Томас Пинчон

Край навылет

Thomas Pynchon

BLEEDING EDGE

Copyright © 2013 by Thomas Pynchon

Перевод с английского М. Немцова

1

Нью-Йорк в детективном романе будет не сыщиком и не убийцей. Он будет загадочным подозреваемым, которому подлинные факты известны, но он ничего не расскажет.

Доналд Э. Уэстлейк

Первый день весны 2001-го, и Максин Тарнов, хотя у кое-кого в системе она по-прежнему значится как «Лёффлер», провожает своих мальчишек в школу. Да, может, они уже и не в том возрасте, чтоб их сопровождать, возможно, Максин пока не хочется отпускать, там всего пара кварталов, на работу по пути, ей нравится, и что?

Сегодня утром по всем улицам, похоже, все до единой груши Каллери в Верхнем Уэст-Сайде за ночь вскрылись белыми кластерами. На глазах у Максин солнце пробирается между линиями крыш и водяными цистернами до конца квартала – и в отдельное дерево, которое все вдруг наполняется светом.

– Мам? – Зигги спешит, как обычно. – Ё.

– Парни, смотрите – вон дерево?

Отис медлит и смотрит.

– Обалдеть, мам.

– Не отстой, – соглашается Зиг. Мальчишки не останавливаются, Максин разглядывает дерево еще с полминуты, затем догоняет. На углу, рефлекторно, вплывает в заслон, чтобы оказаться между ними и тем водителем, для кого спортивно – это вывернуть из-за угла и тебя сбить.

Свет солнца, отраженный от окон квартир, глядящих на восток, начал проявляться размытыми паттернами на фасадах зданий через дорогу. Двухчастные автобусы, новинка на маршрутах, ползут по кварталам через весь город, как исполинские насекомые. Стальные жалюзи закатываются, ранние грузовики паркуются вторым рядом, парни со шлангами моют свои участки тротуаров. В дверных проемах спят бесприютные, падальщики с громадными пластиковыми мешками пустых банок из-под пива и газировки держат путь к рынкам, чтобы там сменять тару на деньги, рабочие бригады ждут нарядчиков перед зданиями. На бровке подскакивают на месте бегуны, дожидаясь светофора. В кофейнях копы восполняют недостаток бубличков в организме. Дети, родители и няньки, пешие и колесные, направляются во все стороны к школам по соседству. Половина детворы, похоже, – на новых самокатах «Бритва», поэтому к списку того, чего надо беречься, добавь наскок катящего алюминия.

Школа Отто Кугельблица занимает три сопредельных особняка из бурого песчаника между Амстердамом и Колумбом, на поперечной улице, где «Закону и порядку» покамест не удалось ничего поснимать. Школа названа в честь одного из первых психоаналитиков, которого выдворили из ближнего круга Фройда за выдвинутую им биогенетическую теорию. Ему представлялось очевидным, что человеческая жизнь проходит через разнообразные стадии умственного расстройства, как это понималось в те времена, – солипсизм младенчества, сексуальные истерии пубертата и начального полового созревания, паранойя зрелости, деменция преклонных годов… все подводит к смерти, которая в итоге оказывается «здравомыслием».

– Это вот самое время обнаружить! – Фройд, смахнув на Кугельблица сигарный пепел и выставив за порог Берггассе, 19, чтоб и духу его там не было. Кугельблиц пожал плечами, эмигрировал в США, обосновался в Верхнем Уэст-Сайде и отрастил себе практику, которая вскоре набрала сеть сильных мира сего, какие в некий миг боли или кризиса прибегали к его помощи. На светских раутах, где он все чаще оказывался, стоило представить их друг другу как его «друзей», и всяк тотчас признавал еще одну залатанную душу.

Что бы там ни творил Кугельблицев анализ с их мозгами, некоторые его пациенты до того мило переживали Депрессию, что немного погодя сумели вбросить начальный капитал для учреждения школы, не обойдя при этом долей и Кугельблица, плюс для создания такой учебной программы, где каждый класс считался бы каким-нибудь психическим расстройством и управлялся соответственно. Психушка с домашкой, по сути.

Сегодня утром, как водится, Максин застает на широкоформатном крыльце кишенье народу – учащихся, учителей на выпасе, родителей и нянек, а также потомство и помоложе, в колясках. Директор Брюс Зимквеллоу, празднующий равноденствие белым костюмом и панамой, окучивает толпу – всех здесь он знает поименно и по резюме биографий, хлопает по плечам, доброжелательно внимателен, судачит или угрожает по мере необходимости.

– Макси, привет? – Вырва Макэлмо, скользя по крыльцу сквозь толпу, дольше, чем надо, с Западного побережья фифа, видится Максин. Вырва – ляля, но и близко не одержима временем. Известно, что других лишают удостоверений Мамаш Верхнего Уэст-Сайда гораздо быстрее, чем сходит с рук ей. – У меня, типа, тут другой кошмар с расписанием на сегодня? – провозглашает она еще за несколько колясок, – ничего капитального, ну, пока, во всяком случае, но в то же время…

– Не вопр, – чтоб только немножко ускорить процесс, – приведу Фиону к нам, а ты ее потом заберешь, когда не.

– Спасибо, на сам-деле. Постараюсь не оч поздно.

– Она всегда и у нас переночевать может.

Когда они еще толком не познакомились, Максин, поставив кофейник себе, всегда вытаскивала травяной чай, пока Вырва не осведомилась, вполне учтиво:

– Типа у меня на жопе калифорнийские номера или как?

Сегодня утром в обычном срединедельном прикиде Вырвы Максин отмечает перемену-другую – то, что Барби раньше называла Костюмом для Директорского Ланча, вместо джинсового комбеза, для начала, волосы подобраны, а не обычными светлыми косами, а серьги с пластмассовыми бабочками-монархами сменились на что – «гво́здики» с брильянтиками, цирконами? Днем какая-то встреча, деловая, небось поиск работы, может, очередная экспедиция за финансами?

У Вырвы степень Помоны, но никакой полной занятости. Они с Дастином трасплантаты, из Кремниевого дола в Кремниевый подол, у Дастина с другом из Стэнфорда маленький стартап, которому как-то удалось просквозить через катастрофу дот-комов в прошлом году, хоть и не скажешь, что с иррациональным оптимизмом. Пока что они нормально способны отслюнивать за обучение в Кугельблице, не говоря уже про аренду цокольного и вестибюльного этажей в буром особняке за углом от Риверсайда, увидев который впервые Максин пережила приступ зависти к недвижимости.

– Великолепная резиденция, – делано протащилась она, – может, я чем-то не тем занимаюсь?

– Ты это с нашим Биллом Гейтсом поговори, – Вырва невозмутимо, – я тут просто тусуюсь, жду, пока мои опционы не созреют? Верно, милый?

Калифорнийское солнышко, воды только с маской и плавать, ну, по большей части. Хотя… Максин не затем столько в том бизнесе, в котором она, чтоб не отрастить себе антенны на умолчания. «Удачи тебе, Вырва», – подумавши. Чем бы оно там ни было, и, отметив развертку ее медленного калифорнийского взгляда при спуске с крыльца, поцеловав своих деток в макушки мимоходом, и утренний поход на работу возобновляется.

Максин заправляет маленьким агентством по расследованию мошенничеств, чуть дальше по улице, под названием «За хвост и за шкирку» – некогда она подумывала добавить «и за решетку», но вскоре сообразила, насколько это будет беспочвенно, если не прямо-таки бредово, – в старом банковском здании, куда входишь через вестибюль, где потолок так высок, что, покуда курение не объявили вне закона, его иногда и не разглядишь. Открывшись как храм финансов незадолго до Краха 1929 года, в слепом делирии, не слишком отличном от недавнего пузыря дот-комов, оно перестраивалось и переперестраивалось, пока, много лет спустя, не стало палимпсестом гипсокартона, дающим убежище заблудшим школярам, строителям воздушных замков из клубов гашиша, агентам по работе с талантами, хиропрактикам, нелегальным сдельным мануфактурам, мини-складам кто знает для каких разновидностей контрабанды, а нынче, на этаже Максин, – службе знакомств «Ента-Экспрессо», турагентству «Туда-Сюда», ароматным покоям иглоукалывателя и травоцелителя д-ра Ина, а дальше по коридору в самом конце – «Место сдается», ранее «Пакеты без границ», которых посещали редко, даже когда место было занято. Теперешние арендаторы помнят времена, когда двери эти, ныне на цепях и засовах, по бокам охранялись гориллами с «узи» и в камуфляже, которые расписывались за таинственные отправки и доставки. Возможность того, что в любую минуту может начаться пальба из автоматического оружия, придавала каждому дню побудительной остроты, но пока «Место» – просто вот оно, ждет.

Только выйдя из лифта, Максин слышит, дальше по коридору и за дверью, Дейтону Лоррейн, переключенную в режим высокой драмы: она снова оскорбляет конторский телефон. Максин на цыпочках заходит примерно одновременно с воплем Дейтоны:

– Я эти йопаные бумашки подпишу и пошла, хочешь быть папулей, сам всей этой сранью занимайся, – и шварк трубку на рычаг.

– Утро, – чирикает Максин нисходящей терцией, может, лишь чуть-чуть заточив вторую ноту.

– Скорее последний вызов его жопы на посадку.

Бывают дни, когда кажется, будто у всех подонков в городе «За хвост и за шкирку» – в засаленных «Ролодексах». На автоответчике скопилось сколько-то телефонных сообщений – сопуны, телемаркетеры, даже несколько звонков в связи с ныне активными ярлыками. После некоторой сортировки воспроизведения Максин перезванивает встревоженному правдолюбу с фабрики быстрого питания в Джёрзи, который ведет тайные переговоры с бывшими сотрудниками «Кремовых Хрустиков» на предмет незаконного приобретения сверхсекретных параметров температуры и влажности для «контрольного ящика» поставщика пончиков, вместе с равно засекреченными фотографиями пончиковой шприц-машины, которые, однако, теперь, похоже, представляют собой «полароиды» автомобильных запчастей, сделанные много лет назад в Куинзе и отфотошопленные, притом – как попало.

– Я уже начинаю думать, в этой сделке что-то не то, – голос ее осведомителя немного дрожит, – может, даже незаконное.

– Возможно, Тревор, из-за того, что по Титулу 18 это преступное деяние?

– Это подстава ФБР с внедрежом! – вопит Тревор.

– С какой стати ФБР…

– Тю-у? «Кремовые Хрустики»? От лица их собратьев в правоохране всех уровней?

– Ладно. Я поговорю в ОП[1] округа Берген, может, они там что-то слыхали…

– Постойте, постойте, кто-то идет, вот – меня засекли, ох! может, я лучше… – Линия умирает. Так всегда.

С неохотой она ловит себя на том, что не сводит глаз с последнего из, она сбилась со счета, скольких инвентарных мошенничеств при участии розничного торговца Шела Й. (он же Шалый) Локоттса, известного по всем Трем Штатам своей ТВ-рекламой Дяди Шалого: он с высокой скоростью кружился на некоей вертушке, как пацаненок, что рвется к улету («Дядя Шалый! Закручивает цены!»), таща за собой чуланные органайзеры, кивичистки, штопоры с лазерным наведением, карманные дальномеры, сканирующие очереди к кассам и рассчитывающие, какая окажется короче, сигнализации, подключаемые к пультам ДУ, чтоб те никогда не терялись, если только не потеряешь и пульт к сигнализации. Ничего этого на магазинных полках еще не было, но как оно работает, можно всегда посмотреть в ночном эфире.

Уже не раз побывав у самых врат Дэнбёри, Шалый остается в хватке фатума за субзаконные предпочтения, тем самым ставя Максин на такие нравственные тропинки, от которых и ослик из Большого Каньона призадумается. Засада тут – с шармом Шалого, по крайней мере – с его наивностью человека, только что с вертушки, и Максин не вполне способна поверить, что наивность эта липовая. Обычному мошеннику распада семьи, общественного позора, легкого срока на нарах бывает довольно, чтобы взяться за поиски законного, если не честного найма. Но даже среди низкоставочных шнырантов, с которыми она обречена иметь дело, кривая обучаемости Шалого перманентно бездыханна.

Со вчерашнего дня управляющий отделением Дяди Шалого где-то на Лонг-Айленде, на какой-то остановке линии в Ронконкому, оставляет все более растерянные сообщения. Ситуация на складе, нестыковки в инвентарной ведомости, что-то немножко другое, ебаный Шалый, прошу вас. Когда же Максин будет дозволено оттянуться, стать Энжелой Лэнзбёри, возиться лишь с шикарными ярлыками, а не сидеть тут в ссылке среди бестолковых и уработавшихся…

При последнем недавнем своем полевом визите к Дяде Шалому Максин свернула за угол башни из картонных коробок и натурально врезалась не в кого-нибудь, а в самого Шалого – в футболке «Чокнутого Эдди» желтого цвета вырвиглаз он крался за некой аудиторской бригадой, средний возраст двенадцать лет: фирма их печально знаменита наймом злоупотребителей растворителя, видеоигровых торчков, субчиков с диагностированной ущербностью критического мышления и немедленным командированием их на опись инвентарного имущества должников.

– Шал, чего.

– Уй, я опять это сделал, как всегда грит Бритни.

– Ты глянь, – топоча взад-вперед по проходам, хватаясь за опечатанные коробки и поднимая их. Какое-то количество их, к чьему-нибудь, не Максин, удивлению, хоть и опечатаны, но внутри у них ничего. Оп-па. – Либо я у нас Чудо-Женщина, либо мы переживаем небольшую инвентарную инфляцию? …Не стоит громоздить эти чучела коробок слишком высоко, Шал, один взгляд на нижний слой, а он не проседает под такой тяжестью сверху? обычно это неплохая наводка, а, а эта детская аудиторская бригада, ты б им хотя бы дал выйти из здания перед тем, как подгонять к рампе грузовик и тот же комплект картонок везти на, блядь, следующий склад отделения, понимаешь, о чем я…

– Но, – глаза круглы, как леденцы на ярмарке, – у Чокнутого Эдди же получалось.

– Чокнутый Эдди сел, Шал. Тебе светит еще одно обвинение вдобавок к твоей коллекции.

– Ай, да какие проблемы, тут же Нью-Йорк, жюри обвинит и салями.

– Короче… прям сейчас-то нам что делать? Мне звонить спецназ вызывать?

Шалый улыбнулся и пожал плечами. Они стояли в тенях, пахших картоном и пластиком, и Максин, насвистывая сквозь зубы «Помоги мне, Ронда», боролась с позывом переехать его вильчатым погрузчиком.

Теперь она злобно смотрит на папку Шалого столько, сколько можно выдержать и не открыть ее. Духовное упражнение. Жужжит интерком.

– Тут какой-то Редж, что-то там у него не назначено?

Спасена. Она откладывает папку, которой, словно хорошему коану, все равно не удастся иметь смысл.

– Так, Редж. Втаскивай же сюда жопу. Давненько.

2

Фактически пару лет. Реджа Деспарда, судя по виду, этим антрактом изрядно помолотило. Он документалист, который в девяностых начинал видеопиратом, ходил на дневные сеансы с заемным камкордером записывать с экрана премьерные показы, с которых потом тиражировал кассеты и продавал на улице по доллару, два иногда, если считал, что дадут, зачастую навариваясь, не успевали у кино закончиться премьерные выходные. Профессиональное качество имело склонность страдать по краям, шумные кинозрители приносили свои обеды в громких бумажных кульках или вставали посреди фильма, чтобы загородить обзор, часто – на целые минуты экранного времени. Хватка камкордера у Реджа не всегда бывала тверда, экран также бродил в кадре, иногда медленно и сонно, а временами – с ошеломительной резкостью. Когда Редж обнаружил на камкордере функцию трансфокации, начало происходить множество наездов и отъездов, можно сказать, ради самого зума, детали человеческой анатомии, статисты в массовых сценах, клевые с виду машины среди фонового уличного движения, тому подобное. Одним роковым днем на Вашингтон-сквер Реджу случилось продать свою кассету профессору НЙУ[2], преподававшему киномастерство, и тот назавтра подбежал к Реджу на улице и спросил, запыхавшись, сознает ли он, насколько опережает в своей работе передний край постпостмодернизма «своим необрехтианским подрывом диегезиса».

Поскольку смахивало на рекламу христианской программы похудания, внимание Реджа куда-то отплыло, но рьяный академик упорствовал, и Редж вскоре уже показывал свои пленки на семинарах докторантуры, от которых всего шаг оставался до съемок его собственных картин. Промышленные ролики, музыкальные клипы для не подписанных на лейблы групп, информационная реклама для ночного эфира, насколько Макси известно. Работа есть работа.

– Похоже, тебе сейчас некогда.

– Сезонно. Песах, пасхальная неделя, финал НАСС[3], в субботу Св. Патрик, какабычна, не проблема, Редж, – так что у нас тут, матримониальный вопрос? – Кое-кто бы счел манеру бесцеремонной, и она стоила Максин кое-какой доли бизнеса. С другой стороны, это пропалывает простых залетных.

Тоскливый наклон головы:

– Не стои́т с 98-го… погоди, 99-го?

– А. Дальше по коридору – «Ента-Экспрессо», загляни к ним, специализируются в свиданиях за кофе, первое латте-гроссо бесплатно, если не забудешь попросить у Эдит купон, – ладно, Редж, если дома все в норме…

– Я тут про эту компанию документалку снимаю? И все время сталкиваюсь… – Из тех чудны́х взглядиков, от которых уже ученая Максин больше не отмахивается.

– …с отношением.

– …с доступом. Мне слишком многого не говорят.

– И мы тут о чем-нибудь недавнем или это будет значить погружение в историю, нечитаемый унаследованный софт, вот-вот закон подействует?

– Не, это такой дот-ком, что не утонул в прошлом году при техно-крахе. Никакого старого софта, – на полдецибела тише, чем нужно, – и, может, никакого закона об исковой давности.

Ой-ёй.

– Птушта, вишь ли, если только поиск по активам, тебе вообще-то не нужен судебный эксперт, зайди в интернет, «ЛексисНексис», «ХотБот», «АлтаВиста», если можешь хранить профессиональные секреты, да и «Желтыми страницами» не пренебрегай…

– То, что я на самом деле ищу, – мрачно больше, чем нетерпеливо, – вероятно, не найдется нигде, куда долезет поисковик.

– Потому что… ищешь ты…

– Обычные отчеты компании – бухгалтерские журналы, гроссбухи, регистрационные журналы, налоговые ведомости. Но только попробуешь глянуть, и начинается дичь, все сложено и запрятано гораздо, гораздо дальше, чем достанет «ЛексисНексис».

– Это как?

– ПодСетье? Ползуны с поверхности туда не добираются, а уж шифрование и странные переадресации…

Ох.

– Может, лучше тогда самурай-айтишник тебе поглядит? птушта я вообще-то не очень…

– Разбирается у меня уже один. Эрик Дальполь, гений Стайвесента, орел со справкой, залетел за компьютерный взлом в нежном возрасте, доверяю ему абсолютно.

– Так и кто эти люди?

– Фирма компьютерной безопасности в центре, называются «хэшеварзы».

– Слыхала, что есть такие, да, у них все неплохо, соотношение ц-п[4] близко к научно-фантастическому, нанимают, как не в себя.

– С каковой стороны я и хочу подойти. Выживание и процветание. Бодренько, верно?

– Только… постой… кино про «хэшеварзов»? Съемки чего, как нёрды в мониторы пялятся?

– В первоначальном сценарии было много автомобильных погонь, взрывов, но бюджет как-то… У меня крохотный аванс, который компания отслюнила, плюс мне разрешен доступ всюду, или я так считал до вчерашнего дня, после чего решил, что мне лучше поговорить с тобой.

– Что-то в бухгалтерии.

– Просто хочу понимать, на кого я работаю. Душу на перекрестке я пока не продал – ну, может, только пару тактов ритм-энд-блюза по чуть-чуть, но я прикинул, что полезней будет, если Эрик позырит. Знаешь что-нибудь про их гендира – Гейбриэла Мроза?

– Смутно. – Заголовки на обложках отраслевых изданий. Один из юных миллиардеров, вышедших невредимым, когда спала лихорадка дот-комов. Припоминаются ей снимки, грязновато-белый костюм от «Армани», сшитая на заказ бобровая федора, не вполне раздает папские благословения налево и направо, но готов к этому, случись нужда… вместо платка-паше – записка от родителей. – Читала, сколько могла, но, типа, не увлекает. Билл Гейтс в сравнении – харизматик.

– Это лишь его карнавальная маска. У него глубокие ресурсы.

– Ты намекаешь что, мафия, тайные операции?

– По Эрику выходит, замысел на Земле записан кодом, который никто из нас не прочтет. Разве что 666, что более-менее рекуррентно. Кстати, у тебя еще есть то разрешение на скрытное ношение?

– Носить разрешено, смазано и заряжено, ага… а что?

Несколько уклончиво:

– Эти люди не… такие, каких обычно встретишь в техно-мире.

– Типа…

– И близко недостаточно нёрды, уж всяко.

– И это… всё? Редж, по моему обширному опыту, в растратчиков нужно стрелять не так уж часто. Тут обычно помогает немного публичного унижения.

– Ага, – почти извиняясь, – но, предположим, это не хищения. Или не только. Предположим, там кое-что другое.

– Глубже. Зловещее. И все они вместе в этом замешаны.

– Слишком паранойно для тебя?

– Для меня – нет, паранойя – чеснок на кухне жизни, ну да, его слишком много не бывает.

– Значит, и проблемы никакой…

– Терпеть не могу, когда так говорят. Но ладно, гляну и дам тебе знать.

– Ат-лична! От такого мужчина себя чувствует Эрин Брокович!

– Хм. Ну, мы и впрямь подходим к неловкому вопросу. Полагаю, ты тут не для того, чтобы меня нанять или как-то, правда? Не то чтоб я была против работать на авось, просто здесь есть этические аспекты, например гонки за неотложкой?

– А вы что же, присягу не даете? Типа как, если увижу мошенничество в действии?..

– То были «Охотники за мошенниками», их пришлось снять с эфира, людей на слишком много мыслей наводили. Но Рейчел Вайс там была недурна.

– Я просто так, раз вы с ней до того похожи. – Улыбаясь, кадрируя ладонями и большими пальцами.

– Зачем, Редж.

Та точка, на которую с Реджем всегда выходишь. Познакомились они в круизе, если «круиз» рассматривать скорее, может, в специализированном смысле. В кильватере разъезда, еще не вполне в Тот День, с ее тогдашним супругом Хорстом Лёффлером, слишком много часов проведя в помещении с опущенными жалюзи за слушанием «Оползня» Стиви Никс на бесконечном повторе с кассетного сборника, игнорируя на нем все остальное, хлебая кошмарные «шёрли-темплы», заделанные на «Короне королевской», и догоняясь неразбавленным гренадином прямо из горла, изводя по бушелю «Клинекса» в день, Максин наконец разрешила своей подруге Хайди убедить ее, что карибский круиз как-то сумеет освежить ее умственный прогноз. Однажды она, шмыгая носом, прошла по коридору из своей конторы в турагентство «Туда-Сюда», где обнаружила запыленные поверхности, битую мебель, растрепанную модель океанского лайнера, заимствовавшего кое-какие элементы дизайна у корабля КПС[5] «Титаник».

– Вам везет. У нас только что случилась… – Долгая пауза, в глаза не смотрит.

– Отмена, – предположила Максин.

– Можно сказать. – Цена была неотразима. Для любого в здравом уме – даже слишком.

Ее родители были вне себя от радости присмотреть за мальчишками. Максин, по-прежнему в соплях, обнаружила себя в такси вместе с Хайди, которая поехала ее проводить, курсом на причал в Ньюарке или, быть может, Элизабет, где, похоже, обрабатывались одни сухогрузы, фактически «круизное» судно Максин оказалось венгерским трамповым контейнеровозом «Аристид Ольт» под удобным маршалловым флагом. Лишь в первый вечер после выхода в море она выяснила, что ей забронировали место в «Проказах АМБОПОСОС-98», ежегодного сборища Американской ассоциации больных с пограничным состоянием. Веселье хоть куда, кому только придет в голову отменять? Если только… аххх! Она вперилась взглядом в Хайди на пирсе – вероятно, в некоторой шаденфройде[6] та уменьшалась, сливаясь с промышленной береговой линией, до которой уже не доплыть.

При первой рассадке на ужин в тот вечер она застала толпу в настроении для веселья – все собрались под транспарантом, гласившим «ПРИВЕТ ПОГРАНИЧНИКАМ!». Капитан, похоже, нервничал и все время отыскивал предлоги не выбираться из-под скатерти на своем столе. Примерно каждые полторы минуты диджей ставил полуофициальный гимн АМБОПОСОСа – «Пограничье» Мадонны (1984), – и все подхватывали последнюю строку – «За-погра нич-ныкраййй!!!» – со специфическим ударением на последний звук й. Некая традиция, допустила Максин.

Еще позже она обратила внимание на спокойно дрейфующее присутствие, глаз приклеен к видоискателю, пишет попадающиеся объективодостойные цели на «Сони Ви-Экс-2000», переходя от гостя к гостю, пусть они разговаривают или нет, не важно, и оказалось оно Реджем Деспардом.

Рассуждая, что здесь, возможно, окажется выход из совершенной ею, вероятно, кошмарной ошибки, она попробовала таскаться за ним по его траектории среди гуляк.

– Эй, – немного погодя, – преследователь, наконец меня настиг успех.

– Я не хотела…

– Нет, вообще-то можете мне помочь и немного их отвлекать, чтоб не так смущались.

– Не хотелось бы подрывать доверие к вам, я уже не одну неделю до колориста дойти не могу, весь этот сходняк меня и так выставил на сотню баксов в «Подвале Файлина»…

– Мне кажется, не на это они смотреть станут.

Ну. Когда в последний раз кто-то намекал даже так косвенно, что она тянет на… может, и не на конфетку, но хотя бы на попкорн? Ей обидеться? Насколько незначительно?

Переходя от плана одной группы участников к плану другой, засекается вполне нормальный на вид гражданин, интересующийся охотой на перелетных птиц и природоохранными марками, коллекционерам известными как «утиные», и его, вероятно, чуть-менее-увлеченная супруга Глэдис:

– …и мечтаю стать Биллом Гроссом утиных марок…

…не только федеральных с уточками, учтите, но и всех выпусков в отдельных штатах – забредши с годами в соблазнительные болота филателистического фанатизма, этот ныне бесстыдный одержимый коллекционер, должно быть, овладел ими всеми, версиями и охотников, и собирателей, подписанными художником, пробными оттисками, вариантами, косяками и ошибками, губернаторскими изданиями… – Нью-Мексико! Нью-Мексико выпускал утиные марки лишь с 1991-го по 1994-й, завершив серию коронкой всех утиных марок, сверхъестественно красивым видом Чирков-Свистунков в полете, работы Роберта Стайнера, печатной формой которой мне посчастливилось владеть…

– И ее когда-нибудь, – громким щебетом объявляет Глэдис, – я извлеку из архивного пластика, оскверню клей на задней стороне своим слюнявым языком и отправлю с нею счет за газ.

– К почтовой оплате не принимается, ватрушка.

– Вы на мое кольцо смотрите? – В кадр входит женщина в бежевом деловом костюме восьмидесятых.

– Привлекательная вещица. Что-то… знакомое…

– Не знаю, поклонница ли вы «Династии», но когда Кристл пришлось закладывать свое кольцо? это подделка из фианита, $560, в розницу, разумеется, Ирвин всегда покупает в розницу, у него в отношениях категория 301 и 83, я лишь вспомогательный партнер. Он меня на эти штуки таскает каждый год, и под конец мне, как свинье, приходится втискиваться в среднедвузначные размеры платьев, потому что там вечно не с кем поговорить.

– Не слушайте ее, это у нее все двести-сколько-то серий на «Бетамаксе». В фокусе? вы себе не представляете – как-то раз в середине восьмидесятых она и впрямь поменяла себе имя на Кристл. Не такой понимающий супруг счел бы это противоестественным.

Редж и Максин в итоге добираются до казино на борту, где люди в скверно сидящих смокингах и вечерних платьях играют в рулетку и баккара, прикуривая одну от одной, злобно поглядывая взад-вперед и мрачно помахивая пачками понарошечных денег в кулаках.

– Онесибы, – ставят их в известность, – Общий Недиагностированный Синдром Джеймза Бонда, совершенно отдельная группа поддержки. В «РДС»[7] еще не попал, но они лоббируют, может, для пятого издания… на здешних съездах им всегда рады главным образом из-за стабильности, если вы меня поняли. – Максин на самом деле не поняла, но купила «пятидолларовую» фишку и отошла от стола, отхватив столько, что, будь это настоящие деньги, достало бы на короткую экскурсию в «Сакс», если и когда ей повезет из всего этого выпутаться.

В какой-то момент в видоискателе возникает розовое от выпитого лицо, фатально принадлежащее некоему Джоэлу Сарделю.

– Ага, ясно, вы меня узнали из новостей, а теперь я просто фураж для камеры, да? хоть меня и оправдали, по факту – уже в третий раз, по обвинениям подобного характера. – Перейдя затем к откупориванию длительного эпоса о несправедливостях, как-то связанных с манхэттенской недвижимостью, за которым во всех его нюансах Максин следит с трудом. Может, и следовало бы – уберегло б от лишних хлопот на дальнейшем пробеге.

Полон борт пограничников. Со временем Максин и Редж отыскивают несколько спокойных минут на открытой палубе, наблюдая, как мимо скользит Карибия. Повсюду высятся башни грузовых контейнеров, высотой в четыре-пять слоев. Совсем как в центральных районах Куинза. Умственно еще не вполне на борту этого круиза, она ловит себя на вопросе, сколько из этих контейнеров – муляжи и какова вероятность того, что тут у нас разворачивается некое плавучее товарное мошенничество.

Она замечает, что Редж не сделал ни единой попытки запечатлеть ее саму на видеопленке.

– Вы у меня не вычислились как погрантип. Думал, вы из персонала, типа директора по общению или чего-то вроде.

Удивившись, что прошло, ох, может, час или больше с тех пор, как она в последний раз думала о ситуации с Хорстом, Максин понимает, что, вставь она хоть ноготок в эту тему, камера Реджа включится снова.

Давняя практика этих сборищ АМБОПОСОСА – посещать буквально географические пограничья, каждый год новое. Шоп-туры по торговым точкам мексиканских макиладор[8]. Потакание страсти к игре в казино у Государственной Границы в Калифорнии. Пенсильвано-голландская обжираловка вдоль Линии Мэйсона – Диксона. В этом году граница назначения – между Гаити и Доминиканской Республикой, тягостная от меланхолической кармы, что тянется еще с дней Петрушечной Резни, которая почти не проникла в буклет. «Аристид Ольт» входит в бухту Манзанильо, и все стремительно расфокусируется. Не успевает судно пришвартоваться в Пепильо-Сальседо, как пассажиры, озабоченные крупной рыбой, принимаются воодушевленно фрахтовать лодки идти за тарпоном. Другие, например Джоэл Сардель, кого недвижимость перегнала из любопытства в одержимость, вскоре уже объезжают местные агентства, и их втягивают в свои фантазии те, из чьих побуждений нельзя исключать алчность, не говоря про наеби-yanqui.

Народ на берегу разговаривает на смеси креёла и сибаэньё. В конце пирса быстро материализовались сувенирные прилавки, торговцы закусью, продающие яникекес и чимичуррос, практикователи вуду и сантерии, предлагающие чары на продажу, поставщики мамахуаны – доминиканского фирменного напитка, поступающего в гигантских стеклянных банках, и в каждой, похоже, в красном вине и роме замаринован кусок дерева. Ну а чрезграничной вишенкой на сливочном мороженом на каждую банку доминиканской мамахуаны наложено подлинное гаитянское любовное заклятие вуду.

– Вот это разговор! – восклицает Редж. Они с Максин вливаются в компашку, начавшую это пить, все передают банки по кругу и со временем оказываются за несколько миль от города в «Эль Суэньо Тропикаль»[9], полупостроенном и в настоящее время заброшенном роскошном отеле, где с воплями носятся по коридорам, раскачиваются над двором на джунглевых лианах, что укоренились где-то наверху, гоняют ящериц и фламинго, не говоря уже друг о друге, и проказничают на разлагающихся кроватях королевских габаритов.

Любовь, волнующая и новая, как пели, бывало, на «Корабле любви», Хайди угадала тютелька в тютельку, это как раз То, Что Надо, хотя в деталях потом Максин не будет так уж уверена.

Подобрав теперь пульт памяти, она жмет на ПАУЗУ, потом на СТОП, потом ВЫКЛ, улыбаясь без видимых усилий.

– Чудной круиз, Редж.

– От той публики не слыхать чего?

– Мыло время от времени прилетает, а к каждым праздникам АМБОПОСОС, конечно, домогается от меня пожертвований. – Она приглядывается к нему поверх обода кофейной чашки. – Редж, а мы с тобой не, э-э…

– Думаю, нет, я в основном был с Лептандрой из Индианополиса, а ты все время куда-то исчезала с одержимцем недвижимостью.

– Джоэл Сардель, – глазные яблоки Максин в смущении полуужаса озирают потолок.

– Я не собирался об этом заикаться, извини.

– Слыхал, у меня лицензию пытались отозвать. То был косвенно Джоэл. Который, не имея этого в виду, устроил мне такую мицву. Типа когда была СРМ[10], я была миленькой, а как СРМ-расстрига я неотразима. Для определенного сорта. Можешь вообразить, что мне к дверям приносит, ничего личного.

Немалый коммерческий довод в пользу Сертифицированного Ревизора, подавшегося в изгои, полагала она, – некое гало потускневшей нравственности, надежная готовность преступить черту закона и делиться профсекретами аудиторов и налоговиков. Максин раньше сталкивалась с сектантами, изгнанными из их сект, и потому некоторое время опасалась, что окажется в волчьих краях вот такого сорта. Но молва пошла, и вскоре в «За хвост и за шкирку» клиенты потекли пуще прежнего – больше, чем она могла бы освоить. Новые, конечно, были не так почтенны, как в ее сертифицированные деньки. Из-под обоев сочились личности с креном в темную сторону, среди них – Джоэл Сардель, которому – сама в этом убедилась – она давала слишком, как оказалось, много спуску.

К сожалению, Джоэл как-то упустил включить в свою долгую литанию недвижимостных несправедливостей некоторые существенные детали, как то: привычку оформлять серийное членство в советах кооперативов, задки, нарастающие из-за денежных сумм, ему вверенных, обычное дело, как кооперативному казначею, плюс обвинение по гражданскому ВРИКО[11] в Бруклине, супруга с недвижимостью на ее собственной повестке дня.

– Тип-того. Нелегко объяснить. – Шевеля пальцами у себя над головой: – Антенны. Мне было с Джоэлом вполне уютно, чтобы поделиться кое-какими цеховыми трюками. По мне, оно не хуже, чем парень из ВНС[12], который левачит по налоговой документации.

Но тем самым ее серьезно столкнуло с Кодексом поведения АСРМ[13], к чему Максин фактически уже много лет подкатывала и краем объезжала его столбики. На сей раз лед, даже не треснув и без видимого потемнения, под нею провалился. Контрольному комитету хватило, чтобы заметить тут конфликт интересов – и не раз, а в виде паттерна, где для Максин он был, да вообще-то и до сих пор не бином Ньютона в смысле выбора между дружбой и суперщепетильным следованием правилам.

– Дружба? – Редж озадачен. – Он же тебе даже не нравился.

– Технический термин.

Бланк, на котором пришло письмо о лишении сертификата, был довольно шикарен, дороже самого послания, которое, по сути, сводилось к посылу нахуй плюс отмене всех ее привилегий в «Восьмом круге», эксклюзивном клубе СРМ на Парке, с напоминанием вернуть членскую карточку и расплатиться в баре по счету, на котором вылезло сальдо. Однако внизу страницы, похоже, действительно имелся P.S. о подаче апелляции. Приложили даже бланки. Уже интересно. Не отправится в «Счета На Шредер», пока что. С тревогой Максин впервые обратила внимание на печать Ассоциации, являвшую факел, яростно горящий перед и слегка над открытой книгой. Что это? того и гляди страницы книги, быть может, аллегорического Закона, вспыхнут от горящего факела, возможно – Света Правды? Кто-то пытается что-то сказать, Закон тут пылает, ужасная непоколебимая цена Истины… Так и есть! Тайные шифровки анархистов!

– Интересная мысль, Максин, – Редж, пытаясь ее урезонить. – Так ты подала на обжалование?

Вообще-то нет… дни шли, всегда возникали причины этого не делать, адвокатские гонорары ей не по карману, процесс апелляции мог оказаться, как и в других сферах, лишь для виду, и факт оставался фактом – коллеги, которых она уважала, вывели ее за ухо вон, и действительно ли ей хочется возвращаться в такую вот мстительную среду. Типа такого.

– Слишком уж ранимые эти парни, – кажется Реджу.

– Они не виноваты. Хотят, чтоб мы были единственной неподкупной постоянной точкой во всей этой дерганой неразберихе, атомными часами, которым верят все.

– Ты сказала «мы».

– Сертификат в архиве, но по-прежнему висит на конторской стене моей души.

– Вот так изгой.

– «Дурной бухгалтер», я вот над каким сериалом теперь работаю, уже готов сценарий пилота, хочешь почитать?

3

Прошлое, эй, без балды, прямо-таки приглашает к злоупотреблению вином. Как только Максин слышит, что за Реджем закрылась дверь лифта, она устремляется к холодильнику. Где в этом охлажденном хаосе «пино во-пиющееся»?

– Дейтона, у нас опять вино закончилось?

– Не я ж эту дрянь лакаю.

– Нет, конечно, ты больше по «Ночным поездам».

– У-у. Можно сегодня вот без этого мне винизма?

– Эй, я знаю, что ты с него слезла, это просто шутка, ага?

– Терапизм.

– Что, прости?

– По-твоему, двенадцатишаговые – не люди, ты всегда так считала, сама ж в какой-то спа-программе, разлеживаешь там с водорослями по всей физии и прочей дрянью, так что даже не знаешь, как это, – ну а я тебе говорю… – Драматическая пауза.

– Ты не говоришь, – подсказывает Максин.

– Говорю, это работа, подруга.

– Ох, Дейтона. Что бы там ни было, извини меня.

Так оно все дальше и плоцкает, обычным потоком эмоциональной наличности, в котором полно неполученных дебиторок и безнадежных долгов. По сути: «Никогда, ни в жисть, не связывайся ни с кем с Ямайки, которая остров, они там думают, что харассмент – это легавый, сбывающий шмаль налево».

– Мне с Хорстом еще повезло, – размышляет Максин. – Трава на него никогда вообще не действовала.

– Ясно дело, вы столько белого жрете, белый хлеб и всякое, – перефразируя Джими Хендрикса, – майонез! Он бьет по мозгам – вы все вусмерть беложопые. – Телефон уже какое-то время терпеливо мигает. Дейтона возвращается к работе, а Максин остается не понимать и дальше, почему наркотические предпочтения растаманов должны иметь какое-то отношение к Хорсту. Если только Хорст никак почему-то не вылезет у нее из головы, куда он нельзя сказать, чтобы влазил – ну, не настолько, и притом довольно давно.

Хорст. Продукт Среднего Запада США в четвертом поколении, эмоционален, как элеватор, притягателен, как дуболом на «харли», незаменим (помоги ей боже), как настоящая «Ед-ОК», когда обуревает голод, Хорст Лёффлер до сего дня располагал почти безошибочной историей знания о том, как поведут себя определенные предметы потребления со всего света, причем вполне задолго до того, как они сами это поймут, чтоб нагрести их целую кучу, не успела еще в кадр войти Максин, и смотреть, как эта куча растет все выше, с трудом храня верность некоему обету, очевидно даденному в тридцать лет: тратить ее по мере накопления и оттягиваться, покуда выдержит.

– Так и… алименты ничего? – поинтересовалась Дейтона, второй день на работе.

– Никаких.

– Что? – хорошенько вперившись в Максин.

– Тебе с чем-нибудь помочь?

– Долбанутей я пока ничего не слыхала от чокнутых белых курей.

– Чаще бывай на людях, – пожала плечами Максин.

– У тебя проблемы с тем, что мужик оттягивается?

– Нет, конечно, жизнь – сплошной оттяг, верно, Дейтона, да, и Хорсту все нравилось, но поскольку он полагал, что семейная жизнь – тоже оттяг, ну, тут-то мы и обнаружили, что у нас разногласия.

– Ее звали Дженнифер и прочая дрянь, да?

– Мюриэл. Вообще-то.

К коему моменту – в комплект навыков Сертифицированного Ревизора по Борьбе с Мошенничеством входила тенденция выискивать скрытые паттерны – Максин начала задаваться вопросом… а не может ли у Хорста и впрямь быть предрасположенность к женщинам, названным в честь недорогих сигар, может, существует какая-нибудь Филиппа «Филли» Шланг, заначенная где-нибудь в Лондоне, кому он жмет ножку под столом, играючи в индекс «Финансовых времен», какая-нибудь соблазнительная азиатская арбитриса по имени Рой-Тань в чонсаме и с такой их причесочкой…

– Но давай не будем, потому что Хорст уже в прошлом.

– А-ха.

– Квартира досталась мне, а ему, конечно, «импала-59» целочкой, но вот я опять разнылась.

– Ой, я думала, это холодильник.

Дейтона – ангел понимания, разумеется, если сопоставить с подругой Хайди. В первый раз, когда они на самом деле сели и хорошенько об этом поболтали, после того как Максин распространялась так долго, что самой стыдно:

– Он мне звонил, – сделала вид, будто выпалила, Хайди.

Ну да.

– Что, Хорст? Звонил…

– На свидание хотел? – Глаза слишком распахнуты для тотальной невинности.

– И что ты ему сказала?

Идеальный такт с половиной, затем:

– О боже мой, Макси… прости меня, пожалуйста?

– Ты? С Хорстом? – Казалось странным, но не более того, что Максин сочла обнадеживающим знаком.

Но Хайди, похоже, расстроилась.

– Прости господи! Он только о тебе и говорил.

– А-га. Но?

– Вид у него был отсутствующий.

– Трехмесячная ЛИБОР[14], несомненно.

Дискуссия эта, правда, затянулась на всю ночь, хоть детям завтра в школу, вполне допоздна, выходка Хайди не котируется у Максин так же высоко, как некоторые обиды, на размышленьях о коих она по-прежнему себя ловит еще со старших классов: занятая, но так и не возвращенная одежда, приглашения на вымышленные вечеринки, сосватанные Хайди парни, про которых ей самой было известно, что они клинические психопаты. Такое вот. Когда они закрыли дебаты ввиду измождения, Хайди, быть может, и осталась немного разочарована тем, что ее сумасбродный кульбит неким манером отыскал свое естественное место среди прочих эпизодов непрекращающегося домашнего сериала Максин, давным-давно запущенного в эфир в Чикаго, где Хорст и Максин в самом начале и познакомились.

Максин, выполняя какое-то задание СРМов с ночевкой, оказалась в баре здания Торговой палаты, кафе «Церера», где физические размеры напитков давно вросли в фольклор. Шел счастливый час. Счастливый? Батюшки-светы. Счастье-то ирландское, что для некоторых и разъяснений не требует. Заказываешь «смесь», получаешь исполинский стакан, налитый до краев, скажем, виски, может, один-два крохотных кубика льда плавают, потом отдельно банку содовой в двенадцать унций, а потом второй стакан, чтобы в нем смешивать. Максин как-то удалось ввязаться в перепалку с местным бухарем о «Делойтт-и-Туше», который бухарь, оказавшийся Хорстом, называл неизменно «Тушей-де-Тойлет», и когда они в этом наконец разобрались, Максин не была даже уверена, сможет ли встать, а найти дорогу в отель – и подавно, поэтому Хорст любезно проводил ее в такси и, очевидно, по ходу сунул ей свою карточку. Не успела она воспользоваться случаем и обороть бодун, как он из телефонной трубки уже шарлатански впутывал ее в первое из множества злополучных дел о мошенничестве.

– У сестренки напасти, не к кому обратиться, – и тому подобное. Максин повелась на агитку, как продолжала делать и дальше, на кейс согласилась, вполне прямолинейный поиск по активам, обычные депозиты, почти забыла обо всем, пока однажды оно не попало в «Почту»: «Р-Р-РАЗВОДКА! Серийная Золотоискательница Наносит Новый Удар, Муженек Ошарашен».

– Тут говорится, она так наваривается уже в шестой раз, – Максин глубокомысленно.

– Это мы про шесть раз знаем, – кивнул Хорст. – Тебе же не проблема, да?

– Она выходит за них замуж и…

– Некоторым жениться в жилу. Должно ж оно годиться на что-то.

Ооххх.

И зачем вообще в список углубляться? От запускателей чеков и артистов французских округлений до драм сведения счетов, от которых ее детектор возмездия зашкаливало так, что стрелка залипала на слепом конце шкалы, где «забуду-но-никогда-не-прощу» и «рано-или-поздно-пойду-на-преступление», – а она по-прежнему велась всякий раз. Потому что это Хорст. Ебаный Хорст.

– У меня тут еще одно для тебя есть, ты ж еврейка, правда?

– А ты нет.

– Я? Лютеранин. Уже толком не знаю, какого вида, там все постоянно меняется.

– А мое религиозное воспитание мы затронули, потому что…

Некошерное мошенничество в Бруклине. Судя по всему, банда фиктивных машгиахов, надзирающих за кашрутом, постепенно окучивала район, устраивая внезапные «инспекции» различных лавок и ресторанов: продавали им броского вида свидетельства, чтоб можно в витрине выставить, а сами рылись в стоках и ляпали заябоцкие хехшеры, сиречь кошерные штампы, на все подряд. Бешеные псы.

– Больше смахивает на растряску и крышевание, – для Максин. – Я же просто бухгалтерию смотрю.

– Думал, тебя на такое законтачит.

– Обратись к Мееру Лански – не, постой, он уже умер.

Н-да… вот и лютеранин, ага. Еще, конечно, не пора возникать всяким проблемам с шайгецами, но все же вот она – не по вере сошлись. Позднее, уже погрузившись в первый романтический приступ, Максин суждено было услышать немало диких – для Хорста – базаров о переходе в иудаизм. Какая ирония в том, что «иудей» также рифмуется с «поумней». Со временем Хорст осознал необходимые требования, вроде изучения иврита и обрезания, что вызвало ожидаемый пересмотр. Максин-то что. Если все на свете признаю́т за истину, что евреи никого не обращают в свою веру, Хорст, разумеется, был и остается первостепенным доводом, почему они этого не делают.

В какой-то момент он предложил ей контракт на консультирование.

– Ты бы мне очень пригодилась.

– Эй, да в любое время, – беззаботная реакция настоящего профессионала, однако на сей раз она оказалась роковой. Позднее, послебрачно, она уже выпаливала с оглядкой, стараясь фактически достичь уже в этом некоей завершенности, чуть ли не до полного молчания, пока Хорст сидел и мрачно тюкал в приложение электронных таблиц, найденное на какой-то распродаже «Проги Итд.», под названием «ЛюбБух 6.9», которое в диапазоне от Солидно до Обалдеть итожило суммы, истраченные им единственно на то, чтоб Максин закрыла варежку. Чтоб еще себя помучить, он после этого открывал функцию, которая подсчитывала, во что ему обходится действительно приобретенная минута молчания. Ааахх! облом!

– Едва я осознала, – как Максин представила это Хайди, – что, если буду достаточно ныть, он подарит мне все, что захочу? чтоб я только заткнулась? ну, романтика, я не знаю, для меня на этом как-то кончилась.

– Тебе как прирожденному квечу слишком легко досталось, я понимаю, – проворковала Хайди. – Хорст – такой лох. Просто большой дуралей-алекситимик. Ты этого в нем никогда не замечала. Вернее сказать, ты…

– …заметила слишком поздно, – подтянула Максин на припеве. – Да, Хайди, и, однако, несмотря на все это, я б иногда с радостью как бы даже приветила в своей жизни кого-нибудь настолько сговорчивого.

– Тебе, э, номер нужен? Хорста?

– У тебя есть?

– Нет, не-а, я собиралась у тебя спросить.

Они покачали друг дружке головами. Даже без зеркала Максин знает, что они похожи на парочку испорченных бабусь. Надо бы нетипично подкорректироваться – обычно роли у них немного погламурнее. На какой-то стадии их отношений, что длились вечно, Максин поняла: не она тут Принцесса. Хайди, конечно, тоже нет, однако этого не знала, на самом деле она считала себя Принцессой, более того – за много лет поверила, что Максин – слегка менее привлекательный шизанутый подпевала Принцессы. Какой бы сюжет в данный момент ни разворачивался, Принцесса Хайдрофобия неизменно в главной роли, а Леди Максипрокладка – языкастая субретка, тяжеловеска, практичный эльф, является, когда Принцесса спит либо, что типичнее, в растерянности и на самом деле выполняет всю работу по принцессинству.

Вероятно, подспорьем тут были корни обеих – из Восточной Европы, ибо даже в те дни в Верхнем Уэст-Сайде еще можно было отыскать некие давние внутриеврейские различия, из коих самым малоприятным, вероятно, было между хохдёйчем и ашкенази. Известно было, что матери шанхаили своих только что сбежавших с возлюбленными чад в Мексику, где их наскоряк разводили с вьюношами, которым светили завидные карьеры в маклерстве или медицине, либо с потрясными помидорками, у которых мозгов поболе, чем у тех, за кого они, по их мнению, выходили, но роковым недостатком их было имя из неправильного угла Диаспоры. Что-то подобное фактически случилось и с Хайди, от чьей фамилии – Чорнак – начинали звенеть всякие сигнализации, хотя до самолета дело не дошло. В той проделке наводчиком и, по необходимости, раздатчиком рубленой капусты выступил Практичный Эльф, наехав на Штрубелей на сумму, мило превышающую то, что они поначалу предложили для откупа от Хайди, польской шмакодявки.

– Вообще-то галицийской, – заметила Хайди. Совесть у нее при этом не задействовалась, чего опасалась Максин, поскольку Эван Штрубель оказался никчемным поцем, жившим в рефлекторном страхе перед мамашей, Гельвецией, чье своевременное появление тем днем в костюме от Сент-Джона и в раздражении не позволило Эвану и дальше клеить саму Максин – вот до чего серьезны, начнем с этого, были его намерения относительно Хайди. Не то чтоб Максин поделилась вероломством юного Штрубеля с Принцессой в подробностях, удовольствовавшись лишь:

– Мне кажется, тебя он в основном рассматривает как предлог смыться из дому. – Хайди была далека, дальше, нежели Максин рассчитывала, от безутешности. Они сидели за ее обширным кухонным столом, считали деньги Штрубелей, поедая брикеты мороженого и гогоча. Время от времени по ходу, под воздействием разнообразных веществ, Хайди впадала в рыданья:

– Он был любовь всей моей жизни, эта нетерпимая карга нас погубила, – на что Шизанутый Подпевала всегда с готовностью предлагал остроумные замечания вроде:

– Признай, малыша, у нее сиськи больше.

Определенные доли Хайдиного духа, должно быть, повредились – из-за того, что миссис Штрубель, вероятно, мимоходом обмолвилась об угрозе мексиканского развода, к примеру, – Хайди, как оказалось, постепенно втянулась в боренья с испанским языком, куда там Бобу Баркеру на конкурсе красоты «Мисс Вселенная». Языковой вопрос, в свою очередь, выплеснулся и в другие области. Представление Хайди об эхт латине, похоже, сводилось к Натали Вуд в «Уэстсайдской истории» (1961). Без толку было отмечать, как снова и снова со все меньшим терпением делала Максин, что Натали Вуд, урожденная Наталья Николаевна Захаренко, по происхождению была несколько русская, и ее акцент в картине, вероятно, ближе к русскому, чем к boricua[15].

Мальчик-поц отправился в ученичество на Уолл-стрит и уже, вероятно, сменил еще несколько жен. Хайди, с облегчением оставшись в одиночестве, занялась академической карьерой, и недавно ей дали должность в Городском колледже, на отделении поп-культуры.

– Ты в прошлый раз тотально вытащила мой мясной рулет из микроволновки, – Хайди беспечно, – не думай, что я не в вечном долгу.

– А у меня выбор был, ты же всегда себя считала Грейс Келли.

– Ну, я она и была. Есть.

– Не Грейс Келли с карьерой, – подчеркивает Максин. – Только, конкретно, Грейс Келли «Окна во двор». Еще тогда, когда мы подглядывали в окна через дорогу.

– Ты уверена? Сама знаешь, ты тогда кто?

– Телма Риттер, ну, а может, и нет. Я думала – Уэнделл Кори.

Подростковые проказы. Если могут существовать дома с привидениями, могут быть и кармически неблагополучные жилые здания, и в сравнении с тем, за которым они любили шпионить, с «Дезэретом», «Дакота» всегда казалась «Праздничным трактиром». Максин была одержима этим местом, сколько себя помнила. Она выросла через дорогу от участка, на котором он по-прежнему высится над всем кварталом, стараясь сойти за просто еще один непоколебимый образчик верхнеуэстсайдского жилого дома, двенадцать этажей и полный квартал зловещей неразберихи – спиральные пожарные лестницы на каждом углу, башенки, балконы, горгульи, чешуйчатые, змеевидные и клыкастые твари из чугуна над входами и свернутые вокруг окон. В центральном дворике стоит причудливый фонтан, окруженный плавной подъездной дорожкой, до того широкой, что на ней могут сидеть, урча вхолостую моторами, два растянутых лимузина, и еще останется место для «роллз-ройса»-другого. Киногруппы приезжают сюда снимать художественные фильмы, рекламу, телесериалы, вдувают огромные объемы света в ненасытимый зев входа, а не на один квартал вокруг все вынуждены не спать ночами. Хотя Зигги утверждает, что у него в этом доме живет одноклассник, в светский круг общения Максин это и близко не входит, ибо ключ даже от студии в «Дезэрете», говорят, доходит в цене до $300 000 и выше.

Как-то в старших классах Максин и Хайди купили на Канале дешевый бинокль и пристрастились таиться у Максин в спальне, иногда чуть ли не до раннего утра, пялясь в освещенные окна через дорогу, дожидаясь, чтобы случилось что-нибудь. Любое появление человеческой фигуры становилось событием значительным. Поначалу Максин видела в этом романтику, все взаимно бессвязные жизни происходят параллельно – потом начала постепенно подходить к этому, можно сказать, готически. В других зданиях могут водиться призраки, это же само казалось немертвым, эдаким каменным зомби: подымалось, лишь когда спускалась ночь, незримо бродило по городу, разбираясь в его тайных позывах.

Девчонки все время вынашивали планы, как им проникнуть внутрь, лебяжьей, а то и голубиной походкой подойти к воротам с уличными сумками от «Шанели» в руках и замаскированными в дизайнерские платья из консигнационных магазинов Ист-Сайда, но дальше долгого, ухмылистого вертикального сканирования от привратника-ирландца, взгляда в планшет, не попадали.

– Указаний не оставляли, – расчетливо пожимая плечами. – Пока не увижу вот тут, вы же меня понимаете, – желая им сварливого доброго дня, калитка с лязгом захлопывается. Когда ирландские глаза не улыбаются, лучше бы запастись легендой получше – или доброй парой беговых кроссовок.

Так продолжалось до безумия восьмидесятых с фитнесом, когда менеджменту «Дезэрета» пришло в голову, что бассейн на верхнем этаже может послужить ядром оздоровительного клуба, открытого для посещений, а также принести пользу в виде приятного дополнительного дохода, отчего Максин и стали наконец пропускать наверх – хотя как чужаку или «члену клуба» ей все равно приходилось огибать дом к заднему входу и ехать на грузовом лифте. Хайди отказалась больше иметь что-либо общее с этим местом.

– Оно проклято. Ты замечаешь, как рано закрывается бассейн, никто вечером там оставаться не желает.

– Может, управляющие не хотят платить сверхурочные.

– Я слыхала, им рулит мафия.

– Какая именно мафия, Хайди? И какая разница?

Большая, как выяснится.

4

Под конец того дня у Максин назначено у ее эмотерапевта, который, так уж случилось, сходится с Хорстом в высокой оценке молчания как одного из бесценнейших предметов потребления на свете, хотя, возможно, и несколько иначе. Шон работает в доме без лифта на подступах к тоннелю Холланд. Био у него на сайте смутно намекает на скитания в Гималаях и политическую ссылку, но несмотря на заявленное владение мудростью древних, пятиминутное расследование вскрывает, что единственное известное странствие Шона на Восток производилось посредством «Грейхаунда» из его родного городка в Южной Калифорнии в Нью-Йорк, да и то не слишком давно. Бросив Школу Лойцингера в старших классах, сёрфер-маньяк, получивший свою долю травм головы от доски, пока ставил на нескольких пляжах рекорды сезона по смыву, Шон вообще-то к Тибету подходил не ближе просмотров «Кундуна» Мартина Скорсези (1997) по телевизору. То, что он продолжает платить непомерную аренду за свою студию и ее чулан с двенадцатью идентичными черными костюмами «Армани», говорит не столько о духовной аутентичности, сколько о доверчивости, иначе наблюдаемой редко, у тех нью-йоркцев, кому платить ему гонорары по карману.

Вот уже пару недель Максин является к нему на сессии и застает своего гуру все более выбитым из колеи вестями из Афганистана. Невзирая на страстные протесты всего мира, две колоссальные статуи Будды, высочайшие на свете резные его изображения, в пятом веке вытесанные в песчанике утеса под Бамианом, уже месяц взрывает и обстреливает Талибанское правительство, обращая их в щебень.

– Ебаные ковролеты, – как выражает свои чувства Шон, – «оскорбительны для ислама», так, значит, взорвать их, вот как они со всем разбираются.

– Вроде же было что-то такое, – мягко припоминает Максин, – типа того, что попадется тебе Будда на пути к просветлению, его и убить можно?

– Ну да, если ты буддист. А это ваххабиты. Они делают вид, будто это духовно, а на самом деле политика, типа не могут мириться с конкуренцией.

– Шон, извини. Но ты разве не выше всего этого, по идее?

– Ого, эк меня сверхпривязало. Подумай только – надо всего лишний, типа, раз лениво пальцем по пробелу стукнуть, чтоб «ислам» превратился в «и слам».

– Поневоле задумаешься, Шон.

Взгляд на «ТАГ-Хойер» на запястье.

– Надеюсь, ты не против, если мы сегодня закруглимся побыстрее. Марафон «Семейки Брейди», сама понимаешь?.. – Преданность Шона повторам хорошо известного ситкома семидесятых вызывает комментарии по всему его списку клиентов. Он способен пояснять примечаниями определенные серии так, как другие учителя – сутры, а трехчастная семейная поездка на Гавайи у него, похоже, фаворит – несчастливое тики, Грега чуть не смывает насмерть, эпизодическое появление Винсента Прайса в роли полоумного археолога…

– Я всегда лично больше склонялась к Джен-обзаводится-париком, – однажды неосторожно призналась Максин.

– Интересно, Максин. Хочешь об этом, типа, поговорить? – Сияя ей этой пустой, быть может, всего-навсего калифорнийской улыбкой «Вселенная-анекдот-но-ты-не-догоняешь», что так часто доводит ее до небуддистских грез наяву, бурлящих от ярости. Максин не хочет сказать уж прямо «пустоголовый», хотя, наверное, если бы кто-нибудь взял шинный манометр и сунул ему в ухо, оказалось бы, что пары фунтов на квадратный дюйм до нормы в голове недостает.

Позже, в Кугельблице, Зигги пошел на крав-магу с Найджелом и его няней, Максин забирает Отиса и Фиону, которые вскоре уже перед Ящиком в гостиной собираются зырить «Агресс-Час», в котором участвуют оба ныне любимых Отисом супергероя – Неуважай, примечательный своими габаритами и мировоззрением, которое можно назвать проактивным, и Заражатель, в гражданской жизни пацан, маниакально аккуратный при заправке постели и уборке своей комнаты, но, выходя на вахту как ЗЖ, становится одиноким борцом за справедливость, разбрасывает мусор по упрямым правительственным организациям, алчным корпорациям, даже по целым странам, которые никому особо не нравятся, перекоммутирует трассы канализации, погребает своих противников под горами ядовитых отходов. К идеальной справедливости стремится. Или, как это кажется Максин, разводит страшный бардак.

Фиона сейчас в этом распадке между моторным ребенком и непредсказуемым подростком, обретши, пусть вьется подольше, такое равновесие, что Максин тут чуть нос себе не утирает, размышляя, с какой внезапностью подобное спокойствие можно нарушить.

– Ты уверена, – Отис весь в режиме джентльменства, – что для тебя это будет не слишком жестоко?

