вижу твои сандалии.

Ивана вздохнула с облегчением. Взгляд Ванчо скользнул с поникшего члена на Ивану. Она улыбкой дала ему знак молчать. С другой стороны двери донесся звук тупого удара ногой, потом еще один, сильнее, и все затихло.

Вниз по ступенькам походкой лунатика спускалась Ангелина, держась рукой за перила. Разочарование отпечаталось на ее бледных, сжатых губах, а большие задумчивые глаза придавали ее ангельскому личику сходство с маленьким праведником, перед носом которого, хотя он ни в чем не согрешил, закрыли ворота рая.

X

В то утро Ивана проснулась очень рано, почувствовав резь и острую боль в области почек. Поскольку до обеда боль не прошла, она после полудня направилась в дежурную поликлинику на Улскрукене.

Доктор Магнус Петершон был дежурным в то время, когда молодая, тридцатилетняя женщина вошла к нему в ординаторскую. Ее большие голубые глаза не остались незамеченными, как и таинственная улыбка, которую обычно она не снимала с лица при встрече с другими людьми.

– На что жалуетесь?

– У меня боли в области почек.

– Периодические или постоянные?

– С утра, как проснулась, не прекращаются.

– Сейчас я вас осмотрю.

Проведя осмотр и прочитав лабораторный анализ мочи, доктор Петершон сразу же поставил диагноз:

– Воспаление мочевыводящих каналов. Я пропишу вам «Сипроксин», и все будет в порядке. Через пару дней зайдите на контрольный осмотр.

При прощании она заметила, как в его взгляде загорелась искра. Длинные пальцы, ухоженные, отметила про себя Ивана. Прощаясь, он задержал ее ладонь в своей дольше, чем было необходимо. «Интересный тип. Такого у меня еще не было», – подумала она.

Он дал ей визитную карточку со служебным номером телефона.

– Если вам не будет лучше, звоните мне.

Карточка нашла свое место в одном из отделений ее пустого кошелька.

– До свидания, – Ивана снова озарила его призывной многообещающей улыбкой.

Поскольку уже на следующий день Ивана почувствовала себя намного лучше, она решила не идти на контрольный осмотр. Через несколько дней, к ее величайшему изумлению, позвонил Магнус Петершон.

– Ивана, как вы? Вы не пришли на контрольный осмотр.

– Сейчас мне хорошо, я решила, что нет необходимости приходить еще раз, но вы меня приятно удивили своим звонком.

– Забота о пациентах – это моя обязанность, она мне приносит радость, – сказал он теплым, глубоким баритоном.

– Вероятно, в этом и есть причина, что пациенты привязываются к вам? Все это время я думала о вас, – солгала она, улыбаясь в телефонную трубку. – Если вы свободны, зайдите ко мне.

– Я работаю до четырех. С удовольствием нанесу вам визит после работы.

– Договорились.

На скорую руку приведя в порядок квартиру, она побежала к матери.

– Можешь одолжить мне немного кофе и, если есть, сто крон, чтобы купить парочку пирожных с кремом.

– Зачем тебе?

– Ко мне придет врач на дом.

– Какой врач?

– Из нашей поликлиники. Увидишь, отличный человек!

– Ему больше нечего делать, как приходить к тебе домой! Не лги мне!

– Честное слово. Поверь мне!

Получив требуемое, она долго стояла перед зеркалом, приводя в порядок макияж, а потом из открытого шкафа выбросила на кровать гору одежды, в нерешительности, что надеть. Ивана искала что-то соответствующее ситуации, приличное, но одновременно вызывающее, что позволит ей не только продемонстрировать достоинства фигуры, но и вызвать восхищение гостя. На голое тело она натянула тонкое льняное платье немного выше колен. Вырез декольте открывал лишь тень места, откуда начинается грудь, которую девушка считала единственной несовершенной частью своего тела и поэтому старательно ее скрывала. Потом она долго осматривала себя в зеркале, придя к самодовольному заключению, что выглядит сногсшибательно.

Вскоре в дверном проеме с букетом орхидей появился Магнус Петершон. Никто до сих пор никогда не дарил ей орхидей.

– Не стоило, – сказала она веселым голосом, ставя их в вазу на столе.

Сервировав кофе и пирожные, она села напротив него, закинув ногу за ногу. Платье приподнялось на пару сантиметров вверх, открыв красиво вылепленные колени и молочную белизну правого бедра.

«Да, он старше меня, но выглядит классно», – подумала она, сложив руки на коленях. Пока они разговаривали, Ивана изучающе его рассматривала: высокий, загорелый, с выдающимися скулами, он выглядел мужественно. Седеющие волосы были аккуратно подстрижены, а длинные ухоженные пальцы говорили о человеке, который следит за собой. В каштановых глазах теплилась сердечность, внушавшая доверие.

XI

Неожиданная и сладострастная поздняя любовь коснулась Магнуса Петершона, как весенний ветерок будит персиковый сад, измученный монотонной и опустошающей зимой, и он за ночь украшается белыми пряничными цветами. Магнус быстро понял, что связь с Иваной, которая была намного младше него, не просто мимолетное увлечение, он по-настоящему влюбился. Если случалось, что они не виделись пару дней, он сразу чувствовал себя опустошенным и тотчас после работы спешил к ней.

Его любовь была многогранной, и это его окрыляло. Одновременно Магнус любил ее и как молодую женщину, которая покорила его, и как дочь, нашедшую в нем отца и защитника. Ему не потребовалось много времени, чтобы заметить, что Ивана не прочь выпить и, вероятно, находится в зависимости от легких наркотиков. Это его потрясло, и он всеми силами старался помочь. Долго беседуя с ней, врач перебирал ее прошлое, и ему сразу же стало ясно, что причины кроются в раннем детстве: после развода родителей девочка по большей части была предоставлена сама себе. Мать работала и вела ежедневную борьбу за существование, а Ивана в поисках надежности и любви попала в плохую компанию и пошла по кривой дорожке.

Магнус, вступив в эту связь, принял на себя одновременно и роль любовника, и роль отца, и роль воспитателя.

Ивана знала, что он женат и почти вдвое старше ее, несмотря на это, она на какое-то время полностью отдалась ему. Ей было достаточно того, что он абсолютно очарован ею. Она восхищалась его знаниями, ей импонировали его внимание и авторитет, старалась не мешать ему, всегда встречала с нескрываемой радостью, страстно бросаясь в объятия, не стыдясь, показывала, как ей важна близость с ним. Сначала Ивана вела его в кровать, а потом они долго разговаривали обо всем на свете. Ее жизненным кредо было: «не стоит быть плохим, даже если ты никуда не годишься», и она его твердо придерживалась.

Не раз, замечая, что уже позднее время, она напоминала ему, что пора идти домой:

– Они для тебя важнее. Я не хочу быть причиной чьего-либо несчастья. Увидимся завтра.

С другой стороны, энергия и чувство юмора Магнуса вернули ее к жизни. Самой себе женщина признавалась, что уже давно ей не было так хорошо, как с ним. Она чувствовала себя любимой и защищенной, начала стыдиться своего наркоманского прошлого и скрывать склонность к прежним порокам. Спасаясь от зависимости от марихуаны и гашиша, по выходным она начала пить, так что пару раз Магнус заставал ее в прилично подпитом состоянии. Ивана оправдывалась, что это не страшно:

– Разве и вы, врачи, в выходные не опрокидываете пару рюмочек? Скажи, что я не права, – весело болтала она, ероша его густые с сединой волосы.

Возвращаясь к семье, Магнус всегда оставлял Иване на видном месте банкноту в пятьсот крон, покупая еду и полезные мелочи для дома, не чувствуя при этом угрызений совести. Она же, проводив его сочным поцелуем у входной двери, забрав деньги, не страдала от ощущения, что продается, потому что никогда не требовала никакой платы.

Ангелина поначалу с осторожностью относилась к доктору Петершону, пряталась за спинкой кресла, откуда выглядывал ее курносый носик, и оценивающе наблюдала за ним своими большими голубыми глазами. Он казался ей самым необычным из всех маминых знакомых. Его открытая улыбка излучала тепло, но девочка была по-детски осторожна. Когда Ивана отправляла ее играть в свою комнату, она уходила с недовольством, а потом через приоткрытую дверь вслушивалась в каждый звук, доносящийся из гостиной.

Однажды вечером Магнус принес ей большую куклу, стоило достать у нее изо рта розовую соску, она начинала плакать. С этого момента между ними установилось доверие и обоюдная симпатия. Ангелине никто раньше не дарил игрушек, не считая бабушки Марии, которая старалась как могла. А когда в другой раз она получила от Магнуса игровой набор медицинских инструментов, ее радости не было конца. Тут был и пластмассовый стетоскоп, и шприц для уколов, и термометр.

И когда Магнус ассистировал ей при осмотре расплакавшейся куклы, констатируя, что она простыла, Ангелина веселой улыбкой до ушей дала понять, что приняла его. Потом девочка так осмелела, что тащила его за руку в свою комнату поиграть в куклы или в жмурки. Было невероятно смешно наблюдать за высоким доктором, прячущимся в полумраке шкафа только для того, чтобы доставить девочке удовольствие.

– Я тебя нашла! Вот ты где! – раздавался по всей квартире Ангелинин веселый смех, похожий на звон серебряных колокольчиков. – Сейчас моя очередь прятаться, – ликовала девочка, быстро залезая под кровать.

Если бы при этом присутствовал какой-нибудь случайный наблюдатель, он бы пришел к выводу, что они втроем – очень гармоничная семья, хотя глава семьи уже староват.

Мы счастливы настолько, сколько счастья дарим другим. Магнус Петершон в эти дни был, безусловно, очень счастливым человеком. К своей семье он возвращался поздно вечером, довольный и убежденный, что жизнь прекрасна, в ожидании радости следующего дня.

– Ты мой папа? – однажды удивила его вопросом Ангелина, усевшись к нему на колени и доверительно глядя в глаза.

– Я не твой папа, но я – твой лучший друг, – ответил он, застигнутый врасплох таким вопросом, требующим утвердительного ответа.

– Нет, это не так. Ты – мамин лучший друг, а если ты с ней, я хочу, чтобы ты был моим папой, – шептала она нежно и просительно.

– Но у тебя есть папа.

– У меня нет папы. Если бы он у меня был, то он был бы сейчас с нами, а не ты. Он мне никогда ничего не покупал и вообще даже не заходит к нам, а ты мне каждый раз что-нибудь приносишь, и еду, и шоколадки, и игрушки. Поэтому ты – мой папа. Правильно?

– Ладно, я – твой папа, – ответил он и погладил ее по щеке.

Золотоволосая девочка обняла его и два раза звонко поцеловала в обе свежевыбритые щеки.

Объяснив супруге, что уезжает на трехдневный симпозиум в Лас-Пальмас и что, коль уж представилась такая возможность, возьмет пару дней в счет отпуска, чтобы там немного отдохнуть, Магнус Петершон, специалист-терапевт, спешил закончить все необходимые дела перед поездкой. Он купил билеты в разных местах салона, один – для Иваны, другой – для себя, заплатив не по карточке, а наличными, навестил мать в доме престарелых в Йонсереде, оплатил коммунальные счета, упаковал вещи, поцеловал детей и наконец-то выбрался из дома. Несмотря на то что поначалу он отказывался, оправдываясь, что проще вызвать такси, все-таки согласился с настойчивыми увещеваниями супруги, которая сама отвезла его в аэропорт. Он заранее договорился с Иваной, чтобы ради предосторожности она не подходила к нему в аэропорту во время проверки билетов, что они встретятся после прохождения паспортного контроля. Ивана уже была в паре шагов от стойки приема багажа, когда он занял место в соседнем ряду беззаботных путешественников. Сдав вещи, Ивана заметила, как он привычно разговаривает с супругой, оперевшейся на его локоть. Ивана измерила ее оценивающим взглядом, свойственным женщинам, и сделала заключение: «Она намного старше меня, хотя выглядит исключительно. Если бы я захотела и если бы Магнус не был вдвое старше меня, у нее не осталось бы никаких шансов. Коза! Убаюканная финансовой стабильностью, которую он предоставил, она не допускает и мысли, что ничего для него не значит. Если бы это было не так, он не стал бы ухаживать за мною. Бесстыдно обманывает ее с невинной улыбкой на лице. Все мужчины одинаковые, поэтому ими надо пользоваться!»

Попрощавшись с женой и пройдя паспортный контроль, Магнус отыскал ее взглядом и направился к ней. Он обнял и попытался поцеловать в губы. Она выскользнула, подставив ему щеку.

– Что с тобой? – удивленно спросил он.

– На нас люди смотрят!

– Ну и что?

– Мне неприятно. Пусть думают, что я – твоя дочь.

– Ты стесняешься? – И он обиженно посмотрел ей в глаза.

– Магнус, ты – солидный человек, у тебя семья. А если тебя кто-нибудь узнает, тогда что? Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

Доктор Магнус Петершон согласился с разумностью ее замечаний: «Защищает меня от неприятностей!» И она стала ему еще дороже.

Для Иваны это было первое путешествие на самолете. Она по-детски радовалась, рассматривая в иллюминаторе городскую панораму, скопление зданий и кварталов, которые становились все меньше и меньше, геометрически вычерченные контуры полей и пашен, голубые лужи озер и волнистые линии рек, похожих на размотавшийся клубок синих ниток. Когда мощная стальная птица поднялась над беловатой поверхностью облаков, Ивана почувствовала себя бестелесной, ей показалось, что если она смогла бы выйти через иллюминатор, то босиком могла бы перепрыгивать с облака на облако вплоть до снежно-голубой линии горизонта.

Прибыв в Лас-Пальмас, они разместились в гостинице «Панорама» и, распаковав вещи, сразу же отправились на пляж. Мелкий, серебристо-серый песок, на котором нежились многочисленные отдыхающие, простирался до бесконечности. Морская гладь, подпирающая лазурный купол неба, шум волн, раскидистые кроны пальм, – Ивана растерялась, не зная, куда смотреть. Она закрыла глаза, не веря, что это не сон, потом снова их открыла, восторженно наслаждаясь окружающей красотой. «Жаль, что я не взяла Ангелину», – грустно думала она, наблюдая за стайкой детей, которые с криками носились за мячом на мелководье. «А может, Магнус бы не согласился?» – прошептал ей какой-то голос изнутри, и она нырнула в прозрачно-голубую воду.

Вечером они нашли симпатичный французский ресторан. Хозяин, похожий на профессора математики, в очках со шнурком на упитанной шее, любезно встретил их и проводил к свободному столику, услужливо придвинул стул и подал меню в кожаной обложке с монограммой фирмы.

– Что господа хотели бы выпить?

– Мне – пиво «Туборг», – суетливо выпалила Ивана.

– Мы не подаем пиво, – официант смерил ее ледяным взглядом.

– Что это за ресторан, в котором не подают пиво? – удивленно спросила Ивана.

– Французский, мадемуазель!

XII

В коридоре социальной службы Ивана заняла место на скамье напротив приемного окна и терпеливо ждала вызова. И хотя у нее было назначено на одиннадцать часов, социальный работник еще не появился. Вокруг, заметно нервничая, суетились в большинстве своем молодые люди. Одни измеряли длину коридора медленными шагами, коротая время, будто его можно укоротить или продлить. Другие сидели, занятые своими мыслями, ожидая, когда администратор назовет их имя.

Здесь были студенты, закончившие обучение, которые не подходили под требования для получения пособия по безработице; разведенные женщины с маленькими детьми; алкоголики, наркоманы, беженцы и многие другие, кто нашел выход из безденежья в социальной помощи.

Ивана изучающе рассматривала присутствующих, пытаясь отгадать, какая беда заставила их терпеливо и унизительно ждать, как собаки перед мясной лавкой, когда им бросят какую-нибудь кость из социальной кассы. Потом, обглодав ее, они снова встанут в очередь к спасительному окошку.

Ее внимание привлек низкорослый молодой человек, который разговаривал с администратором. Его коротко подстриженные волосы были черными, как сажа, а темные глаза блестели, как два уголька. Молодой человек взял свой талончик и, заметив свободное место рядом с ней на скамье, спросил, может ли присесть.

– Можно! – ответила ему Ивана с улыбкой и подвинулась.

Услышав, что по-шведски она говорит с акцентом, юноша спросил:

– Вы не шведка?

– Нет.

– Из какой страны вы приехали?

– Из Сербии. А ты?

– Из Тбилиси. Я – грузин.

– Чем ты занимаешься? Или ничем не занимаешься, раз уж ты здесь?

– Я студент, изучаю электронику. В Швецию приехал учиться в аспирантуре. Через пару месяцев заканчиваю, но хотел бы остаться здесь или хотя бы продлить пребывание.

– Зачем?

– Я – военнообязанный, а у нас началась война с Россией. Знаешь, эта заварушка с Абхазией и Осетией. Меня сразу же мобилизуют, а там погибают. Ужасно. Может, ты видела по телевизору?

– Ну и что? И другие погибают! – Ей понравилось играть с ним в кошки-мышки.

– На свою небольшую стипендию и то, что удается заработать нелегально, я содержу мать и сестру. У нас сейчас такой кризис, что ты себе даже представить не можешь. У моей матери пенсия пятнадцать евро.

– А отец?

– Умер в прошлом году.

Они замолчали. Ей было как-то жаль его. Беду понимают только те, кого тоже коснулся ее зловещий жезл. Сытый голодному не товарищ.

– Как тебя зовут?

– Мамука!

– Как-как?

– Мамука.

Ей стало смешно. С таким необычным именем она никогда не сталкивалась. Пытаясь отгадать смысл имени, для себя она его перевела как «маменькин сынок».

«Маменькин сынок, студент электротехнического факультета, и тебе путь не усыпан розами. Мы с тобой одинаковые. Каждый носит груз своих проблем, все мы, находящиеся здесь – богатые и влиятельные, бедные и несчастные, только каждый за плотно закрытыми дверями своей личной жизни скрывает от других, насколько это возможно, свою собственную беду».

– Мамука, а здесь ты что делаешь?

– Я должен помочь с переводом одному своему земляку, который не знает ни шведского, ни английского. А ты?

– Я за пособием. У меня нет работы, а мне с дочерью надо как-то перебиваться.

– Ты замужем?

– Нет, разведена.

Какая-то светлая тень промелькнула по лицу Мамуки.

– Если хочешь, можем где-нибудь встретиться, чтобы познакомиться получше.

– К чему это?

– Я одинок. Мне нужен кто-нибудь, с кем я мог бы дружить, а грузин здесь почти нет. Можно мне взять твой номер телефона?

Он как раз успел записать номер, когда стеклянная дверь, разделяющая служебные помещения от зала ожидания, открылась и седовласый служащий назвал имя:

– Ивана Савич!

Она улыбнулась Мамуке и проследовала за сотрудником социальной службы. Мамука через стеклянную дверь провожал ее взглядом по всей длине освещенного коридора, пока ее силуэт не исчез в одной из боковых дверей кабинетов.

– Матерь Божья, как хороша! Ангел во плоти!

Темпераментное сердце молодого грузина танцевало, ликуя, радуясь счастью, которое, казалось, было на расстоянии вытянутой руки. Когда земляки увидят его с ней, его авторитет возрастет, потому что из всей компании только у него не было девушки, что было частым поводом для насмешек. Он был готов взлететь. В секунду он перестал чувствовать себя слабым, беспомощным и никому не нужным. Неясный отсвет будущего счастья закружил его в вихре, бросив в водопад ярких цветов и опоив, как молодое вино. Калейдоскоп неосуществленных желаний преломлялся нереальными картинками будущего блаженства, с которых из-за туманной вуали ему улыбались большие голубые глаза Иваны.

– Будет моей или ничьей, – убеждал он сам себя.

Только тот, кто никогда не испытывал любви с первого взгляда, не понял бы Мамукина нежданного счастья.

А в это время в одном из кабинетов социальной службы разворачивался диалог между чиновницей и светловолосой молодой женщиной:

– Ивана, у тебя есть дочь?

– Да.

– Она живет у тебя?

– И у меня, и у моей матери, которая живет в доме напротив.

– Понятно, но ребенок официально живет у тебя?

– Да.

– Вот видишь! У нас есть несколько жалоб на тебя, что у девочки нет надлежащего ухода и условий для развития, необходимых в ее возрасте.

– Это не так! – Ивана повысила голос, покраснев.

– Несколько раз тебя видели во дворе и в центре Хьельбу в пьяном виде и под воздействием наркотиков. Это правда?

– Это неправда. Хотела бы я знать, кто написал эти жалобы?

– Этого я тебе сказать не могу, но мой начальник и я приняли решение навестить тебя в ближайшие дни и все выяснить на месте. Если вышеизложенное правда, поместим твою дочь в какую-нибудь приемную семью, где у нее будут все необходимые условия.

– Прошу вас, не делайте этого! Когда вы придете, сами убедитесь, что это неправда. Это написал кто-то, кто меня ненавидит.

– А кто тебя ненавидит?

– Не знаю, – Ивана беспомощно пожала плечами.

– Через несколько дней я сообщу тебе, когда мы сможем навестить тебя, и было бы хорошо, если при этом разговоре будут присутствовать и твоя мать, и ее супруг. Посмотрим, что мы сможем для тебя сделать, – добавила инспектор, вставая и тем самым давая понять, что разговор закончен.

– Извините, у меня проблема! – остановила ее Ивана. – Нам нечего есть. Мне нужны деньги на еду.

– Но ты же десять дней назад получила пособие?! Мы напрямую оплачиваем твою квартиру, а на остальные расходы тебе выдается 3800 крон. Куда ты дела деньги?

– Потратила.

– На что?

Ивана была застигнута врасплох, побледнела, покрылась капельками пота. Она не ожидала такого разговора и, мучительно соображая, начала оправдываться:

– Я купила Ангелине платьице и сандалии, отвела ее в луна-парк, закупила продуктов и вернула долг соседке. И у меня ничего не осталось.

– Это твоя проблема. Та сумма денег, которую ты получаешь от социальной службы, точно рассчитана, чтобы хватило на все твои основные нужды. И ты должна укладываться в нее.

– Но у меня не на что купить ребенку молока! Войдите в мое положение!

– Ты куришь? – вопросительно посмотрела на нее инспектор, заметив, что у нее из кармана выглядывает пачка сигарет.

– Несколько сигарет в день, – солгала Ивана.

– Табак мы не оплачиваем. Пачка сигарет стоит как четыре литра молока, разве не так?

– Прошу вас, помогите мне! С сегодняшнего дня я буду экономнее!

Ивана стояла с виноватым выражением лица, следя, как чиновница заполняет квитанцию для бухгалтерии на выдачу тысячи крон.

Получив деньги, она направилась в центр Хьельбу. Здесь она с легкостью нашла Адема, дилера наркотиков в розницу, которому была должна и который забрал ее мобильный телефон.

– Я пришла вернуть тебе долг.

Суммы от социальной службы и денег Ванчо как раз хватило, чтобы заплатить долг в тысячу двести крон. Она отсчитывала шуршащие купюры, про себя отметив, что ей остается триста крон. Как раз, чтобы положить деньги на телефонную карточку, купить пачку сигарет, молоко, хлеб, картошку, упаковку сосисок и килограмм фарша.

– Вот все, – безропотно покорившись судьбе, сказала она.

– Когда ты возвращаешь долги, я тебя люблю, – щерился Адем, засовывая деньги в тесный карман потертых джинсов. – Видишь, я не такой уж и плохой, как ты думаешь. Процентов с тебя вообще не взял.

– Да ладно, благодетель нашелся! Что-то ты не похож ни на мать Терезу, ни на сестру милосердия! Да бог с тобой! Лучше скажи мне, есть ли у тебя два-три джойнта? Едва выдержала семидневную ломку[20].

– За деньги у меня все есть. Не хочу, чтобы меня принимали за ломбард. Вот тебе твой мобильник.

– Да у меня денег осталось только, чтобы купить ребенку немного еды.

– Тогда нечего кумарить[21]. Решение очень простое.

Из списка продуктов, которые собиралась купить, Ивана вычеркнула килограмм фарша.

Чистокровная принцесса! Перед глазами Мамуки стояла улыбающаяся женщина, которую он вчера встретил в зале ожидания социальной службы, и это не давало ему сосредоточиться ни на чем другом. Он подрабатывал программистом в одной частной компании, дополняя таким образом свой скромный бюджет и ежемесячно откладывая скромную сумму, которую он регулярно отсылал маме и сестре в Грузию.

Сегодня, хотя и чувствовал себя превосходно, у него вообще не было желания работать. Совершенно неожиданно и в полной мере молодой грузин почувствовал сладость любви с первого взгляда. Изнуренный долгим любовным голодом, с нетерпением желая узнать побольше о скрытой от глаз посторонних жизни неизвестной молодой женщины, он сидел рядом с включенным компьютером, засмотревшись вдаль.

Он едва дождался, когда минуло десять часов, и схватился за телефон:

– Привет! Это Мамука. Вчера мы с тобой познакомились в зале ожидания социальной службы. Чем занимаешься?

– Я рада, что ты позвонил. Ничем таким особым не занимаюсь. Готовлю завтрак для Ангелины. Этой ночью она спала у меня.

Ей сразу стало понятно, что она произвела на него впечатление, коль скоро он так нетерпелив.

«Парень попался с первого взгляда. Значит, я все еще первоклассная женщина», – самодовольно размышляла Ивана, убежденная в своем непреодолимом шарме. Мужчины смотрели на нее с похотью, в этом она тысячу раз убеждалась. Ежедневно, сама того не желая, если не учитывать ее вызывающую одежду, она принимала от мужчин-самцов, раздевающих ее взглядами, вербальные и невербальные сигналы о том, что они с удовольствием забрались бы на нее верхом в каком-нибудь укромном местечке. Скоты! К счастью, она все еще может выбирать, с кем и за какую цену. Избранный должен выглядеть пристойно, обладать шармом и быть хорошо обеспеченным человеком. «Мамука неплох, – пришла она к заключению после тщательного анализа. – Надо бы с ним познакомиться поближе».

– Могу ли я прийти к тебе, или давай где-нибудь встретимся? – голос у него подрагивал.

– Если хочешь, приходи.

– Где ты живешь?

– В Хьельбу. Лилгатан, 7. Третий этаж.

В ту ночь Мамука впервые познал женское тело и сладострастное удовольствие погружения в него. Планируя стратегию завоевания, он боялся неуспеха, а все получилось так просто. На ее непринужденный и простодушный вопрос, хочет ли он остаться на ночь, и приглашение пальцем «иди сюда», неожиданно для себя он оказался в ее спальне.

Не торопясь, как молодая змея, она расстегивает рубашку, снимает одежду под его горящим взглядом и забирается под покрывало. На ее вопрос, в чем дело, он быстро разделся и лег рядом с ней. «Значит, вот оно, то самое!» – радовался он, положив руку на ее обнаженную грудь.

Между округлых бедер ему маняще улыбался черный шелковый треугольник курчавых волос. Он проник в нее, чувствуя горячность сочного языка на своих губах и сладкое влажное тепло внутри. Не прошло и пяти минут, как Мамука уже был в состоянии оргазма, растворившись в сладкой невесомости, его сознание накрыла туманная вуаль блаженства.

Выплеснув из себя все, годами накопленное, желание женского тела и плотской любви, застонав, как раненый волк, он соскользнул с Иваны, не чувствуя ни времени, ни пространства.

– Что? И это все? – удивленно спросила она, рассмеявшись горловым смехом.

– Извини. Я был слишком возбужден, – шептал он в темноту.

– Ничего, – ответила она, исчезая в ванной.

Все последующие дни Мамука был счастлив, как никогда.

Временами он направлял свой взор к синему небесному своду, твердо уверенный, что кто-то сверху решил его судьбу и направил течение его жизни более светлой дорогой. Его переполняла неописуемая радость, особенно после женитьбы на Иване, но счастье его было недолгим.

Первое, что он заметил, было то, что доктор Петершон часто навещает Ивану, особенно после рабочего дня, вечерами.

Мучимый ревностью, он пытался отгадать, существует ли между ними какая-то более глубокая связь, но Ивана, с таинственной улыбкой в уголках губ, отвечала, что они лишь добрые друзья и Магнус не раз, когда бывали тяжелые финансовые ситуации, помогал ей материально.

Затаенный червь ревности грыз влюбленное сердце Мамуки, как червяк недозрелый фрукт, а страх потерять ее вгонял его в бредовое состояние яростного возбуждения. Он предчувствовал, что-то здесь не так, и начал донимать Ивану частыми расспросами:

– Если вы всего лишь добрые друзья, почему он через день бывает у тебя? – спрашивал он, замечая, как подрагивает его голос.

– Очевидно, ему нравится! Да и ты почти ежедневно у меня, разве не так?

– Я – твой муж! – самоуверенно ответил он.

– Да, но только на бумаге. Тем самым я дала тебе возможность получить разрешение на пребывание в Швеции и работу. Ты регулярно платишь мне за это, вот и все. Я – свободная женщина и могу принимать у себя кого захочу.

– Ты трахаешься с ним? – Он почувствовал, как дрожит его голос.

– Меньше знаешь, лучше спишь, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза, а потом громко рассмеялась.

– Я задал тебе вопрос: вы трахаетесь?

– А тебе так хочется это знать?

– Да!

Настал момент, избежать которого было невозможно. Тишина, как показалось Мамуке, растянулась до бесконечности.

– Да! – ответила она едва слышно.

– Что «да»?

– Трахаемся.

Перед Мамукой перевернулся весь мир. Что-то сдавило ему горло. Он почувствовал резкую боль в груди и только выдохнул.

– Сейчас, когда ты все знаешь, тебе легче? – спросила она, подушечками пальцев с лакированными ногтями скручивая джойнт.

– Что это у тебя такое? – этим вопросом он ушел от ответа.

– Травка. Ничего опасного. Хочешь попробовать? Помимо всего прочего, поднимает настроение.

В этот момент Мамука выпил бы и яду, если кто-нибудь предложил. Он, кому с раннего детства внушали, что от наркотиков надо бежать, как черт от ладана, он, который считал наркоманов преступниками и полулюдьми, почти плачущим голосом прошептал:

– Скрути и мне.

Они вышли на балкон. Он попыхивал сигаретой, распознавая на свежем воздухе сладковато-кисловатый запах дыма марихуаны.

– Не так! Дым надо вдыхать глубоко в себя.

Он затянулся, потом еще, и так несколько раз. Ждать пришлось недолго, вскоре взгляд его остекленел. На какой-то момент ему показалось, что он видит перед собой две Иваны, и обе звонко смеялись. Вскоре он и сам начал бесконтрольно и необузданно смеяться.

– Что бы сейчас сказала моя нана[22], если бы увидела своего сына-наркомана, – он задохнулся от смеха.

– Марихуана – это не страшный наркотик, в Голландии она вообще официально разрешена, – объясняла ему Ивана.

– Я больше не злюсь на тебя, только скажи, он лучше меня? – Мамука, развалившись на пластмассовом стуле, говорил как-то спокойно и медленно.

– Ни лучше ни хуже.

– А кого ты больше любишь?

– Я никого не люблю. Наркоман не любит никого, кроме себя. Тебе это понятно? А впрочем, все мужчины, все вы одинаковы…

Последнюю часть предложения он уже не расслышал. Ему вдруг показалось, что все вокруг покачивается и колеблется, как барка в открытом море, а руки и ноги неожиданно стали тяжелыми, словно свинцовыми.

– Мне плохо, – растягивая слова, сказал он отяжелевшим голосом, пытаясь найти проход через балконную занавеску и добраться до дивана в гостиной.

Ивана помогла ему, и он свалился на диван. Остекленевшим взглядом он смотрел в потолок, на котором раскачивалась люстра, и все вокруг волнообразно вздымалось, как в морской пучине. Мамука погрузился в глубокий сон.

XIII

Ивана быстро поняла, что Мамука насколько физически слаб, настолько и душевно мягок и уступчив, что им можно манипулировать. Временами, когда ему что-то не нравилось, например ее регулярное употребление алкогольных напитков по выходным или частые визиты доктора Магнуса Петершона, он становился упрямым и бурно реагировал. Ивана, зная, что он безумно в нее влюблен, обычно пользовалась проверенным и всегда удачным методом:

– Я такая, как есть! Если тебе не нравится, можешь уходить. Дверь – в коридоре!

– Но, Ивана, ради бога, – Мамука снижал тон на две октавы, – зачем ты губишь свою жизнь? Ты можешь умереть.

– Ну и что?

– Как что? Я же тогда всю жизнь буду скорбеть о тебе.

– Расскажи это кому-нибудь другому! Кто умер, больше не страдает, поэтому бессмысленно скорбеть. Если я умру, ты будешь скорбеть не обо мне, а о себе, потому что у тебя больше не будет меня. Скорбь – это хитрый шепот нашего эгоизма, который значительно сильнее тихого крика любви или страха перед кончиной. Сознайся, ты этого не знал. Разве я не права?

Мамука обнял ее и долго молчал, не моргая, глядя через окно в синеву неба, по которому скользили белые облака, похожие на клочья шерсти. В своем воображении он представлял Ивану, как она, спустив ноги с прекрасно выточенными ступнями, сидит на облаке и, как в лодке, плывет по небесным просторам, направляя ее в желаемую сторону, в какую-то новую, таинственную жизнь, а он стоит один, не в состоянии преодолеть разделяющее их расстояние.

Чтобы она не заметила его слабость, он спрятал полные слез глаза, резко поднялся и направился к кухонной раковине, всегда полной невымытой посуды. Повернувшись спиной к Иване, он тер жирные тарелки и чашки из-под кофе под струей теплой воды, которая с шумом исчезала в сливном отверстии.

Пока Мамука мыл грязную посуду, Ивана, крадучись, взяла в ванной свой спид и моментально почувствовала, как ее тряхануло. В носу мягко пощипывало, а знакомые сладкие волны бурно накатывали на руки и ноги. Она немного посидела на унитазе и вскоре снова почувствовала себя довольной и активной. Мамука за это время уже дважды подходил на цыпочках к туалетной двери, прислушиваясь, что там происходит, и удивлялся, что́ она там так долго делает. На его упорный стук она крикнула, не открывая двери:

– Да что ты пристал! Что, я не могу спокойно в своей квартире справить физиологическую нужду? Подожди меня там.

Вернувшись в кухню, она помогла Мамуке вытереть посуду и налила две рюмки «Бейлиса».

– Вздрогнули! – Она обласкала его довольным взглядом.

– Мы сегодня будем любить друг друга? – Он был нетерпелив.

– А разве мы не любим друг друга?

– Я имел в виду, будем ли мы сегодня заниматься сексом?

– Может?! – загадочно ответила она, налив себе новую рюмку.

Она нечасто отдавалась Мамуке, но иногда позволяла ему то, чего он страстно желал. В последнее время доктор Петершон давал ограниченные суммы денег, зная, что она использует их для покупки наркотиков, он сам покупал продукты, одежду и другие нужные вещи для нее и Ангелины. Мамука был единственным, от кого она могла получить деньги и потратить их по своему усмотрению. Кстати, Мамука был очень экономным. Стипендию и то, что получал дополнительно, он должен был распределить так: сначала заплатить за квартиру и продукты, дать Иване три тысячи за фиктивный брак, который давал ему разрешение на пребывание и работу, и что-то отправить в Тбилиси сестре и матери. Ему действительно было нелегко. Он отрывал от себя и чаще был голоден, чем сыт. Если кто-то просил у него одолжить денег, он чувствовал себя так, будто ему вырывают глаз. Ему было тяжело давать деньги Иване, но не дать ей он тоже не мог. Она хорошо это знала и очень ловко пользовалась этой возможностью.

– Я пошла в ванную принять душ, – прощебетала она, закрыв за собой дверь. Пока она готовилась, Мамука, раздевшийся, возбужденный от страстного желания, накрывшись покрывалом, ждал в ее кровати. Только в трусиках и бюстгальтере, прячущем слишком рано увядшую грудь, она юркнула к Мамуке, который, как пиявка, впился в ее молочно-белое тело, дрожа от радости, что снова владеет ею. Ощутив прохладу и гладкость ее кожи, приклеившейся к его разгоряченным чреслам, ему показалось, что она сделана из шелка. Не имея желания, но стремясь удовлетворить Мамуку, Ивана делала все, чтобы это поскорее закончилось. А он, наоборот, старался, чтобы акт длился как можно дольше, рассчитывая таким образом показаться настоящим мужчиной и достойным конкуренции доктору Петершону. Как только он чувствовал, что приближается к оргазму, то вынимал свой маленький толстый член и пытался пальцем отыскать клитор Иваны.

– Я не хочу! Мне это не нравится, – сопротивлялась Ивана, взбираясь на него. Перед глазами Мамуки недолго раскачивались две высохшие груди Иваны, крупные и вытянутые, похожие на полусдувшиеся воздушные шары, оставшиеся на какой-то стене после давно прошедшего праздника. Опытными движениями она приводила действие к логическому завершению и, шлепая ногами по холодному полу, пропадала в ванной. Голый, покрытый черной порослью маленький грузин оставался один на снежной белизне смятой постели, разочарованный в себе и недовольный тем, что снова все так быстро кончилось.

– Мамука, ты можешь одолжить мне тысячу крон?

– Откуда у меня? – хватался за голову Мамука.

Волосы вставали дыбом у него на голове, он судорожно метался, как мышь в мышеловке, зная наперед, что диалог закончится его капитуляцией. Мамука не хотел давать деньги, потому что знал, на что они будут потрачены.

– Поверь, у меня нет денег, – продолжал он плакаться, пытаясь объяснить ей свою ситуацию. – У меня стипендия – семь тысяч крон, супер, если заработаю еще пять. Когда дам тебе три тысячи за разрешение, заплачу за квартиру, проездной, телефон и электричество, отправлю что-то матери и сестре, у меня даже на еду не остается.

– Есть у тебя. Я хорошо тебя знаю. Ты просто жадина. Как мышонок заталкиваешь все в норку, пряча и от самого себя. Ладно, не надо. Попрошу у Магнуса, он мне точно даст.

Это была та самая капля, которая всегда перетягивала чашу весов в ее сторону.

У Мамуки мгновенно останавливался взгляд, он беспомощно и неохотно брал кошелек и молча протягивал гладкую шуршащую купюру любимой женщине.

– Видишь, у тебя есть. – Она радостно целовала его и клала деньги в ящик под навесным шкафчиком.

Частые упоминания имени Магнуса Петершона в их общих разговорах и нескрываемая симпатия Иваны к нему, как и его регулярные визиты, доводили Мамуку до сумасшествия.

Однажды буквально перед перерывом на обед в ординаторской доктора Петершона зазвонил телефон. Дрожащим от возбуждения голосом, едва сдерживая гнев и ревность, Мамука ледяным тоном обратился к доктору:

– Магнус, мы могли бы сегодня где-нибудь встретиться?

– К чему такая спешка?

– Это важно.

– Что это такое важное? – Доктор делал вид, что не понимает, чего от него хотят.

– Надо поговорить. Обо всем расскажу вам при встрече.

– Ладно. После пяти в кафе на железнодорожном вокзале.

Доктор Петершон сразу догадался, о чем пойдет речь. Ровно в пять, переходя по пешеходному переходу улицу, он заметил Мамуку, нервно вышагивающего перед входом в зал железнодорожного вокзала.

– Привет, друг! – Магнус похлопал его по плечу.

– Мы не можем быть друзьями, – зло отрезал ему Мамука.

– С каких это пор? – самоуверенно и одновременно снисходительно спросил Магнус, глядя ему прямо в глаза.

– С сегодняшнего дня.

– Давай-ка присядем за стол и поговорим.

Заняв место в углу кафе, друг напротив друга, они заказали два эспрессо по-американски. Магнус заметил серьезность и решительность на каменном лице юноши, и ситуация показалась ему несколько комичной, но он взял себя в руки.

– Итак, о чем бы ты хотел со мной поговорить?

Мамука глотнул кофе, откашлялся, устремив взгляд в отполированную поверхность стола, будто разговаривает с ним, а не со своим собеседником, тихим голосом, растягивая слова на слоги, выложил свою позицию, которая была ясна как день:

– Это так продолжаться больше не может.

– Что «это»?

– Это, между вами и Иваной.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я ее люблю!

– И я ее люблю!

– Но я – ее муж, – выдал Мамука свой самый сильный аргумент.

Доктор на мгновение смутился, о себе он такого сказать не мог, а то что он – любовник, было унизительным и для него, и для Иваны. Он быстро нашел контраргумент – спасительную соломинку, которая вернула его в равноправное положение:

– Но я с ней с тех пор, когда ты еще и не знал о ее существовании. Помимо всего прочего, если уж хочешь знать, это именно я убедил ее помочь тебе и этим браком обеспечить возможность получения разрешения на пребывание и трудоустройство в Швеции. Честно говоря, ты мне нравишься как личность.

– Меня совершенно не интересует, нравлюсь я вам или нет, но я хочу, чтобы вы четко поняли, она – моя жена. И оставьте ее в покое! – Лицо Мамуки было белым как мел, а напряженные желваки поигрывали от раздражения. Его одновременно обуревали сила первой любви, которая так неожиданно захватила его, и бешеная ненависть к человеку, с кем был вынужден ее делить. В свою очередь и Магнуса Петершона связывало с Ива-ной нечто большое – очарование поздней любви, которая нашла приют на солнечном поле ее молодости. На этом поле, по правде сказать, росло много сорняков и колючек, их надо было бы вырвать с корнем, и Магнус Петершон был убежден, что они неразделимо нужны друг другу.

– Чтобы я оставил ее? Даже и не подумаю! Что ты себе, парень, навоображал?! Что я преподнесу ее тебе на серебряном блюдечке с голубой каемочкой со словами: «Пожалуйста, Мамука, прими»?! Она – лучшая глава моей жизни, и мы нужны друг другу.

Мамука не сдавался:

– Но у вас есть семья?

– Есть, и что?

– А что сказала бы ваша супруга, если бы узнала?

– Не знаю, но это была бы ее проблема.

– Неужели вы не боитесь, что она вас бросит? Подумайте, во что может вылиться эта авантюра!

Магнус заметил появление хитрого и победоносного выражения на лице юноши.

– Может вылиться в то, что я навсегда перееду жить к Иване. Вот что!

Как наплывающая туча закрывает собою солнце, так погасла победоносная усмешка на лице Мамуки.

Магнус Петершон следил за ним. Юноша без всякого выражения смотрел куда-то вдаль, а потом предложил:

– Зачем нам препираться? Лучше всего давайте пойдем к Иване, пусть она решает. Согласны с предложением?

– Согласен.

Они направились в Хьельбу на машине Магнуса, которая была припаркована недалеко от станции. Ивана была невероятно удивлена, увидев с террасы, где она читала какую-то книгу, что они идут вместе. Когда они объяснили причину их визита, она прыснула от смеха. Было очевидно, что ей нравилось, как двое мужчин ожесточенно борются за ее благосклонность. Один – молодой и неопытный, другой – зрелый, успешный и безумно влюбленный, оба – страстно желающие ее любви. Это придавало ей самоуважения и уверенности в себе, которые она давно потеряла.

XIV

Какое-то время Ивана соблюдала договоренность с Магнусом Петершоном, который часто проводил вечера со своей семьей, что в это время она ему звонить не будет. Из соображений предосторожности он звонил ей сам. Но, мучимая непреодолимым желанием заполучить наркотик, а часто не понимая, сколько времени, где она находится и каковы могут быть последствия, всегда в самый неблагоприятный момент, она нарушала обещание.

Однажды на входе в оперный театр у Магнуса зазвонил телефон, и он услышал приглушенный знакомый голос:

– Магнус, ты можешь одолжить мне тысячу крон. Мне они нужны срочно.

Изменившись в лице, строгим голосом он быстро ответил:

– Сейчас я занят. Позвоните мне завтра в рабочее время, – он прервал разговор, боясь, что будет пойман на прелюбодеянии, и сразу же отключил мобильный телефон.

– Кто это был? – вопросительно посмотрела на него супруга.

– Какой-то пациент. Странные люди. Совершенно не умеют уважать чужое свободное время, – ответил Магнус, придерживая входную дверь и пропуская супругу вперед.

В отношениях и с Магнусом, и с Мамукой Ивана всегда использовала одно и то же выражение «одолжи мне», которое звучало более достойно, чем банальное «дай мне», хотя она никогда не возвращала, просто было неоткуда.

На следующий день Магнус пришел к ней. Заметно приободрившаяся, в черном пеньюаре, она встретила его в коридоре. Как только за ним закрылась дверь, он обратился к ней строгим тоном:

– Ивана, ради бога, что ты творишь? Разве мы не договорились, что ты не будешь мне звонить в такое время?

– А что тут такого?

– Как «что такого»? Жена держала меня под руку в холле оперного театра и все могла слышать.

– А когда ты меня водил в оперу? – защищалась она вопросом, на который, застигнутый врасплох, он не смог сразу найти ответ. – Ответь мне, водил ли ты меня хоть раз в театр или кино? Неужели я для тебя менее значу, чем она?

Он молча сел в кресло напротив дивана, на который прилегла Ивана. Одну ногу она вытянула вдоль дивана, а другую согнула в колене. Черный пеньюар соскользнул с бедра, открыв молочную белизну ноги. Магнус почувствовал, как в нем резко просыпается желание, как все бурлит, как будто вернулись былые дни давно прошедшей молодости. Он решил не говорить всего, что намеревался сказать. На столе стояла полупустая бутылка «Бейлиса».

– Что это ты тут пьешь? – он повернул разговор в другую сторону.

– Шоколадный ликер. Если хочешь составить мне компанию, возьми рюмку в серванте.

Голой ногой она провела по воздуху, показывая направление, где находятся рюмки. Нет ничего более чувственного, чем белизна женского бедра в прохладной полутемной комнаты. Он налил себе, засмотревшись на ее длинные светлые волосы, спускающиеся с диванного подлокотника. Его взгляд остановился на перекрестке ее дивно выточенных ножек. Кружева по краям трусиков не позволили ему заглянуть дальше. Под шелковым пеньюаром обрисовывались контуры ее груди.

– Налей и мне! – разнеженно проворковала она.

Пока он наливал ликер, зазвонил телефон. Ивана посмотрела на номер и отключила его.

– Кто тебе звонил?

– Мамука.

– Этот умрет от тоски по тебе.

– Меня это не интересует. В нем вообще нет мужественности. Наскучил мне своими жалобами, что не может жить без меня. На самом деле я воспринимаю его как лучшую подружку. Мямля!

– А меня? – спросил Магнус, самодовольно улыбнувшись.

– Ты о’кей.

Налив ликер, он сел на противоположную сторону дивана, положив ее стопы себе на колени. Он ласкал один за другим ее пальцы на ногах, с мизинца до большого, предав забвению свой гнев по поводу вчерашнего звонка. Почувствовав стопой твердость его члена, Ивана начала нежно гладить ногой по паху. Ее захватила какая-то таинственная радость, и она сама себе показалась такой значительной, если настолько важна доктору Петершону.

– Тебе хорошо? – спросила она его с нежностью, приложив палец к его горячим губам.

– Ты возбуждаешь меня, как никто до тебя.

– У тебя температура, ты весь горишь, – засмеялась Ивана, сев к нему на колени и обняв за шею. Смеркалось. Было так тихо, и только в полутьме слышался сочный звук поцелуя и тихое прерывистое дыхание.

Близилась полночь, когда Магнус Петершон вышел из ее квартиры. Он незаметно положил на кухонный стол шуршащую банкноту в тысячу крон.

XV

Исключительно по причине того, что Магнус все реже давал ей деньги, зная, что она употребит их на покупку наркотиков, а у Мамуки больше взять было нечего, свои ежедневные потребности Ивана удовлетворяла мелкой перепродажей героина и небольшими кражами в магазинах. В последнее время случалось, что она брала от дилера по десять граммов в кредит, обещая, что, как только продаст их, заплатит, но обещаний не выполняла. Они ежедневно приходили к ней, бросали записки с угрозами в почтовый ящик, бешено стучали и звонили, но Ивана, замерев от страха и почти не дыша, упорно молчала.

Однажды после обеда Ангелина была у нее, выполняла домашние задания, когда раздался стук металлической крышки от почтового ящика. Обе застыли, Ивана, поднеся палец к губам, дала ей знак не двигаться, чтобы каким-нибудь неосторожным движением или шумом не выдать, что в квартире кто-то есть.

Испуганная девочка с белым как мел лицом и широко раскрытыми глазами смотрела на дверь. Не дыша, окаменев от страха, она была похожа на белого мраморного ангела с фрески Страшного суда в Сикстинской капелле. С другой стороны двери послышался громкий угрожающий голос:

– Ивана, открывай дверь! Если не откроешь, я разнесу ее! Знаю, что ты тут. Слышишь, что я тебе говорю?

В квартире – тишина, только жужжит бедная черная навозная муха (и откуда она здесь сейчас?). Ивана оцепенело следила за полетом чернокрылого насекомого, задавая себе вопрос, не откроет ли жужжание мухи присутствие кого-то живого в злополучной квартире.

Стук в дверь наконец стих, и топот шагов вниз по лестнице означал, что опасность, пусть и ненадолго, миновала. Спрятавшись за занавеской, они с облегчением смотрели, как дилер, в черной кожаной куртке, уходит с их двора. Поняв ситуацию, девочка посмотрела маме в глаза, из которых еще не исчезла тень страха.

– Мама, тебе страшно?

– Я себя боюсь больше, чем их.

– А я боюсь их и поэтому больше никогда не оставлю тебя одну. С этого дня я буду спать у тебя.

– Хорошо, только о том, что произошло, ничего не рассказывай бабушке. Ладно?

– Договорились.

Девочка глубоко задумалась, а потом, вопросительно подняв брови, спросила:

– Мама, как ты думаешь, может, нам попросить Магнуса несколько дней переночевать у нас?

– Лучше попросим Мамуку.

– Я больше люблю Магнуса, он сильнее.

– Ангелина, у Магнуса – семья. Если бы он спал у нас, его жена стала бы подозревать.

– Ну и что? Он и так больше тебя любит. Если бы это было не так, он не приходил бы к тебе так часто. Пусть живет у нас.

– Доченька, я не хочу быть причиной чьего-то несчастья. Пусть он живет своей жизнью.

– Тогда зови Мамуку.

В тот вечер, еще не зная, в чем дело, обрадованный неожиданным приглашением, Мамука, запыхавшись, бежал от автобусной остановки до их дома. Сияя от радости, он появился в дверях квартиры. Здесь его встретила обрадованная Ангелина, которая буквально перед его приходом сообщила бабушке Марии, что заночует у мамы. Думая, что Ивана пригласила его из желания вместе провести вечер, Мамука удивился, застав здесь девочку, которая все время отиралась вокруг них. В глубине души он надеялся, что Ивана отведет ее к бабушке. Ивана придумала еду для них троих – макароны с сыром. После ужина смотрели какой-то сериал по телевизору. Ангелина начала клевать носом, и Ивана отправила ее в постель.

– Я не хочу без тебя. Хочу, чтобы мы спали вместе, – сонно капризничала девочка, ревнуя к Мамуке, к которому с первой встречи испытывала какое-то настойчивое детское неприятие.

– Иди в свою кровать, а я скоро приду, – приказала ей мать.

– Я буду спать в твоей комнате, – триумфально заявила девочка, стоя в дверях спальни и наблюдая за реакцией Мамуки.

– Зачем же ты меня пригласила? – шепнул тот Иване с нотками разочарования в голосе.

– Но ты же постоянно негодуешь, что я редко тебя зову к себе и что меня никогда нет дома. Чего ты хочешь?

– Хочу быть с тобой. Вот что хочу!

– Подожди, пока я уложу ребенка. Смотри телевизор, я вернусь.

Укладывание затянулось, из спальни доносилось какое-то перешептывание. Мамука прилег на диван в ожидании своих пяти минут счастья. Одну руку он держал под головой, а другую засунул под ремень, развлекаясь поглаживанием своих набрякших гениталий. Вдруг кто-то со всей силы стукнул кулаком в массивную дубовую дверь.

– Открывай, я знаю, что ты здесь! – донесся извне приказной мужской голос.

Ивана и Ангелина одновременно, как по команде, вскочили с кровати, бледные и испуганные. Ангелина выглядывала из-за двери, а Ивана на цыпочках подкралась к Мамуке и шепнула ему на ухо:

– Ну, что ты застыл?! Скажи им, чтобы убирались. Пусть знают, что я не одна и есть мужчина в доме. Иди! Ну что ты, язык проглотил, что ли?

Бледный, насмерть напуганный, но желая помочь и не потерять авторитет мужчины и защитника, Мамука, откашлявшись, низким голосом прикрикнул:

– Чего дверь ломаешь, идиот?! Хочешь, чтобы я задал тебе?

– Выйди, гомик, если такой смелый, я тебе отобью твои вонючие яйца!

– Мне не за чем выходить! Через две минуты за тобой приедут те, для кого это работа. Ивана, дай мне телефон, я вызову полицию.

– Черт бы побрал твою полицию! – послышался голос и топот ног по ступенькам вниз.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Ангелина, съежившаяся на коленях у Иваны, благодарно смотрела на Мамуку, он казался ей героем и спасителем. Чувствуя, как под тонкой хлопковой ночной рубашкой колотится сердце дочери, Ивана стала гладить ее по голове, успокаивая:

– Не бойся, уже все в порядке, – шептала она ей на ухо.

– Они больше не придут?

– Не придут. Не бойся. С нами Мамука.

И снова – мертвая тишина. Только стрелка настенных часов отсчитывает секунды, показывая время: 23.45. Защищенная, в объятиях матери, девочка наконец-то заснула невинным детским сном.

– Что здесь на самом деле происходит? – приглушенным, дрожащим от возбуждения голосом спросил Мамука.

– Ты все видел.

– Кто они такие?

– Албанская мафия.

– Почему они тебе угрожают?

– Из-за долга, который я должна была вернуть две недели назад.

– Что за долг? – Мамука был настойчив, уже понимая, в чем дело.

– Неважно. Расскажу тебе в следующий раз, – ответила Ивана, мимикой показывая на Ангелину, которая потянулась во сне. – Пусти меня, дай уложить ребенка. Ты же мне, когда я прошу, денег не даешь, вот и приходится залезать в долги.

– Ради бога, как ты можешь так говорить?! Я даю тебе сколько могу. С голого снять нечего. Но ты думаешь, я идиот и не вижу, что происходит. Ты – наркоманка. Раньше я не хотел тебе этого говорить, боясь обидеть, но сейчас я должен об этом сказать.

– Я только курю джойнт, это все, – не моргнув, солгала Ивана.

– Все начинается с джойнта. Я не верю, что ты этим ограничиваешься.

– Кто не верит, пусть проверит, – рассмеялась с вызовом Ивана.

– Ты убиваешь себя, медленно и верно. Зачем?

– Больше не буду. Обещаю.

– Сколько ты им должна?

– Три тысячи.

– Я найду для тебя эти три тысячи, но это в последний раз. Ловлю тебя на слове.

– Ладно, – ответила Ивана, относя Ангелину в кровать.

– Почему ты не положишь девочку в ее комнате?

– Видишь, она напугана. Не хочешь же ты, чтобы она проснулась одна в комнате и с ней случился припадок? Ты будешь спать в ее комнате или здесь, на диване. Выбирай что хочешь.

– А я могу спать с вами в комнате, рядом с тобой?

– Можешь, только не приставай!

Дождавшись, когда Ивана ляжет рядом с Ангелиной, Мамука выключил свет и, счастливый, будто выиграл в лотерею, устроился подле нее. Ивана обняла Ангелину, а он положил руку на теплое Иванино бедро. В темной глубине комнаты, кроме их синхронного дыхания, не раздавалось больше никаких звуков. После нескольких попыток сближения, получив толчок в пах, со словами «оставь меня в покое, я – не в настроении», Мамука наконец отступил. Он не мог заснуть до рассвета, полной грудью вдыхая запах духов «Гуччи», и только когда свет раннего утра начал проникать в темную комнату, освещая серыми тенями контуры мебели, Мамука утонул в мирном сне.

На завтра, опоздав на работу, невыспавшийся, он с нетерпением дождался прихода шефа и попросил выдать ему аванс в три тысячи крон.

Мамука поспешил отнести обещанные деньги Иване, но, поднявшись на ее этаж, увидел, что крышка от почтового ящика сломана. Медная пластинка с фамилией Савич висела, как сломанное птичье крыло, а через открытую прорезь зияла внутренняя часть коридора. На его упорный звонок никто не отвечал. Не было ответа и на его настойчивый призыв: «Это я, Мамука!» Через узкое отверстие в дверях он бросил конверт с деньгами и, озабоченный, пошел обратно.

Выйдя во двор, он заметил на другой стороне улицы двоих накачанных молодцов, мрачных типов устрашающего вида. На их лицах ясно читалось, что они готовы на все. Мамука пошел своей дорогой, пару раз обеспокоенно обернувшись на место, где стояли молодые люди. Зайдя за угол, он несколько раз позвонил по мобильному Иване, но она не отвечала.

Пока Мамука в задумчивости шел к автобусной остановке, один из молодых людей достал из багажника небольшой лом и, спрятав его под кожаную куртку, направился к подъезду Иваны. В тот момент, когда он вставил лом в тонкий зазор между дверью и коробкой и дерево начало потихоньку трещать, приоткрылась соседняя дверь. Пожилой сосед, застав его за странным занятием, строго обратился к нему:

– Что это ты тут делаешь?

С ломом в руке, застигнутый врасплох на месте преступления, он нагло ответил:

– А какое тебе дело?

Видя, с кем имеет дело, сосед ретировался в свою квартиру и вызвал полицию. В это время бандиты на своей «тойоте» уже катили по направлению к Ангреду.

С того дня Мамука не появлялся в квартире Иваны, поняв, что, несмотря на безумную любовь к ней, такие визиты небезопасны. Когда через несколько дней после случившегося Ивана позвонила ему, чтобы поблагодарить за деньги, позволившие ей вернуть долг, промолчав при этом, что одновременно приобрела и два грамма «беленького», он спросил ее с дрожью и нотками ревности в голосе, где она все это время пропадала.

– Я жила у одной своей подруги, – ответила та равнодушно, давая понять, что ничего страшного не случилось.

– Почему ты не отвечала на мои звонки и сообщения?

– У меня разрядился телефон, а зарядку я забыла дома.

Он настойчиво просил Ивану переехать жить к нему, одним ударом убить двух зайцев: защитить ее от преследователей и утереть нос и доктору Петершону, и болгарину Ванчо. Но она упрямо отказывалась от предложения.

– У нас тут рядом и школа Ангелины, и до маминой квартиры сто метров, а мы нужны друг другу. Да и моя квартира больше и удобнее. Если я ее потеряю, а мне ее оплачивает социальная служба, больше такой квартиры я никогда не получу.

– Можешь ее сдать кому-нибудь, – не сдавался Мамука.

– Я уже тебе сказала, что это даже не рассматривается! – Ивана со злостью опустила трубку, прервав разговор.

Он позвонил ей снова, но ответа не было.

Весь тот месяц Ивана вела себя очень странно. Днями она пропадала неизвестно где, а потом вдруг неожиданно появлялась, веселая и активная, невероятно радуя свою мать, Марию Савич, давая ей надежду, что дочь на пути к выздоровлению. Но потом во время ломки на нее находили приступы депрессии и раздражительности, и тогда Ивана спала по два-три дня непробудно или бродила по квартире от кухни до дивана в гостиной. Опухшая, с изможденным лицом, растрепанная, она часами могла смотреть в одну точку, обещая самой себе, что это будет в последний раз, и судорожно раздумывая, какими путями приобрести еще один хорс[23].

XVI

Прошло почти полгода, как Магнус Петершон последний раз был у Иваны. Приближались рождественские праздники, и, желая обрадовать Ангелину, он решил навестить их. Все еще злясь на Ивану, он не мог избавиться от мыслей, что эта молодая симпатичная женщина, оказавшаяся на его жизненном пути, создана только для него и ни для кого другого. Воспоминания о прекрасных мгновениях, проведенных с ней, сменялись в его голове, как на кинопленке. Спросив почтальона, выходящего из подъезда, код от входной двери, за несколько шагов он оказался на их этаже. К величайшему удивлению, тут встретила прикрепленная к двери записка, написанная красным фломастером нетвердой детской рукой. Кривые буквы были похожи на детский хоровод, в котором одни тянут в одну, а другие – в противоположную сторону: «Внимание! Перестаньте стучать в дверь! Если это еще раз повторится, у вас будут проблемы. Повторяю вам, у вас будут серьезные проблемы. Посмотрите!»

Поскольку стук повторялся ежедневно, как вечерами, так и по ночам, возвращаясь из школы и заставая мать испуганной, а иногда и пьяной, девочка решила взять дело в свои руки. Мамука больше не приходил. Инстинкт самосохранения подавал ему сигналы держаться подальше от вулкана, выбрасывающего раскаленную магму проблем, от встреч и ссор с мрачными типами, которые крутятся вокруг Иваны. Он временно исчез из их жизни. И Магнус Петершон их предал. Именно так Ангелина восприняла его исчезновение. Поначалу она скучала по нему, а потом перестала и думать о нем. Девочка, сочувствуя матери, решила бороться до конца.

Обещание, данное Иване, ничего не рассказывать бабушке о ночных визитах и стуке в дверь в любое время суток придавало ей силы заговорщицы. Мария Савич ежедневно приглашала внучку на обед, с ней посылала теплую еду и для Иваны, неустанно пытаясь разузнать, что происходит с ее дочерью. Успокаивало то обстоятельство, что внучка живет с матерью, а это значит, что та не таскается по ночам неизвестно где и неизвестно с кем. «Если дома, значит, вне опасности», – размышляла Мария, поглядывая со своего балкона на освещенные окна квартиры Иваны. Девочка ни о чем не рассказывала, а заботливая Мария даже представить себе не могла, в каком кошмаре они живут и что на самом деле происходит там, в квартире напротив.