Фиона, чьим родителям, на самом деле, надо бы подумать о страховке против сердцеедства, хлопает ресницами, вероятно усиленными за счет набега на мамины запасы косметики:

– Скажешь мне, где не смотреть.

Максин, признав этот девический метод делать вид, будто тебе кто угодно может сказать что угодно, подсовывает им миску оздоровленных «Читоз» вместе с парой банок обессахаренной газировки и, помахав «Наслаждайтесь», покидает комнату.

– Сосы начинают меня расстраивать, – бормочет Неуважай, когда к его персоне стягиваются бронетранспортеры и вертолеты.

Зигги приходит с крав-маги в обычной дымке раннеподросткового сексуального ангста. Он по-крупному втюрился в своего тренера Эмму Левин, про которую поговаривают, что она экс-«Моссад». В первый день занятий его друг Найджел, сверхинформированный и, как всегда, бездумный, выпалил:

– Так что, мисс Левин, вы были что, из тех Кидонских дам-убийц?

– Я могла бы ответить да, но тогда мне бы пришлось тебя убить, – голос у нее тихий, насмешливый, эрогенный. Отпало некоторое количество челюстей. – Не, парни, жаль вас расстраивать, просто аналитик, работала в конторе, когда в 96-м ушел Шабтай Шавит, ушла и я.

– Она красотка, да? – не устояла и поинтересовалась Максин.

– Мам, она…

После долгих тридцати секунд:

– Слова тебя подводят.

А еще есть Нафтали, мол-чел и точно бывший «Моссад», который убьет всякого, кто хоть искоса посмотрит на нее, разве что если это не пацан, который не может без толики препубертатных томлений.

Звонит Вырва, сказать, что раньше ужина быть не сможет. К счастью, Фиону нельзя назвать разборчивым ребенком, фактически нет такого, чего б она не ела.

Максин домывает посуду и сует голову в комнату мальчишек, где обнаруживает их с Фионой напряженно приклеенными к экрану, на котором разворачивается стрелялка от первого лица, в городском пейзаже, похожем на Нью-Йорк, и с щедрым арсеналом вооружений.

– Эй, ребята? Я что говорила о насилии?

– Мы отключили опцию всмятку, мам. Все хорошо, смотри. – Постукивая по клавишам.

Магазин нечто вроде «Доброго пути», свежая продукция выставлена впереди.

– Окей, приглядывай за этой дамой. – Идет по тротуару, средний класс, прикинутая респектабельно: – На покупки хватит, так?

– Не так. Зацени. – Женщина останавливается перед виноградом, при этом свете росистого утра покамест в безопасности, и без малейших признаков смущения принимается шарить на лотке, обрывать виноградины с черенков и поедать их. Переходит к сливам и нектаринам, щупает их сколько-то, некоторые ест, еще пару сует себе в сумочку на потом, ранний обед свой продолжает в отделе ягод, открывает упаковки и крадет клубнику, чернику и малину, лопает все это совершенно бесстыдно. Тянется к банану.

– Что скажешь, мам, легко на сто очков сойдет, ну?

– Она вполне себе фрессер. Но мне кажется, не…

Слишком поздно – с краю стрелка на экране уже высовывается передний конец «хеклера-унд-коха УМП45» и разворачивается, целя в человеческого паразита, после чего под аккомпанемент звукового эффекта, машинно-пистолетного выстрела с басовой подложкой, ее сдувает. Начисто. Она просто исчезает, даже пятна на тротуаре нет.

– Видишь? Никакой крови, реально без насилия.

– Но красть фрукты – это не карается смертной казнью. А если это бездомная личность…

– В списке целей никаких бездомных нет, – заверяет ее Фиона. – Ни детей, ни младенцев, ни собак, ни стариков – никогда. Мы на яппов, по сути, охотимся.

– Джулиани бы это назвал вопросами качества жизни, – добавляет Зигги.

– Я понятия не имела, что видеоигры разрабатывают ворчливые старики.

– Эту разработал партнер моего папы, Лукас, – грит Фиона. – Он зовет это своей валентинкой Большому Яблоку.

– Мы ему ее бета-тестим, – поясняет Зигги.

– Азимут восемь часов, – грит Отис, – врубись.

Взрослый мужчина в костюме, с «дипломатом» в руке, стоит посреди пешеходного движения на тротуаре и орет на своего ребенка, которому на вид годика четыре-пять. Уровень громкости становится оскорбительным.

– А если ты не… – взрослый зловеще заносит руку, – будут последствия.

– Не-а, сегодня не будет. – Снова всплывает опция полной автоматики, и вопителя больше нет, пацанчик в изумлении озирается, на личике еще слезы не просохли. Общее количество очков в углу экрана прирастает на 500.

– Теперь он один на улице остался, вот так услугу вы ему оказали.

– Нам только нужно… – Фиона щ1елкает на пацанчика и перетаскивает его в окно под ярлыком «Зона безопасного забора». – Надежные члены семьи, – объясняет она, – приедут и их подберут, и купят им пиццу, и отвезут домой, и жизнь у них отныне будет беззаботная.

– Ладно тебе, – грит Отис. – Давай просто по району поездим. – И они отправляются на экскурсию по неистощимым галереям нью-йоркских надоед, фигача по горлопанам с мобильниками, нравственно самовознесенным велосипедистам, мамашам, катающим в спаренных колясках близнецов, которые уже и сами ходить могут: – Один за другим, мы их сперва отпускаем с предупреждением, а вот эту нет, смотри, бок о бок так, что никому больше не пройти? дасвиданья. – Пух! Пух! Близнецы улетают, сплошь улыбки, над Нью-Йорком и в Детский Ларь. Прохожие по преимуществу не замечают внезапных исчезновений, кроме Святош, которые считают это Вос-хищением.

– Ребята, – Максин поражена, – я и понятия не имела… Постойте, а это что? – Она засекла, как на автобусной остановке кто-то лезет без очереди. Никто не обращает внимания. ХуК-Женщина, на выручку! – Ладно, как это делается? – Отис с радостью инструктирует, и не успевает никто вымолвить «Думай о других», как нахрапистую суку отправляют на тот свет, а ее детей утаскивают в надежное место.

– Отлично, мам, это тыща очков.

– На самом деле, как бы прикольно. – Осматривая экран на предмет следующей мишени. – Постой, я этого не говорила. – Стараясь потом рассмотреть все в позитивном свете, Максин прикидывает, что это, быть может, виртуальный и приспособленный к детскому масштабу способ увлечься антимошенническим бизнесом…

– Привет, Вырва, заходи.

– Не думала, что так задержусь. – Вырва проходит и сует голову в комнату Отиса и Зигги. – Привет, солнышко? – Девочка поднимает голову и бормочет «привет, мам», после чего возвращается к яппициду.

– О, смотри, они нью-йоркцев фигачат, как это мило? То есть ничего личного?

– И ты одобряешь… Фиона, эти штуки с виртуальными убийствами?

– Ой, тут же без крови, типа Лукас туда не вписал даже опцию всмятку? Они думают, что отключают ее, а ее там вообще нет?

– Значит, что, – пожатьем плеч смахивая все означающие упрека на лице и в голосе, – стрелялка от первого лица одобрена мамой.

– Именно такой слоган мы возьмем для рекламы.

– Вы в интернете рекламируете?

– В ПодСетье. Там реклама еще, типа, во младенчестве? А цены такие, что Боб Баркер назвал бы «что надо»? – Воздушные кавычки, волосы Вырвы, снова в косах, прыгают под этот жест.

Максин выволакивает из морозилки пакет некой кофейной смеси из «Доброго пути» и засыпает зерна в кофемолку.

– Побереги уши минутку. – Она мелет кофе, высыпает в фильтр электрической капельницы-кофеварки, жмет на выключатель.

– Так Дастин с Лукасом теперь занялись играми.

– Не вполне тот бизнес, какому меня в колледже учили, – поверяет Вырва, – на этом рубеже жизнь должна быть серьезна? А парни слишком развлекаются для своего возраста.

– О – мужская тревожность, да, это гораздо лучше.

– Игра – просто рекламная халява, – Вырва хмурится, мило-извиняясь. – А продукт наш по-прежнему тотально ПодБытие?

– Что значит…

– Как «отбытие», только произносится ПодБытие?

– Дзенское, – угадывает Максин.

– Драповое. Совсем недавно все гонялись за исходным кодом – федералы, игровые компании, даже ебический «Майкрософт»? На стол предложения выкладывали? Там дизайн с защитой – типа такого никто из них никогда раньше не видел, и поэтому все с ума сходят.

– Значит что, сегодня ты разведывала следующий раунд? И какому ВК[16] на сей раз повезло?

– Секрет умеешь хранить?

– Только это и делаю. Профессионально Г-и-Н[17].

– Может, – Вырва задумчиво, – нам стоит на мизинчиках поклясться?

Максин терпеливо вытягивает ей мизинец, сцепляет его с Вырвиным и добивается зрительного контакта:

– Хотя, опять же…

– Эй, ты что, другой Кугельблицевой мамаше не доверяешь?

И так, с обычными предуведомлениями, Максин другую руку держит в кармане, где пальцы ее скрещены, а сама торжественно клянется на мизинчиках.

– По-моему, у нас сегодня выгорело упреждение? Даже еще на вершине техно-пузыря это были б обалденные деньги? И тут не ВК, а другая техно-компания? В этом году крупная акула в Переулке, «хэшеварзы»?

Ууйюйюйюй.

– Ну… по-моему, я… слыхала такое название. И это у них ты сегодня была?

– Весь день просидела. До сих пор, типа, вибрю? Он просто пучок энергии, этот парень.

– Гейбриэл Мроз. Он тебе сделал крупное предложение на покупку чего, этого исходника?

Ушком к плечику, одно из тех долгих пожатий Западного побережья:

– Он выдвинул точно внушительный мешок мелочи откуда-то? Хватит, чтоб ИОП[18] пересмотреть? Мы уже рыбу на неопределенную паузу поставили?

– Минутку, а как с лихорадкой приобретений в Переулке, разве оно все не всплыло кверху пузом в прошлом году вместе с крахом?

– Для тех, кто занимается управлением безопасностью, нет, они сейчас неистово гребут. Когда все на нервах, корпоративные пиджи только и думают, как бы им защитить то, что есть.

– Так значит, у вас, ребята, шмузинг с Гейбриэлом Мрозом. Можно у тебя автограф взять?

– Мы к нему на дневное суарэ ходили в особняк в Ист-Сайде. Они с женой, Талит, в «хэшеварзах» она ревизор, и в совете тоже сидит, по-моему?

– И это прям честная покупка?

– Они чего только хотят, там есть такая часть про перемещение куда-то, чтоб следов не оставлять. А контент, им на это плевать. Там не про странствие или пункт прибытия вообще, на самделе, для этих клоунов.

Максин уже слишком хорошо знакома, даже, боже упаси, в интимной связи, с таким подходом заметай-следы. Дальше он морфирует из невинной жадности в некую опознаваемую разновидность мошенничества. Ей интересно, прикладывал ли кто-нибудь к «хэшеварзам» модель Бениша, просто поглядеть, как происходит ритуальный забой публичных цифр. Памятка себе – найти время.

– Это ПодБытие, оно что – место?

– Странствие. Зайдешь к нам в следующий раз, ребята тебе демку дадут.

– Хорошо, вашего Лукаса я давно не видала.

– Он теперь у нас нечасто. Возникли, типа, проблемы? Они с Дастином по любому поводу ссорятся. Даже вообще продавать ли исходник. Все та же старая дилемма дот-комов, быть вечно богатым или свернуть его в тар-архив и запостить бесплатно, а себе оставить авторитет и, может, гиковское самоуважение, но доход так и будет более-менее средним.

– Продать или раздать, – несколько поразмыслив, – трудный выбор, Вырва. А кто из них чего хочет?

– Оба хотят и того, и этого, – вздыхает она.

– Так и думала. А ты?

– О? Разрываюсь? Ты б решила, что это все хипня, а мне со сраной кучей денег не так уж и четко – вот обвалится сейчас нам в жизнь? Это так губительно может оказаться, мы знаем пару человек в Пало-Альто, все быстро становится мерзко и грустно, по мне, так лучше б парни и дальше работали, может, что-нибудь другое б начали. – Ухмылка с креном. – Такое трудно человеку из Нью-Йорка понять, извини.

– Все это видала, Вырва. Направление потока, внутрь или наружу, не важно, над критическим количеством это все плохо.

– Не то чтоб я жила жизнью мужа, ОК? Я просто терпеть не могу, когда ребята ссорятся. У них любовь, за ради бога. Они постоянно а-ты-кто-такой-чувак-напомни-ка-мне-еще-разок, а на самом деле – как парочка скейтбордистов? Мне ревновать?

– Чего ради?

– Знаешь это олдскульное кино, где два пацана лучшие друзья, а потом один вырастает и уходит в священники, а второй становится бандитом, ну так вот, это Лукас и Дастин. Только не спрашивай, кто из них кто.

– Но, скажем, Дастин – священник…

– Ну, тот, который… не попадает в перестрелку под конец.

– Тогда Лукас…

Вырва смотрит вдаль, старательно изображая Сёрферскую Зайку, Глядящую в Море, а сама являет вид, который Максин наблюдала чаще, чем ей бы хотелось. Нет – не лезь, советует она себе, несмотря на почти-что-неодолимо возникающий вопрос: А не штупит, прошу прощения, не встречается ли Вырва украдкой с партнером своего мужа?

– Вырва, ты не…

– Не что?

– Ничего. – Обе женщины затем изощренно лыбятся и пожимают плечами, одна быстро, другая медленно.

Тут еще один неисследованный уголок, о котором уже довольно. Максин лишь недавно, к примеру, выяснила про Вырву и Бобовых Бэбиков. Похоже, Вырва рулит какой-то аферой по скупке и продаже модных гибридов мягконабивных игрушек/бобовых пуфов. Вскоре после их первого свидания в песочнице:

– У Фионы есть все Бобовые Бэбики, – Отис кивает для пущей важности, – на свете. – Он задумался на минутку. – Ну, все виды Бобовых Бэбиков. Все, что есть на всем белом свете, это будет… как склады и всяко-разно.

Как с мальчиками то и дело бывает, Максин это поневоле напомнило Хорста, на сей раз – его тупоголовый буквализм, и ей пришлось удержать себя, чтобы не схватить Отиса в охапку, не обслюнявить его поцелуями и не сдавить, как тюбик зубной пасты, тип-того.

– У Фионы есть… и какой-нибудь Бобовый Бэбик Принцесса Диана? – вместо всего этого спросила она.

– Какой-нибудь? Удачи, мам. У нее они все, даже Юбилейное Издание Интервью «Би-би-си». Под кроватью, все чуланы, они ее из комнаты выживают.

– Так ты говоришь, что Фиона… склонна к Бобовым Бэбикам.

– Не столько она, – грит Отис, – это мама ее у них дома тотально одержимая.

Максин заметила, что по меньшей мере раз в неделю, едва убедившись, что доставила Фиону в Кугельблиц, Вырва отправляется на автобусе по 86-й улице через весь город на очередную сделку по Бобовым Бэбикам. Она составила список розничных торговцев в Ист-Сайде, которым этих тварей поставляют чуть ли не прямиком из Китая через некие теневые склады, примыкающие к «Дж. Ф. К.». Сосы не просто падают с грузовика, их сбрасывают на парашютах. Вырва их скупает по дешевке, как грязь, в Ист-Сайде, затем несется в разные игрушечные и универсальные магазины Уэст-Сайда, чьи графики поставок тщательно взяла на карандаш, продает их за несколько меньше, чем платили бы магазины, когда появится их собственный фургон, и все прикарманивают разницу. Фионе меж тем, хоть она и не очень коллекционер, достается все больше Бобовых Бэбиков.

– И это лишь на коротком пробеге, – объясняет Вырва вполне, как это видится Максин, с энтузиазмом. – Еще десять-двенадцать лет, светит колледж, знаешь, сколько они будут стоить у коллекционеров?

– Много? – угадывает Максин.

– Неисчислимо.

Зигги в этом не убежден.

– Разве что один-два особых выпуска, – отмечает он, – у Бобовых Бэбиков нет упаковок, а это коллекционерам важно, и кроме того, это значит, что 99-с-лишним процентов их свободно расползлось по окружающей среде, их топчут, жуют и пускают на них слюни, много под батареями, их жрут мыши, через десять лет ни одного не останется в коллекционном состоянии, если только миссис Макэлмо не хранит их в архивационном пластике где-нибудь рядом с комнатой Фионы. Типа в темноте и с контролем температуры было бы что надо. Но ей это ни за что в голову не придет, потому что слишком уж осмысленно.

– Ты утверждаешь…

– Она чокнутая, мам.

5

Как полностью оплаченный член местного отделения «Ент-С-Принципами», Максин прилежно приглядывалась к «хэшеварзам» и довольно скоро поймала себя на том, что не понимает, во что впутался Редж и, хуже того, во что несподручно втягивает ее. Первым из кустов выскакивала, помахивая, так сказать, хером, аномалия закона Бенфорда в части некоторых расходов.

Хотя закон Бенфорда в том или ином виде существует уже столетие и больше, в литературе как инструмент ревизора по борьбе с мошенничеством он только-только начал появляться. Суть здесь в том, что кому-нибудь хочется подшаманить список цифр, но, чтобы рандомизировать его, считают они, большого ума не надо. Они допускают, что первые цифры, от 1 до 9, будут распределены равномерно, поэтому каждая будет встречаться в 11 % случаев. Одиннадцати с мелочью. Фактически же для большинства списков цифр распределение первых – не линейно, а логарифмически. Поэтому где-то в 30 % случаев первой цифрой действительно выпадает 1, затем в 17,5 % это будет 2, тип-того, спадая по кривой до лишь 4,6 %, когда дойдешь до 9.

Поэтому, когда Максин шерстит эти выплаченные суммы по «хэшеварзам», подсчитывая, насколько часто появляется каждая первая цифра, знаете что. И близко не лежит к кривой Бенфорда. Что в бизнесе обозначается как Туфта на Растительных Жирах.

Довольно скоро, забурившись поглубже, Максин начинает опознавать и другие подсказки. Последовательные номера счетов-фактур. Не сходящиеся контрольные суммы. Номера кредитных карт не проходят проверки алгоритмом Луна. Становится до смятения ясно, что кто-то вынимает из «хэшеварзов» деньги и снова звездячит их повсюду разным таинственным подрядчикам, причем некоторые там почти наверняка призраки, а итог, по грубым прикидкам, может доходить до конца шестизначных, даже начала семизначных цифр.

Самый последний из таких проблематичных получателей – некая мелкая контора в городе, что называет себя «эунтуихсг. ком», акроним «Эй, У Нас Тут Уматная И Хиповая Сетевая Графика». Да неужели? Что-то сомнительно. «Хэшеварзы» отправляют им регулярные платежи, неизменно в течение недели по получении каждого почти несомненно липового инвойса, и вдруг маленькая эта компания ни с того ни с сего всплывает вверх брюхом, а все эти охуенно огромные платежи по-прежнему идут на действующий счет, который кто-то в «хэшеварзах», само собой, предпринимает меры скрыть.

Она терпеть не может, когда паранойя типа Реджевой выплескивается в реал. Хотя, вероятно, поглядеть все же стоит.

Максин приближается к указанному адресу с другой стороны улицы, и, как только замечает искомый дом, ее сердце, если и не уходит совсем уж в пятки, по меньшей мере ощутимо сжимается в одноместную подводную лодку, потребную для рейдов по зловещей и запутанной канализации алчности, что залегает под любыми сделками по недвижимости в этом городе. Штука в том, что это такое славное здание, терракотовая облицовка фасада, не столь вычурная, как та, какой отделали бы коммерческую недвижимость столетие назад, когда строили этот дом, но опрятная и до странности радушная, словно архитекторы и впрямь заботились о людях, что будут ежедневно здесь работать. Но слишком уж оно приятное, подсадная утка какая-то, так и просится, чтобы когда-нибудь вскоре его снесли, а детали исторического декора переработали в украшения для какого-нибудь япповского лофта с завышенной ценой.

Указатель в вестибюле показывает «эунтуихсг. ком» на пятом этаже. Максин знает таких ревизоров старой школы, кто признается, что на этом вот рубеже поворачивал назад, вполне удовлетворившись, – чтоб потом жалеть. Другие советовали ей дожимать, невзирая ни на что, пока не встанешь посреди призрачного пространства и не попытаешься вызвать из ореола смастеренной тишины дух поставщика.

По пути наверх она смотрит, как в иллюминаторе лифтовой двери мимо мелькают этажи – вот публика в тренировочной экипировке толпится у ряда автоматов с быстрым хавчиком, искусственный бамбук обрамляет стойку такого светлого дерева, что затмевает блондинку, посаженную за нею секретаршей, детвора в школьных пиджаках и галстуках сидит с постными лицами в приемной какого-то репетитора по отборочным тестам, или терапевта, или же комбинации того и другого.

Двери перед нею, как выясняется, открыты настежь, а внутри никого, еще один неудачливый дот-ком влился в конторский пейзаж тусклых металлических поверхностей, косматой серой звукоизоляции, «Стилкейсовых» экранов и рабочих коконов Хермана Миллера, что уже начинают разлагаться, замусориваться, собирать пыль…

Ну, не совсем там пусто. Из какого-то дальнего отсека доносится жестяная электронная мелодия, в которой Максин признает «Коробушку», гимн конторской тщеты девяностых – она играет все быстрее и сопровождается тревожными воплями. И впрямь поставщик-призрак. Она что, вступила в какой-то сверхъестественный изгиб времени, где тени конторских тунеядцев продолжают тратить бессчетные человеко-часы на «Тетрис»? С ним и «Пасьянсом под Винду» неудивительно, что техно-сектор накрылся.

Она крадется к жалобной народной мелодии и достигает ее как раз в тот миг, когда голос инженю произносит:

– Лять, – за чем следует тишина. В полулотосе на исшарканном и пыльном полу конторского отсека сидит молодая женщина в нёрдовских очочках, держит в руках портативную игровую консоль и злобно смотрит на нее. Рядом с нею лэптоп, включенный, воткнут в телефонный разъем на проводе, вылезающем из коврового покрытия.

– Здрасьте, – грит Максин.

Молодая женщина поднимает голову.

– Здрасьте, и что я тут делаю, ну, кое-какую срань скачиваю, 56К потрясная скорость, но все равно какое-то время нужно, поэтому я пока в «Тетрис» вот практикуюсь, пока мой старичок пыхтит. Если вам живой терминал, по-моему, в других загонах кое-где еще остались. Может, еще не все железо растащили, срань с разъемами RS-232, коннекторы, зарядки, кабели, что не.

– Я рассчитывала найти кого-нибудь, кто здесь работает. Или скорей теперь уже – раньше работал, видимо.

– Я сюда на замену иногда выходила тогда еще.

– Неприятный сюрприз, а? – обводя рукой пустоту.

– Не, еще со свистка очевидно было, что они выше головы тратят на скупку траффика, классическая дот-комовская делюзия, а клювом щелкнуть не успеешь – и опять ликвидация, и новая пачка яппов с рыданьями смывается в унитаз.

– Я слышу сочувствие? Участие?

– Да ну их нахуй, чокнутые они все.

– Все зависит от того, на каком тропическом пляже они оттягиваются, пока мы и дальше жопу до подметок себе срабатываем.

– Аха! еще одна жертва небось.

– Мой шеф считает, что они нам могли по два раза счета выставлять, – импровизирует Максин, – мы последний платеж тормознули, но кто-то решил, что следует добавить человеческого участия. По случаю, доорались только до меня.

Взгляд девушки постоянно скачет к ее маленькому компьютеру.

– Какая жалость, все свалили, тут теперь только падальщики. Видали такое кино, «Грек Зорба» (1964)? в ту же минуту, как старуха помирает, селяне все вваливаются расхватать ее барахло? Ну вот, а у нас тут «Гик Зорба».

– И никаких легкооткрываемых стенных сейфов или…

– Все вычистили, как только пошли розовые бумажки. А у вас в компании как? Сайт хоть подняли нормально, пашет?

– Не хотелось бы обижать…

– О, не рассказывайте, каша с тэгами, кривые баннеры повсюду, наобум, как перегородки в школьном туалете? И все свалено в одну кучу? ищешь что-нибудь, так потом аж глаза болят? Поп-апы! Не заводите меня, «window.open»[19], пагубнее куска яваскрипта никогда не писали, поп-апы – это ж гумбы всего веб-дизайна, надо пинками их загнать туда, откуда пришли, работа скучная, но кому-то ж надо.

– Странное вообще-то представление об «уматной и хиповой сетевой графике».

– Как бы озадачивает. В смысле, я делала, что могла, но такое ощущение почему-то, что у них к этому просто душа не лежала?

– Может, потому что веб-дизайн для них, на самом деле, не главный бизнес?

Девушка кивает, преднамеренно, словно кто-то может ее мониторить.

– Слушай, когда ты тут закончишь – кстати, я Макси…

– Дрисколл, здрасьте…

– Можно я тебе кофе возьму или что-нибудь.

– А еще лучше, тут рядом бар есть, так там «Зима» еще разливная.

Максин эдак смотрит на нее.

– Где ваша ностальгия, чувак, «Зима» – убойный напиток девяностых, ладно вам, первый круг с меня.

«Битоприемник Фабиана» родом из первых дней дот-комовского бума. Девушка за стойкой машет Дрисколл, когда та входит с Максин, и тянется к крану с «Зимой». Вскоре они устраиваются в кабинке за парой громадных кружек некогда дико популярной питейной новинки. Покамест ничего особого не происходит, хотя счастливый час не за горами, а с ним – и натиск еще одной импровизированной вечеринки розовых бумажек, коими и начал уже славиться «Битоприемник».

Дрисколл Сипухт – веб-дизайнер на фрилансе, «наверстываю по ходу, как все остальные», а также кодирует для подработки, $30 в час – она быстрая и прилежная, сарафанное радио про нее прознало, поэтому она более-менее постоянно затребована, хотя время от времени в арендном цикле случаются провалы, когда ей приходится прибегать к рассылке Винни, сиречь каталожным карточкам, рассованным рядом с мусорными контейнерами, тип-того. Иногда вечеринки в лофтах, хотя это обычно дешевого бухла ради.

Сегодня Дрисколл заглянула в «эунтуихсг. ком» в поисках плагинов-фильтров для «Фотошопа», ибо, как многие в ее поколении, приобрела тягу, уводящую всех на мусорные охоты за все более экзотическими разновидностями.

– Да надо уже самой кустом плагины писать, я даже старалась язык «Фильтро-Фабрики» освоить, не так уж трудно, почти как С, но мародерствовать проще, сегодня я себе даже качнула кой-чего у тех, кто фотошопил д-ра Зизмора.

– Этого дерматолога с младенческим личиком в подземке?

– Вообще потусторонне, да? Работа первый класс, четкость, сияние?

– И… правовая ситуация тут…

– …такова, что, если можешь пролезть, цапай и хватай. Никогда так разве не было?

– Постоянно.

– А вы где работаете?

Так, прикидывает Максин, поглядим, что получится.

– «Хэшеварзы».

– Фигассе. – Такой взгляд. – Там тоже наскоряк то и се поделывала. Хотя зацепиться на фултайм, наверно, не выйдет. Скорей получится слизать остатки банана со сливками с морды Билла Гейтса, по сравнению с ними этот блядский «Майкрософт» – чисто «Гринпис». А вас там, наверно, не видела.

– Ой, да я сама там на парттайме. Раз в неделю хожу, счета готовлю к получению.

– Если вы преданный фанат Гейбриэла Мроза, просто не обращайте на меня внимания, но – даже в том бизнесе, где надменные долбоебы норма? в радиусе мили от старины Гейба все должны ходить в ОЗК[20].

– Мне, по-моему, удалось его разок увидеть. Может. Издали? В прицеле всякий антураж, такое вот, да?

– У него неплохо получается для человека, который в последнюю минуту под проволоку нырнул.

– Это как.

– Дворовый авторитет. Все, кто влез сюда до 97-го, считаются норм, – с 97-го по 2000-й могут то так, то эдак, может, не всегда крутые, но обычно не вполне мудаки полного цикла, каких нынче видишь в бизнесе.

– А он считается крутым?

– Нет, он мудак, но из ранних. Мудак-первопроходец. Бывали когда-нибудь на этих легендарных вечеринках у «хэшеварзов»?

– Не-а. Ты?

– Было дело. В тот раз, когда они всех голых девок в грузовой лифт засунули, и все в пончиках «Кремовый Хрустик»? и когда Бритни Спирс появилась переодетая в Джея-Зи? Только оказалось, что это двойник Бритни?

– Ух, сколько я всего напропускала. Ведь знала же, не надо столько детей рожать…

– Да теперь это все равно уже история, – жмет плечами Дрисколл. – Эхо прошлого. Хоть «хэшеварзы» сейчас и нанимают, будто это 1999-й.

Хмм…

– То-то мне показалось, что я слишком много новых платежек наблюдаю. Что происходит?

– Все тот же пакт с сатаной, только крупнее. Им всегда нравилось тралить хакеров-любителей – а теперь устроили вот это, ну, это ж не просто брандмауэр с фиктивным компьютером, виртуальная корпорация, совершенно липовая, торчит приманкой для кулхацкеров, и потом за ними можно приглядывать, ждать, пока ядро почти совсем не крякнут, и тут их замести и пригрозить судом. Предложить им выбор – тянуть круглый в Рикерзе или возможность сделать следующий шаг к тому, чтобы стать «настоящим хакером». Так они выражаются.

– И ты знаешь кого-нибудь из таких?

– Несколько. Кое-кто на сделку согласился, кто-то свинтил из города. Тебя записывают на курсы в Куинзе, где ты учишь арабский и как писать на арабском литспике.

– Это… – пытаясь угадать, – чтоб на раскладке «йцукен» набирать символы, похожие на арабский? Так «хэшеварзы» что, расширяются на новый ближневосточный рынок?

– Это одна теория. Только мимо каждый день ходят гражданские, без понятия, даже если в «Старбаксе» вокруг них все экраны таким заполнены, кибервойна без пощады, 24/7, хакер с хакером, ДОС-атаки, трояны, вирусы, черви…

– А в газетах ничего не было про Россию?

– Они про кибервойну достаточно всерьез, людей готовят, тратят бюджет, но даже о России не надо так париться, как о… – сделав вид, будто курит воображаемый кальян… – наших мусульманских братьях. Вот кто истинная глобальная сила, денег – сколько надо, времени тоже. Время – вот то, что «Стоунз» считают на своей стороне, еще как. Светят неприятности. По загонам ходят сплетни, что тут громадные госзаказы США, за ними все гоняются, на Ближнем Востоке большая заваруха зреет, кое-кто в цеху говорит – Война в Заливе Два. Буш верняк хоть тут хочет папашу уделать.

Отчего Максин мгновенно перещелкивается в режим Озабоченной Мамаши, думает о своих мальчишках, которым покамест для призыва еще рано, а вот через десять лет, учитывая, что войны США склонны затягиваться, их утопчут как сельдей в бочку, вероятнее всего – такую, которая вмещает 42 галлона и ныне идет где-то по 20, 25 баксов…

– Вы норм, Макси?

– Думаю. Похоже, Мроз хочет стать следующей Империей Зла.

– Самое грустное, что сейчас кругом навалом мартышек-кодеров, которые просто не глядя прыгают прямо в мясорубку.

– Тяму не хватает? Что же стало с местью нёрдов?

Дрисколл фыркает.

– Нету никакой мести нёрдов, знаете что, в прошлом году, когда все накрылось, это означало только, что нёрды снова продули, а жокеи выиграли. Всё как всегда.

– А как же все эти миллионеры-нёрды в профжурналах?

– Витрину украшают. Техно-сектор идет на дно, нескольким компаниям удается выжить, зашибись. Но большинству-то не удается, и самыми крупными победителями оказались те, кто благословен этой старой уолл-стритовой глупостью, которая в итоге непобедима.

– Да ладно, не все ж на Уолл-стрит глупые.

– Некоторые кванты умные, но такие аналитики приходят и уходят, они просто наемные нёрды с перпендикулярным вкусом к моде. Жокеи, может, и стохастического кроссовера не признают, даже если тот за жопу укусит, но их так и тянет к процветанию, они ловят эти подрыночные ритмы, вот что нёрдов всегда на лопатки кладет, какими бы умными ни были.

Начинается счастливый час, и цена всякой нетленки снижается до $2,50. Дрисколл переходит на «Зимартини», которые в основе своей – «Зима» и водка. Максин, мурлыча блюз работящей мамаши, остается с «Зимой».

– Очень мне твоя прическа нравится, Дрисколл.

– Я сперва, как все, делала, знаете, серьезно черный, с такой короткой челкой? только мне все время хотелось быть похожей на Рейчел из «Друзей», поэтому я стала собирать эти портреты Дженнифер Энистон с веб-сайтов, из таблоидов, прочей срани.

И совсем вскоре обнаружила у себя целый ридикюль вырезанных фото и скриншотов, пошла из одного салона в другой, все больше отчаиваясь, стараясь добиться, чтоб ее собственная прическа в точности походила на ту, что у ДжЭ, – а это, как ее стало наконец озарять, гораздо легче запороть, чем воссоздать правильно, потому что даже после многих часов маниакального меланжирования волосок-к-волоску и заказного стайлинга диковинным лабораторным оборудованием из кино для гиков результат никогда не бывал лучше, чем похоже-но-без-сигары.

– Быть может, – Максин мягко, – тебе на самом деле и не нужно, типа, как это называется, быть?..

– Нет-нет! так и надо же! Я обожаю Дженнифер Энистон! Дженнифер Энистон мой эталон! на Хеллоуин? Я всегда бываю Рейчел!

– Да, но это… никак не соотносится с Брэдом Питтом или…

– А, в этом смысле, долго оно не продлится, куда ему до Джен.

– Ему… Брэду Питту.

– Поживете – увидите.

– Ладно, Дрисколл, обычно у меня побольше здравого смысла, но можно попробовать, наверное, Мёрри-с-Моррисом в Цветочном квартале? – Порывшись в сумочке в поисках завалявшейся их карточки, вернее, ну, больше похоже на 10 %-ный пригласительный купон. Эти два одержимых, однако почему-то широко сертифицированных трихолога не так давно углядели возможность в буме подражателей Дженнифер Энистон и по-тяжелому инвестируют в бигуди Сахага и то и дело сваливают на карибские курорты проводить интенсивы по цветоплетению. Их беспощадные позывы к новаторству распространяются и на другие салонные услуги.

– Нашу Мясную Лицевую сегодня, мисс Лёффлер?

– Кхм, это что.

– Вы не получали нашу рассылку? Спецпредложение всю неделю, с кожей лица чудеса творит – убоина, разумеется, свежая, пока ферменты всякие не успеют расщепиться, что скажете?

– Ну, я не…

– Чудненько! Моррис, бей… курицу!

Из заднего помещения доносится кошмарное паническое квохтанье, затем тишина. Максин тем временем откидывают назад, веки ее трепещут, как вдруг…

– Теперь просто применим вот это, – шлеп! – …мясо вот сюда, прямо на это милое, однако истощенное лицо…

– Ммфф…

– Пардон? (Полегче, Моррис!)

– Почему оно… вот так шевелится? Постойте! это что – вы кладете настоящую дохлую курицу мне на – аааххх!

– Пока еще не вполне дохлую! – игриво информирует Моррис бьющуюся Максин, а повсюду разлетаются кровь и перья.

Всякий раз, как она сюда заходит, тут что-то подобное. Всякий раз, эвакуируясь из салона, она клянется, что это последний. Но все равно не может не замечать толпы более или менее двойниц Дженнифер Энистон, что последнее время борются за время под фенами, как будто центр города – Лас-Вегас, а Дженнифер Энистон – следующий Элвис.

– Это дорого? – интересуется Дрисколл. – Что они делают?

– Это пока еще, как вы, ребята, выражаетесь, бета, поэтому, думаю, они должны предложить тебе скидку.

Толпа начала сортироваться на смесь хацкеров и хацкерских диффчонок – и корпоративных пиджей, переупакованных соответственно чьему-то представлению об экипировке для баров: эти ищут романтики или дешевую рабсилу, смотря куда вечер повернет.

– Одного элемента тут больше нет в таких количествах, – отмечает Дрисколл, – золотоискателей обоих полов, которые считали, что все эти нёрдовые миллиардеры прямщаз двинут из тубза яростно в их жизнь. И тогда-то не лучше делюзии было, а нынче даже хардкоровая техно-авантюристка вынуждена признавать, что объедки сильно постные.

Максин заметила пару мужчин у стойки, которые, похоже, на нее глазеют, или на Дрисколл, или на них обеих, с нерядовой пристальностью. Хотя трудно сказать, что тут у них нормально, эти двое прям нормальными Максин не кажутся, и дело не только в «Зиме».

Дрисколл следит за ее взглядом.

– Вы знаете вон тех парней?

– Нет, не-а. Думала, это твои знакомые.

– Они тут впервые, – вполне уверена Дрисколл, – и похожи на копов. Мне стрематься?

– Только что вспомнила, у меня ж комендантский час, – хмыкает Максин, – поэтому я пошла. А ты оставайся. Поглядим, у кого из нас они на хвосте.

– Давайте понагляднее мылом обменяемся, телефонами и прочей сранью, так хоть не так будем похожи на давних сообщников.

Выясняется, что Интересующая их Личность – Максин. Добрые вести, скверные вести, Дрисколл вроде бы детка неплохая, ей эти идиоты без надобности, а с другой стороны, теперь Максин, в дымке лимонно-лаймового алкопопа, придется пытаться их стряхивать. Она садится в такси в сторону центра, а не спальной окраины, делает вид, что передумала, к вящей досаде таксиста, и оказывается на Таймз-сквер, которой уже несколько лет предпринимала сознательные усилия избегать и по возможности к ней не приближаться. Сомнительной старой Двойки, которую она помнит по своей менее ответственной юности, больше нет. Джулиани и его дружки-застройщики, а также силы пригородной праведности вымели тут все подчистую, обдизнеили и стерилизовали – меланхолические бары, раздаточные пункты холестерина и жиров, порно-кинотеатры снесли или перестроили, неухоженных, неприютных и незащищенных вытолкнули, сбытчиков больше нет, нет шмаровозов или катал, даже деток, сачкующих в старых пинбольных галереях – все пропали. Максин не может обороть тошноту от самой возможности какого-нибудь остолбенелого консенсуса касаемо того, какой будет жизнь, что беспощадно захавает этот город, затянется Петля Ужаса, мультиплексы, моллы и гипермаркеты, в которых затариваться имеет смысл, только если у тебя есть машина и подъезд к дому, а рядом с домом в пригородах гараж. Ааахх! Они высадились, они среди нас, им на руку слов нет как, что мэр с корнями в дальних выселках и за ними – один из них.

И вот сегодня вечером они все тут, стянулись в эту возродившуюся в вере имитацию их собственной американской отчизны тут, в самой сердцевине подгнившего Большого Яблока. Смешавшись со всем этим насколько сумела, Максин наконец отыскивает укрытие в подземке, садится на Номер 1 до 59-й, пересаживается на поезд «Си», выходит у «Дакоты», вьется между японскими гостями, высыпавшими из автобуса пощелкать место покушения на Джона Леннона, и когда в следующий раз озирается, уже не видит, что за нею кто-то следит, хотя если держали ее на своих радарах еще до того, как она зашла в «Приемник», вероятно, знают, и где она живет.

6

Пицца на ужин. Что еще новенького?

– Мам, у нас в школе сегодня появилась эта совсем чокнутая дама.

– И… кто-нибудь что, вызвал копов?

– Нет, у нас было общее собрание, а она выступала. Закончила Кугельблиц когда-то еще в стародавние времена.

– Мам, а ты знала, что семья Буша ведет дела с саудовскими террористами?

– Нефтяные, в смысле.

– Наверное, это она и имела в виду, но…

– Что?

– Типа, там что-то еще. Она что-то хотела сказать, но не перед полным залом детей.

– Жалко, что я пропустила.

– Приходи на актовый день в старшие классы. Ее туда опять выступать позовут.

Зигги протягивает ей флаер с рекламой сайта под названием «Таблоид про́клятых» и автографом «Марка Келлехер».

– Эй, вы, значит, Марку видели. Та-ак. Прямо-таки – так-так. – Она узнает это имя, как не узнать, Марка Келлехер – теща Гейбриэла Мроза для начала, ее дочь Талит и Мроз женихались еще в колледже. Может, в Карнеги-Меллоне. Поговаривают, развилось последующее охлаждение, pari passu[21] с ростом доходов миллиардера, несомненно. Максин, разумеется, это все никак не касается, хоть она и знает, что сама Марка в разводе и кроме Талит у нее еще двое детей, оба мальчики, один – какой-то функционер ИТ[22] в Калифорнии, а другой отправился в Катманду и с тех пор – открыточный кочевник.

Марка и Максин знакомы еще с кооперативного неистовства десяти-пятнадцатилетней давности, когда домовладельцы возвращались к былому атавизму и применяли гестаповские методы, чтобы вынудить легитимных жильцов съехать. Деньги, ими предлагаемые, были возмутительно малы, но некоторые жильцы на них велись. А к тем, кто не, отношение было другое. Двери квартир снимались для «текущего ремонта», не вывозился мусор, цепные псы, наемные громилы, поп восьмидесятых будь здоров громко. Максин заметила Марку в пикете соседей-оводов, старых леваков, организаторов борьбы за права жильцов и тому подобных, перед зданием на Колумбе, где все ждали появления гигантской надувной крысы профсоюза. Лозунги на плакатах у пикета включали: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, КРЫСЫ, – СЕМЬЯ ДОМОХОЗЯИНА» и «КООП – КРОВОЖАДНЫЕ ОСКОРБИТЕЛЬНЫЕ ОТТАЛКИВАЮЩИЕ ПРАКТИКИ». Колумбийцы без документов выносили мебель и домашнее имущество, стараясь не обращать внимания на эмоциональное волнение. Марка прижала бригадира-англо к грузовику и в выражениях не стеснялась. Она была стройна, рыжие волосы до плеч с пробором посередине, забранные потом в сетку, как выяснилось – из гардероба причесочных ретро-аксессуаров, что на районе стали ее коронкой. В тот конкретный день конца зимы сетка была алой, а лицо Марки показалось Максин серебристым по краям, вроде какой-то антикварной фотографии.

Максин нащупывала возможность с нею заговорить, но тут появился домовладелец, некто д-р Сэмюэл Крихман, пластический хирург на покое, вместе с небольшой ватагой наследников и правопреемников.

– Ах ты, жалкий, алчный старый ублюдок, – бодро приветствовала его Марка. – И ты осмеливаешься сюда свою рожу казать.

– Пизда уродливая, – ответствовал доброжелательный патриарх, – в моей профессии к такой роже и близко никто не подойдет, что это за сука, уберите ее нахуй отсюда. – Правнук-другой сделал шаг вперед, в готовности подчиниться.

Из сумочки Марка вынула 24-унцевый баллончик чистящего средства для духовок «Легко-Слезай» и принялась им потряхивать.

– Спросите у видного медика, что щелок делает с лицами, детки.

– Вызывайте копов, – приказал д-р Крихман. Некоторые элементы пикета подошли ближе и принялись обсуждать разные вопросы со свитой Крихмана. Случилось сколько-то, ну, дискуссионной жестикуляции, вплоть до непроизвольного контакта, который «Почта» в напечатанном ими очерке могла слегка приукрасить. Появились копы. Свет мерк, дедлайны приближались, и толпа стала редеть.

– Ночью мы не пикетируем, – сказала Максин Марка, – лично мне очень не хочется уходить с рубежа, но, с другой стороны, примерно сейчас я бы не прочь выпить.

Ближайшим баром был «Старый Хрен», технически ирландский, хоть один-два престарелых голубых брита и могли нечасто в него заглянуть. Под выпивкой Марка имела в виду «Папу Добля», который бармен Эктор, ранее замеченный лишь в нацеживании пива и начислении порций, сконструировал для Марки так, будто занимался этим всю неделю. Максин себе тоже такой взяла, чисто за компанию.

Они выяснили, что все это время жили всего в нескольких кварталах друг от друга, Марка – с конца пятидесятых, когда англов этого района терроризировали пуэрториканские банды, и после заката восточнее Бродуэя никто не захаживал, да и днем отыскивались такие, кто ездил с Сентрал-Парк-Уэста на Бродуэй городским автобусом. Она терпеть не могла Линколн-Центр, ради которого снесли целый район и выдрали с корнем 7000 семейств boricua лишь потому, что англы, кому насрать вообще-то на Высокую Культуру, боялись детишек этих людей.

– Леонард Бернстайн написал об этом мюзикл, не «Уэстсайдскую историю» – другой, где Роберт Мозес поет:

Выставьте этих пуэрто– Риканцев на Улицу – Тут просто Трущобы, Снесите тут всьо-о-о!

Пронзительным бродуэйским тенором, до того достоверным, что у Максин в желудке скисает выпитое.

– Им даже хуцпы достало на самом деле снимать «Уэстсайдскую», блядь, «историю» в тех же кварталах, которые сами уничтожали. Культура, простите, Херманн Гёринг был прав, как только слышишь это слово, проверь стрелковое оружие. Культура притягивает к себе худшие позывы богатых, у нее нет чести, она сама напрашивается на субурбанизирование и растление.

– Вам бы с моими родителями как-нибудь познакомиться. К Линколн-Центру никаких теплых чувств, зато от Мета их за уши не оттянешь.

– Шутите, Элейн, Эрни – мы сто лет знакомы, на одни демонстрации ходили.

– Моя мать ходила на демонстрации? За что – скидки где-нибудь?

– Никарагуа, – без веселья, – Сальвадор. Роналд Рейх-Ганс и его дружочки.

То был период, когда Максин жила дома, доучивалась на степень, ускользая по выходным в безмозглость клубных наркотиков и лишь изредка замечая, что Элейн и Эрни, похоже, что-то гнетет. Только много лет спустя им стало как-то ловчее поделиться воспоминаниями о пластиковых наручниках, перечном газе, немаркированных фургонах, Бравых, занятых тем, что у копов получается лучше всего.

– Снова превратив меня в Бесчувственную Дочь. Должно быть, нащупали какую-то наводку, некий изъян моего характера.

– Может, они просто пытались уберечь вас от неприятностей, – сказала Марка.

– Могли бы с собой позвать, я б им тылы прикрывала.

– Начать никогда не поздно, бог свидетель – дел еще полно, думаете, что-то изменилось? размечтались. Ебаным фашистам, которые всем тут заправляют, по-прежнему нужно, чтобы расы ненавидели друг друга, именно так они не дают зарплатам расти, аренде падать, всей власти не выходить за Ист-Сайд, чтобы все оставалось уродским и безмозглым, как им нравится.

– Да, припоминаю, – говорит теперь Максин мальчикам, – Марка всегда была как бы… в политике?

Она цепляет самоклейку к своему календарю, чтобы не забыть сходить на выпуск и поглядеть, что нынче поделывает старая бешеная псина в волосяной сетке.

Докладывает Редж. Он повидался со своим башковитым ИТэшником Эриком Дальполем, который рыскал в ПодСетье, искал секреты «хэшеварзов».

– Скажи мне, что такое Альтман-Зед?

– Формула, по которой предсказывают, обанкротится ли компания, скажем, за следующие два года. В нее подставляешь цифры и смотришь, чтобы значение z было меньше примерно 2,7.

– Эрик нашел целую папку проработок Альтман-Зед, через которые Мроз гонял разные мелкие дот-комы.

– С расчетом на… что, приобретение?

Уклончивые зенки.

– Эй, я тут просто осведомитель.

– Этот парнишка тебе какие-нибудь показывал?

– Онлайн мы с ним много не встречаемся, такой он параноик, – ага, кто бы говорил, – он любит встречаться лично и только в подземке.

Сегодня безумный белый святоша в одном конце вагона состязался с черной капеллой в другом. Условия идеальные.

– Кой-чего тебе принес. – Редж подсовывает диск. – Мне поручено тебе передать, что он благословен Линусом лично, пингвиньими ссаками.

– Это чтоб меня сейчас совесть мучила, да?

– Конечно, это не повредит.

– Я занимаюсь, Редж. Мне просто не очень уютно.

– Лучше ты, а не я, если честно – мне бы кохонес не хватило. – Оказалось, это нырок в странные глубины, как из пушки ядро. Эрик пользуется компьютером в том месте, где подрабатывает, – крупной корпорации без достойных упоминания ИТ-прихватов, посреди кризиса, которого никто не предвидел. Что-то немного не так. Всякий раз, выныривая из ПодСетья, он чуть больше стремается, либо так кажется тем, кто сидит в соседних загонах, хотя там столько народу проводит свои часы в серверной, нюхтарят «халон» из огнетушителей, что им может не хватать перспективы.

Ситуация не настолько прямолинейна, как Эрик, видимо, надеялся. Шифрование затейливо, если не до безумия серьезно. Хотя Редж тешил себя фантазиями наскоряк метнуться туда-сюда, Эрик обнаружил, что клерки в этом «7-Одиннадцати» ходят со штурмовыми винтовками в полностью автоматическом режиме.

– Все время сталкиваюсь с этим темным архивом, заперт весь плотно, нипочем не скажешь, что туда сложено, пока не крякну.

– Ограниченный доступ, говоришь.

– Мысль в том, чтобы обеспечить безотказность на случай аварии, естественной или антропогенной, можно спрятать архив на избыточных серверах в каких-то удаленных местах, надеясь, что хотя бы один выживет, если только не настанет конец света.

– В известном нам виде.

– Если желаешь радостно почирикать, наверно.

– Мроз ждет аварии?

– Вероятнее, просто не хочет к чему-то подпускать пытливые умы. – Поначалу тактика Эрика была сделать вид, что это кулхацкер развлекается, поглядеть, выйдет ли проникнуть через «Задний проход», а затем установить сервер НетБас. Тут же пришло сообщение на литспике в том смысле, что «Поздравляем нуб ты думаешь проник но проник ты в мир глубокого дерьмища». Что-то в стилистике ответа зацепило глаз Эрика. Почему их система безопасности озаботилась так персонализировать ответ? Почему не просто короткое и бюрократическое вроде «Доступ запрещен»? Что-то – быть может, всего лишь добродушный наезд – напомнило ему хакеров постарше, еще из девяностых.

Они с ним играются? Каково с ними играть-то будет? Эрик прикинул: если от него ожидается, что он станет вынюхивать тут, словно какая-то пакетная мартышка, ему придется сделать вид, будто он не в курсе, до чего они тут все в тяжелом режиме или даже кто эти ребята вообще. Поэтому для начала он давай долбиться в пароль, словно он что-то олдскульное типа «мелкомягкого» ЛМ-хэша, который крякнуть даже ретарды могут. На что Защита ему отвечает, опять литспиком: «Нуб ты соображаешь на кого залупу поднял?»

К этому момент Редж с Эриком уже посреди Бруклина, ду-уоп и декламация «Библии» давно вышли. Эрик изготовился драпать.

– Ты там все время туда-сюда, Редж, когда-нибудь напарывался на кого-нить из их безопасности?

– Слух был, что Гейбриэл Мроз этим отделом сам рулит. Была там вроде какая-то история. Кто-то живой терминал в ящик стола сунул и забыл ему сказать.

– Забыл.

– Никто и охнуть не успел, как бесплатно выложили всякие закрытые исходники. Фиксили несколько месяцев, это им стоило крупного контракта с военным флотом.

– А неосторожный сотрудник?

– Исчез. Все это фольклор компании, сам понимаешь.

– Успокаивает.

Не опаснее партии в шахматы, как представляется Реджу. Защита, отход, хитрость. Если не съём в парке, где твой противник становится буйным психопатом без предупреждения, конечно.

– Паранойя, что не, Эрик все равно заинтригован, – Редж докладывает Максин. – Доперло, что это может оказаться чем-то вроде вступительного экзамена. Если на другом конце – сам Отмороженный, если Эрик окажется годен, возможно, его впустят. Может, надо ему советовать, чтоб уносил ноги.

– Я слышала, там такая тактика найма, возможно, стоит ему сказать. Меж тем, Редж, что-то в голосе у тебя намного меньше восторга насчет твоего проекта.

– На самом деле это ты зов побережья слышишь, я даже не знаю, что я теперь с этим вообще уже делаю.

Ой-ёй. Интуиционная тревога. Максин, конечно, это не касается, но:

– Экс.

– Тут тот же самый блюзец, ничего существенного. Только теперь она и муженек – они вместе производят шум насчет переезда в Сиэттл. Не знаю, он какая-то корпоративная шишка. Вице-Президент по Ректальным Неудобствам.

– Ай, Редж. Прости. В старых мыльных операх «переводом в Сиэттл» шифровалось вычеркивание из сценария. Я раньше вообще думала, «Амазон», «Майкрософт», все они начаты какими-то вымышленными обмылками.

– Я все жду, когда следующий гвоздь забьют, миленькая открыточка от Грейси с объявлением: «Ура! мы беременны!» Как раз где-то теперь и должно случиться, правда? Так не томила б хоть уже.

– И ты с этим норм?

– Лучше какого-нибудь урода, который считает моих детей своими. Отчего у меня кошмары. Буквально. Типа он же может оказаться, блядь, извращенцем.

– Ладно тебе, Редж.

– Что. Такое же бывает.

– Перебор с семейным телевидением, для мозгов неполезно, лучше смотри ночные мультики.

– Ой, хватит, как мне, по-твоему, с этим справляться?

– Такое ты из головы не можешь просто выкинуть, похоже.

– Вообще-то я имел в виду более упреждающий подход?

– Ох нет, Редж. Ты ж не…

– Ствол ношу? Пистон уебку в жопу вставить, зашибись фантазия, а… но Грейси, наверно, со мной больше разговаривать не будет. Девчонки тоже.

– Хмм, думаю, нет.

– Кроме того, думал цапнуть и драпать, это мне тоже не по карману. Рано или поздно придется устраиваться на работу, номер соцстраха – и меня опять замели, опять адвокаты впутались в остатки моей жизни. И старушка Хаер-Торчком по-любому девчонок себе пригреет, а мне навсегда запретят с ними даже видеться. Поэтому в последнее время я чего думаю – может, лучше отъехать туда и вести себя смирно.

– Ага, и… они тебя там ждут?

– Может, сперва найду работу, потом всем сюрприз устрою. Просто не хочется, чтоб ты обо мне слишком плохо думала. Я знаю, выглядит так, будто я от чего-то сбегаю, но на деле-то я сбегал как раз в Нью-Йорке, а теперь между мной и моими детками будет примерно целый континент. Слишком далеко.

У Максин в обычае, проверяя мелкие стартапы вроде «эунтуихсг. ком», также поглядывать, какие у них инвесторы в кадре. Если кто-то способен терять деньги, всегда есть шанс, для облегчения выхлопа аварийки или чего угодно, что они захотят нанять Максин. В связи с «эунтуихсг. ком» все время всплывает название ВК где-то в ЮХе[23], который ведет дела как «Фонарный народ». Как в «Не переставай верить», воображает Максин. В списке клиентов – совпадение, несомненно – также случайно фигурируют «хэшеварзы».

«Фонарный народ» размещается в переоборудованной фабрике с чугунным фасадом несколько в стороне от главных маршрутов шопинга по ЮХе. Кармическое эхо потогонной эпохи давно заглажено переносными звукопоглотителями, ширмами и ковровым покрытием, перешло в нейтральную тишь без привидений. Бадди Найтингейл, сидящий в спектре нерешительных морских волн, нарциссов и фуксий, рабочих станций из шлифованного металла, разработанных на заказ Зуи Чу, кое-где подчеркнутых начальственными креслами Отто Цапфа из черной кожи.

Спросить его, Рокуэлл «Роки» Тэкнез объяснил бы, что утрата гласной на конце его фамилии была ценой гладкости и ритмичности в бизнесе, как слова в опере. На самом деле он считал, что так фамилия будет звучать больше англо, хотя ради особых посетителей, среди коих сегодня, похоже, Максин, его, как известно, полярность может вдруг перемкнуть, и он снова становится неискренне этничен.

– Эй! Пъездь че не хътиде? Самвидж сыйдзомыпердзам?

– Спасибо, но я только что…

– Самвидж сыйдзомыпердзам моей маммы.

– Ну, мистер Тэкнез, все зависит. Вы имеете в виду, что это рецепт вашей матери? или это, типа, ее личный сэндвич с яйцом и перцем, который она зачем-то держит вот в этой креденце, а не в холодильнике, где ему самое место? – На занятиях с Шоном Максин обучилась экзотическому азиатскому методу, известному как «Ложноядение», поэтому, если дойдет до дела, ей придется лишь делать вид, будто она ест сэндвич с яйцом и перцем, который, несмотря на достоверную наружность, мог быть отравлен почти чем угодно.

– Этъ ниджё! – снова схватив предмет, как теперь уже заметно, неестественно колышущийся. – Пластмасса! – швыряя его в ящик стола.

– Трудновато жевать.

– Вы лапуся, Макси, норм, если я буду вас так звать, Макси?

– Конечно. Норм, если вас я не буду звать Роки?

– Ваш выбор, спешки нет, – внезапно, на миг, Кэри Грант. Что? Где-то по периметру Максин подрагивают и начинают слежение давно не задействованные антенны.

Он берет трубку.

– Придерживай мои звонки, ОК? Что? Говори давай… Не. Не, тащить за собой – это в цементе отлито. Весь храповик, может, и срастется, но про это поговори с Клубнем. – Отбился, вызвал файл на экран. – Ладно. Это про дот-ком «эунтуихсг», что недавно кверху брюхом всплыл.

– Для которого вы служите, или мне следует сказать служили, ВК.

– Ну, мы им Серию А провели. С тех пор пытаемся перетечь скорее в мезонинную позицию, ранние стадии слишком уж легки, самая трудность, – деловито стуча клавишами, – начинается при структуризации траншей… оценка компании, когда действуешь по принципу Уэйна Грецки – где будет шайба, а не где она сейчас, понимаете, о чем я.

– А как насчет того, где она была?

Щурясь в экран:

– Какаем мы усердно, а потому храним ежедневные логи, все оно архивируется, впечатления, надежды и страхи… Похоже, что… еще когда эти ребята собирали соглашение об основных условиях, они слишком уж щепетильно относились к предпочтениям ликвидации. Затянулось дольше, чем следовало. Мы добились одного к одному лишь по крохотной позиции, поэтому… не хотел бы совать нос, но почему вы именно на нас с этим налетели?

– Вас расстраивает нежеланное внимание, мистер Тэкнез?

– Мы ж тут не акулы-ростовщики. Гляньте вон на ту полку.

Она глядит.

– У вас… в компании кегельбанная команда.

– Профессиональные призы, Максин. После той штуки с повесткой Уэллза в 98-м? тогда-то звоночек для нас и прозвенел, – искренне, как жертва на ток-шоу, – мы все отправились в ретрит на озеро Джордж, тотально поделились своими чувствами, проголосовали все, очистились от скверны, те дни для нас уже в прошлом.

– Поздравляю. Обрести нравственное измерение – всегда плюс. Может, тогда вам легче будет оценить некоторые забавные цифры, что я обнаружила.

Она излагает ему нестыковки в кривой Бенфорда у «хэшеварзов».

– Среди получателей этих подозрительных издержек выделяется «эунтуихсг. ком». Странно то, что после ликвидации компании выплачиваемые суммы резко растут до еще большей щедрости, и все, похоже, исчезает в какой-то офшор.

– Ебаный Гейбриэл Мроз.

– В смысле, простите?

– Вот что в корках на этого парня: он берет позицию, обычно меньше пяти процентов, в каждом из всего портфеля стартапов, которые, как он знает, потому что прогнал их через Альтман-Зед, обанкротятся в краткосрочной перспективе. Использует их как оболочки для фондов, которые хочет неприметно перемещать. «эунтуихсг. ком», похоже, как раз из таких вот. Куда и зачем, поневоле задумаешься, а?

– Над этим мы работаем.

– Ничего, если я спрошу, кто вас этим озадачил?

– Тот, кто сам предпочел бы не ввязываться. Меж тем по списку ваших клиентов я вижу, что еще вы ведете какие-то дела с Гейбриэлом Мрозом.

– Не я непосредственно – уже какое-то время.

– Никакого шмузинга со Мрозом ни в каким светском смысле? вы и, возможно, даже… – поведя головой на фотографию в рамке у Роки на столе.

– Звать Корнелия, – кивает Роки.

Максин машет картинке.

– Здрассьте вам.

– Не только красотка, как видите, но и элегантная хозяйка старой школы. Любым светским задачам под стать.

– А Гейбриэл Мроз, он… озадачивает?