Много позднее Магнус Петершон понял, что записка на дверях квартиры Иваны была не простой просьбой к назойливым посетителям, а воплем о помощи, немым криком беспомощного испуганного ребенка, отчаянная надежда, что кто-то поймет и придет им на помощь. Ни почтальон, ни соседи, ни уборщица, которая каждое утро ревностно мыла винтовую лестницу, не поняли сообщение красного ребуса, написанное неопытной детской рукой. Никто другой и не поднимался на последний этаж трехэтажного дома в Хьельбу.

Поскольку на его настойчивый звонок не было ответа, доктор Петершон нагнулся, практически встал на колени перед отверстием для почты и громко крикнул:

– Ивана, это я, Магнус, открой, если ты дома.

Только тогда до него донесся стук детских ножек по полу, и обрадованная Ангелина открыла дверь, впустив его в темный коридор.

– Это тебе, – Магнус погладил ее по лицу, протянув подарок, завернутый в красивую бумагу.

Внутри была пуховая куртка и кожаные зимние сапоги.

– А где мама?

– Она спит.

Ничто в нашей жизни не происходит случайно. Не осознавая взаимосвязи, люди в основном не понимают ни законов вечной энергии Вселенной, которая действует через нас, служит нам, чтобы через нас послужить и другим. Метафизика нашего сознания облагораживается служением добру, что отпечатывается где-то там, через миллионы световых лет, вне времени и пространства, и там встретит нас, свидетельствуя, что наше существование на земле не было бессмысленным.

Желанием Магнуса снова повидаться с Иваной руководил кто-то свыше, кому было важно исполнить его желание и одновременно спасти девочке мать.

Ангелина одной рукой придерживала подарок, а другой быстро, стыдясь, прикрыла кухонную дверь, чтобы Магнус не увидел раковину, до верха переполненную грязной посудой.

Магнус прошел в квартиру, открыл дверь и заглянул в спальню. Две ночи страдая от бессонницы, Ивана напилась таблеток и теперь лежала на животе, повернув голову к окну. Между бледными губами высунулся язык, как ветчина из сэндвича.

– О, Боже, да у нее передозировка! – Магнус нащупал пульс и сразу же вызвал «скорую помощь». – Алло! Это доктор Петершон. Прошу вас срочно отправить машину в Хьельбу. Передозировка. Улица Лилгатан, семь.

XVII

После долгого перерыва длиною в три года Стефан тихо и почти незаметно вернулся в жизнь Иваны.

Из-за неоплаченных счетов оставшись без квартиры, он некоторое время перекантовался у знакомых, в основном, криминального толка. Но через пару дней они отказывали ему в жилье, поняв, что сделали ошибку. Без денег, зависимый от героина, он уничтожал их личные запасы. Мелкое воровство не могло возместить расходы, а на большое воровство он был неспособен. По-этому все старались от него как можно быстрее избавиться.

Где-то в глубине души Стефан понимал, что он не такой, как они, они были ему противны, он презирал их, но и без них не мог, прямо как в народной пословице: «Неурожайный год заставит и орла перезимовать с курами».

Наблюдая, как они веселятся и ведут разбитную жизнь на грани закона, как исчезают в пропасти и лабиринтах порока, кто от передозировки – под землей, а кто – в тюрьмах, он иногда чувствовал потребность соскочить и начать какое-нибудь нормальное дело неофициально, избегая налогов. Так же можно жить, разве нет?

В тот день он продал за три тысячи крон, хотя мог бы заработать намного больше, почти новый телевизор «Панасоник», который хранил у одного знакомого в подвале, и, купив два грамма героина и большую плитку молочного шоколада, появился перед квартирой Иваны.

Позвонил, терпеливо ожидая, когда она откроет.

Сначала послышался тихий шорох осторожных шагов, напоминающий по звуку полет летучей мыши, потом лучик света в глазке входной двери погас под ее изучающим взглядом, и послышался щелчок замка.

– Что тебе надо? – спросила она, постукивая пальцем по косяку.

– Ангелина у тебя?

– У мамы. Тут, напротив.

– Я пришел повидать вас.

– Меня ты уже повидал, если хочешь увидеть ее, иди к Марии.

Наступило минутное молчание.

– Можно мне войти? Хочу поговорить с тобой.

– Заходи!

Ивана подвинулась в сторону, пропуская его в квартиру. Сев за кухонный стол, он протянул ей шоколад:

– Это для малышки.

– Ну, что нового? Рассказывай.

– Много всего, – вздохнул Стефан. – Не знаю, с чего начать.

– Как твои жена и сын? Со мной тебе не понравилось.

– Я развелся с Эвелин год назад. Думаю, что они в порядке.

– Где ты живешь?

– Я остался без квартиры. Пустил пожить одних друзей, не мог им отказать, а они, наркоманы, наширяются и устраивают оргии. Соседи писали заявления в полицию, а я об этом не знал, вот такие дела. Да ладно, черт с ними. Я остался им должен квартплату за три месяца.

– И что будешь теперь делать?

– Пришел просить, чтобы ты временно меня приютила у себя, пока я не устроюсь.

– Но я не хочу иметь с тобою никаких отношений.

– Я тебя и не заставляю. Ты спи в спальне, а я – на диване в гостиной. Только до тех пор, пока я не устроюсь. Я буду платить тебе за жилье.

– Откуда у тебя деньги? Как ты собираешься мне платить?

Стефан выложил деньги на стол.

– Вот тебе наперед две тысячи. Согласна?

– Ладно, но только пока не устроишься, и чтобы недолго.

– Это надо отметить. Пойду куплю пиццу, а есть и сюрприз для тебя, – с видимым облегчением добавил Стефан и направился в ближайшую пиццерию.

– Купи и пиво! – крикнула ему вдогонку с балкона Ивана.

Оставшись одна, она решила, что временное пребывание Стефана здесь – лучшее для нее решение. Две тысячи крон именно сейчас, когда она осталась без ломаного гроша, а до двадцать восьмого, когда выплачивают социальную помощь, еще так далеко, то обстоятельство, что он здесь, казалось ей спасением.

«Отныне у меня будет защита, – раздумывала она, выставляя тарелки и стаканы на круглый кухонный стол, – мне не придется вздрагивать каждый раз, когда кто-нибудь позвонит во входную дверь. Всегда, когда стучит крышка почтового ящика, у меня стресс, а когда от голода, краду еду в супермаркетах, молюсь Богу, чтобы не застукали. Пусть сейчас это будет его заботой. Хотя бы временно».

Вернулся Стефан, неся пиво и огромную коробку, из которой волнами распространялся запах свежей пиццы. Запах еды защекотал ей ноздри, какое-то радостное тепло разлилось по животу. Тонкая корочка румяного, еще дымящегося коржа, украшенного мелко нарезанной ветчиной и шампиньонами, приглашала к пиршеству, и они навалились на еду.

– Гулять так гулять! Попробуешь?

Дрожащими пальцами он открыл перед ее глазами маленький сверток, внутри которого белел снежный кокаиновый порошок. Сначала она хотела сказать «нет», но, почувствовав резкий скачок адреналина и волну возбуждения, проникающую во все поры ее существа, повременила с ответом, наблюдая, как он неуверенными движениями пальцев открывает и второй сверток, предназначенный для нее. Желание попробовать еще раз, утонуть в блаженстве расслабления, забыть все, перейти из состояния бесцельных будней в тихую дремоту и блаженную нирвану, оказалось сильнее ее воли.

– Можно, – сказала она хрипловатым, будто чужим, голосом.

На стеклянной поверхности зеркала, принесенного из ванной, Стефан ножом сделал две белые полоски и начал втягивать в себя порошок.

В этот момент зазвонил мобильный телефон. Ивана посмотрела на номер, звонили из маминой квартиры. Ну почему именно сейчас? Как будто кто-то за ней шпионил. Ивана не ответила на звонок, а потом вообще отключила телефон.

– Кто это? – спросил Стефан.

– Наверное, Ангелина, – ответила Ивана и глубоко вдохнула порошок.

В тот вечер девочка еще неоднократно пыталась дозвониться, чтобы поговорить с матерью. Усыпляющий голос дежурного оператора настойчиво и однообразно повторял: «Абонент временно недоступен. Оставьте голосовое сообщение после сигнала».

На следующий день, где-то около полудня, держась за перила, Ангелина поднималась по крутым ступенькам к квартире матери, намереваясь проверить, вернулась ли домой Ивана. А та как раз проснулась и направилась в ванную. Синие тени под глазами и болезненная бледность красноречиво свидетельствовали о проведенной ночи. Услышав звонок и увидев в глазок Ангелину, Ивана отворила дверь и впустила ее в квартиру.

– Где ты была вчера вечером? – надув губки, с видимой сердитостью спросила Ангелина.

– Нигде. Я была дома.

– Неправда. Я тебе звонила много раз, а ты не отвечала.

– У меня разрядился телефон, поэтому я не слышала, – солгала Ивана, возвращаясь в ванную. – Я только приведу себя в порядок. А ты пока иди в свою комнату.

Заметив пару мужских ботинок, Ангелина на цыпочках прошла в гостиную. В пришельце, хотя он и отвернулся лицом к спинке дивана, она сразу узнала отца, которого не видела несколько месяцев. Худые волосатые ноги виднелись из-под одеяла, которое наполовину соскользнуло на пол.

– Папа пришел! Вы помирились? – радостно воскликнула девочка и бегом поспешила в ванную. Шум воды приглушил ее восторженный возглас, и Ивана ничего не услышала.

Ангелина вернулась в гостиную, присела на край дивана и тонкими детскими пальчиками начала гладить отца по голове. Она долго игралась с кудрявыми прядями его волос, а потом нежно, будто дует на цветок одуванчика, поцеловала его в небритую щеку.

– Папа, просыпайся! Посмотри, сколько уже времени! – проворковала она, ласкаясь.

– Это ты, Ангелина? Иди к маме на кухню, она даст тебе шоколад, который я для тебя купил. Дай мне еще немного поспать, – растягивая слова, пробормотал Стефан, возвращаясь в прежнее положение.

Девочка потом еще долго не отводила глаз от него, воспринимая возвращение отца как подарок судьбы, как какую-то космическую лотерею, как будто она выиграла исполнение самого заветного желания. «Мы снова будем одной семьей!» И когда снова кто-нибудь спросит: «А где твой папа?», она уверенно ответит: «Да там он, дома спит».

Через полуоткрытую балконную дверь потянуло сквозняком, защекотав ее по ступням, и Ангелина погрузилась в мечтания, представляя как добрый легкий ветерок на своих крыльях несет отца и мягкой, словно из лебяжьего пуха, рукой опускает его на диван в комнате матери.

Из ванной все еще доносился звук воды. Переполненная каким-то неописуемым и редко испытанным счастьем, Ангелина просто слетела вниз по ступенькам, чтобы сообщить бабушке Марии радостную весть. В руке она держала шоколад, который нашла на кухонном столе, подняла его высоко над головой, словно какой-то долгожданный и наконец-то полученный трофей, и прямо от дверей звонким голосом отрапортовала:

– Смотри, что я получила!

– Откуда это у тебя?

– Бабушка, папа спит! Кажется, они помирились!

Темная тень пробежала по лицу Марии. Она глубоко вздохнула: «Неужели снова?! Боже, в чем я перед тобой согрешила?» Она села на стул и взяла девочку на колени, обняв ее за талию. Касаясь губами золотистых шелковых волос, она долго молчала, вдыхая запах шампуня, он всегда вызывал у нее воспоминания о детстве и аромате ромашки в саду у дедушки в Липолисте[24], откуда тянутся ее корни по материнской линии.

Девочка выскользнула из ее объятий и, стоя перед ней, заглянула прямо в глаза:

– Бабушка, ты что, не радуешься, что они помирились?

– А чему радоваться? Когда это из несчастья рождалось счастье?

– Но я же счастлива?! Я буду жить и у тебя, и у них. Все мы будем рядом и вместе.

– Пускай бы он шел своей дорогой! Он – архитектор всех наших мучений: и моих, и твоих, и Иваниных. Ты мне лучше скажи, как они вдвоем выглядели? Как себя вели?

– Нормально. Папа спал, а мама мылась в душе.

– Спал до обеда? Ничего себе!

А в это время, на расстоянии нескольких сотен метров, кто-то настойчиво звонил в дверь квартиры Иваны. Она как раз закончила купание и, накинув банный халат на голое тело, открыла дверь. Заметно рассерженный из-за долгого ожидания, Мамука спросил ее обиженным тоном:

– Сколько надо звонить, чтобы ты открыла?

– Я купалась. Не могу быть одновременно в двух местах.

Растерянная от неожиданного прихода, она даже не успела предупредить его о присутствии Стефана, а он сразу же направился в гостиную. Там, к своему величайшему удивлению, он обнаружил Стефана, босоногого и волосатого. Тот спал на диване, который он купил для Иваны два месяца назад. Мамука почувствовал, как в нем вскипает ревность, набрав в легкие побольше воздуха, он направился на кухню, где Ивана варила кофе.

– Что это за тип? – Он смотрел на нее строго и испытующе.

– Мой бывший муж. Отец Ангелины, – наблюдая за насупившимся Мамукой, лопающимся от злости, она чуть было не покатилась со смеху, но собрала все силы в кулак и воздержалась.

– Что ему здесь надо?

– Он остался без квартиры. Ему негде спать, поэтому временно он поживет у меня. Что ты волнуешься? Что в этом плохого?

– Я не желаю больше его здесь видеть! Тебе понятно? – взвизгнул Мамука.

– Кто ты такой, чтобы решать, кого мне принимать у себя в квартире, а кого нет?!

– Я – твой муж!

Разбуженный голосами, Стефан с ленцой потянулся и, в одних трусах, направился на кухню. Скрестив разукрашенные татуировками руки, он по-хозяйски встал в дверном проеме.

– Какие-то проблемы? – тоном защитника обратился он к Иване.

– Никаких, – скрывая улыбку, ответила Ивана.

– Что тебе здесь надо? – Стефан подошел к Мамуке, щелкнув его пальцем по носу.

– Я – ее муж, – смущенно пробормотал Мамука.

– Ты – муж? Ты вообще не похож на мужа, – Стефан схватил его рукой за край воротника под кадыком, насмешливо наблюдая, как тот заливается краской. – Если еще раз тебя здесь застану, я покажу тебе, как выглядит муж. Все кости тебе переломаю.

– Оставь его в покое, – Ивана попыталась урегулировать ситуацию.

– Дверь – там! – Стефан показал указательным пальцем на выход и с треском захлопнул дверь за насмерть перепуганным соперником.

XVIII

В те дни Ивана редко бывала дома. Все время пропадала где-то со Стефаном, на телефонные звонки отвечала редко, а если и отвечала, оправдывалась какими-то делами.

Мамука попытался что-нибудь узнать у Марии, иногда звонил Иване даже по нескольку раз на день, но все безуспешно, да и мать, переживавшая за дочь, не видя ее уже много дней, частенько сама звонила Мамуке, расспрашивая, что ему удалось узнать об Иване.

С тех пор как Стефан, заметив, что он слоняется возле их дома, запретил ему тут появляться и не досаждать Иване, Мамука был очень осторожен. Он был счастлив, когда узнавал от Марии, что та ненадолго виделась с Иваной. Слова утешения, что ничего страшного не случилось, что все в порядке, были для него облегчением. Но он боялся чего-то страшного, что кроется где-то неподалеку, со страхом предчувствуя, как женщину, за которую он готов пойти на все, круговорот порока утянет на дно, откуда возврата нет.

В один прекрасный день Ивана неожиданно появилась у матери в квартире, принеся дочери полный мешок детских вещей. К своему ужасу, Мария заметила на ее плече татуировку в виде большой черной розы, а на внутренней стороне предплечья большими, крупными буквами было вытатуировано имя Ангелины.

– Доченька, ради бога, да ты с ума сошла! Что это у тебя? Посмотри, на кого ты похожа! На рекламный щит!

– Тебе ничего не нравится из того, что нравится мне! Чем плохо имя Ангелины на моей руке? Я просто хочу, чтобы она всегда была со мною!

– Лучше, если бы ты почаще была с ней, чтобы ребенок почувствовал, что у него есть мать! Отведи ее куда-нибудь, поиграй с ней, купи ей что-нибудь!

– Да я ей накупила уже!

Ивана сначала вытащила из пакета розовые детские туфельки с белыми цветочками, два чудесных платьица, кепку и голубой спортивный костюм.

– Какие красивые туфельки! – восхищенно радовалась Ангелина, нетерпеливо натягивая их на босу ногу, а потом, надев и платьице, побежала в коридор, чтобы покрутиться перед зеркалом.

– Это мне папа купил? – из полутемного коридора спрашивал мать радостный, счастливый детский голос.

– И папа, и я. Это мы вместе купили.

– Где вы это украли? – шепотом обратилась Мария к Иване.

– Почему украли? У Стефана есть деньги.

– Да знаешь ли ты, сколько это стоит? Я не вчера родилась.

– Мы это купили у фарцовщика.

– Значит, у вора?

– Ну и что? Торговцы – это те же воры, которые за такой же товар просят втрое больше, а воры – это торговцы, которые тот же товар продают по реальной цене. Торговцы, если уж хочешь знать, и в скидки включают свою выгоду, а воры – только цену своего риска плюс реальную стоимость товара. Знаешь, когда бы я смогла все это купить Ангелине в магазине?

– Бабушка, посмотри, как мне идет это платье! – звала из коридора Ангелина, крутясь перед зеркалом.

Видя, что дочь с каждым днем все глубже падает в пропасть наркомании, Мария Савич мучилась над неразрешимым вопросом, как освободиться от Стефана, которого она считала единственным источником всех несчастий дочери. Но ничего не приходило в голову, а все ее советы Иване заканчивались ответом, упакованным в вопрос:

– Чем он тебе мешает?

Обеспокоенная мать решила взять дело в свои руки, но не знала, как это лучше сделать.

В тот день была суббота. Мария планировала тихий выходной день провести на огороде недалеко от дома, сразу же за последними домами в их квартале. Территорию, разделеннцю на участки, районная управа сдавала в аренду и давала возможность жителям отдыхать на природе и наслаждаться овощами, выращенными собственными руками. Она сложила в сумку ножницы для стрижки живой изгороди, кухонный нож, термос с водой, кусок сыра и несколько бутербродов. Перед ней подпрыгивала внучка, радуясь, что проведет весь день на природе, играя с детьми, которых по выходным на соседских участках было пруд пруди.

– Ангелина, подожди меня у качелей. Я пойду посмотрю, что там мама делает, и сразу же вернусь, – сказала она девочке, направляясь к подъезду Иваны.

В квартире она застала Стефана, он растянулся во весь рост на диване, голый по пояс, с интересом смотрел какой-то телевизионный сериал.

На приход Марии он не обратил никакого внимания или сделал вид, что не заметил ее появления, внимательно следя за действием в фильме на телевизионном экране.

– Стефан, что ты здесь делаешь? – обратилась она к нему строго.

– А что здесь делаешь ты? – отрезал он сытым тоном без тени уважения.

– Я пришла к своей дочери, а ты?

– А я вернулся к своей жене и ребенку.

– Я вижу, как ты вернулся к ребенку, когда малышка постоянно у меня. Я для нее и отец, и мать, и бабушка. Одним словом – все.

– Так вот, чтобы ты знала, больше так не будет. Теперь она будет жить с нами.

Внутри Марии будто что-то оборвалось, что-то неожиданно сломалось, и она, открыв сумку, достала из нее небольшой кухонный нож. Направив его на Стефана и потеряв контроль над собой, она выпалила:

– Вон отсюда! И чтобы я тебе здесь больше не видела!

На острие ножа блеснула искра света, отраженная от стеклянной двери балкона.

Рассчитывая, что зять испугается, давая понять этому нахалу, что с ней шутки плохи, и тем самым надеясь спасти дочь от всех опасностей, которые ей приносило общение с этим типом, Мария направилась к Стефану. Он резко поднялся с дивана и в прыжке попытался выбить у нее из руки нож. Мария, более крупная, чем он, уклонилась в сторону, и они стали ожесточенно бороться в узком пространстве между телевизором и балконной дверью. В какой-то момент Стефан вскрикнул и со всех сил оттолкнул ее от себя.

Открыв от неожиданности рот, с огромными от ужаса глазами, все еще держа в руке нож, Мария смотрела на исход их борьбы. На несколько сантиметров ниже ключицы, с правой стороны груди Стефана, из раны, глубину которой она оценить не могла, сочилась кровь.

– Вызывай полицию! – кричал Стефан Иване, сжимая рану рукой.

– Ты что, с ума сошла? Что ты делаешь? – крикнула Ивана, до сих пор молчаливо следившая за развитием событий, и схватилась за телефон.

Стерев с ножа кровь и вернув его в сумку, Мария, молча, словно в трансе, стала спускаться по ступенькам.

«Что это на меня нашло? – задавала она себе один и тот же вопрос, ведя внучку за руку. – Теперь они будут заботиться о девочке, а свою жизнь угробили своими руками. Нет, Ангелину я им не дам. Не дам, хоть режьте!»

– Бабушка, о чем ты задумалась? – щебетала девочка, ласково глядя на нее большими светлыми глазами.

– Ни о чем, счастье мое. Просто так задумалась, нам надо будет поливать огород. Давно не было дождей.

– Если надо, я тебе помогу. Прошлый раз мы оставили мою лейку в сарае.

Достав из сарая инструменты, они принялись за работу. Мария окапывала картошку, Ангелина поливала салат, а потом, сидя на корточках, они пропололи два ряда молодого лука, крепкие зеленые перья которого важно торчали вверх. Они как раз начали освобождать из объятий густой травы следующий ряд лука, когда перед их участком остановился сине-белый полицейский автомобиль с включенной сиреной.

– Мария Савич? – вопросительно обратился к ней седовласый полицейский.

– Да, это я, – ответила она ему, не в силах спрятать волнение.

– Будьте любезны, следуйте за нами.

– Подождите, пожалуйста, пока я уберу инструменты и закрою сарай, – попросила она, вытирая рукой вспотевший лоб.

– Бабушка, что случилось? – шепотом спросил испуганный ребенок в полумраке сарая, чувствуя неладное.

– Ничего, радость моя. Просто хотят что-то у меня узнать в связи с твоим отцом.

– Он снова что-то сделал?

– Не знаю. Но ничего страшного.

Она нежно погладила девочку по золотым кудрям, спадающим ей на лоб, и, держась за руки, они пошли к полицейскому автомобилю.

Машина остановилась перед их домом, и женщина-полицейский вышла с Ангелиной, чтобы передать ее матери. Приезд полиции всегда привлекает внимание, в мгновение ока возле машины собралась разноликая группа досужих зрителей. Сначала сбежались, обгоняя друг друга, любопытные дети, за ними подошли и взрослые.

– Это бабушка Ангелины! – узнала Линда, рыжеволосая девочка из ее класса.

На заднем сиденье сидела Мария, с заплаканными глазами, краснея от стыда перед любопытными взглядами собравшихся. Она делала вид, что не замечает их, сосредоточившись на своих ладонях, позеленевших от травы, которую еще совсем недавно она вырывала между запутавшихся плетей огурцов и темно-зеленых перьев молодого лука.

– Боже, до чего я дожила! – вздохнула она, избегая встречи с чужими взглядами, люди рассматривали ее, подсознательно радуясь чужому несчастью.

– Поверьте, это очень проблемная семья, – доверительно сообщала своему пожилому собеседнику одна соседка, всегда с недоверием относящаяся к иностранцам и мигрантам.

В этот момент вернулась женщина-полицейский, и патрульная полицейская машина на огромной скорости исчезла из вида.

Была суббота, три часа пополудни, большинство следователей отсутствовали, поэтому после дачи кратких показаний о случае, произошедшем в квартире Иваны, Марию задержали на сорок восемь часов, до выяснения. Ее провели на седьмой этаж главного полицейского управления в Улеви, в следственный изолятор. Тяжелая дверь одиночной камеры закрылась за ней с резким металлическим скрежетом, которого раньше она никогда не слышала. Ее бросало то в жар, то в холод. Огненное пламя охватило лоб и виски. Она почувствовала, как сердце покрывается ледяной коркой, волнообразно холод захватил и конечности. Пальцы заледенели, как металлический край кровати. Решетки на маленьком окошке над головой закрывали полнеба.

Чтобы понять глубину ее несчастья, достаточно было посмотреть на нее, сломленную, в ожидании чего-то угрожающе-страшного. Она отдалась на волю судьбе, покорно сложила руки на коленях, молча следила, как горячие слезы окропляют заледеневшие пальцы.

«Боже, за что мне все это? Неужели это я, которая никогда не нарушала закон, всегда была осторожна, чтобы случайно не раздавить ни муравья, ни червя в траве, я, которая приехала в Швецию, чтобы спасти Ивану и защитить внучку?! Неужели это я, по какому такому закону справедливости сижу в тюрьме, как какая-нибудь злостная преступница, да еще и обвиненная в покушении на убийство?! Этот поганец и меня потащил за собою в пропасть! Как только я допустила, чтобы он довел меня до такого?»

Время тянулось медленно. Субботняя ночь все никак не кончалась, а монотонное воскресенье растянулось до бесконечности.

В понедельник ее привели к следователю. Тому все сразу стало ясно. Просмотрев досье Стефана, где были отмечены все его кражи и взломы автомобилей, а также справка из социальной службы о его социальном статусе, он коротко записал в своем блокноте: зарегистрированный наркоман и мелкий вор. Закрыв блокнот, он внимательно выслушал Марию.

– Поверьте, у меня вообще не было намерения убивать его. Я и ранить-то его не хотела. Я только хотела напугать его и освободить дочь от его пагубного влияния. С тех пор как он притащился к ней, я не могу ее узнать. Вот и вся правда.

– Я хорошо вас понимаю. Но и вы должны понять, у нас правовое государство, и ни у кого нет права вершить суд своими руками. Все теперь будет зависеть от прокурора, а пока можете идти домой и ждать дня судебного разбирательства.

Он любезно проводил ее до дверей, пропустив в длинный светлый коридор.

Придя домой, она сразу же позвонила Иване.

– Тебя отпустили?

– Пожалуйста, возьми Ангелину – и сразу же ко мне!

Не прошло и десяти минут, как девочка, оставив за собой широко раскрытую дверь, влетела в объятия Марии, буквально запрыгнув к ней на колени и обвив руками шею.

– Бабушка, ты вернулась, а я боялась, что тебя не отпустят!

– Меня отпустили. Все в порядке.

Она гладила внучку, целуя ее в голову. Вошла и Ивана, остановилась в дверях, как преступник, сомневающийся, пустят ли его.

– Здравствуй, мама.

– Здравствуй. Заходи, что ты застыла?! Садись, поговорим. Как Стефан?

– Хорошо. Ушел куда-то в город.

– Рана глубокая?

– Может, один сантиметр. Он был в больнице, и ему наложили два шва. Сейчас он в порядке. Но скажи мне, зачем ты это сделала?

– Не будем сейчас об этом. Я не хотела, так случилось. Послушай, нам надо договориться, что говорить в суде. Знаешь, если меня посадят, у нас могут забрать Ангелину и отдать ее в какую-нибудь приемную семью. Социальная служба, как ты знаешь, отдала ее на попечение и воспитание мне, и если меня посадят, мы потеряем ребенка. Понимаешь, в чем проблема?

– Что ты предлагаешь сделать?

– Свидетельствуй на суде, что я помогала тебе на кухне и нарезала салат, когда он напал на меня. Мы начали бороться, и он налетел на нож и поранился. Все будет просто, если ты подтвердишь, что именно так и было. Я это делаю не ради себя, мне, дочка, уже всего выше крыши, я ради этого безвинного ребенка.

– Ладно. Мне надо поговорить со Стефаном и уговорить, чтобы он показал то же самое. Я пошла, завтра созвонимся.

Лишь только дверь за Иваной закрылась, Ангелина задала Марии неожиданный вопрос, которого та никак не ожидала. Несмотря на то что сформулировано было по-детски наивно, в своей потаенной сути он выражал надежду ребенка, что кто-то выше, на небе, заботится о ней и что она никогда не останется одна.

– Бабушка, а Бог – как ветер? Ты его не видишь, но чувствуешь, что он тут, рядом?

– Не совсем так, но похоже на то, как ты себе представляешь.

– А он видел, как ты ранила папу?

– Видел, но видел и то, что я не хотела его поранить, – ответила Мария, застигнутая врасплох неожиданным вопросом.

– Бабушка, а я видела Бога.

– Где, счастье мое?

– Я тебе не скажу.

– Скажи, ведь у нас нет друг от друга секретов.

– Бог живет у меня в комнате. Когда он хочет показать мне, что находится рядом, то колышет мою занавеску, поэтому я никого не боюсь. Я хочу у тебя еще о чем-то спросить. А папа мог умереть, если бы ты ранила его поглубже?

– Видишь, с ним ничего не случилось. Мы не рождаемся и не умираем по своему желанию. Это решает Бог.

– А ты боишься смерти?

– Почему боюсь? Самое утешительное на свете то, что знаешь, что после смерти у тебя уже не будет земных забот. Я только хочу быть рядом с тобою, пока ты не вырастешь, а все остальное для меня неважно.

С тех пор как Мамука поругался со Стефаном, сразу поняв, в каком обществе вращается этот тип, он вел себя очень осторожно и осмотрительно. В позднее вечернее время он подкрадывался к их дому с противоположной стороны, пробираясь между трехэтажными домами, скрытый густой зеленью и низкими кустарниками, и верно нес стражу, стараясь не дышать и грустно глядя на балкон Иваны.

Порою проходил целый час, пока на террасе появлялся ее силуэт, окутанный туманной дымкой света, струящегося из гостиной. Она выходила одна или в компании со Стефаном выкурить сигарету, а потом резко исчезала, задергивая за собой занавеску, даже не догадываясь о его близком присутствии. Мамука страдал, сгорая от ревности, обиженный и обозленный на весь мир. И чем тяжелее ему было, тем сильнее он ее любил. Его обманутые чувства горели на костре самосожаления и глубокого страдания, и его грустный взгляд искал только ее. Червь ревности разгрызал яблоко его сердца, сверля болезненно и вероломно, и эту проклятую боль он чувствовал во всем теле.

«Если страдает душа, почему болит тело?» – задавал он себе вопрос, сдерживая кашель.

Физически хрупкий, Мамука обладал буйным грузинским темпераментом, но одновременно испытывал страх перед беспринципностью сильных и наглых, уходящий корнями в его раннюю юность. Неоднократно, влекомый темпераментом и правдолюбием, защищая слабых, он нападал на более сильных и получал солидные тумаки. Потом он успокоился и стал избегать столкновений с воинственно настроенными субъектами.

Мамука вспомнил первый класс и некоего Зураба, тот был старше его на год. Широкоплечий и наглый, сознавая свою силу, перед которой все отступали, он издевался над каждым, кто вставал у него на пути. На краю школьного двора, далеко от учительских глаз, спрятанные в тени тополей, ученики старших классов с первым пушком над верхней губой потихоньку, будто крадучись, входили в мир взрослых. Первым признаком мужественности был дым сигарет, кашляя, они вдыхали его глубоко в себя, а потом выбрасывали вверх белые эллиптические кольца, которые потом медленно парили над их остриженными под ноль головами. Однажды, подойдя к ним, Зураб глубоким хрипловатым голосом спросил, может ли кто-нибудь угостить его сигареткой. Все молчали, глядя поверх него, дружно давая понять, что не желают исполнять его просьбу, точнее, приказание.

– У тебя есть? – спросил он у Гоги, мальчика из их класса.

– Нет! – тихим, но решительным голосом ответил Гоги.

– Хорошо, – сказал Зураб, завернув ему руку. Он достал из его кармана красную пачку и переложил в свой. – Сейчас у тебя и правда нет, – добавил насильник и собрался уходить.

Мамука за секунду нагнал его и маленьким кулачком ударил того по затылку, и в тот же момент сам получил по полной. Те оплеухи он вспомнил и этим вечером, глядя на балкон Иваны. После того случая он еще несколько раз также реагировал спонтанно и бесконтрольно, но потом жизненный опыт, опробованный на собственной шкуре, научил его мудро отступать перед насильниками и более сильными, чем он, соперниками.

«Когда на твоем пути возникнет стена или скала, обойди их. Нельзя головой пробить стену», – советовал ему дед Теймураз, грея сгорбленную старческую спину на теплом кавказском солнце и передавая свои знания своенравному внуку.

«Покорную голову меч не сечет», – добавляла, вытирая вспотевшее круглое лицо, тетя Мариям.

С того времени прошло пятнадцать весен и зим, и вот, в этот вечер Мамука покорно ждал, спрятавшись за деревьями, ветви которых спускались почти до земли. Он ждал, когда на балконе появится силуэт Иваны. Он постоянно смотрел на часы: время обленилось, и стрелка нереально медленно двигалась вперед. Часы показывали только девять.

Неожиданно Мамука услышал громкий смех и заметил сначала Стефана, а потом еще двоих молодых людей, вышедших на балкон. Один был плечистым и накачанным, другого он оценить не успел, потому что тот сразу же сел и только его голова виднелась над оградой балкона. Наконец появилась Ивана и заняла место между ними. Громкие голоса распарывали вечернюю тишину. В цветущий перед домом куст полетел, как светлячок во мраке, непогашенный окурок и, приземлившись на лепестки дикой розы, долго там умирал.

Мамука, натянутый, как струна, внимательно следил за ними и пытался расслышать, что они говорят, но расстояние было слишком большим. Он ничего не понимал, а перед ним было голое пространство пустого двора. Спрятанный в густой листве своего наблюдательного пункта, он иногда слышал звонкий смех Иваны, перекрывавший громкий галдеж остальных.

«Что она в них нашла? – задавал он себе вопрос, слушая стук собственного сердца, барабанящего под грудиной. – Что они ей могут дать такого, чего я не могу?» – шептал он, сдерживая вздохи. Ведь они просто пользуются ею, предлагая спид и другую дурь[25], не давая никаких шансов на будущее, а он ее искренне любит. Как разбитые кусочки глиняной вазы, он сложил бы ее разбитое время и направил по другому руслу. Он вытащил бы ее на другой, солнечный, берег жизни и никогда не позволил бы ей страдать. Она даже не догадывается, каким подарком судьбы он был бы для нее, даря ей самые теплые чувства. Но тут закрылась дверь балкона, пропустив внутрь разнузданную компанию.

Еще долго взгляд Мамуки был прикован к окнам Иваны, а потом свет погас, и комната утонула во мраке. Серая толстая кошка пробежала у его ног и пропала в густой траве. Безвольным шагом Мамука направился к автобусной остановке. Придя домой и не чувствуя голода, он разобрал постель и лег в кровать. Сон не шел. Из густой тьмы возник образ смеющейся Иваны. Она сидела, положив подбородок на поднятые колени, прядь золотых волос упала на обнаженную грудь. Надув пухлые губы, она пальцем поманила его к себе.

«Боже, чем она сейчас там занимается?» – задал он вопрос самому себе, закрыв глаза.

Мамука испытывал какое-то садомазохистское наслаждение от своей боли. Отдавшись на волю буйной фантазии, он представлял Ивану в разных позах со своими соперниками, а потом онанировал, спрятанный во мраке своей комнаты, с закрытыми глазами, время от времени прерывая действие, откладывая наступление оргазма и горячо желая, чтобы все это продлилось как можно дольше.

А Ивана и ее компания, распив последние банки пива и употребив последние дозы крэка[26], повалились спать кто где.

XIX

У Стефана, зависимого от героина, уже несколько дней была ломка, которую могут понять только те, кто прошел через те же муки ада. Он страдал от ночных кошмаров, на него нападали огромные крылатые змеи, высовывали огненные языки. Ему виделись бородатые одноглазые дивы, которые неожиданно превращались в маленьких кривоногих гномов, они смеялись, оскалив зубы, какими-то хриплыми голосами, пытаясь затащить его в свою подземную нору. Он просыпался в холодном поту, мучимый головной болью и бессильный.

Он не мог достать героин по одной простой причине – у него не было денег, а зная его как безответственного плательщика, дилеры не давали ему в кредит. Возбуждение, которое он испытывал, наблюдая, как под пламенем зажигалки медленно вскипает героиновая каша, не могло сравниться ни с одним другим удовольствием на свете. Ритуал перевязывания руки и сладострастного поиска здоровой вены с полным шприцем в дрожащей руке превращал его в мага и первосвященника таинственной секты, вход в нее был разрешен только избранным. Мелкие кристаллы волшебно на его глазах превращались в светло-желтый порошок, похожий на соль, на которую кто-то помочился.

Не имея достаточно денег, чтобы купить героин, изнуренный многодневной ломкой, дошедший до самой границы, в тот день Стефан с огромным усилием смог приобрести одну дозу метамфетамина. Он договорился встретиться с продавцом перед гостиницей для холостяков «Форум» в Гамлестадте, достал последние триста крон, и они перед его разгоряченным взглядом безвозвратно исчезли в кармане у дилера. Наконец, в его руках оказался пакетик с вожделенным веществом. В холодной, потной ладони он сжимал непрезентабельного вида пакетик порошка метамфетамина плохого качества – цель всех его устремлений в тот момент, за него он готов был продать и отца, и мать.

Стефан с осторожностью осмотрелся по сторонам. Серые свинцовые облака нависли над мокрыми крышами домов, казалось, до них можно дотянуться рукой. Площадь была пустой. Он направился к тоннелю или, лучше сказать, полуарочному крытому коридору, где размещались контейнеры и баки с мусором, вокруг которых бродило несколько облинявших кошек. Стефан забрался в самый безопасный угол, в нетерпении вытряхнул содержимое свертка на гладкий кусок стекла, что нашел тут же около металлического бака для мусора. Гибким краем пластиковой карточки он привычным движением руки нарисовал две бледно-желтые полоски, а из банкноты в двадцать крон сделал маленькую трубочку, через которую намеревался вдохнуть спасительный порошок. И в этот момент, когда он нагнулся, поднося трубочку к ноздре, со стороны подул боковой ветер и за секунду, как по волшебству, перед его носом сдул все содержимое его мучительных устремлений. Не веря собственным глазам (какая-то злая судьба устроила против него заговор!), крикнув от отчаяния и дав выход своему гневу, он изо всех сил ударил ногой по железному мусорному баку, перевернув его на бок. Металлический лязг перевернутого бака разрезал ленивую послеполуденную тишину хмурого сентябрьского дня. Прихрамывая и волоча затекшую ногу, Стефан направился через пустую площадь к автобусной остановке. На его лице было написано выражение растерянности неудачника, которого даже ветер смог обмануть. Вдруг он начал громогласно смеяться.

– Черт побери! Выходит, что и ветер – наркоман. И он дышит[27] и нюхает[28], только никто, кроме меня, этого не заметил.

А потом, почувствовав сильное покалывание и боль в верхней части стопы, он присел на каменную скамью перед цветочным магазином и горько заплакал. Начал накрапывать мелкий осенний дождик.

Однажды вечером, где-то в конце марта, полиция, проводя рутинную проверку, задержала Стефана в Ловьердете. Поскольку автомобиль, на котором он ехал, был заявлен как украденный, ему сразу же надели наручники, а во время обыска машины под водительским сиденьем обнаружился пакетик со ста граммами кокаина. Его обвинили в краже и торговле наркотиками и посадили в тюрьму в Тидахолме.

Ивана снова осталась одна. Она чувствовала себя одинокой и подавленной и все чаще впадала в глубокую депрессию. К матери дочь заходила редко, несмотря на то что жили они всего в сотне метров друг от друга. Она навещала ее ненадолго, чаще всего из-за чувства голода, но и тогда, за едой, они ругались и пререкались.

Родители наркомана поначалу ничего не замечают, потом узнают и не могут примириться с фактом, что их ребенок – наркоман, а когда понимают, что он уже на краю пропасти, наступает период непонимания и обоюдной агрессивности.

– Несчастная, с кем ты сейчас валандаешься? Даже на телефонные звонки не отвечаешь.

Ивана сначала смотрела на нее ничего не выражающим взглядом, а потом зло отрезала:

– Чего тебе от меня надо? Следишь за мной и все хочешь знать. С кем я, где, что делаю… Пойми ты, наконец, что я – взрослый человек и у меня своя жизнь. Я же тебя ни о чем не спрашиваю!

– Кто же тебя будет спрашивать, если не я? Я – твоя мать. Было бы лучше, если бы и ты вела себя как мать, а не так. Бросила Ангелину, потеряла всякую родительскую ответственность перед ней. Как тебе не стыдно!

– Пусть тебе будет стыдно! Каждый твой кусок у меня в глотке застревает! – взвизгнула Ивана и, перебросив через плечо джинсовую куртку, вылетела на улицу.

Оставшись одна после ареста Стефана, мучимая чувством безнадежности и скуки, в дурном настроении, страдающая от бессонницы и наркотиков, Ивана в это время сближается с косовским албанцем Адемом, с которым встречалась время от времени. Он покупал ей наркотики, а поскольку ей нечем платить, предложил работать на него, продавая наркотики в розницу. Он все чаще стал навещать ее, и со временем между ними установились близкие отношения.

Вначале Ивана боялась, что ее поймает полиция, а потом привыкла. Ее телефонная книжка была исписана номерами телефонов людей, половину из которых любой более-менее серьезный полицейский мог поместить по ту сторону колючей проволоки. Живя в своем невротичном мире и судорожно борясь за спид или что-нибудь посильнее, она вообще не замечала разницы между криминалом и нормальными людьми. В мире, где царит недоверие всех ко всем, где любой готов за грамм «беленького» продать самых близких, жить невозможно. Обмануть здесь значит быть успешным. Так и Ивана добавляла в кокаин или героин разрыхлитель теста, поэтому кое-что перепадало и ей.

Адему неожиданно пришла в голову сумасшедшая, но, по его мнению, отличная идея. Зачем с ней канителиться, когда можно на ней подзаработать? Он начал водить ее на ужины, в ночные клубы и другие места, где она, за неимением денег, никогда не бывала и даже не догадывалась, что они существуют. Со временем Адем втерся к ней в доверие, а ей нравилась его компания. Он даже подарил ей золотое кольцо, которое Ивана восприняла как знак их помолвки.

Было начало мая, когда он удивил ее предложением поехать ненадолго отдохнуть. За последние семь лет Ивана только один раз была на море, с Магнусом Петершоном, о чем она всегда с радостью вспоминала, и новый случай упускать не собиралась.

– Мы съездим на пару дней в Приштину, навестим моих родителей, а потом – на море в Черногорию. У меня родня в Улцине, нам это обойдется недорого. Согласна?

Она повисла у него на шее и страстно поцеловала.

– Когда едем?

– На следующей неделе.

– Ты великолепен! – шепнула она ему на ухо, ласково высвобождаясь из его объятий.

XX

В приштинский аэропорт они прилетели где-то в пять пополудни. Их встретил Исмет Хоти, о котором Адем сказал, что это его двоюродный брат. Они сердечно поздоровались, обнимаясь и потряхивая друг друга за плечи, Иване показалось, что это длится целую вечность. Потом Исмет обратился к ней на плохом английском:

– Welcome to Kosovo![29]

Ивана изумленно смерила его взглядом с головы до пят. Большеголовый, с густыми, коротко остриженными волосами, твердой, почти квадратной челюстью, небритый, он сразу же вызвал в ней какое-то неприятие.

– Ты не знаешь сербский?

– Маленький сербка?! Ха-ха-ха! Нье говорю сербский. Нье знаю.

Выйдя из здания аэропорта, они направились к ближайшей стоянке, где их ждал черный «ауди». Ивана села на заднее сиденье, а Адем впереди. Все время он и Исмет шумно разговаривали на непонятном ей языке, громко смеясь. Иногда она замечала, как Исмет похотливо смотрит на нее в затемненное зеркало заднего вида. Ей было неприятно, и она прятала глаза, рассматривая пейзаж за окном. Женщина ощущала какую-то дрожь перед его холодным взглядом, а некий внутренний голос предупреждал, что от этого человека лучше держаться подальше.

– Адем, молодец! Умеешь выбрать стоящее. Всегда привозишь качественный товар.

– Это моя работа. У меня деловой нюх, я одарен умением выбирать самое лучшее.

– Kinemi с́ijetSrb[30]! Ха-ха-ха, – задохнулся от смеха Исмет.

– Знаешь, сколько я на нее бабок потратил, пока не привез сюда?

– Понимаю. Все получишь сполна и в натуре, как всегда. И мой товар первоклассный. Героин высокого качества, афганец.

Перед глазами Иваны сменялись заботливо обработанные поля и заповедные леса с густыми грабовыми чащами, перетекающими в пшеничные поля цвета старого золота. Колосья в ожидании жатвы колыхались под дуновением ветерка и сгибались в поклоне. Большие, еще неоштукатуренные и недостроенные дома краснели в густой зелени. Каждый был обнесен высоким забором, за которым пряталась таинственная и неизвестная жизнь и провинциальный быт его обитателей. Слева и справа от дороги на зеленых лугах пастухи пасли стада овец, а у самой обочины шоссе паслись коровы, наблюдая за пыльными автомобилями и провожая их слезным, равнодушным коровьим взглядом. Дорога была неровной, они постоянно налетали на ямы, которые Исмет, резко притормаживая, пытался объехать, но это удавалось ему с трудом. Из-за одного поворота они чуть не наехали на группу рабочих в синих, выцветших рабочих куртках, которые рыли водоотводный канал у самой обочины. Один из них, опершись на черешок лопаты, ленивым взглядом наблюдал, как остальные, стоя до пояса в канаве, выбрасывают жирную землю направо и налево. Исмет заметил его лишь в последний момент и опытным маневром избежал трагедии, проехав на миллиметр от него. Окаменев от страха, рабочий рефлексивно отступил назад и по инерции или из-за скользкой грязной земли под резиновыми сапогами стремглав упал в канал к потным собратьям.

– Cipsanona![31] – взбешенно заорал он, стряхивая грязь с рыжих кудрявых волос, а черный «ауди» уже исчез вдалеке.

Приехав в город, Ивана заметила, что на улицах полно народу, особенно молодежи. По обеим сторонам тротуара двигалась река прохожих, волнуясь и сталкиваясь, напоминая цветной людской муравейник, на который кто-то неосторожно наступил. И на дороге царила настоящая рашомониада[32]. Казалось, все, что двигалось на двух или четырех колесах, собралось здесь и оккупировало улицы Приштины, стремясь добраться до центра или выскользнуть из него. Здесь были и дорогие автомобили, лакированные бока которых сияли под косыми лучами послеполуденного солнца и на чьих задних сиденьях вальяжно развалились бывшие руководители УЧК[33], а сейчас – влиятельные бизнесмены и предприниматели, занимающиеся в основном наркотиками и торговлей белыми рабами. Были здесь и расшатанные грузовички, груженные арбузами и перцами, мопеды, велосипеды и телеги с запряженными конями. После стольких лет Ивана снова увидела ослика, впряженного в маленькую тележку с резиновыми колесами, хозяин оголтело охаживал его разукрашенным бичом по худым бокам, пытаясь направить в транспортную колею, но осел упрямо упирался.

Проехав рядом с отелем «Гранд», они повернули налево, потом прямо, свернули направо и остановились перед желтым двухэтажным домом, над входом красовалась большая светящаяся вывеска, мигая крупными буквами: NIGHTCLUBILIRIYA.

– Выходи, мы приехали, – сказал ей Адем, открывая дверцу.

– Что это? – Ивана, прочитав рекламу, вопросительно посмотрела на него.

– Это клуб Исмета. Выпьем чего-нибудь здесь и перекусим.

Он взял сумку с ее вещами и, подхватив ее под руку, повел к двери.

– А твои вещи? Почему ты их оставил в машине?

– Мне надо будет потом на десять минут отскочить к одному приятелю, передать ему кое-что, он просил купить для него.

Они вошли в полутемное помещение. Иване понадобилось какое-то время, чтобы глаза привыкли к темноте, прежде чем она начала различать контуры мебели и окружающий ее интерьер. Посередине чернел массивный бильярдный стол. За стойкой бара бармен расставлял по полкам над головой вымытые бокалы чашами вниз, поэтому со стороны казалось, что они просто висят в воздухе. В левом углу, освещенном приглушенным светом, струящимся из-под синего абажура, тихо переговаривались несколько девушек. Они были полуодеты и очень бледны, или Иване просто так показалось из-за воскового отсвета и легкого колыхания теней в полутьме клуба. На их ничего не выражающих лицах выделялись только губы, вульгарно, вызывающе накрашенные красной помадой.

– Вот прибыла новенькая!

Их перешептывание не дошло до слуха Иваны. Исмет выбрал стол напротив барной стойки и, поманив указательным пальцем официанта, попросил обслужить их.

– Ljatif, bjen di ska me pi?[34]

Приказной тон Исмета ясно дал понять, кто здесь хозяин:

– Мне – пиво, Адему – лозу[35], а ты, what do you want?[36] – обратился он к Иване, ущипнув ее за щеку.

– Я буду кока-колу и виски со льдом, – ответила Ивана, оттолкнув его мясистую руку.

Адем с Исметом о чем-то разговаривали, а Ивана незаметно поглядывала на девушек, пытаясь разгадать, чем они на самом деле занимаются. Адем резко встал из-за стола и с вымученной улыбкой, нагнувшись через стол, шепнул Иване на ухо:

– Я съезжу к тому моему приятелю, передам ему заказ, а ты жди меня здесь. Я вернусь через полчаса.

– Я поеду с тобой, – сказала, вставая, Ивана.

– Ты не можешь. Это кое-что секретное, в четыре глаза. Я же сказал тебе, что быстро приеду за тобой. – Он остановил ее взглядом, не терпящим отговорок, надавил рукой на плечо, вернув на место.

Оставшись одна с незнакомыми людьми, в пустом зале, Ивана заволновалась втройне. Она испуганно озиралась, широко раскрыв в полутьме глаза, чувствуя, что оказалась в замкнутом круге, переполненном затаенной вражды, и ее присутствие здесь не желательно. Какой-то внутренний голос шептал: «Что тебе здесь надо? Здесь тебе не место. Беги на улицу, на свет, неужели не видишь, как здесь мрачно, ты задохнешься здесь, беги!..» Но бежать было некуда. Никогда до сих пор она не ощущала такой скованности во всем теле, одновременно ее терзали предчувствия, что случится что-то страшное. Она была похожа на маленькую мышку-полевку, чувствующую бесшумное подкрадывание змеи и свой скорый конец, но продолжающую ждать, надеясь, что грозный и страшный рок минет ее. Ивана сидела, прикованная к стулу, в ожидании появления Адема.

В какой-то момент за ее спиной Исмет, постукивающий длинным кием по зеленому сукну бильярдного стола, ледяным взглядом подал знак юноше за барной стойкой, чтобы увел ее отсюда. Юноша подошел, взял с соседнего стула сумку с ее вещами и на чистом сербском языке приказал:

– Следуй за мной!

– Куда?

– Я покажу тебе комнату, в которой ты будешь спать.

Беспокойство девушки переросло в панический страх, практически парализовавший ее.

– Какую комнату? Я приехала с Адемом, мы должны навестить его родителей. Наверное, мы заночуем у них?

– Ты приехала с Адемом, и поэтому иди туда, куда я скажу. – Он крепко ухватил ее за руку и потащил за собой.

– Не пойду!!! – крикнула Ивана и начала вырываться.

– Пойдешь!

Насильник ухмыльнулся, со всей силы встряхнул ее и потянул к выходу на другом конце зала, за красным бархатным занавесом, свисавшим до самого пола. За ним была металлическая дверь и узкий коридор, ведущий во двор, обнесенный высоким забором из необожженного кирпича.

– Отпусти меня, идиот! – вскрикнула Ивана и, не в состоянии высвободиться из его крепких тисков, со всей силы укусила его за руку. Он отпустил ее, и она полетела к входной двери, крича и призывая на помощь. В тот же миг из полутьмы перед ней возник Исмет, поигрывающий бильярдным шаром, он схватил ее левой рукой за талию, а правой закрыл рот.

– Хватай ее за ноги! – крикнул он бармену, и они вынесли ее из зала, как мешок.

Ивана, как могла, сопротивлялась, но безуспешно, поскольку эти двое были намного сильнее ее. Спустившись по трем каменным ступенькам, они внесли ее в подвал, находящийся с внутренней стороны двора. Небольшая каморка была обставлена очень скудно: железная кровать, умывальник, стол и два стула, полированный сервант и в углу печь, с потрескавшейся и местами отвалившейся от многолетнего использования краской. Они бросили ее на кровать, и Исмет без малейшей жалости залепил ей рот широким скотчем, а руки, завернув за спину, связал веревкой, которую ему подал из ящика серванта бармен. Железная дверь с треском захлопнулась, и мужчины ушли.

Ивана лежала на животе с крепко связанными за спиной руками, напуганная всем случившимся. Мозг напряженно работал, даже в самых мрачных фантазиях она не могла предположить, что с ней может произойти нечто подобное.

«Жаль, что некоторые люди умирают, так и не поняв, зачем жили!» – эта мысль впервые пришла ей сейчас, когда в голове прокручивались кадры из собственной жизни с головокружительной быстротой. Из угла на нее с осуждением смотрела мать Ма-рия, ее глаза были полны боли и тоски…

«Мама, когда ты вернешься домой и расскажешь мне историю о брошенном котенке?» – улыбнулась ей Ангелина. Золотые косички цвета спелой ржи были на концах перевязаны красными ленточками. Видение девочки пропало, и Ивана почувствовала, как все тело сотрясается от горького плача. Губы под липкой лентой невыносимо чесались. Она была абсолютно беспомощна.

В ту ночь, сорвав с нее одежду, Исмет дважды ее насиловал. Его возбуждала белизна ее кожи и беспомощность. Ивана поняла, что со связанными на спине руками бессмысленно оказывать сопротивление. Каждое его движение приносило ей боль, ужасную боль, единственным ее желанием было, чтобы все это поскорее закончилось. Она заснула только ближе к рассвету.

На следующий день, когда солнце уже поднялось довольно высоко, к ней в комнату вошел бармен, вчерашний помощник Исмета, неся на пластмассовом подносе завтрак: печеночный паштет, два куска хлеба и чашку молока. Поставив все это на столик напротив умывальника, он присел на край кровати, снял со рта липкую ленту и развязал руки.

– Как ты провела ночь? – Он не сумел скрыть ухмылки в уголках губ.

Ивана не ответила. Подтянув ноги к груди, опершись на стену, она массировала затекшие руки, чтобы усилить кровообращение. Молодая женщина вообще не ощущала собственных рук от плеча до пальцев, будто они не ее, а чужие.

– Я принес тебе завтрак, подкрепись. И не будь такой упрямой! Это тебе мой совет.

– Когда Адем узнает, что вы со мной сделали, он вас всех убьет. Он – мой жених.

– Какой Адем? Не будь глупышкой. Да он продал тебя Исмету за большие деньги.

– Кого продал? – изумилась Ивана. – Я же не домашнее животное, чтобы меня продавать! И не его собственность, он не может делать со мною что хочет!

– Ничего не поделаешь, сейчас ты – собственность Исмета, а с ним шутки плохи. Ты должна будешь отработать все деньги, которые он дал за тебя, если хочешь снова быть свободной, иначе тебя может поглотить тьма.

– Ты мне угрожаешь?

– Я – не твой хозяин, у меня нет желания тебе угрожать, я только хочу по-дружески дать тебе совет подумать, прежде чем что-нибудь сделать.

Где-то около четырех часов в комнату к Иване почти бесшумно проскользнула длинноногая светловолосая девушка. Ивана удивилась ее приходу, хотя после недели изоляции и всего пережитого было приятно ее видеть. Облокотившись на подушку, она с любопытством рассматривала визитершу.

– Меня зовут Ирина, – сказала блондинка, протягивая руку с длинными, как у пианистки, пальцами с ухоженными ногтями, покрытыми светло-розовым лаком.

– Ивана, – прозвучал в ответ грустный голос.

– Откуда ты?

– Я – сербка, но последние годы жила в Швеции.

– А я с Украины. Я – украинка. Ты тоже купилась на рассказы о хороших заработках танцовщицы в ночном клубе?

– Нет, я приехала с парнем, а он просто оставил меня здесь и пропал. Уже семь дней его нет.

– Не обманывай себя, он не придет, лучше смотри, как подешевле отделаться. Любое твое сопротивление бесполезно. Говорю тебе по собственному опыту. Если покоришься, будет лучше. В противном случае… хозяева зверски расправятся с тобою, выбьют зубы, поломают кости, обезобразят лицо, будут на тебе тушить сигареты. Они могут все.

– Откуда ты знаешь?

Ивана слушала с широко раскрытыми глазами, в которых отчетливо читался страх.

– Откуда знаю? Я здесь не со вчерашнего дня. В прошлом месяце сюда откуда-то привели одну девушку. Звали ее Юлишка. Думаю, она была из Венгрии. Она не хотела делать того, чего от нее требовали, и ей палками отбили почки. Она писалась и рвала кровью. Ей на груди гасили окурки, а потом она просто пропала. Никто не знает куда.

– А чем вы тут на самом деле занимаетесь? – Ивана задала вопрос, заранее предполагая ответ.

– Неужели ты настолько наивна? Или корчишь из себя дурочку? Чем мы занимаемся? Развлекаем клиентов или, если уж хочешь понятнее, занимаемся проституцией.

– Это страшно! – вздохнула Ивана.

– Страшно первый раз и второй раз, а потом привыкаешь. Страшно умереть там, где тебя никто не знает, в какой-нибудь дыре, далеко от родных и близких. Пока ты жива, есть шанс выкарабкаться отсюда. Надо только быть разумной.

– Кто у тебя остался в Украине?

– Отец, мать и пятилетний сын, мой Сережа. – Она вытащила из портмоне фотографию большеглазого мальчика, скачущего на деревянной лошадке возле нарядной елки, и зарыдала. – Уже два года, как я его не видела. Так больно, понимаешь?

– А у меня дочь-первоклассница. К сожалению, у меня нет фотографии, чтобы показать.

– Как ее зовут?

– Ангелина.

– Наверняка ей тебя не хватает. Когда человек попадает в пекло, ангелы страдают, – шептала Ирина, вытирая слезы.

Их разговор прервал двукратный стук в дверь, в комнату вошел помощник Исмета, его шеф по персоналу. Позже Ивана узнала, что зовут его Назуф. Приказным тоном он обратился к ним, одновременно ковыряясь в носу:

– Ирина, отведи ее в ваше крыло и подготовь к делу. С завтрашнего дня она приступает к работе.

Осторожно ступая, Ивана двинулась за ними, оглядываясь вокруг и осматривая двор. Она сразу поняла, что стена слишком высока, перепрыгнуть ее невозможно, даже встав на стул, до верха никак не достать. Никакой приставной лестницы нигде поблизости она не увидела. В полумраке узкого коридора они повернули налево и, поднявшись по трем ступенькам, оказались в большой светлой комнате с металлическими решетками на окнах. В комнате было четыре железные кровати и большой стол, за которым сидели четыре девушки, которых Ивана уже видела в первый день своего приезда сюда.

– …Этот толстяк вчера развалился в кровати как анатолийский бек, снял трусы, а член у него как раздавленная лягушка, я едва его нашла под толстым животом. Жаловался мне, что у него не стоит, просил дать совет, что делать. Я сказала, что отплачу ему той же монетой. «Как это?» – спросил он и своими скользкими пальцами стал заталкивать мою голову себе между ног. Самым правильным было бы сесть на него и посрать.

– Ха, ха, ха! – все единодушно покатились со смеху.

Заметив Ивану, которая смущенно шла за Ириной, все одновременно повернули головы в их сторону, изучающе рассматривая новенькую.

– Хочу вас познакомить. Это Ивана.

– Я – Селма, – представилась бледнолицая девушка в халате, занимавшаяся подпиливанием ногтей с таким видом, будто это было самое важное в мире дело.

Оливия и Елена были румынками из Темешвара.

– Даша! – игриво улыбнулась молодая цыганка из Молдавии. Ее красота просто очаровала Ивану. Черные как смоль волосы спадали до пояса. Твердые, будто выточенные, груди выпирали из-под декольте легкой хлопковой майки, а ясные миндалевидные глаза, как два изумруда где-то в глубине, скрывали какую-то тайную грусть, кто знает, когда и кем вызванную и пронесенную по жизни. Она единственная подошла к Иване и обняла ее. Девушки общались между собой на смеси плохого английского, румынского и сербского языков, но достаточно хорошо понимали друг друга.

– Значит, мы снова в полном составе. Замена Юлишке, – констатировала Селма, которую житейский вихрь унес, как оторвавшийся лист, из Бихача[37] и прибил к Приштине, где она жила уже второй год.

– Ты для него как запасной игрок, – едко бросила Оливия.

– Мулцумеск![38]

– Хватит шутить! – остановила их Ирина. – Назуф приказал научить ее работать.

– А что тут учить? Будто ей впервой! Думаешь, Исмет еще не показал ей, как это делается? А кто знает, сколько их у нее было? Эта маленькая сладкая мордашка скольких уже облизала, это только она знает. На лбу написано, – Оливия просто не могла остановить поток своих грубых комментариев.

– Заткнись! – Ирина, которая, очевидно, командовала парадом, здесь залепила Оливии пощечину. Та, не ожидавшая такого поворота событий, застыла на месте с открытым ртом, а две тонкие струйки крови медленно потекли из носа к подбородку. Ощутив сладко-соленый привкус крови на губах и вытерев их рукой, румынка со злостью схватила Ирину за волосы.

– Чтоб тебе пусто было, чертовка, ты мне заплатишь за это!

Они боролись посередине комнаты, вырывали друг у друга волосы и беспорядочно наносили удары, пока более опытная и сильная Ирина не ударила Оливию коленом в живот. У той перехватило дыхание, и она, судорожно всхлипывая, скрючилась на полу. Иване сразу стало понятно, кто здесь хозяин. Селма и Елена помогли Оливии подняться, и она, держась рукой за живот, поплелась в боковую комнату, чтобы смыть с лица кровь.

– Зачем ты с ней так? – спросила Елена.

– Мы все в одной упряжке, нам надо быть заодно. Никто не имеет права издеваться над другими, плывем-то в одной лодке! Получила, что заслужила, – тяжело дыша, Ирина отчитывала остальных, поправляя перед зеркалом растрепанную прическу.