– Ладно, обедали вместе, разок. Может, два. Такие точки в Ист-Сайде, где подходит человек с теркой и трюфелем, засыпает им тебе всю еду, пока не скажешь хватит? На шампани винтажные даты, тому подобное – со стариной Гейбом все дело всегда в цене… Никого из них не видел с, может, прошлого лета в Хэмптонах.

– Хэмптоны. Еще бы. – Блистающая крысиная нора и летняя дача всех богатых и знаменитых Америки, а также огромного сезонного притока яппо-соискателей. Половина дел Максин рано или поздно подбирается к чьей-нибудь нужде в нездоровой хэмптонской фантазии, которая ныне уже сильно перевалила за срок хранения, если вдруг кто-то не заметил.

– Скорее Монток. Даже не на берегу, в лесной глуши.

– Так ваши тропки…

– Время от времени пересекаются, еще бы, пару раз в «АНБ»[24], энчилады в «Синем попугае», но Мрозы нынче крутятся совсем в других кругах.

– А я-то прикидывала, они хотя бы на Фёрзер-лейн.

Шмыг плечами.

– Даже на Южном Зубце, как мне жена сообщает, деньгам вроде Мрозовых сопротивляются до сих пор. Одно дело построить дом с фундаментом в песке, ну да, и совсем другое – заплатить за него деньгами, в реальность которых не все верят.

– Прям по «И-Цзин».

– Она заметила. – Снова полуозорной взгляд.

А, ха:

– А яхта, как насчет яхты, у них есть яхта?

– Может, арендуют.

– Океанская?

– Я вам что, Моби-Дик? Если так интересно, поезжайте да сами гляньте.

– Ну да, щас, а кто за тачку платить будет, а суточные, понимаете меня.

– Что. Вы это на авось делаете?

– Пока тут полтора бакса на метро, это я, вероятно, покрою. А дальше…

– Не должно стать преградой. – Сняв трубку. – Да Лупита, mi amor[25], ты не могла бы, пожалуйста, выписать чек на… э, – вздев брови Максин, которая жмет плечами и показывает пятерню, – пять тысяч долларов США, на имя…

– Сотен, – вздыхает Максин, – пять сотен, ёксель, ладно, это сильно, но этого хватит, только чтоб ярлык завести. Не беспокойтесь, в следующем счете-фактуре можете быть Доналдом Трампом или кем угодно, ОК?

– Просто пытаюсь помочь, я ж не виноват, что я парень щедрый и последнюю рубаху готов, ну? Давайте хоть обедом вас угощу?

Она рискует глянуть ему в лицо, ну и конечно же – сиянье Кэри Гранта, Заинтересованная Улыбка. Аахх! Что бы стала делать Ингрид Бергман, Грейс Келли?

– Я даже не знаю… – Вообще-то все она знает, потому что у нее в мозгу эта встроенная функция ускоренной перемотки, которая способна засекать ее, день или два спустя, у зеркала, глаза злые: «Ну и какого хуя ты себе думала?» – и в данный момент эта мигалка сообщает: «Сигнал Отсутствует». Хмм. Может, просто от того, что какой-нибудь обед ей бы не помешал.

Они заходят за угол в «Итальянскую кухню Энрико», коя, как Максин припоминает, удостоилась неких восторгов у Загата, и находят столик. Максин направляется к дамскому туалету, а по пути обратно, вообще-то еще даже не выйдя из него, слышит, как Роки и официант спорят.

– Нет, – Роки с некоторым злорадством, которое Максин замечала у отдельных детей, – не «пас-та э фа-джо-ли», мне кажется, я сказал «пастафазул».

– Сэр, если вы посмотрите в меню, там ясно написано, – любезно тыча в каждое слово, – «паста, э, фаджоли»?

Роки пялится на палец официанта, прикидывая, как лучше будет отделить его от ладони.

– Но я разве не разумный человек, а? разумный, конечно, давайте обратимся к классическому источнику, скажите мне, детка, неужели Дин Мартин поет «Когда у звезд раздолье / Словно паста э фаджоли»? нет. Нет, он поет вот как…

Максин тихонько садится, следя за частотой своих мыргов, а Роки, отнюдь не sotto voce[26], а вполне в тон, осуществляет свою пародию на Дина Мартина. Хозяин Марко высовывается из кухни:

– А, это вы. Che si dice?[27]

– Объясните новенькому?

– Он вам мешает? пять минут, он в мусорке с ракушками от скунджилли.

– Может, для него просто орфографию в меню поправить?

– Уверены? Для этого надо в компьютер залезть. Проще его шлепнуть.

Официант, чье образование включает в себя пару серий «Сопрано», сообразив, что тут к чему, не отсвечивает, стараясь не слишком вращать глазами.

Максин в итоге оказывается с домашними строццапрети с куриной печенкой, а Роки выбирает оссо буко.

– Эй, а вино какое?

– Что скажете о «Тиньянелло» 71-го?.. хотя с другой стороны, умников тут столько, что, может, просто чутка стар-доброго, э, «Неро д’Авола»? маленький стаканчик?

– Читаете мои мысли. – Не особо вперился в кусачее супертосканское, но глаза несколько взблеснули, а это она, быть может, и намеревалась спровоцировать. И с чего бы такое, еще раз?

Звонит мобильный Роки, в рингтоне Максин распознает «Una furtiva lagrima»[28].

– Послушай, дорогуша, ситуация вот какая… Постой… Un gazz[29], я тут с роботом разговариваю, да? Еще раз. Вот! не-а! как оно ничего? ты как давно уже робот… выгодная работа? Ты часом не еврей? Ну, типа в тринадцать лет тебе родители бот-мицву не устраивали?

Максин проматывает глазами потолок.

– Мистер Тэкнез. Ничего, если я кое-что спрошу? Из чисто профессионального интереса – начальные инвестиции для «хэшеварзов», вы, случайно, не знаете, кто их вложил первым?

– Спекуляция в то время шла оживленно, – вспоминает Роки, – обычные подозреваемые, «Грейлок», «Утюг», Юнион-сквер, хотя на самом деле никто не в курсе. Большой темный секрет. Мог быть кто угодно, у кого хватит ресурсов об этом помалкивать. Даже какой-нибудь банк. А что?

– Пытаюсь сузить охват. Ангельские деньги, какой-нибудь правый эксцентрик с особняком в Солнечном поясе с центральным кондиционером? Или более ведомственный тип зла?

– Постойте – что это вы пытаетесь намекнуть, как сказала бы моя жена?

– Что, публика, с вами, – Максин невозмутимо, – и вашими давними связями с ВСП[30]…

– Мы, публика, быльем поросли, Счастливчик Лучано, УСС[31], я вас умоляю. Не стоит уже об этом.

– Никаких этнических инсинуаций, конечно, не предполагалось.

– Мне стоит вспомнить Длинного Звильмана? Добро пожаловать в «Фонарный народ», – подняв стакан и слегка пристукнув им по ее стакану.

Ей слышно, как в сумочке над ней смеется пока еще не депонированный чек, словно ей устроили великолепный розыгрыш.

«Неро д’Авола», с другой стороны, вовсе не плох. Максин дружелюбно кивает.

– Давайте подождем моего счета.

7

Максин наконец однажды вечером добирается до Вырвы – поглядеть на широко-желанное, однако скверно-определенное приложение ПодБытие, а с собой взяла Отиса, который тут же исчезает с Фионой к ней в комнату, где вместе с перенаселением Бобовых Бэбиков она держит «Молл Мелани», который Отиса странным образом заинтриговывает. Сама Мелани – полумасштабная Барби с золотой кредитной карточкой, которую тратит на одежду, макияж, прически и прочие потребности, хотя тайная личность, которую Отис и Фиона ей придали, несколько темнее и требует быстрых перемен костюма. В пассаже есть фонтан, пиццерия, банкомат, а самое главное – эскалатор, который очень пригождается в сценариях с перестрелками, ибо Отис ввел в пригородную девочковую идиллию несколько четырех-с-половиной-дюймовых героев, многие – из мультипликационной передачи «Жемчуг дракона Зед», включая Принца Вегету, Гоку и Гохана, Зарбона и прочих. Сценарии тяготеют к нападениям с применением насилия, террористическим налетам с шоплифтингом и сбиванию яппов с панталыку, а каждое подобное деяние заканчивается повсеместным уничтожением пассажа, по преимуществу – от рук альтер-эго Фионы, одноименной Мелани, в плащ-накидке и ремнях с боезапасом, самолично. Посреди яростно воображаемых дыма и разрушений, повсюду горизонтально разбросаны пластиковые тела общего назначения в разобранном состоянии, Отис и Фиона закругляют каждую серию, стукаясь ладошками и исполняя гвоздь рекламного ролика «Молла Мелани»: «В пассаже оттяжно».

Партнер Дастина Лукас, живущий в Трайбеке, сегодня вечером является с небольшим опозданием, поскольку через пол-Бруклина гонялся за своим дилером, взыскуя некой ныне пресловутой травы, известной под названием «Крушение поезда», в зеленой футболке, светящейся в темноте и гласящей «БИТЛ», что Максин поначалу принимает за фанатскую преданность группе или, возможно, усеченную анаграмму «БЛИТЬ», но потом узнает, что у юниксоидов это значит «Бери исходный текст, Люк».

– Не знаем, что Вырва понарассказала тебе про ПодБытие, – грит Дастин, – оно пока еще бета, поэтому не удивляйся, если время от времени будет криво.

– Должна вас предупредить, у меня такое не очень получается, детей доводит до белого каления, мы играем в «Супер-Марио» и по мне все время гумбы скачут.

– Это не игра, – наставляет ее Лукас.

– Хотя предшественники у нее – в игровой области, – делает сноску Дастин, – как клоны МУДов[32], что стали выходить в сеть еще в восьмидесятых, где главным образом текст. Мы с Лукасом подросли аккурат к «Вермишели»[33], поняли, что графики у нас может быть, сколько захотим, поэтому так и сделали, вернее – Лукас сделал.

– Только оболочку, – Лукас скромно, – влияния очевидны, Нео-Токио из «Акиры», «Призрак в доспехах», «Стальная броня» Хидэо Кодзимы или же, как он известен у меня в норе, Бога.

– Чем дальше внутрь, переходя от одного узла к другому, визуалку, которую ты, как тебе кажется, видишь, грузят юзеры со всего света. Все бесплатно. Хакерская этика. Каждый вносит свою лепту, потом просто исчезает без спасиба. Накидывая тем самым лишний покров иллюзии. Ты же знаешь, что такое аватар, правильно?

– Еще бы, мне как-то прописывали, но меня от них всегда немного, я не знаю, тошнит?

– В виртуальной реальности, – начинает объяснять Лукас, – это трехмерное изображение, которое выбираешь, чтобы представляло тебя…

– Ну да, вообще-то в доме всегда полно геймеров, но кто-то мне говорил еще, что в индуизме аватар значит воплощение. И вот мне интересно – когда переходишь с этой стороны экрана в виртуальную реальность, это как умирать и перерождаться, понимаешь, к чему я клоню?

– Это код, – Дастин слегка, может, сбит с толку, – ты только не забывай, его написала пара гиков на холодной пицце и теплой «Встряске», всю ночь не спали, не вполне на «Вермишели», но на чем-то гипермутированном из нее, вот и ‘сё.

– Они в метафизике не шарят, – Вырва сверкает Максин улыбой, заметно не дотягивающей до нежного изумления. Должно быть, ей такого много перепадает.

Дастин и Лукас познакомились в Стэнфорде. Все время сталкивались друг с другом в плотном радиусе от Корпуса Маргарет Джекс, где в те дни размещался факультет Компьютерных Наук, отчего он был ласкательно известен как «Маргинальные Хаксы». Они первобытно прокорчились вместе одну неделю заключительных экзаменов за другой, а когда наконец выпустились, у них в активе была не одна неделя паломничеств туда-сюда по Сэнд-Хилл-роуд, где они впаривали свои презентации венчурным фирмам, что выстроились вдоль этой вскоре ставшей легендарной транспортной артерии, на досуге спорили, тряслись от сценического страха перед встречей либо же, твердо решив быть в дзене, просто сидели в автомобильных пробках, типичных для той эпохи, и наслаждались растительностью. Как-то раз они свернули не туда и оказались посреди ежегодного Сэнд-Хиллского Драндулетного Дерби. Все обочины были заставлены тюками сена, а зрители, числом доходившие до пяти знаков, разглядывали полную улицу самопальных гонщиков, несшихся вниз по склону на максимальной скорости к Стэнфордской башне вдалеке, приводясь в движение предположительно лишь силой земного тяготения.

– Вон пацан только что выкатился в тачке, как космический корабль пятидесятых, – сказал Дастин.

– Это не пацан, – сказал Лукас.

– Ну, я знаю, это не тот чувак Иэн Долгочерп? ВК, с которым мы на прошлой неделе обедали? глушит «фернет-бранки» и запивает имбирными элями? – Еще одно их прискорбное обеденное свидание. Вероятнее всего – в «Иль Форнайо» в отеле «Садовый двор» в Пало-Альто, хотя ни тот ни другой не могли уже припомнить точно, все как бы набрались. К концу действия Долгочерп на самом деле начал выписывать чек, но, похоже, не сумел остановиться с нулями, которые вскоре сбежали с края документа и вылетели на скатерть, где немного погодя голова венчурного капиталиста со стуком и упокоилась.

Лукас украдкой потянулся к чековой книжке и увидел, что Дастин намылился к выходу.

– Постой, эй, может, кто-нибудь сможет это обналичить, ты куда?

– Сам же знаешь, что будет, когда он проснется. Застрянем тут еще платить за обед, который нам не по карману.

Не самый достойный миг у них случился. Официанты принялись настоятельно верещать в микрофончики на лацканах. Пляжно-загорелые техно-лапуси за дальними столиками, что сканировали их с интересом, когда они вошли, теперь, нахмурившись, отвернулись. Свирепые уборщики посуды обливали их недоеденным супом, когда они спешили мимо. Лайдак на парковке кратко вознамерился царапнуть ключиком тачку Дастина, но предпочел на нее плюнуть.

– Наверное, могло быть и хуже, – заметил Лукас, как только они оказались в безопасности на 280-й.

– Старина Иэн точно будет недоволен.

Ну и вот он тут в гонке драндулетов, идеальная для них возможность выяснить, каково же ему было, а партнеры лишь ныкались все глубже под торпеду. Думали, научены запугиванием, но в тот момент они еще ни с кем из нью-йоркских финансистов не сталкивались.

Максин может себе представить. Кремниевый переулок в девяностых предоставлял ревизорам по борьбе с мошенничествами работы более чем достаточно. Деньги в игре, особенно где-то после 1995-го, были ошеломительные, и как уж тут ждать, что некоторые элементы сообщества жуликов не кинутся хотя бы на их часть, особенно кадровое руководство, часто путавшее изобретение компьютеризованных платежных ведомостей с лицензией на воровство. Если этому поколению аферистов время от времени и недоставало навыков ИТ, нехватку эту они компенсировали в сфере социотехники, и многие антрепренёрды, будучи доверчивыми душами, на это попались. Но иногда грань между разводящим и разводимым рушилась. Максин не могла не замечать: при оценке акций некоторых стартапов, интересных главным образом безумцам, разницы может и не быть. Как бизнес-план, зависящий от веры в «сетевой эффект», что когда-нибудь подействует, отличается от небесно-манных фантазий, известных под названием «схема Понци»? Бывало, венчурные капиталисты, чьей ненасытности боялись по всей индустрии, всплывали после презентаций с раскрытыми бумажниками и вытекающими глазами, ибо их обработали видео-роликами нёрдовского изготовления с подсознательными сообщениями и звуковыми дорожками, состоящими из ремикшированного старья, что нажимало больше кнопок, чем наспидованный маньяк с «Нинтендо 64». Кто тут невиннее?

Сканируя Дастина и Лукаса на предмет духовного вредоносного ПО[34], Максин, чье знакомство с гик-пространством после техно-бума сильно расширилось, хоть и не стало сколько-нибудь полным, обнаружила, что даже по расслабленным определениям нынешнего времени партнеры смотрятся легитимными, а то и прямо-таки невинными. Может, все дело в Калифорнии, откуда полагается происходить настоящим нёрдам, меж тем как на этом побережье видишь только пиджаков, которые мониторят, что сработает, а что нет, и пытаются скопировать новейшую горячую идею. Но всех, кому достает авантюризма, чтобы перевести свой бизнес оттуда в Нью-Йорк, следует предупредить – для Максин будет непрофессионально, не так ли, не поделиться тем, что она знает обо всем диапазоне краж в родном городе. Почему с этими парнями она и ловила себя на том, что все время скользит между Полезным Аборигеном и более зловещей версией, квечом, грозящим ложкой источником бесплатных советов, – она живет в ужасе, что совсем превратится вот в это вот, известное в сих местах под названием Еврейской Мамочки.

Ну, как выясняется, страху нет – на самом деле Лукас и Дастин плюшки сообразительней, чем гёрлскауты, которых Максин себе рисовала. Где-то еще в Долине, средь тех апельсиновых рощ, мимоходом замещенных техно-парками, с ними случилось ша́ровое прозрение насчет Калифорнии супротив Нью-Йорка – Вырва считает, может, скорее шаровое, чем прозрение, – как-то связанное с переизбытком солнца, самообманом, байбачеством. До них докатывался этот слух, что на Востоке всем рулит контент – не просто такое, что можно спереть и превратить в киносценарий. Они думали, что им не повредит мрачное беспощадное рабочее место, где лето действительно иногда заканчивается, а дисциплина – заданное ежедневное состояние. Когда же они выяснили правду – Подол такой же дурдом, как и Издол, – возвращаться было уже поздно.

Им удалось добыть не только начальные и ангельские деньги, но и раунд Серии А от почтенной фирмы «Вурхиз, Крюгер» с Сэнд-Хилл-роуд, мальчики, как полагается американским щеглам вековой давности, осмелившимся вылететь в Старый Свет с его неотступной призрачной историей, не теряли на востоке времени даром – нанесли необходимые визиты и где-то в начале 97-го обосновались в паре комнат, подснятых у разработчика сайтов, которому не повредила бы лишняя наличка, в той тогда еще волшебной стране между «Утюгом» и Восточной Деревней. Раз уж контент по-прежнему рулил, они прошли ускоренный курс по патриархальному подтексту, головорезной толкотне среди нёрдовских князьков, темным династическим историям. Немного спустя они уже появлялись в профессиональных журналах, на сайтах светских сплетен, на городских суарэ у Кортни Пулицер, в четыре утра оказывались в барах, сколоченных плотниками на призрачных станциях заброшенных линий подземки, где пили калимочо, флиртовали с девушками, чье суждение о моде подразумевало наличие немертвых означающих в виде кастомизированных клыков, вставленных где-то во внешних районах скидочными литовскими ортодонтами.

– Так что… – какая-нибудь презентабельная юная дамочка разводит руки ладонями вверх, – тут тепло и дружелюбно, правда?

– И после всего, чего мы наслушались, – Лукас, кивая, благожелательно пялясь на ее сиськи.

– Я как-то раз была в Калифорнии, должна сказать, едешь туда и ждешь вот этих вот вибраций здрасьте-вам, а там шок – вот и говори о правах? подозрительности? Тут в Переулке хотя б нет той спеси, с какой к тебе относится публика в Марин. Ой простите, вы сами не из Цзеллых?[35]

– Блин, нет, – хмыкает Лукас, – мы ущербней не бывает.

К тому времени как техно-рынок начал свой спуск к унитазу, у Дастина и Вырвы оказалось захомячено довольно, чтобы сделать первый взнос за дом и кое-какую площадь в округе Санта-Крус, плюс еще немножко в матрасе. По Лукасу, который складывал деньги в не настолько бытовые места, жонглировал ИПО[36], влезал своими средствами в инструментарий, понятный только социопатами-квантами, шмальнуло гораздо сильней, когда восторг перед техно-фондами рухнул. Вскоре начали заглядывать люди и осведомляться, зачастую невежливо, о его местонахождении, и Вырва с Дастином поняли, что перебирают с безмозглостью, стараясь отразить это нежеланное внимание.

– Пошли. – Ведя Максин по винтовой лесенке в рабочую комнату Дастина, маниакальное столпотворение мониторов, клавиатур, разбросанных дисков, принтеров, кабелей, зип-драйвов, модемов, роутеров, а единственные книги на виду – некое пособие «ХРК»[37], «Книга Верблюда» и какие-то комиксы. Там заказные обои с рисунком, похожим на шестнадцатеричный дамп, в котором Максин по привычке ищет повторяющиеся блоки, но ни одного не находит, и какие-то постеры с Кармен Электрой, преимущественно ее периода «Спасателей», а также гигантская стимпанковая эспрессо-кофеварка «Изомак» в углу, которую Вырва постоянно зовет «Изнурак».

– ПодБытие Центральная, – Лукас с махом рукой разрешите-представить.

Первоначально парни, поневоле спросишь себя, насколько пророчески, имели в виду создать виртуальное убежище, куда можно сбегать от множества разновидностей дискомфорта реального мира. Грандиозных масштабов мотель для страдальцев, станция прибытия, коей можно достичь виртуальным полночным экспрессом из любой точки, оборудованной клавиатурой. Возникли творческие разногласия, куда ж без них, но, странное дело, таковыми их не признали. Дастину хотелось отправиться назад во времени, в Калифорнию, которой не существовало, безопасную, все время солнечную, где солнце фактически не заходит никогда, если только кому-то не уперлось посмотреть на закат. Лукас же искал такое место, что, можно сказать, было бы потемнее, где часто идет дождь, а великие безмолвия налетают как ветер, и с ними обрушиваются губительные силы. Из синтеза того и другого получилось ПодБытие.

– Ух, тут прям «Синерама».

– Мило, а? – Вырва включает гигантский 17-дюймовый ЖКД[38]-монитор. – Совсем новенький, в розницу где-то за штуку, но нам скидка.

– Ассимилируетесь. – Максин напоминает себе меж тем, что у нее никогда не было четкого представления о том, чем эти ребята зарабатывают деньги.

Дастин подходит к рабочему столу, усаживается за клавиатуру и принимается по ней щелкать, а Лукас сворачивает пару косяков. И вот дистанционно управляемые жалюзи на окнах смыкают свои планки, отрезая мирской город, и гаснут огни, и зажигаются экраны.

– Можешь тоже сесть – за ту, другую клаву, если хочешь, – грит Вырва.

Оживает начальная заставка, 256-цветный дневной свет с модулированными тенями, ни титров, ни музыки. Высокая фигура, вся в черном, может оказаться любого пола, длинные волосы забраны назад серебряной заколкой, ПодБоец, в странствии своем дошел до края огромной пропасти. На дороге у него за спиной в принудительную перспективу отступают залитые солнцем дали мира на поверхности, глухие пустоши, возделанные земли, пригороды, скоростные автотрассы, городские башни в дымке. Остальной экран занимает пропасть – отнюдь не отсутствие, это тьма, пульсирующая тем светом, что существовал до изобретения света. ПодБоец замер над обрывом, лук его натянут, отвесно целится в неизмеримое несотворенное, ждет. Та часть лица, частью отвращенного, которую можно разглядеть сзади, внимательна и независима. Легкий ветерок колышет траву и кустарник.

– Похоже, будто мы словчили и не стали морочиться с лишней анимацией, – поясняет Дастин, – но присмотрись, видишь – волосы тоже ерошатся, мне кажется, глаза разок моргнули, но нужно внимательно смотреть. Мы хотели добиться неподвижности, но без паралича. – Когда программа загружена, главной страницы нет, никакой музыки, лишь атмосферный звук, что постепенно становится громче, и Максин узнает его по тысячам вокзалов, автостанций и аэропортов, да плавно перекрестно-рассветающее изображение интерьера, чьи детали, на миг аж дух захватывает, далеко превосходят все, что она видела на тех игровых платформах, что в ходу у Зигги и его друзей, вспыхивают из примитивного бурого видеоигр того времени в полный цветовой спектр очень раннего утра перед самой зарей, полигоны тонко заглажены чуть ли не до непрерывных кривых, рендеринг, моделирование и тени, альфа-сопряжение и размывание, все выполнено элегантно, даже с… можно ли назвать это гениальным? В сравнении «Последняя фантазия Х», в общем, выглядит «Волшебным экраном». Осознанное сновидение в рамке, оно приближается и охватывает Максин, и, странное дело, та ему без паники сдается.

Указатели гласят «Зал ожидания ПодБытия». Пассажирам здесь приданы реальные лица, некоторые, с первого взгляда кажется, Максин знает или должна.

– Приятная встреча, Максин. Побудете с нами?

– Не знаю. Кто вам сообщил мое имя?

– Давайте, оглядитесь тут, пользуйтесь курсором, кликайте где хотите.

Если Максин тут нужно делать пересадку в пути, она все время промахивается. «Отбытие» постоянно задерживается на неопределенное время. Она соображает, что здесь нужно сесть на что-то похожее на какой-то челнок. Поначалу она даже не понимает, что тот готов к отправлению, пока он не уезжает. Потом она даже не может найти выход на нужный перрон. Из превосходно укомплектованного бара наверху открывается поразительный вид на подвижной состав, одновременно антикварный и постмодерновый на вид, что массированно прибывает и отбывает, вдоль по линии, уходящей за горизонт этого мира.

– Все в порядке, – заверяют ее диалоговые окна, – таков переживаемый опыт, только так можно конструктивно заблудиться.

Немного погодя Максин уже бродит везде и на все кликает, лица, мусор на полу, этикетки бутылок за стойкой бара, через некоторое время интересуясь уже не столько тем, куда попадет, сколько текстурой самого поиска. По словам Дастина, творческий партнер во всем этом – Лукас. Дастин лишь перевел все в код, а дизайн визуалки и звука, гулкая плотная суматоха терминала, изобилие шестнадцатеричных оттенков, хореография тысяч статистов, всякий нарисован и детализирован по-своему, всякий выполняет свою особую задачу или просто болтается без дела, нероботизированные голоса с таким вниманием к региональным особенностям речи, все это – благодаря Лукасу.

Максин наконец обнаруживает главную директорию железнодорожных расписаний и, щелкнув на «Полночное ядро», – бинго. Плавными монтажными переходами ее переносит, вверх и вниз по лестницам, сквозь темные пешеходные тоннели, вытаскивает на взмывающий ввысь метавикторианский свет, модулированный стеклом и железом, через турникеты, чьи смотрители, чем ближе она подходит, морфируют из суровых нависающих роботов в соблазнительных улыбчивых танцовщиц хулы с леями орхидей, в поезд, чей дружелюбный машинист высовывается, сияя, из кабины и кричит:

– Не спешите, деушка, мы вас подождем…

Но едва она шагнула в вагон, тем не менее поезд разгоняется до безумия, от нулевой до искривленной скорости за десятую долю секунды – они отправились в ПодБытие. Детали трехмерной местности, пролетающей мимо окон с обеих сторон, конечно, гораздо точнее, чем нужно, никаких потерь в разрешении, как бы ни пыталась она сфокусировать взгляд. Поездные бортпроводницы из фантазий Лукаса и Дастина о пляжных кисах прокатывают тележки, заваленные говножрачкой, напитками с тихоокеанскими подтекстами вроде «Текильных восходов» и «май-таев», дурью разных степеней нелегальности…

Кто может себе позволить такую ширину канала? Она проскальзывает мышкой в конец вагона, рассчитывая увидеть великолепные панорамы рельсов, отлетающие назад вдаль, но обнаруживает – пустоту, отсутствие цвета, энтропийное сокращение другого мира, ярче, в «Нетскейповую» серость. Как будто здесь любой порыв сбежать в укрытие непременно подразумевает невозможность вернуться.

Хоть Максин сейчас и в поезде, она не видит причин переставать кликать – и кликает на кольца на пальцах ног у бортпроводниц, на рисовые крекеры, глазурованные чили в «Восточной смеси для вечеринок», что они приносят, на празднично раскрашенные зубочистки, куда насажены куски тропических фруктов в напитках, никогда же не знаешь, может, следующий клик…

Коим он в итоге и оказывается. Экран начинает мерцать, и ее резко, можно сказать, даже грубо, вышвыривает куда-то, где вечные сумерки, нечто вроде далекой городской окраины, уже не в поезде, нет больше жизнерадостного машиниста или бравой обслуги, недонаселенные улицы все меньше освещены, как будто общественным фонарям одному за другим дают перегореть, и царство ночи восстанавливается изнурением. Над этими угрюмыми улицами ощупью тянутся невозможно фрактальные башни, словно лесная поросль к свету, достигающему этого уровня лишь косвенно…

Она потерялась. Карты нет. В каких-нибудь романтических туристских точках мясной местности теряешься не так. Маловероятно, что карты здесь подскажут интуитивные прозрения, у нее только чувство – такое было в снах, ощущение: что-то, не обязательно – приятное, вот-вот произойдет.

Она чует запах дури в воздухе и Вырву у себя за плечом, кофе в кружке с надписью «ПОЛАГАЮ, У ВАС МОЙ СТЕПЛЕР».

– Святый блин. Сколько времени?

– Не очень поздно, – грит Дастин, – но, кажется, нам уже скоро разлогиниваться, черт знает, кто тут мониторит.

Только она освоилась.

– Это не шифруется? Без брандмауэра?

– О, по-тяжелой, – грит Лукас, – но, если кто захочет влезть, они влезут. Хоть в ПодСетье, хоть куда.

– А это там?

– Сильно под. В этом и концепция. Стараться не попадаться ботам и паукам. Протокол «robots.txt» годится для поверхности Сети и благонравных ботов, но есть боты-мерзавцы, которые не только невоспитанны, они просто невъебенно злы, как только видят код запрета, тут же на него наводятся.

– Поэтому лучше не высовываться, – грит Вырва. – Немного погодя может выработаться зависимость. Есть у хакеров такая поговорка: в Глубину нырнешь – больше не заснешь.

Они переместились вниз, за кухонный стол. Чем больше грузятся партнеры и чем гуще в воздухе дым, тем удобней им, кажется, говорить о ПодБытии, хотя за хакерскими тонкостями Максин следить трудно.

– Называют технологией «за краем», – грит Лукас. – Никакого проверенного применения, высокий риск, с таким уютно только подсевшим первопроходцам.

– На какую же шизовую срань ВК раньше велись, – как припоминает Дастин. – Тогда еще, в 98–99-м, куда они только деньги ни вкладывали? Только если бзик у тебя сильно круче ПодБытия, у них бровь чуть приподымалась.

– Мы для них были чуть ли не ванильные, – поддакивает Лукас. – Для начала у нашего дизайна имелись довольно плотные прецеденты.

По словам Дастина, корнями ПодБытие уходит к анонимному переадресатору, разработанному по финской технологии дней еще penet.fi и с расчетом на процедуры форвардирования лукового типа, в то время только зарождавшиеся.

– Переадресаторы делают что – они пропускают пакеты данных от одного узла к следующему, и информации в них ровно столько, чтобы каждое звено в цепочке знало, где следующее, не больше. ПодБытие делает шаг дальше и забывает, где пакет был, немедленно, навсегда.

– Вроде цепи Маркова, где матрица переходов все время переустанавливается.

– Случайно.

– Псевдослучайно.

К чему парни намеренно пристегнули разработанный ими сбойщик ссылок, чтобы закамуфлировать действующие пути, которые никому не хотелось светить.

– На самом деле, это просто еще один лабиринт, только невидимый. Щупаешь прозрачные ссылки, каждая пиксель на пиксель, каждая ссылка пропадает и перемещается, как только по ней щелкнешь… невидимый, самоперекодирующийся путь, его невозможно повторно отследить.

– Но если маршрут за тобой стирается, как ты оттуда выберешься?

– Три раза щелкни каблучками, – грит Лукас, – и… не, постой, это откуда-то не отсюда…

8

У паранойи Реджа есть побочка – искажается его суждение о местах, где можно поесть. Максин обнаруживает его в странном людном квартале где-то у моста Куинзборо – он сидит возле уличного окна в чем-то под названием «Бублик-Квест», озирая пешеходное движение на предмет недолжного интереса к его персоне, за спиной у него – темный, возможно, обширный интерьер, из коего, похоже, не поступает ни звука, ни света, а обслуга – редко.

– Так, – грит Максин.

На лице у него – выражение.

– За мной следят.

– Ты уверен?

– Хуже того, они побывали у меня в квартире. Может, и в компьютере. – Вглядываясь, будто бы в поисках признаков арендования, в ватрушку с творогом, которую в порыве здесь приобрел.

– Мог бы просто махнуть на это рукой.

– Мог бы. – Такт. – Думаешь, я чокнулся.

– Я знаю, что ты чокнулся, – грит Максин, – но это не значит, что ты неправ. Кто-то и ко мне выказывал интерес.

– Щас разберемся. Я начинаю заглядывать под фасад компании Мроза – и тут же за мной следят, а теперь следят и за тобой? Хочешь сказать, что никакой связи? Мне не стоит течь крышей от страха за свою жизнь или чего-то. – Тоже с задержанным аккордом, готовым разрешиться.

– Тут не только это, – доматывается она. – Меня не касается?

Риторический вопрос, который Редж игнорирует.

– Знаешь, что такое хавала?

– Еще бы… ну, э-э, в кино «Пикник» (1956), точно, Ким Новак подплывает по реке, все эти местные воздевают руки и давай…

– Нет, нет, Макси, прошу тебя, тут… мне говорят, это способ перемещать деньги по всему миру без счетов СВИФТа[39] или банковских отчислений, без всякой волокиты, что бывает с «Чейзом» и всеми. На сто процентов надежно, восемь часов максимум. Никаких бумажных следов, никаких правил, никакого наблюдения.

– Как это возможно?

– Тайны третьего мира. Обычно фирмы семейного типа. Все зависит от доверия и личной чести.

– Ух ты, и почему это я в Нью-Йорке с таким ни разу не сталкивалась.

– Хаваладары тут скорее в импорте-экспорте, долю свою берут в виде скидок на цены и прочее. Они как хорошие букмекеры, все держат в голове, а западные люди, похоже, так не умеют, поэтому в «хэшеварзах» кто-то прятал большую часть истории крупных сделок за множественными паролями, незалинкованными директориями и прочим.

– Ты про это от Эрика узнал?

– У него прослушка в операционном отделе «хэшеварзов».

– Кто-то жучка на себе носит?

– Это, вообще-то это Фёрби.

– Извини, э…

– Судя по всему, там внутри чип распознавания речи, который Эрик модифицировал…

– Постой, миленькая пушистая тварь, которых каждый ребенок в городе, включая моих, получил на Рождество пару лет назад, этот Фёрби? этот твой гений взламывает Фёрбей?

– В субкультуре обычная практика, там, похоже, низкая терпимость к кавайному. Поначалу Эрик только хотел найти способ, как раздражать яппов – ну, знаешь, обучить уличному жаргону, с такими эмоциональными всплесками, тип-того. Потом заметил, в каких количествах Фёрби появляются в загонах у кодеров там, где он работает. Поэтому он взял того Фёрби, с которым возился, проапгрейдил ему память, вставил беспроводной модем, я пронес его к «хэшеварзам», посадил на полку, теперь, если хочется, могу прогуляться мимо с флеш-драйвом в моей «Нагре 4» и сгрузить на него всякое конфиденциальное.

– Вроде той хавалы, которой пользуются «хэшеварзы», чтобы вывести деньги из страны.

– К Заливу, как выясняется. У этой конкретной хавалы штаб-квартира в Дубаи. Эрик обнаружил, что даже чтоб добраться до того, где у «хэшеварзов» бухгалтерские книги сложены, они тебя пропускают через запутанные процедуры, написанные на таком, типа, странном арабском, который он называет «литспик»? Это все уже прямо кино в пустыне.

Что правда. Ракурс на офшор, у которого измерений больше, чем полагается ракурсам, не ускользнул от внимания Максин. Она поймала себя на том, что сверяется с текущими обновлениями всегда полезного «Индекса взяточников» и сопутствующего ему «Индекса искаженных представлений», которые ранжируют страны мира по вероятности их скверного поведения, – и «хэшеварзы», судя по всему, имеют сомнительные связи по всей карте, особенно на Ближнем Востоке. В последнее время ей поступают кое-какие звоночки насчет хорошо известной исламской аллергии на все приносящее проценты. Движение ценных бумаг – от редкого до несуществующего. Вместо игры на понижение – тенденция к обходным путям, отвечающим шариату, вроде арбун-аукционов. С чего бы такая забота о мусульманских фобиях насчет взимания процентов, если только?..

Если только Мроз не намерен в этом регионе навариться, с чего ж еще?

Конвекционные токи в кофе у Максин постоянно выносят что-то к поверхности, она только и успевает бормотнуть:

– Эй, постой… – а оно уже опять погружается так быстро, что не опознаешь. Палец совать и щупать она не намерена.

– Редж, скажем, твой парень крякнет всю шифровку. Что ты собираешься делать с тем, что ты там найдешь?

– Что-то происходит, – нетерпеливо, а еще тревожно. – Может, даже такое, что нужно прекратить.

– Которое, ты считаешь, серьезнее, чем просто мошенничество. И из-за чего же такой хипеж?

– Тут ты спец, Максин. Если б оно было классическим укрытием мошенников, вроде Больших Кайманов или как-то, это одно. Но тут Ближний Восток, и кто-то уж как-то чересчур старается хранить секреты, словно Мроз или кто-то у него в конторе не просто хомячит, а что-то финансирует, что-то большое и незримое…

– И… слив средств в Эмираты в масштабах Силача Смурфа не может происходить по какой-то совершенно невинной причине, потому что?..

– Потому что я все пытаюсь придумать такую невинную причину и не могу. А ты можешь?

– Я не занимаюсь международными интригами, не забыл? Ну, может, только нигерийские рассылки, но обычно я тут с жуликами-баристами и артистами разводильно-кидального жанра.

Они сидят там еще минутку, а неведомые формы жизни продолжают свою рекреационную деятельность у них в пище.

– В сумочке «кошака» еще носишь, я надеюсь.

– Ох, Редж. Носить, может, тебе как раз надо.

– Мне, может, надо поездку планировать, типа, очень, очень далеко. Эрик, что уж тут говорить, тем больше дергается, чем глубже влезает. Теперь настаивает, чтоб мы встречались с ним в ПодСетье, а не в подземке, а мне, если честно, как-то не хочется.

– Чего тут может не хотеться?

– Ты там когда-нибудь бывала?

– Не так давно. Вроде как милое надежное место для встреч.

– Раз тебе там так удобно, может, спустишься и сама там с Эриком поговоришь. Зато без посредников.

– Может, если только ты сам не против. – Думает ли она про хавалы, «хэшеварзов», даже личную безопасность Реджа, вообще-то нет, там лишь этот деко-деривативный челночный терминал Лукаса и Дастина, который то ли даст ей доступ к ПодБытию, то ли нет. Чем бы то ни оказалось. Она не вполне готова это признать, но уже крутит в голове первый набросок фантазии, в которой Эрик, шерпа ПодСетья, преданный и, может, даже симпатичный, помогает ей отыскать путь в путанице лабиринта. Нэнси-блядь-Дрю тут у нас. – Может, лучше сначала подойти к нему в реале. Лицом-к-лицу. Посмотрим, насколько мы сумеем друг другу доверять.

– Удачи. Думаешь, это я параноик? Нынче даже мимо этого парня пройди, у него чердак срывает.

– Я могу устроить случайную встречу. Вполне стандартный маневр. Можешь дать мне список, где он отвисает?

– Мылом что-нибудь пришлю. – И вскоре уже Редж, быстро оглядев улицу, пропал, свинтив бочком по направлению к центру, что за много миль отсель в весеннем мареве.

В числе наиболее полезных сенсоров у Максин – ее мочевой пузырь. Если вне пределов досягаемости информации, что ей нужна, она целыми днями могла ходить без всякого явного интереса к мочеиспусканию, но когда поблизости телефонные номера, коаны или биржевая инфа, способные принести ей прибыль, сигнализация надо-отлить надежно рулила ею к достаточному количеству важных стен общественных уборных, чтобы она выучилась обращать внимание.

На сей раз она в Районе Утюга, и тут сигнализация срабатывает. Против собственного здравомыслия она заходит в тускло освещенный интерьер «Стены звука», весь в жирном чаду и сигаретном дыму, некогда – горячую точку техно-пузыря, с тех пор впавшую в грязноложкость. Путь к комнатам отдыха обозначен не так отчетливо, как мог бы. Она понимает, что бродит между столиками с клиентурой, которая, похоже, вся либо несчастные парочки, либо одинокие мужчины, возможно – кандидаты на телефон доверия. Один из коих вообще-то, судя по всему, зовет сейчас ее по имени, с некоторой даже безотлагательностью. Ну, безотлагательность безотлагательности рознь. Она щурится в сумраке.

– Лукас? – Ага, и с признаками убожества в личном дезабилье даже при таком освещении. – Ты случаем не знаешь, где они тут держат туалет?

– Привет, Макси, послушай, пока ты там, не могла бы мне добрым делом помочь…

– Ты только что с кем-то порвал, – ибо такое место для этого выбираешь естественно, – и хочешь знать, как она там. Конечно. Как ее зовут?

– Кэссиди, но откуда ты…

– И где же?

За кухней, вниз по лестнице, за парочкой углов. Освещен не ярче, чем наверху, и кое-кто счел бы это продуманной деликатностью. Витает дух целенаправленно воскуряемого каннабиса. Максин сканирует короткий ряд кабинок. Из-под дверок кровь не течет, никаких неконтролируемых всхлипов, хорошо, хорошо…

– Ё, Кэссиди?

– Кто это? – изнутри одной кабинки. – Сука, ради которой он меня бросает, не иначе.

– Не, спасибо за догадку, но мне и без того хлопот хватает. Только забегу сюда на минутку, – шагнув в кабинку рядом с Кэссиди.

– Надо было сообразить, как только это место увидела, – грит Кэссиди. – Уж лучше бы прямо на улице со всем разобрались.

– Лукаса немного совесть мучает, спрашивает, как ты тут.

– Не проблема, я поссать зашла, а не вены себе вскрывать. А Лукас – эт кто?

– Ой.

– Нормально, блядь, все эти клубы, в которых оказываюсь. Мне он сказал – Кайл.

Они сидят бок о бок, взаимно невидимые, перегородка меж ними расписана маркером, глазной подводкой, губной помадой, позднее затертой и размазанной в порядке комментария, порывами по всей стенке в чахлых красных тенях, телефонные номера с устаревшими городскими кодами, машины на продажу, объявления о любви утраченной, найденной или желаемой, расовые стенанья, нечитабельные замечания кириллицей, по-арабски, по-китайски, паутина символов, путеводитель к ночным странствиям, в которые Максин даже и не думала пока пускаться. Меж тем Кэссиди излагает сюжет непроданного пилота о дисфункциональных знакомствах к югу от 14-й улицы, в котором Лукасу, Максин почти уверена, достается лишь роль статиста. До тех пор, пока необъяснимо, но – лишь на миг, – Кэссиди не обращается к теме ПодБытия.

– Ага, эта заставка у них, – квеллит Максин, – просто уматно.

– Это я ее разработала. Как та фифа, что колоду Таро нарисовала. Уматно и, не забудь, – хипово, – наполовину, лишь наполовину, с иронией.

– Постой, уматно и хипово, где я это слышала.

Ага, выясняется, когда Кэссиди познакомилась с Лукасом, она работала на «эунтуихсг. ком».

– А у тебя какой-нибудь контракт был с Лукасом, Кайлом, без разницы?

– Нет, но и не по любви я это делала. Трудно объяснить. Все это просто откуда-то накатило, дня полтора у меня было ощущение, что меня взяли в долю силы вне моего обычного периметра, понимаешь? Не боялась, просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось, нарисовала файл, яву написала и больше туда не заглядывала. А потом помню только, кто-то из них говорит, святый блин, это же просто край всего света, но, если честно, я не вижу, как они какой-то трафик на этом нарастят. Будь я новый пользователь, наткнись на это с разбегу, я б типа «public void close»[40] как можно скорее и постаралась бы про это забыть. Лучше, если нацелятся на одного покупателя, Гейбриэла Мроза или типа того.

Наконец, странным туалетным СЧВ[41], дамы появляются из своих кабинок одновременно и могут друг на друга посмотреть. Максин не слишком удивлена татухам, пирсингам, волосам орхидейного оттенка, который не отыщешь ни на какой карте человеческого генома, возрасту несколько южнее законного для чего бы то ни было. Между тем в ответ Кэссиди смотрит так, что Максин себя ощущает Хиллари Клинтон или чем-то вроде.

– Ты можешь проверить наверху, он там или нет уже?

– С удовольствием. – Она снова поднимается в сумрачную обломосферу. Да, он еще там.

– Начал уже волноваться за вас обеих.

– Лукас, ей двенадцать лет. И лучше, если ты начнешь платить ей роялти.

9

Время от времени какая-нибудь налоговая сущность вроде Городского финуправления Нью-Йорка нанимает внешнего ревизора, особенно если мэр – республиканец, с учетом причудливого верования этой партии в то, что частный сектор всегда равняется хорошему, а общественный – плохому. Вернувшись в контору, Максин как раз успевает к звонку Эксела Фигли с Джон-стрит с последними известиями еще об одном душераздирающе прискорбном случае уклонения от уплаты налогов с продаж – он, как всегда, принимает это на свой счет, хотя дело тянется уже некоторое время. Озабоченные осведомители Эксела – по преимуществу недовольные работники, они с Максин фактически и познакомились на Семинаре по Недовольным Работникам, который вел профессор Лагафф, всеми признанный крестный отец Теории Недовольства и разработчик Хорошего Эмулятора Недовольства Для Ревизии и Аудита, сиречь ХЭНДРА.

По словам Эксела, кто-то в сети ресторанов под названием «Пышки и Единороги» пользуется фантомным ПО для фальсификации кассовых чеков. Устройства для утаивания продаж – либо заводская установка в самих кассах, либо запускаются кастомизированным приложением, известным под названием «чпокалка» и хранимым внешне где-нибудь на сидюке. Улики ведут к менеджеру высшего звена, может, и владельцу. Самый вероятный подозреваемый у Эксела – Фиппс Упперос, лучше известный как Вип, поскольку выглядит так, словно только что вынырнул из Зала для высокопоставленных индивидов или сверкнул Дисконтной Картой с этим акронимом.

Для Максин самое интересное в мошенничестве с чпокалкой – элемент личного взаимодействия. По руководствам такому не научишься, ибо такое не печатают. Функции, вписанные в прогу, которых не найдешь в руководстве пользователя, предназначены для личной передачи, устно, от кассового поставщика пользователю. Как некоторые разновидности магического знания переходят от раввинов-расстриг подмастерьям в каббале. Если руководство пользователя – Евангелие, пособия по фантомному ПО – тайное знание. И гики, его продвигающие, – кроме одной-двух крохотных деталек, вроде праведности, высших духовных сил, – раввины. Всё строго лично и неким извращенным манером даже романтично.

Известно, что Вип ведет дела с сомнительными элементами в Квебеке, где в данный момент процветает индустрия чпокалок. Еще среди прошлой зимы Максин добавили в строку городского бюджета, как обычно – в-Т-хую, и она слетала в Монреаль пошершить le geek. Прибыв согласно пассажирской роли в Дорваль, она заселилась в «Дворовый Марриотт» на Шербруке и пошла шлепать по городу, один мартышкин труд за другим, в случайные серые здания, где во многих уровнях ниже улиц и в глубине коридоров слышны столовские звуки, свернешь за угол – и там le tout[42] Монреаль обедает в длительной череде ресторанных залов, раскинувшихся архипелагом по всему подземному городу, который в те дни расширялся так быстро, что никто и не знал, существует ли надежная карта его целиком. Плюс шопинга столько, что у Максин затрещал порог тошноты, задние концы станций Метро, бары с живым джазом, эмпории крепов и точки продаж путэнов, панорамы до блеска новехоньких коридоров, куда вот-вот заселятся новые и новые лавки, и все это без необходимости казать нос на улицы, заваленные снегом, где ниже нуля. Наконец по телефонному номеру, полученному с туалетной стены бара где-то в Майл-Энде, она разыскивает некоего Фели́кса Бойнгё, который работает из цокольной квартиры, как они это называют, garçonnière, рядом с Сен-Дени, и от одного имени Випа у него не просто звоночек звенит, а прямо-таки дверь готово вышибить, поскольку тут, очевидно, какие-то вопросы с задержкой платежей. Они договариваются встретиться в прачечной-автомате с выходом в интернет, под названием «НетНет», коей вскоре суждено стать легендой Плато. Феликс, похоже, приближался к возрасту, когда можно садиться за руль.

Как только они продвинулись дальше аншантэ, Феликс, как и все остальные в городе, без проблем и зацепок переключился на английский.

– Так вы с мистером Упперосом, вы коллеги?

– Соседи на самом деле, по Уэстчестеру. – Делая вид, что она еще одна гнутая бизнес-личность, заинтересованная в «опциях скрытого стирания» для своей сети терминалов на местах продаж, из всего-навсего технического любопытства, конечно.

– Я собираюсь скоро в ваши края, финансирование искать.

– Мне кажется, в Штатах может возникнуть правовая проблема?

– Нет, вообще-то я намерен искать на запуск проекта «Профапо».

– Какой-то, э, рекреационный наркотик?

– Противодействие фантомному ПО.

– Постойте, вы же вроде как за фантомное ПО, с чего бы против?

– Сами строим, сами выводим из строя. Вы хмуритесь. Мы тут за гранью добра и зла, технология – она нейтральна, э?

Вернувшись в полуподвальную берлогу Феликса как раз к вечернему кино по Телевизионной Сети Коренного Населения, чья фильмотека содержит все когда-либо снятые фильмы Кину Ривза, включая, тем вечером, личный фаворит Феликса, «Джонни-мнемоник» (1995). Они покурили травы, заказали монреальскую пиццу, обложенную малоизвестными видами колбас, увлеклись кино, и Ничего, как выразилась бы Хайди, Не Было, вот только пару дней спустя Максин летела обратно в Нью-Йорк с досье на Випа Уппероса намного упитаннее, чем то, с которым вылетала, и налоговая контора прикинула, что деньги были потрачены с толком.

Затем, много месяцев, от них тишина, как вдруг вот снова Эксел.

– Просто хотел тебе сообщить, что жопа Випа – трава, и газонокосилка Финансов готова предъявить на нее права.

– Спасибо за бюллетень, а то я ночей не сплю.

– Контора ОП запускает бумаги в производство, вот прямо пока мы говорим. Нам по-прежнему нужна всего парочка деталей. Типа, где он. Ты, случайно, не знаешь?

– Мы с Випом не то чтобы шмузили, Эксел. Ничоссе. Стоит девушке разок улыбнуться важному свидетелю, как всем что ни попадя на ум взбредает.

Нисхождение в сон сегодня спиралевидно и медленно. Как люди с бессонницей вновь перебирают всякие мелодии и тексты песен своей юности, так Максин все время по кругу возвращается к Реджу Деспарду, опять и опять на борт «Аристида Ольта», к тому худому парнишке с огоньком во взгляде, что непоколебимо улыбался в жалкой повседневной рутине независимого кинематографиста, которому недостает связей. Надеяться, что его проект с «хэшеварзами» окажется не слишком для него кошмарным, – это плескаться в теплой ванне отрицания очевидного. Тут заваривается что-то еще, Редж точно знал, кому принести дело с таким ярлыком, в Максин он врубился верно, знал, что ей станет плюс-минус так же тревожно, как ему на периметрах обычной алчности, за которые заступают, когда паровозы ночи и напускного забвения, на рельсах, пыхтят, набирая скорость…

В кой миг, перед самым переходом к ФБС[43], звонит телефон, и это оказывается сам Редж.

– Это уже не кино, Макси.

– Насколько спозаранку ты собираешься завтра вставать, Редж? – Или, иными словами, тут у нас середка, блядь, ночи.

– Спать сегодня вообще не придется.

Что значит, и Максин не светит. Потому они встречаются за очень ранним завтраком в круглосуточной украинской забегаловке в Восточной Деревне. Редж в дальнем заднем углу, ковыряет, себя не помня, в своем «ПауэрБуке». Летняя пора, пока не слишком духота или ужас, но он весь в поту.

– Говенно выглядишь, Редж, что случилось?

– Технически, – убирая руки от клавы, – мне полагается свободный доступ по всем «хэшеварзам», правильно? Только я всегда знал, что у меня его нет. Ну, вот вчера наконец я зашел не в ту дверь.

– Ты уверен, что она была не заперта и ты язычок замка не отжал?

– Ну, ей и не полагалось быть запертой, табличка на двери гласила «Туалет».

– Значит, ты нелегально вошел в…

– Короче. Такая комната, в ней никакого фаянса, похожа на лабу, испытательные стенды, оборудование и прочая срань, кабели, разъемы, детали и персонал под какой-то наряд-заказ, про который я быстро понимаю, что ничего не хочу об этом знать. Плюс как раз тут замечаю, что там повсюду лопочут эти эй-рабы, и как только я в дверь, они тут же затыкаются.

– Как ты понял, что это арабы, у них прикиды, верблюды, что?

– Похоже на арабский, когда говорили, уж точно не англы и не китайцы, а когда я им помахал типа «Ё, мои негритосы песков, чё как…»

– Редж.

– Ну, скорее вроде «Ayn al-hammam», где у вас тубзик, и тут один из них подходит такой, ледяной, вежливый: «Вы туалет ищете, сэр?» Другие что-то бормочут, но никто в меня не стреляет.

– Камеру они увидели?

– Трудно сказать. Через пять минут меня вызывают в кабинет к самому́ Большому Отморозку, он первым делом желает знать, успел ли я заснять эту комнату или парней в ней. Я ему говорю, нет. Вру, конечно… А он такой: «Потому что если успели, вам нужно будет отдать этот материал мне». Такое вот «нужно», как, типа, когда копы тебе говорят, что «нужно» отойти на шаг от машины. Тут-то я и начал бояться. Пожалел, что вообще с этим блядским проектом связался, чесслово.

– А что эти ребята делали? Собирали бомбу?

– Надеюсь, нет. Вокруг валялось слишком много печатных плат. Бомба с таким количеством встроенной логики? Неполадки на линии.

– Можно посмотреть материал?

– Запишу тебе на диск.

– Эрик видел?

– Пока нет, он патрулирует как раз сейчас, где-то на границе Бруклина-Куинза, делая вид, будто он торчок и кат хочет себе срастить. А на самом деле ищет хавалдара Мроза.

– Чего это он вдруг такой целеустремленный?

– Думаю, дело в сроще, но стараюсь не спрашивать.

Она в ду́ше, стремится прозреть, когда кто-то сует голову за занавеску и принимается издавать пронзительные звуковые эффекты «ии-ии-ии» сцены в душе из «Психопата» (1960). Было время, когда она б завизжала, с ней случился бы какой-нибудь припадок, но теперь, признав некий юмор этого замысла, она лишь бормочет:

– Добрый вечер, лапуся, – ибо не кто иной, как, разумеется, и-близко-не-ушедший-в-историю Хорст Лёффлер, явился, как Бэзил Сент-Джон в жизнь Бренды Старр, без предупреждения, лицо изрезано накопившимися за этот год морщинами, уже на низком старте к отбытию, а обратным планом, как по сигналу суфлера, по краю век Бренды Старр бегут вспышки поляризованной слезки.

– Эй! Я на день раньше, тебя удивляет?

– Нет, и еще попробуй так не пялиться, Хорст? Я выйду отсюда через минуту. – Это у него стояк? Она ретировалась в глубину душа слишком быстро и не успела заметить.

Максин прибывает на кухню, розово-распаренная и влажная, волосы закручены в полотенце, в махровом халате, украденном с курорта в Колорадо, где они когда-то провели пару недель, еще когда мир был романтичен, и обнаруживает, что Хорст мычит, по некой причине, которую она нипочем не станет выяснять, тему из «Мистера Роджерза» «Прекрасный день стоит у нас в окру́ге», а сам роется в морозилке. Комментируя по ходу различные детали заиндевелой истории. В самолете кормили объедками, не иначе.

– Вот оно. – У Хорста дар лозоходца применительно лишь к мороженому «Бен-и-Джерри», и он выволакивает полукристаллизовавшуюся кварту «Кусманов-обезьянов», садится, берет в каждую руку по огромной ложке и вкапывается. – Так, – немного погодя, – и где мальчишки?

Лишняя ложка, она понимает, – для упихивания.

– Отис ужинает у Фионы, Зигги в школе, репетирует. Они ставят «Парни и куколки» в субботу вечером, поэтому ты как раз вовремя, Зигги будет Нейтаном Детройтом. У тебя на носу осталось.

– Скучал я по вам, ребята. – Нечто чудно́е в его интонации намекает на то, уже не впервой, что, если Максин предпочтет, она могла бы это признать, отнюдь не требуя маниакально-эгоистичной гонки вокруг света за сывороткой черной орхидеи – чего, что фактически и едва ли известно самому Хорсту, его иммунная система на самом деле не очень хорошо нынче переваривает в ужасных Блюзах Бывшего. – Мы, наверное, закажем на дом, как только Зигги вернется, если тебе интересно.

И примерно тут заявляется сам Зигги.

– Мам, что это за подонок, небось еще одна свиданка вслепую?

– Как, – Хорст, окинув взглядом, – опять ты.

Обнимаясь, как Максин кажется краем глаза, чуть дольше, чем ожидаешь.

– Как твое еврейское жоподёрство?

– О, помаленьку. На прошлой неделе убил тренера.

– Обалдеть.

Максин делает вид, что просматривает пачку меню навынос.

– Вы чего есть хотите? Кроме того, что еще живо.

– Если только не эта макро-шизо-хипейская жрачка.

– Ай, ладно тебе, пап, – Пророщенный Рулет? Органическая Свекла во Фритюре? ммм-ммм!

– Слюни текут от одной мысли!

Немного погодя к ним прибивается Отис, вот он-то поистине разборчив, по-прежнему голодный, потому что рецепты Вырвы тяготеют к экспериментальным, поэтому к кипе меню навынос добавляются новые, и переговоры грозят затянуться до глубокой ночи, что лишь усложняется Правилами Жизни Хорста, как то: избегать ресторанов, на чьих логотипах у еды есть лицо или она обряжена в причудливый костюм. В итоге, как обычно, заказывают во «Всеобъемлющей пицце», чей выбор начинок, корочек и опций форматирования достигает толщины каталога «Хэммэкера-Шлеммера» в праздничный сезон, а зона покрытия доставкой, что спорно, похоже, даже не включает в себя эту квартиру, отчего потребна обычная талмудическая дискуссия по телефону, привезут ли они для начала еду вообще.

– Если только к девяти я окажусь у ящика, – ибо Хорст преданный зритель кабельного канала «БиОГля», который транслирует только кинобиографии. – Скоро Открытый чемпионат США, всю эту неделю байопики гольферов, Оуэн Уилсон в роли Джека Никлауса, Хью Грант в «Истории Фила Микелсона»…

– Я собиралась смотреть кинофестиваль Тори Спеллинг по «Времяжизни», но я всегда могу уйти к другому телевизору, прошу тебя, чувствуй тут себя совсем как дома.

– Обалденная услуга, мой мал-ленький бубличек со всем и сразу.

Мальчишки закатывают глаза, боле-менее синхронно. Прибывают пиццы, все вгрызаются, выясняется, что в этот приезд Хорст намерен задержаться в Нью-Йорке на какое-то время.

– Я приподснял себе контору во Всемирном торговом центре. Или точнее будет сказать «на», это сотый-с-чем-то этаж.

– Не вполне соевые земли, – замечает Максин.

– Ой, теперь уже не важно, где мы располагаемся. Эпоха голосового рынка подходит к концу, все переключаются на эту штуку «Глобэкс» в интернете, я просто дольше большинства приспосабливался, не выйдет с торгами – всегда могу быть статистом в кино про динозавров.

Очень поздно, сумев оторваться от сложностей с ярлыком «хэшеварзов», Максин притягивается к запасной спальне голосом из телевизора, который говорит с изящным умопомешательством настояния, почти что знакомым…

– Я уважаю ваш… опыт и знакомство с площадкой, но… мне кажется, для этой лунки… пятый айрон был бы… неуместен… – и, само собой, это Кристофер Уокен, в главной роли в «Истории Чи-Чи Родригеса». А на кровати Зигги, Отис и их отец кучей дремлют перед экраном.

Ну, они его любят. Что ей с этим делать? Ей хочется прилечь рядышком, вот что, и досмотреть кино, но они заняли все наличное место. Она уходит в гостиную, и обустраивается там, и засыпает на диване, но только после того, как Чи-Чи выигрывает Западный открытый 1964 года одним ударом, у Джина Хэкмена в эпизодической роли Арнольда Палмера.