Иване было приятно, что Ирина встала на ее защиту, но в то же время было досадно, что она оказалась причиной их ссоры.

– Садись здесь, рядом со мной, – позвала ее Даша и обняла за талию. – Не обращай внимания. Это ерунда. Хочешь кофе?

Ивана уже целую неделю не пила кофе, и приятный запах свежего бодрящего напитка защекотал ей ноздри. Попивая кофе, они продолжили беседу, и в душе Иваны лед страха перед неизвестностью начал потихоньку таять. В какой-то момент ей показалось, что всю эту компанию она знала и раньше, будто где-то уже встречала. Чтобы поближе познакомиться, они рассказывали ей о местах, откуда приехали, о своих родных, которые где-то далеко ждут их и, регулярно получая по почте деньги, рады их заботе, но даже в самых черных мыслях не догадываются, чем они тут занимаются. С какой-то возвышенной грустью они говорили о своих первых влюбленностях, и время пролетело незаметно. Наконец Ирина перешла к делу:

– Это работа, как и любая другая.

– Что ты имеешь в виду под «работой»? – спросила Ивана, которая до этого внимательно слушала историю Дашиного первого романа с молодым скрипачом на свадьбе в пригороде Кишинева.

– Ну, кто-то врач, кто-то сантехник, кто-то поп или преподаватель, а мы – проститутки. И все мы дополняем жизнь друг другу. И друг без друга не можем. С тех пор как существует человечество, существует и проституция, в том или ином виде.

– Это мне понятно, но почему это должно быть работой?

– Ну, крестьянин в поте лица своего обрабатывает поле, горбатясь целый день на солнце, а ты просто раздвинешь ноги, дернешься влево-вправо, и дело сделано, поэтому это работа, – дополнила объяснение Даша, хитро подмигнув остальным.

– В любом случае проституцию нельзя назвать благородным занятием. Как бы выглядело, если бы кто-то вам представился «инженер Маркович», а вы ему – «проститутка Ева»? Да вы же даже своих родных стыдитесь и не рассказываете, чем тут занимаетесь! Разве я не права? – Ивана была тверда в отстаивании своего мнения.

– Ивана, все занимаются проституцией: и законодатели, и писатели, и политики, и крестьяне, и генералы, и пекари, – одним словом, все. Но чтобы спрятать свою проституцию, они свысока, как бы гнушаясь, тычут в нас пальцем, и снова, и снова с завидной регулярностью посещают нас, несмотря на то что каждая из нас годится им в дочери или внучки. Эти добропорядочные отцы семейств и уважаемые обществом люди, половина их – точно, готовы продать и честь, и человеческое достоинство, отречься от самых верных друзей, только бы подняться ступенькой выше на лестнице общественной иерархии или материального благосостояния. Это проституция в исходном смысле слова, а то, чем занимаемся мы, – намного более честное и безболезненное.

– Не хочешь же ты сказать, что лучшая работа, когда-либо мне предложенная, – это работа шлюхой в этом борделе? – не сдавалась Ивана.

– Я хочу сказать, что проблема не в работе, а в нас. От себя не убежишь. Византийская царица Феодора, жена Юстиниана Великого, тоже начинала на улице из-за отца-пьяницы и слабохарактерной матери. Но она никогда не теряла человеческого достоинства и надежду на лучшее будущее. Куртизанка достигла царского трона, потому что верила в себя. Думаю, она была более невинна, чем все те, которые прошли через ее постель. Восхитительно, когда куртизанка становится царицей, но страшно, когда царица становится проституткой.

– Кому мы причинили зло? К нам приходят одинокие люди с желанием получить небольшое сиюминутное счастье и утешение, расслабиться и забыть о своих буднях. Мы им даем то, что они хотят, и они, довольные, возвращаются к своим вечно канючащим детям и брюзжащим женам, громко клеймя проституцию как большое общественное зло. Я знакома с одним человеком, работающим в какой-то неправительственной организации, у него с языка не сходит осуждение использования белых рабов, а уже четыре раза приходил сюда, требуя от меня самых омерзительных вещей, которые невозможно представить себе в самом больном воображении. Иногда мы чувствуем себя виноватыми, сознавая свое унижение и страдание, а истинные виновники наших несчастий говорят о нас с презрением. Вот что такое проституция. Мы – только работницы, которые мучительно зарабатывают деньги, чтобы содержать свои семьи. Работа, как и любая другая. Лучше давайте перейдем к делу. Ты, Ивана, слышала, что сказал Назуф. С завтрашнего дня ты начинаешь работать. Одежда там, в углу. Можешь выбрать, что понравится, а твою кровать мы перенесем в соседнюю комнату уже сегодня вечером. Будешь спать с Дашей.

– Как я рада! – искренно обрадовалась Даша, весело подмигнув Иване.

– Правило нашего заведения: клиент всегда прав, – продолжила Ирина. – Поэтому ты должна быть любезна со всеми. Невинная улыбка на лице, таинственный взгляд из-под ресниц и грациозная походка, вот так, – и Ирина несколькими элегантными движениями показала, как это должно выглядеть. – Это все. Остальное – рутина. Сегодня вечером ты будешь только наблюдать, а завтра – за работу!

– А что, если клиент мне не понравится? – спросила Ивана, глядя ей прямо в глаза.

– Важно, чтобы ты ему понравилась.

– А если я откажу?

– В таком случае Исмет отобьет тебе почки, и ты больше не будешь под моим началом. Мой тебе совет: будь разумна.

В тот вечер дождь лил как из ведра. В окно монотонно стучали крупные дождевые капли, бледно-желтый свет фонарей пробивался через густое полотно тумана, поглотившего город. Ветер немилосердно хлестал по ветвистым кронам цветущих лип, склоняя их то в одну, то в другую сторону. Время от времени темноту вспарывали всполохи молнии, освещая мокрые крыши домов, а вслед за ними доносились раскаты грома.

Девушки готовились к работе, наносили макияж перед большим зеркалом, когда в их комнату ввалился Назуф. Хлопнув в ладоши, он с какой-то торжественностью в голосе обратился к ним:

– Девочки, ну что, готовы? Гости вот-вот начнут собираться.

– Мы готовы. Подожди немного, сейчас закончим краситься. Что ты такой нетерпеливый?

– Поторопитесь! Хозяин в хорошем настроении, поэтому послал вам немного белого вина для поднятия духа.

Заметив в зеркале, как Даша, вдохнув кокаинового порошка, забрасывает голову назад, словно молодая кобылица, а ее длинные черные волосы, подобно шелковой гриве, спадают на плечи, Ивана почувствовала сладкую теплую дрожь в животе. Быстро покончив с макияжем, она подошла к столу, на котором лежал кокаин, и взяла свою дозу.

«Гулять так гулять!» – сказала она себе и глубоким вдохом втянула его в ноздрю. Настроение быстро улучшилось, и какая-то волна уверенности подняла ее и понесла в некое новое измерение, где стираются ежедневные заботы и волнения.

С улицы доносились громкие голоса и грубый смех. Группа солдат КФОР[39], под предводительством капитана Смита, шагая по слякоти, приближалась к ночному бару «Иллирия». Несмотря на то что бар был на полулегальном положении, он считался отличным местом для развлечений.

– Пора! – сказал Назуф, и полунагие девушки послушно, одна за другой, последовали за ним. Ивана, Даша и Оливия заняли места на высоких стульях у барной стойки, Елена, Селма и Ирина прошли в сепаре[40] и расселись вокруг настольной лампы с большим бирюзовым абажуром. Громко смеясь, на входе появилась группа американских солдат, внеся с собой запах табака и дождя. Грубые и накачанные, они разбрелись по залу, занимая места за столами. Несколько человек подошли к барной стойке. К стулу рядом с Иваной направился высокий, крупный негр.

– Свободно? – обратился он к Иване, усаживаясь.

Она кивнула головой в ответ.

– Джордан, – представился широкоплечий верзила, протягивая крупную ладонь, поглотившую ее тонкие пальцы.

– Ивана, – ответила она с туманным блеском в больших голубых глазах.

– Что хочешь выпить?

– «Курвуазье», если уж так хочешь угостить.

Обняв ее за оголенное плечо, он долго рассказывал о своей семье в Огайо, о недолгом пребывании в Боснии, откуда его перебросили в Косово, о своих планах по возвращении в Америку.

– Комната номер шесть, – сказал Назуф, протягивая ему через полированную поверхность барной стойки ключ.

Едва войдя в комнату, гость тотчас же начал раздеваться. В мгновение ока он стоял перед Иваной совершенно голый, в чем мать родила. На его натренированном теле вырисовывались мышцы, как у борцов на античных статуях, изображения которых она видела в учебнике по истории. Черный огромный член, похожий на жезл из эбонита или полицейскую дубинку, стоял вертикально и угрожающе, такого Ивана в своей жизни еще не видела. Одним движением он стянул с нее легкое шелковое платье и положил на кровать.

– Подожди, куда ты навалился?!

Ивана безуспешно пыталась оттолкнуть его от себя или хотя бы отложить на несколько минут неизбежное. Он всей своей тяжестью навалился на нее, пытаясь поцеловать в губы, но она умело уворачивалась, крутя головой влево-вправо, избегая поцелуя. Разозленный ее отказом и возбужденный, он грубым движением развел ей ноги и, как одержимый, вошел в нее. В глубине живота Ивана ощутила ужасную боль, которая с каждым движением этого потного верзилы, с каждым его входом становилась невыносимой, разрывая ее внутренности.

– Я не хочу! Мне больно! – Она судорожно всхлипывала, пытаясь столкнуть его с себя. Но в тот момент, когда она уже думала, что это мучение растянется до бесконечности, солдат, сделав глубокий вдох наслаждения, хлопнув ее по заднице, испытал оргазм, слез с нее и растянулся во весь рост на кровати. Натянув платье на голое тело, она спустилась в полутьму бара, оставив темнокожего лейтенанта одного в комнате для специальных гостей. Полусогнутая, придерживаясь за край барной стойки, она дотащилась до первого стула и плюхнулась на него.

– Что с тобой? – спросил вынырнувший из-за барной стойки Назуф с небритым лицом.

– Оставь меня в покое. С меня хватит!

– Где твой клиент?

– Это не клиент, это конь. Остался наверху, в комнате.

– Как это в комнате? Ты будешь работать или прохлаждаться без дела?

– Как я могу работать, когда не могу ни стоять, ни ходить?!

– Я тебя покупал не для того, чтобы ты стояла или ходила, а чтобы лежала и раздвигала ноги. Это твоя работа. Ты меня поняла?

В этот момент по ступенькам, жалобно скрипевшим под его тяжестью, спускался лейтенант Джордан. Он протянул Иване зеленую банкноту в сто долларов, которую она с отвращением оттолкнула. Назуф подхватил ее с искусственной улыбкой благодарности на лице.

– Satisfied?[41]

– Very satisfied. She is very beautiful and sensible[42].

Пока Назуф провожал гостя, Ивана дотащилась до своей комнаты, легла на кровать, согнув ноги так, что подбородком почти касалась колен.

Не застав ее у барной стойки, вокруг которой расположилась группа «необработанных» гостей, раздраженный хозяин влетел к ней в комнату и, застав ее лежащей свернувшись калачиком, грубо стащил ее на пол.

– Ой! Как мне больно! – вскрикнула Ивана.

– Поднимайся, дрянь, на работу! – шипел Назуф.

Придерживаясь за край кровати, медленно, с заметным усилием, Ивана приподнялась с пола. На желтом дощатом полу осталось красное пятно. Только тогда он заметил, что она истекает кровью. По молочно-белым бедрам, лениво и не торопясь, стекали две красные линии, вырисовывая дорогу до самых стоп. Оценив ситуацию, он разрешил ей лечь и, со злостью захлопнув за собой дверь, вернулся в бар.

Где-то перед рассветом на цыпочках в комнату прокралась Даша.

Через решетки на окне, как бледная тень, вкрадчиво вплывало раннее утро. В разлитую тьму капнула капелька света, позволив разглядеть в полумраке контуры скромной мебели.

Даша направилась к окну задернуть занавеску, когда заметила Ивану, которая, не прикрытая, приглушенно стонала, свернувшись на кровати. Подойдя к ней, Даша сочувственно погладила ее по голове.

– Что с тобой случилось? Тебя снова били?

– Нет. Ой, как мне больно!

– Что случилось?

– Тот негр, лейтенант, меня изнасиловал. Всю утробу мне разнес. Ой, чтоб ему пусто было!

– Скотина! Хоть бы сдох!

Даша села рядом с Иваной и долго держала ее теплую руку в своих ладонях, успокаивая ее, гладила ей пальцы, а когда заметила, что та стала ровно дышать, на цыпочках, как тень, проскользнула к своей кровати.

Вскоре в тихой комнате было слышно только дыхание двух несчастных созданий, подобное дыханию ангелов. В соседнем дворе закукарекал петух.

Ивана проснулась где-то около десяти часов. Она не могла есть, ее тошнило, и все болело. Она чувствовала позывы на рвоту, ее мутило. Она только попила чаю и вернулась назад в свою комнату.

Через решетки на окне она смотрела на высокую стену, окружавшую двор. По верху стены поблескивали кусочки битого стекла, вделанные в штукатурку и призванные сделать невозможным всякую мысль о бегстве. Неожиданно ей в голову пришла идея, как освободиться из ада, в который она попала против своего желания. Отыскав в своей сумочке ручку и листок бумаги, она написала крупными буквами по-английски записку: «Помогите мне! Спасите меня! Сообщите полиции, что здесь организован тайный бордель. Ивана».

Она сложила листок несколько раз и спрятала его в пакет от чипсов, туда же бросила оказавшийся под рукой камень, все это связала веревкой такой длины, которая бы позволила перебросить этот сверток через высокую стену, окружавшую двор. Спрятав все это в карман халатика, она осторожно пробралась во двор и, осмотревшись по сторонам, не следит ли кто, и сильно замахнувшись, как метатель диска, перекинула сверток через забор. В этот момент тут проходил, осторожно обходя лужи, чтобы не замочить новые опанки[43], пожилой шиптар[44] с кепкой на голове. Будто по-волшебству, или такова была воля судьбы, пакет с камнем ударил старика по голове, у виска. Старик вскрикнул от боли и, рефлексивно подняв руку к месту удара, ощутил под пальцами липкую кровь.

– Чипша нона! – воскликнул он в бешенстве и, подняв из лужи пакет с камнем в качестве доказательства, со всей силы начал стучать в закрытые двери бара.

Не дождавшись ответа, он доковылял до широких входных ворот и начал с яростью бить по ним. На опанки и в мутную лужу, в которой он стоял, капала алая кровь. Наконец скрипнула задвижка, и в проеме появилось небритое и полусонное лицо Исмета.

– Что случилось? Почему орешь и стучишь?

Старик, одной рукой придерживая окровавленную кепку, другой протянул пакет с камнем.

– Неужели отец воспитал тебя так, что ты швыряешься камнями в невинных прохожих? Как тебе не стыдно!

Исмет приоткрыл ворота и взял из рук старика окровавленный пакет. Развязав его, он вытащил из него камень, а потом, заметив, что внутри еще что-то есть, достал записку. Теперь ему все стало ясно.

– Это не я бросал. Вероятно, дети играли в ковбоев и индейцев.

– Не надо мне рассказывать сказки. Маленькие дети так не бросают!

– Ну, как мне извиниться перед тобой?

– Плати!

– Что платить?

– Ущерб и мировую, – старик был настойчив в желании удовлетворить поруганную честь и, если повезет, немного поправить материальное положение.

– Сколько ты хочешь?

– Пятьдесят евро.

– Что ты сказал? Я не ослышался?

– Пятьдесят евро, или я позову полицию, тогда, если не слышишь, увидишь. Будешь платить судебные издержки и ущерб. Выбирай.

Поняв, что старик так просто не отступит, и не желая иметь никаких дел с полицией, которая могла все тут вынюхать, Исмет вынес деньги и передал ему банкноту в пятьдесят евро.

– Ну вот, теперь все в порядке, – прошамкал дедок беззубым ртом, умело скрывая радость от нежданной прибыли. В этот момент жизнь ему показалась прекрасной: получил по голове и за это выручил пятьдесят евро. За эти деньги в тот же день он купил себе козу на колхозном рынке.

Исмет Хоти в ярости захлопнул за собой ворота и широкими шагами, перескакивая через две ступеньки, взбешенный и красный от гнева, влетел в комнату к Иване. Уже от дверей он начал орать так, что весь дом сотрясался. В руке он держал бумажку с посланием Иваны.

– Ты, дрянь, решила известить полицию? Сейчас я тебе покажу полицию и все остальное! Черт бы побрал тебя, наркоманку, и сербскую твою чертову мать!

Резким движением он схватил ее за волосы и стащил с кровати на пол. Удар тела о деревянный пол отозвался тупым звуком, и Ивана, насколько могла, скрючилась, чтобы защититься от удара. Исмет начал бить ее ногами где попало: по животу, по голове, по ребрам, удары сыпались как град. Ивана почувствовала, как треснуло ребро, и задохнулась от боли. На каждый удар она реагировала криком и стенаниями, сначала громко, а потом все тише и, наконец, едва слышно, как раздавленный котенок. Кровь текла изо рта к подбородку. Потом ее накрыл какой-то серый туман, и она потеряла сознание. Вскоре подошли Назуф и один из официантов, они перенесли ее обессилевшее тело в подвал.

Ивана больше месяца нигде не появлялась, на телефонные звонки она тоже не отвечала. Взволнованная ее исчезновением, Мария Савич заявила о ее пропаже в полицию. Единственное, что было известно, – в последнее время ее дочь общалась с каким-то албанцем из Косова, но никаких подробностей, как он выглядит или как его зовут, она не знала. Впрочем, Ивана сообщила Мамуке, что с этим молодым человеком она поедет отдыхать куда-то в Черногорию.

Все было как-то очень туманно, информация скудная, поэтому полиция не могла ее найти. Проходили месяцы, а от Иваны не было известий. Черные предчувствия охватывали Марию Савич, которой материнский инстинкт подсказал, что с ее дочерью случилось что-то страшное. И Маму-ка, все еще смертельно влюбленный в Ивану, таял буквально на глазах. Мария, не видя иного выхода, каждый вечер зажигала кадило, молясь перед домашним иконостасом, чтобы Бог уберег ее дочь. Молитва – прекрасное средство. Ни один аппарат не может работать, если не включить его в розетку. Так и человек. Когда его одолевают житейские неудачи, сознательно или несознательно, а иногда при участии близких, которые приходят на помощь при смертельной опасности, он вспоминает о Боге. Если жизнь – это постоянная боязнь смерти, тогда это не жизнь. В такой ситуации только Бог может придать нам храбрости, чтобы жить, и подарить надежду на спасение. И эта надежда освещает человеку во тьме его безнадежности новый, бескрайний мир, где невозможное возможно.

Копируя бабушку, и посерьезневшая Ангелина каждый вечер, стоя на коленях у кровати, шептала невинные детские молитвы:

– Дорогой Бог, ты – как ветер. Ты – повсюду и все видишь. Ты единственный точно знаешь, где сейчас моя мама. Прошу тебя, обереги ее от любого зла и верни нам живой и здоровой. Я тебе обещаю, что буду послушной и никогда не буду делать то, что нельзя. Даю тебе честное слово, что будет именно так. А если я не выполню обещание, пускай я умру. Прошу тебя, помоги ей!

Затем она легко проскальзывала под одеяло и, закрыв глаза и представив материнский образ рядом со своим изголовьем, заплывала в океан тихого сна.

Дни, наполненные неизвестностью, нанизывались друг на друга в немом ожидании, но от Иваны не было новостей, она как сквозь землю провалилась.

Однажды в кабинет доктора Петершона влетел невероятно взволнованный Мамука. Магнус изумился, увидев его в дверях в таком состоянии, с черными тенями под глазами.

– Извините, что так, без предупреждения, заявляюсь, но это дело большой важности. Мне надо срочно переговорить с вами. Речь идет об Иване, а наша с вами обязанность помочь ей.

Поняв по возбуждению Мамуки и его темпераментной жестикуляции, что с Иваной случилось что-то серьезное, доктор отложил стетоскоп, собираясь как раз в этот момент прослушивать пожилого пациента.

Он и сам неоднократно стоял перед ее дверями, настойчиво нажимая на звонок, но не получал ответа, мобильный телефон тоже не отвечал, и он смирился с мыслью, что она решила порвать с ним всякие отношения. Он перестал звонить, целиком погрузившись в калейдоскоп ежедневных проблем на работе.

– Мамука, подожди меня десять минут в коридоре, поговорим.

– Ладно, – вздохнул грузин и вышел из кабинета.

Закончив осмотр, Магнус пригласил его войти.

– Доктор, не знаю, известно ли вам, что Ивана пропала два месяца назад. Никто не знает, где она. Я убежден, что она находится в Косове, а это сейчас самая черная дыра на карте Европы. Я очень боюсь за нее.

– Почему ты думаешь, что она там?

– Во-первых, в последние месяцы до исчезновения она общалась с каким-то косовским албанцем, который занимался продажей наркотиков, и это было причиной того, что я перестал с ней встречаться. Вам, как и мне, хорошо известно, что она зависима от наркотиков. Я не хотел, чтобы у меня были проблемы с этими типами, и, к моему величайшему сожалению, дело приняло нежелательный оборот. Вероятно, она уехала с ним. Там беспорядки и война, и кто знает, что там могло случиться.

– Но это не значит, что они в Косове. Они могли уехать куда угодно.

– Интуиция меня никогда не подводила. А одна подруга Иваны, Сара Йонсон, рассказывала ее матери, что она по секрету сообщила, что сначала они навестят родителей того албанца в Приштине, а потом поедут отдыхать на взморье. Мария Савич заявила в полицию, а те сообщили в Интерпол. Интерпол тесно сотрудничает с КФОР и косовской полицией, но пока нет никаких результатов. Я все-таки убежден, что след ведет именно туда.

Доктор Магнус Петершон глубоко задумался.

– Но если такие обширные поиски не принесли никаких конкретных результатов, что тогда мы можем сделать?

– Магнус, мы должны сделать все, что в наших силах. Известно, что и вы любите ее так же, как и я, хотя этот факт мне всегда был неприятен. Именно ради этой любви и всех приятных моментов, которые вы столько раз испытали в ее присутствии, было бы нечестно оставить ее в беде. Если нужно, мы могли бы вместе поехать в Косово искать ее. Если вы так поступите, этим жестом докажете, что на самом деле любили ее и она для вас что-то значит. Если сейчас, когда вы нужнее всего, останетесь безучастным, поступите нечестно, то вы просто попользовались ею. Верю, что вы не окажетесь подлецом.

Магнус Петершон посмотрел в лицо молодого грузина, на котором отпечаталась боль утраты любимого человека.

«Все-таки я подлец», – подумал он, представив боль и разочарование, какие этот молодой человек переживал каждый раз, когда встречал его в квартире у Иваны. Мамукина ревность была ему даже приятна, как и способ, каким он заявил о своем статусе проигравшего в борьбе за обладание этой молодой привлекательной женщиной.

«Готов ли я отречься от семьи ради нее? – задавал он себе вопрос, постукивая пальцем по полированному столу. – Конечно, нет. Какое будущее у нее со мной, если я почти вдвое старше, разумеется, помимо материальной стабильности? Никакого. Человек, который может дать ей все, что нужно, – несомненно, этот неиспорченный юноша, конечно, если он докажет ей свою преданность и настойчиво будет бороться с ее наркотической зависимостью, а это будет нелегко».

Он думал, что можно сделать. В светлом кабинете царила мертвая тишина. Его университетский друг, Петер Братефьел, уже полгода работает в гуманитарной миссии в Косове при организации «Врачи без границ». Надо связаться с ним, взять две недели за свой счет на работе и попытаться сделать что возможно. Обо всем этом он и сказал Мамуке.

– Когда едем? – радостно воскликнул юноша, и луч надежды загорелся в его темных глазах.

– Через несколько дней. Сначала нам необходимо сделать визы, а мне надо написать заявление о неплановом отпуске.

– А я возьму две недели от отпуска за прошлый год, я его не использовал. Спасибо вам, Магнус!

Мамука бросился к нему с крепкими объятиями, насколько он был благодарен.

– Исключительный юноша, – улыбнулся доктор Петершон, сердечно провожая Мамуку в коридор.

– Следующий! – обратился он к пациентам, которые в коридоре нетерпеливо ждали своей очереди.

Вся следующая неделя прошла в оформлении документов и подготовке к отъезду. С Мамукиной визой все было не так просто, потому что у него был грузинский паспорт, но и этот вопрос был решен. Уже в понедельник они были в аэропорту Ландветер, откуда улетели в Белград. Там они взяли такси до контрольного пограничного пункта в Косове, где их лично ждал доктор Братефьел. Он искренне обрадовался встрече с Магнусом, так как уже несколько лет они не встречались. Последний раз они виделись шесть лет назад на каком-то симпозиуме в Упсале, где у них была возможность вспомнить годы студенчества, а потом жизнь развела их в разные стороны.

– Добро пожаловать на задворки Европы, туда, куда Макар телят не гонял! – рассмеялся он, по-дружески обняв Магнуса.

– Кто бы мог подумать, что мы встретимся здесь?! – парировал Магнус.

– Жизнь непредсказуема, как и мы, протагонисты жизни, – ответил Братефьел, открывая тяжелую дверь бронетранспортера, принадлежащего КФОР, на котором крупными черными буквами было написано «ООН».

Военный в синей каске наблюдал через прицел за окружающей территорией, пока остальные размещались в темной утробе бронетранспортера. Их глаза быстро привыкли к полумраку внутри машины. Через небольшие прорези свет скупо проникал в густую тьму, поэтому можно было различить силуэты людей. В мрачном прохладном нутре мощной машины Мамука выглядел смущенным и напуганным. Двигатели заревели, транспортер двинулся и через полчаса остановился на базе КФОР.

– Сначала пойдем в кантину[45] что-нибудь перекусить и освежиться после тяжелой дороги, – сказал доктор Братефьел, показывая им путь до военной кухни. Горошек со шницелем они залили отличным пивом «Карлсберг», а потом завели разговор.

– Магнус, расскажи, в чем проблема и как я могу быть полезен?

– Откуда начать? Этот молодой человек – мой друг. Его девушка, точнее, супруга, – быстро исправился он, – пропала при сомнительных обстоятельствах несколько месяцев назад. Все следы ведут в Косово или, точнее сказать, в Приштину. Мы заявили и в полицию, и в Интерпол, но следствие не сдвинулось с места.

– Что вам сказать, чтобы вас не разочаровать? Как я уже говорил, это – задворки Европы. Анальное отверстие Европы. Запрещенная торговля, коррупция, наркотрафик, проституция, убийства и разбой здесь повсеместно. Просто волосы встают дыбом. Уже после двух недель пребывания здесь мне все опротивело и захотелось вернуться обратно. Но если и мы уедем, кто останется? Кто им поможет? Взвесив все, я пришел к выводу, что здесь я нужнее, и заставил себя остаться. Со временем привык.

– Как ты думаешь, где нам ее искать?

– Друг мой, в борделе. Здесь неизвестно, кто кого трахает и кто кого убивает. Ненависть овладела всеми и поднялась до точки кипения. Сначала албанцы были жертвами сербов, а сейчас оставшиеся сербы стали жертвами албанцев. Что здесь происходило раньше, не знаю, хотя совершенно очевидно, что их недоверие друг к другу тянется из глубины веков. Я объехал десятки сербских монастырей и церквей, построенных еще в двенадцатом веке, какие-то из них до основания сровняли с землей. Сербы утверждают, что Косово – это их Иерусалим, а албанцы, что Косово – их земля. В настоящий момент наша задача – защищать оставшихся сербов от разъяренных и требующих мести шиптаров (так сербы здесь называют албанцев). Анклавы, где мы призваны охранять этих несчастных, которые без сопровождения и защиты международных сил не могут никуда выйти, – единственное гетто в Европе. И в этом хаосе ты хочешь найти эту несчастную женщину, если она вообще здесь?! Это, на самом деле, похоже на поиск иголки в стоге сена.

– Почему ты так негативно настроен? Можно и иголку найти в стоге сена, надо только внимательно искать, перебирая соломинку за соломинкой. Нужно время. Или ты считаешь, что я не прав?

– Теоретически – да, а реально – нет. Приведу тебе несколько примеров. Два месяца назад убили двух сербских мальчиков. Здесь, я тебе потом покажу, протекает одна речушка, Ибр называется. Был теплый день, и мальчики, не думая об опасности и желая немного охладиться, пошли поплавать. С противоположной стороны реки какой-то бандит убил их из снайперской винтовки. Несмотря на все усилия международных сил и местной полиции, убийца до сегодняшнего дня не найден. Или еще, во что я никак не могу поверить, но понимаю, что дыма без огня не бывает. Об этом громко не говорят, но перешептываются в кулуарах, что сербов и цыган крадут, перебрасывают в Албанию, там вырезают у них органы и продают, а самих несчастных убивают. Об этом упомянула даже бывший прокурор трибунала ООН Карла дель Понте, но ее быстро заставили замолчать. Можешь себе представить, какими здесь занимаются делами? Люди просто бесследно исчезают.

– Это просто невероятно! – глубоко задумавшись, сказал Магнус.

Мамука не произнес ни слова. Он весь превратился в слух, краешком сознания ощущая, как под столом мелкая дрожь прокатывается по правой ноге. В его воображении лихорадочно сменялись картинки истерзанного тела Иваны, из которого хирург-преступник достает почку, откладывая ее в металлическую ванночку, по дну которой разливается лужица крови. Наконец, резким движением он поднялся из-за стола, за которым они сидели, и с решительностью в голосе произнес:

– Если так, тогда нам надо действовать. Дорога каждая минута!

Петер Братефьел взял его за руку и заставил сесть.

– Прошу вас, молодой человек, набраться терпения. Сейчас мы займемся разработкой стратегии наших действий. Сначала мы должны пойти в полицию, попросить их о помощи и только потом можем сами начинать поиски, поскольку вы вдвоем хорошо знакомы. Надо обойти все ночные развлекательные заведения, хотя здесь это представляет определенный риск. Может, нам и удастся ее где-нибудь найти. Но сначала вы должны устроиться в гостиницу. Думаю, «Гранд» вам подойдет лучше всего. Она расположена в центре, и у нее лучшая система охраны. Из соображений безопасности здесь обычно останавливаются журналисты разных новостных агентств, члены международных миротворческих организаций и местные политики. Иногда найти свободный номер непросто, но я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах.

С огромным трудом благодаря своим связям Петеру Братефьелу удалось найти для них свободный двухместный номер. Он проводил их до гостиницы. Визит в полицию отложили на следующий день, потому что к этому времени осенняя ночь уже накрыла город, а на небосводе, из-за облака выглянул молодой месяц.

Всю неделю Магнус и Мамука обыскивали Приштину вдоль и поперек без видимых результатов. До обеда они осматривали рынки, похожие на большие человеческие муравейники. Перекрикивания продавцов овощей и фруктов на непонятном им языке, толпа, через которую они протискивались, запахи базарных испарений и забитой канализации вызывали позывы рвоты, – все это их изматывало, но они не сдавались в надежде где-нибудь найти Ивану. Поверх лотков, доверху наполненных помидорами, стручковой фасолью, кабачками и всем остальным, что дает плодородная земля, они внимательно рассматривали лица продавцов и покупателей в поисках молодой женщины, в которую оба были влюблены. В какой-то момент Мамуке показалось, что у прилавка во втором ряду справа он видит девушку, необыкновенно похожую на Ивану. Он влетел в толпу прохожих, двигающихся в обоих направлениях, расталкивая их в стремлении побыстрее пробраться к намеченной цели. Люди думали, что он – мелкий рыночный вор, поэтому, в знак солидарности, уступали ему дорогу. Пробившись до места, где он заметил светловолосую девушку, озираясь по сторонам, Мамука понял, что здесь ее больше нет. Она пропала, словно унесенная ветром. Он остановился только на краю рынка, где продавали мелких домашних животных и птиц. На земле под прилавком были выставлены упаковки со свежими яйцами, лежало несколько кур, попарно связанных за ноги веревкой, чтобы не убежали. Изнывающие на жаре без воды и воздуха, они громко дышали, широко открыв клювы, из которых высовывались маленькие язычки. Иногда птицы начинали трепыхаться, молотя крыльями по сухой, пыльной земле, не в силах освободиться.

«Сколько бы ни били крыльями, они не смогут изменить свою судьбу, если им кто-нибудь не поможет», – подумал Мамука.

– How much is?[46] – спросил он у продавца, показывая на пару кур, которые беспомощно лежали у его ног.

Продавец жестами показал цену – четыре евро, и Мамука, заплатив, понес кур к колючему забору рынка. Тут он развязал их и одну за другой перекинул на противоположную сторону. Испуганные, но свободные, куры стряхнули затекшими крыльями и побежали через дорогу к ближайшему парку. Мамука почувствовал облегчение, будто освободил весь мир.

– Ух! Я едва тебя догнал! Куда ты полетел? – задыхаясь, сказал Магнус, следуя за ним и стараясь не потерять его из виду.

– Мне показалось, что я ее видел.

– Креститься надо, если кажется. Что бабе мило, то ей и приснилось, – рассмеялся Магнус, стирая пот с лица. – Зачем тебе эти куры? – Он изумленно посмотрел на Мамуку.

– У каждого есть право на жизнь. Жизнь и свобода – на первом месте. Вот и все. Добро добром возвращается, в этом я твердо уверен.

И они направились к центральному автовокзалу. Внимательно прочесали каждый уголок, и зал ожидания, и перрон, заглядывали в готовящиеся к отправлению автобусы, высматривая Ивану, – безрезультатно.

После обеда они обыкновенно отправлялись на обход кафе и ресторанов, а их тут было в изобилии. Они показывали фотографию Иваны, расспрашивая по-английски, не видел ли кто-нибудь эту женщину. Большинство собеседников вообще не понимали по-английски, редкие, которые понимали, отвечали отрицательно, меряя их подозрительными взглядами, убежденные, что перед ними – иностранные агенты или сотрудники какой-нибудь иностранной внутренней полиции. Вспотевшие от жары и уставшие, они возвращались на пару часов в гостиницу, чтобы отдохнуть, а потом, вечером, отправиться на новые поиски. Заглядывали они и в ночные клубы. Лучший стриптиз-клуб находился как раз в их гостинице, но уже в первый вечер им было понятно, что Иваны здесь нет.

Железная дверь подвала, в котором была заперта Ивана, широко отворилась, впустив внутрь приятную свежесть позднего августовского вечера. Побрякивая ключами, в комнату сначала вошел Исмет, а за ним втиснулся и Назуф. Они какое-то время молчали, привыкая к полумраку. Исмет постукивал связкой ключей по столу, и этот монотонный, холодный звук мучил испуганное сердце Иваны больше, чем боль в избитом теле. Два дня и две ночи растянулись до бесконечности, Ивана находилась в этой мрачной конуре в ожидании, что с ней будет. По утрам Назуф приносил ей кувшин с водой и четвертушку хлеба, ставил на стол и молча, не произнеся ни слова, закрывал за собой дверь. У Иваны было достаточно времени, чтобы понять серьезность положения, в котором она оказалась, и причину своих страданий. «Больше никогда», – говорила она себе, и слезы стекали по посиневшим, опухшим щекам. Их горько-соленый вкус она ощущала всякий раз, когда облизывала языком верхнюю губу. Перед глазами возникал беспомощный взгляд матери, полный боли и отчаяния, ей слышались ее заклинания и просьбы отказаться от наркотиков.

Леденящую тишину разбил приказной голос Исмета. Выражение его лица и тон ясно отражали его намерения.

– Вставай!

– Куда мы идем? – испуганно спросила она.

– Я сказал, вставай!

– Собрать свои вещи?

– Они тебе не понадобятся.

Они вывели ее во двор, где был припаркован большой черный джип. Связав Иване руки, Назуф залепил ей рот широкой липкой лентой и с легкостью закинул в багажник автомобиля.

Иване показалось, что поездка длилась бесконечно долго. Сначала она подумала, что настал конец и ее убьют. Картинки возможного развития событий вертелись в испуганном мозгу как в киноленте. Ее вытащили из машины на какой-то окраине, на дворе уже была ночь. Резкий выстрел из пистолета. Пам! Пам! Ее бесчувственное тело падает на холодную влажную землю, и все так банально заканчивается.

Заскрежетали тормоза, и машину занесло на повороте. Она скатилась в угол багажника, инстинктивно втянув голову в плечи, пытаясь защититься. Только бы ее не задушили. Она уже чувствует, как костлявые пальцы Исмета сжимают ей горло. Холодные капельки пота выступили на лбу, при резком торможении на следующем повороте она уперлась ногами в стенку багажника.

«Боже, в чем я перед тобой так провинилась?» – впервые в жизни она вспомнила о Боге, ведь ей больше не к кому было обратиться. Но в душе еще теплилась искра надежды, что в эту страшную ночь есть кто-то, кто ее не предаст, и еще не все потеряно. А в это время черный автомобиль, трясясь по рытвинам и колдобинам, свернул на горную, покрытую щебнем дорогу.

«Неужели так кончится жизнь?! – задавала она себе вопрос, в то время как ее голова при каждой колдобине ударялась о твердое дно багажника. – Я так просто им не сдамся! Дай Боже, чтобы это было в каком-нибудь лесу. Я вырвусь и под покровом ночи полечу со всех ног. Они могут стрелять наугад, но, надеюсь, в меня не попадут. Я хочу жить», – повторяла она самой себе, судорожно отметая мысль о смерти, которая упрямо возвращалась к ней снова и снова. Неожиданно автомобиль остановился, и двигатель заглох. Сначала она напряженно вслушивалась в тишину, а потом до ее слуха долетели обрывки разговора на непонятном ей языке. Багажник открылся, и Ивана почувствовала, как запах прокисших листьев ударил ей в ноздри. Лимонно-желтый свет фонарика упал на скрюченный, как в гробу, силуэт Иваны. В мгновение яркий свет ослепил ее, потому что фонарик направили прямо в глаза, и сразу же за этим она увидела небритое лицо, заглядывающее через край багажника. Незнакомец внимательно посмотрел на нее и, заметно довольный, подмигнул Исмету, давая понять, что товар его устраивает.

– Сколько хочешь? – он вопросительно обратился к Исмету.

– Как договаривались. Две тысячи евро.

– Можно за полторы? Смотри, какая она синяя. Мне понадобится целый месяц, чтобы вылечить ее и привести в порядок, – покупатель пытался сбить цену.

– Ни меньше ни больше! – голос Исмета был решительным, так что покупатель, видя, что торговаться бесполезно, не спеша вытащил из кармана кожаной куртки кошелек и при свете фонарика отсчитал деньги.

Ивана с напряженным вниманием следила за развитием событий и, хоть и не понимала, о чем они говорят, сразу догадалась, что она продана. Забрав деньги, Исмет с помощью Назуфа вытащил ее из багажника и передал новому владельцу. Под мощный рев мотора торговцы белыми рабами исчезли в темноте.

Ивана, парализованная от страха, была как во сне. Темнота показалась ей еще гуще, и она почувствовала дрожь во всем теле. Из одежды на ней было только платье, в котором ее забрали из подвала, где она сидела под стражей. Ветер шумел в кронах столетних дубов, растущих у крутой тропинки, ведущей к реке. На мгновение на небе появился серебряный серп молодого месяца и, посмотрев на свое отражение на сетчатой поверхности бурной реки, утонул в объятиях облаков.

– Иди! – обратился к ней новый хозяин и, подхватив ее под мышку, не развязав рук, повел по крутой тропинке к реке. Ивана споткнулась о камень, ударившись большим пальцем ноги, и, ощутив страшную боль, пошатнулась в сторону, но провожатый придержал ее, не дав упасть. Подойдя к берегу, он подтянул лодку, привязанную длинной стальной цепью к железному штырю, и помог Иване сесть на доску на корме. Пока он налегал на весла, Ивана прислушивалась к мягкому плеску воды о борта лодки, судорожно раздумывая, как освободиться. В разорванном облаке промелькнул верх серпа пробегающего месяца, осветив лодку, которая под сильными гребками человека, сидящего на веслах, плыла вверх по течению. Оглядевшись вокруг, Ивана заметила у борта тонкую жестяную планку с дырками для продевания рыбацких сетей. Желание жить разбудило в ней невероятную силу, наполнило уверенностью, что у нее все получится. Дождавшись, когда новое облако закроет серебристый месяц, она принялась за дело. Со всей тяжестью навалившись на острый край металлической планки, она, извиваясь всем телом, пыталась разрезать веревку, которой были связаны руки. Занятый греблей и оглушенный шумом воды, ее новый хозяин в темноте не замечал, чем занимается его подопечная. В какой-то момент веревка ослабла, от возбуждения Ивана почувствовала, как легкие готовы разорваться от счастья. Острый край поранил запястье, но боли она не почувствовала, отчаянно раздумывая, что предпринять дальше. Месяц снова заговорщицки выглянул из-за облака, осветив на дне лодки запасное весло, оно лежало на расстоянии вытянутой руки от места, где сидела Ивана. Почувствовав, что цель достижима, Ивана больше не раздумывала. Быстро схватив деревянное весло, она со всей силы замахнулась и что есть мочи ударила невнимательного гребца по голове. Повернув голову в ее сторону, он попытался подняться, но следующий, еще более сильный удар попал ему прямо в темя, и он повис на борту лодки. Почувствовав в себе недюжинную силу, Ивана схватила его за ноги и с усилием перекинула через борт. Вялое тело соскользнуло, подняв брызги, в темную, беспокойную реку, оставив после себя несколько концентрических кругов, а потом наступила нереальная, жуткая тишина. Ивана несколько минут стояла, как в трансе, прислушиваясь к волнам, которые с шумом ударяли о нос лодки, а потом решительно взяла весло и, загребая слева и справа, добралась до противоположного берега.

Нос лодки уткнулся в песчаный берег, Ивана внимательно осмотрела ее содержимое и нашла кожаную куртку хозяина, она лежала, перекинутая через рыбацкую сеть, под сиденьем, на котором до недавнего времени располагался ее владелец. Ивана нагнулась и начала шарить по карманам, там нашла паспорт и шестьсот евро в банкнотах по сто и еще немного мелочи. Деньги она забрала, а паспорт порвала на сотни мелких кусочков и выбросила в воду. Выйдя из лодки, она оказалась по щиколотку в иле, почувствовав, как туфли наполняются водой. Она разулась, сполоснула туфли в воде и медленно начала подниматься по тропинке вверх, пробираясь сквозь густую чащу. Ее босые ноги неслышно ступали по опавшим листьям. Взбираясь наверх между гладкими стволами буков и смолистых елей, не зная, куда идет, она все равно чувствовала себя абсолютно свободной. Блеск молнии вспорол облако, слабо осветив окрестности, а потом со свинцового неба раздались ужасающие раскаты грома. Только тогда Ивана испытала страх, прислушиваясь к грохоту, дождь лил как из ведра, глухой гул, как по цепи, терялся вдали. Платье насквозь промокло, и женщина дрожала всем телом.

– Милостивый Боже, не бросай меня одну, – замедлив движение, шептала она во мраке, пробираясь вперед. Полумертвая от страха и усталости, она хваталась руками за молодые побеги, растущие у горной тропки, падала и поднималась, темнота ночи оставалась у нее за спиной, в тенистой глубине черной кручи. Желание жить толкало ее вперед, и она шла, пошатываясь, карабкаясь вверх. Небо наконец-то серой туманной изморосью начало подавать сигналы к рождению нового дня.

Когда Ивана добралась до поляны на вершине горы, облака, как по волшебству, растаяли, а восток стал стыдливо переливаться светло-фиолетовым светом. Мир лежал у ее ног. У подножия горы с противоположной стороны можно было разглядеть красные крыши домов, проглядывающие из густой зелени и серых прядей утреннего тумана. Ивана решила обходить населенные пункты, боясь оказаться в каком-нибудь шиптарском селе и быть узнанной. Паника охватывала ее при мысли, что кто-нибудь догадается, что она – сербка, и сообщит об этом местной полиции. Они бы легко раскрыли ночное происшествие, а это был бы конец. Жертву объявили бы преступником и наоборот, а она была убеждена в своей невиновности.

Сам факт убийства торговца белыми рабами вообще не обременял совесть Иваны. Подобно тому как мы убиваем назойливого овода и на ладони остается только размазанный след собственной крови, мы только облегченно вздыхаем, быстро забывая случившееся. Так и Ивана совершенно не думала об убитом. Единственное, что ее мучило, был нестерпимый голод. Она чувствовала, как урчит желудок, настойчиво и упрямо, но рисковать и спускаться в деревню, чтобы купить хотя бы немного еды, она не смела. Двинувшись вниз, на одном из склонов в густой чаще она заметила ветвистый куст дикой ежевики, покрытый темно-синими ягодами. Она начала собирать их в пригоршни, а наполнив, забрасывать в рот. Черный сок въедался в руки, она потом долго вытирала их о мокрую траву, пытаясь смыть с испачканных ладоней темные пятна. Спустившись в долину, молодая женщина обошла стороной деревню и, отыскав в каком-то овраге дорогу, снова начала взбираться наверх. Горный склон, на который она поднималась сейчас, был намного выше и круче, так что ей показалось, что она никогда не доберется до верха. Уже перевалило далеко за полдень, когда она, прикладывая неимоверные усилия, поднялась на вершину. Перед ее глазами открылась красота, какой никогда она раньше не видела. За ее спиной волнообразно раскинулась плодородная Метохия с сжатыми нивами, разделенными на участки, обрамленные зелеными заповедными лесами, а перед ней возвышались огромные сосны и высокие темные ели. Над головой, высоко, раскинув широко крылья, кружил орел, внимательно осматривая окрестности, терпеливо высматривая добычу. В расщелине между двумя скалами извивался каньон, разделенный пополам темной лентой асфальтированной дороги, по которой двигались автомобили, с этой высоты они казались маленькими, как детские игрушки. На склонах горы белели стада овец, похожих на белые шарики, разбросанные по полянам. Ивана решила спуститься к ним, неслышно подкрасться и подслушать, о чем говорят пастухи, чтобы узнать, где она находится. Она прокралась к опушке леса и затаилась в чаще, заметив двух мальчишек, сидящих под тенью ветвистого дуба, они над чем-то весело смеялись. Спрятанная в густой зелени, девушка напрягла слух и услышала, как старший, белобрысый, мальчишка дразнит младшего, неуклюжего толстячка, на чистом сербском языке:

– Милован, ну признайся же, что ты любишь Милиану.

– Почему это я ее люблю, она мне вообще не нравится!

– Рассказывай сказки! Я вижу, как ты на нее смотришь. Просто съедаешь ее глазами.

– У меня есть глаза, вот я и смотрю, но она – не мой тип. Честное слово!

– Будешь ты ее любить, вот только вырастет у тебя то, что прячется в штанах, побольше. А если хочешь, чтобы он вырос, смазывай молочаем. Тебе понятно? – до слез смеялся светловолосый озорник.

Услышав, что они говорят на родном ей сербском языке, Ивана почувствовала облегчение и просто вылетела из своего укрытия и направилась к ним. Увидев незнакомую женщину, мальчики оборвали беседу, с интересом рассматривая приближающуюся к ним незнакомку.

– Мальчики, где здесь ближайшая автобусная станция?

– Смотря куда тебе надо: в Белград или Подгорицу.

– А какой большой населенный пункт здесь поблизости?

– Рожай тебе ближе всего. Когда спустишься к асфальтированной дороге, где-то полкилометра пройдешь вниз, там останавливается автобус. А потом из Рожая можешь ехать куда захочешь.

Ивана их поблагодарила и направилась по склону вниз.

– Секула, ты видел эту? Не знает, ни где находится, ни куда ей надо. Наверное, какая-то дура.

– А может, объелась бузины? Ты, сокол, принимай только молочай, и все будет хорошо. – Эхо смеха Секулы разлилось над котловиной.

Спустившись к асфальтированной дороге, Ивана повернула налево, как показали ей пастушки, и дошла до автобусной остановки: та на самом деле представляла собой жестяной навес, где могли прятаться от дождя или зноя. Вскоре из-за поворота появился местный автобус-развалюха, изношенный и расшатанный от многолетнего использования, который довез ее до Рожая.

Из ближайшей пекарни, через дорогу от автобусной станции, распространялся запах свежей выпечки. Этот приятный аромат защекотал ей ноздри, вызвав спазмы в изголодавшемся желудке, и она просто полетела туда. На полках были сложены горы румяных батонов, корка их золотилась, будто испеченная на солнце. Из плетеных корзинок выглядывали эллиптические баранки, посыпанные кунжутом. За деревянными столами, накрытыми выцветшими зелеными скатертями, сидело несколько мужчин. Вытирая салфетками жир с губ, они похотливо пожирали взглядами Ивану. Она терпеливо ждала, пока продавец обслужит покупательницу, стоящую впереди. Наконец большегрудая женщина отошла от прилавка, и продавец с усами, похожими на две колючки, посыпанные мукой, сначала лениво зевнул, изнуренный работой с раннего утра, а потом вопросительно обратился к ней, высоко подняв седеющие брови, будто желая пересадить их на лысое темя:

– Что вам?

– Пирог с сыром и кефир.

Женщина села за свободный стол рядом с витриной. Смертельно изголодавшись, она забрасывала крупные куски в рот, чувствуя, как к ней возвращаются силы и поднимается настроение. По блеску в глазах при виде каждого куска и скорости, с которой она заглатывала пирог, было заметно, что она была здесь голоднее всех. Закончив обед, Ивана благодарно улыбнулась испачканному мукой владельцу усов-колючек и вернулась на автостанцию.

Купив билет до Петровца, Ивана вошла в автобус и села у окна, наслаждаясь красотами пейзажа за окном. Стараясь все забыть, что с ней произошло за последнее время, она отдалась на волю сладким мечтам, представляя, как будет нежиться на песчаном пляже, прислушиваясь к убаюкивающему шуму волн.

На выезде из каньона реки Морачи ее одолела усталость, и, изнуренная событиями последних дней, она погрузилась в глубокий сон. Только на серпантине, совсем близко от Петровца, она открыла глаза, перед которыми разлилась лазурная необозримая гладь Боко-Которского залива, озаренная лучами заходящего солнца.

На автобусной остановке ее встретила сутолока загорелых туристов и зазывные возгласы владельцев частных комнат и апартаментов. Наперебой перекрикивая друг друга, они предлагали места для размещения приезжих гостей. Женщина средних лет в бежевом льняном платье показалась ей самой аккуратной, а цена в восемь евро в день приемлемой, и Ивана сняла на неделю небольшую комнату с видом на море. Красивый, побеленный дом в нескольких сотнях метров от пляжа дышал теплом, а виноградная лоза во дворе, украшенная зрелыми темно-синими гроздьями, дополняла идиллию домашнего уюта. Довольная комнатой, Ивана отправилась на прогулку по городу и на одной из соседних улиц обнаружила магазин женской одежды. Тут она купила себе пляжное платье, джинсы, несколько летних маек, купальник, полотенца, а в киоске напротив – солнцезащитный крем и средства для личной гигиены. Вернувшись к себе в комнату, она быстро сняла с себя старые вещи, надела купальник и, завернувшись в большое полотенце, направилась на пляж. Над Петровцем уже опустился вечер, по всей длине набережной зажглись фонари. Рестораны, манящие мистическими огнями, были полны посетителей, уставших от отдыха и к этому времени уже изрядно проголодавшихся. Между ними с ловкостью акробатов протискивались мокрые от пота официанты, разнося на серебряных подносах тарелки с плодами моря, украшенные разнообразными овощами. От их вида у изнуренных, но стойких отдыхающих текли слюнки.

Ивана протиснулась через толпу гуляющих, которые медленно двигались в обоих направлениях, и по ступенькам спустилась к морю. Мелкий песок ласкал ее босые ноги, а она полной грудью вдыхала запах моря. Отойдя на несколько десятков метров подальше, туда, где мрак был гуще, она бросилась в воду и, совершая ритмические замахи руками, поплыла в открытое море. Ее гибкое тело скользило в гладкой воде, она ныряла и кувыркалась, словно хотела смыть с себя всю грязь, в которой ее обваляли другие, и навсегда остаться в чарующей тишине петровацкого пляжа. Выйдя из воды, она ощутила легкую дрожь и завернулась в полотенце. Воздух пах лавандой, морем и кипарисами, она вдыхала его полной грудью, поднимаясь наверх, к своему дому. В небесном улье мерцал рой звезд, похожий на светлячков на волшебном шаре.

Придя в комнату, она быстро переоделась и, бросив на себя в большое зеркало в углу удовлетворенный взгляд, просто слетела вниз, к небольшому рыбному ресторану. Жареные кальмары и бокал красного вина после освежающего ночного купания были как раз кстати. Доносящийся из кухни запах еды смешивался с прозрачным запахом моря и действовал на нее успокаивающе. Потемневшие дубовые балки на высоком потолке, через них были переброшены рыбацкие снасти, и язычки пламени свечей, мерцающие на столах, придавали ресторану вид идиллического места, которое давно знаешь и где тебя всегда ждут. По крайней мере, так казалось Иване, после вкусного ужина она расслабленно следила за отражением свечи, блуждающим по темному дну бокала с вином.

Оплатив счет, Ивана слилась с рекой прогуливающихся по набережной отдыхающих. В конце променада начиналась темень, из глубины на расстоянии нескольких сотен метров светилась через короткие интервалы, то включаясь, то выключаясь, неоновая реклама, приманивающая любопытных посетителей: ДИСКО-КЛУБ ОСЬМИНОГ!

После столь длительного времени затворничества, где область ее перемещений была ограничена пространством от комнаты до бара и назад, где ее постоянно сопровождал страх и где она подвергалась жестокому насилию, Ивана снова чувствовала себя свободной и жизнелюбивой, а этот средиземноморский вечер казался ей неповторимым праздником. Ни минуты не раздумывая, она направилась по бетонной дорожке во тьму, к освещенному входу, над которым мерцал большой неоновый осьминог.

Через лес потных тел, покачивающихся в такт музыки, она протиснулась до барной стойки и заказала коктейль «Лонг-Айленд». В массе веселящейся молодежи она чувствовала себя будто наедине сама с собой, но не одинокой, и это ей нравилось. И тут к ней подсел спортивного телосложения молодой человек в черной майке без рукавов.

– Чья ты, когда ты ничья? – обратился он к ней, обольстительно улыбаясь.

– Я – своя. А ты тут при чем? – отрезала Ивана, всем своим видом давая понять, что у нарушителя ее спокойствия нет никаких шансов.

– Не злись. Я просто подумал, что, если тебе что-нибудь понадобится, я могу пригодиться.

– Что мне может понадобиться, если у меня все есть?

– Например, один сниф[47], чтобы ты стала хай[48], а не такая дерганая.

– А почему ты именно меня выбрал?

– По выражению твоего лица вижу, что ты – нарик[49], потому такая нервная. Опытный глаз всегда разглядит собрата. Я сразу же тебя просчитал.

– Да вали ты отсюда! – отрезала Ивана, отвернувшись от него в другую сторону.

– Как хочешь. Но если я тебе понадоблюсь, ты только спроси, где Маки. Меня отыскать легко.

Она даже не заметила, как молодой человек растворился в толпе, но, к своему разочарованию, почувствовала, что теряет контроль. Только еще разок и больше никогда?

XXI

Пурпурно-черный круг уже на три четверти спрятался за голубоватой дымкой горизонта. Видимая его часть, угасая на закате, проглядывала из-за пламенеющего облака, будто кто-то хотел забрать на другую сторону планеты, в новый прозрачный рассветный сумрак какую-нибудь тайну уходящего дня.

Забравшись ногами на плетеный стул, Ангелина сидела у окна, задумчиво размышляя, как далеко и где место его ночлега. Она себя чувствовала очень одинокой. Ивана не появлялась больше месяца и не звала переночевать у нее. А Ангелина так любила положить голову к ней на грудь и слушать ритмически пульсирующий стук материнского сердца, принадлежащего только ей одной.

Она вслушивалась в тишину, когда неожиданно через открытое окно в комнату впорхнул ветер и начал колыхать занавеску на окне. Под его слабыми дуновениями занавеска слегка прогибалась, покачивалась и развевалась, а девочка, широко раскрыв глаза, следила за этим волшебством, неожиданно почувствовав какую-то тихую радость и ощущение, что она больше не одна. Дыхание ветра в одночасье распалило мечтательное воображение раненого детства. Ангелина восприняла его как живое существо, как кого-то, кому она может доверить всю свою печаль и самые сокровенные мысли, кто будет ее защищать и все ее секреты хранить в тайне.

– Заходи в мою комнату, добрый ветер, заходи, милости прошу, – шептала она в туман светлосерого заката, а в воздухе витал запас свежескошенной травы с газона перед домом. – В моей комнате есть место и для тебя, сколько захочешь. И мы больше не будем одиноки, ни ты, ни я, – шуршала она тихим голосом. – И неважно, кто ты: Бог, о котором мне рассказывала бабушка, или ангел. Важно, что ты все видишь и ты здесь. И я чувствую, что ты здесь! Ты наверняка знаешь, где моя мама. Пожалуйста, береги ее, чтобы с ней не случилось чего-нибудь плохого, потому что она часто встречается с плохими людьми, которые дают ей наркотики, а потом бьют ее. А вообще-то она очень добрая. Она меня любит, но часто бывает грустной и плачет. Плачет, потому что нет денег, чтобы купить мне все, что нужно. А я, когда вижу, как мама плачет, плачу вместе с ней. Плачу, потому что она несчастна. Я больше никогда не буду просить у нее купить мне что-нибудь. Я даже простила ей те деньги за «Нинтендо», которые она осталась мне должна. Они мне не нужны. Не надо мне и «Нинтендо». Только бы ей было хорошо. Ты бы мог нам помочь. Почему ты не внесешь в ее жизнь кого-нибудь, кто бы ее любил и сделал так, чтобы она снова была счастлива? Умоляю тебя, помоги ей!

– Ангелина, почему ты сидишь в темноте? – приоткрыв дверь, из коридора заглянула бабушка Мария, включила свет и закрыла окно. – Видишь, прохладно. Ты можешь простудиться.

– Мне не холодно. Только душно, – ответила девочка, спрыгнула с грациозностью кошки на пол и потянулась, таинственно улыбаясь.

XXII

Всю ночь за Иваной во сне гонялся огромный осьминог. Его крупные мрачные глаза злобно сверкали, огромными леденящими щупальцами он волок ее на дно, в темную глубину моря. Она сопротивлялась, пытаясь освободиться из смертоносных объятий, и как раз когда уже вынырнула на бурлящую поверхность, глотнув воздуха, к своему ужасу почувствовала, как слизистое длинное щупальце морского животного обматывается вокруг ее шеи, не позволяя выбраться наверх. Он неумолимо тащил ее вниз, на дно. Последнее, что она увидела в своем кошмарном сновидении, был силуэт утопленника на дне, покрытом зеленым ковром морских водорослей. Широко раскрытыми глазами цвета рыбной чешуи он немо приглашал составить ему компанию. Тогда она испуганно вскрикнула и проснулась, вся в поту. Через жалюзи на окнах в комнату проник свет раннего средиземноморского утра, запах кипарисов и шалфея. Ивана прошла к холодильнику и напилась холодной воды, а потом вышла на балкон, выходящий на море. Маленький туристический город был объят какой-то фантастической тишиной.

Резкие вскрики разбуженных птиц предвещали рождение нового дня. В километре от берега из голубой кристальной воды выныривал каменный остров, наверху которого зеленела сосновая роща, корнями вплетенная в голые камни, и небольшая церковь, которую венчала колокольня с куполом, устремленным в небо. По нему уже золотились первые лучи солнца, предсказывая теплый и ясный день.

Ивана оделась и по крутой пустынной улице спустилась на пляж. Сняв сандалии, она решила прогуляться по берегу. И мелкий серебряный песок, щекочущий ступни, и утренняя свежесть, насыщенная испарениями йода, – ей было приятно все. Она, шаг за шагом, несколько раз прошла пляж из конца в конец.

Рождение нового дня пробудило в ней ассоциацию с рождением новой жизни. После темной кошмарной ночи родился новый день. Если его не провести с пользой, он пройдет, как и другие до него, пустым и будет предан забвению.

«Боже мой, что там сейчас делают мама и Ангелина? – родился у нее вопрос, который ее одновременно и обрадовал, и удивил. – Наверное, они еще спят и даже не догадываются, где я сейчас, в каких передрягах мне довелось побывать, – размышляла она с какой-то грустной улыбкой на губах. – Надо было бы к ним вернуться, но какая им будет от этого польза? Я приносила им только боль и страдания. Сначала я должна разобраться сама с собой, каким путем мне идти дальше, а потом уже приму решение, что и как».

На другой стороне пляжа она заметила фигуру человека в черной сутане, он приближался к ней широкими шагами. Это был местный священник, который торопился подготовить церковь к утреннему богослужению.

– Доброе утро! – обратился он к ней с мягкой улыбкой.

– Доброе утро! – вернула она в ответ, застигнутая врасплох неожиданной встречей.

– Насколько я могу судить, вы – ранняя пташка. Знаете, как говорят у нас в народе: кто рано встает, тому Бог подает. Похоже, сегодня утром мы с вами самые трудолюбивые.

– Отец, простите, что спрашиваю, но мне хотелось бы узнать, как называется этот остров в море?

– Он называется Катич. А на нем – церковь Святой Седмицы. Ее построил какой-то человек, спасшийся после кораблекрушения. Борясь с волнами в волнующемся море, он обещал Богу, что, если спасется, построит церковь в знак благодарности. Волны выбросили его на берег, и он выполнил обещание.

– А там можно жить? – спросила его Ивана.

– Нельзя. Там нет ни воды, ни всего остального, что необходимо человеку для поддержания даже самого скромного существования.

– А если временно? Если кто-то хочет тишины и одиночества? Можете ли вы дать мне разрешение хотя бы какое-то время побыть там? Я устала от жизни и людей, мне необходимо одиночество, чтобы собраться с мыслями и решить, куда идти дальше.