Если б ты действительно злилась так, как все – ну, Хайди – думают, следовало бы с этим разобраться, говорит она себе перед тем, как совсем задремать, добилась бы запретительного судебного приказа и отправила их в лагерь в Кэтскиллах…

На следующий день Хорст берет Отиса и Зигги к себе в новую контору во Всемирном торговом центре, и они обедают в «Окнах на весь свет», где положен дресс-код, поэтому мальчики надевают пиджаки и галстуки.

– Как в Коллиджиэт идти, – бормочет Зигги. По случаю, в тот день дует более чем умеренный ветер, отчего башня покачивается взад-вперед пяти-, хотя ощущается десяти-, футовыми колебаниями от оси. В ненастные дни, по словам Хорстова соарендатора Джейка Пименто, ощущение, будто сидишь в вороньем гнезде очень высокого парусника, откуда можно поглядывать вниз на вертолеты и частные самолетики, на соседние высотные здания. – Как-то тут хлипко, – кажется Зигги.

– Не-а, – грит Джейк, – строили, как линкор.

10

Субботним вечером в Кугельблице, хоть бригада осветителей обдолбалась и путала или забывала реплики, а детки, игравшие Скай и Сару, в реале – устойчивая пара, громко и публично рассорились на генеральной репетиции, «Парни и куколки» – ошеломительный успех, который еще лучше будет смотреться на дивиди, куда м-р Камнечат, режиссер, их снимает, с учетом множества проблем с оптическими осями в Аудитории Скотта и Нутеллы Вонц, чей архитектор ввиду некоего умственного расстройства постоянно менял свое мнение насчет таких нюансов дизайна, как, например, стоит ли рядам сидений действительно смотреть на сцену, тип-того.

Прародители орут браво и щелкают снимки.

– Пойдем домой, – Элейн, глядя на Хорста обычным дурным глазом швигера, – кофе выпьем.

– Провожу вас всех до угла, – грит Хорст, – а потом мне по делам нужно.

– Мы слыхали, ты мальчиков на запад берешь? – грит Эрни.

– На Средний Запад, где я вырос.

– И вы собираетесь целыми днями торчать в залах игровых автоматов? – Элейн приторна, как пирожное.

– Ностальгия, – пытается объяснить Хорст. – У меня в детстве случился золотой век таких залов, а теперь я, наверное, не могу заставить себя признать, что все в прошлом. Все эти игры на домашних компьютерах, «Нинтендо 64», «ПлейСтейшн», а теперь еще эта штука «ЭксБокс», может, я просто хочу, чтобы мальчики увидели, каково в старину было фигачить по пришельцам.

– Но… это не похищение детей, говоря технически? Через границы штатов и что не?

– Ма, – Максин, сама себя тут удивляя, – он же… их папа?

– Мой желчный пузырь, Элейн, прошу тебя, – рекомендует Эрни.

Вот и, к счастью, угол. Хорст машет.

– До скорого, ребята.

– Позвони, если будешь задерживаться? – Максин, стараясь вспомнить, как звучит норма и замужем. Встретиться взглядами с Хорстом тоже было б мило, только фиг там.

– В такое время ночи? – недоумевает Элейн, когда Хорст отходит за пределы слышимости. – Что ж у него могут быть за «дела», напомни?

– Если б он пошел с нами, ты бы этим была недовольна, – Максин, спрашивая себя, чего ради она сейчас защищает Хорста. – Может, он стремится быть вежливым, слыхала такое?

– Ну, выпечки мы купили столько, что на армию хватит, может, я тогда лучше позвоню…

– Нет, – рычит Максин, – больше никого. Никаких тяжебных адвокатов, никаких заездов акушеров-гинекологов в харвардских беговых трусах, ничего такого. Пожалуйста.

– Она никогда от этого не отцепится, – грит Элейн, – один раз. Столько паранойи, клянусь.

– От кого это в ней, – не вполне спрашивает Эрни. Что есть пассаж из дуэта, который Максин могла уже слыхать в жизни разок-другой. Сегодня вечером, начиная со сдержанного обсуждения Фрэнка Лёссера как оперного композитора, разговор вскоре расфокусируется в общую оперную болтовню, включая воодушевленную дискуссию, кто лучше всех поет «Nessun Dorma»[44]. Эрни считает, что Юсси Бьёрлинг, Элейн – что Диэнна Дёрбин в «Сестре его дворецкого» (1943), который как-то вечером показывали по телевизору.

– Этот английский текст? – Эрни кривится. – Недо-Переулок-Луженых-Кастрюль. Ужас. А она миленькая девочка, только squillo[45] никакого.

– Она сопрано, Эрни. А Бьёрлинг этот, у него надо профсоюзную карточку отобрать, такую шведскую напевность подпускает на «Tramontate, stelle»[46], неприемлемо.

И тому подобное. Когда Максин была маленькой, они пытались затащить ее с собой в Мет, но так и не прижилось, она не совершила перехода к Оперной Личности, много лет считала, что «Юсси Бьёрлинг» – какой-то студгородок в Калифорнии. Даже сильно упрощенные детские утренники с телезнаменитостями, у которых рога на шлемах, не могли ее заинтересовать. К счастью, промахнуло лишь одно поколение, и теперь оба, и Зигги, и Отис, превратились в надежных оперных спутников своим прародителям, Зигги благоволит к Верди, Отис к Пуччини, и ни одного особо не прельщает Вагнер.

– Вообще-то, бабушка, дедушка, со всем должным, – взбредает на ум Отису, – это Арита Фрэнклин, когда замещала Паваротти на «Грэмми» еще в 98-м.

– «Еще в 98-м». Давным-давно. Иди-ка сюда, выгодная моя покупочка, – Элейн, тяня руку ущипнуть его за щеку, от чего ему удается ускользнуть.

Эрни и Элейн живут в довоенной классической шестикомнатной квартире с регулированной квартплатой и потолками, по высоте сопоставимыми с крытой спортивной ареной. Что и говорить, в шаговой доступности от Мета.

Элейн взмахивает палочкой, и материализуются кофе и выпечка.

– Мало! – У каждого пацана по тарелке, заваленной с нездоровой горкой плюшками, чизкейком, штруделем.

– Так, я вам сейчас такой фроск устрою… – а мальчишки меж тем убегают в другую комнату смотреть «Космический Призрак от моря до моря», все серии коего предусмотрительно записал их дедушка. – И чтоб никаких там крошек!

Рефлекторно Максин вынуждена заглянуть в ту комнату, которую они когда-то делили с сестрой Брук. Теперь там, кажется, мебель, шторы да и обои сплошь новье.

– Это что.

– Для Брук и Ави, когда они вернутся.

– И когда?

– Что, – Эрни с бесовской улыбочкой, – ты пропустила пресс-конференцию? Последнее известие – до Дня труда, хотя он, вероятно, называет его Днем Ликуда.

– Так, Эрни.

– Я что-то сказал? Она хочет замуж за зелота, ее дела, в жизни полно таких милых сюрпризов.

– Аврам приличный муж, – Элейн, качая головой, – и я должна сказать, он не особо политизирован.

– Софт для уничтожения арабов, прошу прощения, это не политика?

– Пытаюсь тут кофе пить, – мелодично вставляет Максин.

– Все в порядке, – Эрни, воздев ладони к небу, – из коробки для ботинок в снег всегда выпадает материнское сердце, об отце никто никогда не спрашивает, нет, у отцов нет сердец.

– Ох, Эрни. Он компьютерный нёрд, как и все в его поколении, он безобиден, так что не будь к нему слишком строг.

– Он так безобиден, чего ж тогда ФБР вечно приходит про него выспрашивать?

– Что приходит? – Гонг из доселе-не-выпущенного на экраны фильма про Фу Маньчу, внезапно и резко, раздается в не-слишком-глухой доле мозга, а Максин, у которой давно диагностировали Хронический Дефицит Шоколада, выпрямляется на стуле, вилка застыла на подлете, вперившись с вдруг перенаправленным интересом на пирожное с трехшоколадным муссом из «Сутэна».

– Ну, может, ЦРУ, – Эрни, жмя плечами, – АНБ[47], ККК, кто знает, «Просто еще немного данных для наших досье», как им нравится изъясняться. А потом часами эти очень неловкие вопросы.

– Когда началось?

– Как только Ави и Брук уехали в Израиль, – вполне уверена Элейн.

– Что за вопросы?

– Коллеги, места работы прошлое и нынешнее, семья, и да, раз ты все равно сейчас спросишь, твое имя тоже всплыло, о, и, – у Эрни теперь лукавый вид, который ей хорошо знаком, – если ты вон того пирожного не хочешь…

– Если только сумеешь объяснить колотые раны от вилки в «Ленокс-Хилле».

– Вот, один парень оставил тебе свою карточку, – Эрни, передавая, – хочет, чтоб ты ему позвонила, спешки нет, когда у тебя выпадет свободная минутка.

Она смотрит на карточку. Николас Виндуст, Сотрудник по Особым Делам, и номер с кодом города 202, это О.К.[48], прекрасно, только на карточке больше ничего нет, ни названия бюро или агентства, ни даже логотипа оного.

– Одет был очень симпатично, – припоминает Элейн, – не как они обычно одеваются. Очень симпатичные ботинки. Обручального кольца нет.

– Я ушам своим не верю, она пытается подсунуть меня под федерала? Но что это я, конечно, верю.

– Он о тебе много расспрашивал, – продолжает Элейн.

– Рррр…

– С другой стороны, – безмятежно, – может, ты и права, никто не должен ходить на свидания с агентом правительства, по крайней мере, пока не послушают «Тоску» хотя бы раз. На которую у нас были билеты, но ты в тот вечер построила другие планы.

– Ма, это случилось в 1985-м.

– Плачидо Доминго и Хильдегард Беренс, – Эрни, сияя. – Легендарно. У тебя нет неприятностей, нет?

– Ох, пап. У меня, наверно, десяток дел в каждый данный момент, и всегда какой-нибудь федеральный прихват – госзаказ, банковское предписание, обвинение по ВРИКО, просто лишняя бумажная волокита, а когда она пропадает, возникает что-нибудь еще. – Стараясь не слишком выглядеть при этом так, будто она тут о чьих-нибудь тревогах.

– Выглядел он… – Эрни, прищурившись, – не похож был на бумагомараку. Скорее полевой оперативник. Но, может, это у меня рефлексы уже не те. Он мне и мое досье показал, я говорил?

– Он что? Разматывал подследственного на доверие, несомненно.

– Это я? – сказал Эрни, когда увидел снимок. – Я похож на Сэма Джэффи.

– Ваш друг, мистер Тарнов?

– Киноактер. – Объясняя тут этому Ефрему Цимбалисту-мл., как в «Дне, когда замерла Земля» (1951) Сэм Джэффи, в роли профессора Барнхардта, умнейшего человека на свете, Эйнштейна, только другого, исписав всю доску у себя в кабинете сложнейшими уравнениями, выходит на минутку. Появляется инопланетянин Клаату, разыскивающий его, и видит эту доску, всю в символах, типа как на худшем уроке алгебры в жизни, замечает среди них, похоже, ошибку, стирает что-то и вписывает что-то другое, после чего уходит. Вернувшись, профессор тут же замечает перемену в своих уравнениях и стоит, как бы сияя доске улыбкой. Вот нечто похожее на это выражение проплыло по лицу Эрни, когда падает шторка у федерала под прикрытием.

– Я слышал об этом фильме, – припомнил этот тип Виндуст, – пацифистская пропаганда в глубинах холодной войны, полагаю, на него повесили ярлык, дескать потенциально вдохновлен коммунистами.

– Да, вы, публика, тогда внесли в черный список и Сэма Джэффи. Он не был коммунистом, но давать показания отказался. Много лет его не нанимала ни одна студия. На жизнь зарабатывал тем, что преподавал математику в старших классах. Как ни странно.

– В школе работал? Это кому же хватило нелояльности его взять?

– У нас теперь 2001 год, Макселе, – теперь Эрни, качая туда-сюда головой, – холодная война вроде бы должна закончиться, как же этим людям удалось не измениться, не жить себе дальше, откуда вся эта ужасная инерция?

– Ты сам всегда говорил, что их время не прошло, оно еще не наступило.

Перед сном Эрни, бывало, рассказывал дочерям страшные истории про черные списки. У некоторых детей были Семь Гномов, у Максин и Брук – Голливудская Десятка. Тролли, злые колдуны и прочее обычно бывали республиканцами 1950-х, сочившимися токсичной ненавистью, застрявшими году в 1925-м в своем едва ли не телесном отвращении ко всему чуть левее «капитализма», под которым они обычно понимали удержание всевозрастающих куч денег подальше от покусительств ВНС. Если растешь в Верхнем Уэст-Сайде, невозможно не слышать о таких людях. Максин часто задается вопросом, не направило ли это ее к расследованию мошенничеств так же, как, возможно, Брук отрулило в сторону Ави и техно-версии политики.

– Так ты ему перезвонишь?

– Ты прям как эта-как-ее-там. Не, пап, нет у меня такого в планах.

Но Максин, похоже, тут выбирать не приходится. Назавтра, вечерний час пик, только дождь начинается… иногда она не может устоять, ей нужно выйти на улицу. Что могло быть лишь просто-напросто точкой в цикле трудодней, реконвергенцией того, что разбросали будни, как где-то сказала Сапфо еще в каком-то студенческом курсе, Максин забывает, становится миллионом пешеходных драм, всякая заряжена тайной сильнее, чем вообще может позволить дневной свет со своим высоким давлением на барометре. Все меняется. Вот этот чистый, облитый дождем запах. Шум движения сжижается. Отражения улицы в окнах городских автобусов заполняют салоны нечитаемыми трехмерными изображениями, когда поверхность необъяснимо преобразуется в объем. Средние наглые манхэттенские шмаки, толпой загромождающие тротуары, тоже приобретают некую глубину, некую цель – они улыбаются, они сбавляют шаг, даже с сотовым телефоном, приклеенным к уху, они скорее станут кому-то петь, чем трепаться. Кое-кто, видят, выгуливает под дождем комнатные растения. Даже легчайшие контакты зонтика-с-зонтиком могут быть эротичны.

– Если это правильный зонтик, ты имеешь в виду, – однажды постаралась прояснить Хайди.

– Привереда Хайди, любой зонтик, какая разница?

– Ветреница Макси, там может оказаться Тед Банди.

Что сегодня вечером оказывается чем-то вроде вообще-то. Максин под какими-то строительными лесами пережидает краткое обострение ливня, как вдруг начинает осознавать некое мужское присутствие. Соприкасаются зонтики. Чужаки в ночи, переглянулись… Нет постой, тут что-то другое.

– Вечер, миз Тарнов. – Он протягивает визитку, в которой она признает копию той, что ей передал накануне вечером Эрни. Эту она не берет. – Все нормально, никаких чипов ГСП[49] или чего-то.

Ойёй. Ебаный голос, звучный, перетренированный, фонит липой, как холодный звонок на факс. Она быстро зыркает искоса. К полтиннику, полночно-бурые ботинки, таково представление Элейн о симпатичной обуви, тренч с высоким содержанием полиэстера, еще с начальной школы как раз от такого рода субъектов все, включая ее саму, предупреждали ее держаться подальше. Поэтому, разумеется, начинает она с того, что ляпает.

– Такая уже есть. Это вы собственной персоной, Николас Виндуст, мне сдается, никакого подлинного УЛ[50] не носите, федерального ордера или типа того? просто осторожный гражданин, видите, стараюсь внести свою лепту в борьбу с преступностью? – Когда она уже затыкаться научится? Неудивительно, что Пограничная Публика от нее не отлипает, их сезонные домотки до нее – фактически обновления паранойяльной калибровки, и она игнорит их, на свой страх и риск. Так что со мною не так, не понимает она, у меня что, какой-то синдром навязчивой приятности? Я и впрямь, что ли, дошла до ручки, как мне об этом Хайди сообщает?

Он меж тем щелкнул неким карманным предметом кожгалантереи и раскрыл его, тут же снова закрыл. Могло оказаться членской карточкой «Костко», чем угодно.

– Послушайте, вы правда можете нам очень помочь. Если не будете против пройти в Федеральное здание, это не займет…

– Вы совсем охуели?

– Ладно, как тогда насчет «Ла Чибаэньи» на Амстердам? То есть вас по-прежнему могут опоить и похитить, но кофе там будет лучше, чем в центре.

– Пять минут, – цедит она. – Считайте это ускоренным допросом. – Зачем она позволяет ему даже столько? Нужда в родительском одобрении и через тридцать, сорок лет? Шикарно. Конечно, Эрни до сих пор верит, что Розенберги невиновны, и презирает ФБР и всех клонов оного, а Элейн по-прежнему страдает от недиагностированного синдрома НЕ, сиречь Навязчивой Енты. Помимо этого, что-то в нем, непреклонное, как автомобильная сигнализация, вопит Не Приемлемо. Джеймсу Бонду-то легко было, бритты всегда могут положиться на акценты, где у тебя смок, многотомное собрание классовых означающих. В Нью-Йорке же у тебя только ботинки.

В кой момент ее анализа дождь немного ослабел, и они достигли китайско-доминиканского кафе «Ла Чибаэнья». Это же мой район, запоздало приходит ей в голову, а если меня кто-то увидит с этим мудаком?

– Можете попробовать катибиас Генерала Цзо, их очень хвалят.

– Свинина, я еврейка, что-то в Левите, не спрашивайте. – На самом деле Максин проголодалась, но заказывает один кофе. Виндуст себе хочет «морир соньяндо» и мило болтает о нем на доминиканском диалекте с официанткой.

– «Морир соньяндо» здесь просто фантастика, – сообщает он Максин, – старый чибаоский рецепт, передаваемый в семье из поколения в поколение.

Максин по случаю знает, что это хозяин бродит на задах и закидывает «Кремсиклы» в блендер. Раздумает, не посвятить ли Виндуста в это знание, – и тут же раздражается от того, до чего рефлексивно-премудро все это прозвучит.

– Так. Это про моего зятя было? Он вернется через пару недель, сами с ним можете поговорить.

Виндуст слышимо выдыхает через нос, скорее от сожаления, чем в раздражении.

– Хотите знать, от чего в последнее время нервничают все службы безопасности, миз Тарнов? Некая компьютерная программа под названием «Промис», первоначально разработанная для федеральных обвинителей, чтобы окружные суды могли совместно пользоваться данными. Она работает безотносительно языка, на котором написаны ваши файлы, даже безотносительно операционной системы, которой вы пользуетесь. Русская мафия продавала ее ковролетам, а что важнее – Моссад щедро путешествовал по всему миру и помогал местным агентствам ее устанавливать, иногда в виде премии за продажу добавлял курс крав-маги.

– А иногда – ругелах из пекарни, не жидофобская ли нота мне тут начинает слышаться? – Что-то в его лице скособоченное, замечает она, не уверена, что именно, похоже, он побывал в парочке драк. Складка-другая, какое-то непередаваемое напряжение, зарождение той рябой текстуры, что иногда бывает у мужчин. Неожиданно точный рот. Губы сжаты, когда не говорит. Ждать чего-то, отвесив челюсть, такой не станет. Волосы у него еще не просохли после дождя, подстрижены коротко и прилипли к голове, пробор справа, седеет… Глаза, быть может, слишком много чего повидали и на самом деле им лучше скрываться под темными очками…

– Алло?

Не очень хорошая это мысль сейчас, Максин, так вот отплывать в задумчивость. Ладно:

– И потому, что я еврейка, вам взбрело в голову, что мне будет интересно послушать про еврейский софт? Каждый квалификационный цикл вас, видимо, заставляют ходить на какой-то семинар по навыкам общения?

– Без обид, – его ухмылка, выдавая иное, – но в этой программе «Промис» тревожит то, что в нее всегда встроен черный ход, поэтому, когда б ее ни устанавливали на компьютер правительства где бы то ни было на свете – в правоохранительных органах, разведке, особых операциях, – тот, кто знает про этот черный ход, может запросто в него проскользнуть и устроиться там как дома – где угодно, – и тут окажутся скомпрометированы любые секреты. Не говоря о том, что там есть пара израильских чипов, крайне сложно устроенных, которые Моссад, как известно, устанавливает одновременно, не обязательно информируя об этом клиента. Чипы эти делают вот что – роются в информации, даже если компьютер выключен, удерживают ее, пока сверху не пролетит спутник «Офек», затем передают на него всё, единым пакетом данных.

– Ох нечестные какие эти евреи.

– Израиль за нами не шпионит, по-вашему? Помните дело Полларда еще в 1985-м? даже левые газеты вроде «Нью-Йоркских времен» эту историю печатали, миз Тарнов.

Насколько правым, спрашивает себя Максин, должен быть человек, чтобы считать «Нью-Йоркские времена» левой газетой?

– Значит, Аврам работает тогда над чем, чипами, софтом?

– Мы думаем, он Моссад. Может, и не выпускник Херцлии, но, по крайней мере, из их гражданских кротов, они таких называют саяним. Сидит где-то на постоянке в Диаспоре, ждет звонка.

Максин смотрит на часы, берется за сумочку и встает.

– Стучать на мужа своей сестры я не стану. Считайте личной причудой. А, и ваши пять минут истекли некоторое время назад. – Она скорее ощущает, чем слышит его молчание. – Что. Такое лицо.

– Только еще одно, хорошо? Люди у меня в конторе прознали о вашем интересе, мы предполагаем – профессиональном, – к финансам «хэшеварзов-дот-ком».

– Все это открытые источники, те сайты, куда я хожу, ничего противозаконного, вы откуда вообще знаете, что именно я там изучаю?

– Детские забавы, – грит Виндуст, – нам нравится это называть «Не забыть ни одного нажатия клавиши».

– Ну-ка, ну-ка, значит, вам, публика, хочется, чтобы я отступилась от «хэшеварзов».

– Вообще-то нет, если там стоит вопрос о мошенничестве, нам бы хотелось об этом узнать. Когда-нибудь.

– Вы желаете нанять меня? За деньги? Или вы планировали полагаться на свой шарм?

Он нащупывает в кармане пиджака клонов рей-бановского «Странника» в черепаховой оправе и покрывает ими глаза. Наконец-то. Улыбается, этим точным ртом.

– Разве я настолько плохой парень?

– Ох. Теперь я еще должна ему помогать с самооценкой, у нас тут доктор Максин. Послушайте, есть предложение, вы из О.К., попробуйте отдел самосовершенствования в «Политике и прозе» – эмпатия, у нас с ней сегодня все распродано, грузовик не приехал.

Он кивает, встает, направляется к двери.

– Надеюсь еще как-нибудь с вами увидеться. – В темных очках, конечно, никак не скажешь, значит ли это что-нибудь, и если да, то что. И чек, крохобор, он оставил ей.

Что ж. С Агентом Виндустом, должно быть, покончено. Поэтому-то все только осложняется, когда той же ночью, хотя вообще-то наутро, перед самой зарей, ей снится наглядный, но вовсе не ясный сон о нем, в котором у них с ним происходит не вполне, конечно, ебля, но емля определенно. Подробности вязко рассасываются по мере того, как комната наполняется рассветом и грохотом мусоровозов и отбойных молотков, пока у Максин не остается единственный образ, никак не желающий гаснуть, этот федеральный пенис, люто красный, хищный, и добыча у него одна – Максин. Она старалась сбежать, но недостаточно искренне, по мнению пениса, на котором какой-то странный головной убор, возможно – харвардский футбольный шлем. Он читает ее мысли.

– Посмотри на меня, Максин. Не отводи взгляд. Посмотри на меня. – Говорящий пенис. Тот же заябоцкий голос радиодиктора.

Она сверяется с часами. Снова засыпать слишком поздно, да и кому оно надо-то? А надо ей сходить в контору и поработать для разнообразия с чем-нибудь нормальным. Она уже почти в дверях, вести мальчишек в школу, как в эти самые двери звонят обычной темой Большого Бена, которую некто лет сто назад счел под стать грандиозности всего здания. Максин щурится в глазок – там Марвин, козмонавт, дреды упиханы под велосипедный шлем, оранжевая куртка и синие разгрузки, а через плечо у него оранжевая курьерская сумка с бегущим человеком, логотипом недавно почившей «козмо. ком».

– Марвин. Раненько ты. Что с прикидом, вам же кранты, ребята, пришли сколько недель назад.

– Не значит, что мне ездить не надо. Ноги педали еще крутят, механика у велика норм, я могу так вечно кататься, я Летучий Голландец.

– Странно, я ничего не ожидаю, ты меня, должно быть, с какими-то другими подонками перепутал. – Вот только у Марвина необъяснимый послужной список – он всегда появляется с предметами, которые, Максин совершенно точно знает, она не заказывала, но те всякий раз оказываются точно тем, что ей нужно.

В дневные часы она видит его впервые. Раньше его смена обычно начиналась с темнотой, и с той поры до рассвета он на своем оранжевом велике с трансмиссией без свободного хода доставлял пончики, мороженое и видеокассеты, гарантированная доставка за час, всенощному сообществу торчил, хакеров, залипающих на мгновенном самоудовлетворении, тех, кто был уверен, что шарик дот-комов будет подыматься вечно.

– Все дело в тех нехило трендовых районах, – такова у Марвина теория. – Как только у нас начались доставки севернее 14-й улицы, я тут же понял, что это начало конца.

Фольклор утверждает, что мэр Джулиани, который люто ненавидит всю курьерскую публику на великах, объявил вендетту Марвину лично, что вкупе с тринидадским происхождением и однозначным номером в списке сотрудников «козмо» сообщило Марвину иконический статус в колесной общине.

– Давно не виделись, Марвин.

– Работы завал. Нынче я тут повсюду, как «Дуэйн Рид». Не давай мне эту купюру, которой размахиваешь, это слишком много и чересчур сентиментально, а, и вот, это тоже тебе.

Извлекши нечто вроде хай-тековой приблуды в бежевом пластике, длиной дюйма четыре на ширину в один, на чьем конце, похоже, есть разъем ю-эс-би.

– Марвин, что это?

– А, миззиз Л, вечно вы с этими шуточками. Я их просто доставляю, дорогая моя.

Пора искать совета у эксперта.

– Зигги, что это за штука?

– Похоже на такие восьмимегабайтные флеш-драйвы. Как модуль памяти, только другое? «Ай-би-эм» такие делает, но это какая-то азиатская дешевка.

– Так тут могут файлы храниться или что-то?

– Что угодно, скорей всего текстовые.

– И что мне с этим делать, просто в компьютер воткнуть?

– Ну беэээ! Нет! Мам! ты же не знаешь, что там. Я пацанов знаю в Бронксской Научке – пусть они сперва проверят там у себя в компьютерной лабе.

– Как бабушка говоришь, Зиг.

Назавтра:

– Та флешка нормальная, можно копировать, просто куча текста, выглядит полуофициально.

– И теперь эти твои друзья там все посмотрели раньше меня.

– Они… э-э, они не так-то много и читают, мам. Ничего личного. Это поколенческое. – Оказывается, это выдержки из собственного досье Виндуста, выгруженные откуда-то из ПодСетья, из шпиёнской директории под названием «Фейсмаска», и в них все признаки того безжалостного юморка, что отыскивается в школьных выпускных альманахах.

Виндуст в итоге, похоже, вовсе не ФБР. Кое-что похуже, если такое возможно. Существуй на свете брат- или, боже упаси, сестринство неолиберальных террористов, Виндуст состоит в нем с команды на старт, полевой оперативник, чье первое задание, пешкой начального уровня, зафиксировано в Сантьяго, Чили, 11 сентября 1973 года: корректировка самолетов, бомбивших президентский дворец, где убили Сальвадора Альенде.

С деятельности низкоуровневого мешочника и до аттестата зрелости в скрытном наблюдении и корпоративном шпионаже, послужной список Виндуста в какой-то момент стал зловещим – вероятно, еще при его перемещении через Анды в Аргентину. В должностные обязанности начали включаться «совершенствование допросов» и «перебазирование не поддающихся обработке лиц». Даже при поверхностном знании аргентинской истории в те годы Максин может перевести это достаточно адекватно. Году в 1990-м, в составе контингента старых спецов по Аргентине, американских ветеранов Грязной Войны, что задержались потом консультировать приспешников МВФ[51], пришедших к власти после ее окончания, Виндуст стал одним из основателей мозгового центра в О.К., известного как «Твердой Америке – Новые Глобальные Обстоятельства» (ТАНГО). За плечами у него тридцать лет приглашенного лекторства, в том числе – в печально известной Школе Америк. Окружен обычной шарашкой протеже помоложе, хоть, судя по всему, и против культов личности в принципе.

«Может, для него это слишком маоистски» – таков один из менее стервозных комментариев, да и впрямь коллеги продолжительно обарывали в себе сомненья насчет Виндуста. Учитывая, сколько можно наварить с расстроенных экономик по всему миру, его неожиданное нежелание ухватить себе кусок дохода вскоре возбудило среди коллег подозрения. В доле он был бы надежно соправомочным подельником. А мотивировка голой идеологией – кроме жадности какая тут еще может быть? – превращала его в сумасброда, едва ли не опасную личность.

И вот со временем Виндуст оказался загнан в своеобразный компромисс. Когда бы правительство по указанию МВФ ни скидывало какие-нибудь активы, он соглашался либо участвовать в этом за процент, либо, позднее, набрав побольше кредита, прямо брал и покупал – но никогда, псих хиппозный, ничего не обналичивал. Электростанция уходит в частные руки за пенни с доллара, Виндуст становится негласным компаньоном. Скважины, питающие местное водоснабжение, права прохода линий электропередачи по племенной земле, клиники по лечению тропических заболеваний, о которых в развитом мире и не слыхали, – Виндуст занимает везде скромную должность. Однажды, в нетипичном бездействии, он вытаскивает свой портфель поглядеть, что у него есть, и с изумлением обнаруживает, что у него контрольные пакеты нефтяного месторождения, нефтеперегонного завода, системы образования, авиалинии, энергосистемы, и все это в разных, недавно приватизированных частях света. «Все не особенно велики по масштабам, – завершается один конфиденциальный отчет, – но, если собрать комплект воедино, по Аксиоме Выбора Цермело, временами объект, по сути, оказывался у руля всей экономики».

Если так думать, приходит в голову Максин, Виндуст к тому же приобрел и портфель боли и увечий, причиняемых различным частям человеческого тела, где счет может идти на сотни – кто знает, может, и тысячи – смертей на его кармическом ордере. Надо ли ей кому-то сообщать? Эрни? Элейн, которая и пыталась их свести? Вот они заплоцают.

Это же, блядь, ужас просто. Как оно вообще происходит, как человек от пешки начального уровня преображается в тот матерый образчик, который пристал к ней тем вечером? Это текстовый файл, картинок нет, но Максин как-то удается разглядеть тогдашнего Виндуста, чистенький парнишка такой, коротко стрижен, твиловые штаны и рубашки на все пуговицы, бриться нужно всего раз в неделю, один из банды скитальцев по свету, юных умников, что набиваются в города по всему третьему миру, заполняют древние колониальные пространства конторскими копирами и кофе-машинами, бдят ночи напролет, выдают на-гора аккуратно переплетенные планы тотального уничтожения стран-получателей и замены их на фантазии свободного рынка. «Надо, чтоб по такому было у всех до единого на столах к 9 утра, ¡ándale, ándale[52]! Комические реплики Шустрого Гонзалеса – наверняка общее место у этих сопляков преимущественно с Восточного побережья.

В те еще более невинные дни ущерб, причинявшийся Виндустом, если он вообще был, безопасно оставался лишь на бумаге. Но затем, в какой-то момент, где-то, как ей представляется, в самой середке обширной и непреклонной равнины он сделал шаг. Едва ли измеримый во всей этой огромности, однако, словно отыскать невидимую гиперссылку на экране и щелкнуть по ней мышкой, действие это перенесло его в следующую жизнь.

Обыкновенно чисто мужские нарративы, если только они не НБА[53], испытывают терпение Максин. Зигги или Отис время от времени обманом вынуждают ее посмотреть какой-нибудь триллер, но, если в начальных титрах мало женщин, она скорее задремлет. Что-то подобное происходит и теперь, пока она сканирует глазами этот кармический аркан Виндуста, то есть пока не добирается до 1982–1983 годов, когда он базируется в Гватемале, якобы в составе сельскохозяйственной миссии, в местности, где выращивают кофе. Услужливый Фермер Виндуст. Здесь, как выясняется, он познакомился, окучил и женился – как выражаются его безымянные биографы, «развернул брачный сценарий» – на юной местной девушке по имени Сьомара. На минуту Максин воображает свадебную сцену в джунглях, с пирамидами, местными майяскими ритуалами, психоделикой. Но нет, все происходило в ризнице местной католической церкви, все там уже чужаки друг другу или скоро ими станут…

Будь государственные агентства свойственниками, Сьомара оказалась бы неприемлема по целому ряду причин. Политически семья ее была хлопотами, ждущими своего часа: из arevalistas старой школы, «духовных социалистов» с левым уклоном, включая активистов с непреклонной ненавистью к «Юнайтед Фрут», анархо-марксистских тетушек и кузенов, заправлявших конспиративными квартирами, говоривших на канхобале с сельским народом, плюс разнообразные контрабандисты оружия и торговцы наркотиками, которым хотелось только одного – чтоб их оставили в покое, а их неизменно определяли как Подозреваемых Сторонников Герильи, коя, похоже, включала в себя все население региона.

Так и… что у нас тут, истинная любовь, империалистическое насилие, легенда для надежного внедрения к местным? Этого досье почти не выдает. Никаких дальнейших упоминаний о Сьомаре, да и вообще о Виндусте в Гватемале. Несколько месяцев спустя он всплывает в Коста-Рике, но без женушки.

Максин прокручивает дальше, но теперь больше внимания к тому, почему Марвин вообще ей это принес? Что она должна со всем этим сделать? Ладно, ладно, может, Марвин – некий посланец из иного мира, даже ангел, но какие бы незримые силы его ни наняли в данный момент, она обязана задать профессиональные вопросы типа: как в мирском пространстве приблуда для хранения данных оказалась у Марвина? Кто-то хочет, чтобы она это увидела. Гейбриэл Мроз? Элементы в ЦРУ или кто? Сам Виндуст?

11

Неделю или около того спустя Максин снова в Аудитории Вонца на выпуске восьмого класса. После обычного межконфессионального парада духовенства, каждый участник – в приличествующем наряде, что неизменно ей напоминает прелюдию к анекдоту, – Бибоп-Ансамбль Кугельблица исполняет «Отскок Билли», Брюс Зимквеллоу устанавливает нечто вроде рекорда Гиннесса по количеству многосложных слов на одну фразу, затем выходит приглашенный оратор Марка Келлехер. Максин несколько шокирована воздействием всего пары прошедших лет – погодите, недоумевает она с внезапным всплеском паники, сколько лет-то в точности? Седина у Марки сейчас не просто вступила в свои права – она расположилась как дома и закинула ноги на стол, а Марка сегодня в огромных темных очках, которые предполагают временную утрату веры в макияж для глаз. На ней пустынный камуфляж и фирменная сетка для волос, нынче – некоего электрически-зеленого цвета. Ее актовая речь оказывается притчей, в которую никто и не должен въехать.

– В одном городе жил да был могущественный властитель, которому нравилось переодеваться и красться по городу, втайне делая свою работу. Время от времени его кто-нибудь узнавал, но такие люди всегда были не прочь принять горсть серебра или золота, чтобы обо всем забыть. «Какой-то миг на вас действовала высокотоксичная форма энергии, – обычно выражается он. – Вот сумма, которая, я полагаю, компенсирует вам любой причиненный ущерб. Вскоре вы начнете забывать, а потом вам станет лучше».

Еще в то время жила одна старушка – вероятно, от вашей бабушки ничем не отличалась – и по ночам занималась своими делами: таскала везде огромный мешок грязного тряпья, клочков бумаги и кусков пластика, сломанных приборов, объедков и другого мусора, который подбирала на улице. Ходила она повсюду, а в городе жила дольше всех остальных, без приюта и под открытым небом вне зависимости от погоды, и знала она все. Она была хранителем всего, что город выбрасывал.

В тот день, когда их с властителем дорожки наконец пересеклись, его ожидал неприятный сюрприз – когда он из лучших побуждений протянул ей горсть монет, старуха рассерженно швырнула их ему обратно. Монеты, звеня, раскатились по брусчатке. «Забыть? – проскрежетала она. – Я не могу и не должна забывать. Помнить – суть того, что я есть. Цена моего забвения велика, сударь, больше, чем вы можете себе вообразить, тем паче – заплатить».

Опешив и почему-то решив, что предложил недостаточно, властитель снова принялся рыться в своем кошеле, но, когда поднял голову, старуха исчезла. В тот день он вернулся со своих тайных дел раньше обычного, в странном раздрае. Теперь, решил он, следует найти эту старуху и обезвредить ее. Вот незадача-то.

Хоть по натуре своей властитель и не был жесток, давным-давно он понял, что на такой должности, как у него, никто не удержится, если станет чураться того, что делать нужно. Много лет он искал новые творческие методы, которые не требовали бы насилия, и обычно они сводились к тому, что людей просто покупали. Упорных преследователей имперских знаменитостей нанимали телохранителями, журналистов с проблемами назальной протяженности переназывали «аналитиками» и сажали за столы в государственной разведывательной конторе.

По такой логике старуха с мешком мусора должна была бы стать кабинетным министром по охране окружающей среды, и настал бы такой день, когда ее имя присвоили бы паркам и центрам по переработке отходов по всей этой державе. Однако стоило кому-то попробовать подступиться к ней с предложениями трудоустройства – ее нигде не могли найти. Меж тем как ее критика режима уже стала частью городского коллективного сознания, и удалить ее оттуда не представлялось возможным.

Так вот, дети, это просто сказка. Такую вы бы могли услышать в России еще в те дни, когда у власти там был Сталин. Люди рассказывали друг другу такие Эзоповы басни, и все знали, что в них что значит. Но можем ли мы в XXI веке утверждать то же самое?

Кто эта старуха? Что она все эти годы отыскивает, по ее мнению? Кто этот «властитель», продаваться которому она отказывается? И что это за «работа», которую он «делает втайне»? Предположим, «властитель» – вообще не человек, а бездушная сила, настолько могущественная, что она, если и не способна облагородить, наверняка дает права, чего в этом городе-государстве, о котором мы ведем речь, всегда более чем достаточно? Ответы на эти вопросы давать вам, выпускной класс Кугельблица 2001 года, в порядке упражнения. Удачи вам. Считайте это конкурсом. Ответы присылайте мне в веб-лог, «таблоидпроклятых. ком», первый приз – пицца с чем угодно по вашему желанию.

Речь удостаивается кое-каких аплодисментов, больше, чем ей досталось бы в снобских академиях к востоку и западу отсюда, но не таких, какими могли бы вообще-то удостоить выпускника Кугельблица.

– Все из-за моей личности, – сообщает она Максин на приеме после. – Женщинам не нравится, как я держусь, а мужчинам – мои принципы. Вот почему я сейчас меньше появляюсь на публике и вместо этого больше занимаюсь своим веб-логом. – Вручая Максин флаер – такой домой приносил Отис.

– Загляну, – обещает Максин.

Поведя подбородком через все патио:

– А вы это с кем пришли, похож на Стерлинга Хейдена?

– На кого? А, это мой экс. Ну. Как бы.

– Тот же экс, что и два года назад? Тогда все было не окончательно, не окончательно и до сих пор, вы чего ждете? Какое-то нацистское имя, если я правильно помню.

– Хорст. Это сейчас появится в интернете?

– Если вы не окажете мне большущую услугу.

– О-ёй.

– Серьезно, вы же СРМ, верно?

– Меня лишили сертификата. Я теперь фрилансер.

– Не важно. Мне бы надо вас кое о чем порасспросить.

– Нам надо где-нибудь встретиться за ланчем?

– Я не устраиваю ланчи. Растленный артефакт позднего капитализма. Может, позавтракаем?

Она тем не менее улыбается. Максин приходит в голову, что, невзирая на только что произнесенную речь, Марка – отнюдь не старая карга, скорее она пышка. У нее лицо и манеры человека, который через пять минут после знакомства наверняка уже будет заталкивать тебе что-нибудь в рот. Что-нибудь особенное, уже на ложке, уже на пути к твоему рту.

Забегаловка «Пирей» на Колумбе замусорена, обветшала, в ней битком сигаретного дыма и кухонных запахов, это заведение шаговой доступности. Официант Майк роняет на стол пару очень тяжелых меню, переплетенных в потрескавшийся бурый пластик, и шествует прочь.

– В голове не укладывается, что это место по-прежнему здесь, – говорит Марка. – Вот и говори потом о жизни взаймы.

– Да ладно вам, это заведение – оно из вечных.

– Еще разок – вы с какой планеты? Мерзавцы домовладельцы и мерзавцы застройщики, объединив усилия, ничего не оставят в этом городе с прежними адресами даже на пять лет, назовите мне здание, которое любите, и скоро оно уже станет либо штабелем сетевых магазинов высшего класса, либо кондоминиумом для яппи, у которых денег больше, чем мозгов. Возьмите любое открытое пространство – по вашему мнению, оно способно бесконечно дышать и держаться? Простите, но с ним уже можно расцеловаться в жопу на прощанье.

– Риверсайд-парк?

– Ха! Как бы не так. Даже Сентрал-парк под угрозой, эти великие провидцы, они уже спят и видят, что от СПУ[54] до Пятой авеню все плотно уставлено изящными резиденциями. А Газета Актов между тем ходит кругами в плиссированной юбочке и трясет помпонами, подскакивает с идиотской ухмылочкой, даже если просто бетономешалка мимо проедет. Здесь жить можно, только ни к чему не привязываясь.

Подобные советы Максин слышала от Шона, хоть и не обязательно применимо к недвижимости.

– Я заглянула вчера к вам в веб-лог, Марка, так вы сейчас и за дот-комы взялись?

– Недвижимость – нетрудная ненависть, а эти технари немножко другие. Знаете, как всегда говорит Сьюзен Сонтаг.

– «Мне нравится прядь, я ее оставлю»?

– Если вам очень хочется поговорить о какой-либо восприимчивости, а не просто самому ее являть, вам потребуется «глубокая симпатия, преображенная презрением».

– Насчет презрения я поняла, а вот про симпатию напомните?

– Их идеализм, – может, чуть неохотно, – их юность… Макси, я ничего подобного не видела с шестидесятых. Эти детки вышли менять мир. «Информация должна быть свободной» – они ведь с этим не шутят. И в то же время есть эти алчные ебаные дот-коммеры, по сравнению с которыми застройщики – просто Бэмби и Топотун.

В стиральной машинке-автомате Интуиции лязгает монетка, и запускается новый цикл.

– Ну-ка, ну-ка? Ваш раздельно проживающий зять Гейбриэл Мроз.

– Да она волшебница. Дни рождения не обслуживаете?

– Вообще-то в данный момент «хэшеварзы» и у одного моего клиента вызывают ажиту. Ну, вроде клиента.

– Да, да? – Пылко. – Может, мошенничество?

– Ничего судебного, что выдержало бы слушание, пока, во всяком случае.

– Макси, там правда происходит что-то очень, очень чудно́е.

Возникает Майк с тлеющей сигарой в зубах.

– Дамы?

– В последнее время – нет, – сияет Марка. – Как насчет вафель, бекона, колбасок, жареной картошки, кофе.

– «Особый К», – грит Максин, – обезжиренное молоко, какие-нибудь фрукты?

– Сегодня для вас – банан.

– И кофе тоже. Пожалуйста.

Марка медленно качает головой:

– Тут у нас ранние стадии пищевого нацизма. Так скажите мне, вы с Гейбриэлом Мрозом – что?

– Просто добрые друзья, не верьте «Странице Шесть». – Максин быстро вводит ее в курс дела – аномалии Кривой Бенфорда, призрачные поставщики, течение капитала в сторону Залива. – У меня пока только поверхностная картинка. Но там, похоже, много правительственных контрактов.

Марка кисло кивает.

– «Хэшеварзы» с аппаратом безопасности США теснее некуда, их подразделение, если угодно. Криптография, контрмеры, бог знает, что еще. Знаете, у него особняк в Монтоке, в одной утренней пробежке по тропке от старой воздушной базы. – Забавное у нее лицо, странная смесь изумления и обреченности.

– Почему это может быть…

– Проект Монток.

– Про… А, постойте, об этом Хайди упоминала… Она это преподает, нечто вроде… городской легенды?

– Можно сказать и так. – Такт. – А еще можно сказать – окончательная истина о правительстве США, хуже всего, что можно вообразить.

Является Майк с едой. Максин чистит банан, нарезает его ломтиками себе в хлопья, стараясь держать глаза широко распахнутыми и без осуждения, пока Марка вкапывается в свой высокохолестериновый корм и вскоре уже разговаривает с набитым ртом.

– На мою долю выпало немало теорий заговоров, некоторые – заведомая белиберда, в некоторые я сама хочу верить так сильно, что нужно осторожнее, а другие неизбежны, даже если б я хотела сбежать. Проект Монток – это все кошмарные подозрения, что существовали еще со Второй мировой, вся стоимость параноидного производства, огромные подземные мощности, экзотические вооружения, космические пришельцы, путешествия во времени, другие измерения, мне продолжать? И у кого оказывается к этой теме психопатический интерес – у моего собственного рептильного зятя, Гейбриэла Мроза.

– Типа еще одного детки-миллиардера с шизанутой одержимостью, вы имеете в виду, или?..

– Попробуйте определить его как «жадного до власти мудака – поклонника ЦРУ».

– При условии, то есть, что это взаправду, вся эта штука с Монтоком.

– Помните, еще в 96-м рейс 800 «ТУЭ»? Сбит над Лонг-Айлендским проливом, правительство расследовало его так клево, что в итоге все решили, будто оно это и сделало. Монтокцы утверждают, что в тайной лаборатории под мысом Монток разрабатывалось оружие на основе пучка частиц. Некоторые заговоры – они теплые и утешают, мы знаем, как звать всех плохих парней, мы хотим, чтоб они понесли заслуженное наказание. А вот насчет других уже не уверен, хочешь ли, чтобы в них была правда, потому что они зло, так глубоки и всеохватывающи.

– Что, путешествия во времени? Пришельцы?

– Если вы делаете что-то втайне и не хотите привлекать внимания, что может быть лучше – просто выставить это на осмеяние, чтобы скорее списали со счетов, а не привлекали несколько калифорнийских элементов?

– Мроз мне отнюдь не кажется антиправительственным крестоносцем или искателем правды.

– Может, он считает, что все это реально, и хочет свою долю. Если уже ее не получил. Он вообще об этом не говорит. Все знают, что Лэрри Эллисон гоняет на яхтах, Билл Гросс собирает марки. А вот эта, как ее, вероятно, назвал бы «Форбс», «страсть» Мроза, она не очень-то широко известна. Пока.

– Похоже, как раз это вы хотите опубликовать у себя в веб-логе.

– Лишь когда раскопаю побольше. Каждый день появляются новые улики, слишком много отмороженных денег уходит на неочевидные цели в слишком многих направлениях. Может, все взаимосвязано, может, только часть. Эти призрачные платежи, которые вы пытаетесь отследить, например.

– Пытаюсь. Их смурфят по всему миру, проводят по счетам в Нигерии, Югославии, Азербайджане, все наконец вновь собирается в банке-хранителе в Эмиратах, в Свободной Зоне Джебел-Али регистрируется какое-нибудь Специализированное Дочернее Предприятие. Вроде Деревни Смурфов, только симпатичнее.

Марка моргает, глядя на еду у себя на вилке, и почти что видно, как начинают вращаться через двойное сцепление ее старолевацкие шестерни.

– А вот это я, может, и хочу запостить.

– А может, и нет. Мне бы пока еще не хотелось никого спугнуть.

– А если это исламские террористы или что-то? Тут фактор времени может быть важен.

– Прошу вас. Я лишь гоняюсь за растратчиками, я что, по-вашему, на Джеймс-Бонда похожа?

– Не знаю, ну-ка ухмыльнитесь мне, как мачо, сейчас поглядим.

Но что-то на лице у Марки, какой-то невнятный коллапс, от чего Максин не понимает, кто еще даст ей хоть какую-нибудь поблажку.

– Ладно, слушайте, у моего свистуна есть источник, какой-то юный юбер-гик, так вот он копает, пытается крякнуть хоть что-нибудь, что «хэшеварзы» зашифровали. Что бы он ни нашел, чем бы оно ни было, я могла бы передать вам, идет?

– Спасибо, Макси. Хотела бы я вам сказать, что с меня причитается, хотя в данный момент, говоря технически, ничего с меня не причитается. Но если б вам этого очень хотелось… – С виду она едва ли не стесняется, и Максиново мамское СЧВ, уже пущенное в ход, подсказывает, что это не будет не связано с Талит, ребенком, которого – и Марка без смущения это признает – она некогда буквально вымаливала, мало того – по которому она и скучает больше всего, ибо ребенок этот проживает в Верхнем Ист-Сайде, прямо через парк от нее, но с таким же успехом мог бы жить и в Катманду, светская дама, собственная ее детка, которую Марка видит редко, если видит вообще, – потерявшаяся Талит, проданная и купленная миром, от ненависти к которому Марка не откажется никогда.

– Давайте угадаю.

– Я туда прийти не могу. Я нет, но, если под каким-то предлогом сможете вы, просто посмотреть, как у нее там что. Вот правда, мне нужен всего лишь доклад из вторых рук. Судя по тому, что я вижу в интернете, она в «хэшеварзах» ревизор компании, поэтому у вас, может, получится, я не знаю…

– Просто позвонить, сказать: «Здрасьте, Талит, я думаю, у вас в компании кто-то играет в Кто Украл Печенюшку Из Банки, может, вам нужен десертифицированный СРМ?» Перестаньте, Марка, это гонки за неотложками.

– Так… они вас ре-десертифицируют, что?

Осторожно:

– Когда вы ее видели в последний раз?

– Карнеги-Меллон, когда она получала магистра управления бизнесом. Уже много лет как. Меня даже не пригласили, но я все равно пошла. Ее сияние добивало даже туда, на зады, где я сидела. Я какое-то время поныкалась у Забора, надеялась, что она подойдет. Ебаное убожество какое-то, если вспомнить. То кино с Барбарой Стэнуик, только без скверных советов, как одеваться.

Что вызывает у Максин рефлекторную оценку выбора сегодняшнего облачения у Марки. Максин замечает, что волосяная сетка – в тон сумочке. Что-то вроде яркого оттенка пурпурной репы.

– Ладно, слушайте, я, наверное, сумею при случае немного позаниматься социотехникой. Если даже она не согласится на встречу, это ведь тоже мне что-то скажет, правда?

12

Талит ненадолго вернулась из Монтока и может выделить Максин время до работы. Очень рано поутру, сквозь мутный летний свет Максин сперва направляется в центр на свою еженедельную встречу с Шоном, который выглядит так, словно только что всю ночь готовился к экзаменам в камере сенсорной депривации.

– Хорст вернулся.

– Это типа, – воздушные кавычки, – «вернулся»? Или просто вернулся?

– Я должна это понимать?

Постукивая по виску, словно слушая голоса из дальнего далека.

– Вегас? Церковь Элвиса? Хорст с Максин дубль два?

– Прошу тебя, мне мама такое говорила б, если б не так сильно ненавидела Хорста.

– По мне, это слишком эдипово, но могу порекомендовать тебя обалденному фройдисту, гибкие тарифы, все вот это вот.

– Наверное, не стоит. Что бы, по-твоему, сделал Догэн?

– Сел.

После того, как оттикала добрая часть, похоже, целого часа:

– Эм-м… сел, да, и?..

– Просто сидел.

У таксиста по дороге из центра радио настроено на христианскую станцию «звоните – ответим», которую он внимательно слушает. Ничего хорошего это не предвещает. Он решает выехать на Парк и дальше всю дорогу оттуда. Библейский текст, ныне обсуждаемый, – из 2-го послания к Коринфянам: «Ибо вы, люди разумные, охотно терпите неразумных»[55], – что Максин расценивает как знак: альтернативные маршруты предлагать не стоит.

Парк-авеню, несмотря на чьи-то представления об облагораживании, осталась для всех, кроме хронически не обремененных врубом, самой скучной улицей в городе. Первоначально сооруженная как нечто вроде благородной крышки над железнодорожными путями к Гранд-Сентралу, чем она должна быть – Елисейскими Полями? Если гнать по ней ночью в лимузине-растяжке, скажем, в Харлем, она краем глаза может вполне показаться сносной. При свете же дня, со средней скоростью квартал в час, забитая шумными и ядовито смердящими транспортными средствами, каждое на передовой стадии ветхости, чьи водители претерпевают (или смакуют) уровни враждебности, сопоставимые с тем, что у нынешнего таксиста Максин – не говоря о полицейских барьерах, знаках Однополосное Движение, бригадах с отбойными молотками, канавокопателях и фронтальных погрузчиках, бетономешалках, асфальтоукладчиках и битых мусоровозах, не маркированных никаким именем подрядчика, что уж там телефонными номерами, – все это становится поводом для духовного упражнения, хотя, быть может, скорее восточного типа, нежели связанным с радиостанцией, которая теперь орет чем-то вроде христианского хип-хопа. Христианского чего? Нет, знать этого ей не хочется.

Вот их подрезает «вольво» с дилерскими номерами, дефилируя полиэдральными зонами смятия в уверенности своей неподверженности авариям.

– Ебаные евреи, – ярится таксист, – люди ездят, блядь, как животные.

– Но… животные не могут ездить, – утешает Максин, – и вообще-то… разве Иисус стал бы так говорить?

– Иисус бы возрадовался, если бы всех евреев расхерачило ядерной бомбой, – объясняет таксист.

– О. Но, – ей отчего-то не удается не отметить, – он разве… сам не был еврей?

– Вот не надо мне этой срани, дама. – Он показывает на полноцветную распечатку Искупителя, приколотую к его противосолнечному козырьку. – Вы где-нибудь таких евреев видели? На ноги гляньте – сандалии? верно? Все знают, что евреи не носят сандалии, они носят кожаные полуботинки. Вы, милочка, должно быть, сильно не из города.

Знаете, чуть было не отвечает она, должно быть, да.

– Вы сегодня у меня последняя ездка. – Таким странным тоном, что у Максин начинают мигать огоньки оповещения. Она бросает взгляд на время, которое показывает видеодисплей в спинке переднего сиденья. До конца любой известной смены еще очень далеко.

– Я так круто с вами обошлась? – Есть надежда, что игриво.

– Мне процесс начинать надо. Я все откладывал, но времени больше нет, сегодня или никогда. Нас не сгребешь просто, как рыбу неводом, мы знаем, что грядет, нам нужно подготовиться.

Все мысли об оскорбительных чаевых или нотации-в-конце-поездки испарились. Если она доберется безопасно, за это можно отдать… сколько? Двойной тариф минимум.

– Вообще-то мне нужно пешком пройти пару кварталов, вы меня здесь не высадите? – Он более чем доволен этим, и не успевает дверца полностью захлопнуться, такси свинчивает за угол к востоку и некой судьбе, думать о которой ей уже не нужно.

Максин в Верхнем Ист-Сайде не чужая, хотя ей тут по-прежнему неуютно. Ребенком она ходила в среднюю школу Джулии Ричмен – ну, в завязке бывала разок-другой – по Восточной 67-й, ездила через весь город на автобусах пять дней в неделю, так и не привыкла. Глубинка, ленты в волосах. Визиты сюда всякий раз – как зайти в комплексно застроенную общину карликов, все мелкомасштабное, кварталы короче, переход через авеню требует меньше времени, так и ждешь, что в любую минуту к тебе подойдет крохотный официальный зазывала и скажет: «Как градоначальник Города Жевунов…»

Резиденция Мроза, напротив, – такое место, о которых агенты по торговле недвижимостью обычно склонны ворковать: «Исполинское!» Если выразиться иначе, оно, блядь, неохватно. Два целых этажа, вероятно, и все три, неясно, хотя Максин понимает, что ей по статусу экскурсия вряд ли светит. Она входит через общественное помещение, используемое для вечеринок, музыкальных вечеров, сборов средств и т. д. Центральный кондиционер выставлен на максимум, что с учетом того, к чему клонит день, не повредит. Дальше вглубь, через некую почтенную долю мили она замечает лифт куда-то, где, несомненно, приватнее.

Комнатам, сквозь которые ей дозволяют пройти, недостает личности. Стены селадонового оттенка, на которых висят разнообразные дорогие произведения искусства – она узнает раннего Матисса, не в силах опознать нескольких абстрактных экспрессионистов, может, там Сай Туомбли-другой – не вполне связно, чтобы предполагать страсть собирателя, скорее тут нужда приобретателя выставить их. Musée Пикассо, Гуггенхайм в Венеции, тут не оно. В углу стоит «Имперский Бёзендорфер», на котором поколения наемных пианистов часами являют Кэндера-и-Эбба, Роджерза-и-Хэммерстайна, попурри из Эндрю Ллойда Уэббера, а Гейбриэл и Талит с разнообразными приспешниками меж тем окучивают залу, нежно прореживая чековые книжки Ист-Сайдских аристо ради разнообразных благих дел, из коих многие по стандартам Уэст-Сайда тривиальны.

– Мой кабинет, – объявляет Талит. Винтажный письменный стол Джорджа Нелсона, однако еще и настенные часы с Сычом Омаром. О-ёй. Кавайная тревога.

Талит довела до совершенства этот трюк мыльных опер – все дневные часы умудряться выглядеть прикинутой к вечерним мероприятиям. Макияж высокого класса, волосы взъерошенным бобом, где каждая прядка задорого дезорганизована, не торопится, когда б ни повела Талит головой, скользнуть обратно в свой художественный беспорядок. Черные шелковые брючки и соответственный топ, до середины не застегнутый, в чем, как мнится Максин, узнается весенняя коллекция Нарсисо Родригеса, итальянские туфли, что лишь раз в год есть в продаже по ценам, которые могут себе позволить люди – некоторые люди, – изумрудные серьги каждая по полкарата, часы «Эрме», ар-декошное кольцо с голкондскими алмазами, что всякий раз, стоит ей пройти сквозь солнечный свет из окна, вспыхивают почти ослепительно белым, как волшебная светошумовая граната супергероини для сбития плохих парней с панталыку. В число коих, как далеко не раз придет в голову Максин, пока длится их тет-а-тет, может входить и она сама.

Что-то вроде горничной приносит снизу кувшин чая со льдом и вазочку корнеплодовых чипсов различных цветов, включая индиго.

– Я навеки его люблю, но Гейб – парень с причудью, я это знала с тех пор, как мы начали дейтиться. – Талит тем тоненьким, под-«Бурундуковым» голоском, что насмерть чаруют определенную разновидность мужчин. – У него всякие не жуткие, но для меня – необычные ожидания? Мы были просто дети, но я уже видела потенциал, я себе говорила: лапочка, выполняй программу, это может оказаться идеальная волна, а оказалось… в худшем виде, это было познавательно?

А мне обруч подари.

Талит и Гейбриэл познакомились в Карнеги-Меллоне еще в золотую эпоху тамошнего Факультета Компьютерных Наук. Сосед Гейба по комнате Дитер защищался по волынкам, степень в которых УКМ тогда по случаю предлагал, и, хотя парнишке в общежитии разрешалось пользоваться только репетиционной трубкой, звука ее хватало, чтобы выгонять Гейба в компьютерный кластер, располагавшийся все равно недостаточно далеко. Вскорости он уже пялился в различные телеэкраны студхоллов или пользовался удобствами других общаг, включая ту, где жила Талит, там вскоре докатился до кластер-гикового существования при свете ящика, часто не понимая толком, бодрствует он или у него ФБС и он грезит, что могло повлиять на его первые беседы с Талит, которые ныне она припоминает как «необычные». Она была девушкой его грез, буквально. Образ ее слился, среди прочих, с лицами Хизер Локлир, Линды Эванз, Морган Фэрчайлд. Ее же никак не отпускала тревога: что произойдет, если однажды он хорошенько выспится и увидит ее, настоящую Талит, без ящичных наложений.

– И? – с эдаким взглядом.

– И на что же я жалуюсь, я знаю, в точности так и моя мама говорила раньше. Когда мы еще разговаривали.

Тоже метод завязать беседу, предполагает Максин.

– Ваша мама и я, мы соседки, как выясняется.

– Вы последовательница?

– Не слишком, в старших классах даже думали, что у меня лидерский потенциал.

– Я имела в виду, фолловите ли вы веб-лог моей матери? «Таблоид проклятых»? Ни дня не проходит без того, чтоб она не флеймила нас, Гейба и меня, нашу компанию, «хэшеварзов», она вглухую не слезает с нас. Очевидный тещин трип. В последнее время разбрасывается этими дикими обвинениями, массивные оттоки средств «хэшеварзов», предположительно – за границу. Часть тайного жульничества внешней политики США, крупнее Иран/контра еще в восьмидесятых. Если верить моей матери.

– Я так понимаю, они с вашим мужем не очень ладят.

– Не сильнее, чем не ладим мы с ней. Мы, по сути, друг друга терпеть не можем, это не секрет.

Отчуждение от Марки и отца Талит Сида, очевидно, началось на первом курсе.

– На весенних каникулах они хотели забрать нас в какой-то кошмарный отпуск, чтобы мы слышали, как они орут друг на друга, чего нам и без того дома хватало, поэтому мы с Гейбом просто поехали в Майами, и, судя по всему, всплыли какие-то кадры меня без верха, которые просочились на МТВ[56], со вкусом пикселированные и вообще, но с тех пор все стало только хуже. И они так увлеклись еблей мозга друг другу, что к тому времени, как со всем разобрались, мы с Гейбом уже были женаты и стало слишком поздно.

Максин все время хочется вставить, что она не лезет в семейную динамику, хоть Марка и вынудила ее этим тут заниматься. Но за милями паркета между ними Талит влечет за собой некая инерция обиды.

– Что б ни нашла она сказать про «хэшеварзов» дурного – тут же запостит.

Но погодите-ка. Точно ли Максин только что услышала одно из тех подразумеваемых «но»? Она ждет.

– Но, – добавляет Талит (нет, нет, неужели она сейчас – Ахххх! да, глянь-ка, она и впрямь тут сует ноготок в рот, ооо, ооо), – это не означает, что она не права. Насчет денег.

– Кто вам проводит аудиты, миссис Мроз?

– Прошу вас – Талит. Это и есть отчасти… проблема? Нас обслуживает «Д.С. Миллз» с Пёрл-стрит. Они, типа, действительно ходят в белых ботинках и прочее? Но доверяю ли я им? мммх?..

– Насколько мне известно, Талит, они кошерные. Или что там у БАСПов[57] вместо? Статья против них только та, что их очень любят ребята из КЦБ[58], может, не настолько, чтоб стать матерью их детям, но довольно-таки. Непонятно, что за проблемы они вам могут создать.

– Допустим, происходит что-то такое, чего они не ловят?

Подавляя желание заорать «Ал-виннн?», Максин мягко интересуется:

– И это… например?..

– Ууу, ну ненаю… какая-нибудь дичь с выплатами после последнего раунда? Учитывая, что первейшая директива в этом бизнесе – всегда хорошо относись к своим ВК?

– А кто-то у вас в компании относится к вашим… плохо?

– Предполагается, что средства ассигнуются на инфраструктуру, которая после всех этих… неприятностей во втором квартале прошлого года подешевела, как грязь… Серверы, мили темной оптики, пропускная способность – бери не хочу. – Похоже, на технических подробностях балабонит. Или тут что-то еще? Легкий скачок, такой от пятнышка на диске бывает, обычно не замечаешь. – Ожидается, что я ревизор, но, когда я про такое заговариваю с Гейбом, он становится уклончивым. Я уже начинаю себя чувствовать фифой в витрине. – Нижнюю губку вперед.

– Но… как бы мне выразиться тактично… вы с мужем ведь наверняка болтали на эту тему по-взрослому, может, и не раз?

Шкодливый взгляд, взмах волосами. Шёрли Темпл следовало бы конспектировать.

– Возможно. А если нет, у нас проблема? – Она сказала «пуобуема»? – То есть… – Интересные полтакта. – Пока я не узнаю чего-то наверняка, к чему его тревожить, по-моему?

– Если только он сам в этом не по самые брови, конечно.

Быстрый вдох, словно только что пришло ей в голову:

– Ну… предположим, вы или ваш коллега, которого вы порекомендуете, могли бы в этом разобраться?

Аха.

– Терпеть не могу матримонию. Талит. Рано или поздно выхватывается огнестрельное оружие. А тут, я уже это просто нюхом чую, все превратится в матримонию быстрее, чем вы успеете выговорить: «Но, Рики, это же просто шляпа».

– Я была бы очень признательна.

– Угу, мне все равно придется привлечь ваших аудиторов.

– А вы б не могли… – Эдак ноготком.

– Тут профессиональное. – Сразу же и целиком, в этом интерьере с непристойно завышенной ценой, почувствовав себя, типа, тотальным лохом. Максин сбавляет обороты? Ладно, может, она сумеет выписать этой виртуальной телке счет на любой гонорар, который только захочет, по цене дорогого отпуска где-нибудь очень, очень далеко, но вот потом, в глубине зимних месяцев, когда можно расслабиться на тропическом пляже, не свернется ли вдруг ромовая смесь в заиндевевшем стакане у нее в руке, когда обрушится на нее, слишком уж запоздало, шизовый вал понимания.

Ничто в этот роковой миг не есть то, чем кажется. Вот эта вот женщина, несмотря на свой эм-би-эй, обыкновенно – верный признак идиотизма, разыгрывает тебя, такую умницу, и тебе нужно рвать когти отсюда как можно скорее. Театрально подчеркнутый взгляд на «Г-шок Мини»:

– Ого, ланч с клиентом, «Смит-и-Волленски», месячная доза мяса, скоро вам позвоню. Если маму вашу увижу, привет передать?

– «Сдохни» может быть эффективнее.

Не очень изящный отход. Учитывая нехватку успеха у Максин и вероятность того, что холодность Талит не растает, никуда не деться – ей придется излагать Марке неотредактированную правду. Это при условии, что она сумеет вставить слово, поскольку Марка, находясь теперь под впечатлением, что Максин в таких делах нечто вроде гуру, взялась за еще одну актовую речь, на сей раз – о Талит.

Несколько лет назад, на исходе одного унылого зимнего дня, когда Марка возвращалась домой с Пионерского рынка на Колумбе, ее походя толкнул безликий япп, бросив «Извините», что с нью-йоркского переводится как «Отвали нахуй у меня с дороги», и это наконец оказалось последней каплей. Марка выронила пакеты в мерзкую уличную жижу, хорошенько пнула их и заорала во весь голос:

– Я ненавижу эту жалкую выгребную яму, а не город! – Никто, похоже, не обратил внимания, хотя сами пакеты и их раскатившееся содержимое исчезли за считаные секунды. Единственная реакция последовала от прохожего, который сбавил шаг и заметил:

– И вам не нравится, так почему ж не живете где-нибудь в другом месте?

– Интересный вопрос, – вспоминает она теперь с Максин, – хотя сколько мне на самом деле требовалось об этом думать? Потому что Талит здесь, вот почему, тут все начинается, тут и заканчивается, ничего нового.

– С двумя мальчишками, – кивает Максин, – все иначе, но иногда я сажусь пофантазировать, каково было б, типа, с девочкой.

– И? родите, вы же сами еще ребенок.

– Ага, беда в том, что дети – и Хорст, и все, с кем я дейтилась после.

– Ох, вы б моего экса видели. Сидни. Подростки не в себе заявлялись с паломничествами со всей страны, лишь бы запаровозиться от него и выверить калибровку.

– Он по-прежнему…

– Жив-здоров. Если и отчалит когда, для него будет такой неприятный сюрприз.

– Вы общаетесь?

– Больше, чем мне бы хотелось, он живет на Кэнарсийской линии с какой-то 12-леткой по имени Блестка.

– А с Талит ему удается видеться?

– Мне кажется, там какой-то судебный запрет уже пару лет как действует, когда Сид стал ошиваться на улице у них под окном с тенор-саксофонистом и играть тот старый рок-н-ролл, что ей раньше нравился, поэтому Мроз, само собой, довольно быстро положил этому кибош.

– Стараешься не думать ни о ком плохо, но этот субъект Мроз в самом деле…

– Она не против. Никогда же не хочешь, чтобы дети повторяли твои ошибки. Поэтому оно как – Талит идет по моим стопам и выходит замуж за не того перспективного предпринимателя. Худшее, что можно сказать о Сиде, – он не справлялся со стрессом постоянной жизни со мной. Мроз же стрессу рад, чем больше его, тем лучше, поэтому Талит, само собой, мое извращенное дитя, из трусов выпрыгивает, чтобы стресс у него не вызывать. А он делает вид, что ему нравится. Он зло.

– Так, – осторожно, – если не трогать должность в «хэшеварзах» и все прочее, насколько она, по-вашему, в доле?

– Чего? Секретов компании? Она не из свистунов, если вы на это надеетесь.

– Недостаточно недовольна, хотите сказать.

– Да хоть заходись она от ярости 24-на-7, какая разница? В их добрачном контракте накатано больше, чем на метро. Она, блядь, собственность Мроза.

– Я там пробыла от силы час, но у меня такое чувство. Типа умысла, которым она, возможно, и не делится с вундеркиндом.

– Например, чем? – Проблеск надежды. – Кем-то.

– Мы разговаривали только о мошенничестве… но… считаете, в кадре может быть и мол-чел?

– Некоторые главы истории на это намекают. Сказать вам откровенно, материнское сердце это бы не разбило.

– Жаль, что у меня нет для вас новостей получше.

– Поэтому я и дальше буду брать, что смогу, моего внука Кеннеди, у меня Офелия подкуплена, нянька его, время от времени дает нам с ним минутку-другую наедине. Хотя бы приглядывать за ним получается, следить, чтоб не сильно его переебали. – Смотрит на часы. – У вас еще минута есть?

Они следуют на перекресток 78-й и Бродуэя.

– Пожалуйста, никому не говорите.

– Мы ждем вашего дилера, чего?

– Кеннеди. Талит и офицер гестапо, за которого она вышла, отправили его в Коллиджиэт. Куда ж, блядь, еще. Хотят, чтобы он без стыков запрограммировался в Харвард, юрфак, Уолл-стрит, обычный Манхэттенский марш смерти. Что ж. Только б бабуля не подсуропила.

– Могу спорить, он от вас без ума. Считается, это вторая по крепости связь между людьми, из всех, какие бывают.

– Еще б, птушто вы оба ненавидите одних и тех же людей.

– Ууу.

– Ладно, может, преувеличиваю, я Талит, конечно, терпеть не могу, но, случается, и люблю тоже.

Дальше по кварталу, перед политехникумом для правящего класса, зароились маленькие мальчики в рубашках и галстучках. Максин тут же засекает Кеннеди, для этого не нужно быть ясновидящей. Кудрявый блондин, подмастерье сердцееда, он изящно сдает задним ходом от кучки мальчишек, машет, поворачивается и опрометью кидается на другой конец квартала прямо в объятья Марки.

– Привет, пацан. Тяжкий день?

– Они сводят меня с ума, бабуля.

– Ну еще бы, уже почти конец семестра, они просто еще парочку поздних вбросов делают.

– Кто-то вон вам машет, – грит Максин.

– Черт, это уже Офелия? Должно быть, машина раньше пришла. Ну, дружище, это было кратко, но значимо. А, и еще вот, чуть не забыла. – Вручая ему две или три карточки с покемонами.

– Генгар! Японский Псиутк!

– Этих, как мне сообщали, можно добыть из машин лишь в некоторых игровых залах Токио. У меня там, может, свой человек, так что не отключайся.

– Обалдеть, бабуля, спасибо. – Еще раз объятия, и он отваливает. Глядя, как он бежит на угол, где его уже ждет Офелия, Марка прикручивает ко взгляду телевик.

– Эта счастливая чета Мрозов, говорю вам, либо они меня еще не догнали, либо отлично изображают дураков. Так или эдак, но кто-то велел Гюнтеру приехать сюда раньше.

И придется ли мне когда-нибудь в итоге с таким вот иметься, машинально думает Максин, затем так же проворно решает не иметься, если получится.

– Хороший пацан для покемономана.

– Остается лишь молиться, что Талит не заимела себе никакого гена чистюли от матери Сида. Сид по-прежнему ворчит про те бейсбольные карточки, что она выкинула сорок лет назад.

– Мать Хорста тоже. Что не так с их поколением?

– Сегодня такому не бывать, у яппов крепкие прихваты с коллекционным рынком. Все равно покупаю всего по два, чтоб уж наверняка.

– Так вы получите Бабушку Года, если не остережетесь.

– Эй, – Марка решила быть крутым парнягой, – Покемон, что я понимаю? какой-то вест-индский проктолог, да?

Хорст не может найти мороженое с таким вкусом, который ему сегодня очень нужен, и проявляет признаки сгущающегося нетерпения, что обычно в такой флегме тревожит.

– «Тесто для шоколадного печенья с арахисовым маслом»? У нас же это годами валяется, Хорст, а? – Сознавая, что звучит это в точности как у ядовитой зануды, какой все эти годы она тщательно старалась не быть, хотя бы не говорить так.

– Не могу объяснить. Это как китайская медицина. Нехватка яна. Иня? Чего-то из них.

– В смысле…

– Не хотелось бы слетать с катушек перед мальчишками.

– О, а передо мной, значит, не вопрос.

– С чего мне начинать разговаривать с тем, у кого твой уровень пищевого образования? Аааххх! «Тесто для шоколадного печенья с арахисовым маслом». Понимаешь, о чем я?

Максин берет беспроводной телефон и показывает им ползнака «тайм-аут».

– Просто возьму и наберу 911, окей, солнышко? Только, разумеется, с поправкой на твое уголовное прошлое…

До какой степени серьезности слепляется эта домашняя сцена, никто никогда не узнает, потому что как раз в этот миг из вестибюля жужжит Ригоберто.

– Тут Марвин?

Не успевает она повесить трубку домофона, тот уже у двери. Ганджапортация, несомненно.

– Опять, Марвин.

– День и ночь на посту, приношу людям то, что им нужно. – Из скоро-уже-винтажной козмо-сумки он извлекает две кварты мороженого «Бен-и-Джерри» со вкусом теста для шоколадного печенья с арахисовым маслом.

– Это перестали выпускать еще в 97-м, – Максин меньше изумлена, нежели раздражена.

– Так только деловые страницы утверждают, Ма-зин. А это вожделенье.

Хорст, уже заглатывая мороженое ложками с обеих рук, воодушевленно кивает.

– О и вот тоже, это тебе. – Передавая видеокассету в коробочке.

– «Вопи, Блэкула, вопи»? У нас дома копий уже стопка, включая режиссерскую версию.

– Дах-рагуша, я их только доставляю.

– Есть номер, по которому тебе звонить, если мне захочется переслать это кому-то еще?

– Так оно не работает. Я сам заеду.

И он выскальзывает в летний вечер.

13

В некий ранний час, слишком уж скоро, мальчишки и Хорст встают и загружаются в просторный черный «линкольн» на «Дж. Ф. К.». План на лето – лететь в Чикаго, впитать город, арендовать машину, поехать в Айову, навестить там прародителей, а затем отправиться в гран-тур по местам, которые Максин про себя называет Ебупрофанным Западом, потому что едва там оказывается, такое ощущение, что у нее месячные. Она едет с ними в аэропорт, типа не цепляясь или как-то, просто приятно проветриться, через окошко «таун-кара», ничо?

Бортпроводницы ходят парами, руки молитвенно сложены впереди, монахини неба. Длинные очереди людей в шортах и высящихся рюкзаках медленно шаркают на регистрацию. Детвора балуется с подпружиненными лентами на стойках контроля очередей. Максин ловит себя на том, что анализирует проходимость – какая очередь движется быстрее. Это просто привычка, но Хорсту от нее не по себе, потому что Максин всегда права.

Она медлит, пока не объявляют посадку, обнимаясь со всеми, даже с Хорстом, смотрит, как они спускаются по телескопическому трапу, и только Отис оглядывается.

На обратном пути, минуя другой выход на посадку, она слышит, как ее зовут по имени. Вообще-то визжат. Это Вырва, обряженная в сандалии, большую обвисшую соломенную шляпу, летний сарафан микродлины и некоторого количества энергичных оттенков, по статутному праву запрещенных в Нью-Йорке.

– Направляемся в Калифорнию, нет?

– На пару недель к родне, потом возвращаемся через Вегас.

– «Дефкон». – Что, Дастин в серферских шортах с гавайским узором, попугаи и прочее, объясняет, есть ежегодная хакерская конференция, где гики всех убеждений, по все стороны закона, не говоря о разноуровневых копах, считающих, будто работают под прикрытием, сбираются, сговариваются и спиваются.

Фиона отправлена в какой-то анимэшный лагерь в Нью-Джёрзи – кино по «Кваке», мастерские по машиниме, японский персонал, уверяющий, будто не знает ни слова по-английски, кроме «обалдеть» и «отстой», чего для широчайшего диапазона человеческих устремлений более чем достаточно…

– А как все в ПодБытии? – Из чисто светских соображений, поймите…

Но Дастину как-то не по себе.

– Так или иначе, грядут большие перемены. Кто бы там внутри ни был, лучше наслаждаться этим, покуда можно. Пока его относительно невозможно взломать.

– А так не будет?

– Уже недолго. Слишком многим его хочется. В Вегасе все будет как скоростная впарка в ебаном зоопарке.

– Не смотри на меня, – грит Вырва. – Я просто косяки скручиваю и подаю говножрачку.

Из динамиков разносится голос, объявляя что-то по-английски, а Максин неожиданно не понимает ни слова. Некий гул, которым мрачно предсказываются события, вообще не таким ей хочется быть призванной.

– Наш рейс, – Дастин подхватывает их ручную кладь.

– Привет Зигфриду и Рою.

Вырва шлет воздушные поцелуи через плечо аж до выхода на посадку.

В конторе, когда Максин добирается до нее, – Дейтона с крохотным телевизором, который она держит в выдвижном ящике стола, приклеилась к дневному фильму по Афро-Американскому Романтическому Каналу (АРКА) под названием «Подрезанная защита любви», в котором Хаким, дефенсив-лайнбекер-профи, на площадке рекламного ролика пива, в котором снимается, знакомится и влюбляется в Прозорлайвость, модель, участвующую в том же ролике, и она незамедлительно заводит Хакима до того состояния, когда он вскоре с раннинг-беками расправляется так же, как свойственники с закусью. Воспламененное его примером, нападение начинает разрабатывать собственные мето́ды побед. То, что прежде было тусклым годом для команды, которая никогда не выигрывает даже в орлянку, переворачивается с ног на голову. Победа за победой – дикая карта! плей-офф! Суперкубок!

В перерыве между таймами на Суперкубке команда опущена на десять очков. Масса времени, чтобы все изменить. Прозорлайвость ураганом проносится сквозь несколько кордонов секьюрити в раздевалку.

– Милый, нам нужно поговорить. – Перерыв на рекламу.

– Ууух! – Дейтона качает головой. – Ой, ты вернулась? Слуш, минут десять назад звонил какой-то мудак с замашками белого. – Она роется на столе и находит записку позвонить Гейбриэлу Мрозу и нечто похожее на номер сотового.

– Я это из другой комнаты сделаю. Твое кино опять включили.

– Ты с этим типом осторожней, детка.

Держа в уме древнее различие СРМов между соучастием и просто телефонными звонками, которые, вероятно, следует принять, она тут же связывается с Гейбриэлом Мрозом.

Никакого «здрасьте, как поживаете».

– На защищенной линии? – вот что желал бы знать цифровой олигарх.

– Я все время по ней покупки делаю, сообщаю людям номера моих кредиток и прочее, ничего плохого пока не случалось.

– Полагаю, могли бы углубиться в определения «плохого», но…

– Мы рискуем серьезно отклониться от темы, да, судьбоносной для занятой, важной жизни… Итак…

– Сдается, знакомы с моей тещей Маркой Келлехер. Видели ее сайт?

– Время от времени кликаю на него.

– Могли там читать кое-какие жесткие комментарии, типа, каждый день, о моей компании. Есть представление, зачем она это делает?

– Она, похоже, вам не доверяет, мистер Мроз. Глубоко. Должно быть, она верит, что за блистательной сагой излишеств мальчика-миллиардера, которая всех нас так развлекает, залегает нарратив потемнее.

– Мы занимаемся безопасностью. Чего хотите, прозрачности?

Нет, я предпочитаю матовость, шифровку, хитрожопство.

– Для меня слишком политично.

– Как насчет финансово? Эта швигер – сколько, по-вашему, мне будет стоить, чтобы она отвалила? По грубой прикидке хотя бы.

– Отчего-то, типа, у меня такое смутное чувство, у Марки нет ценника.

– Ну да, ну да, может, все равно спросите? Был бы очень, очень признателен.

– От нее у вас столько головняка? Ладно вам, это же просто веб-лог, сколько народу его читает?

– Один – уже много, если это не тот человек.

Что приводит их к ничьей, национальная принадлежность по выбору. Ее ответом должно бы стать: «При ваших-то связях в высших кругах, кто на всей гражданке света белого вообще станет требовать от вас объяснений за что бы то ни было?» Но это было б равносильно признанию, что ей известно больше, чем положено.

– Я вам так скажу, увижу Марку в следующий раз – спрошу у нее, почему она не отзывается более высоко о вашей компании, а если она после этого харкнет мне в рожу и обзовет вашей шестеркой, продавшейся корпорациям, тип-того, я смогу не обратить на это внимания, птушто глубоко внутри буду знать, что оказываю громадную услугу роскошному парню.

– Вы меня презираете, верно?

Она делает вид, будто обдумывает вопрос.

– Это у людей вроде вас лицензия на презрение, у меня мою отозвали, поэтому приходится удовольствоваться тем, что я ссу кипятком от ярости, а это длится недолго.

– Приятно знать. В будущем может оказаться сподручным держаться подальше и от моей жены, кстати.

– Секундочку, дружочек, – ну и мерзотен же этот парень, – вы неверно меня поняли, типа она же крошечка-хаврошечка и все такое, но…

– Просто постарайтесь держать дистанцию. Будьте профессионалом. Удостоверьтесь точно, на кого работаете, ОК?

– Говорите помедленней, я пытаюсь записать.

Мроз, как и ожидалось, надувшись, бросил трубку.

Вписывается Роки Тэкнез. Как обычно, без багажа.

– Эй. Макси, мне надо было в ваш район, страху тут нагнать, нет, постойте, я что сказал, имел в виду – «произвести впечатление» кое на каких клиентов. Надо кой-чо с вами пообсуждать, лично.

– Важное, верно?

– Возможно. Знаете столовку «Омега» на 72-й?

– Возле Колумба, конечно. Десять минут?

Роки сидит в кабинке позади, в глубоких недоосвещенных уголках «Омеги», с гладким деловым типом в заказном костюме, в очках с бледной оправой, среднего роста, япповые прихваты.

– Простите, что от работы отрываю и проч. Поздоровайтесь, Игорь Дашков, приятный человек для вашего «Ролодекса».

Игорь целует Максин руку и кивает Роки.

– На ней жучка нет, надеюсь.

– У меня нетерпимость к жукам, – делает вид, будто объясняет, Максин. – Я лишь все запоминаю, а потом, на дебрифинге, могу вывалить федералам дословно. Ну или тем, кого вы так опасаетесь.

Игорь улыбается, склоняет голову, типа, без сомненья очарован.

– Покамест, – бормочет Роки, – не изобрели такого копа, какой мог бы вызвать у этих ребят что-нибудь сильнее легкой досады.

В соседней кабинке Максин замечает двух молодых мясников определенного измерения, они заняты ручными игровыми консолями.

– «Дум», – помавает большим пальцем Игорь, – только что вышел для «ГеймБоя». Постпоздний капитализм вышел из-под контроля, «Объединенная аэрокосмическая корпорация», луны Марса, врата в ад, зомби и демоны, включая, мне кажется, и этих двух. Миша и Гриша. Поздоровайтесь, падонки.

Молчание и работа кнопок.

– Как приятно с вами познакомиться, Миша и Гриша. – Как бы вас там ни звали на самом деле, привет, я Мария Румынская.

– Вообще-то, – поднимает голову один, обнажая строй тюремных резцов из нержавеющей стали, – мы предпочитаем Деймос и Фобос.

– Слишком много времени тратят на видеоигры. Только что с зоны откинулись, дальние родственники, теперь не такие уж и дальние. Брайтон-Бич для них – небеса обетованные. Я их привожу на Манхэттен, чтобы они поглядели на преисподнюю. А также на встречи с моим дружбаном Рокко. Бизнес ВК с тобой хорошо обходится, старина амиго?

– Медленновато, – Роки, пожимая плечами, – mi gratto la pancia[59], знаешь, просто в пупе ковыряюсь.

– Мы говорим «хуем груши околачивать», – сияя Максин.

– Затейливо, – Максин, улыбаясь в ответ.

– Зато весело.

Даже если этот парень выглядит так, что ему сдают только трефы, очевидно, где-то внутри глянцевой пригородной упаковки, в матрешкиной глубине затаился громадный бывший спецназовец, крутой парень, готовый делиться боевым опытом двадцатилетней давности. Никто не успевает и сообразить, как Игорь засвечивает флешбэк про ВЗП[60] над Северным Кавказом.

– Падаешь в ночном небе, над горами, жопу себе морозишь – и тут давай медитировать: а чего я на самом деле хочу от жизни? Убить побольше чеченов? Отыскать настоящую любовь и завести семью где-нибудь в теплом месте, например, в Гоа? Чуть не забыл парашют раскрыть. А снова на грунте – все ясно. Тотально. Нагрести кучу бабла.

Роки хехекает.

– Эй, а я это сам прикинул, ни из какого самолета и выпрыгивать не пришлось.

– Может, если прыгнешь – решишь все свои деньги раздать.

– Вы таких знаете? – грит Максин.

– В Спецназе странные вещи с людьми происходят, – отвечает Игорь. – Что там о больших высотах.

– Спроси у нее, – Роки, подаваясь к уху Игоря. – Давай, спроси, она норм.

– Что у меня спросить?

– Знаете что-нибудь про этих людей? – Игорь подталкивает к ней папку.

– «Ценные бумаги Мейдофф». Хмм, может, какие-то цеховые сплетни. Берни Мейдофф, легенда улицы. Поговаривали, вполне успешный был, насколько мне помнится.

– От одного до двух процентов в месяц.

– Приятная средняя доходность, так в чем проблема?

– Не средняя. Та же каждый месяц.

– Ой-ёй. – Она шелестит страницами, поглядывает на диаграмму. – Что за поебень. Это совершенно ровная линия, возрастание до бесконечности?

– Вам не кажется немножко аномальным?

– В этой экономике? Вы поглядите – даже в прошлом году, когда техно-рынок всплыл брюхом кверху? Нет, тут какая-то пирамида Понци наверняка, а судя по масштабу этих инвестиций, он еще и соперников должен опережать. У вас в него какие-то средства вложены?

– У моих друзей. Они начинают тревожиться.

– И… это взрослые люди, которые смогут пережить неприятные известия?

– На свой особый манер. Но они тепло оценят мудрый совет.

– Ну, это ко мне, значит, и сегодня мой совет – перемещаться быстро, по возможности без эмоций, к ближайшей стратегии выхода. Ключевой фактор – время. Хорошо было бы месяц назад.

– Роки говорит, у вас дар.

– Любой идиот, ничего личного, это бы заметил. Почему КЦБ ничего не предпринимает? ОП, кто-нибудь.

Жом плечьми, красноречивые брови, большие пальцы трутся друг о друга.

– Мда, это, разумеется, мысль.

Уже какое-то время Максин осознает боковое рукомахание и боповую жестикуляцию, не говоря уже о тихой декламации и диджейских звуковых эффектах, со стороны Миши и Гриши, которые оказываются большими поклонниками полуандерграундного русского хип-хопа, в особенности – мелкой растафарской рэп-звезды по имени Децл: выучив наизусть два его первых альбома, Миша обеспечивает музыку и вокальные ударные, Гриша тексты песен, если только она их не перепутала…

Игорь подчеркнуто сверяется с «Ролексом-Челлини» белого золота:

– Как по-вашему, им хип-хоп полезен? У вас дети есть? Как с ними, они…

– Дрянь, которую я в таком возрасте слушала, я не в позиции… но вот этот номер, который они сейчас лабают, он вполне заразный.

– «Вечеринка у Децла», – грит Гриша.

Гриша переводит в порядке пояснения.

– Погоди, давай ей «Уличного бойца» покажем.

– В следующий раз, – Игорь, поднимаясь уходить, – честно. – Жмет руку Максин, целует ее в обе щеки, справа-слева-справа. – Я передам ваш совет друзьям. Дадим вам знать, что произойдет. – Мелодично прочь и наружу.

– Эти две гориллы, – объявляет Роки, – только что сожрали целый торт с шоколадным кремом. По одному на брата. А я остался с чеком на руках.

– Так, значит, это Игорь хотел меня видеть, не вы?

– Разочарованы?

– Не-а, наш человек. Он мафия или что?

– Сам до сих пор вычисляю. Та публика, с которой он трется на Брайтон-Биче, некоторые были в кругу Япончика, пока Япошу нашего не замели, определенно олдскульная толпа. Но если быстро просканировать наружку, никаких видимых татух, размер воротничка 15 с половиной, эхх, – повихляв рукой, – сомнительно. По мне, так он скорее посредник.

Однажды, направляясь в бассейн «Дезэрета», Максин обнаруживает, что служебный лифт занят, вероятно – до особого оповещения, въезжает еще какая-то япповская плесень, несомненно. Она идет искать другой лифт и в итоге оказывается внизу лестницы, в цокольном лабиринте, и вот уже готова сделать шаг, вопреки собственному здравомыслию, в печально известный Задний Лифт, наследие прежних времен, по слухам, обладающее собственным разумом. Вообще-то Максин сама начала верить, что в нем живет призрак, там Что-то Случилось много лет назад, и с этим до сих пор так и не разобрались, поэтому теперь, когда выпадает возможность, лифт этот пытается направить своих ездоков теми курсами, что помогут ему обрести хоть какое-то кармическое облегчение. На сей раз лифт не едет прямо вверх к бассейну, чью кнопку Максин нажала, а доставляет ее на этаж, который она сразу не узнает, и оказывается он…

– Макси, эй.

Она сощуривается в отчего-то сальном сумраке.

– Редж?

– Тут как в каком-нибудь азиатском ужастике, – шепчет Редж. – Может, Оксида Пана. Ты можешь как бы скользнуть сюда вдоль стены, чтоб мы не попались вон той камере слежения?

– А почему нам нужно не попадаться камере, еще раз?

– Они меня в этом здании не хотят. Теперь уже и судебный запрет должен выйти.

– Так ты что, ты… теперь здания выслеживаешь?

– Тот липовый сортир в «хэшеварзах»? Только что на улице случайно заметил одного парня оттуда, у меня при себе достаточно чистой пленки было, поэтому я начал слежку и съемку. Зигзагами по всему этому кварталу, он постепенно набирает пару-тройку других типов, которых я тоже узнаю, а они тут берут и заваливают в этот вот «Дезэрет», их как звезд принимают на входе. Тут я соображаю, что поскольку Гейбриэл Мроз один из здешних хозяев…

– Минуточку, Мроз? С каких пор?

– Думал, ты знаешь. Как бы то ни было, теперь это чистый научный интерес, события нас догнали и перегнали. Мроз меня вчера уволил из проекта. Ко мне в квартиру опять вламывались, теперь все разгромили, все отснятые материалы забрали, кроме тех, что я спрятал.

Развитие событий не внушает.

– Пойдем лучше со мной. Служебный лифт, наверное, уже освободился.

Посредством коего им удается скрыться через задний выход и на Риверсайд, где они едва успевают на автобус в центр.

– Полагаю, ты копам или как-то об этом не упоминал.

– Если только хорошенько их посмешить, чтоб как-то облегчить иначе суровый рабочий день, в смысле. Ну да, как насчет по пути из города?

– Сиэттл.

– Пора, Макси. Мроз оказал мне услугу. Мне в резюме кино про «хэшеварзов» не нужно, портит имидж, и знаешь что, «хэшеварзы» уже в прошлом. Что б ни случилось, им пиздец.

– Не сказала бы, что они совсем уж на грани Главы Одиннадцать.

– Если у дот-кома и есть бессмертная душа, – Редж до странности отсутствующ, словно уже окликает из окна какого-то движущегося на запад шарабана, – «хэшеварзы» свою уже погубили.

Они выходят на 8-й улице, обнаруживают пиццерию, некоторое время сидят за уличным столиком. Реджа заносит на грядку философской погоды.

– Я ж не то чтоб каким-нибудь Альфредом Хичкоком когда был или как-то. Мое барахло можно смотреть до полного окосения, и там все равно не будет никакого глубокого смысла. Вижу что-то интересное – снимаю, вот и все. Будущее кино, если хочешь знать, – настанет такой день, канал шире, больше видеофайлов в интернете, все будут всё снимать, сильный перебор того, что можно посмотреть, ничто нихера не будет означать. Считай, что я это все напророчил.

– Ты нарываешься на комплименты, Редж, а как же тот незапланированный косметический ремонт твоей квартиры? Кто-то, должно быть, высоко оценил что-то снятое тобой.

– Мроз, – жмет плечами он. – Пытается захавать то, что считает своим.

Нет, думает Максин с внезапной гриппозной болью в пальцах, Мроз – это в лучшем случае. А если кто-то другой, Сиэттл может оказаться недостаточно далеко.

– Послушай, если тебе нужно, чтобы я тебе что-нибудь похранила…

– Не волнуйся, ты у меня в списке.

– И ты дашь мне знать, когда уедешь из города?

– Попробую.

– Пожалуйста. О, и еще, Редж.

– Ну, я знаю, сам когда-то смотрел «Бионическую женщину». Рано или поздно Оскар Голдман говорит: «Джейми – будь осторожней».

– Он был для меня крепким образцом еврейской мамочки. Только не забывай, что даже Джейми Соммерз иногда нужно ступать с опаской.

– Не беспокойся. Раньше я думал, что коль скоро я вижу что-то в видоискатель, оно не сможет мне навредить. Так сколько-то и длилось, но теперь-то я поумнел. Ты довольна? – Разочарованная детка написана у него на лбу.

– Наверное, я бы сочла это хорошей новостью.

14

Среди таинственных поставщиков, обнаруженных находчивым Эриком Дальполем в глубине зашифрованных файлов «хэшеварзов», – оптоволоконный маклер под названием «Темнолинейные решения».

Кто, будучи в своем уме, задаешься вопросом, станет в эти дни заниматься оптоволокном, принимая в расчет гигантский спад в новых мощностях с прошлого года? Ну, еще во времена техно-пузыря, похоже, столько кабеля было уложено, что теперь уже мили существующей оптики просто лежат себе, что называется, «темными», а в результате такие учреждения, как «Темнолинейные», налетают на труп индустрии, вычисляют чрезмерно инсталлированную, неиспользуемую оптику в иначе «освещенных» зданиях, наносят ее на схемы, помогают клиентам собрать кастомизированные частные сети.

Максин недопонимает вот чего: почему платежи «хэшеварзов» «Темнолинейным» держатся в тайне, хотя особой нужды в этом вроде бы нет. Оптоволокно – легитимные расходы компании, потребности «хэшеварзов» в пропускной способности более чем их оправдывают, даже ВНС, похоже, счастлива. Однако ж, как и в случае «эунтуихсг. ком», долларовые суммы слишком уж велики, и кто-то раздувает парольную защиту свыше всяких пропорций.

Иногда – это лучше, чем оставлять все гноиться, – есть некое извращенное удовольствие поддаться раздражению. Максин звонит Талит Мроз, и ей везет. То есть не на машинку нарывается, скажем так.

– Мне звонил ваш чарующий супруг. Он откуда-то прознал о нашем визите на днях.

– Это не я – клянусь, это все здание, они хранят логи, ведется видеонаблюдение, ну, может, я и обмолвилась: о, вы заходили?

– Я уверена, что он замечательный человек вне зависимости, – отвечает Максин. – Пока вы у меня на линии, нельзя ли у вас в мозгах немного поковыряться?

– Конечно? – Типа, сейчас посмотрим, куда я их положила…

– Вы на днях говорили об инфраструктуре. Я тут работаю с одним клиентом из Нью-Джёрзи с проблемой капитализации, и вот им интересно знать про одного оптоволоконного маклера в Манхэттене, называется «Темнолинейные решения». Это все вне моей сферы – вы с ними когда-нибудь дела вели или, может, знаете кого-нибудь, кто с ними работал?

– Нет. – Но вот она, какая-то странная икотная зацепка в непрерывности, которая, как научена Максин, означает Смотри Внимательней. – Простите?

– Просто пытаюсь ума-разума набраться по дешевке, спасибо, Талит.

«Темнолинейные решения» – хиповое на вид хромово-неоновое заведение в районе Утюга. Будь у нас видеоигра 0+, тут бы торговали молочными коктейлями с эхинацеей и панини из водорослей, а не легированным кремнием, подсаживающим на развращенные опийные грезы о жирных каналах, что могли затянуться с недавно завершившейся эпохи.

Максин только собирается выпорхнуть их своего такси, как видит женщину, выходящую из дверей в спортивном костюме леопардовой расцветки в обтяжку и темных очках «Шанель-Гавана» на носу, а не на голове, где они обычно служат лентой для волос, и женщина эта, несмотря на такие попытки, возможно, сознательные, маскировки, – очевидно, так-так, миссис Талит Келлехер Мроз.

Максин было думает помахать и заорать «здрасьте», но Талит ведет себя как-то слишком уж нервно, рядом с ней обычный городской параноик будет вылитый Джеймс Бонд у стола баккара. Что это? Оптоволокно вдруг стало секретным? Нет, вообще-то дело в прикиде, который во весь голос кричит о соответствии чьим-то представлениям о провокационности, и Максин, само собой, задается вопросом – чьим.

– Дама, выходить будете?

– Может, стоит еще раз счетчик включить, я тут у вас минутку посижу.

Талит преодолевает квартал, тревожно озираясь. На углу делает вид, будто остановилась посмотреть в витрину туалетного салона, ноги в третьей балетной позиции, тут у нас прям какая-то девушка из Барнарда в художественной галерее. Минуту спустя дверь «Темнолинейных решений» опять распахивается, и наружу вываливается компактная особа в блейзере из торгового зала и слаксах, несет атташе на ремне через плечо и так же встревоженно озирает улицу. Поворачивает в другую от Талит сторону, однако доходит лишь до «линкольна навигатора», запаркованного в нескольких стояночных местах поодаль, садится в него, разворачивается обратно к Талит на прогулочной скорости. Доезжает до угла, пассажирская дверца у него распахивается, и Талит проскальзывает внутрь.

– Быстро, – грит Максин, – пока светофор не сменился.

– Ваш муж?

– Чей-то, может. Давайте поглядим, куда они едут.

– Вы, что ли, коп?

– Я Ленни из «Закона и порядка», вы меня разве не узнали? – Они следуют за громоздким пожирателем топлива всю дорогу до ФДР, после чего едут прочь от центра, съезжают на 96-й, дальше на север по Первой авеню в маргинальный район, который уже не Верхний Ист-Сайд, но еще не вполне Восточный Харлем, куда вы могли однажды заезжать в гости к своему сбытчику или устраивать проплаченное вечернее рандеву, но теперь тут появляются симптомы облагораживания.

Переконфигурированный тяжелый пикап притормаживает у здания, недавно преобразованного, согласно транспаранту, изящно драпирующему верхние этажи, в кондоминиум, где спальни по миллиону или около того, а затем чуть ли не целый час паркуется.

– Было время, – бормочет таксер, – когда такое вот оставлять тут, на улице? Для этого совсем без мозга надо быть, чувак, теперь все боятся на него даж дыхнуть, вдруг он какого-нибудь засранца, который думает своим «глоком».

– Вот они. Вы не могли бы меня тут подождать, я хочу просто кое-что попробовать.

Она дает Талит и Человеку-Кроку пару минут зайти в лифт, затем с топотом подбегает к швейцару.

– Люди, что сюда только что зашли? те идиоты на огромном внедорожнике, который они даже парковать не умеют? Они, блядь, у меня только что бампер сбили.

Он довольно милый парнишка, не совсем перед ней приседает, но как бы извиняется.

– Я вообще-то не могу вас внутрь впустить.

– Это ладно, да и их вызывать вниз не нужно, только орать у вас в лобби будем, а у меня сейчас настроение, может, и для кровавой бани, кому это надо, правда? Вот, – протягивая ему карточку налоговой адвокатессы и олицетворения излишеств девяностых, которая, насколько ей известно, по-прежнему парится на киче, в Дэнбёри, – это мой адвокат, может, передадите мистеру и мисс Бездорожье, как в следующий раз увидите, и о, еще лучше, дайте мне их номер телефона заодно, мейл, что угодно, чтоб юристы связались.

На этой стадии какой-нибудь швейцар станет дотошным буквоедом, но здешний, как и само здание, на районе новенький и будет только счастлив избавиться от какой-то чокнутой стервы с ее парковочными разборками. Максин удается быстро просканировать книгу жильцов на стойке привратника, и она возвращается в такси со всей информацией на мол-чела, кроме, разве что, номеров его кредиток.

– Весело, – грит таксер. – Дальше куда?

Она смотрит на часы. Похоже – обратно в контору.

– Верхний Бродуэй, где-нибудь возле «Забара» годится?

– «Забар», а? – В голос его, судя по звуку, вкрадываются нотки какого-то младшего подпевалы.

– Ну, есть кое-какие странные данные про локс, надо проверить. – Она делает вид, будто проверяет предохранитель своей «беретты».

– Может, с вас взять по особому тарифу для ЧС[61].

– Но я же просто… ладно, согласна.

– Максин, вы чё сёдни делайте.

Дрочу на фильм по каналу «Времяжизни», полагаю, называется «Ее жених-психопат», а что, вам-то какое дело? На самом деле она грит вот что:

– Вы меня на свидание зовете, Роки?

– Эге. Она меня назвала Роки. Слушайте, все респектабельно. Будет Корнелия, мой партнер Клубень Околачман, может, еще пара человек.

– Да вы шутите. Суарэ. Куда идем?

– Корейское караоке, есть такое… называют норэбан, это в Кей-Тауне, «Удачные 18».

– «Фонарный народ, не переставайте верить», караочный стандарт, могла б и догадаться.

– Раньше все мы завсегдатили «Игги» на 2-й авеню, а в прошлом году – не столько я – но – Клубень нас…

– Подвел под раздачу.

– Клубень, он… – Роки несколько смущен, – он гений, мой партнер этот, если у вас когда возникнет проблема с Регламентом Д… но стоит ему до микрофона дотянуться… в общем, Клубень часто меняет тональность. Технологии даже с компенсацией тона за ним не угнаться.

– Мне захватить беруши?

– Не, просто освежите металлические баллады восьмидесятых и приходите часам к девяти. – Расслышав ее сомнение и будучи интуитивной разновидности, он прибавляет: – О, и наденьте что-нибудь шлумповое, не хочу, чтоб вы затмевали Корнелию.

Что отправляет ее прямиком к гардеробу и не сильно броской, однако достойной таблоидов тряпице от «Дольче-и-Габбаны», которую она отыскала в «Подвале Файлина» со скидкой 70 %, когда ей фактически пришлось разлучить ее с хваткой мамаши из Коллиджиэта, с ист-сайдской лентой для волос и всеми делами, что трущобила все утро напролет, сбросив детей в школу, и по любому была размера на два для этого платьица больше, а Максин с тех пор искала предлог, чтобы его надеть. Гала в Линколн-центре? Нафиг, караочная, набитая стервятными капиталистами, – самое оно.

В тот вечер в «Удачных 18», в одной из комнаток побольше, Максин обнаруживает немузыкального соратника Роки Клубня Околачмана, Клубневу подружку Летишу, разнообразных загородных клиентов, приехавших на выходные, а также небольшую компанию настоящих корейцев, одетых, вероятно, в виде иронической заявки на модность, в блестящие желтоватые наряды Севера, сделанные из виналона, волокна, вырабатываемого, если только Максин не недорасслышала, из угля, – компания эта отбилась от туристического автобуса и ей все более тягостно отыскивать к нему обратный путь. И еще Корнелию, которая является сегодня, удобно обряженная во «вторую линию», а также щеголяя жемчугами. Выше Роки даже без каблуков, которые она сегодня надела, она излучает ненатужное дружелюбие, которое нечасто увидишь у БАСПов, хоть те и утверждают, что изобрели его.

Максин и Корнелия едва-едва углубляются в светский щебет, когда к ним втискивается Роки, как всегда этничный в костюме от «Рубиначчи» и борсалино, размахивая сигарой:

– Эй, Максин, идить-ка сюдой на минутку, познакомьтесь кой-с-кем. – Корнелия безмолвно мечет в него взгляд «Если-ты-не-против-мы-тут-заняты», быть может, даже с меньшим состраданием, чем в кино о боевых искусствах запускают сюрикэны, сиречь метательные звездочки… и все же, и все же, что это за чуть ли не эротическая заточка по краю у этой парочки?

– После рекламной паузы, надеюсь, – Корнелия, пожав плечами и с намеком на закатку очей горе́, поворачиваясь и шествуя куда-то прочь. Максин мельком замечает застежку «Микимото», уезжающую верхом на привлекательном загривке, как водится, желто-золотую, такую не всякий выберет к жемчугу, хотя поди расскажи это публике в «Мики-Маусо», которая считает, что в США все блондинки. Коей Корнелии случилось быть – а тогда возникает вопрос, простирается ли эта блондовость на всю остальную ее голову?

Предстоит определить. Меж тем:

– Макси, поздоровайтесь с Лестером, ранее «эунтуихсг. ком». – Ликвидация там или еще что, но похоже, что Роки, будучи не кем иным, как ВК до мозга костей, очевидно, всегда прочесывает рынок в поисках блестящих идей из любого источника.

Лестер Трюхс квадратно-оправлен и компактен, пользуется какой-то аптечной маркой геля для волос, разговаривает, как Лягушонок Кермит. А большой сюрприз – его ведомый на вечер. В последний раз виденный на выходе из «Тима Хортона» на Рене-Левеск под то, что в Монреале зовут «немощным снежком», а во всем остальном мире – свирепствующим бураном, Феликс Бойнгё сегодня в странной прическе, которая либо трехзначная мощная стрижка, тщательно спроектированная, дабы успокаивать наблюдателей касаемо их собственного внешнего вида и вводить их в ложное самодовольство, пока не окажется слишком поздно, либо же он стригся самостоятельно и все проебал.

Роки с Лестером тем временем молча переместились в бар.

– Приятно снова тебя видеть. Все получается? Слушай, – взгляд украдкой вслед Роки, – ты ж не станешь упоминать, эмм…

– Кассовый аппарат…

– Ш-шшш!

– О. Конечно, нет, с чего бы?

– Просто мы сейчас стараемся легитимизироваться.

– Как Майкл Корлеоне, понимаю, не вопрос.

– Серьезно. У нас теперь такой малюсенький стартапчик. Я и Лестер. Античпокальная софтина, ставишь его на свою систему расчетных терминалов, и он автоматически деактивирует весь фантомвар в мильном радиусе, а если кто чпокалку попробует включить, он им диск поджаривает. Ну, нет, может, и не так жестоко. Но чертовски близко? Вы дружите с мистером Тэкнезом? Эй, ввернула бы доброе словечко за нас.

– Само собой. – Разыграть оба конца против середины, э? Аморальный молодняк, ужас-то какой.

Едва раскочегарили караочную машину, как корейцы уже выстроились в очередь к книге записи, и разговорно-фатическим или прибыльно-ориентированным приходится некоторое время состязаться с «Больше чем чувством», «Богемской рапсодией» и «Танцующей королевой». На экране, за текстом на корейском и английском возникают загадочные клипы с пленки, по далеким городским улицам и пласам бегают толпы азиатов, человеческие калейдоскопы заполняют поля гигантских спортивных арен, кадры из корейских мыльных опер и документалок о природе в низком разрешении и прочий странный полуостровной видеоряд, зачастую имеющий мало отношения к играемой машинкой песне или ее тексту, а иногда предлагаются причудливые разъединения между тем и другим.

Когда настает черед Корнелии, она вызывает «Мэссэпикву», хит для второго сопрано из «Эми и Джои», внебродуэйского мюзикла об Эми Фишер, не сходящего со сцены при полных аншлагах с 1994 года. Сообщая номеру эдакий оттенок неокантри, Корнелия, покачиваясь, облитая лучом прожектора цвета сомон, перед экраном, где показывают коал, вомбатов и тасманийских дьяволов, принимается исторгать из себя…

Мэсс – э-пи-ква! снишься Мне, как приквел, Не вернуться мне К тому Шоссе Рас- Свет – (да-а), Думала… схиляю, но те- Бя-я… принимаю, как Радиостанцию в ночи, Давным-давно…

Где-же-пицца-если Нуж… но?.. Где-же-бар-чтоб-танце… вать? Были мы детьми когда-то, Но нам шанс забыли дать (Остался там он, в)

Мэсс— Сэпи-кве, не зна- Ла я, что в микве Твоей так скоро Кончится вода… Тебя пы- Талась вылить, но Мелкими мы были, И ты по-прежнему со мной В душе всегда, (Мэссэпиква-а!), В моей душе со мной Ты навсегда…

Ну, худшее во всех каверах «Мэссэпиквы» – когда белые голоса пускаются в блюзовые прогоны, а в итоге звучат в лучшем случае неискренне. Корнелии как-то удалось избежать этой трудности.

– Спасибо, – Максин немного погодя в крюйт-камере дамского туалета ловит себя на том, что квеллит, – обожаю, когда такое случается, готовая субретка, явление примадонны, как Глория Грэм в «Оклахоме!»

– Это любезнее, чем вам кажется, – Корнелия скромно. – Обычно говорят, что это ранняя Айрини Данн. Минус вибрато, разумеется. А Роки о вас высоко отзывается, что я всегда считаю хорошим знаком. – Максин воздевает бровь. – В сравнении с теми, о ком он вообще не говорит, в смысле. – Ибо деятельность на матримониальной периферии не есть излюбленная тема Максин, она улыбается достаточно вежливо, чтобы до Корнелии дошло. – Возможно, мы с вами могли бы как-нибудь встретиться, на ланч, по магазинам походить?

– Запросто. Хотя нужно вас предупредить, я не очень в смысле досугового шопинга.

Корнелия озадачена:

– Но вы… вы же еврейка?

– Ох, ну еще б.

– Блюдете?

– Не-а, я и так уже довольно неплохо умею.

– Наверное, я имела в виду некий… дар нахождения… скидок?

– Должен быть вписан мне в ДНК, я знаю. Но мне по-прежнему как-то удается забывать щупать материал или изучать ярлыки, а иногда, – понизив голос и сделав вид, будто озирается, вдруг ее кто-то не одобряет, – я даже… платила розничные цены?

Корнелия притворяется, что ахает, faux-параноид:

– Никому не говорите, пожалуйста, но и я вообще-то время от времени… обсуждала в магазине цену товара. Да, иногда – невероятно – ее мне даже сбрасывали. Десять процентов. Однажды почти тридцать, но то было всего один раз, в «Блуминдейле» еще в восьмидесятых. Хотя воспоминания по-прежнему свежи.

– Значит… покуда мы не станем закладывать друг друга этнической полиции…

Они выходят из дамской и обнаруживают, что компания прибавила в буйстве, повсюду «соджу-стеноломы» в стаканах и кувшинах, корейцы горизонтальны на диванах, а если вертикальны, то поют, скрестив лодыжки, маниакальные подростки с лэптопами режутся в углу в «ТемныйЭдем», слоями висит дым от «Коиб», официантки хохочут громче и больше спускают с рук пограничное распутство, Роки в какой-то миг глубоко проинвестировался в «Volare»[62], обнаружив старую пленку Доменико Модуньо у «Эда Салливэна» еще в 58-м, когда песня была первым номером в чартах Штатов недели напролет, и по этому полуразмытому видео разучил все модуляции и телодвижения Доменико.

И кто вообще-то до того футынут, чтоб не оценить «Воларе», небесспорно среди величайших когда-либо сочиненных поп-песенок? Молодой человек грезит, что летает по небу, над всем, бросает вызов тяготению и времени, типа средний возраст не наступит раньше положенного, во втором куплете он просыпается, опять на земле, первым делом видит огромные синие глаза женщины, которую любит. И вот их оказывается ему достаточно, никакого неба больше не надо. Всем бы мужчинам взрослеть вот так изящно.

Раньше ожидаемого настает та фаза вечера, когда в очередь песен ошеломляюще влезает «Тото».

– Клубень, по-моему, там нет слов «Я оставляю дрожжи в Африке».

– А? Но так на экране написано же. – Где, если вы рассчитывали на стада в Серенгети, вместо них немые клипы второго сезона корейского телехита «Концерт приколов». Корчат рожи, публика в студии ржет. В зале уже столько дыма, что картинки на экране приятно смазаны.

Максин углубилась в длительную, хоть и безрезультатную дискуссию с одним из отбившихся от автобуса корейцев о числе 18 в названии этого норэбана.

– Плохое число, – лыбится кореец. – Sip pal. Значит «продается писька».

– Да, но если вы еврей, – Максин невозмутима, – это удача. Деньги на бар-мицву, к примеру, всегда нужно давать кратно 18.

– Продавать письку? для бар-мицвы?

– Нет, нет, в гематрии, вроде… еврейского кода? 18 вычисляется как «хай», или «жизнь».

– То же с писькой!

Этот межкультурный диалог прерывается суматохой в мужской уборной.

– Прошу прощения. – Она идет поглядеть и обнаруживает Лестера Трюхса в самой гуще какой-то дискуссии по веб-дизайну, хотя вообще-то – поединка на оголтелых воплях с очень крупной пародией на нёрда, который запросто может, опасается Максин, заниматься каким-то совсем иным родом деятельности. Заглушая даже качаемую сюда динамиками караочную музыку, ссора, по видимости, как-то связана с таблицами против позиционирования, вопросом в то время противоречивым, который всегда, с учетом уровня страстности, поражал Максин как нечто религиозное. Она воображает, что трудно будет, какая сторона б ни одержала верх, оценить, десять лет спустя, всепоглощающую природу этого разногласия. Но здесь, сейчас происходит не вполне это. Контент – не, в этом туалете и в данный момент, рулит. Фейковый нёрд, к примеру, являет слишком уж много криминального потенциала.

Естественно, Максин сегодня принесла с собой только вечернюю сумочку, «беретте-кошаку» в ней нет места, рассчитывая, что суарэ пройдет достаточно приятно, чтобы никто не оказался на первой странице «Ежедневных вестей» с заголовком вроде «НОРЭБАН-БАХ». С собой ствол или нет, долг ей ясен. Она вступает прямо в бурю тестостерона, и ей удается оттащить Лестера в безопасное место за его причудливый галстук с многократно повторенными портретами Скряга МакУтка, цветоделенных на оттенки жженого апельсина и электрической орхидеи.

– Из свиты орлов Гейбриэла Мроза, – Лестер, тяжело дыша, – взаимная история. Извините. Меня от неприятностей должен беречь Феликс.

– Куда он подевался?

– Это он вон «Сентябрь» поет.

Учтиво позволив случиться еще восьми тактам «Земли, Ветра, Огня и Феликса», которого можно бы назвать Туманом, как бы между прочим:

– Давно Феликса знаете?

– Недавно. Мы с ним все время сталкивались в тех же конторах, куда ходили впаривать свое тем же ВК, обнаружили, что у нас общий интерес к фантомвару, а точнее – я, типа, был неприкаян и впечатлился, а Феликс искал кого-то с навыками продвижения в поиске, поэтому мы прикинули, что попробуем вместе. Всяко лучше моего старого расклада.

– Жаль, что так с «эунтуихсг. ком» вышло.

– Мне тоже, но все партнеры морфировали в стиль-нациков, вроде того образчика в туалете, а я сам старый упертый табличник, как видите, – седой, выровненный влево, никаких извинений, должны быть динозавры, а то деткам нечего будет смотреть в музее, правильно?

– Вы, значит, довольны, что на какое-то время ушли из веб-дизайна?

– А чего тормозить? Дальше, что там у нас в очереди, просто нужно не забывать и держаться подальше от Гейбриэла Мроза – если он, конечно, не ваш дорогой друг, в коем случае ой.

– Никогда с ним не встречалась, но слышу о нем очень мало хорошего. Что он натворил, с перечнем условий попробовал поумничать?

– Нет, что странно, там все легитимно.

– И деньги были хорошие?

– Может, даже слишком. – С некоторой красноречивой суетой «флоршаймов», указывающей на то, что дело не только в этом, ох не только. – Это всегда озадачивало. Мы были слишком узкополосны, слишком медленны, можно было бы даже сказать, слишком третьего мира для «хэшеварзов». Хоть таблицы стилей, хоть что угодно, ширина канала для нас никогда не была проблемой. А вот Мроз – он жрет ее будь здоров. Скупает всю бюджетную инфраструктуру, до которой дотянется. Дот-комы, понастроивши себе лишней оптики, за этим занятием обанкротились: они проиграли – а Мроз выиграл.

Кто-то, кто не Феликс, теперь ченнелирует Майкла Макдоналда в «Во что верит глупец», и несколько человек в зале подпевают. В этом праздничном убранстве подтекст обиды, который слышит Максин в истории Лестера, так заметен, что начинает бибикать ее сигнализация пост-СРМ/СЧВ. Что это может означать?

– Так ваша работа на Мроза…

– Олдскульные ХТМЛ[63]-страницы, в данном случае «Хавает Теперь Много Лития», все зашифровано, никто из нас не знал, как это и читать-то. Мроз хотел на все ставить мета-тэги против роботов. НЕИНДЕКСИРОВАТЬ, НЕСЛЕДОВАТЬ, ничего не. Предполагается, что это не подпустит к страницам сетевых ползунов, заныкано так глубоко, что будет безопасно. Но это и в конторе любой мог сделать, там больше нёрдов-правонарушителей тусило, чем на сервере «Кваки».

– Ну, я слыхала, Мроз еще каким-то рехабом рулит для спиногрызов. Вы сами-то физически бывали в штаб-квартире «хэшеварзов»?

– Вскоре после покупки «эунтуихсг» Мроз меня позвал к себе на аудиенцию. Я думал, там хоть ланч будет, а там оказывается – растворимый кофе и органические тортильевые чипсы в миске. Ни сальсы. Ни соли даже. И он такой сидит и на меня пялится. Наверное, мы говорили о чем-то, но я не помню, о чем. У меня до сих пор кошмары от той встречи. Не столько про самого Мроза, сколько от его прихлебателей. Некоторые у него там бывшие зэ-ка. Могу поспорить.

– И я полагаю, вас заставили подписать что-нибудь о нераскрытии.

– Там вообще ничего не раскроешь, не сказал бы, чтоб кто-то на себе кимоно распахивал, даже теперь, когда «эунтуихсг. ком» ликвидировали, СОН[64] остается в силе до обозримого конца Вселенной или пока «Дайкатана» не выйдет наконец, смотря что раньше. Все им решать – день не заладился, живот прихватило, они могут прийти и на меня вывалить все, чего ни пожелают.

– И значит… та дискуссия в салоне для джентльменов… могла на самом деле вестись не о веб-дизайне?

У него такой взгляд, типа, глаза-на-меня, что находит на ближнем расстоянии достаточно света, чтобы сверкнуть зеркальным предупреждением. Вроде как: туда я не могу, да и вам лучше не ходить.

– Только, – доматываясь, – вот тот парень там не соответствует обычному профилю нёрда.

– Вы б решили, Мроз больше уверенности проявит, верно? – взглядывая одновременно очень отстраненно и боязливо, будто видя, как что-то подступает от довольно близкого периметра. – С его-то связями на высшем уровне. А он тут такой неуверенный в себе, встревоженный, сердитый, ни дать ни взять ростовщик или сутенер, который только что узнал, что нет надежды на поддержку тех легавых, кому он приплачивает, да и на уровнях повыше, перед которыми надо отчитываться, – никакая КЦБ не выслушает его горестных жалоб, ни Отдел мошенничеств, он совсем один.

– Так вы, ребята, ссорились на самом деле из-за того, что кто-то сливает инфу?

– Вот бы мне так повезло. Когда информация желает быть свободной, распущенный язык никогда не считается хуже мелкого хулиганства.

В следующей фразе есть что-то еще, вот-вот сорвется с языка, и тут как раз появляется Феликс, почти с подозрением, словно у них с Лестером собственные соглашения о неразглашении.

Лестер старается изобразить лицом невинный незаполненный бланк, но какой-то росчерк пера, должно быть, проступил, потому что Феликс теперь поглядывает на Максин в духе «Лучше б ты тут ничего не проебала, а?», хватает Лестера и утаскивает его прочь.

Снова ее, как и с нёрдом понарошку в мужском туалете, навещает толстый намек на тайные намерения. Словно бы кастомизированные кассовые аппараты могли всю дорогу быть легендой тому, что на самом деле замышляет Феликс.