– Это не в моих полномочиях. Такое разрешение я дать не могу, и, как уже сказал, там нет условий для нормальной жизни.

– А кто может дать такое разрешение? – Ивана была настойчива.

– Знаете, как говорят: и над попом есть поп.

– А кому вы подчиняетесь?

– Цетиньскому митрополиту. Он – «все и вся», все решения принимает он. Простите, мне надо идти. Время утренней молитвы.

На следующий день первым утренним автобусом Ивана отправилась на Цетинье. Живописный городок, построенный на камнях и сам из камня, произвел на нее приятное впечатление. Расспросив, где находится Митрополия, она направилась в нужную сторону и быстро оказалась под кровом цетиньского монастыря, пребывая в сильном возбуждении. В приемной канцелярии она попросила об аудиенции у митрополита. Молодой дьякон, секретарь митрополита, изумился ее приходу, как от вида черной козы в стаде овец, любезно попросил ее присесть на канапе напротив его рабочего стола.

Легко и, по его мнению, непристойно одетая, она не производила впечатления верующей, однако он включил ее в список на прием. Он несколько раз украдкой бросил на нее взгляд, обратив внимание на вытатуированное крупными буквами имя на ее левом запястье.

– Вас зовут Ангелина?

– Нет. Это имя моей дочери.

Наступила мертвая тишина, временами секретарь шуршал бумагами, которые подшивал в папки.

Митрополит принял Ивану где-то около одиннадцати часов. Он смотрел на нее теплым и проницательным взглядом. У Иваны было чувство, как будто он каким-то невидимым, только ему подвластным, лучом проник в ее душу и прочитал всю жизнь.

– Дорогое дитя, какие житейские проблемы привели тебя ко мне и что я могу для тебя сделать?

Широкой ладонью он поглаживал седоватую бороду, обрамляющую его благое лицо, добрые глаза смотрели на Ивану с пониманием. Она рассказала ему всю свою жизнь, умолчав единственно о детали, связанной с ее освобождением, когда находящегося без сознания торговца белыми рабами столкнула в бурную реку. Женщина искренне поведала обо всем, что с ней произошло. Картины ее жизни сменялись, как на кинопленке, а сама она была похожа на человека, укушенного змеей, который судорожно пытается удалить яд из раны, спасая собственную жизнь.

Митрополит слушал ее с вниманием. Ивана заметила, как в уголках его глаз блестят крупные слезы. Это ее изумило.

«Впервые кто-то обо мне заплакал», – растроганно подумала Ивана.

– Дитя мое, вы – страдалица и герой, – тихо произнес митрополит. – Чего вы ожидаете от меня? Чем я могу вам помочь?

– Знаете, я остановилась в Петровце, намереваясь немного отдохнуть и подумать, что и как делать дальше. Метрах в девятистах от берега я заметила одинокий остров с маленькой церковью на вершине, забыла, как он называется.

– Я знаю, о чем идет речь. Это Катич и Святая Седмица.

– Да, именно так! Прошу вас, дайте мне разрешение временно пожить там.

– Дитя, откуда у вас такая идея? Там нет элементарных условий для жизни: ни воды, ни электричества, – ничего! Если бы что-то из этого было, уже какой-нибудь монах-иеремит устроил бы себе там подвижническое убежище. А вы выросли в городской среде, и такая жизнь через несколько дней вам наскучит.

– Умоляю вас, поймите меня! Вчера вечером я зашла в одно кафе, чтобы отдохнуть и провести время. Там мне предложили наркотик. Благодаря большим усилиям, после отчаянной внутренней борьбы мне удалось победить саму себя, но я поняла, что у меня, страдающей от многолетней зависимости, ослабла воля и при каком-нибудь другом стечении обстоятельств я бы не сдержалась. Я хочу вернуться в нормальную жизнь, к своей дочери, а для этого мне необходим долгий период выздоровления. Я не хочу умирать, хотя смерть – одно из наших прав.

– Да, но жизнь – наша обязанность! – вздохнул митрополит. – Обязанность по отношению к тем, кто нам дал жизнь, и тем, кто нас любит. Ну, раз так, тогда я должен что-то предпринять, – размышлял он, изучающе глядя на нее. После долгого молчания, нарушаемого только звуком работающего кондиционера, он продолжил: – Каждая минута нашей жизни дорогого стоит, и мы не имеем права тратить ее впустую. У вас есть дочь, по отношению к которой у вас есть обязанности. Да и вы просто нужны ей, поэтому я разрешу временно остановиться на острове, например на месяц. Во второй половине октября начинается сезон дождей, и погодные условия не позволят вам пребывать там дольше. Потом посмотрим, что делать дальше. Отца Нектария я обяжу каждый день привозить воду и продукты, а вы, чтобы заполнить время, будете присматривать за церковью и вместо него звонить. Вот вам несколько книг, чтобы было что почитать. Эта книжица старца Фаддея[50] «Каковы мысли твои, такова и жизнь твоя» наверняка будет вам полезна. Дарю и Псалтырь. Псалмы – бальзам на раненую душу. Вы остановитесь в амбаре для хранения инструментов, потому что никакого другого помещения, где можно жить, там нет. Отец Нектарий поможет привести его в порядок, а я сообщу ему о своем согласии, чтобы вы поселились на острове. Если вам там наскучит или почувствуете, что не в силах вынести изоляцию, сообщите мне через отца Нектария. На сегодня все, и да поможет вам Всевышний!

Вернувшись в Петровац, Ивана отправилась к отцу Нектарию, которому из канцелярии митрополита уже сообщили, что надо делать. Уже на следующий день, после утреннего богослужения, предварительно накупив еды и других необходимых мелочей, прихватив бидон питьевой воды, на небольшой лодке они направились на остров. Пристав в небольшой бухте с южной стороны острова и выгрузив необходимые для Иваны вещи и провиант, они направились по извилистой козьей тропке к находящемуся на противоположной стороне острова каменному домику, повернутому к открытому морю.

Открыв большой заржавевший амбарный замок, молодой священник налег на ручку, и дверь со скрипом открылась, впустив в темное нутро амбара золотой луч дневного света. По отвесным скалам повыше домика скакало несколько коз, объедая редкие листья кустарников и пощипывая траву между камней.

– Да у меня здесь будет компания! – рассмеялась Ивана. – Митрополит мне не сказал, что я буду не одна. Отлично! Главное, чтобы людей не было!

– А вы не любите людей? Вам так важно, чтобы их не было?

– Не то чтобы не люблю их, просто я потеряла к ним доверие. Слишком много боли они мне причинили, чтобы я им еще когда-нибудь поверила, – вздохнула Ивана.

– Вы и мне не верите? – улыбнулся священник.

– Вам верю, потому что вы – слуга Божий, а не просто человек. Разве не так?

– Важно, чтобы в вас не было ненависти. Ненависть – это болезнь, которой человек, прежде всего, обременяет самого себя, отравляет себе жизнь и страдает от плохого самочувствия.

– А кто вам сказал, что во мне нет ненависти? Еще как есть! Люди того круга, в котором я вращалась, приносили мне только зло и несчастье. Адское зло, вы себе даже представить такое не можете! Из этого родилась и ненависть. Разве можно любить того, кто тебя насиловал, или, например, убийцу своей матери? Дьявол может рождать только дьявольских детей. Ответьте мне на этот вопрос как священник, а еще лучше – как человек.

– Ивана, мы не должны позволить, чтобы ненависть нас разъела изнутри. Выход – только в любви, потому что любовь – это не просто состояние, любовь – это задание. Человек должен их выполнить, чтобы существовать. Любовь существует в двух величинах: меньшая выражается в эмоциональной связи с другим существом, и большая, космополитическая – в силе прощения тех, кто нас обидел. Наш Спаситель, Господь, Иисус Христос на кресте молился за своих палачей: «Отче, прости их, они не знают, что творят!»

– Очень хорошо они знали, что делают, – ответила Ивана.

– Нет, не знали. Злые поступки – величайшее заблуждение и незнание, это способ жизни без смысла. Подумайте об этом! А сейчас извините, я должен идти. Меня ждут дела в приходе. До встречи послезавтра, счастливо! Ах да, чуть не забыл. В шкафу найдете удочки и спиннинги, так что можете развлечься рыбалкой.

Стоя на скале, она долго наблюдала, как черная лодка, направляемая сильными ударами весел, удаляется к противоположному берегу.

Ивана обследовала нижнюю часть острова, а потом вскарабкалась на вершину скалы, где стояла маленькая каменная церковь, внутри которой ее встретила приятная свежесть. С площадки перед церковью открывался дивный вид на море. Кое-где вдалеке были различимы силуэты кораблей, они медленно плыли неизвестно куда, оставляя за собой белый пенный след.

Ивана стянула с себя одежду и погрузилась в изумрудную воду. Это полуденное купание было приятно, потом, вытянувшись на теплом песке, она составила план, чем будет заниматься после обеда. Надо было навести порядок в маленьком каменном домике, выбросить оттуда все ненужное, приготовить обед, – так что первый день пребывания на острове обещал быть заполненным.

Когда день приблизился к закату, а загорелое темя солнца нырнуло за горизонт, Ивана с удовольствием осмотрела результат своей многочасовой работы. Все блестело, а на маленькой переносной плитке кипел грибной суп, купленный утром в магазине на материке. После скромного ужина она долго сидела на каменных ступеньках, перебирая в памяти пережитое. Вдалеке мигал огнями Петровац, окутанный светом фонарей, а рой звезд над головой рисовал мерцающий ореол вокруг серпа молодого месяца.

Когда Ивана проснулась, солнце уже поднялось высоко. Опьяненная чистым средиземноморским воздухом, она чувствовала себя бодрой и легкой. Радостно потянулась, встала и широко раскрыла ставни на окнах. В маленькую комнатку хлынул солнечный свет, только тогда она заметила, что уже перевалило за десять. Пора завтракать. В рюкзаке у нее было три больших упаковки сухариков и несколько банок с рыбными консервами, но неожиданно ей в голову пришла невероятная идея: подоить коз и выпить свежего молока. Сорвав между камнями пучок свежей травы, она осторожно приблизилась к козам. Одна из них, вытянув шею, опасливо начала жевать душистую траву желтыми зубами, весело подергивая в такт короткой бородкой. Контакт был установлен, вскоре, привязав козу за куст, Ивана неуверенными движениями сцеживала набухшее козье вымя, из сосков струйками стекала пенистая белая жидкость в кастрюлю в красный горошек.

После сытного завтрака Ивана достала из рюкзака книги, полученные в подарок от митрополита. Ее внимание привлекло название одной из них: «Поучения отца Фаддея». Она начала читать, с любопытством исследуя содержание, страницу за страницей.

«…Сойди в сердце свое, в нем ты найдешь лестницу, по которой сможешь подняться в царство Божье. Когда в своем сердце обретешь покой, тогда начнешь понимать не только тайну вещей, но и тайну самого себя. Если внутри тебя царит беспокойство и ты обращаешь внимание на негативные поступки других людей, тогда никогда не сможешь чувствовать себя хорошо. Почему Господь говорит нам возлюбить и врагов своих? Не ради них, но ради нас самих. До тех пор пока мы держим в себе мысли об обиде, причиненной нам неприятелями, мы не сможем успокоиться и будем жить, сгорая в адском огне.

…Каковы наши мысли, такова и наша жизнь. Если наши мысли спокойны и позитивны, нами владеет мир, если наши мысли мрачны и негативны, нами владеет беспокойство…»

«Это так, – сделала для себя вывод Ивана. – Что мне хорошего от того, что я вспоминаю Назуфа, ночные посиделки, когда мы “тащились от кайфа”, унизительные ситуации, в которых я оказывалась из-за моей зависимости от наркотиков, всех тех, что пользовались мною, зная мое состояние и ситуацию? Ничего. Не нужно человеку с чистой совестью обременять себя злом, заключенным в других людях. Кроме самой себя, я больше никому не причинила зла, поэтому моя главная задача – спасти саму себя от самой себя. А как быть с моей матерью и Ангелиной? Чиста ли перед ними моя совесть?» Голос невидимого собеседника настойчиво сверлил Иванины воспоминания. Расстояние между ней и ними уменьшалось со скоростью падающего метеорита, и перед глазами уже всплыло озабоченное лицо Марии Савич, как она из-за кружевной занавески наблюдает за дочерью, садящейся в машину к дилеру наркотиков Адему, которому Ивана верила больше, чем родной матери. Из тумана воспоминаний о той поре до нее доходят умоляющие всхлипы плачущей Ангелины: «Мама, возьми и меня. Я хочу пойти с тобой!» А она в это время сердито захлопывает дверь перед плачущей дочерью, оставляя за собой стук каблуков вниз по каменным ступенькам.

Впервые здесь, на каменном острове, Ивана поняла, что находилась по другую сторону от добра. Все ее бравады, направленные на то, чтобы заполучить наркотики, и все ее выдумки, чтобы спрятать то, что было очевидно и ее матери, и десятилетней дочери, показались сейчас такими примитивными, что она начала презирать саму себя.

«Как я впустую потратила свои самые лучшие годы! – вздохнула она полной грудью, и боль отразилась на ее загорелом лице. – Что было, то было. Я должна справиться и идти вперед. Я пущу корень в этом камне и вернусь туда, где мне суждено быть. А это место идеально подходит для раздумий и поиска потерянного времени!»

Скрип уключин проплывающей мимо лодки вывел ее из раздумий, и Ивана решила, что пора приступать к уборке домика, чтобы наконец привести его в пригодное для жизни состояние. Вчера она вытирала пыль, а сейчас ей показалось, что комната завалена ненужными вещами, и, стремясь расширить жилое пространство, принялась выбрасывать, по ее мнению, все ненужное. Время за работой пролетело быстро, как незаметна ускользающая тень, и, почувствовав сладкую усталость, она легла отдохнуть. В эту ночь измученная женщина спала сном праведника.

Следующий день до обеда Ивана провела в ожидании приезда отца Нектария, снедаемая желанием с кем-нибудь поговорить. Уже перевалило за полдень, а его все не было. Ивана решила, что ему помешали дела в приходе. День был теплый, и она, раздевшись, в чем мать родила, предалась наслаждению, плавая в морской бухте, спрятанной от глаз в отвесных скалах. Потом, расстелив на теплом камне полотенце, отдалась на волю солнечным лучам и щекотанию мистраля, временами дувшего с моря. Из сладкой неги ее вывел голос молодого священника; откашлявшись, он подал знак о своем присутствии. На самом деле он прибыл десять минут назад, но, очарованный красотой ее тела, с которого стекали капельки воды, похожие на кристаллы, не мог оторвать глаз от неожиданного искушения. Спрятанный за кустом мирты, молодой мужчина смотрел на обнаженное тело, глубоко в себе ощущая укоры совести, что такое поведение противоречит его моральным устоям, но не нашел сил оторвать взгляд от столь неожиданного и прекрасного видения. Это было не похотливостью, а очарованностью волшебной красотой и гармоничными линиями Иваниного тела. Ему было неловко, несколько раз он отводил взгляд в сторону, но глаза невольно возвращались назад и, поблескивая, наслаждались картинкой.

«Боже, прости меня, грешного», – прошептал он и, громко откашлявшись, направился вверх, к церквушке.

Услышав его голос, Ивана вздрогнула и быстро прикрыла свою наготу полотенцем, на котором до этого лежала. Ей было немного неприятно от мысли, что он застал ее в неприглядном виде. Одновременно она обрадовалась, что будет с кем поговорить, поэтому стала громко звать его:

– Отец Нектарий! Отец Нектарий…

Священник делал вид, что не слышит, желая избавить и ее, и себя от неприятной ситуации, поэтому скорыми, широкими шагами, перескакивая через две ступеньки, продолжал взбираться наверх. Ивана быстро оделась и двинулась за ним. Она застала его в храме зажигающим кадило. Приятная прохлада полутемных сводов каменной церкви была ей приятна.

– Добрый день! – она сердечно поприветствовала его.

– Помилуй Бог! И тебе добрый день! – ответил священник, даже не обернувшись в ее сторону, сосредоточенный на том, чтобы правильно установить фитиль на поплавке, плавающем по масляной поверхности кадила.

– Я уже потеряла надежду, что вы сегодня появитесь здесь, – сказала Ивана.

– Я был занят приходскими делами. Был на похоронах в Рафаиловичах. Но, если договорились, что я буду приезжать через день, значит, так и будет. Лучше скажи мне, как ты себя здесь чувствуешь?

– Как Робинзон Крузо, – звонкое эхо ее голоса разнеслось под эллиптическим сводом маленькой церкви.

– А я думал, ты скажешь, как Мария Египетская[51]. Не важно, каждый воспринимает одиночество по-своему. Ты чувствуешь себя одинокой?

– Нет. Днем мне составляют компанию эти симпатичные козы, а ночью – звезды. У меня есть что почитать, так что время проходит незаметно. Пойдемте, я покажу вам, какой порядок я навела в моем домике. И вместе выпьем кофе.

Они медленно спускались по каменной скале к бухте. В тени орешины, между пучками лаванды и мирты лежала пластмассовая канистра с водой и рюкзак с фруктами, молоком и хлебом. Иване сразу стало ясно, что именно с этого места, откуда открывался прекрасный вид на бухту, обрамленную пенистым прибоем, взгляд священника неминуемо должен был заметить ее наготу. В своей физической красоте она никогда не сомневалась. Неожиданно она почувствовала, как во рту пересохло, а щеки зарделись. Одновременно ей было смешно, когда она представила его растерянность, как будто ангел налетел на черного дьявола за каким-нибудь кустом. Широко открыв дверь домика, Ивана пропустила его внутрь, с гордостью и любопытством ожидая его реакцию. Внутри все сверкало. Все хозяйственные орудия и иструменты Ивана, завернув в непромокаемое полотно, сложила под стрехой с боковой стороны домика. На четыре каменные плиты она положила широкую доску, поверх – надувной матрас, превратив все в удобную кровать. Небольшой стол, до этого заваленный банками с засохшей краской и какими-то ненужными мелочами, она освободила, собрав все это в черный полиэтиленовый мешок для мусора. Она вынесла стол из темного угла, где он раньше стоял, на середину комнаты, приставив к нему слева и справа два плетеных стула, выгоревших на солнце и порядком поизносившихся от длительного использования. На подоконнике, где сейчас разыгрывалась любовная сцена между двумя стрекозами, алел в стакане воды роскошный цветок бегонии.

– Ивана, ты и вправду преобразила этот домик, превратив его в приятный уголок.

– Я рада, что вам нравится. Подождите, я поставлю кофе.

Запах кофе наполнил комнату ароматными флюидами. Отпив глоток, отец Нектарий отставил чашку на край стола и значительно посмотрел на нее:

– И какие успехи? Удалось ли тебе в этом уединении установить контакт с самой собой?

– Думаю, что да. Я избавилась от зла в себе и не хочу, чтобы зло, коренящееся в других людях, задевало меня, – ответила Ивана.

– А с Богом? Удалось ли тебе установить контакт с ним?

– Не хотела бы вас обидеть, но прошу честно мне ответить, существует ли Бог на самом деле и видели ли вы его когда-нибудь?

– Ты веришь, что есть воздух? – спросил священник, улыбнувшись.

– Верю, потому что ежедневно вдыхаю его.

– А задавала ли ты когда-нибудь себе вопрос, кто вылил его на эту планету и почему? Видишь ли, воздух незаметен, но он – вокруг нас, он дает нам возможность жить. Значит, он существует.

– Правда, я его не видела, но могу почувствовать его присутствие в дуновении ветра, не так ли?

– Вот видишь?! И присутствие Бога мы можем лучше всего ощутить, когда нас берет в оборот ураган житейских неудач и мы оказываемся в безвыходной ситуации. Когда думаем, что помощи ждать неоткуда, она откуда-то неожиданно приходит. Ты – лучший пример того, что Бог существует.

– Но я хочу знать, где он находится?

– В тебе, душа моя. В твоем желании работать над собой и в покаянии. Покаяние – это перемена стиля жизни, большой шаг от негативного стиля жизни к позитивному. Каждый человек – зеркало Божье. Только, попадая в грязь греха, человек заляпывает это зеркало и уже не видит Бога и не узнает самого себя. Зеркало нам дано для того, чтобы мы смотрелись в него и прихорашивались. Если оно неопрятное, замызганное мухами и грязными разводами воды, нам самим неприятно в него смотреться. А если оно, не дай Бог, лежит в грязи, мы себя в нем даже не узнаем. Вот такие дела.

– Вас, на самом деле, приятно слушать. Есть ли у вас еще какие-нибудь доказательства? Меня интересуют факты.

– Доказательств есть столько, что и всей человеческой жизни не хватит, чтобы перечислить их. Я только попытаюсь навести тебя на раздумья. Ты только посмотри на эту маленькую планету Земля, по которой передвигаются миллиарды людей, многие не зная, ни куда, ни зачем идут, ни что является конечной целью их существования. Ее движение и вокруг своей оси, и вокруг Солнца запрограммировано до тысячной доли секунды, что четко свидетельствует о величественном Программисте, точнее сказать, о Боге Творце. То, что из Большого взрыва в Солнечной системе, значит, из хаоса, возник установленный порядок и природа закономерностей, неоднозначными фактами свидетельствует о наличии Создателя. Или, например, появление жизни на Земле. Не оспаривая тот факт, что одномоментно появились все условия для жизни, и не спрашивая, кто их создал, в многомиллиардной глубине лет туманной праистории мы встречаемся с первым, самым простым, видом жизни – одноклеточным существом, хламидомонадой. Клетка, созданная из ядра и протоплазмы, движется, неся в себе жизнь, стремится вперед. Но как? В какой-то момент ядро начинает делиться на два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два… Этот тип был одарен математически.

– А вы одарены способностью убедить другого в правильности своей позиции и одновременно рассмешить. Вы не страдаете от отсутствия юмора, – рассмеялась Ивана.

– Мы сейчас говорим не о юморе, хотя я попытался быть остроумным, а о фактах. Мудрый Соломон сказал так: «Сказал безумный в сердце своем, что нет Бога!»

День приближался к закату, когда священник попрощался с Иваной и сильными ударами весел направил свою лодку в сторону Петровца. Ивана, сидя на каменном выступе, провожала его взглядом до тех пор, пока лодка не смешалась с многочисленными суденышками на небольшой пристани.

«Необычная личность, – размышляла она о нем. – Стыдлив, а такой добрый и образованный. В его обществе чувствуешь себя свободно и приятно». Священник принадлежит к редким мужчинам, которые не смотрели на нее с похотью и желанием обладать, напротив, он относился к ней с вниманием и пониманием.

Со временем они так близко сдружились, что она всякий раз с нетерпением ожидала очередной встречи с ним, каждый второй день считала минуты, когда же на горизонте появится маленькая лодка.

В то утро, заметив, как он выпрыгнул из лодки на берег, привязав ее в уединенной бухте, счастливая, что снова его видит, Ивана сбежала вниз по крутым ступенькам, полетела ему на-встречу и крепко обняла за талию. Молодой статный священник без слова укора, пристойным, но решительным движением высвободился из ее объятий и, закинув ранец с едой на плечи, первым направился к ее пристанищу. Внутрь они вошли молча, он первым, она – за ним. Где-то в глубине души Ивана почувствовала себя уязвленной и разочарованной. Она отнеслась к нему с доверием, подбежала и обняла без всякой задней мысли, открыто, по-товарищески, как никого до сих пор. Она подбежала к нему, как к кому-то, кому верит, кто ей дорог и кого она начала любить искренне, без всякого сексуального желания, как старшего брата, в ком она уверена, кто никогда не предаст. А он так! Убрал ее руки холодно и бесчувственно, будто они – две ветки на кустарнике, через который они вдвоем, молча, продираются. Уязвленная гордость не позволяла Иване показать, что она смущена и обижена, и потому решила поиграть с ним, отплатить ему той же монетой, утонченной женской интуицией предвосхищая, что и ему будет нелегко.

– Ивана, я принес тебе фрукты и овощи с рынка, – сказал священник, спустив рюкзак с продуктами на стол. – Я купил тебе пирожков. Они еще теплые.

– Хотите кофе? – спросила она с грустью и нежностью в голосе.

– Нет, спасибо. Кофе я уже пил.

– Тогда мы съедим по персику. Пойду только их помою.

Поставив персики на стол, она села напротив священника, заняв вызывающую, но в рамках пристойности позу, перекинув ногу за ногу так, что ее прекрасно вылепленные колени и покрытые бронзовым загаром щиколотки не могли быть не замеченными. Наклонившись через стол, она протянула ему румяный персик, одновременно этим движением открыв декольте, в тени которого вырисовывалась грудь.

– Пожалуйста, угощайтесь, – сказала она, глядя на него совершенно серьезно. Они молча ели сочные плоды, сладкий сок которых прилипал к небу. Ивана искоса наблюдала за священником, наслаждаясь его смущением. Ей нравилось ощущение превосходства, она не могла противостоять сладкому желанию подольше поиграть с ним в эту игру. Одновременно ей было абсолютно ясно, что такому неиспорченному человеку она отдалась бы не раздумывая, по первому знаку, со всей страстью своего исстрадавшегося существа. Он, такой задумчивый, засмотревшийся вдаль, был ей необыкновенно дорог и возбуждал ее.

– Нектарий, – шепотом обратилась она к нему, облизывая с губ персиковый сок.

– Отец Нектарий! – исправил ее священник.

– Хорошо. Отец Нектарий, можно у вас кое о чем спросить, но только честно мне ответьте?

– Спрашивай.

– Вы когда-нибудь были влюблены?

– Нет человека, который когда-нибудь не был влюблен, – ответил он, не в силах спрятать румянец, окрасивший его щеки.

– А можно мне узнать, в кого, если это не секрет?

– В жизнь!

– Это понятно, но мне интересно, была ли в вашей жизни какая-нибудь женщина?

– Что касается этого вопроса, то любопытство останется без ответа.

– А я вам нравлюсь? – спросила она, наслаждаясь его беспомощностью.

Он молчал. Она повторила вопрос, деля слова на слоги:

– Я спросила, нравлюсь ли я вам?

– Ты мне нравишься, очень, но существуют границы.

– Какие?

– Моральные. И ты – чей-то ребенок, а я – священник. Это – главные причины того, что мы должны соблюдать границы, переходить через которые не имеем права.

– Раз уж мы говорим о границах, скажите, только честно, видели ли вы, пусть и случайно, мою наготу, пока я загорала на камнях? Мне интересно, вы сразу отвернули голову в сторону или хотя бы секунду наслаждались увиденным?

Захваченный врасплох подобным вопросом, как преступник, пойманный на месте преступления, он молча смотрел в свои большие ладони.

– Я не услышала ответ!

Эта невинная игра все больше ее возбуждала. Щебечущим голосом она повторила вопрос, улыбнувшись уголками губ.

– Может быть, посмотрел пару раз, и поэтому искренне прошу у тебя прощения, но к чему все это?

– Значит, и вас привлекает красота женского тела, и вы не из камня. Вы просто преодолеваете свои желания, вооружившись силой воли. Именно это я и хотела знать.

После долгой паузы он посмотрел на нее глазами цвета крепкого чая и нежным голосом продолжил:

– Ивана, тело – это храм души. В нем обитает личность, точнее, душа. Твое тело, как и душа, принадлежит Господу, а не мне. Я бы предал и свой сан, и твое достоинство, если бы только допустил мысль физически к тебе приблизиться. Кто любит Бога, любит и человека. Поэтому к тебе, временной гостье в этом прекрасном телесном панцире, я отношусь с глубочайшим уважением.

– Значит, вы меня не любите? Из всего сказанного я могу сделать вывод, что вы таким странным способом объясняетесь мне в любви.

– Ивана, любовь – это не просто состояние. Любовь – это и не эмоции. Она – задание, данное нам свыше, которое мы должны максимально и до конца выполнить. Любовь – это готовность к пожертвованию, борьба с обманными порывами в себе ради блага ближних.

– Нет, я вам вообще не нравлюсь. Я – не ваш тип.

На ее губах погасла озорная улыбка, как солнечный луч, прикрытый мантией облака.

– Ты мне нравишься и ты мне дорога, именно поэтому я так к тебе отношусь.

Ивана вдруг почувствовала, как ее волнообразно накрыло доселе неиспытанное чувство грусти и необычайной нежности. Откуда-то из глубины на нее волнами накатывала какая-то бестелесная сладкая слабость, захватывая ее всю, целиком. Сначала по щекам покатились две жемчужные слезинки, а потом она начала судорожно всхлипывать. Ее худенькие плечики мелко подрагивали, она плакала, одновременно чувствуя какое-то неописуемое успокоение, которого никогда раньше не испытывала. Священник встал и нежно погладил ее по затылку, на котором под ухом ускоренно пульсировала голубая вена.

– Ну же, Ивана, успокойся. Все будет в порядке, – он попытался успокоить ее.

– Отец Нектарий, – обратилась она к нему с глазами, полными слез. – Меня никто никогда не любил.

– Это неправда. Твоя мать тебя точно любила, твоя дочь наверняка тебя любит и ждет твоего возвращения, может, тебя еще кто-то любит, но ты об этом и не догадываешься. Я в этом уверен. Ты – удивительная девушка. На любовь надо отвечать любовью, тот, кто любит, никогда не бывает одинок. Все зависит от тебя. Жизнь, как ты сама заметила, один страшный ураган. Дуют ветра, и тебе грозит неминуемое падение, если не на кого опереться или некому тебя поддержать. Скажи, был ли в твоей жизни какой-нибудь мужчина, который бы тебя поддержал или подал руку помощи?

– Да, был один. Его зовут Мамука.

– Необычное имя. Откуда он?

– Грузин. Я фиктивно вышла за него замуж и помогла ему получить шведское разрешение на жительство и работу, но он хотел большего. Он был готов ради меня на все, исполнить любое мое желание, лишь бы я была навсегда его.

– А ты была нерешительна?

– Нет. Он не привлекал меня как мужчина. Я его воспринимала больше как брата. Он был какой-то мелкий и слабый.

– Ну и что? Не важен памятник, важнее, кто под ним лежит. И одежда не ценнее того, кто ее носит.

– Проблема не только в этом. Он был ужасно ревнив и доводил меня до сумасшествия своими сценами ревности, которые устраивал, когда видел меня в обществе другого мужчины. Это было смешно, но одновременно утомляло меня и удаляло от него. Я больше жалела его, чем любила. Я хотела быть свободной, принимать наркотики дома и быть с кем хочу.

В памяти всплыла сцена, произошедшая в прошлом году, когда однажды вечером Мамука застал у нее на балконе доктора Петершона, они вместе пили чай. Сначала он побледнел, потом потемнел, его голос дрожал. Сжав кулаки, он прыгал по балкону, размахивая руками, демонстрируя свой грузинский темперамент, даже угрожал, но этим дело и кончилось. Тогда он ей напоминал разъяренного молодого петушка, который упрямо наскакивает на старого, опытного петуха, чтобы произвести на курицу впечатление. Но, уважая правила поведения в курятнике, учитывая силу и рост доктора, все осталось в границах пристойности, не считая веселого смеха Иваны.