Пока для некоторых ночь смазывается, для Максин она превращается в стаккато, разламывается на мелкие микроэпизоды, разделяемые толчками забвения. Она помнит, как глядит в запись на выступление и видит, что, судя по всему, сама толком не зная почему, вызвала бодрую балладу «Стального Дэна» о памяти и сожалении, «Вы со мной ли, доктор Ву». Не успевает ничего сообразить, как она у микрофона, и Лестер неожиданно тоже подходит петь вторым голосом в хуке. На саксофонном проигрыше, пока корейцы вопят «Передай микрофон», они, оказывается, производят диско-телодвижения.

– «Райский гараж», – грит Максин. – Вы?

– В основном «Дансетерия». – Она рискует заглянуть ему в лицо. На нем он несет тот вороватый фантазирующий взгляд, какой она слишком уж часто видела раньше, осознание того, что живет не только на занятые деньги, но и на время взаймы.

Потом она на улице, и все врассыпную, появился корейский туристический автобус, и водитель его с проводницами устраивают оживленный вопльфест со своими нахэвоненными пассажирами, Роки и Корнелия машут и целуют воздух, забираясь на заднее сиденье арендованного «таун-кара». Феликс убедительно говорит в мобильный телефон, а замаскированный громила из мужского туалета снимает толстую пластиковую оправу, надевает бейсболку, поправляет невидимый плащ и исчезает где-то на полквартале.

Оставив по себе в «Удачных 18» пустой оркестр, играющий пустому залу.

15

Около 11:30 утра Максин засекает внушительный черный автомобиль, напоминающий ей винтажный «пакард», только длиннее, запаркован у ее конторы, презрев знаки, гласящие: парковка запрещена на полтора часа на этой стороне, производится подметание улицы. Обычная практика у всех – парковаться вторым рядом на другой стороне и ждать, когда проедет подметальщик, затем двигаться в его кильватере и снова парковаться легально. Максин замечает, что у таинственного лимузина никто нигде не ждет, и, что еще любопытнее, парковочный надзор, обыкновенно находимый в этом районе, как гепарды на закраинах антилопьих стад, загадочно отсутствует. Вообще-то вот, прямо у нее на глазах, подъезжает подметальщик, шумно сопит из-за угла, затем, углядев лимо, приостанавливается, будто бы осмыслить варианты. Обычно пристроился бы к машине-нарушителю в зад и ждал бы, пока та не отъедет. Теперь же, нервно ползя по кварталу, он сконфуженно огибает длинную тачку и спешит к следующему углу.

Максин замечает бамперную наклейку на кириллице, каковая, как вскоре ей предстоит выяснить, гласит: «МОЙ ДРУГОЙ ЛИМУЗИН – МАЙБАХ», – ибо эта машина оказывается вообще-то «ЗИЛом-41047», по частям доставленным из России, пересобранным в Бруклине и принадлежащим Игорю Дашкову. Максин, заглядывая сквозь тонированное стекло, с интересом обнаруживает внутри Марку Келлехер – та погружена в дружескую беседу с Игорем. Окно откручивается книзу, и Игорь высовывает голову вместе с пакетом из «Доброго пути», похоже, набитым деньгами.

– Макси, кагдила. Отличный был совет про «Ценные бумаги Мейдофф»! Как раз вовремя! Мои компаньоны так счастливы! На седьмом небе! Они предприняли шаги, активы в безопасности, а это вам.

Максин отпрядывает, лишь отчасти из классической бухгалтерской аллергии к настоящим гнущимся деньгам.

– Вы, блядь, обезумели?

– Сумма, которую вы им сберегли, значительна.

– Я не могу этого принять.

– Предположим, назовем это предварительным гонораром.

– Кто именно меня будет нанимать?

Жом плечьми, улыбка, ничего конкретнее.

– Марка, что не так с этим парнем? И что вы здесь делаете?

– Запрыгивайте. – Так и делая, Максин замечает, что Марка сидит и сама считает полные колени зеленых. – Нет, и я к тому же не подружка.

– Так, остается что… сбытчик?

– Тш-шш! – схватив ее за руку. Ибо, как выясняется, бывший муж Марки Сид и впрямь гонял туда-сюда вещества из маленькой марины в Табби-Хук, на речном конце Дайкмен-стрит, и сидящий тут же Игорь, похоже, – один из его клиентов. – Я подчеркиваю – «гонял», – объясняет Марка. – Сид, каким бы пакет ни оказался, всего-навсего доставщик, ему никогда не нравится заглядывать внутрь.

– Потому что внутри пакета, куда ему не нравится заглядывать?..

Ну, для Игоря это меткатинон, также известный как «ванный спид»:

– Ванна в данном случае располагается, по моим догадкам, где-то в Джёрзи. – Термином этим Марка определяет любое место к западу от реки.

– У Сида всегда продукт хороший, – кивает Игорь, – не эта дешевая кухонная латвийская шняга. У тебя трясучка? Латвийский джеф, будьте любезны, Максин! на пушечный выстрел к нему не подходите, это не джеф! это говно!

– Я попробую запомнить.

– Вы завтракали? У нас тут мороженое есть, вам какое нравится?

Максин замечает солидную морозилку под баром.

– Спасибо, мне рановато.

– Нет-нет, это настоящее мороженое, – поясняет Игорь. – Русское. А не эта срань пищевой полиции Евромаркета.

– Высокое содержание молочных жиров, – переводит Марка. – Ностальгия по советской эпохе, по сути.

– Ебаное «Нестле», – Игорь роется в морозилке. – Ебаные ненасыщенные растительные масла. Дрянь хипповская. Целое поколение растлила. У меня договоренность с «Рамзаем», самолетом-холодильником раз в месяц доставляют это в «Кеннеди». Ладно, у нас есть «Айс-Фили», еще «Инмарко» из Новосибирска, очень крутое мороженое, «Метелица», «Талосто»… сегодня, для вас, особое, фундук, шоколадная крошка, вишня, это наша кислая черешня такая…

– Можно я просто возьму какое-нибудь на потом?

В итоге она оказывается с некоторым количеством полукилограммовых Семейных Упаковок в ассортименте вкусов.

– Спасибо, Игорь, похоже, тут все на месте, – Марка, закладывая наличку себе в сумочку. Она сегодня вечером планирует съездить на север в спальники повстречаться с Сидом и забрать его поставку Игорю. – Вам бы тоже поехать стоило, Макси. Простая выемка груза, давайте, будет весело.

– Мое знание наркотических законов чуточку нетвердо, Марка, но, когда я в последний раз проверяла, это – Преступная Продажа Контролируемого Вещества.

– Да, но это еще и Сид. Сложная ситуация.

– Тяжкое уголовное преступление категории Б. Вы и ваш экс – я так понимаю, вы по-прежнему… близки?

– Не лыбьтесь, Макси, от этого морщины, – выбираясь из «ЗИЛа», дожидаясь Максин. – Не забудьте посчитать, что у вас там в пакете из «Доброго пути».

– Зачем, когда я – для начала – даже не знаю, сколько там должно быть, понимаете, о чем я.

На углу – тележка с кофе и бубликами. Сегодня тепло, они находят крыльцо, на которое можно присесть, и устраивают себе кофейный перерыв.

– Игорь говорит, вы им хренову кучу денег сберегли.

– Считаете в это «им» сам Игорь входит?

– Ему слишком неудобно было бы кому-то рассказывать. Что было-то?

– Какая-то финансовая пирамида.

– О. Что-то немножко другое.

– В смысле – для Игоря? Типа у него история с…

– Нет, я имела в виду, что поздний капитализм – пирамида в глобальном масштабе, такая, на чьей вершине приносят человеческие жертвы, а лошар тем временем вынуждают верить, что все это будет длиться вечно.

– Для меня слишком тяжеляк, я нервничаю даже от масштаба, в котором Игорь действует. Мне уютнее с людьми, которые шныряют у банкоматов, на таком вот уровне.

– Так возьмите отгул у неприукрашенной уличной драмы, поехали на север съездим за высокой фантазией, эти доминиканцы там, знаете?

– Хммм. Ну, может, и справлюсь с олдскульной меренгой как-нибудь.

Марка встречается с Сидом в «Тайнике Чуя» возле Вермильи. Едва они сходят с подземки, которая здесь поднята над кварталами, уже слышится музыка. Они скорее плавно скользят, чем шлепают вниз по лестнице на улицу, где сальса глубинно пульсирует из стереосистем запаркованных вторым рядом «капризов» и «эскалад», из баров, из установленных на плечах бум-боксов. Добродушно мутузят друг друга тинейджеры. На тротуарах толкучка, фруктовые ларьки открыты, ряды манго и карамболы, ведут позднюю торговлю тележки с мороженым на углах.

В «Тайнике Чуя» за скромным фасадом они находят глубокий салон, яркий, громкий, неистовый, он, похоже, тянется аж до следующего квартала. Девушки на очень высоких каблуках и в шортиках короче памяти торчка скользят вокруг с низкозастегнутыми молодыми людьми в золотых цепочках и шляпах с узкими полями. Воздух модулирован дурь-дымом. Публика пьет ром с колой, пиво «Президенте», dobles[65] «Бругал Папы». Диджейская деятельность перемежается местными группами бачаты живьем, яркое гнусавое бренчанье мандолин/боттлнеков, бит такой, что невозможно-не-хотеть-танцевать.

Марка – в свободном красном платье и ресницах длиннее, чем припоминает Максин, нечто вроде ирландской Селии Крус, волосы распущены до предела. В дверях ее знают. Максин вдыхает поглубже, расслабляется, переходя в режим подпевалы.

На танцполе толпа, и Марка немедля там исчезает. Из ниоткуда возникает, вероятно, несовершеннолетний кексик, говорит, что его звать Пинго, учтиво хватает Максин и утанцовывает с нею прочь. Поначалу она пытается симулировать тем, что удается припомнить из старого «Райского гаража», но вскоре движения потихоньку натекают к ней, и ее втягивает в ритм…

Приветливой чередой приходят и уходят партнеры. Время от времени в дамской уборной Максин находит Марку, которая рассматривает себя в зеркале с менее чем смятеньем.

– Кто грит, что англо-ляли не шевелят поршнями?

– Вопрос с подковыркой, правда?

Сид объявляется поздно с длинногорлой «Президенте», добродушный, с эдакой щетинистой военной стрижкой, отнюдь не заведомо извилистое представление Максин о наркокурьере.

– Не заставляешь меня ждать или как-то, – Марка, возмущенно сияя.

– Думал, тебе нужно лишнее время на съем, ангел.

– Я нигде не замечаю Блестку. В библиотеке или что, пишет доклад о прочитанных книгах?

Группа на эстраде играет «Cuando Volverás»[66]. Сид поднимает Максин на ноги и начинает с бачаты, усовершенствованной для ограниченного польного пространства, тихонько подпевая хук.

– И когда я подниму вашу выставленную руку, это значит, что сейчас мы крутнемся, только не забудьте, что сделать надо полный оборот, чтобы в конце встать ко мне лицом.

– На таком полу? крутиться – нужно разрешение. Ох, Сид, – осведомляется она любезно пару-тройку тактов спустя, – а вы, случайно, за мной не приударяете?

– Кто б отказался? – Сид галантно, – хотя не стоит списывать со счетов попытку разозлить бывшую.

Сид – ветеран «Студии 54», работал туалетным служителем, выходил на пятак в перерывах, в конце смены собирал $100-е купюры, забытые посетителями, которые всю ночь скатывали их в трубочки нюхтарить кокс, сколько успевал, пока не подоспеет остальной персонал. Сам он предпочитал пользоваться фильтром от сигареты «Парламент» с ямочкой, такой вот одноразовой ложечкой.

Когда они выбираются на Дайкмен и направляются к маленькой марине Табби-Хук, заведение не то чтобы закрывают, но уже довольно поздно. Сид ведет Марку и Максин к низкосидящему 28-футовому катеру с тройным кокпитом, ар-декошно зализанному, сплошь дерево разных оттенков.

– Может, это сексизм, – грит Максин, – но мне прямо очень надо тут присвистнуть.

Сид их знакомит.

– Это «Гар-Вуд» 1937 года, 200 лошадей, ходовые испытания на озере Джордж, почтенная история уходов от любых погонь на всех уровнях…

Марка передает деньги Игоря, Сид извлекает откуда-то из трюмов достоверно захезанный подростковый рюкзачок.

– Вас, дамы, куда-нибудь подвезти?

– Марина у 79-й улицы, – грит Марка, – и поддай газу.

Они отчаливают безмолвно. В тридцати футах от берега Сид навостряет ухо вверх по течению.

– Бля.

– Опять, что ли, Сид.

– Спаренный «V-8», скорее всего «Кат». В такое время ночи это наверняка дребаные УБН[67]. Блин, я им тут что, Папик Мейсон? – Он заводит двигатель, и они на полной скорости выкатывают жопы в ночь, раздувая петушиные хвосты воды вниз по Хадсону сквозь умеренную зыбь, шлепая по воде днищем в добром солидном ритме. Максин смотрит, как мимо по левому борту быстро пролетает лодочная заводь у 79-й улицы.

– Эй, мою остановку проехали. Мы теперь куда?

– С этим клоуном, – бормочет Марка, – вероятно, в открытое море.

Такая мысль затесалась в голову Сиду, как он признается впоследствии, но это бы вовлекло и Береговую охрану, поэтому, решив сыграть на осторожности УБН и пределах техники, с исполински нависающим, высящимся в ярких занавесах света Всемирным торговым центром у них по левой скуле, а где-то еще дальше во тьме – громадный неумолимый океан, – Сид все время прижимается к правой стороне фарватера, мимо острова Эллис и статуи Свободы, мимо Морского терминала Бейонн, пока не видит впереди маяк Роббинз-Рифа, делает вид, будто собирается и его проскочить, затем в последний миг закладывает крутой крюк вправо, проворно и не обязательно в согласии с правилами расхождения судов в море увернувшись от кораблей на якорной стоянке, что громоздятся тут откуда ни возьмись, и нефтяных танкеров, идущих в темноте, проскальзывает на плес Канстэбл-Хука и дальше, по прорани Ван-Калла. Минуя Порт-Ричмонд:

– Эй, тут где-то «Денино» по левому траверзу, кому-нибудь хочется пиццу зацепить? – Риторически, похоже.

Под высокую ажурную арку Бейоннского моста. Нефтяные резервуары. Танкерное движение не спит никогда. Пристрастие к нефти постепенно сливается с другой национальной скверной привычкой – неспособностью справляться с отходами. Максин чует мусор уже некоторое время, а теперь вонь усиливается – они приближаются к высоченному хребту дряни. Заброшенные ручейки, странно светящиеся каньонные стены отходов, запах метана, смерти и тленья, химикаты, непроизносимые, как имена Бога, кучи свалок больше, чем Максин себе представляла, достигают 200 футов над головой, если верить Сиду, выше типичного жилого здания в Брехнем Уэст-Сайде.

Сид глушит мотор и ходовые огни, и они устраиваются за островом Лугов, на перекрестке Свежей и Артуровой прораней, токсичность-центральная, темный фокус утилизации отходов Большого Яблока, все, что город отверг, чтобы и дальше притворяться самим собой, а тут вдруг в самом сердце всего – 100 акров совершенно нетронутых болот, прямо под Северо-Атлантическим пролетным путем, отчужденные по закону от застройки и сброса мусора, болотные птицы спят себе спокойно. Что, учитывая недвижимостные императивы, правящие этим городом, вообще-то, если угодно, блядь, угнетает, потому что ну сколько оно еще протянет? Сколько эти твари невинные еще могут рассчитывать на здешнее убежище, хоть кто-нибудь? Вот он, в аккурат тот клок, от которого поет душа застройщика – как правило: «Эта земля – моя, и та земля – моя же».

Каждый пакет из «Доброго пути», набитый картофельными очистками, кофейной гущей, несъеденной китайской едой, использованными платками и тампонами, бумажными салфетками и одноразовыми подгузниками, сгнившими фруктами, просроченным йогуртом, что Максин когда-либо выбрасывала, – где-то здесь, помноженный на всех ее знакомых в городе, помноженных на всех ее незнакомых в городе, с 1948 года, когда она еще даже не родилась, и то, что, как она считала, потерялось и пропало из ее жизни, лишь вступило в коллективную историю, а это как быть евреем и обнаружить, что смерть не есть конец всему, – вдруг лишиться утешения абсолютного нуля.

Островок ей что-то напоминает, и до нее не сразу доходит что. Словно можно сунуться в высящуюся пророческую свалку, этот совершенный негатив города в ее кишащей мерзкой невнятности, и отыскать там комплект незримых ссылок, на которые можно кликнуть и слиться плавным монтажным переходом наконец в нежданное пристанище, часть древнего устья, неподверженного тому, что произошло, что продолжало происходить, со всем остальным им. Как и за островом Лугов, застройщики гоняются и за ПодБытием. Кто бы из перелетных посетителей ни был сейчас там, доверяя его неприкосновенности, однажды утром – чересчур рано – их грубо постигнет неприятный сюрприз, шепчущий натиск корпоративных пауков, сетевых поисковых агентов, у которых все чешется, до того им невтерпеж все проиндексировать и растлить еще один клок прибежища ради своих собственных далеко-не-бескорыстных целей.

Долгое жуткое ожидание, убедиться, что они стряхнули федералов или кто они там еще. Незримо вон там, шевелится где-то поблизости, тяжелая машинерия, слишком уж глубоко в этих раннеутренних часах.

– Я думала, эта свалка больше не работает, – грит Максин.

– Официально последняя баржа пришла и ушла обратно где-то в конце первого квартала, – припоминает Сид. – Но они по-прежнему в деле. Разравнивают, глушат, запечатывают и укрывают сверху, превращают все в парк, еще один япповый ресурс для семейного отдыха, Джулиани готов с деревьями обниматься.

Немного погодя Марка и Сид пускаются в одну из тех тихоголосых эллиптических дискуссий, что родители ведут о своих детях, в данном случае – главным образом о Талит. Коя, подобно своим братьям, может, сейчас и взрослый человек, но отчего-то требует негибких расходов времени и беспокойства, словно по-прежнему неблагополучный подросток, нюхающий растворители для маркеров «Шарпи» где-то на задворках женского монастыря Святого Духа.

– Странно, – Сид раздумчиво, – видеть, как этот парнишка Мроз морфировал в то, чем стал сегодня. В колледже-то он был вполне милый гик. Она его домой привела, мы подумали, ОК, у пацана все чешется, слишком много экранного времени, общаться может, как все они, но Марка решила, что видит перед собой хороший потенциал кормильца.

– Это Сид шутит – эй, живи вечно, сексистская свинья. Мысль же всегда была в том, чтобы Талит сама умела о себе позаботиться.

– А совсем скоро мы их уже все меньше и меньше видели, у них столько денег, что хватало на симпатичную хазу в ЮХе.

– Они снимали?

– Купили, – Марка несколько отрывисто. – Заплатили наличкой.

– К тому времени у Мроза вышли профили в «Подключенном», в «Рыбе», потом «хэшеварзы» попали в список «12 на присмотреться» «Репортера Кремниевого Переулка»…

– Вы следили за его карьерой.

– Я знаю, – Сид, качая головой, – нелепо, да, но что нам было делать? Они нас отрезали. Выглядело так, что они активно искали ее, той жизни, что у них сейчас, этой удаленной, виртуальной жизни, а все мы остались тут, в мясной местности, моргать изображениям на экране.

– Оптимистический вариант, – грит Марка, – он такой: Мроз был невинным гиком, а его растлил бум дот-комов. Как же, как же. Пацан он был левый с самого начала, связан обязательствами с теми силами, какие не дают публичной рекламы. Что они в нем увидели? Все просто. Глупость. Многообещающую глупость.

– И эти силы, – Максин, пытаясь игнорировать обычный подтекст Марка, вы параноите, – и, возможно, их отчуждение вас, что на самом деле входило в их программу, – этого Талит не планировала.

Оба пожимают плечами. Марка, быть может, чуть более обиженно.

– Мило так думать, Макси. Но Талит сотрудничала. Чем бы оно ни было, она вошла в долю. А не обязана была.

Промышленный грохот с задворок болот, из-за гигантских утесов разора стал непрерывным. То и дело рабочие, по давней традиции Ассенизационного департамента, пускаются в продолжительные диалоги воплями.

– Странная у них смена, – кажется Максин.

– Ну. Для кого-то приятные сверхурочные. Почти как будто что-то замышляют, о чем не хотят, чтобы кто-либо знал.

– А когда кому-то хотелось знать? – Марка, на миг входя в роль бомжихи из ее актовой речи в Кугельблице, единственной личности, преданной спасению всего, что город желает отвергнуть. – Либо они наверстывают упущенное, либо готовятся снова открыть свалку.

Визит президента? Кто-то снимает кино? Кто знает.

Откуда-то возникают ранние чайки, принимаются изучать меню. Небо приобретает подглазурное сияние полированного алюминия. Кваква с завтраком в клюве подымается со своей долгой вахты на краю острова Лугов.

Сид наконец заводит двигатель, направляется обратно по Артуровой прорани и в бухту Ньюарк, у мыса Кирни принимает вправо, в заброшенную и поруганную реку Пассаик.

– Высажу вас, как только смогу, а затем вернусь на свою секретную неизвестную базу.

Вокруг плеса Мыс-Не-Мыс, под черную ажурную арку Эстакады Пуласки. Свет, безжалостный, как железо, нарастает в небе… Высокие кирпичные трубы, сортировочные станции… Заря над Натли. Ну, технически говоря, заря – над Сикокусом. Сид подтягивается к лодочной пристани гребной команды средней школы Натли, снимает воображаемую фуражку яхтсмена и жестом ссаживает пассажиров на берег.

– Добро пожаловать в ПодДжёрзье.

– Экий у нас капитан Стюбинг, – зевает Марка.

– О, и не забудь рюкзачок Игоря, будь так добра, мой Томатный Сюрприз.

Прическа Максин в беспорядке, она впервые с 1980-х не ложилась всю ночь, ее экс и их дети где-то в США наверняка хорошенько оттягиваются без нее, и, может, минуты полторы она себя чувствует свободной – по меньшей мере на краю возможностей, как наверняка что б там ни чувствовали европейцы, впервые проплывшие вверх по Пассаику, еще до той долгой притчи корпоративных грехов и коррупции, что им овладела, до диоксинов и шоссейного мусора, и неоплаканных акров отходов.

От Натли до Порта Управления через Ньюарк ходит автобус «Нью-Джёрзийского Транзита». Им удается пару минуток поспать. Максин снится один из таких транзитных снов. Женщины в платках, зловещий свет. Все говорят по-испански. Отчего-то отчаянное бегство на устаревшем автобусе по джунглям, избежать угрозы, возможно – вулкана. В то же время это еще и туристский автобус, полный англов с Верхнего Уэст-Сайда, а распорядитель тура – Виндуст, этим своим голосом радиоумника читает лекцию, что-то о природе вулканов. Тот, что у них за спиной, который никуда не делся, становится все зловещее. Максин просыпается от всего этого где-то на подъездах к тоннелю Линкольна. На конечной автостанции Марка предлагает:

– Давайте двинемся другим путем, избежим Дизнеева Ада и поищем себе завтрак.

Они находят завтрачную забегаловку латиносов на Девятой и вкапываются.

– Что-то вас беспокоит, Максин.

– Хотела вас спросить уже некоторое время, что происходило в Гватемале в 1982-м?

– То же, что и в Никарагуа, Эль-Сальвадоре, Рональд Рейган и его люди, шактменовы громилы вроде Эллиота Эйбрэмза, превращавшие Центральную Америку в бойню, лишь бы разыграть свои антикоммунистические фантазийки. Гватемала к тому времени подпала под контроль массового убийцы и особо близкого дружка Рейгана по имени Риос Монтт, который, по своему обыкновению, вытирал кровавые руки о младенца Иисуса, как это делает столько подобных ему обаяшек. Карательные отряды правительства, финансируемые США, армия прочесывает западные нагорья, официально вычисляя EGP[68], она же Партизанская армия бедноты, а на практике уничтожая все местное население, с которым сталкивается. Был там по меньшей мере один лагерь смерти, на тихоокеанском побережье, где упор, возможно, делался на политических, но наверху, в горах, на местах происходил геноцид, даже без массовых захоронений, тела просто бросали в джунглях, лес с ними сам разбирался, что наверняка изрядно сэкономило правительству на уборке.

Максин отчего-то уже не так голодна, как думала.

– А какие-то американцы, что там были…

– Либо гуманитарные детки, наивные и на грани идиотизма, либо «советники», делившиеся своим обширным опытом по забою небелых. Хотя к тому времени бо́льшую часть этого уже отдали на аутсорс сателлитам и клиентам США, со всеми необходимыми техническими прихватами. А вы почему интересуетесь?

– Просто любопытно.

– Ну. Когда будете готовы – скажете. Я на самом деле д-р Рут Вестхаймер, меня ничего не шокирует.

16

На ступеньках конторы ее ждет коробка вина, кое, когда она видит этикетку, вынуждает ее заметить:

– Ну, святый блин. – «Сассикая» 85-го года? Коробка? Должно быть, по ошибке. Однако, похоже, тут есть записка… «Выясняется, вы и нам кое-какие деньги сберегли», без подписи, но кто еще это может быть, если не Роки, стар-добрый этноэнолог? Как бы то ни было, годится для стольких мук совести, чтобы снова подтащить ее ко все более заковыристым гроссбухам «эунтуихсг»/«хэшеварзов».

Сегодняшний день отчего-то мнится ей странным. Один из тех назойливых паттернов, которые не всегда приятно видеть, потому что означает он неоплаченную переработку, но что тут еще нового. Она ставит кофе, затем глядит еще разок на след между «эунтуихсг» и счетом «хэшеварзов» в Эмиратах, а немного погодя видит, в чем дело. Устойчивый дефицит, да еще и солидный. Будто кто-то подсосался к трубе. Любопытно тут количество. Оно, похоже, совпадает с другой суммой, сбивающим с толку устойчивым излишком, связанным с наличным компонентом покупки Мрозом «эунтуихсг. ком». Чеки депонируются на счет деловых операций в банке на Лонг-Айленде.

Уйдя из-под контроля, Максин приобрела некоторое количество программных пакетов, благодаря любезности некоторых менее почтенных клиентов, которые придали ей суперспособности, не вполне подпадающие под Общепринятые Практики Учета, как то: не взламывай ничьего банковского счета, да останется сие на долю ФБР. Она роется в паре выдвижных ящиков стола, находит диск тошнотного зеленого оттенка металлик без этикетки и еще сильно задолго до ланча погружается в частные дела Лестера Трюхса. Само собой, дефицит точно балансируется суммой, регулярно переводимой на один из личных счетов Лестера.

Выразительно выдохнув:

– Лестер, Лестер, Лестер. – Что ж. Все эти базары о неразглашении – лишь дым, прикрыть то, что он замышляет на самом деле, нечто гораздо опаснее. Лестер обнаружил невидимую подземную реку налички, протекающую сквозь его вскоре-усопшую компанию, и перенаправлял солидную порцию призрачных платежей Мроза от их судьбы в виде риялов на какой-то собственный тайный счет. Прикидывая, что напал на золотую жилу.

Значит, тем вечером в караочной, когда он сравнивал Гейбриэла Мроза с ростовщиком или сутенером, то была не просто фигура речи. Лестер, под угрозой исчезновения, как девушка под виадуком, что не дается тому, кто ею рулит, отчаянно стараясь добиться хоть какой-то помощи, отправлял Максин сигнал бедствия кодом, который она, к своему стыду, даже не обеспокоилась прочесть…

А самое трудное – в том, что она-то соображает, знает, что под высокими гребнями пены, нагнанной корпоративным порядком и воспеваемой СМИ, залегают глубины, где мелкое мошенничество становится серьезным и даже смертным грехом. Есть такие типы личности, кто безумно лезет в бутылку, наказание жестоко и – встревоженный рефлекторный взгляд на часы на стене – незамедлительно. Этот парень может и не знать, в какие неприятности вляпался.

Она удивлена, что Лестер принимает вызов на своем мобильном после первого же звонка.

– Вам повезло, это был последний звонок, который я собирался принять на эту штуку.

– Меняете провайдера?

– Спускаю инструмент в очко. Мне кажется, на нем чип с маячком.

– Лестер, я наткнулась на что-то вроде как серьезное, нам нужно встретиться. Оставьте сотовый дома. – По его дыханию она определяет, что он знает, о чем речь.

«Вечный сентябрь», еще с самого разгара девяностых, – неиспользуемый салон технарей, затаившийся между цирюльней и бутиком галстуков в полуквартале от станции с небольшим движением по одной из старых линий «Независьки».

– Вот так сентиментальная привязанность, – Максин, озираясь и старательно не кривясь.

– Нет, я прикинул, что кто б сюда ни зашел среди дня, будет настолько не врубаться, что можно говорить безопасно.

– Вы же знаете, что у вас неприятности, правда, поэтому мне не нужно по этому поводу нудить.

– Я хотел вам тем вечером в караоке сказать, но…

– Постоянно мешался Феликс. Он вас мониторил? Оберегал?

– Он слышал о моей стычке в уборной и решил, что надо бы прикрыть мне спину, вот и все. Я вынужден допускать, что Феликс – тот, за кого себя выдает.

Знакомый в этом обертон. Нет смысла спорить. Он доверяет Феликсу, дело его.

– У вас дети есть, Лестер?

– Трое. Один осенью идет в старшие классы. Все думаю, у меня с математикой что-то не так. А у вас?

– Двое мальчишек.

– Вы себе твердите, что делаете это ради них, – Лестер, хмурясь. – Как будто и без того недостаточно скверно пользоваться ими как предлогом…

Ну да, ну да.

– С другой стороны, вы же не не делаете это ради них.

– Послушайте, я верну. Рано или поздно я б так и поступил. У вас есть какой-нибудь надежный способ сообщить Мрозу, что я на самом деле хочу именно это и сделать?

– Если даже он вам поверит, чего он может и не, все равно это много денег… Лестер. Он захочет больше, чем только то, что вы у него украли, еще потребует проц, увеличит сумму возмещения вреда, а это может оказаться изрядно.

– Цена проеба, – тихо, не подымая взгляда.

– Мне это принимать за ОК по клаузуле чрезмерного процента или как?

– У вас получится так сдать?

– Я не особо ему нравлюсь. Если б дело было в старших классах, я б, может, и потосковала, однако Гейбриэл Мроз, в старших классах… – качая головой, зачем в это вдаваться? – У меня зять работает в «хэшеварзах», ладно, посмотрим, получится ли передать через него.

– Наверно, я тот жадный неудачник, о которых вы вечно в судах даете показания.

– Уже нет, у меня отозвали сертификат, Лестер, никаких больше судов, там меня и знать не хотят.

– И моя судьба вот в этих ваших руках? изумительно.

– Остыньте, пожалуйста, люди смотрят. В нормальном мире убежища вам и не было б никогда. Единственная помощь, которую вы сейчас найдете, – это от какого-нибудь изгоя, а я лучше многих.

– Значит, теперь я должен вам гонорар.

– Вы что, видите, как я тут счетами размахиваю, не стоит об этом, может, когда-нибудь вы и будете в состоянии.

– Не нравится мне халява, – бормочет Лестер.

– Ну, лучше украсть.

– Это Мроз украл. Я отвел.

– Именно та тонкая грань, из-за которой меня вышвырнули из игры, а вы ради нее на свою жопу нашли приключений. Все просто гении законности, куда деваться.

– Прошу вас, – это, к ее удивлению, вылетает вообще-то не так беззаботно, как Максин привыкла, – постарайтесь, чтобы они знали, как я раскаиваюсь.

– Любезнее я не могу это сформулировать, Лестер, но им насрать. «Раскаиваюсь» – это для местных новостных каналов. А тут речь о том, что вы обманули Гейбриэла Мроза. Он наверняка будет этим очень недоволен.

Она и без того уже слишком много сказала и ловит себя на том, что молится, как бы Лестер не спросил, какой процент, скорее всего, потребует Мроз. Потому что ей тогда, по ее собственному кодексу, пост-СРМ-ному, но столь же неумолимому, придется ответить: «Надеюсь только, он захочет эти деньги в долларах США». Но Лестер теперь только кивает – ему и без того есть о чем волноваться.

– А вы с ним вели какие-то дела до того, как он купил вашу компанию?

– Встречались всего лишь раз, но тогда он весь в этом был, как в запахе. В презрении. «У меня степень, пара миллиардов, а у вас нет». Он сразу понимает, что я даже не гик-самоучка, просто парнишка из отдела экспедиции, которому повезло. Один раз. Как он кому-то такому спустит с рук даже $1.98?

Нет. Нет, Лестер, это не вполне так, верно же. Это она уклонение слышит, и притом – не от налогов, скорее в области жизни-и-смерти.

– Вы хотите мне что-то сказать, – мягко, – но, если скажете, оно будет стоит вам жизни. Правильно?

Он похож на маленького мальчика, который сейчас разревется.

– А что тут еще может быть? Разве денег мало?

– В вашем случае, мне кажется, – да.

– Простите. Дальше мы заходить не можем. Ничего личного.

– Посмотрю, что смогу сделать насчет денег.

К коему моменту они сквозят к выходу, Лестер ее обгоняет, как перышко в потоке воздуха, вырвавшееся из подушки, будто где-то дома ему снится безопасность.

Да, ну по-прежнему есть еще видеокассета, которую принес Марвин. Лежит себе на кухонном столе, словно пластик вдруг сообразил, как выражать немой упрек. Максин знает: она откладывала просмотр с тем же суеверным отвращением, что ее родители во время оно испытывали к телеграммам. Есть шанс, что это по делу, хотя по своему горькому опыту она не может исключить и розыгрышей. И все же, если это неприятно будет смотреть, может, ей удастся списать на предпринимательские расходы стоимость терапии, дополнительные сессии которой понадобятся в результате.

«Вопи, Блэкула, вопи», нет, не вполне – чуть более домашнее изготовление. Начинается дрожкой съемкой с движения, из окна машины. Зимний свет исхода дня. Короткий установочный план Лонг-Айлендской скоростной автострады, направлением на восток. У Максин возникают предчувствия. Резкий монтажный переход к знаку выезда – ааххх! Выезд 70, это именно туда, куда, надеялась она, съезжать не будет, однако вот еще одна перебивка теперь на трассу 27, и мы направляемся, можно сказать, приговоренно, к Хэмптонам. Кому она может настолько не нравиться, чтоб ей такое вот присылать, если только Марвин адрес не перепутал, чего, разумеется, не случается никогда.

В каком-то смысле ей легче видеть, что это, по крайней мере, не легендарные Хэмптоны. Там она провела больше времени, чем стоило. Это скорее Крайхэмптон, где рабочее население зачастую озлоблено до смертоубийства, потому как само существование их зависит от обслуживания богатых и знаменитых, к кому они никогда не должны упускать шанса подлизаться. Битые временем дома, виргинские сосны, придорожные заведения. Никаких огней или вывешенных украшений, значит, зима тут должна уже войти в глубину и недатированную пустоту после праздников.

Кадр съезжает на грунтовку с хибарами и трейлерами и приближается к на первый взгляд таверне, поскольку из всех окон льется свет, вокруг бродят люди, входят и выходят, звуки увеселения и музыкальной дорожки, включая Элвиса Гитлера, деятеля психобилли из Моторного Города, в данный момент поющего тему из «Зеленых далей» на мотив «Пурпурной дымки», и это обеспечивает Максин неизмеримое мгновенье ностальгии, такое маловероятное, что ее охватывает чувством, будто все это адресуется лично ей.

Камера перемещается по ступенькам ко входу и в дом, расталкивая гуляк, сквозь пару комнат, замусоренных пивными и водочными бутылками, пергаминовыми конвертиками, непарной обувью, коробками от пиццы и упаковками от жареной курицы, дальше через кухню к двери и вниз в подвал, в весьма конкретную разновидность пригородной комнаты отдыха…

Матрасы на полу, королевских размеров покрывало из фальшивой ангоры оттенка пурпура, присущего ВХС[69], повсюду зеркала, в дальнем углу – мерзкий слюнявый холодильник, который к тому же еще и громко жужжит, в заикающемся ритме, словно ведет прямой репортаж с места бурного веселья.

Молодой человек, волосы среднедлинные, голый, если не считать засаленной от грязи бейсболки, эрекция направлена на камеру. Из-за камеры женский голос:

– Скажи им свое имя, малыш.

– Бруно, – почти оправдываясь.

Инженю в сапогах пастушки и со злонамеренной ухмылкой, над самой задницей у нее татуировка скорпиона, с последнего применения шампуня прошло уже какое-то время, отсвет телеэкрана отражается от бледного и зафтих тела, представляется: Шэй.

– А это у нас Уэстчестерский Уд, поздоровайся с видеомагнитофоном, Уд.

Приветственно кивнув с края кадра – немолодой и не в лучшей форме субъект, в котором по иконам, присланным с Джон-стрит, Максин опознает Випа Уппероса. Быстрый наезд на лицо Випа с его выражением нескрываемого желанья, которое он старается быстро переустановить на стандартный режим вечеринки.

Сверху взрывы хохота. В кадр всовывается рука Бруно с бутановой зажигалкой и трубкой для крэка, и троица принимается нежничать.

«Жюль и Джим» (1962) – явно не оно. Вот и говори потом о бухгалтерии с двумя вводами! Как у эротического материала тут есть свои недочеты, это уж точно. Качеству мальчика и девочки апгрейд бы не помешал, Шэй, девочка вполне жизнерадостная, может, только глаза пустоваты, Вип на много лет опоздал в спортзал, а Бруно выступает тут ебливым козликом со склонностью к визгу и елдой, честно сказать, не сильно большой для такого сценария, что лица Шэй и Випа провоцирует на выражения досады, как только он приближается к ним с какой угодно целью. Максин с удивлением ощущает непрофессиональный всплеск отвращения к Випу, этому приставучему, отчего-то пресмыкающемуся яппу. Если предполагается, что двое остальных как-то стоят долгого шлепа из Уэстчестера, часов на ЛАСА, подсадки, вероятно, менее уступчивой, нежели крэк, не на юность их, а на ту единственную очевидность, к которой их юность годна, то почему не детки, способные хотя бы притвориться, что они знают, что делают?

Но погодите-ка. Она осознает, что это рефлексы енты, типа, Вип, ну пожалуйста, ты же можешь и гораздо лучше, тип-того. Даже не знает его, а уже критикует за выбор сексуальных партнеров?

Внимание ее вновь втягивается в кадр, где они снова одеваются, оживленно болтая. Что? Максин вполне уверена, что не засыпала, но тут, похоже, нет «денежного кадра», вместо него в какой-то миг все начало отклоняться от канонического порно в ааххх! импровизацию! да, они теперь присваивают реплики, подаваемые в таком ключе, от которого преподаватели драмы в старших классах вынуждены становиться наркоманами. Врезается крупный план кредитных карточек Випа, разложенных, как живая картина у гадалки. Максин ставит пленку на паузу, гоняет ее взад-вперед, списывает номера, какие видно, хотя некоторые замыливает низким разрешением. Троица переходит к недоводевильному номеру с пластиком Випа, передавая карточки туда-сюда, отпуская по поводу каждой остроумные замечания, все это кроме немаркированной карточки, которую Вип все время сует Шэй и Бруно, и от нее они отшатываются в преувеличенном ужасе, как вампиры-подростки от головки чеснока. Максин узнает в ней прославленную карточку «АмЭкса» «Центурион», на которую нужно заряжать по меньшей мере $250 кил в год, иначе ее у тебя отнимут.

– У вас что, ребята, аллергия на титан? – Вип игриво, – ладно вам, боитесь, что в ней чип есть, какой-нибудь детектор подонков приведет в действие беззвучную тревогу на вас?

– Охрана торговых центров меня не пугает, – Бруно, едва ли не скуля, – я от этих мудаков всю жизнь бегаю.

– А я им просто голяка засвечу, – прибавляет Шэй, – им такое нравится.

Шэй и Бруно выходят вон, а Вип снова обмякает на поддельной ангоре. От чего б он ни устал, это не послесвечение.

– Вкл. «Танжерские Аутлеты», да, блядь, – кричит Бруно.

– Тебе что-нибудь прихватить, Виппи? – Шэй через плечо с эдакой усмешечкой, дескать, «опять-мою-жопу-разглядываешь»?

– Выкл., – бормочет Вип, – было б когда-нибудь славно.

Камера не отступает от Випа, пока он к ней не поворачивается лицом, досадливо, неохотно.

– Не очень мы сегодня вечером счастливы, правда, Удди? – осведомляется голос из-за нее.

– Ты заметил.

– У тебя вид человека, на которого все навалилось.

Вип отводит взгляд и кивает, жалкий. Максин задается вопросом, зачем она вообще бросила курить. Голос, что-то в этом голосе знакомо. Отчего-то она слышала его по телевизору или где-то близко от него. Не конкретный человек, но тип голоса, может, какой-то местный выговор…

Откуда могла взяться эта пленка? Кто-то хочет, чтобы Максин знала о том, как оно устроено у Випа в домашнем хозяйстве, какая-то невидимая миссис Гранди, сильно не одобряющая троицы? Или кто-то ближе, скорее, скажем, принципал в этом деле, может, даже участник Випова скимминга. Снова какой-то Недовольный Сотрудник? Что бы сказал профессор Лагафф, кроме своего фирменного «Вне бухгалтерских книг неизбежно должен быть целый мир»?

Все тот же старый унылый шаблон – теперь уже по делам Випа тикают недружелюбные часы, возможно, он уже выписывает фиктивные чеки, жена и детки, как водится, ни сном ни духом. Это вообще когда-нибудь хорошо заканчивается? Тут же не воры драгоценностей или другие очаровательные негодники, нет никого и ничего, что эти мошенники не предали бы, поля безопасности сужаются и дальше, настанет день, и их захлестнут угрызения совести, и они либо сбегут прочь от своей жизни, либо совершат необратимую глупость.

– Отсроченный Приступ Пост-СРМ-синдрома, девочка. Неужто не можешь допустить существования хотя бы двух честных людей там и сям?

– Ну да. Где-то. Не на моем ежедневном дежурстве, однако, но все равно спасибочки.

– Довольно цинично.

– Как насчет «профессионально»? Валяй, плещись себе в хипповских мыслях, если желаешь, а Випа между тем выносит в открытое море, и поисково-спасателям об этом никто не сообщил.

Максин перематывает, вынимает кассету и, вернувшись к программе вещания реального мира, принимается лениво телесёрфить. Разновидность медитации. Немного погодя на каком-то канале общественного пользования она большим пальцем нашарила что-то похожее на сессию групповой терапии.

– Итак… Тыффань, расскажите нам свою фантазию.

– Моя фантазия такая, я с этим парнем знакомлюсь, и мы идем с ним по пляжу, а потом мы ебемся?

Немного погодя:

– И…

– Может, я ним еще раз встречаюсь?

– И все?

– Ну. Такая у меня фантазия.

– Да, Джэнныфр, вы поднимали руку? Какая у вас фантазия?

– Быть сверху, когда мы ебемся? Типа, обычно же он сверху? Моя фантазия такая, я для разнообразия такая сверху?

Женщины в этой группе по очереди описывают свои «фантазии». Упоминаются вибраторы, массажное масло и наряды из ПВХ[70]. Много времени не отнимает. Реакция Максин – она такая в ужасе. И это фантазия? Фыынт-ах-зья? Ее сестры по Расстройству Недостатка Романтики, и лучше этой, по их мнению, потребности они не могут придумать ничего? Шлепая перед отходом ко сну, она хорошенько смотрится в зеркало в ванной.

– Аааахх!

Сегодня это не столько состояние волос или кожи, сколько подержанная гастрольная фуфайка «Ников», что на ней надета. С надписью «СПРЮЭЛЛ 8» на спине. Даже не подарок Хорста или мальчишек, нет, она действительно сходила в «Гарден», отстояла очередь и купила ее себе, заплатив розничную цену, по совершенно убедительной причине, конечно, ибо имела привычку ложиться в постель без ничего на теле, засыпать при чтении «Вога» или «Базара» и просыпаться, приклеившись к журналу. А кроме того – из ее по преимуществу непризнанной зачарованности Лэтреллом Спрюэллом и его послужным списком нападок на тренеров, из того принципа, что к Гомеру, душащему Барта, мы готовы, а вот если Барт душит Гомера…

– Очевидно, – замечает она теперь своему отражению, – тебе все удается гораздо, гораздо лучше, чем тем лузерам общественного пользования. Итак… Макъсиинн! какая у вас фантазия?

Эм-м, ванна с пузырьками? Свечи, шампанское?

– А, а? забыла ту прогулку у реки? можно я только дойду вот до этого туалета, немножко сблевну?

Шон поутру – тонны помощи.

– Тут этот… клиент. Ну, не совсем. Меня он просто беспокоит. У него два десятка разных неприятностей, положение опасное, а он не хочет его от себя отпускать. – Она мысленно озирает Випа. – Тоска берет от того, что я снова и снова сталкиваюсь с одним и тем же сценарием, какую бы возможность эти клоуны ни выбирали, вечно ставят на свое тело, а на дух – никогда.

– Никакой загадки, на самом деле – довольно широко распространено… – Он умолкает, Максин ждет, но на этом, похоже, всё.

– Спасибо, Шон. Я не знаю, каковы здесь мои обязательства. Раньше, бывало, я плевать хотела, что б им там ни светило, они это заслужили. Но в последнее время…

– Поведай.

– Мне не нравится то, что наверняка произойдет, но сдавать этого парня копам мне тоже не хочется. Отчего я спрашиваю, нельзя ли у тебя в мозгу немного поковыряться. И всё.

– Я знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, Максин, знаю, что там сплошь этические мины-растяжки, и мне бы не хотелось туда влезать. Еще как. Ладно. Все равно послушай. – Шон излагает ей Буддистскую Притчу о Горящем Угле. – Чувак держит в руке этот раскаленный уголь, очевидно – очень мучается. Тут кто-то мимо идет… «Эгей, простите, это у вас в руке не раскаленный уголь, случаем?»

«Уу, уу, ай, чувак, да – и, типа, типа, очень больно, ну?»

«Это я вижу. Но если вы от него так страдаете, зачем же за него держитесь?»

«Ну, тю-уу? птушта надо, не – аййй!»

«Вас от боли таращит? вы псих? в чем дело? чего не взять и не бросить?»

«Ладно, прикинь – неужто не видно, какой он красивый? гля, как светится? типа, все цвета разные? и уйййй, бля…»

«Но таскать его с собой в руке вот так вот, у вас же ожоги третьей степени, дядя, неужели нельзя его куда-нибудь пристроить и просто на него смотреть»?

«Кто-нибудь забрать может».

Тип-того.

– И, – спрашивает Максин, – что потом? Он его отпускает?

Шон хорошенько смотрит на нее долгим взглядом и с буддистской точностью – жмет плечьми.

– Он его отпускает и он его не отпускает.

– А-ха, должно быть, я как-то не так выразилась.

– Эй. Может, это я что-то не то сказал. Твое задание к следующему разу – определить, кто из нас и что.

И еще один из этих теневых звонков. Надо выйти на Эксела и сообщить ему, что Вип часто посещает Южный Зубец, затем передать фрагменты номеров карточек, которые ей удалось списать с видеопленки. Но лучше поспешать небыстро, предостерегает она себя, давай-ка просто поглядим…

Она еще раз прогоняет пленку, особенно диалог между Випом и тем, кто за камерой, кто б он ни был, чей голос просто сводит с ума, до того он где-то с краю ее памяти…

Ха! Это же канадский акцент. Конечно. На киноканале «Времяжизни» мало что слышно, кроме. Фактически – квебекуа. Может ли оно значить…

Она набирает сотовый Феликса Бойнгё. Он по-прежнему в городе, носится за деньгами ВК.

– Слыхал что-нибудь от Випа Уппероса?

– Не рассчитываю.

– У тебя его номер есть?

– Есть несколько. Дом, пейджер, все они звонят вечно и никогда не снимаются.

– Не против поделиться?

– Только за. Если тебе повезет, спроси у него, где наш чек, э?

Уже близко. Уже достаточно близко. Если за камерой был Феликс, если это он прислал ей пленку, то тут у нас либо то, что социальные работники называют криком о помощи со стороны Випа, либо, вероятнее, видя, что это Феликс, – какая-то тщательная подстава. Если же прикидывать, как оно тасуется с тем, что Феликс здесь якобы ищет себе инвесторов, – фоновый режим, сгодится, лицемерный ты мелкий шмук.

Один из кодов номера – уэстчестерский, нет ответа, даже от машинки, но ее больше интересует лонг-айлендский номер, который она ищет в конторе среди своих крестиков-ноликов, уже поташнивая от подозрения, и само собой – он на оборотке Хэмптонов, почти наверняка это съемочная площадка любительского порно, где живут Шэй и Бруно, куда Вип под различными предлогами ускользает платить дань другой версии своей жизни. Номер приносит с собой электрический кряк и робота, который сообщает Максин «извините, этот номер больше не обслуживается». Но в его тоне что-то странное, как бы не полностью роботизированное, и оно сообщает инсайдерскую информацию, не говоря уже о «Бедная Ты Идиотка». Вокруг головы Максин сгущается параноидное гало, если не целый нимб уверенности. Обычно никаких денег в обращении не хватило бы, чтоб она пересекла бомбометательный рубеж восточного конца Лонг-Айленда, но теперь, оказывается, она закидывает себе в сумочку «кошака», добавляет запасную обойму, влезает в рабочие джинсы и уместную-для-пляжного-городка футболку, и вот уже – на 77-й, берет в прокате бежевую «камри». Выезжает на парковую автомагистраль Хенри Хадсона, юлит с препятствиями по Кроссбронксской к мосту Трогз-Нек, – линия городских башен справа от нее сегодня кристаллична, стоит стражей, – на ЛАСА. Отвинчивает вниз окна и откидывает спинку сиденья в круизный формат – и следует дальше к востоку.

17

С середины 90-х, когда «Дабью-Уай-Эн-Уай» в одночасье сменила формат с кантри на классическое диско, пристойной музыки для езды по этим местам перестало хватать, но где-то после Дикс-Хиллз она ловит другую кантри-станцию, может, из Коннектикута, и вот там запевает Прогалина Май Спокноч с ее чартоломом начала карьеры «Среднеград, Нью-Йорк»:

Я отправлю, певи-цу-пастушку, С оркестром, и в шляпе к те-бе, Чтоб ты знал, что я здесь и готова, Бросить вызов с тобой судьбе –

Но ты же Залипнешь на ней, Станешь думать о ней день и ночь, Та же ста- рая мода, и жалкая кода, так что не стоит воду толочь – И, не, надо, ко, мне Лезть, Как мне, себя есть, Мне, не, нужен Нож и – вилка, бога ради, слу-шать как гудят… скучно поезда Ночью без тебя, В штате Нью-Йорк, в Среднеграде.

[После проигрыша на педальной стил-гитаре, что неизменно дотягивался и цеплял Максин душу]

Сидючи здесь, с длинногорлой, мульти- ки, глядя неделю, а тени ползут очень долгим рассказом обо всем, чего мы не успели… Мы трей- лер свой не заземлили, и стены лупили нас током, по-ка средь зимы не бросили мы, Вообще что-то чувствовать толком. И не надо ко мне Лезть, как мне, себя есть…

Тип-того. К коему моменту Максин подпевает вполне сосредоточенно, а ветер задувает слезы ей обратно в уши, и с соседних полос движения на нее поглядывают водители.

На выезд 70 она попадает к полудню, и поскольку видеопленка Марвина не очень обращала внимания на то, что Джоди Делла Фемина назвала бы «напрямками», Максин приходится полагаться в этом деле на интуицию, немного погодя съехав на трассу 27 и руля примерно столько, сколько это занимало на пленке, как ей помнится, пока она не замечает таверну с названием «Сынков О-Хо-Холл» с пикапами и мотоциклами на обеденном перерыве перед фасадом.

Она входит, садится у стойки, берет себе сомнительный салат, длинногорлую «ПСЛ»[71] и стакан. Джукбокс играет такую музыку, чьи аранжировки для струнных Максин вряд ли когда услышит в каком-либо обеденном заведении Манхэттена. Немного погодя парень в трех табуретах от нее представляется Рэнди и замечает:

– Ну, сумка через плечо покачивается так, что наводит на мысли о стрелковом оружии, но копом, по мне, отчего-то не пахнет, и вы не дилер, поэтому что нам остается, интересно. – Описать его можно было словом «колобок», но антенны Максин определяют его в ту подкатегорию колобков, которые еще и оружие носят, может, и не на себе, но с хорошей точностью где-то под рукой. У него запущенная бородка, на голове красная бейсболка с какой-то отсылкой к Мясрулю, а сзади из-под нее висит седоватый хвост.

– Эй, может, я и есть коп. Работаю под прикрытием.

– Не-е, в копах че-т такое особое есть, поневоле узнаешь, особо если тебя самого сильно попинали.

– Ну, меня тогда, наверное, просто по площадке немного поводили. Надо извиняться?

– Только если вы тут, чтобы подложить кому-то свинью. Вы кого ищете?

Ладно. Как насчет…

– Шэй и Бруно?

– А, эти, эй, им можно сколько хотите свиней подкладывать. Тут все огребли свою долю кармы, но эти двое… а вам они вообще за каким рожном?

– Тут просто один их друг.

– Надеюсь, вы не про Уэстчестерского Уда? Сложен так, что будто по земле стелется, еще вот это бельгийское пиво полюбляет?

– Возможно. А вы случаем не знаете, как мне до их дома доехать?

– О, я понял. Вы страховой оценщик, правильно?

– Это как?

– Пожар.

– Я просто бухгалтер из конторы этого парня. Он какое-то время не появлялся. Какой пожар?

– Пару недель назад вся хаза сгорела. В новостях много шуму было, спасатели со всех сторон съехались, пламя до неба, аж с ЛАСА видно было.

– Как же…

– Обугленные останки? Не, ничего такого.

– Следы катализатора?

– Вы точно же не из этих девах, из крим-лаб, как по телику.

– Вот вы меня прибалтываете.

– Это потом. Но если вы…

– Рэнди, если б я прям сейчас была не так подстегнута в офисный режим?

Общая пауза. Коллеги в перерывах от работы с трудом стараются слишком громко не ржать. Рэнди здесь все знают, довольно скоро уже в разгаре шаденфройдефест[72] насчет того, кому тут хуже всех. С прошлого года, когда сдулся техно-бум, большинство здешних домовладельцев, кого задело рынком, взялись не исполнять контракты налево и направо. Лишь время от времени можно найти отголоски золотой эпохи девяностых, когда улучшались жилищные условия, и одно имя тут, к неудивлению Максин, всплывает постоянно – Гейбриэл Мроз.

– Его чеки по-прежнему проходят, – предполагает Максин. Рэнди заливисто хохочет, как это обычно делают колобки.

– Когда он их выписывает. – Ремонтируя ванные, Рэнди раз за разом оказывается с зажатыми фактурами. – Я сейчас тут всем кругом должен, душевые головки с четырехзначным ценником, здоровенные, как пицца, мрамор для всех ванн спецзаказами из Каррары, Италия, особые стекольщики для зеркального стекла в золотую прожилку. – Все в баре подключаются с похожими историями. Как будто после судьбоносной встречи с бухгалтерами таблоидной фигуры Доналда Трампа по учету затрат в какой-то момент, Мроз теперь всюду применяет руководящий принцип денежных мешков – платить только основным подрядчикам, на мелких класть с прибором.

У Мроза поклонников здесь немного – чего и следовало ожидать, предполагает Максин, однако шокирует ее единодушие мнения в этом баре: он к тому же, вероятно, приложил руку к поджогу дома Шэй и Бруно.

– Какая связь? – Максин, щурясь. – Я всегда больше считала его человеком хэмптонским.

– Край города с жульем, как любят говорить «Орлы», Хэмптоны ему такого не дают, ему нужно отрываться от огней и лимузинов, забуриваться в какую-нибудь развалюху, как у Бруно и Шэй, где можно косяки повышибать.

– Они думают, таким были, – высказывается молодая женщина в малярной робе, без лифчика, по всем голым предплечьям китайские татухи, – нёрдами с фантазиями. Хотят к этому вернуться, снова навестить.

– Ох, Вифезда, ты просто киска – эдак с рук старине Гейбу спускать. Он же как со всеми остальными, ищет, с кем бы трахнуться подешевше.

– Но зачем, – Максин своим лучшим голосом страхового оценщика, – дом-то сжигать?

– У них репутация там была из-за странного поведения и чего не. Может, Мроза шантажировали.

Максин быстро прочесывает лица в непосредственной близости, но не видит тех, кто считает, будто знает наверняка.

– Карма недвижимости, – предполагает кто-то. – Такая хаза, как у Мроза, вне всяких пропорций, означает, что нужно как-то уничтожить много домов поменьше, чтобы поддерживать общее равновесие.

– Это целая куча поджогов, Эдди, – грит Рэнди.

– Так… это внушительный участок, – Максин делает вид, будто спрашивает, – жилье Мроза?

– Мы его зовем «Ебакингемский дворец». Хотите взглянуть? Я как раз туда ехать собирался.

Стараясь, чтобы прозвучало, как у фанатки:

– Как устоять против величественного дома. А меня хоть за ворота впустят?

Рэнди извлекает цепочку с жетоном.

– Ворота автоматические, а тут у меня транспондер, всегда лишний с собой ношу.

Вифезда поясняет:

– Тут у нас традиция, эти здоровенные дома – отличные места водить кого-нибудь на свиданки, если в романтику для вас входят грубые прерывания в самом разгаре.

– У «Форума Пентхауса» целый спецномер об этом был, – ставит сноску Рэнди.

– Так, давайте вас немного экипируем. – Они удаляются в дамский туалет, где Вифезда вынимает щетку для начесов, восьмиунцевую банку спрея «Окончательная сеть» и тянется к волосам Максин. – Надо избавиться от всего этого хруста, пока что вы слишком похожи на этих, от Бобби Вэна.

Когда Максин вновь выныривает из удобств:

– Боже правый, – чуть не падает в обморок Рэнди, – думал, это Шэнайа Туэйн. – Эй, Максин такое годится.

Через считаные минуты Рэнди выкатывается с парковки в «ф-350» с подрядчицкой рамой на кузове, Максин держится к нему впритык, не очень понимая, насколько хорош этот план, и все более сомневаясь по мере того, как «Сынков» в зеркале заднего вида сменяется унылыми жилыми улочками, ободранными и в выбоинах, забитыми маленькими прокатными конторами, что упираются тупиками в парковку торгового центра за сетчатой оградой.

Они кратко останавливаются посмотреть на то, что осталось от прежнего домика игрищ Шэй, Бруно и Випа. Полный убыток. Над пепелищем снова клубится зеленая летняя поросль.

– Думаете, случайность? Подпалили намеренно?

– Не могу сказать за вашего дружка Уда, но Шэй и Бруно – духи не самые передовые, фактически – довольно тупые пиздюки, если вдуматься, поэтому, может, кто какую глупость и допустил при раскурке. Могло и так случиться.

Максин роется в сумочке и достает цифровую камеру сделать несколько снимков. Заглядывая ей через плечо, Рэнди засекает «беретту».

– Ого. Это 3032-я? Патроны какие?

– 60 гран с экспансивной пулей, а у вас?

– Предпочитаю «гидрошоки». «Берса», девять миллиметров?

– Обалдеть.

– А… вы на самом деле не бухгалтер в конторе.

– Ну, как бы. Плащ сегодня в химчистке, и я забыла прихватить костюм из спандекса, поэтому полного эффекта вам не светит. Руку с моей задницы, кстати, тоже можно убрать.

– Батюшки-светы, неужто я и впрямь…

Что, в сравнении с ее обычным светским днем, канает за стильные подкаты.

Они едут дальше, к маяку мыса Монток. Все должны вроде как любить Монток – он же избегает всего, что не так с Хэмптонами. Максин в детстве приезжала сюда раз-другой, взбиралась на верхушку маяка, живала в «Гёрни», ела много морского, засыпала под биенье океанского пульса, что тут было не любить? Теперь же, пока они сбрасывают скорость вдоль последнего отрезка трассы 27, она ощущает лишь сужение выбора – все стекается сюда, весь Лонг-Айленд, оборонные заводы, убийственные транспортные потоки, история республиканского греха, так никогда и не смягченного, непреклонная субурбанизация, мили стриженых дворов, подрядчицкий орштейн, ДСП и БКП[73], безлесные дали, все собирается, все распадается в предельную зацепку для пальцев перед долгой глухоманью Атлантики.

Они паркуются на стоянке для посетителей маяка. Повсюду туристы и их детки, невинное прошлое Максин.

– Переждем здесь минутку, тут видеонаблюдение. Машину оставьте на парковке, сделаем вид, что у нас романтическое рандеву, уедем вместе в моем грузаче. Так охране Мроза меньше подозрений.

По Максин – разумно, хотя по-прежнему может оказаться, что он тут себе проворит какой-то конский перепихон. Они снова выезжают со стоянки, следуют петлей к Старому Монтокскому шоссе и вот закладывают крюк вправо, вглубь по Прибрежной Артиллерийской дороге.

Не в добрый час заложенное летнее пристанище Гейбриэла Мроза оказывается скромным десятиспаленным, как любят называть риелторы, «постмодернистским» домом с кругами и частями кругов в окнах и рамах, свободная планировка, наполнен тем странным боковым океанским светом, что манил сюда художников, когда Южный Зубец был еще реален. Обязательный теннисный корт «Хар-Тру», бассейн из торкрет-бетона – хоть, говоря технически, и «олимпийских» габаритов, но, похоже, масштабирован скорее для соревнований по гребле, нежели плавания – с кабаной, какая квалифицировалась бы как семейное жилье во многих городках выше-по-острову, что приходят Максин в голову, к примеру – в Сайоссите. Над верхушками деревьев вздымается гигантская старинная радарная антенна еще с дней антисоветского террора, вскорости – туристский парковый аттракцион.

Весь дом Мроза кишит подрядчиками, все пахнет герметиком и опилками. Рэнди подхватывает бумажный сосуд с кофе, мешок раствора и деловое выражение и притворяется, что он тут по какому-то ванному вопросу. Максин притворяется, что она с ним.

Как тут могут быть секреты? По кухне хоть на машине езди, проекционный зал по последнему слову техники, все открыто, в стенах никаких тайных ходов, никаких спрятанных дверей, все еще слишком новое. Что может скрываться за таким фасадом, когда тут насквозь один фасад?

Это покуда они не спустились в винный погреб, который, судя по всему, с самого начала был пунктом назначения Рэнди.

– Рэнди. Вы же не…

– Прикинул, что не выпью, так схожу на эту штуку, «эБэй» называется, и сдам за несколько баксов, хоть так себе денег отсюда верну.

Рэнди берет бутылку белого «бордо», качает головой этикетке, кладет на место.

– Тупому сукину сыну навязали целый стеллаж 91-го. Хоть немного справедливости, наверно, у меня даже супруга такую дрянь не пьет. Постой-ка, а это что? ОК, может, приготовить с ним что-то получится. – Он переходит к красным, бормоча и сдувая пыль, и крадет, пока не набивает себе грузовые карманы и сумку Максин. – Надо пойти в грузач это все сложить. Мы ничего не упустили?

– Я еще тут погляжу, через минуту опять снаружи увидимся.

– Только поглядывайте, тут копы-в-аренду ходят, они не всегда в форме.

Взгляд ее зацепился не за год производства или марку, а за теневую, почти невидимую дверь в углу, и рядом с нею – кнопочный номеронабиратель.

Едва Рэнди вон, она достает свой «Филофакс», что ныне эволюционировал в дорогостоящую папку, набитую разрозненными клочками бумаги, и при тусклом свете принимается искать список паролей «хэшеварзов», которые Эрик нарыл при своих поисках в ПодСетье, а Редж ей передал. Она припоминает, что некоторые были помечены, как клавишные коды. И само собой, лишь пару-тройку пальцетанцев спустя жужжит электромотор, и засов с лязгом отодвигается.

Максин не считает себя особо робкого десятка, она приходила на благотворительные сборища в неправильных аксессуарах, за границей ездила в прокатных машинах с инопланетными передачами, одерживала верх в препирательствах со сборщиками долгов, торговцами оружием и окончательно сбрендившими республиканцами – без особых сомнений, как телесных, так и духовных. Но теперь, при этом шаге за дверь, возникает интересный вопрос, Максин, ты, блядь, совсем ума лишилась? Века́ми они пытались промывать девчонкам мозги побасенками о Замке Синей Бороды, и вот, пожалуйста, она шлет все эти полезные советы в игнор. Где-то впереди залегает конфиденциальное пространство, необъясненное, не поддающееся анализу, роковое, если в него забрести, отчего ее для начала в свое время вышвырнули из профессии, а однажды за такое можно ведь и жизнью поплатиться. Вверху, в мире – яркая середина летнего дня с птичками под свесами крыш, и осами в садах, и ароматом сосен. А тут, внизу – холодно, промышленный холод, который она ощущает до ногтей на ногах. Дело не только в том, что Мроз ее здесь не желает. Не зная причин, она знает, что это примерно последняя дверь, за которую ей вообще следовало бы заходить.

За нею Максин обнаруживает коридор с дверями, чисто выметенный, строгий, через широкие интервалы – рельсовые светильники, тени там, где быть их не должно, ведет – если она неким манером не развернулась – к заброшенной воздушной базе с большой радарной антенной. Что бы ни было на другом его конце тут, за забором, доступ Гейбриэла Мроза к этому чему-то важен настолько, что защищается кодом, отчего все это изрядно смахивает на нечто большее, нежели невинное хобби какого-нибудь богатея.

Она осторожно движется вглубь, таймер нарушителя безмолвно мигает у нее в голове. Некоторые двери закрыты и заперты, какие-то открыты, комнаты за ними пусты промозгло и неестественно ухоженно, словно скверную историю можно здесь как-то стабилизировать и сохранить на десятилетия. Если, разумеется, это не просто защищенное конторское пространство, какая-то физически воплощенная версия темного архива в «хэшеварзах», куда заглядывал Эрик. Пахнет хлоркой, словно недавно дезинфицировали. Бетонные полы, канавки ведут к стокам, вмонтированным там, где пониже. Над головой стальные балки, с креплениями, о назначении коих она не может или не хочет догадываться. Никакой мебели, кроме конторских столов, покрытых серой «формайкой», и складных стульев. Какие-то розетки на 220 вольт, но ни единого признака тяжелого оборудования.

От того лака для волос у нее что, вся голова как-то превратилась в антенну? Она уже начала слышать шепот, который вскоре разлагается на некий радиообмен, – озирается, нет ли здесь динамиков, ни одного не засекает, однако в воздухе все гуще от числительных и натовских фонетических обозначений букв, включая Человек, Зоя и Харитон, безэмоциональные голоса, искаженные радиопомехами, перекрестными наводками, всплесками солнечного РЧ[74]-шума… порой фраза по-английски, которую она все никак не успевает уловить.

Она дошла до лестничного колодца, спускающегося еще глубже в конечную морену. Дальше, чем ей видно. Ее координаты вдруг смещаются сразу на девяносто градусов, поэтому она уже не способна понять, смотрит ли вертикально вниз сквозь бессчетные уровни или прямо перед собой вдоль еще одного длинного коридора. Длится лишь такт сердца, но сколько ему надо? Она воображает, что так себе кто-то представляет тут внизу спасение в холодной войне, тщательно размещенное в этом американском тупике, какую-то веру в скотскую глубь, какую-то молитвенную уверенность в том, что выживут благословенные немногие, обставят конец света и объятья Пустоты…

Ох блин, что это – площадкой ниже, что-то замерло, дрожа, глядя вверх на нее… в этом свете точно сказать непросто, она надеется, что всего-навсего галлюцинирует, что-то живое, однако слишком маленькое, такой охраны не бывает… и не сторожевое животное… нет… ребенок? Что-то в детского размера военной рабочей форме, приближается к ней теперь со сторожким и смертоносным изяществом, поднимаясь как бы на крыльях, глаза его слишком уж видимы в сумраке, слишком бледные, едва ли не белые…

Таймер у нее в голове срабатывает, дребезжа, настойчиво. Отчего-то тянуться прямо сейчас к «беретте» будет неразумно.

– Ладно, «Воздушные Джорданы» – делайте, что должны! – Она разворачивается и рвет назад по коридору, обратно за дверь, которую не следовало открывать, снова в винный погреб, а там Рэнди ее уже искал.

– Вы норм?

Все зависит от того, как определить норм.

– Тут это «Вон-Романе», мне интересно…

– Год не сильно важен, хватайте, пошли. – Для винного вора Рэнди внезапно скидывает всю свою учтивость. Они забираются к нему в грузач и выезжают тем же путем, каким приехали. Рэнди молчит, пока не доезжают до маяка, будто и он что-то у Мроза увидел.

– Слушайте, вы когда-нибудь в Ёнкерзе бываете? У моей жены там родня, а я иногда постреливаю там на маленьком таком дамском полигоне, «Чувствительность» называется…

– «Мужчины всегда желанны», еще бы, знаю, конечно, сама член фактически.

– Ну, может, я там вас как-нибудь и застану.

– Буду ждать с нетерпением, Рэнди.

– Не забудьте тут свое бургундское.

– Эм… вы тут раньше про карму говорили, может, лучше валяйте берите сами.

Она не вполне газует оттуда, но и не мешкает, бросая тревожные взгляды в заднее зеркальце по крайней мере до Стоуни-Брука. Катись, полноприводный мой, катись. Вот и говори о поди-туда-не-знаю-куда. Последний известный адрес Випа Уппероса – обугленная руина, поместье Гейбриэла Мроза – показуха и скука, за исключением таинственного коридора и чего-то в нем такого, о чем не хочется знать, даже видела она его или нет. Стало быть… может, ей удастся что-то из этого вычесть, средних размеров суточную норму, скидку по кредитке, один бак топлива, дуб с четвертаком за галлон, посмотрим, согласятся ли на $1.50…

Перед тем как слиться из эфира кантри-станции, включается классика Слюнявого Флойда Уомэка:

Мой, бедный мозг, Стал дрыгаться недавно, и Елозит тоже он, В борьбе… и сон крадет он у меня, исправно, Все потому- Что он, елозит, по тебе. [женская подпевка] Зачем, же дрыгается он? по- что елозит? [Флойд] Сках-жи, иначе с глузда Съеду я…

Покоя мозг, ело- зящий мой просит! В нем Чар, твоих не Сякнет, эх, струя…

Ночью ей снится обычный Манхэттен-хоть-и-не-вполне, который она часто навещает в снах, где, если зайти подальше по любой авеню, знакомая сеть начинает распадаться, подрагивать и переплетаться с пригородными артериями, пока Максин не приближается к тематическому торговому центру, который, по ее понятию, намеренно обустроили похожим на последствия кошмарной битвы Третьей мировой войны, весь обуглен и полуразрушен, заброшенные лачуги и выжженные бетонные фундаменты расположены в естественном амфитеатре так, что два или больше уровней лавок поднимаются по довольно крутому склону, все прискорбно ржаво и сепиево, однако же здесь, в этих тщательно захезанных уличных кафе сидят яппошоперы, пьют свой бодрый чай, заказывают япповые сэндвичи, под завязку набитые рукколой и козьим сыром, ведут себя точно так же, как держались бы в «Общем Вудбёри» или «Парамусе». Здесь она должна встретиться с Хайди, но вдруг оказывается в сгустившихся сумерках на тропе через какие-то леса. Впереди мигает огонек. Пахнет дымом с сильным ядовитым элементом, пластик, варево нарколабы, кто знает? заходит за изгиб тропинки, и перед нею дом с видеопленки Випа Уппероса, горит – черный дым узлами и свилями, взбитый средь кислотно-оранжевых языков пламени, хлещет вверх, сливаясь с беззвездной небесной хмарью. Никаких соседей, собравшихся поглазеть. Издалека не набирают громкости никакие сирены. Никто не приходит гасить огонь или спасать тех, кто мог остаться внутри – не Вип, а отчего-то на сей раз Лестер Трюхс. Максин парализовало на месте в зазубренном свете, она перебирает свои варианты и обязанности. Горит свирепо, всепоглощающе, жар такой яростный, что не подойдешь. Даже с такого расстояния она ощущает, как ей перекрывает кислород. Почему Лестер? Она просыпается с этим ощущением неотложности, зная, что должна что-то сделать, но не понимает, что именно.

День, как обычно, плюхается на нее сразу. Вскоре она уже по уши в налоговых уклонистах, жадных маленьких ухарях, кто спит и видит, как бы срастить себе побольше, в электронных таблицах, где невозможно разобраться. В районе обеденного перерыва к ней заглядывает Хайди.

– Как раз тот поп-культурный мозг, где я хотела поковыряться. – Они хватают себе по быстрому салату в буфетной за углом. – Хайди, расскажи-ка мне еще о Проекте Монток.

– Существует с восьмидесятых, уже вошел в американский обиход. На следующий год открывают старую воздушную базу для туристов. Уже есть компании, которые гоняют туда автобусы с туристами.

– Что?

– Очередная разновидность чего угодно становится бродуэйской опереттой.

– То есть Проект Монток больше никто не воспринимает всерьез, ты говоришь.

Театральный вздох.

– Макси, дотошная Макси, как всегда судмедэкспертна. Эти городские легенды могут служить аттракторами, набирают отовсюду фрагментики странности, немного погодя никто уже не в состоянии смотреть на целое и верить в него, слишком оно неструктурированно. Но мы отчего-то по-прежнему отбираем лучшие кусочки, боже упаси нас, конечно, вовлечься, мы слишком для этого хиповы, однако нет никакого окончательного доказательства, что тут совсем всё неправда. За и против, и все вырождается в споры по интернету, флеймы, троллинг, треды, лишь заводящие все глубже в лабиринт.

Да и, приходит в голову Максин, туристское – не значит обеззараженное, не обязательно. Она знает таких людей, кто летом ездит в Польшу в комплексные туры по нацистским концлагерям. В автобусе Польские Бешеные Псы бесплатно. В Монток может стекаться столько отдыхающих, что ими каждый квадратный дюйм поверхности кишеть будет, а под их праздными ногами происходит то, что б там ни происходило, с чем связан тоннель Мроза.

– Ты не ешь этот…

– Лопай, Хайди, лопай, прошу тебя. Я не настолько проголодалась, как думала.

18

Во второй половине дня небо начинает набирать мертвенный желтый оттенок. Что-то на подходе из-за реки. Максин включает станцию погоды и уличного движения Большого Яблока «Дабью-Я-П-Пи», и после обычной гирлянды скорострельных рекламных роликов, каждый напористее предыдущего, включается знакомая тема телетайпа и мужской голос:

– Отдайте нам тридцать две минуты – мы их вам не вернем.

Как-то чересчур уж чирикая для такого материала, дикторша объявляет:

– Сегодня в элитном жилом здании Верхнего Уэст-Сайда обнаружено тело человека, идентифицированного как Лестер Трюхс, известный предприниматель Кремниевого переулка… явное самоубийство, хотя полиция не исключает возможности убийства… Тем временем недельная малютка Эшли, спасенная вчера из мусорного бака в Куинзе, чувствует себя хорошо, по словам…

– Нет, – так может орать радиоприемнику кто-то гораздо старше и полоумнее, – блядь, нет, дура ебаная, как – Лестер. – Она только что с ним разговаривала. Он должен быть жив.

Она предвидела основное последствие угрызений совести растратчика, слезливые интервью прессе, косые взгляды стукните-меня-пожалуйста, внезапные приступы невралгии, но Лестер – один, был одним из тех редких экземпляров, пытался вернуть то, что взял, стать меншем, такие парни редко отменяют собственные серии, если вообще…

Остается что? Максин ощущает нежеланное покалывание в линии челюсти. Ни одно заключение, к которому она поспешно приходит, не выглядит убедительно. «Дезэрет»? Блядский «Дезэрет»? Почему нельзя было отвезти Лестера на Свежую прорань и бросить его там на свалке?

Она ловит себя на том, что глазеет в окно. Щурится за контуры крыш, вентиляционных выходов, световых люков, водяных баков и свесов в этом предштормовом освещении – сияют, как будто уже влажные под темнеющим небом, вдоль по улице, туда, где над Бродуэем высится проклятый «Дезэрет», уже зажглись один-два бурно-нервных огонька, каменная кладка его с такого расстояния кажется слишком уж неотмываемой, теней там чересчур много, даже если идти напролом.

Безумно начинает она во всем винить себя. Потому что нашла тоннель Мроза. Сбежала от того, что приближалось. Это Мроз сводит с ней счеты, бросился в погоню.

Не сильно-то способствует, когда, вечером попозже, она под дождем и видит через дорогу Лестера Трюхса, он входит в подземку на углу Бродуэя и 79-й, в обществе умопомрачительной блондинки некоего возраста. Уверенная, что блондинка эта отчего-то куратор Лестера, что некоторое время они побыли на поверхности, позанимались делами, а теперь она отводит его обратно под низ, Максин делает рывок через самый опасный перекресток в городе и, когда преодолевает наконец движущуюся полосу препятствий водителей-убийц, от которых разлетаются беспечные крылья грязной воды, спускается на платформу подземки, Лестера и блондинки уже нигде не видать ни в какую сторону. Конечно, в ГНЙ нередко можно заметить лицо, знакомое совершенно бесспорно, человека, которого уже нет среди живых, и, случается, если оно перехватывает твой пристальный взгляд, это другое лицо тоже начинает узнавать твое, и в 99 % случаев оказывается, что вы не знакомы.

Наутро, после изворотливо бессонной ночи, перемежаемой клипами снов, она является на регулярную встречу с Шоном в некотором состоянии.

– Я типа такая – «Лестер?» – чуть не заорала на всю улицу, дура дурой, вы же вроде как умерли или что.

– Первое подозрение, – рекомендует Шон, – не лишаешься ли ты памяти?

– Нет, не-а, то был Лестер и никто другой.

– Ну… наверное, иногда так бывает. Обычная непросветленная публика, совсем как ты, никаких особых даров или чо-що, прозрит сквозь всю иллюзию точно так же, как и учитель с, типа, годами подготовки? А что они способны видеть, и есть, есть реальная личность, «лицо до лица», как мы в дзене это называем, и, может, тогда они накладывают на него более знакомое лицо?

– Шон, это очень полезно, спасибо, но, предположим, то и в самом деле был Лестер?

– Аха, ну а он не, типа, в третьей балетной позиции случайно шел?

– Не пикантно, Шон, этот парень только что…

– Что? Умер? Не умер? Попал в новости «Дабью-Я-П-Пи»? Сел в метро с неизвестной тебе телочкой? Реши уж наконец.

В своей рекламе, налепленной на все газетные автоматы в городе, Шон обещает: «Гарантируется неприменение кёсаку», кои суть «предупреждающие палки», которыми пользуются наставники сото-дзена для фокусировки твоего внимания. Поэтому Шон людей не бьет, а оскорбляет их словесно. Максин уходит после его сессии, чувствуя себя так, словно встретилась один на один с Шэкиллом О’Нилом.

В приемной у кабинета она обнаруживает еще одного ожидающего клиента, светло-серый костюм, бледно-малиновая рубашка, галстук и платок в тон глубоко орхидного оттенка. Какой-то миг она думает, что это Алекс Трибек. Шон высовывает голову, становится весь благорасположенный.

– Максин, познакомься, это Шноблинг Вероникл, придет день, ты решишь, что это судьба, а на самом деле это я не в свои дела лезу.

– Простите, если я вторглась в вашу сессию, – Максин, пожимая руку, примечая хватку мужика, можно сказать, безумысловую, с чем редко встречаешься в этом городе.

– Угостите меня как-нибудь ланчем.

Пока и хватит про Лестера. Он подождет. У него теперь столько времени, что на весь мир хватит. Делая вид, будто сверяется с часами:

– Как вы на сегодня смотрите?

– Лучше, чем прежде.

Ладно.

– Знаете «Дафну и Уилму» дальше по улице?

– Еще бы, там славная динамика зловония. Около часу?

Зловония что? Как выясняется, Шноблинг – профессиональный Нос на фрилансе, ибо родился с обонянием гораздо чувствительнее, чем выпало нам, нормальным прочим. Известно, что он бывал способен вести какой-нибудь интригующий sillage[75] десятки городских кварталов, пока не обнаруживал, что источник его – супруга стоматолога из Флорал-Парка. Он верит в особый круг ада, предназначенный всем, кто является к обеду или вообще входит в лифт с не подобающим случаю запахом. Собаки, коим он официально не представлен, подходят к нему с вопросительными взглядами.

– Могу переуступить, иногда этот дар – проклятье.

– Так скажите же, что на мне сегодня?

Он уже улыбается, слегка покачивая головой, избегая встречаться взглядами. Максин понимает, что чем бы этот дар ни был, он не ходит и не хвастается им попусту.

– Хотя с другой стороны…

– Слишком поздно. – Некая джайвовая манипуляция носом, словно прочищает носоглотку. – ОК – перво-наперво, это из Флоренции…

Ой-ёй.

– Officina[76] в Санта-Мария-Новелле, и у вас оригинальный состав Медичи, Номер 1611.

Сознавая, что челюсть у нее отвисла на несколько миллиметров дальше, чем ей бы хотелось:

– Не рассказывайте, как оно у вас получается, не надо, это как с карточными фокусами, я не желаю знать.

– Вообще-то люди с «Оффичиной» мне попадаются редко.

– Их больше, чем вы думаете. Заходите в такую красивую высокую старую залу, где полно всяких ароматов, люди, бывавшие во Флоренции сотню раз, об этом месте даже не слыхали, и начинаешь думать, что это, может, твое собственное тайное открытие – как вдруг ни с того ни с сего, кошмар покупателя, они по всему городу.

– Люди, не способные отличить цветочный от шипра, – сочувственно. – С ума сойти можно.

– И… быть Носом… работа приятная, платят хорошо?

– Ну, по большей части – у крупных корпораций, мы все постоянно вращаемся между фирмами, немного погодя начинаешь замечать, что компании переходят из рук в руки, совсем как классические ароматы, а потом снова оказываешься на бобах. Много лет мне просто не приходило в голову, что это может быть тем, что наш общий гуру называет посланием с той стороны. «Что это за человек без чинов и званий, кто ходит туда-сюда сквозь врата лица?» – как он выражается.

– Мне он тоже это впаривал.

– «Врата» должны означать глаза, но я тут же сообразил, что это ноздри, коан оказался точен, дал мне возможность подумать, и сегодня я в свободном полете, мой список ожидания для новых клиентов – примерно полгода, что дольше, чем длились любые мои корпоративные работы.

– И Шон…

– Направляет ко мне клиентов временами, берет небольшой гонорар. Хватает, чтобы покрыть его счета на «Эролфу», в которой он склонен купаться. Обычное дело.

– В Носовом бизнесе. У вас своя линейка парфюмов, или?..

Он, похоже, смущен.

– Скорее сыскное агентство.

Ааххх!

– Частный Нос?

– Все гораздо хуже. 90 процентов моих дел – матримониальные.

А как же?

– Батюшки. Как же… и такое приносит плоды?

– О, приходят такие: «Понюхайте моего мужа, мою жену, скажите мне, с кем они были, что ели на ланч, сколько пили, принимают ли наркотики, замешан ли тут оральный секс…» – вот это, похоже, самый топ ЧАВО[77] – тип-того. Штука в том, что все это распределено по времени, каждая улика накладывается на предыдущую. Можно выстроить хронологию.

– Странное дело… – так ли хороша эта мысль? – но я тут наткнулась на одну ситуацию… Вы не будете против, если я немного поковыряюсь у вас… можно я иначе выражусь, не мог бы кто-то из вас, Носатых, прийти на место преступления, как полицейский экстрасенс, нюхнуть и реконструировать, что там происходило?

– Еще бы, Назальная Криминалистика. Московиц, Де Андзоли, еще пара человек, они в этом спецы.

– А вы?

Шноблинг склоняет голову, она вынуждена признать, очаровательно и умолкает на минутку.

– Копы и я… Проводишь назальное сканирование, у мальчиков начинается паранойя, думают, может, ты их тоже сканируешь, нюхтаришь эти их глубокие легавые тайны. В общем, мы всегда упираемся во взаимное непонимание.

– А у Московица с ними таких проблем не возникает?

– Московиц – увенчанный лаврами ветеран мухлежного взвода, у Де Андзоли степень доктора криминалистики, а еще и родня там работает, это же культура доверия. Я же – мне удобнее независимым.

– О, это мне близко. – Она показывает лицом через зал, после чего скользит глазными яблоками вбок глянуть на него. – Если вы уже и этого не учуяли во мне?

– Типа есть такой пресловутый феромон, начинает действовать, как только… Постойте, перемотаем, теперь вы подумаете…

Максин ярко ему сияет и отхлебывает свой Органический Бамбуковый Чай «Внезапное Просветление».

– На свидания ходить должно быть, трудновато, с таким-то хоботом.

– Потому я обычно о нем помалкиваю. Кроме тех случаев, когда Шон пытается мне кого-нибудь спроворить.

Они хорошенько смотрят друг на друга. За последний год Максин дейтилась со шляпными фетишистами, дневными трейдерами, акулами бильярда, жуками прямого инвестирования, и редко ее навещали тревоги о том, что с ними придется встречаться еще. Теперь же, чуть запоздало, она вспоминает проверить правую руку Шноблинга, которая оказывается, как и у нее, вполне в смысле колец невинна.

Он перехватывает ее взгляд.

– Я тоже забыл ваш палец проверить. Ужас, какие мы, правда. – У Шноблинга мальчик и девочка в промежуточной школе, заявляются на выходных, а сегодня пятница. – То есть у них есть ключи, но я обычно дома.

– Мне тоже надо будет возвращение прокомпостировать. Вот, мой домашний, контора, пейджер.

– Вот моя, и если вы всерьез насчет работы на месте преступления, могу либо свести вас с Московицем, либо…

– Лучше вы сами. – Она позволяет полтора такта сердцебиения. – Мне координироваться с УПНЙ[78] по этому поводу хочется не больше, чем необходимо. Не то чтоб они когда-то относились нелюбезно к гражданским, которые суют свой – простите, хотела сказать интересуются делами полиции.

Поэтому они что – они встречаются поплавать днем в бассейне «Дезэрета», ибо, по словам Шноблинга, научно доказано, что человеческое обоняние в среднем достигает пика в 11:45 утра. На Максин какой-то средней руки аромат от Триш Макэвой, который все равно смоется, потому не должно вышибить ее из колеи за какой-нибудь должный периметр, если Шноблинг снова угадает правильно.

А тот, похоже, в годной форме, какими бывают частые пловцы. Сегодня он обряжен во что-то из некоего БАСП-каталога на пару размеров больше. Максин противостоит какому бы то ни было бровному комментарию. Она ожидала, быть может, танги «Спидо»? Максин все равно украдкой проверяет размер хрена, по ходу любопытствуя, как он может отреагировать на то, как она сегодня выглядит в этой штучке, МЧП[79] с крупным ценником, переформатированном в купальник, а не в более-менее одноразовых, какие получает почтой с цветочными орнаментами, о которых лучше не думать… И оп-ля, вот она. Не так ли?

– Что-то, э-э…

– О, я просто искала, мнэ, свои очки.

– У вас на голове?

– Ну да.

Судя по виду, бассейн «Дезэрета» может запросто оказаться старейшим в городе. Над головой виден взмывающий в туманы с ароматами хлора громадный сегментированный купол какого-то прозрачного раннего пластика, каждый кусок вогнут и в форме слезы, разделен свинцовыми горбыльками бронзового окраса – днем, под каким углом бы ни висело солнце, пропускает тот же ярь-медяночный свет, поверхность его при наступлении ночи еще больше отдаляется и еще меньше видна, а перед самым закрытием пропадает в зимней серости.

На вахте Хоакин, бассейный парень. Обычно трещит не затыкаясь, а сегодня он кажется Максин немного, можно сказать, скрытным.

– Слыхали еще что-нибудь о найденном трупе?

– Сколько прочие, а это ничего. Даже ребята на дверях, даже Фёргэс, ночной сторож, который все знает. Копы приехали и уехали, теперь всех жутики берут, ну?

– Я слыхала, это не жилец был.

– Не уточнял.

– Должен же кто-то что-то знать.

– Тут все глухи и немы. Политика здания. Извините, Максин.

После пары символических кругов Максин и Шноблинг делают вид, будто направляются к своим соответственным раздевалкам, но встречаются снова, украдкой проникают на запретную лестницу, и вот они уже под бассейном, шлепают полуодетые сквозь тени и тайны непронумерованного тринадцатого этажа, что принадлежит бедствию, всегда готовому случиться, буферного пространства вечно под угрозой паводка сверху, если бассейн – бетонный, последнее слово того времени, дедовски исключаемый из того, что сегодня есть уже целый ряд нарушений кодекса, – боже упаси, когда-нибудь даст течь. Покамест это внешнее и структурное выражение тайной истории взяток подрядчикам, инспекторам и подписантам разрешений, давно канувшим бесчестным экономам, которые ожидали после себя потопа – сильно после того, как истекут все срока давности. Скрипучая фундаментная рама, фермы и крепления начала ХХ века. Ассортимент фауны, в котором меньше всего стоит волноваться о мышах. Единственный свет, мерцая, проникает из герметичных смотровых окошек в бассейн, каждое ограничено частной зрительской кабинкой, совсем как пип-шоу в пассаже, где, как говорится в ранней риелторской брошюре, «почитатели плавательных искусств могут наслаждаться, без необходимости подвергаться погружению в воду самим, поучительными видами человеческого тела, не связанного требованиями силы тяготения». Свет сверху бассейна проникает через воду, смотровые окошки и на этот затемненный уровень ниже, странной разреженной зеленоватой голубизны.

В одной из таких каморок полиция и обнаружила труп Лестера Трюхса, посаженный так, словно пялится в бассейн, откуда чуть раньше некая пловчиха его заметила и еще после пары кругов, сообразив, что это за зрелище, впала в истерику. По газетным сведениям, в череп Лестера с немалой силой было вогнано некое ножевое лезвие, явно не рукой, поскольку часть хвостовика еще торчала из его лба. Отсутствие рукоятки ножа предполагало метательное лезвие, приводимое в движение пружиной, в США незаконное с 1986 года, хотя, говорят, такое входит в стандартный комплект русских частей специального назначения. «Почта», для которой холодная война по-прежнему испускает теплое ностальгическое сияние, любит такие сюжеты, поэтому подымается визг, по Городу бегают команды наемных убийц КГБ, тип-того, и все вот это вот будет продолжаться бо́льшую часть недели.

Увидев заголовок «ТРАЕКТОРИЯ ЯРОСТИ», Максин тут же позвонила Роки Тэкнезу.

– Ваш старый дружбан из спецназа Игорь Дашков. Он, случайно, ничего про это не знает?

– Уже спросил. Он говорит, такой нож – городской миф. Он лет сто служил в спецназе и никогда таких не видел.

– Не вполне об этом спрашивала, но…

– Эй. Русский наезд я бы не исключал. С другой стороны…

Ну да. Не исключал бы и того, что кто-то пытается выставить это как русский наезд.

Само же место преступления тут меж тем выглядит вполне обглоданным. Вокруг желтая лента, и разметка мелом, а также брошенные пластиковые конверты для улик, сигаретные окурки и упаковки от фастфуда. Игнорируя фоновую дымку легавого лосьона после бритья, табачного дыма, желудочных выхлопов после соседних салунов, растворителей из крим-лаб, порошка для снятия отпечатков пальцев, люминола…

– Постойте, вы чуете люминол? Разве он не считается непахучим?

– Не. Оттенки карандашной стружки, гибискуса, дизтоплива номер два, майонеза…

– Извините, это уже говорит дегустатор.

– Ой…

Отфильтровывая, как бы там ни было, все эти прочие ароматы, Шноблинг выходит на орбиту вокруг того центрального факта, что здесь некогда располагался жмур, который в уникальном профессиональном смысле до сих пор здесь, что нынче проблематично из-за того, что суд-мед-Носы любят называть «посмертной маской», поскольку индолы телесного распада начинают превалировать над всеми остальными нотами, что могут здесь присутствовать. Имеются, конечно, дифференциальные способы это обойти, им учатся, посещая до странного скрытные семинары на выходных в Нью-Джёрзи, иногда у них имеется и практическая ценность, иногда все это просто нью-эйджевая белиберда восьмидесятых, от которой председательствующим там гуру оказалось трудно с удобством отойти, тем самым позволив исполненному надежд слушателю смыть еще $139.95 плюс налог в отводную трубу своих фискальных дел. Половина дозволяется ВНС, но обычно, смутно, разочаровывает.

– Подхвачу-ка, тут вот… – Шноблинг лезет в свою спортивную сумку и вытаскивает какие-то промышленной крепости пластиковые пакеты и небольшой прибор карманного размера с пластмассовой гарнитурой.

– Это что?

– Насос для взятия проб воздуха – мило, а? Работает от аккумулятора. Возьму здесь всего пару литров.

Дождавшись, пока выйдут из гостевого, сиречь грузового лифта на улицу, шумную, грязную, невинную улицу.

– Так… и что вы там унюхали?

– Ничего особо необычного, кроме… перед тем, как туда заявились УПНЙ, до дыма выстрелов, аромат, может – одеколонный, не могу идентифицировать с ходу, он продавался, может, несколько лет назад…

– Того, кто там был.

Вынырнув из мгновенья задумчивости:

– Вообще-то, мне кажется, пора сходить в библиотеку.

Что значит, как выясняется, его собственную обширную коллекцию парфюмов, многие – с краткой жизнью на рынке, некоторые перестали выпускаться еще до того, как объявились в магазинах, которую Шноблинг хранит у себя на хазе в Челси, где Максин первым делом замечает глянцевый черный инструмент, сидящий в зарядном устройстве среди некоторого количества театрально преувеличенных папоротников, что могли тут мутировать из-за аппарата в самой их середке, тот гудит в далеко не одной тональности, тут и там светятся и мигают красные и зеленые светодиоды, у него пистолетная рукоятка под стать Клинту Иствуду и длинный выпускной конус. Тварь, затаившаяся в листве джунглей, пялится на нее.

– Это «назер», – знакомит их Шноблинг, – он же – обонятельный лазер. – После чего перейдя к объяснению, что к запахам можно относиться так, словно у них есть периодические формы волн, как у звука или света. Повседневный человеческий нос воспринимает все запахи кашей, как глаз – частоты некогерентного света. – А этот вот «назер» способен разделять запахи на компоненты их «нот», изолировать каждую и ставить в фазу, отчего они «когерируют», а затем, если нужно – усиливать.

Несколько смахивает на Западное побережье, хотя сам предмет выглядит довольно устрашающе.

– Это оружие? оно… оно опасно?

– В том же смысле, – предполагает Шноблинг, – в каком чистое эфирное розовое масло, если его понюхать, превратит ваш мозг в красное «Джелл-О». Без необходимости лучше, конечно, с «назером» не играться.

– А вы, типа, можете поставить его на «Оглушить»?

– Если мне вообще придется им пользоваться, будет значить, что я допустил ошибку. – Он подходит к шкафчику с застекленным передом, где полно флаконов и пульверизаторов, заказных и фабричных. – Аромат этот – не из тех, что определишь сразу, не столько свежее мыло, сколько бактерицид. Не столько табак, сколько выдохшиеся сигаретные окурки. Возможно, немного цибетина, но это не «Курос». А также нечеловеческая моча. – Максин в этом узнает скороговорку фокусника. Шноблинг открывает одну дверцу шкафчика и вынимает четырехунцевый пузырек спрея, держит его примерно в футе от носа и, не нажимая на поршень, вроде бы слегка вдыхает. – Уого-го. Да, это оно. Смотрите.

– «9:30», – читает Максин на этикетке. – «Мужской одеколон». Постойте, это что, «Клуб 9:30» в О.К.?

– Он самый, только его больше нет по прежнему адресу на Ф-стрит, где он располагался, когда эта штука продавалась, еще в конце восьмидесятых примерно.

– Довольно давно. Должно быть, это последний флакон в городе.

– Никогда не знаешь точно. Даже с такими примерами, как этот, что появляются и пропадают, до сих пор могут оставаться где-то тысячи галлонов, в оригинальной упаковке, только и ждут, когда их отыщут коллекционеры запахов, ностальгисты, в данном случае – неприспособившиеся панк-рокеры, да и психов не стоит исключать. Первоначального производителя кто-то купил, и «9:30», если мне правильно помнится, после этого перелицензировали. Поэтому нам с хорошей точностью остается только вторичный рынок, скидочные заведения, реклама в специзданиях, «эБей».

– Насколько это важно?

– Меня тут беспокоит хронология – слишком близко к дыму выстрелов, чтобы не участвовать в происходившем. Если они к этому привлекли Суеслова Сойка Московица, то он ухватил связь, а значит, про это уже знают все в УПНЙ, включая парковочных счетчиков. Сойк – ведущий судебно-медицинский Нос, только не всегда понимает, как профессионально делиться информацией.

– Значит… парень, этим надушившийся…

– Не исключайте женщину, которая могла быть в тесном контакте с таким мужчиной. Когда-нибудь появятся поисковые машины, в которые можно будет просто пшикнуть чем-нибудь и – voilà, некуда бежать, негде прятаться, вся история окажется на экране, не успеешь в затылке почесать от изумления. А пока что – лишь сообщество Носов. Тема для анекдотов. Я поспрашиваю.

Вот наступает миг неловкого молчания. У Шноблинга по-прежнему эрекция, словно там у него техника, к которой он потерял руководство пользователя и сомневается в применении. Максин и сама в раздрае. Похоже, происходит такое, о чем ей никто не сообщает. Мгновение, каким бы уж ни было, минует, и не успевает она опомниться, как снова оказывается у себя в конторе. Ну что ж, как замечает Скарлетт О’Хара в конце фильма…

Ей снится, что она одна на верхнем этаже «Дезэрета», у бассейна. Под неестественно гладкой поверхностью, видимый сквозь оптически идеальную воду, почти как запоздалая мысль о тревожной пустоте пространства, труп белого мужчины в костюме и галстуке вытянулся лицом вверх во весь рост на дне, словно решил отдохнуть от послежизненных дел, перекатывается, в каком-то зловещем полусне, с одного бока на другой. Это Лестер Трюхс – и это не он. Когда она перегибается через бортик разглядеть получше, глаза у него открываются, и он ее узнает. Ему не нужно подниматься на поверхность, чтобы говорить, она его слышит из-под воды.

– Азраил, – вот что он говорит, затем еще раз, настойчивее.

– Кот Гаргамеля? – уточняет Максин, – типа в Смурфах?

Нет, и разочарование на лице Лестера / не-Лестера сообщает ей, что могла б и сама догадаться. Во внебиблейской еврейской традиции, как ей отлично известно, Азраил – ангел смерти. Да и в исламе вообще-то… И на коротко она снова оказывается в коридоре, в охраняемом таинственном тоннеле Гейбриэла Мроза в Монтоке. Зачем? интересно было бы в этом вопросе разобраться, вот только Джулиани, в своем безустанном стремлении к качественной инфраструктуре, вынудил не один, а несколько отбойных молотков завестись задолго до начала рабочего дня, прикинув, что налогоплательщики не станут возражать против лишних сверхурочных, и все послания искажены, фрагментированы, утрачены.

19

Тем временем Хайди, вернувшись с «Комик-Кона» в Сан-Диего, голова все еще бурлит супергероями, монстрами, колдунами и зомби, принимает у себя детективов из УПНЙ, разбирающихся в адресных книжках ее старого экс-жениха Эвана Штрубеля, которому недавно выкатили обвинения в несанкционированном взломе компьютеров с отягчающими, в связи с федеральной инсайдерской жалобой. Первая мысль у Хайди: Я у него по-прежнему в «Ролодексе»?

– У вас с ним была романтическая связь?

– Не романтическая. Может, барочная. Много лет назад.

– До или после того, как он женился?

– Я думала, ребята, вы из участка, не из Отдела Адюльтеров.

– Фу-ты, какие мы, – кажется Плохому Копу.

– Ага, а также ну-ты, – рявкает в ответ Хайди. – Вам-то что, Ваше Преосвященство?

– Просто пытаемся выстроить хронологию, – успокаивает Хороший Коп. – Чем вам удобно будет поделиться, Хайди, все сойдет.

– Поделиться, ё, Херальдо, я думала, вас уже сняли с эфира.

Тип-того, вроде полицейского гандбола.

Когда они уже собрались уходить, Хайди обнаруживает, что Плохой Коп странно ей сияет.

– О, и Хайди…

– Да, детектив… – сделав вид, будто роется в памяти, – Ноццоли.

– Те кино пятидесятых про девчонок? Вы их когда-нибудь смотрите?

– Время от времени по киноканалу, – Хайди отчего-то не способна не похлопать ресницами, – ну да, наверное, а кто спрашивает?

– На следующей неделе в «Анжелике» фестиваль Дагласа Сёрка, и если вам интересно, может, сначала кофейку тяпнем, или…

– Извините меня. Вы что же, меня приглашаете…

– Если вы не «замужем», конечно.

– О, в наши дни замужним женщинам разрешают пить кофе, это даже в добрачных договорах записано.

– Хайди, – Максин, услышав это, вздыхает, как обычно, – отчаявшаяся, нерефлексирующая Хайди, этот детектив Ноццоли, он, э, он сам-то женат?

– Ты такой заскорузлый циник вселенной! – восклицает Хайди. – Если б это был Джордж Клуни, ты бы все равно нашла к чему придраться!

– Невинный вопрос, чего.

– Мы сходили посмотрели «Письмена на ветру» (1956), – Хайди продолжает так, будто у нее звезды в глазах зажигаются от воспоминаний, – и как только на экране появлялась Дороти Мэлоун? У Кармине возникал стояк. Большой.

– Не рассказывай – старый номер пенис-в-коробке-попкорна. Исключительно ради духа пятидесятых.

– Макси, безнадежно-Уэст-Сайдская либералка Макси, если б ты только знала, чего тебе недостается с этими защитниками правопорядка. Поверь мне, попадется тебе коп – никогда не скажешь «стоп».

– Да, но скажи мне, Хайди, что стало с твоей одержимостью Арнолдом Вослу из «Мумии» и «Мумия возвращается» и как же те интервью, что ты пытаешься с ним через его контору устроить…

– Зависть, – предполагает Хайди, – так часто больше ничего не стоит между некоторыми из нас и печальной, пустой жизнью.

Сегодня Максин почти наполовину одолела свою папку с меню навынос, когда Хайди суется к ней с последней серией продолжающейся драмы с сумочкой. Пережив личностный кризис, навлеченный на нее моделью «Коуч», заставлявшей наблюдателей, внимательных к означающим сумок, ошибочно принимать ее за азиатку разных сортов, она нынче глубоко погрузилась в базовые принцессины учения, склониться ли ей к шикарному образу с «Лоншамом», например, и жить с тем, что в ней никогда ничего не удастся найти, или же пошлепать еще в поисках более подразделенной на отсеки модели и принять легкий упадок в своем рейтинге хиповости.

– Но теперь это уже в прошлом: Кармине, боженька его благослови, все это решил.

– Кармине, он… что, какой-то… сумочный фетишист, Хайди?

– Нет, но этот мужчина обращает внимание. Смотри, прикинь, что он мне купил. – Максин наблюдает недорогую на вид крупную сумку с каким-то осенним набитым рисунком, с сердечком золотого оттенка на ней. – Осень и зима, правильно? Теперь смотри. – Хайди сует внутрь руку и выворачивает все это наизнанку, выставляя напоказ совершенно другую сумку, светлую и цветистую. – Весна и лето! она конвертируется! получаешь двушку, видишь?

– Как изобретательно. Биполярная сумка.

– Ну и потом, конечно, это еще и часть живой истории. – В одном уголке Максин читает? «СДЕЛАНО СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ВАС МОНИКОЙ».

– Это для меня новинка, если только… ох. Нет, Хайди, погоди. «Моника». Он это не в – не в «Бенделе» покупал?

– Ага, прямо из фургона – это сама Дородная Перечница. Ты соображаешь, сколько через пару лет это принесет на «эБэе»?

– Оригинал Моники Левински. Решение непростое, но я бы предпочла ошибиться на стороне хорошего вкуса – это неподвластно времени.

– И кому знать лучше, как не тебе, Макси, сколько уж сезонов встретила и проводила.

– О но разумеется это намек, не так ли, Кармине намекает на особенный акт, дай-ка подумать, что ж это может быть, нечто такое, чего б тебе не особенно хотелось выполнять…

Сумочка довольно легковесная, но Хайди делает все от себя зависящее, чтобы многозначительно атаковать ею Максин. Некоторое время они с воплями гоняются друг за дружкой по квартире, после чего решают сделать перерыв на ужин и заказать из «Счастливой Жизни Нин Ся», чье меню навынос вечно подсовывают всем под задние двери.

Хайди щурится на варианты.

– У них есть меню на завтрак? «Сычуаньские Мюсли Долгий Марш»? «Коктейль Долголетия Волшебные Годжи»? что, простите меня, за хуйня?

Явившийся доставщик оказывается не китайцем, а латиносом, отчего Хайди еще больше запутывается.

– Seguro usted tiene el correcto apartmento?[80] Мы ждали китайской доставки? Едонде китаёзо?

Распаковывая пакеты, они не помнят, что и половину этого заказывали.

– На, попробуй, – передавая Хайди сомнительную породу чего-то в кляре.

– Странно… экзотический взрыв вкуса… Это… мясо? Какое, по-твоему?

Сделав вид, что смотрит в меню:

– Я просто сказала «Бенджи в кляре»? звучало интригующе, поэтому…

– Собака! – Хайди, вскочив и кинувшись к раковине выплюнуть что может. – О боже! Эти люди там едят собак! И ты это заказала, как ты могла? Ты что, кино не смотрела? Что же у тебя за детство – Ааааххх!

Максин жмет плечами.

– Тебе помочь вызвать рвоту или сама нормально вспомнишь, как это?

«Пьяный Кальмар Двенадцати Вкусов» несколько пересушен. Они удовольствуются тем, что бросают кусочки с разной высоты себе в тарелки – посмотреть, насколько высоко будет отскакивать. «Энергичный Сюрприз Зеленый Нефрит» расфасовывается по пластиковым контейнерам, прессованным в форме нефритовых шкатулок Династии Цин.

– Сюрприз, – Хайди нервно, – сушеная голова внутри. – Выясняется, это преимущественно брокколи. А вот «Вегетарианское Комбо Банда Четырех», напротив, изысканно, хоть и загадочно. Все, кто его ест в физическом ресторане «Нин Ся» и достаточно импульсивен, чтобы спросить, из чего оно состоит, в ответ получит лишь пылкий взгляд. Гаданья китайских печений-гаданий – еще большая китайская грамота.

– «Он не тот, чем кажется», – читает Хайди.

– Кармине, очевидно. Ох, Хайди.

– Я тебя умоляю. Это печенье-гаданье, Макси.

Максин с треском разламывает свое.

– «Даже бык в душе своей может таить насилие». Что?

– Хорст, очевидно.

– Не. Может быть кто угодно.

– Хорст никогда не… оскорблял тебя действием, или что-то?..

– Хорст? голубок. Ну, может, только раз, когда он начал меня душить…

– Он что?

– О? он тебе никогда об этом не рассказывал.

– Хорст действительно…

– Скажем так, Хайди, – он обхватил мою шею руками и начал сдавливать? Как ты это назовешь?

– Что произошло?

– О, показывали матч, он отвлекся, Бретт Фарв или кто-то что-то сделал, не знаю, в общем, он расслабил хватку, сходил к холодильнику, взял пива. Банку «Легкого Бада», по-моему. Мы и дальше спорили, разумеется.

– Ух ты, прямо на волосок.

– Да нет вообще-то. Я всю жизнь зависела от доброты первого встречного душителя. – Быстрый парадидл палочками для еды на голове у Хайди.

Детектив Кармине Ноццоли, с доступом к федеральной базе данных преступности, оказывается неожиданно покладистым источником, позволяя Максин, к примеру, быстро пробежаться по оптоволоконному торговцу, этому мол-челу Талит. На первый взгляд Чэзз Лярдей – средний подонок откуда-то из США, приехал в ГНЙ делать состояние, вынырнув из безмолвной бурлящей чашки Петри Войны в Заливе, где кто знает, сколько приоров местного уровня, полная директория злодеяний, довольно скоро перерастающих в жалобы по Титулу 18, включая телемаркетинговые вымогательства посредством факс-машин, сговором с целью создания неверного представления о модернизированных картриджах с тонером, плюс история перевозок игральных автоматов через границы штатов туда, где они не обязательно легальны, и рассекания взад-вперед по проселкам самой сердцевины захолустья, впаривая бутлеги инфракрасных стробоскопов, способных менять красные огни светофоров на зеленые для всяких пропойц и разнообразных малолетних правонарушителей, кому не нравится просто так тормозить, все это по указанию якобы «Дикси-Мафии», привольной конфедерации бывших зэ-ка и прочих бяк в полном автоматическом режиме, из коих лишь очень немногие знают друг друга или даже друг другу нравятся.

Кармине лишь качает головой.

– Мафиозные расклады я еще могу понять, крепкое уважение к семье – но эти старые добрые мальчонки, какой скандал.

– А этот Чэзз сидел?

– Лишь по паре обвинений помельче, срока в окружной тюрьме, жена шерифа приносит ему кастрюльки, тип-того, но по всем крупным – гулял. Похоже, за ним какие-то ресурсы. И тогда, и сейчас.

Миссис Плибблер, адская учительница театрального искусства в старших классах, еще раз должна Максин вызвать тебя, дух-хранитель полиции по борьбе с мошенничеством, как аккредитованной, так и нет.

– О, здрасьте, я звоню из «хэшеварзов»? Это мистер Лярдей?

– У вас, ребята, нет эт’во номера.

– У гу, меня зовут Хитер, из Юридического? Пытаюсь разобраться с одной-двумя деталями кое-каких договоренностей, существующих у вас с ревизором нашей компании, миссис Мроз?

– Миззис Мроз. – Пауза. Прозанимавшись какое-то время борьбой с мошенничествами, научаешься читать телефонные молчания. Они бывают разной длительности и глубины, комнатной атмосферы и передних кромок импульсной атаки. Это конкретное сообщает Максин: Чэззу известно, что ему не стоило выпаливать то, что он сейчас выпалил.

– Извините меня, эта информация неверна? Вы имеете в виду, что договоренности существуют с мистером Мрозом?

– Дорогуша, ты либо не в теме, либо из эть’х ебаных блогеров с их страницей сплетен, как бы оно ни было, имей в виду, на эт’м аппарате следящее устройство, мы знаем, кто ты и где ты, и наши люди тут же придут за тобой. А теперь приятного тебе дня, слышь меня? – Он вешает трубку, и когда она перенабирает номер, ответа нет.

Удачи ему с этими базарами из легавых сериалов, но важнее, что́ у нас с Талит, насколько невинным участником она может во всем этом быть? Если она вляпалась, насколько глубоко? И это невинность чистая или невинность глупая?

С учетом вероятного здешнего уровня коррупции, Гейбриэл Мроз может знать все про ма’нькое nidito[81] этих пташек-неразлучников в Восточном Харлеме, может, даже аренду отстегивает. Что еще? К тому же использовал Талит как мула для тайного перемещения денег в «Темнолинейные решения»? Но отчего ж так тайно-то, вот ей-бо? Слишком много вопросов, никаких теорий. Максин мельком видит себя в зеркале. Челюсть у нее в данный момент не отпала, но запросто может. Как мог бы это диагностировать Хенни Янгмен, СЧВ-шунтирование.

Вырва меж тем вернулась из Лас-Вегаса и с «Дефкона», без ожидаемого бассейнового загара, и прямо удивляет Максин своей, как это называется, сдержанностью? озабоченностью? странностью? Будто в Вегасе что-то произошло, но там не осталось, какой-то зловещий перелив, вроде как инопланетная ДНК зайцем незаметно доехала на планету Земля, творить здесь свои проказы не спеша, как пожелает.

Фиона еще в лагере, работает над «Квака»-экранизацией «Звуков музыки» (1965). Они с ее командой будут играть фашистов.

– Должно быть, ты по ней скучаешь.

– Конечно скучаю, – немножко чересчур быстро.

Максин складывает брови в асимметрию «я-что-то-не-так-сказала?».

– Уж лучше, что ее сейчас здесь нет, птушто вот прямщас тут начинается дурдом, все хотят себе ПодБытие, за парнями в Вегасе начали серьезно ухлестывать, один за другим, АНБ, Моссад, посредники террористов, «Майкрософт», «Эппл», стартапы, которых через год уже не будет, старые деньги, новые деньги, в кого ни ткни.

Поскольку Максин об этом думала, тыкает вот во что:

– «Хэшеварзы» тоже, думается.

– Ессессно. Мы там такие с Дастином, пара невинных туристов, гуляем по «Цезарю», как вдруг у буфетного стола шныряет Гейбриэл Мроз с атташе-кейсом, набитым лоббировочным материалом.

– Мроз был на «Дефконе»?

– На Брифинге Черных Шляп, что-то вроде конференции по безопасности, которую они проводят каждый год за неделю до «Дефкона», казиношный отель набит такими парнями, что и лампочку хакнуть готовы, там корпоративные копы, гении криптографии, нюхачи и дымокуры, дизайнеры, обратные проектировщики, пиджи с телесетей, все, кому есть что продать.

Они сейчас в Трайбеке, случайная встреча на перекрестке.

– Пошли, возьмем кофе со льдом.

Вырва начинает было глядеть на часы, подавляет жест.

– Само собой.

Находят место и ныряют в благословенное К/В[82]. Что-то астрологическое имеет место, Юпитер, планета денег, в Рыбах, знаке всего скользкого.

– Понима-ашь… – вздыхает Вырва, будто это крутейший облом на свете. – Есть шанс каких-то денег.

Ойй.

– А раньше не было?

– Вот честно, не по барабану ли, кому достанется владеть этим осточертевшим исходным кодом? Не то чтоб у него сознание было, у ПодБытия, оно просто есть, юзеры там могут быть кем угодно, никакой нравственной анкеты, нитчё? тут все сплошь только про деньги. У кого сколько в итоге окажется?

– Вот только в моем бизнесе, – Максин мягко, – я вижу целую кучу невинных людей, которые заключают эти сделки с силами сатаны, за деньги сильно вне масштаба по сравнению с тем, к чему привыкли, и там есть такая точка, когда все на них накатывается, и они под этим тонут, а иногда потом и не выплывают.

Но Вырва уже далеко, снаружи летняя улица, над Джёрзи громоздятся кучевые облака, ломит час пик, до всего оттуда, где она, версты немереные, болбочет каким-то ПодБытием неделимого, неразделенного и несовместного нутра, след ее кликов исчезает за ней, как отпечатки ног в воздухе, как неуслышанный добрый совет, поэтому Максин предполагает, придется оставить, чем бы оно ни было, что бы ни было наконец в соглашении об основных условиях.

20

С милостивой помощью, как всегда, детектива Ноццоли, Максин раздобыла фотографию с водительских прав Эрика Джеффри Дальполя, и та, вместе с кратким списком от Реджа тех мест, где Эрика можно скорее всего найти, отправляет ее через душный августовский вечер в Куинз, в стрип-клуб под названием «Joie[83] de Выдр». Располагается он на отрезке подсобной дороги рядом с ЛАСА, его неоновая вывеска изображает похотливо очеловеченную выдру в беретике, которая поочередно подмигивает извивающейся стриптизерше разными глазами.

– Здрасьте, мне велели найти Стю Гоца?

– Сзади.

Она рассчитывала на гримерку из какого-то киномюзикла? А находит нечто вроде мимоходом усовершенствованного дамского туалета, с перегородками между кабинками, тип-того – некоторые, ты глянь-ка, со сверкучими звездами, лентой приклеенными к дверям, – намусорено алкогольными пинтами, косяками курибельными и проворными, использованным «клинексом», в этом съемочная площадка Винсенте Минелли не узнается.

Стю Гоц сидит у себя в кабинете, с сигаретой в одной руке и картонным стаканчиком чего-то двусмысленного в другой. Вскоре сигарета окажется в стаканчике. Он пробегает по ней длительным О-В[84].

– Хотите прослушивание, вечера МЯБВ[85] по вторникам, тогда и приходите.

– По вторникам у меня Тапперуэрная вечеринка.

Затягиваясь глубокомысленным оскалом.

– Опять же, если вам не терпится попробовать прямо сейчас…

– Скорее расследование, зачем я тут? Мне нужно найти одного из ваших постоянных клиентов.

– Постойте, вы что, коп?

– Не вполне, скорее бухгалтер?

– Ну, не давайте нашей семейной атмосфере себя одурачить и не подумайте, что я их всех знаю по именам. Я то есть знаю, но для меня это, типа, одно имя? Лузер?

– Ух ты. Ну и мнение у вас о клиентской базе.

– Уволенные гики, которым удобней, надеюсь, я вас не оскорблю, дрочить перед ширмой, нежели что-то в реале? Простите, если во мне к ним не больше сочувствия. Прошу вас, валяйте, смотрите сами, найдите себе прикид, вы что? номер 2, наверно? Не волнуйтесь, что-то верняк подойдет.

Так, Максин 2-м размером была в последний раз, еще когда 2 на самом деле значила 2, а не нынешнее определение, кое в коммерческих целях может достигать значения, ранее известного как 16. И дальше. К своей чести, она не выпаливает благодарность за любезность, а, пожав плечами, принимается рыться в содержимом битого гардероба у стены, куда напханы чьи-то представления о гламурном белье, наряды, вызывающие субкультурный интерес, – монахини, школьницы, принцессы-воительницы – и шпильки, всякая пара еще, нельзя не сказать, соблазнительнее предыдущей, не вполне дизайнерская обувь, может, скорее в диапазоне «Платименьше», от таких туфель ортопеды начинают грезить о «феррари» и частных уроках гольфа от Тигра Вудза.

Она останавливается на платформах неоновой аквы, плюс леопардовые трико-танги в тон и чулки по бедро. То, что надо, вот только…

– Э, мистер Гоц?

– Химчищено и продезинфицировано, дорогая моя, под личную гарантию. – Отчего-то не успокоившись, не сняв колготок, она влатывается в соблазнительный прикид и после нескольких целенаправленных вдохов-выдохов выскальзывает сквозь занавес faux[86]-сваровских кристаллов в ударно кондиционированный, высокодецибельный сумрак «Жуа-де-Выдр». Вдоль стойки бара распределились две или три девушки, массируют себе киски, полуобдолбанно пялятся вдаль. Шест, похоже, не занят, и Максин направляется к нему, поскольку, как это ни странно, ей известна пара движений, благодаря спортзалу, в котором она время от времени разминается, «Тело и дышло», гораздо ниже 14-й улицы, в местности на самом краю, где танцы у пилона уже вошли в разминочный обиход, хотя тут, в Верхнем Уэст-Сайде по-прежнему расцениваются многими – ну, Хайди – как смертельно постыдные.

– Жалкая, упрямая Макси, почему бы не вложиться в вибратор, мне говорили, на рынке уже есть такие, что даже на тебя подействуют.

– Зажатая, оценочная Хайди, почему бы самой как-нибудь вечером не сходить и не попробовать с этим шестом, может, заново откроешь в себе оттяжную девчонку.

План Максин – сымпровизировать номер для вечера мамашек, а по ходу отсканировать лица, вдруг какое совпадет с водительского фото Эрика. По словам Реджа, ввиду разнообразных проблем заговора-против-Эрика – это у гиков тема, – компьютерный вундеркинд сбрил усы, присутствующие на официальной иконе, но пока оставил тот же цвет волос.

Она подчеркнуто вынимает из сумочки дозатор «Ручных протирок» и медленно, с домохозяйкиной тщательностью дезинфицирует шест, оглаживая его вверх и вниз, а меж тем окидывая застенчивым взглядом бар. Кожа у них в разливах этого флуоресцентного индигового освещения передает одинаковый мертвенный оттенок, словно перманентно заляпана слишком сильной катодной радиацией.

Заботливо Стю Гоц, или еще кто, поставил кассету для мамашкиного вечера, на которой намешано много классического диско, плюс треки от «У2», «Пушек-с-Розами», «Путешествия». И, дабы подольститься к этой публике, – слишком много Моби, на вкус Максин, разве что кроме «Вот когда я тянусь к револьверу».

У Максин никогда не было того, что можно назвать Громадными Сиськами, хотя здешние знатоки, похоже, не против, лишь бы Сиськи Голые. Единственная часть тела, куда они не станут пялиться, – ее глаза. Этот Мужской Взгляд, о котором она слышит со старших классов, не скоро пересечется со своим женским аналогом.