– Ревность, если она не переходит границ, – выражение любви. Это неопровержимое доказательство, что ты для него много значила, он тебя любил. Может, он был твоим шансом?

– Может. Но это уже осталось в прошлом.

– Что ты имеешь в виду, говоря «в прошлом»?

– Да так. Мамука обиделся на меня и больше года не звонил. Он поменял номер телефона, снял где-то квартиру, и наши пути разошлись.

– Сколько раз людские пути расходятся, а потом на том же перекрестке сходятся. Вопрос только в том, остановимся ли мы на этом перекрестке или проедем на большой скорости дальше. В любом случае, стоит затормозить. Любое воспоминание, которое связано с добром, не может быть вычеркнуто из нашей памяти, иногда оно может неожиданно всплыть. Может, ты снова встретишь где-нибудь этого своего Мамуку, кто знает.

XXIII

После двухнедельных безуспешных поисков Иваны в Приштине и ближайших пригородах пришло время возвращаться. Магнус Петершон должен был вернуться на работу, а Мамуке ехать не хотелось. Он не мог смириться с тем, что тайна исчезновения Иваны так и останется неразгаданной. Призрачная надежда, что ему удастся найти и спасти ее, лопнула как мыльный пузырь, а библейская мудрость, к которой он возвращался каждый вечер, сидя под желтым абажуром в гостиничном номере: «ищите и обрящете, стучите и вам откроют», – казалась ему пустой и неубедительной. Физическая и душевная усталость переросла в нежелание возвращаться. Поэтому он попросил у своего работодателя еще неделю за свой счет и, попрощавшись с доктором Петершоном, купил билет до моря.

– Мы сделали все, что было в наших силах, – Магнус при расставании по-товарищески похлопал его по плечу.

– Мы ничего не сделали, но хотели сделать! – ответил Мамука, и в глазах у него заблестели слезы. – Мы только продлили агонию совместных страданий… – голос его задрожал.

– Страдание – это тоже успех, потому что служит познанию жизни, – крикнул ему Магнус, исчезая в утробе автобуса.

Проводив Магнуса Петершона, Мамука стал ждать отправления автобуса «Черногориятурс», больше часа просидел в прокуренном станционном ресторане, наполненном дымом и потными пассажирами, для которых ежедневная гигиена не была привычной. Заняв, наконец, свое место в автобусе, он почувствовал, как всем телом овладевает слабость, а свинцовая тяжесть усталости закрывает веки, и он заснул.

По старому, незыблемому сценарию жизни или случайно, а может, по неисповедимой воле кого-то свыше, кто знает, но при резком торможении на крутом серпантине, ведущем к морю, Мамука проснулся, чуть не ударившись носом в переднее сиденье. Сначала он увидел лазурную гладь Боко-Которского залива, а потом его взгляд остановился на буйной зелени небольшого городка с серебряной нитью песчаного петровацкого пляжа. Несмотря на то что у него был куплен билет до Будвы, пораженный такой красотой, он решил сойти в Петровце. Закинув на спину рюкзак, он направился к стойке администратора отеля «Ривьера». Было начало октября, так что свободных номеров было в избытке. Сняв комнату с видом на море и получив ключ, он поднялся на четвертый этаж. Бросив рюкзак на кровать, он раздвинул шторы на окнах, вышел на балкон и полной грудью вдохнул свежий морской воздух.

Вдалеке белый пассажирский лайнер лениво и бесшумно оставлял за собой молочный след на голубой поверхности воды. Справа от балкона, будто вынырнув из морской глубины, блестел каменный островок, коронованный на самой вершине маленькой каменной церквушкой. У подножия несколько столетних сосен создавали густую тень, составляя абсолютный контраст с суровой белизной каменистого острова.

Мамука почувствовал сильнейшее желание оказаться на этом островке, прилечь в тени тяжелых сосновых веток, а потом отправиться на разведку, исследуя каждый уголок. Но сегодня было уже поздно, день клонился к вечеру, и он решил оставить эту идею для другого случая. Вечер он провел, прогуливаясь по набережной, что-то перекусил, а потом, найдя на песке у моря пустой лежак, долго смотрел на линию горизонта, где исчезал еще один день его жизни. Прохлада пробралась под легкую майку, и молодой человек медленно, шаг за шагом, направился к своему отелю. Он мгновенно заснул, не осознавая, что его судьба уже была предрешена.

Мамука не понимал законов мироздания, как не мог знать, что его счастье тут, недалеко. Ни одному живому существу этого не дано знать, но каждый новый день – это великая тайна, и ради этого стоит жить, не подгоняя судьбу и не заглядывая в будущее.

Солнце уже поднялось высоко, когда Мамука открыл глаза. Сначала он лениво потянулся, как хорошо выспавшийся кот. Ослепительный свет пробивался через приоткрытую балконную дверь. Один лучик дотронулся до его носа, и он, сотрясаясь всем телом, громогласно чихнул. С улицы, с петровацкого пляжа, доносились веселые крики детей.

Приняв душ, он спустился в гостиничный ресторан, который к этому времени уже был полупустой. Запах кухни напомнил ему, что после столь длительного времени снова вернулся аппетит, и он подошел к шведскому столу. После сытного завтрака, состоящего из двух булочек, омлета с ветчиной и голландского сыра, Мамука почувствовал, что к нему снова возвращаются силы и настроение.

Вернувшись в комнату, он взял полотенце и роман Нобелевского лауреата Марио Варгаса Льосы «Похождения скверной девчонки» и направился на пляж. Заинтригованный названием книги, он прихватил ее с собой еще при отъезде из Швеции, намереваясь прочитать в Приштине, но на чтение там просто не было времени. Сейчас был шанс наверстать упущенное.

Беззаботные отдыхающие лежали, растянувшись на белых пластмассовых лежаках под цветными зонтиками, наслаждались шумом моря и запахом сосновой смолы, доходящим из ближайшего парка. Пройдя по обжигающему песку, Мамука с наслаждением бросился в пенистые волны. Освеженный и довольный, он растянулся на полотенце, ощутив под лопатками волшебное тепло мелкого песка. Спрятав глаза от назойливого полуденного солнца, молодой человек предался приятным воспоминаниям из прошлого, отдавшись на милость мистраля и щекотания солнечного тепла. Ивана… большие голубые глаза, плавные линии грациозного тела. Она смеется. А он тихо плывет по светлым притокам былого счастья.

«Неужели я такой неудачник, что счастье всегда обходит меня стороной, а я как одержимый бегу за ним?» – задавался он вопросом, глядя в пустоту. Ему мешали голоса окружающих. Неожиданно Мамука почувствовал неукротимое желание напакостить всем этим незнакомым людям, которые валялись на лежаках, раскинув ноги и направив носы к раскаленному диску полуденного солнца. Среди сотни отдыхающих он один, безымянный и одинокий, задался вопросом, заранее зная ответ: все ли эти на вид беззаботные люди на самом деле счастливы или все-таки за маской беззаботности скрываются тяжелые разочарования и неисполненные надежды? Иногда людям кажется, что рядом с чужим несчастьем их беда становится меньше.

Мамука пытался отгадать: он один здесь такой, влюбленный идиот, или, может, еще тысячи, ему подобных, спрятались в тени разноцветных зонтиков?

С упорством садовника он тщетно перекапывал чужие жизни, пытался решить загадку, все ли они, ну уж наверняка большинство из них, как и он, на неделю-две убежали от скучных будней, наслаждаясь солнцем, горячим песком и ледяным пивом. А потом с заметно истощавшими кошельками по тем же ступенькам они поднимутся в свои скучные офисы и фабрики, в холодную серость городских небоскребов, вернутся в серые будни, к своим вечно недовольным женам и хнычущим детям.

Поняв, что такими раздумьями он только нарушает гармонию, которую ощутил в это утро впервые после столь длительного времени, достал книгу из рюкзака и начал читать. Но чтение не пошло. После двадцати страниц Мамука почувствовал усталость, он захлопнул книгу и, маневрируя между отдыхающими, направился навстречу большой пенной волне, накрывшей его с головой. Он плыл по направлению к одинокому острову, который выныривал из прозрачной воды и казался невероятно близко, лишь руку протяни. Как и вчера, юноша почувствовал сильное желание добраться до этого места и, загребая руками и ногами, все дальше и дальше удалялся от берега. Но и остров будто бы начал удаляться. Были ли виной волны, которые будто бы возвращали его назад, или он ошибочно оценил расстояние, но уже на полпути почувствовал усталость, а потом, к своему ужасу, и онемение пальцев правой ноги. Страх утонуть парализовал его. В голове гудело. Мамука стал высчитывать: расстояние до острова и до берега было приблизительно одинаковым. «Но как вернуться назад?» – панически думал он.

Не имея ни храбрости, ни желания так глупо умереть, он лег на спину, пытаясь отдохнуть и набраться сил для предстоящего заплыва. Делая многократные остановки, уставший до изнеможения, он едва добрался до спасительного берега.

Мамука был человеком, который не отступает без боя. Отдохнув часок на песке, он купил в киоске с фастфудом порцию только что приготовленных кальмаров и банку «Туборга» и всласть наелся, сидя на пляже. Недалеко от того места, где он присел, находился пункт проката лодок, досок для виндсерфинга, катамаранов и оборудования для подводной рыбалки. Он взял на два часа катамаран и, медленно вращая педали, направился к острову, который по мере приближения казался больше и суровее. После пятнадцати минут плавания он зашел в бухту, где накатывающие на берег волны лизали мокрые скалы, обросшие мхом и лишайником. Спрыгнув с катамарана, Мамука оказался по колено в воде, он привязал его за железный крюк, вбитый в стену, и оставил качаться на темной воде. Забравшись на ближайший валун, обросший ракушками, чуть не поскользнувшись на его гладкой поверхности, он направился наверх по ступенькам, вытесанным в камне. Часто дыша и вытирая пот с лица, моментами раскаиваясь, что вообще решил предпринять это утомительное путешествие по пустому острову, он задавался вопросом, какая сила заставила его карабкаться по этим серым негостеприимным скалам. На полпути, обессилевший, Мамука присел в тени кряжистой дикой оливы, раздумывая, что заставляет альпинистов взбираться на более страшные вершины. Ведь когда они поднимутся наверх, то поймут, что там, кроме потрясающего вида, на самом деле ничего нет. Их может снести ураганом, ударить молнией, да и вообще, какой смысл с такими усилиями взбираться наверх, если потом все равно спускаться вниз. Но лично ему не оставалась ничего другого, как смириться и подниматься дальше. Что-то его толкало на вершину скалы. Он уже с трудом дышал, когда наконец добрался до плато, где, словно вросшая в него, стояла маленькая церковь. Отсюда открывался потрясающий вид. На восточной стороне блики солнечных лучей играли на тихой морской глади. Море сияло, как чешуя на спине гигантской синей рыбы, занимало все пространство, вплоть до линии горизонта. На западе, на серебряной нити петровацкого, пляжа люди казались маленькими, как муравьи.

Долго он смотрел вдаль, а потом его взгляд остановился на бухте с противоположной стороны острова. Под густыми кронами трех столетних сосен стоял каменный домик. Внимательнее присмотревшись, Мамука разглядел силуэт загоревшей женщины, развешивающей сушиться постиранное белье.

«Боже, кто мог выбрать эту пустыню местом для жизни?! Должно быть, она не в себе, или у нее есть серьезные причины для такого выбора». Вдруг ему показалось, что это фата-моргана, Мамука ущипнул себя за руку и решил узнать, кто на самом деле эта одинокая женщина на пустом острове.

Направившись к домику, по пути он обратил внимание на серую веревку, которая от церковной, окованной медью двери, как серая змея, тянулась к верху церковного колокола, зажатого между двух столбов на небольшой колокольне. Мамука несколько раз потянул за веревку, и колокол начал перезванивать серебряными тонами, разнося их над синей морской гладью вплоть до самого Петровца. Звон колокола развеселил его, как и сам факт, что он на острове не один. Юноша продолжал все сильнее и сильнее тянуть за веревку.

Молодая женщина перестала развешивать белье и посмотрела на вершину острова. Заметив там мужской силуэт, она подумала, что это отец Нектарий, и начала весело махать ему. Силуэт ответил ей тем же и медленными шагами направился вниз. Мамука осторожно спускался по крутому склону, чувствуя боль в голени и мышцах, придерживаясь за редкие растения по краям ступенек. Через каких-нибудь двадцать минут он уже был у подножия скалы. Вынырнув из тени трех густых сосен, тяжелые ветви которых с сине-зелеными иголками спускались почти до самой земли, он остановился как вкопанный. Женщина, которая приходила к нему в самых интимных сновидениях, чье лицо он не видел больше года, но ежедневно воскресало в его болезненном воображении, та, которую любой человек со здравым рассудком и каплей гордости давно бы уже забыл, как летнее ненастье, а он через боль все-таки любил, сидела в нескольких шагах от него.

Развесив белье, Ивана сидела на ступеньках перед домом, ожидая отца Нектария и почесывая за ушами белого озорного козленка. Он упрямо сопротивлялся, упираясь лбом в ее ладонь, и весело помахивал коротеньким хвостиком.

Заметив человека, резко остановившегося в десяти метрах от нее, молодая женщина оттолкнула непослушного козленка, прикрыла рукой глаза, защищаясь от ослепляющего солнечного света, и посмотрела на пришельца. Радостная улыбка-приветствие исчезла с ее лица, когда она поняла, что неожиданный посетитель – не отец Нектарий, а кто-то другой. Она настороженно смотрела на незнакомца.

Мамука не мог поверить своим глазам. Неужели жизнь – театр, в котором он – один из миллиарда статистов?! Все, что с ним сейчас происходит, – волшебство, мираж, который в любую минуту может лопнуть и разлететься, как мыльный пузырь. В какой-то момент ему показалось, что озорной козленок, который, стоя на задних ногах, жадно ощипывал куст ферулы, может превратиться в черного дьявола. Насмехаясь, тот покажет ему красный язык, и все исчезнет, будто и не было. Тут до его слуха донесся тихий бархатистый голос, он узнал бы его из тысячи:

– Мамука, откуда ты здесь? – Ее глаза сияли от изумления, скрыть которое она не могла.

– Ивана… – он тихо вымолвил ее имя, чувствуя, как перехватило дыхание и удары сердца пульсируют за грудиной, а потом бросился к ней в объятия.

– Как ты меня нашел?

Он долго прижимал ее к себе, думая, что любовь – это состояние блаженства, когда мы способны забывать все плохое и страшное, что случилось с нами в жизни. Потом он отошел от нее, рассматривая всю, целиком, питая глаза и исстрадавшуюся душу. И чем больше он смотрел на нее, облитую солнечным светом, тем больше убеждался, что эта женщина принадлежит только ему и он никогда с ней не расстанется. Его страдания будто остались в каком-то ином измерении, они растаяли перед женщиной, которую он любил всем сердцем и для которой был готов на все. Он пришел к выводу, что большая часть нашей жизни соткана из непредвиденных случайностей и что, какими бы абсурдными на первый взгляд ни казались, они имеют свой смысл и взаимосвязь. Разве не он всего пару часов назад чуть не утонул, не зная, что желанная находится от него в каких-то тысячах взмахов рук. Если бы он знал, то наверняка не вернулся, а, собрав все силы, поплыл бы дальше к спасительному берегу. Самому себе он напоминал пассажира, опоздавшего на забронированный рейс, он разочарованно сжимает авиабилет во влажной ладони, а вернувшись домой, узнает из программы новостей, что самолет, на котором он должен был лететь, разбился вместе со всеми пассажирами.

– Я спросила тебя, как ты меня нашел? – голос Иваны вернул его в реальность.

– Как я тебя нашел? Какие-то добрые ветра меня принесли сюда. Лучше скажи мне, какими судьбами ты здесь?

Застигнутая врасплох неожиданным вопросом, Ивана молчала. Откровенно рассказать обо всем, что с ней произошло за это время, показалось ей унизительным. Если она поведает Мамуке все, то потеряет ту долю самоуважения, которую ей удалось вернуть, благодаря прежде всего отцу Нектарию. Тихий голос разума нашептывал ей, что Мамука с трудом воспримет, если она позволит ему спуститься в темные лагуны ее страданий, поэтому она решила пощадить его от свирепой правды. Ей даже мысленно не хотелось возвращаться в тот период жизни, настолько это было страшным и кошмарным. Большим пальцем ноги она рисовала большой круг на песчаной тропинке, а потом легкое подергивание в уголках губ превратилось в грустную улыбку. Выдержав долгую паузу, она посмотрела Мамуке прямо в глаза.

– Тебе хорошо известно, что я безуспешно лечилась от наркотической зависимости. Я решила поставить точку. Я нашла пустынный остров и временно устроилась жить здесь, прекратив всякую связь с внешним миром, с твердым намерением выстоять.

– А говорили, что ты уехала в Косово с каким-то албанцем, наркодилером.

– Люди болтают всякое, а ты, очевидно, им веришь?

– Не верю, просто я очень волновался, ты ведь месяцами никому не звонила. И твоя мать, и Ангелина беспокоятся за тебя. Я боялся, что тебя поглотила тьма.

Мамука рассказал ей всю историю своего путешествия и пребывания в Приштине. Ивана слушала его не дыша, понимая, что этот хрупкий темпераментный юноша безумно любит ее. Неоднократно он пытался разузнать, что она нашла в том албанце.

– Тот албанец вообще был не в моем вкусе. Я просто воспользовалась случаем не платить за проезд и приехала сюда. Но это отдельная история. Лучше скажи мне, как там мои? Ты виделся с ними?

– Хорошо, только очень беспокоятся за тебя. Ты словно сквозь землю провалилась.

– Ангелина изменилась за это время?

– Выросла и как-то раньше времени созрела.

– Она злится, что я так долго ей не звонила?

– Ты нужна ей! Она не злится, просто ей очень трудно без тебя.

– Ну, что с этим поделать? Все это я сделала и ради себя, и ради нее.

– Мы могли бы все вместе начать новую жизнь.

– Не надо, Мамука, прошу тебя. Мы не созданы друг для друга. Со мною у тебя будут только неприятности, – ее голос был окрашен каким-то грустным очарованием.

– Неприятности были, когда ты пропала, – ответил Мамука. – Я уже подумал, что с тобой случилось самое худшее, поэтому и отправился искать тебя. Неужели ты не видишь, что нас свела судьба и такой случай мы не имеем права упустить?!

– Как видишь, ничего плохого со мною не случилось. Просто ломка в одиночестве и прислушивание к тишине. Я искала покоя и наконец обрела его. А что будет дальше, покажет время.

– Наступило время, когда ты наконец должна стать моею. Я теперь устроился на постоянную работу, солидно зарабатываю, нашел квартиру, ты ни в чем не будешь нуждаться. Ангелина будет жить с нами, и все будет в порядке. От тебя я жду, что ты согласишься и скажешь «да». Не фиктивное, а искреннее, судьбоносное «да».

– Мамука, я осознаю, что причинила тебе слишком много боли. Эту боль ты никогда не забудешь, сколько бы ты ее в себе ни прятал. Она, как спящий вулкан, будет тлеть в тебе, а когда пройдет период влюбленности, этот вулкан будет выплескивать лаву твоих обид, и у тебя возникнет желание отплатить мне в той же мере за все страдания, которые я тебе причинила. Знаю, что ты будешь напоминать мне и возвращать в прошлое, которое я навсегда оставила за спиной. Оно для меня больше не существует! Я хочу пощадить и тебя, и себя от горького вкуса мести, неприятных воспоминаний, сожалений и самосожаления.

– Ивана, я тебе обещаю, что такого никогда не будет. Даю тебе честное слово, что никогда не упомяну тебе о прошлом. Я тебя люблю! Неужели ты думаешь, что я бы таскался по Приштине и окрестностям, заглядывая в каждый угол в надежде отыскать тебя, если бы не простил тебе все. – Мамука стал детально рассказывать ей о безуспешных попытках разыскать ее в Косове, о своих страхах и сомнениях, о затхлых, сырых подвалах и полутемных барах, куда он заглядывал в надежде отыскать ее…

Ивана слушала, не моргая, ни одним словом не выдав, что когда-либо видела Приштину. Приходилось защищать интересы личного достоинства.

Треск сломанной сухой ветки за спиной прервал их разговор, они одновременно повернулись и заметили на расстоянии нескольких шагов отца Нектария, который им приветливо улыбался, одновременно проницательным взглядом оценивая пришельца.

– Отец Нектарий! – обрадованно воскликнула Ивана и поспешила ему навстречу.

– Люблю видеть тебя такой веселой, – сказал отец Нектарий, погладив ее по голове.

Тень дикой ревности промелькнула в глазах молодого человека, он ошибочно истолковал Иванин восторг.

«Неужели и здесь, на пустом острове, у меня есть соперник», – подумал он, похолодев внутри.

– Это Мамука, – Ивана представила его священнику.

– Мамука?! Очень приятно! – сказал в ответ священник, сердечно поприветствовав юношу. – Видишь, Ивана, как непредсказуема жизнь?! Провидение хотело, чтобы мы познакомились. Я очень рад.

– Откуда вы здесь? – спросила его Ивана. – Обычно вы не приезжаете в вечернее время.

– Я услышал звук колокола, звонящего не вовремя, поэтому я подумал, что случилось что-то непредвиденное, и поспешил к тебе на помощь, – ответил священник.

– Простите меня, – извинился Мамука. – Увидев веревку, болтающуюся на ветру, я не смог преодолеть искушение и пару раз не потянуть за нее. Я не думал о последствиях и что доставлю вам беспокойство.

– Не волнуйтесь. Что сделано, то сделано, тут уж ничего изменить нельзя, как я вам только что сказал, это Провидение хотело, чтобы мы познакомились. Ничто в нашей жизни не происходит случайно, и вы не случайно потянули за веревку. Лучше скажите мне, как вы узнали, что Ивана находится здесь?

– Я вообще не знал, что здесь кто-то есть. И если Провидение вообще существует, я – лучший пример его таинственной игры.

И Мамука в деталях рассказал отцу Нектарию о стечении обстоятельств, приведших его на остров. Священник внимательно, не прерывая, выслушал его, а когда молодой человек закончил, он обратился к нему теплым доверительным тоном:

– Случайно я подслушал часть вашего разговора, да и Ивана мне многократно рассказывала о вас много хорошего. Вижу, что стоите перед ответом на вопрос, что делать дальше, а вам двоим хорошо известно, что любовь существует. А что такое на самом деле любовь? Способность жертвовать! Кто любит, тот жертвует собою ради того, кого любит. Он не воспринимает это как жертву, наоборот, чувствует, что получает нечто большее. Ивана, если бы я был на твоем месте, я бы не сомневался. А что ты на все это скажешь?

– Мне надо подумать. Мне нужно время, – задумчиво ответила Ивана, опершись локтями в колени.

– Именно из-за долгих раздумий часто упускается случай, – улыбнулся священник. – Это случай, который упустить нельзя, ни мне, случайному прохожему, оказавшемуся на вашем пути, ни вам, перед которыми жизнь.

– Я не уверена, что Мамука сможет простить мне все страдания, которые я ему причинила в прошлом, – тихим раскаивающимся голосом прошептала Ивана.

– Если бы я не простил тебя, разве сегодня был бы здесь? – с нотками обиды в голосе воскликнул молодой человек. – Ради Бога, сделай и ты что-нибудь.

Болезненная благосклонность охватила отца Нектария при виде того, как юноша выбивается из последних сил в поисках счастья.

– Ну, вот мы и подошли к ключевой теме. Решение нашего будущего заключается в вопросе, способны ли мы забыть все плохое и неприятное, что случилось с нами в жизни. Если нет, тогда мы будем непрестанно мучить себя и других. Если да, мы избавим от страданий и себя, и окружающих. Насколько я могу судить, Мамука готов забыть обо всем плохом, правильно?

– Я клянусь, что это так, – юноша посмотрел на него с благодарностью.

Нежным голосом, излучающим добро и одновременно не терпящим возражений, отец Нектарий обратился к Иване:

– Ивана, у тебя есть дочь. Если я не ошибаюсь, ее зовут Ангелина? Если хочешь понять совершенство ангела, наблюдай за детьми. Наблюдай за своим ребенком. Сейчас ты ей просто необходима, но и она нужна тебе. Детство – самый быстротечный и самый важный период человеческой жизни. Оно пролетает с невероятной быстротой, и если тут что-то будет упущено, это никогда не удастся ни возместить, ни исправить. Не раздумывай!

– А что вы предлагаете сделать?

– Не предлагаю, а умоляю! Возьми этого молодого человека за руку и двигайся вперед, не оглядываясь. Вернись к своему ребенку.

– Вы думаете, что я уже излечилась и пора уезжать?

– Я не был бы столь уверен, что ты излечилась, если бы не видел ореол любви, который тебя окружает. Ее магическая сила дает мне право объявить тебя здоровой и передать твою судьбу в руки этого юноши. И смотри, что творишь! Наша жизнь на земле очень короткая, и не надо ее сокращать еще больше. Вернись к своей матери и дочери и постарайся понять их страдания по тебе в течение всего времени, напрасно потраченного тобою. Самые близкие люди чаще всего известны нам меньше других. А на самом деле их любовь для нас – единственное пристанище, которое помогает не утратить почву под ногами и ощутить радость жизни. Ты быстро поймешь, что всегда была окружена любовью, от которой ты по своей воле удалилась из-за наркотиков. Сегодня, освобожденная, ты возвращаешься к их любви, она необходима тебе для того, чтобы у тебя все получилось и ты могла двинуться дальше по солнечной стороне жизни. Я тебя привез на этот остров, и вот наступило время отвезти тебя назад. Иди и собери свои вещи.

– Я вижу, что вы уже все решили, – сказала Ивана тихим голосом и вошла в домик, оставив дверь за собой широко открытой.

– Спасибо вам, отче! – шепотом поблагодарил Мамука отца Нектария.

– Спасибо Богу, который так решил. Мы вдвоем были лишь орудием в его руках. Сущность нашего существования – исполнять Его волю, научить кого-нибудь начать жить заново и быть счастливым.

Серый прозрачный туман, опустившийся на рябую поверхность потемневших волн, погасил все цвета прошедшего дня. На краю скалы, как Посейдон, стоял отец Нектарий, следя за катамараном, удаляющимся к освещенной линии петровацкого пляжа.

– Боже, прости меня, грешного, – прошептал он в ночь и черным рукавом вытер глаза. Над ним трепетала звездная пыль, как немой свидетель его сиюминутной слабости.

В тот вечер при колеблющемся свете восковой свечи он записал на полях Минеи, богослужебной книги с псалмами Святителю, день которого выпадал на сегодня: Dulce est habéreamicum dolо́ris (Прекрасно иметь в несчастье друга).

А день был посвящен святому великомученику Никите.

Примечания

1

Один из микрорайонов Гётеборга. – Здесь и далее прим. пер.

2

Знаменитое ирландское тёмное пиво.

3

Абстиненция, синдром отмены наркотика.

4

Белый – так наркоманы называют, как правило, очищенный героин или морфин, в противовес «черному» – опию-сырцу (ханке). Также это название относится к любому другому чистому наркотику (в виде белого порошка) – кокаину, эфедрину, амфетамину.

5

Капуста – так на воровском жаргоне называют деньги.

6

Название одного из районов в центре Белграда, столицы Сербии.

7

Город и порт в Швеции на берегу Балтийского моря.

8

Посёлок на юге Сербии.

9

Авеню – центральная улица Гётеборга, променад, местная достопримечательность со множеством магазинов, пабов и ресторанов.

10

Предместье Гётеборга.

11

Иммигрантский район в предместье Гётеборга.

12

От английского cool, что на сленге означает «классно, круто».

13

От англ. speed (скорость) – на сленге наркоманов название для амфетамина (фенамина).

14

От англ. joint (скрутка) – на сленге наркоманов «папироса, сигарета или самокрутка, наполненная курительным наркотиком».

15

На сленге наркоманов означает «курить марихуану, гашиш».

16

Аскеты – название это появилось в первые века христианства по отношению к людям, проводившим жизнь в посте и молитве.

17

Пригородный жилой район Гётеборга.

18

Сокращённое название для гашиша на сленге наркоманов.

19

Нови Сад – город на севере Сербии, административный центр региона Воеводина.

20

Ломка – целый ряд телесных и душевных проявлений, которые наступают вследствие невозможности получить наркотик, абстиненция.

21

Кумарить (сленг наркоманов) – курить гашиш или марихуану.

22

Нана – по-грузински «мама».

23

Хорс – сленговое название героина.

24

Липолист – небольшой посёлок на западе Сербии в ста километрах от Белграда.

25

Дурь – на сленге наркоманов общее название для марихуаны и гашиша.

26

Крэк (англ. crack: треск, хруст) – на сленге наркоманов обозначение для кокаина в виде основания, получаемого нагреванием кокаина с содой. Крэк курится через специальные трубочки.

27

Дышать – на сленге наркоманов означает «применять для опьянения клей, бензин и т. д.».

28

Нюхать – на сленге наркоманов означает «употреблять наркотик путем вдыхания носом».

29

Добро пожаловать в Косово (англ.).

30

Грубое матерное выражение на албанском языке, эквивалентное литературному: «Покажем мы этим сербам кузькину мать!»

31

Упоминание о сестре с использованием непристойного глагола.

32

Рашомониада – понятие, возникшее после появления фильма японского режиссера Акиры Куросавы «Рашомон» (1960), означающее ситуацию, когда разные люди, свидетели, по-разному описывают одно и то же событие. Употребляется, когда необходимо подчеркнуть влияние субъективного фактора на впечатление и описание события, при котором присутствует несколько лиц.

33

УЧК – паравоенная формация, Освободительная армия Косова. – Прим. автора.

34

Что желаете выпить? (албанский). – Прим. автора.

35

Ло́за – виноградная водка, называемая в этих краях ра́кией.

36

Что ты хочешь? (англ.).

37

Город на северо-западе Боснии и Герцеговины.

38

На здоровье! (молд.).

39

От англ. Kosovo Force – международные силы под руководством НАТО, ответственные за обеспечение стабильности в Косове. В официальных документах ООН на русском языке именуются «СДК» («Силы для Косова»).

40

От фр. separe – отдельный, обособленный – отдельное помещение в ресторане, отгороженные места.

41

Довольны? (англ.).

42

Очень доволен. Она очень красива и чувственна (англ.).

43

Национальная обувь жителей Балканского полуострова, сродни русским лаптям.

44

Так сербы называют албанцев, живущих в сербской автономии Косово.

45

От английского «кухня».

46

Сколько стоит? (англ.).

47

От англ. sniff – «вдыхать, втягивать носом или вдох, втягивание носом», на американском сленге – «наркоман, нюхающий наркотик».

48

От англ. high «высокий» – на сленге: состояние опьянения или возбуждения при принятии наркотика.

49

Жаргонное название наркомана.

50

Фаддей Витовницкий – один из наиболее почитаемых старцев Сербской православной церкви конца XX – начала XXI века, духовник, архимандрит.

51

Преподобная Мария Египетская – одна из самых великих христианских святых, жившая в V веке, покровительница кающихся женщин.

Content

Драган Мияилович
Девочка и ветер

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Примечания