По ходу танцевального номера, где-то между ванильной и вишневой рябью, включая захваты ног в коробочку, спиральный спуск, сношение пилона вверх тормашками, тип-того, Максин замечает этого субъекта на отдаленном изгибе барной стойки, пьет, можно сказать, непреклонно то, что впоследствии окажется «Ягермайстером» и «151» через соломинку цвета «Дей-Гло» из кружки дежурного магазина, которую принес с собой, и не являет при этом никаких признаков алкогольного отравления, что может означать либо неестественный иммунитет, либо недостижимое отчаяние. Она волнообразно придвигается поближе, чтобы лучше рассмотреть, и поди ж ты, это он и есть, Эрик Джеффри Дальполь, юбер-гик, похожий, за исключением голой верхней губы и новоприобретенной душевной кляксы под нижней, на собственную удостоверительную фотографию. На нем погрузочные штаны с камуфляжной набивкой, чье цветовое решение предназначено для зоны боевых действий где-то очень далеко, если вообще не на другой планете, и футболка, объявляющая гельветикой «<P>РЕАЛЬНЫЕ ГИКИ ПОЛЬЗУЮТСЯ КОМАНДНОЙ СТРОКОЙ</P>», а аксессуаризован он Бэт-поясом, позвякивающим, как браслет с амулетами, пультами для телевизора, стерео и воздушного кондиционера, плюс лазерной указкой, пейджером, бутылочной открывашкой, устройством для зачистки проводов, вольтметром, фокусировочной лупой, все до того крошечное, что законно задумаешься, насколько оно функционально.

Примерно тут начинается «Баночный жар» «Джэмирокуэя», чьей басовой партии Максин так и не нашла способа противиться, и, впав в некий пост-дисковый обморок, она временно забывает, зачем она тут, презревает шест и сдается чистому танцу, а к тому времени, когда музыка плавно перетекает в «Космическую девушку», она уже сидит на корточках на барной стойке перед Эриком, которого, судя по всему, больше завораживают ее поблескивающие аква-туфли, нежели что-то иное, и не сходит с места, покуда пленка не заканчивается и все не делают себе перерыв, после чего соскальзывает по стойке на барный табурет с ним рядом.

– У меня однерки кончились, – начинает он.

– Миленький, это у тебя хандра НАСДАК[87], мы все приняли ванну, отстой это, но, может, ты мне окажешь услугу, я тут новенькая, а ты, похоже, полупостоянщик, так не подскажешь мне, где в этом заведении Шампанский Салон?

– Двадцатки у меня тоже кончились.

– Никаких обязательств.

– Дальше вы скажете: «Но постой-ка!» – Он недоуменно смотрит какое-то время в свой смертоносный напиток, как будто ждет, что решение его личной проблемы всплывет к нему отпечатанным на одной грани додекаэдра, затем, медленно качнувшись, осторожно поднимается. – Я в туалет, пошли, это по пути.

Он ведет ее вглубь и вниз лестничного пролета. Освещение все дальше и дальше дрейфует к красному концу спектра. Снизу сочатся романтические струнные аранжировки, которые, как считала Максин, отправили на пенсию еще в семидесятых, сегодня вечером они заманчивы не больше, чем тогда.

– Я буду внутри, если захочешь поговорить. Безгонорарно. Честно.

Шампанский Салон уютен в масштабе, скорее – Подсобка Безумного Пса. Видеоэкраны, некоторые показывают только шум, на других мелькают порнопленки на винтажном «Кодахроме» с низким разрешением, там и сям установлены по стенам на кронштейнах. За столиками в одиночестве сидят девушки, у них перекуры. Другие оседлали клиентов в испакощенных велюровых тенях «кабинок уединения» в глубине. Здесь миниатюрный бар с парой полок бутылок, чьи этикетки Максин с ходу не распознаёт.

– Ты новенькая, – замечает бармен с личиком модной куклы, бойким голосом, что как-то противоречит напученному комплекту усовершенствованных губ, из коих он раздается. – Добро пожаловать в небеса гиков. Один мохито за счет заведения, а дальше сама.

– Полное разоблачение, – грит Максин, – я гражданская, думала сегодня вечер МЯБВ, наверно, перепутала.

– Клиента привела?

– Да племянник соседки, попросила за ним приглядеть. Приличный парнишка, по сути, может, только слишком подолгу в интернете.

В который момент Эрик просовывает голову сквозь бисерный полог.

– Ох нет, только не этот, не-а, этого на пинках вынесли, эй, уродоид, мне опять сюда вызвать Порфирио, чтоб показал тебе, где тут тротуар?

– Все ништяк, – Максин с улыбкой, пожимая плечами и выскальзывая за дверь. – Все хорошо.

– Мудачье, – бормочет Эрик, – что я могу сделать, если мне ноги нравятся?

– Ты где живешь? Я тебя провожу.

– На Манхэттене, в центре.

– Пойдем, за тачку раскошелюсь. Давай только сбегаю переоденусь.

– Я снаружи подожду.

– Что это у вас с Ножничком, – желает знать Стю Гоц, когда она снова годна к эксплуатации на дорогах общего пользования. – Приятную же вы компанию водите.

– О, это по делу.

– Кстати, о деле – по состоянию на сейчас мы с радостью предложим вам контракт на месяц, при одном условии, что вы прослушаете наш Семинар по Вводному Профилированию, где вас познакомят с различными видами техно-подонков и психосоциальных отщепенцев, которые, как ни печально это признавать, имеют склонность быть представленными среди нашей клиентуры в чрезмерном изобилии.

Она берет его визитку, которая может однажды пригодиться, хотя ни он, ни она пока ясно не видят, как именно.

Эрик живет в студии на пятом этаже, без лифта, в Лоисайде, бездверная ванная втиснута в один угол, в другом – микроволновка, кофеварка и миниатюрная раковина. Повсюду беспорядочно расставлены картонные коробки из-под вина с личными пожитками, а бо́льшая часть ограниченного полового пространства замусорена нестираным бельем, контейнерами из-под выносной китайской еды и картонками от пиццы, пустыми бутылками от «Смирнофф-Лед», старыми номерами «Тяжелого металла», «Максима» и «Ежеквартальника анальных нимфеток», каталогами женской обуви, дисками с пакетами для разработки ПО, игровыми контроллерами и картриджами для «Волкенштейна», «ДУМА» и прочих. С избранных участков потолка слущивается краска, а окна обработаны преимущественно уличной копотью. Эрик отыскивает сигаретный окурок чуть длиннее других в кроссовке, что у него за пепельницу, и зажигает его, затем его мотает в сторону электрической кофераздачи, где он начисляет себе немного холодной жижи дневной выдержки в кружку с каким-то прямоугольным силуэтом на ней и словами «СТИЛИ ОФИГЕННЫ», выбегающими за рамку.

– Ой. Хотите?

Они взрывают косяк, Эрику на полу хорошо.

– Теперь, – голосом, как она надеется, достаточной твердости, – про эту ситуацию с ногами.

– Вот, давайте вам только туфли снимем, не беспокойтесь. С полом вам взаимодействовать не надо, можете на меня их поставить.

– И я так думаю.

Давненько уже, от слова никогда, стопы ее не удостаивались такого внимания. Ее на миг захлестывает паника, непонимание, это со мной что-то не так, если я это позволяю? Эрик, со сверхчувственной ухмылкой, смотрит на нее снизу и кивает.

– Ну да, точно.

Ноги ее, похоже, отдыхают у него в подоле, и она не может не заметить, что у него этот, ну, в общем, стояк. Вынут из штанов и меж ее стоп вообще-то, и как бы движется туда-сюда… Не то чтоб такое с нею бывало часто, отчего, быть может, она и начинает теперь робко исследовать, какой там есть ножной эквивалент у слова ласкать, «носкать», наверное, возбужденный орган, пальцы у нее всегда были до того хваткими, что она могла подбирать ногой чулки, ключи и разбросанную мелочь, а подошвы сейчас, из-за каннабиса, что ли? вдруг необъяснимо сенсибилизированы, особенно пятки изнутри, что, как ей говорили рефлексологи, напрямую соединено с ее маткой… она проскальзывает полированными пальцами одной ноги ему под яйца, а подушечками пальцев на другой принимается оглаживать ему пенис, меняет ноги через некоторое время, просто посмотреть, что получится, все чисто из экспериментального любопытства, конечно…

– Эрик, что это, ты что, взял… и кончил, мне на ногу?

– Эм, да? ну, не вполне, птушто на мне кондом?

– Тебя что беспокоит, грибки?

– Не обижайтесь, мне просто кондомы нравятся, я иногда его надеваю, просто чтобы на мне был, понимаете?

– ОК… – Максин быстро взглядывает на его елду, и линзы ее выворачиваются наизнанку и улетают через всю комнату. – Эрик, ты меня извини, но это какая-то отвратительная кожная инфекция?

– Это? а, это дизайнерский кондом, из «Троянской» Коллекции Абстрактных Экспрессионистов, по-моему, вот… – Он стягивает и машет им ей.

– Не стоит, не стоит.

– Вам было норм?

Ах какой душечка. Ну? Норм или нет? Она изгибает шею и улыбается, есть надежда, не слишком ситкомично.

– Вы это нечасто делаете.

– Не так уж и часто, как всегда грит Папаша Боебакс… – Теперь у него на лице это внимательное выражение пацана-на-свиданке. Так, Максин не будь всю жизнь шмуком: – Послушай, Эрик. Тотальная честность, ОК? – Она рассказывает ему об их договоренности с Реджем.

– Что? Так вы пришли в этот стриптиз намеренно, искать меня? Эгей, Редж, спасибо, кореш. Он чего – он меня проверяет?

– Не парься, просто считай меня версией тебя из приличного мира, понимаешь, что я хочу сказать. Это тебе быть изгоем, приключения в ПодСетье, кому из нас, по-твоему, прикольнее?

– Еще бы. – Он мечет в нее быстрый взглядик – она за ним наблюдала, иначе б не заметила. – Раз думаете, это по приколу, так, может, мне вас туда как-нибудь сводить надо. Показать, что там и как.

– ОК. Забились.

– Правда?

– Может оказаться романтично.

– По большей части не, все довольно в лоб, директории, куда надо заходить и делать там поиск ручками, потому что ни один ползун этого не умеет, туда никакие линки не ведут. Время от времени бывает жутко, дрянь, которую кто-нибудь, вроде «хэшеварзов» не хочет никому показывать. Или сайты, где ссылки погнили, после банкротства, на которые всем уже насрать…

Предполагается, что ПодСетье – преимущественно устарелые сайты и битые ссылки, нескончаемая мусорная свалка. Как в «Мумии» (1999), искатели приключений когда-нибудь сюда явятся, раскопают реликвии далеких и экзотических династий.

– Но так только с виду, – по словам Эрика… – за всем этим – целая невидимая путаница ограничений, встроенных, в какие-то места пускают, в какие-то нет. Это неявный кодекс поведения, который надо выучить и следовать ему. Свалка, со своей структурой.

– Эрик… скажем, там есть такое, что мне захочется хакнуть…

– Эххх. А я-то уже подумал, вы меня полюбили за мой психосексуальный профиль. Мог бы и догадаться. История всей моей жизни.

– Ш-ш, нет, ничего подобного – сайт, про который я думаю, его там может и не быть, он из тех сайтов холодной войны, может, какая-то маргинальная фантазия, путешествия во времени, НЛО, контроль сознания…

– Пока звучит обалденно.

– Может быть шифрован по-тяжелой. Если бы мне хотелось туда проникнуть, мне бы понадобился какой-нибудь альфа-гик крипто-гений.

– Ну да, это, получается, я, но…

– Эй, я тебя найму, я легитимна, Редж подтвердит.

– Еще б не подтвердил, он же нас и свел. Должен взимать с меня маклерскую комиссию. – Держа теперь одну ее туфлю, можно сказать, с надеждою.

– Ты не собирался…

– Собирался, но если вам нужно возвращаться, я понимаю, вот, давайте я вам их просто опять надену…

– Я в смысле, они все равно немного слишком повседневные, ты не считаешь? А ты, судя по всему, скорее тяготеешь к «Маноло Бланик».

– Вообще-то есть такой чувак, Кристиан Лубутен? Пятидюймовые шпильки делает? Обалдеть.

– По-моему, я видела какие-то подделки.

– Эй, подделки, не вопрос.

– Может, в следующий раз…

– Честно?

– Нет?

Когда она добирается домой, звонит телефон. Долой его с рычага. Сколько-то предыдущих сообщений на машине, все от Хайди.

Которая прежде всего желает знать, где Максин была.

– Шмузила. Что-то важное, Хайди?

– О. Просто интересно… кто новый мужик?

– Но…

– Тебя видели на днях в китайско-доминиканской рыгаловке. Довольно пылко, сообщают, лишь друг на друга и смотрели.

– Типа, – видимо, не следовало ей выпаливать, – он из ФБР или чего-то. Хайди, это было по работе… Я это списываю на Командировки-и-Развлечения.

– Ты все на КиР списываешь, Максин, мятные леденцы, зонтики из газетных киосков, а ни я, ни Кармине вот чего понять не можем – зачем ты просишь нас так сильно тебе помогать лазить в базу данных НЦКИ[88], особенно если ты при этом встречаешься с Элиотом Нессом и кем не.

– Что мне, кстати, напоминает…

– Что, опять? Кармине, не то чтоб он жадничал, вовсе нет, хотел бы знать, не желаешь ли ты, случайно, отплатить ему за какие-то из тех услуг, что он тебе оказывал.

– Посредством?..

– Ну, к примеру, в связи с трупом в «Дезэрете» и этим мафиозо, с которым ты одновременно дейтишься?

– С кем – с Роки Тэкнезом? Он уже что у нас, подозреваемый? И ты о чем это, дейчусь?

– Ну, мы, конечно, допустили, что вы с мистером Тэкнезом… – У Хайди уже по всему голосу расползлась эта фирменная ухмылка.

Максин на минутку впадает в одно из упражнений Шона по визуализации, когда ее «беретта», буквально у нее под рукой, трансформируется в красочную калифорнийскую бабочку, преданную, как Мотра, делу мира.

– Мистер Тэкнез помогал мне с одной жалобой на растрату, без взаимного доверия тут никуда, и я сомневаюсь, что оно подразумевает стук на него властям, как ты считаешь, Хайди.

– Кармине только хочет знать, – Хайди неумолимо, – вот что, не упоминал ли когда-нибудь мистер Тэкнез своего бывшего клиента, покойного Лестера Трюхса.

– Базары ВК? Мы в это не очень лезем, извини.

– Портит послесвечение, я вполне разделяю, хотя где ты находишь время для какого-то бюрократа из О.К. на стороне…

– Может, он поинтереснее будет, чем…

– «Поинтереснее». А. – Это раздражающее стаккато «а» Хайди. – А Гитлер хорошо танцевал, у него было чудесное чувство юмора, я, блядь, просто ушам своим не верю, мы смотрим те же фильмы по «Времяжизни», там всегда находятся те, кто оказывается крысой-социопатом, штупит секретаршу, транжирит детские деньги на школьный обед, медленно отравляет невинную невесту, набрызгав ей в завтрак инсектицидом.

– Это типа… – невинно, – ты про крупяных злодеев?

– Лишь птушта я тебе когда-то впарила идею рекламы про копов? И ты ей поверила?

– Он не коп. Мы не новобрачные. Не забыла? Хайди, расслабься уже, ей-бо.

21

После целого дня блужданий по обширному бассейну шопинга в интерфейсе ЮХи-Китай-города-Трайбеки, Максин и Хайди под вечер оказываются в Восточной Деревне, где ищут бар, в котором должна петь Дрисколл с нет-ко́ровой бандой, называемой «Уравнение Чипсов Прингл», когда налетают внезапные порывы запаха, на таком расстоянии еще не насыщенные, но уже странно чистые по своему контуру, пока наша парочка идет по душным сумеркам им навстречу. Вот по кварталу, в панике вопя, театрально зажимая носы и по временам хватаясь за головы, уже бегут граждане.

– Мне кажется, я видела это кино, – грит Хайди. – Что это за запах?

Оказывается – Шноблинг Вероникл сегодня прихватил свой «назер», который фактически, похоже, применялся недавно, его усеянный светодиодами выпускной конус люто моргает. Его сопровождает небольшое подразделение корпоративной безопасности в дизайнерских робах, у каждого – наплечный шеврон в форме флакона «Шанели № 5», а поперек пробки написано «СИЛЫ БЛАГОУХАНИЯ», и на этикетке логотип с отзеркаленными C по бокам окружен парочкой «глоков».

– Облава, – объясняет Шноблинг. – Грузовик латвийского фальсификата, мы должны были осуществить закупку, но запахло керосином. – Он кивает на унылую троицу мини-мобстеров из Задвинья, полубессознательно рухнувшую в парадном. – Нормально все с ними будет, просто альдегидный шок, поймали их в главный лепесток, максимизировало довоенный нитромускус и беспримесный жасмин, верно?

– Кто угодно поступил бы так же. – А по вопросу химии, что, прошу прощения, тут вдруг происходит у Хайди со Шноблингом?

– Скажите-ка… это на вас не «Пуазон»? – Нос Шноблинга, в тусклом свете набирая медленно пульсирующее зарево.

– Как вы догадались? – с ресницами, тип-того. Достаточно раздражает, еще больше – с учетом вопроса о «Пуазоне», который давно уже назревал между Максин и Хайди, особенно – обычай Хайди надевать его для поездок в лифтах. По всему городу, иногда и много лет спустя, лифты не оправились от пребываний в них Хайди, сколь коротки бы те ни были, а некоторым даже пришлось посещать для детоксикации особые Оздоровительные Лифтовые Клиники.

– Нужно прекратить себя уже винить за это, вы были жертвой…

– Мне надо было просто закрыть перед нею двери и дефолтироваться к крыше…

Меж тем, вот подтягивается околоток плюс взрывотехнический отряд, пара неотложек и команда спецназа.

– Поди ж ты, да это никак парнишка.

– Московиц, что вас сюда привело?

– Шмузил с ребзей до «Кремовых Хрустиков», случайно перехватил это со сканера… А эт что, неужто он самый, с огонечками, этот пресловутый Ньяаазер, а?

– О… что, вот это? Не, не, просто игрушка для детишек, послушайте, – нажав на отвлекающую кнопку, активирующую звуковой чип, который начинает играть «Бэби-белугу».

– Красота, и за какого же иддиёта вы меня тогда принимаете, юный Шноблинг?

– Савантной разновидности, вероятно, а меж тем глядите, Сойк, вон целый фургон «Шанели № 5», который может заблудиться по пути в реквизиторскую, если за ним кто-нибудь не присмотрит.

– Да что вы, это ж любимый аромат моей дражайшей супруги, о как.

– Ну, в таком случае.

– Шноблинг, – Максин бы очень хотелось задержаться и поболтать, но: – случайно, не знаете в этих местах бар, называется «Водкаскрипт», мы его ищем.

– Проходил мимо, вам пару кварталов в ту сторону.

– Будем рады, если и вы с нами, – Хайди, борясь с чрезмерным рвением.

– Не знаю, сколько мы там пробудем…

– Ай, да ладно. – Грит Хайди. На ней сегодня вечером джинсы и двойка какой-то опрометчивой мандариновой пастели, вопреки, или же благодаря, чему Шноблинг зачарован.

– Ребята, мы с бумагами закончим на 57-й, лады? – грит Шноблинг.

Вот так скоренько. Думает Максин.

В «Водкаскрипте» они застают полный зал трестафар, киберготов, безработной кодировщицкой публики, окраинных жителей в вечном поиске менее пресной жизни, все они набились в крохотный экс-бар шаговой доступности без К/В и с перебором усилителей, слушают «Уравнение Чипсов Прингл». Вся банда – в нёрдовых очковых оправах и, как все остальные в зале, потеет. Лидер-гитарист играет на «Эпифон-Лес-Пол-Кастоме», а клавишник – на «Корге Ди-Дабью-8000», кроме того, там имеется язычковая личность с разнообразными язычковыми и перкуссионист с широким ассортиментом тропических инструментов. Особым гостем сегодня вечером на периодическом вокале слышна Дрисколл Сипухт. Максин раньше и вообразить себе не могла, что вселенная Дрисколл, состоящая из трехбуквенных акронимов, может включать в себя «МЧП», а тут гляньте-ка на последнее издание. Волосы подобраны и заколоты, обнажают, к удивлению Максин, эдакое приятно гексагональное личико младшей модели, глаза и губы недокрашены, подбородок решителен, как будто она собирается относиться к своей жизни всерьез. Лицо, как Максин не может не думать, вступившее в свои права…

Вот был Переулок – весь день вечеринка, а в городе мы – новички, гики на карусели, глаза покраснели, вставать на ноги нам не с руки…

Знак маячит «На Юг от Клика Раз-Два», и никто статус-кво не найдет, нёрды в миллионеров морфируют хором – мышка хвостиком только махнет… [Связка] Это было взаправду? присни- лось ли нам на обеде, с молитвой по ходу, Что-то с краю… экрана ли, мерзкий реал проскользнул и испортил погоду…

Когда все оттяги, всю дрянь, передряги И добрые вести снесло, тут всё так же кишит И от страсти дрожит ушедшей эпохе назло… Теперь я не там, в моей жизни бедлам, В этом городе вовсе не клево, Ты звони, не сдавайся, Включи все девайсы… И, может, найдешь меня, Снова…

После сета Дрисколл машет и подходит.

– Дрисколл, Хайди, а это Шноблинг.

– О, ну еще б, мужик с Гитлером, – быстрый взгляд на Максин, – как бы в теме. Как оно получилось?

– Гитлером, – Хайди свирепо ресницами, разбрасывая крошки туши, словно это поп-звезда, которая у них со Шноблингом может оказаться общей.

Ебать поехали, разражается мысленной речью Максин, ибо сама лишь недавно узнала о давней одержимости Шноблинга не столько самим Гитлером вообще, сколько еще более специфическим вопросом, а именно, чем пах Гитлер? Чем точно?

– В смысле, очевидно, как вегетарианец, как некурящий, но… какой у Гитлера был одеколон, к примеру?

– Я всегда прикидывала, что «4711», – Хайди, помедлив немного быстрее, чем сделал бы обычный человек.

Шноблинг мгновенно околдован. Такое видишь только в старых мультиках Дизни.

– Я тоже! Откуда вы…

– Просто догадка наобум, им Дж. Ф. К. пользовался, правильно? И у них обоих, mutatis mutandis[89], была одинаковая, знаете, харизма?

– Именно, а если юный Джек заимствовал одеколон у своего папы – в литературе мы часто находим модель передачи от отца к сыну, – нам известно, что старший Кеннеди восхищался Гитлером, до того даже, что достоверно мог и хотеть пахнуть, как тот, прибавьте к этому, что все до единой подлодки во флоте адмирала Дёница постоянно опрыскивались «4711», каждый рейс полные бочки его, а Дёница, больше того, Гитлер лично назвал своим преемником…

– Шноблинг, – Максин нежно и уже не впервые, – это не делает Гитлера большим любителем подлодок, к тому моменту вокруг уже не осталось никого, кому можно было доверять, да и как-то, логика тут?

Поначалу, допуская, что Шноблинг лишь вслух развивает некий тезис, Максин была не прочь спустить ему это на тормозах. Но вскоре ее начало смутно тревожить распознание, за позой здорового любопытства, прищуренного взгляда зилота. В какой-то момент он показал Максин «историческое пресс-фото», на котором Дёниц дарит Гитлеру гигантскую бутыль «4711», этикетка на ней ясно видна.

– Ух ты, – бережно, чтоб не распалять Шноблинга, – вот и говори тут о скрытой рекламе, а? Не против, если я отксерю? – Просто интуиция, но ей хотелось показать это Дрисколл.

Вызвало мгновенное глазовращение.

– Отфотошоплено. Глядите. – Дрисколл открыла свой компьютер, покликала по каким-то сайтам, вбила несколько условий поиска, вытащила фото от июля 1942 года – Дёниц и Гитлер, идентичные Шноблинговым, но просто жмут друг другу руки, и все. – У Дёница рука вытянута, нужно только согнуть ее на пару градусов, найти изображение бутылки, масштабировать его до нужного размера, вложить адмиралу в руку, оставить Гитлера на месте, и похоже, что он тянется к бутылке, видите?

– Считаете, есть смысл сказать об этом Шноблингу?

– Все зависит от того, где он раздобыл этот снимок и сколько на него истратил.

Когда Максин неробко спросила, Шноблинг как-то неловко замялся.

– Блошиные рынки… Нью-Джёрзи… знаете же, как там всегда находится нацистская сувенирка… Послушайте, здесь может быть объяснение – это все равно может оказаться подлинное фото нацистской пропаганды, верно? которое они сами изменили, для плаката или…

– Все равно вам нужно отдать его на экспертизу… Ох, Шноблинг, тут у меня кто-то на другой линии, мне нужно ответить.

Максин с тех пор старалась удерживать их беседы в профессиональных рамках. Шноблинг, правда, немного успокоился с отсылками к Гитлеру, но Максин от этого лишь нервничает. Такие неукротимые таланты, вроде нашего юбершнозза, как она поняла давным-давно в нью-йоркском студгородке Университета Плут, могут к тому ж оказаться шизиками.

Хайди, разумеется, считает, что это мило. Когда Шноблинг ускользает в туалет, она подается к Максин, пока они не соприкасаются головами, и бормочет:

– Так что, Максин, тут есть проблема?

– Ты имеешь в виду, – переключаясь в верного напарника, – как в «Птичьей собаке» Братьев Эверли, ну, насколько я знаю, Шноблинг в данный момент ничей не рябчик, а кроме того, ты браконьеришь только на женатых, не так ли, Хайди.

– Ааххх! Ты ни за что не…

– А как же Кармине, страстный, итальянец, само собой ревнивый, готовый рецепт для «назера» против «глока» в самый полдень, но?

– Мы с Кармине безумно счастливы, нет, я только о тебе думаю, Максин, моя лучшая подруга, не хочу путаться у тебя под ногами…

В кой момент Шноблинг возвращается, и показатели сахариметра опускаются до не такого тревожного уровня.

– Чарующий туалет. Нет той сложности, что в «Добро пожаловать к Джонсонам», скажем, но и тут масса историй, как старых, так и новых.

Звонок от Эксела из налоговой конторы, свежие новости про Випа Уппероса, похоже, он сбежал из-под залога и скрылся от правосудия.

– Его юные друзья тоже исчезли. Возможно, куда-то в другую сторону, а может, они до сих пор держатся кучно.

– Хотите, чтоб я вам спроворила хорошего агента по розыску должников?

– А что там искать? Уже не наша проблема. «Пышкам и Единорогам» назначили управляющего, все счета Випа заморожены, договариваются о причитающейся налоговой сумме, жена подает на развод и вот-вот получит риелторскую лицензию, счастливые концы куда ни кинь. Прошу прощенья, схожу за носовым платочком.

Максин, для которой ярлык Дяди Шалого – нечто вроде учебного пособия по контролю раздражения, час или два возится с ксероксами кассовых чеков и бухгалтерских книг Шала, прерывается, застает Шноблинга за раскопками в старых подшивках журнала «Мошенничество».

– Почему вы ничего не сказали?

– Да вы вроде заняты были. Не хотелось мешать. Просто свежие новости об этом продукте «9:30» – я связался с одной из своих коллег, мы вместе еще со времен «МВиА»[90]. Она проосмик – способна предобонять то, что еще не случилось. Иногда запах может выступать триггером. В данном случае – скорее детонатором, она сделала всего один заход на тот образец, что я ей показал, и выпала в азотистость. – Уже не первую неделю ходит в панике, одышка, беспричинно просыпается, в нее мягко, однако настойчиво тычется реверсивный силлаж, кильватерная струя из будущего. – Утверждает, будто никто из живущих на свете такого еще не нюхал, токсическое это созвучие, что она учуяла, горькое, индольное, едкое, «как иголки вдыхать», по ее выражению. Проприетарные молекулы, синтетика, сплавы, все предано катастрофическому окислению.

– Что означает что, вроде пожара?

– Возможно. У нее довольно неплохой послужной список с пожарами, включая крупные.

– И?

– Она уезжает из города. Советует всем знакомым сделать то же самое. А поскольку одеколон «9:30» связан с О.К., к О.К. она тоже на пушечный выстрел не подъедет.

– А вы как, вы остаетесь в городе?

Недопоняв:

– В эти выходные? Не собирался, но потом кое-кого встретил и передумал.

– Кое-кого.

– Вашу подругу с того вечера, ну, с «Пуазоном».

Гномик Скромник у нас.

– Хайди. Что ж, мои поздравления вашему вкусу на женщин.

– Надеюсь, это ничего между вами не осложнит.

Двойная мера взглядом, которую она за годы натренировала до полуторной, чтоб было не так заметно:

– Что. Думаете, мы с ней ввяжемся в какую-нибудь Алексис-с-Кристл-у-бассейна из-за того, кому с вами дейтиться, Шноблинг? Так вам скажу, я поступлю благородно, вернусь к своему мужу, если он меня примет.

– Вы, похоже… как-то досадуете, извините.

– Хорст должен приехать на днях, может, какое-то нетерпение – да, но не из-за вас.

– Ваш муж всегда был в кадре, я это с самого начала понимал – ну, вообще-то обонял, поэтому еще с тех пор прикладывал усилия, чтобы у нас все осталось строго по-деловому, если вдруг вы не уловили.

– Ай, Шноблинг. Надеюсь, это не причинило вам больших неудобств.

– Причинило. Но я на самом деле зашел спросить, вы ее сегодня не видели?

– Хайди? Хайди в… – Но тут ей приходится нажать на паузу. Не так ли. Примерно сейчас этично будет, ну, не предостеречь, может, просто случайно обмолвиться об одном-другом личностном прыщике Хайди. Однако Шноблинг, бедный жлоб, тут так отчаянно хочет поговорить о ней, о и какой у нее знак, и кто ее любимая группа, и, и…

Я вас умоляю.

– Вы чего от меня хотите, благословения? Думает, я тут ему ребе. А давайте я вам напишу аудиторский отчет, с этим я бы справилась.

С тоскою, хоть и отрепетированной:

– Я думаю, мы с вами дошли до того предела, к которому оно нас привело.

– Да, мы б могли стать парой, – притворно рассуждает Максин.

– А с Хайди вы не думаете – это просто «назер», да?

– Вы хотите, чтобы вас ценили независимо.

– Раз вытащишь «назер», люди тут же приходят к скоропалительным выводам. Некоторые женщины не могут устоять перед военной аналогией, хоть и весьма отдаленной. Я никогда не относился к полевому типу, в душе я вечно сижу за каким-нибудь столом. В отличие от…

– Чего?

– Проехали.

Безумно маловероятно, что он собирался упомянуть Виндуста. Безумно, верно? Но кого ж тогда еще?

22

В три часа ночи звонит телефон, во сне он кажется сиреной каких-то копов, что за нею гонятся.

– У вас нет всех улик, – бурчит она. Нащупывает аппарат и слушает.

Звуковые эффекты на другом конце предполагают незнакомство с телефоном:

– Ух, какие чумовые штуки. Эй, а теперь она у меня чего – отключится, фиггассе… – Похоже, это Эрик, который не ложился с предыдущих 3.00 ночи и намерен сейчас перемолоть и занюхтарить еще одну горсть «аддерола».

– Максин! Вы с Реджем недавно не разговаривали?

– Хмм, что?

– Его мыло, телефон, дверной звонок, все линки оборваны. Не могу его найти ни на работе, ни по мобиле. Типа везде ищу, а Реджа вдруг нет.

– Ты когда с ним последний раз связывался?

– На прошлой неделе. Мне уже волноваться?

– Он мог просто скипнуть в Сиэттл.

Эрик мычит несколько тактов темы Дарта Вейдера.

– Не считаете, это что-то другое.

– «Хэшеварзы»? они его уволили, ты же сам знаешь.

– Ну, это значит, что и меня выпнули, Редж такой высокий класс, что прислал мне шикарное выходное пособие, но знаете, чего, с тем базовым набором привилегий, которые меня впускали в «хэшеварзах» куда угодно, в последнее время чем больше меня это не касается, тем больше я не могу туда не лезть. Факт в том, я как раз собирался туда занырнуть, но подумал, что лучше вам сперва позвонить…

– Пока я сплю, спасибо.

– Ой блин, точно, вы же спите, люди, эй, я не…

– Норм. – Она выбирается из постели и шаркает к компьютеру. – Ты не против общества? Может, показал бы мне ПодСетье? У нас свиданка была назначена.

– Конечно, можете зайти в мою сеть, я вам пароли дам, проведу там…

– Сейчас кофе только поставлю…

Вот они связались и медленно спускаются из чутьсветного Манхэттена в кишащую тьму, оставляя ползающих и деловито скользящих от ссылки к ссылке по поверхностной сети червяков над головой, минуя баннеры и всплывающую рекламу, группы пользователей и самовоспроизводящиеся чаты… вниз, где можно путешествовать по кооптированным блокам адресного пространства, где кибергромилы охраняют периметры, операционные центры спамеров, видеоигры, так или иначе признанные слишком жестокими или непристойными, или же чересчур прекрасными для рынка в том виде, в каком он нынче определяется…

– Есть приятные сайты и для ноголюбов, – мимоходом комментирует Эрик. Не говоря уже о более запретных выражениях страсти, начиная с детской порнухи, а оттуда – все более токсичных.

Максин удивляет, как здесь все густонаселено, в этой подпаучьей стране. Авантюристы, паломники, публика, живущая подачками, возлюбленные в бегах, сбежавшие должники, уклонисты, бессознательные бродяги и большое количество любопытствующих антрепренёрдов, среди которых – Промомен, которого Эрик ей представляет. Аватар у него – дружелюбный гик в квадратненьких очочках, на нем бутерброд из пары олдскульных рекламных досок, где написано его имя, а также имя его соблазнительного коадъютора Сэндвичдеффки, волосы у нее буквально пылают, гифка с суетящимися многоугольниками – костер поверх субподросткового лица, как в манге.

– Реклама в ПодСетье, волна будущего, – приветствует Максин Промомен. – Штука в том, чтобы забить место сейчас, зацепиться, уже все раскочегарить, когда сюда явятся ползуны, что произойдет с минуты на минуту.

– Постойте – вы в самом деле получаете какой-то доход от рекламы на здешних сайтах?

– Пока что – оружие, наркотики, секс, билеты на «Никсов»…

– Вся эта натурально recherché[91] срань, – вставляет Сэндвичдеффка.

– Это по-прежнему край непуганых идиотов. Можно решить, что так будет длиться вечно, но колонизаторы уже на подходе. Пиджи и чайники. Из-за хребта уже играет голубоглазый соул. Есть уже с полдюжины хорошо финансируемых проектов по разработке софта ползать в ПодСетье…

– Это, – интересуется Максин, – типа «Оседлай неукротимую волну»?

– Вот только лето закончится слишком быстро, как только они доберутся сюда, все субурбанизуется быстрее, чем выговоришь «поздний капитализм». А потом все станет так же, как на мелководье. Ссылка за ссылкой, они всё подведут под контроль, чтоб было безопасно и респектабельно. На каждом углу церковь. У всех салунов лицензии. Кто еще хочет свободы – тем придется седлать коней и двигать куда-то еще.

– Если ищете скидок, – советует Сэндвичдеффка, – есть славные в районе сайтов холодной войны, но цены там разумны, вероятно, ненадолго.

– Я подниму этот вопрос на следующем правлении. А пока, наверное, просто погляжу, что тут как.

Не сказать, что раён этот внушает. Если бы в Глубокой Паутине был свой Роберт Мозес, он бы заорал: «Сносите уже!» Разломанные остатки старых военных мощностей, команды давно деактивированы, как будто башни с передатчиками для контроля призрачного движения по-прежнему стоят на изготовку где-то вдали на мысах, в мирской тьме, разъеденные, неухоженные решетки ферм все заплетены лозами и листвой линялой ядовитой зелени, задействуют забытые тактические частоты для операций, заглохших ввиду прекращения финансирования… Ракеты, предназначенные для сбивания винтовых русских бомбардировщиков, так и не размещенные, валяются обычно кусками, словно обглоданные каким-то отчаянно нищим населением, что выходит наружу лишь в глухие ночные вахты. Гигантские ламповые компьютеры с полуакровыми опорными поверхностями, выпотрошенные, сплошь пустые розетки и разметанные провода. Замусоренные оперативные штабы, пластиковая деталировка расцвета шестидесятых раскрошилась и пожелтела, радарные консоли с круглыми экранами под капорами, столы по-прежнему оккупированы аватарами старшего командного состава перед мигающими картами секторов, вытянулись по струнке и покачиваются, словно загипнотизированные змеи, изображения искажены, парализованы, рассыпаются в прах.

Максин замечает, что одна из этих карт сконцентрирована на восточном Лонг-Айленде. Комната выглядит знакомо, аскетично и безжалостно. Навещает одно из тех ее подозрений-изгоев.

– Эрик, как нам попасть вот сюда?

Краткая чечетка по клавишам, и они внутри. Если это и не подземная комната, какие она видела в Монтоке, то сгодится. Призраки тут зримее. Висят слои табачного дыма, неперемешанные в безоконном пространстве. За радарными дисплеями присматривают чародеи слежения. Входят и выходят виртуальные мелкие сошки с планшетами и кофе. Дежурный офицер, птичкин полковник, озирает их так, словно собирается потребовать пароль. Возникает окно сообщения. «Доступ ограничен лицами с надлежащим допуском, прикомандированным к КВКО[92] от ООРВВС[93] Регион 7».

Аватар Эрика жмет плечами и улыбается. Душевная клякса у него пульсирует раскаленно-зеленым.

– Крипто здесь довольно олдскульное, я ща.

Экран заполняется лицом полковника, оно спорадически разламывается, смазывается, рассыпается на пиксели, его сдувает ветрами шума и забывчивости, хромыми ссылками, потерянными серверами. Голос его синтезировался несколько поколений назад и никогда не апгрейдился, движения губ не совпадают со словами, если их вообще когда-то синхронизировали. Сказать же ему есть вот что.

«Есть жуткая тюрьма, большинство информаторов предполагает, что находится она здесь, в США, хотя нам поступали данные от русских, где она не в свою пользу сравнивалась с худшими подразделениями Гулага. Называть их они, с классическим русским нежеланием, отказывались. Где бы ни была она, жестокая – слишком мягкое описание. Тебя убивают, но оставляют в живых. Милосердие там неведомо.

Предполагается, что это нечто вроде учебно-тренировочного лагеря для военных путешественников во времени. Путешествия во времени, как выясняется, не предназначены для гражданских туристов, нельзя просто влезть в машину, это нужно делать изнутри наружу, своими умом и телом, а навигация по Времени – дисциплина безжалостная. Она требует многих лет боли, тяжелого труда и утрат, а воздаяния там нет – ни чем-то, ни от чего-то.

Учитывая долгую подготовку, в программу предпочитают набирать детей, похищая их. Обычно это мальчики. Их забирают без их согласия и систематически перепрошивают. Их назначают в тайные кадровые штаты и отправляют на правительственные задания взад и вперед во Времени, с приказами создавать альтернативные истории, пользу от которых будут получать высшие эшелоны командования, отправившие их туда.

Им следует быть готовыми к крайним тяготам работы. Их морят голодом, избивают, содомизируют, оперируют без анестезии. Они больше никогда не видят своих родных или друзей. Если же такое случайно происходит, во время задания или просто как рутинное непредвиденное обстоятельство, постоянный приказ-инструкция для них – незамедлительно убивать любого, кто их узнает.

Считается, что приведены в действие стандартные стратегии отвлечения общественного внимания. Полезными отвлекающими нарративами для этого оказались похищения НЛО, исчезновения в исправительной системе, программы типа «МК-Ультра»».

Скажем, отрок похищен около 1960 года. Сорок с лишним лет назад. К настоящему времени ему будет плюс-минус пятьдесят. Он среди нас, хотя, вполне вероятно, исчезнет без уведомления, ибо его снова и снова отправляют в жестокую глухомань Времени, замещать одну судьбу другой, переписывать то, что, как убеждены остальные, написано. Вероятно, таковыми не будут местные детки из восточного округа Саффолк, лучше выхватывать их где подальше, в тысячах миль от дома, они будут дезориентированы, так их легче сломать.

Ну и кто, из ранее бывших вне подозрений сотен у Максин в «Ролодексе», лучше всего подходит под такое описание? Уже сильно после того, как она вынырнула опять, бросила Эрика ладить с его ранним утром, вернувшись к непоэтическим предъявам дня, она ловит себя на том, что воображает предысторию Виндусту, невинному пацану, выкраденному землерожденными инопланетянами, а когда он повзрослел до того, чтобы понять, что с ним сотворили, уже слишком поздно, его душа ими захавана.

Максин, я тебя умоляю. Где она подцепила эту бредятину, что никто не вне искупления, даже гопник-убийца МВФ? Даже допуская ненадежность интернета, на Виндуста запросто можно повесить такой урожай невинных душ, что легко поместит его в компанию убийц Книги Гиннесса и познаменитее, вот только тут все происходило медленно, амортизировалось одним убийством за раз, в отдаленных юрисдикциях, где ни закон, ни СМИ не причинят ему неудобств. Потом тебе наконец выпадает встретиться с ним лично, держится учено, не вполне чарующая фатальная склонность выбирать не ту моду, и две эти истории у тебя никак не коннектятся. Вопреки собственным убеждениям, возможно, потому, что больше некому это вывалить, Максин знает, что это следует довести до сведения Шона.

Шона нет, ушел к собственному терапевту, поэтому Максин сидит в приемной, просматривает сёрферские журналы. Он впархивает с опозданием в десять минут, балансируя на какой-то волне благословенности.

– Един со вселенной, спасибо, – приветствует ее он, – как сама?

– Стервой быть не обязательно, Шон.

Из того, что Максин в силах понять, терапевт Шон Леопольдо – мозгоправ-лаканист, которого несколько лет назад вынудили оставить приличную практику в Буэнос-Айресе, в немалой части ввиду неолиберального вмешательства в экономику его страны. Гиперинфляция при Альфонсине, массовые увольнения в эпоху Менема-Кавалло, плюс послушные договоренности режимов с МВФ, должно быть, казались Законом Отца, впавшим в амок, и, накушавшись вот такого, Леопольдо перестал видеть слишком светлое будущее в любимом своем городе, осажденном призраками, а потому бросил практику, свои роскошные апартаменты в квартале мозгоправов, известном под названием «Вилла Фройд», и сдернул в Штаты.

Однажды Шон стоял в телефонной будке тут, в городе, прямо на улице, позвонить нужно было так, что сил нет, все возможное шло не так, он выгребал квортеры горстями, тонального вызова нет, роботы херню какую-то несут, наконец довел себя до обычной ГНЙ-ярости, дерябнул трубкой об аппарат, вопя при этом ебаный Джулиани, и тут услышал этот голос, человеческий, реальный, спокойный.

– У вас там небольшие неприятности? – Потом, конечно, Леопольдо прорюхал, что так можно бизнес себе раскачать, отвисая в местах, где вероятнее всего кризисы душевного здравия, вроде телефонов-автоматов ГНЙ, сперва удалив с будок таблички «Не работает».

– Может, чуток и коротит этически, – прикидывает Шон, – но у него меньше сессий в неделю, и они не всегда длятся полные пятьдесят минут. А через некоторое время я начал понимать, как лаканизм похож на дзен.

– А?

– Тотальная трихомудия эго, по сути. Тот, кем ты себя считаешь, вообще не тот, кто ты есть. Оно гораздо меньше, а в то же время…

– Гораздо больше, да, спасибо, что объяснил, Шон.

Учитывая историю Леопольдо, сейчас, кажется, не лучший момент заговаривать на тему Виндуста.

– А твой шринк когда-нибудь рассказывает о тамошней экономике?

– Не очень, это болезненная тема. Худшее оскорбление, которое он может придумать, – назвать чью-нибудь мать неолибералкой. Эта политика уничтожила средний класс Аргентины, переебла больше жизней, чем пока вообще сосчитали. Может, не так скверно, как исчезнуть, но тотально отстой loquesea[94]. А почему интересуешься?

– У меня кое-кто знакомый во всем этом был замешан, еще в начале девяностых, теперь работает из О.К., по-прежнему в тех же мерзких бизнесах, и я за него беспокоюсь, я – как тот парняга с раскаленным углем. Не могу выпустить из рук. Это вредит моему здоровью, в этом даже никакой красоты, но мне все равно за него надо держаться.

– Ты теперь как-то залипаешь, типа, на республиканских военных преступниках? Предохраняешься хоть, надеюсь?

– Мило, Шон.

– Ладно тебе, на сам-деле ты не обиделась.

– «На сам-деле»? Погоди-ка минуточку. Это у тебя чугунный Будда, правильно? Смотри. – Потянувшись к голове Будды, которая, конечно же, как только она ее коснется, идеально ляжет ей в руку, словно ее разработали заведомо как рукоять холодного оружия. В единый миг все недружелюбные импульсы утишены.

– Я видела его задок, – стараясь не съехать тут в режим Трёхнутого Утка, – он пытает людей электрохлыстами для скота, он выкачивает досуха водоносные слои и сгоняет фермеров с их земли, уничтожает целые правительства во имя ебанутой экономической теории, в которую, может, и сам не верит, у меня нет иллюзий насчет его истинного лица…

– Кое-каково, недопонятого подростка, его нужно только с правильной девчонкой свести, которая, как выяснится, знает еще меньше его? Это у нас опять старшие классы? Состязаемся за мальчиков, которые станут врачами или окажутся на Уолл-стрит, а сами, по ходу, втайне желаем сбежать с торчками, угонщиками, орлами из круглосуточных магазов…

– Да, Шон, и про сёрферов не забудь. Что, я дико извиняюсь, дает тебе здесь власть? Что случается в твоей практике, если ты хочешь кого-то спасти, а сам их теряешь?

– Я только стремлюсь к тому, что Лакан зовет «благожелательной деперсонализацией». Если залипну на «спасении» клиентов, сколько пользы, по-твоему, я смогу им принести?

– Много?

– Вторая попытка.

– Эм… не очень много?

– Максин, я думаю, ты боишься этого парня. Он Жнец, он тобой занялся вплотную, а ты пытаешься выкрутиться, строя ему глазки.

Ууф. Не этот ли миг годен для того, чтобы с топотом выбежать за дверь, с достоинством, однако недвусмысленно бросив через плечо пошел-ты-нахуй?

– Что ж. Дай-ка мне это обдумать.

23

Наконец в Штатах снова объявляются Брук и Ави – похоже, они год провели в каком-то странном антикиббуце, предназначенном для того, чтобы пялиться в экраны, не выходить на солнце и пропускать не слишком много приемов пищи, Элейн, бросив на Брук один-единственный взгляд, мигом вверяет ее попеченью «Мегаповторов», оздоровительного клуба шаговой доступности, и договаривается об испытательном членстве, пока Брук валандается у снэк-бара на первом этаже, созерцая маффины, бейглы и смузи менее чем объективным порядком.

Максин не сильно рвется видеть сестру, но прикидывает, что надо хотя б заглянуть на бегу. Выясняется, что как раз в этот момент Элейн и Брук – во Всемирном торговом центре, созерцают доселе не исследованный покупательский потенциал «Столетия 21». Эрни вроде как в Линкольн-центре, смотрит хорошо принятое кыргызское кино, а на самом деле украдкой проскользнул на «Быстрых и яростных» в мультиплекс «Сони», поэтому Максин на чарующие полтора часа оказывается в обществе своего зятя, Аврама Дешлера, который следит за Элейниным языком-полонез, который весь день медленно готовится на кухне, наполняя всю квартиру запахом поначалу интригующим, затем притягательным. Вопрос о федеральных визитах не может не встать.

– Я думаю, это просто насчет моего допуска.

– Твоего?..

– Ты слышала о такой фирме компьютерной безопасности, «хэшеварзы»?

Подчеркнутый взгляд на подошву своей туфли.

– Смутно.

– У них много федеральной работы, АНБ и так далее, и они мне предложили работу, и я фактически выхожу на нее через две недели. – Ожидая хотя бы изумленного восхищения.

И только за этим в гости приходили федералы? Извините, Максин в этом как-то сомневается. Допуски по безопасности – рутинные задачи нижнего уровня, а тут у нас какой-то навоз поглубже замешивается.

– Так и… ты встретился с их главным, Гейбриэлом Мрозом?

– Он вообще-то лично явился, в Хайфу, меня вербовать. Мы позавтракали в фалафельной в Вади-Ниснас. Похоже, знаком с хозяином. Я ему сказал, чего хочу в смысле оклада, льгот, и он сказал ОК. Без всякого хонделинга. Тахини по всей рубашке.

– Просто обычный парень.

– Именно.

Как бы лишь безмозгло скача с темы на тему:

– Ави, а ты знаешь что-нибудь о такой софтине, называется «Промис»?

Пауза, может на неделю-другую дольше, чем эти синие черточки на полоске.

– В бизнесе это как бы баян. Интриги и контринтриги в «Инсло», судебные разбирательства, ФБР выкрадывает и так далее. Однако дойная корова для Моссада. Как мне рассказывали.

– А слухи насчет черного хода…

– Первоначально его там не было, но некоторые заказчики настаивали, поэтому программу модифицировали. Не раз. Фактически это нескончаемая эволюция. Сегодняшняя версия, ты б ее не узнала. Или так мне говорили.

– Раз я тут у тебя в мозгах немного ковыряюсь, мне кто-то еще рассказывал про такой компьютерный чип, какого-то израильского поставщика, может, тебе попадался, сидит себе тихо в машине заказчика, данные впитывает, время от времени передает собранное заинтересованной стороне?

Не то чтоб он подпрыгнул или как-то, но глаза его заблуждали по комнате.

– Я знаю тот, что «Элбит» делает.

– А сам на него когда-нибудь натыкался, типа, физически?

Он наконец встречается с ней взглядом, затем пялится на нее, точно она какой-то экран, и она соображает, что достигнут рубеж снижающегося дохода.

Вскоре из центра возвращаются Брук и Элейн с ненулевым количеством пакетов «Столетия 21» плюс странной веганской п’чой, в чьи прозрачные глубины можно таращиться со всевозрастающей, хоть и озадаченной зачарованностью.

– Прелестно, – по словам Элейн, – как трехмерный Кандинский. К языку идеально.

Язык-полонез тут – любимое с детства. Максин раньше думала, что это означает какой-то экстравагантный номер для классического фортепиано. Весь день маринованный язык в кухне медленно варится в цимесе из рубленых абрикосов, пюре манго, кусочков ананаса, черешни с вынутыми косточками, грейпфрутового конфитюра, двух или трех разновидностей изюма, апельсинового сока, сахара и уксуса, горчицы и лимонного сока, а главное, по причинам, затерявшимся в каком-то дремотном нимбе традиции, в имбирном печенье – по умолчанию «Нэбискоу», раз «Киблер» пару лет назад прекратил выпускать «Солнышко».

– Она опять забыла имбирное печенье, – любит притворяться, будто ворчит, Эрни, – вы об этом в «Ежедневных вестях» прочтете.

Сестры настороженно обмениваются объятьем. Беседа избегает любого контакта с противоречивым, пока в ящике, стоящем в гостиной, не возникает треп «Канала 13», ведомый интеллектуалом с Кольцевой Херолдом Укельманном, под названием «Мыслим с Хером», где сегодня среди гостей студии – официальное лицо израильского кабинета министров, с которым Брук и Ави раньше сталкивались на вечеринках. Обсуждается вечноживенькая тема поселений на Западном берегу. Через полторы минуты, хотя казалось – дольше, правительственной пропаганды Максин выпаливает:

– Этот парняга не пытался вам недвижимость продать, надеюсь.

Как раз чего Брук и ожидала.

– Мисс Языкастая, – слегка визгливо, – вечно со своими замечаниями. Попробуй как-нибудь выйди в ночной патруль, арабушим кидают в тебя бомбы, посмотрим, куда тебя этот язык доведет.

– Девочки, девочки, – бормочет Эрни.

– Ты имел в виду «девочка, девочка», мне кажется, – грит Максин, – по мне одной тут вдруг оттаптываются.

– Брук лишь хотела сказать, что она была в киббуце, а ты нет, – Элейн умиротворительно.

– Ну да как же, целый день в молле «Большой каньон» в Хайфе, тратила мужнины денежки, вот так киббуц.

– А ты, а у тебя даже мужа нет.

– Ой, глядите-ка, вопль-фест. Как раз за этим я сюда и пришла. – Она шлет воздушный поцелуй п’че, которая, похоже, в ответ колышется, и озирается, ища глазами сумочку. Брук с топотом выбегает в кухню. Эрни идет за ней, Элейн скорбно глядит на Максин. Ави делает вид, что его поглотило телевидение.

– Ладно, ладно, ма, буду себя вести, просто… я собиралась сказать, сделай уже что-нибудь с Брук, но мне кажется, такой момент был упущен тридцать лет назад. – Вот Эрни выходит из кухни, жуя имбирную печеньку, а Максин заходит туда и обнаруживает, что сестра натирает картошку на латкес. Максин отыскивает нож и принимается резать лук, и какое-то время они готовят в тишине, ни одна не желает раскрыть рот первой. Боже упаси, если с чем-нибудь вроде «извини».

– Эй, Брук, – наконец Максин. – Поковыряюсь у тебя в мозгах на минутку?

Жом плечьми, типа, а у меня есть выбор?

– Была я на свиданке с одним парнем, он говорит, что экс-Моссад. И я не могла разобрать, он мне вешает или нет.

– А снимал правый ботинок с носком и…

– Эй, ты откуда знаешь?

– В любой вечер в любом баре встреч Хайфы найдешь какого-нибудь лузера, который взял «Шарпи» и нарисовал себе на пятке снизу три точки. Какой-то старый фольклор про секретную тату, залепуха тотальная.

– И до сих пор есть девушки, которые на это ведутся?

– А ты никогда?

– Ладно тебе, евреи и татухи? Я хоть и во все тяжкие, но блюду.

Остаток вечера все ведут себя пристойно. На веджвудском блюде, которое Максин помнит только по седеру, выносят язык-полонез. Эрни театрально точит нож и принимается его резать – так церемонно, будто это индюшка на Благодарение.

– Так и? – осведомляется Элейн после того, как Эрни пробует.

– Машина времени во рту, дорогая моя, Пруст- Шмуст, это возвращает мужчину прямо в его бар-мицву. – Спев пару тактов «Цéна, цена, цена» лишь доказательства ради.

– Это рецепт его мамочки, – поясняет Элейн, – ну, кроме манго, их тогда еще не изобрели.

Эдит из «Ента-Экспрессо» – в коридоре, ошивается перед своей дверью, словно заманивает клиентов.

– Максин, тут какой-то дядька на днях был, тебя искал? Дейтоны тогда тоже не было, он просил тебе передать, что вернется.

– Ой-ёй, – переживая одно из тех интуитивных прозрений. – Ботинки хорошие?

– В крупных трехзначных, «эдвард-грины», змеиная кожа, достаточно уместно. Ты бы с ним поосторожней, может быть проблематичен.

– Клиент?

– В кругах известен. Не пойми меня неправильно, одинокий – это норм, для меня такое – хлеб с маслом, я сама с одинокими, я с отчаявшимися. Но этот парняга…

– Только не надо так смотреть, Эдит, прошу тебя. Это не романтично.

– Я тридцать лет в бизнесе, поверь мне, какая тут романтика? Романтичней некуда.

– Мне уже страшно. Так говоришь, мне его снова ждать?

– Не беспокойся, я уже дала отмашку «Временам», твое имя они напишут правильно.

И вот, само собой, как будто на Эдит прослушка, – телефонный звонок от Николаса Виндуста. Он хочет бранч в какой-то faux-парижской брассери в Ист-Сайде.

– Если раскошелитесь, – жмет плечами Максин, считая это умеренным возвратом переплаты по федеральным налогам.

Виндуст, похоже, считает, будто у них свидание. Он принарядился, что иначе необъяснимо, в чье-то представление о хипстерском прикиде – джинсы, винтажный спортивный пидж акулья кожа, футболка «Драный Пёрпл», нарушений дресс-кода хватит, чтоб ссадили с поезда Л. Максин вперяется во все это, сколько нужно, пожимает плечами:

– Ну, видос.

Ему хочется сесть внутри, Максин чувствует, что безопасней будет ближе к улице, к тому же сегодня там мило, поэтому, уютно-шмуютно, сидеть они будут снаружи. Виндуст заказывает яйцо всмятку и «кровавую мэри», Максин себе желает половину грейпфрута и кофе в мисочке.

– Поразительно, что вы нашли время, мистер Виндуст, – с улыбкой бесстыжей трихомудности. – Так что! зять мой вернулся уже в США, представить себе не могу, о чем еще мы можем разговаривать.

– Нас заинтриговало известие, что его наняли «хэшеварзы. ком». А прикид у вас, кстати, «Армани», нет?

– Какое-то шматте из «Х-и-М», но как мило, что вы заметили. – И что у нас тут с пикантностью, стоп, стоп, Максин, когда ж ты уже?..

– Что предполагает интересную сцепку интересов, если Аврам Дешлер, как мы подозреваем, моссадовский крот.

Максин отделывается Пустым Взглядом, которому научилась у Шона, и он часто оказывается полезен.

– Слишком для меня академично.

– Разыгрывайте тупицу, если желаете, но я пробил вас поиском, вы же та дамочка, что отправила Джереми Дятла вверх по реке. Расколола в Джёрзи банду «Маналапанских Понцоидов». Ездила на Большие Кайманы под видом девушки на подпевках в регги-ансамбле, спалила там десять с половиной миллиардов физических швейцарских франков и эксфильтрировалась на собственном реактивном «Гольфстриме» негодяев.

– На самом деле, то была Мици Тёрнер вообще-то. Нас все время путают. Мици дерет жопы. Я просто трудящаяся мамаша.

– Безотносительно, учитывая число контрактов с правительством США, в которые впутаны «хэшеварзы»…

– Послушайте, либо Ави – какая-то ваша фантазия, хакер-саботажник на темной стороне, наемный убийца Моссада, либо он просто обычный гик стандартной комплектации, который старается выплыть, как и все мы тут, за Кольцевой – как бы там ни было, я по-прежнему не понимаю, что я во всем этом делаю.

Виндуст открывает алюминиевый атташе-кейс, в котором живет, судя по бритвенному прибору и смене белья внутри, сует в него руку и выуживает тонкую папку.

– Перед его следующим тет-а-тетом с Гейбриэлом Мрозом, вот на что вам будет любопытно взглянуть.

Возможности видеть его глаза у Максин нет, и она наблюдает за его ртом на предмет чего, какой-то сноски? но нет, он лишь улыбается ей даже не светски, скорее так, будто у него на руках выигрышный расклад либо ствол, направленный ей в сердце.

Хоть и без восторга от того, что нужно трогать нечто побывавшее в контакте с интимной аппарелью Виндуста, она к тому же – следователь по мошенничествам, чья первостепенная директива – Поди Знай, поэтому она осторожно берет папку и сует ее в свою котомку от Кейт Спейд.

– При ясном понимании, – Максин, быстро добавляя, – как Дебора Керр, или же Марни Никсон, могла бы выразиться, или же на самом деле спеть, – что это меня не…

– Вы от меня нервничаете?

Она рискует быстро краем глаза подсмотреть и с изумлением ловит у него на лице выражение, которое бы не было неуместным в кадрежном заведении южнее 14-й улицы, поздним субботним вечером, когда ассортимент пожарче весь уже размели и сопроводили за дверь, а остатки совсем неотзывчиво постные. Что это тут такое? Не собирается она реагировать на такое лицо. Восстает молчание, и удлиняется, и не только молчание, как ее беглый взгляд, непредумышленно наткнувшийся на другой индикатор внутреннего, подтверждает. Это фактически стояк определенного размера, и, куда хуже, он заметил, что она смотрит.

– Ну все, к работе, – вот что в необдуманном идиотизме она, как выясняется, лишь и способна проквакать. Но не трогается с места, даже к сумочке не тянется.

– Вот, может, так будет легче, – пиша что-то на салфетке. В более здоровую, а то и просто раннюю эпоху это было бы название хорошего ресторана или же идея для стартапа. Сегодня лучше всего это можно назвать приглашением вступить на путь безмозглости и заблуждений. Адрес, неудобный в смысле подземок, как она замечает. – Скажем, где-то в час пик, шансы на невидимость лучше, так вас устроит?

Среди многого, чего она не уловила прежде, – вот эта нота у него в голосе, не сказать, что особенно соблазняющая. И все ж по-прежнему сделку не обламывает. И что же там может оказаться, спрашивает себя она. Он встает, кивает и отваливает, оставив ее разбираться с чеком. После того, как сказал, что сам за все заплатит. О чем только она опять думает?

Словно добрый ангел, приносящий последний шанс на то, чтобы действовать разумно, в приемной без предупреждения материализуется Шноблинг, как он обычно и поступает.

– Уууу – Дейтона, театрально отшатнувшись, – напугал меня до усрачки, ты смари, а то начнешь сюда всяких геттожопых гэ впускать все время? – Шноблинг меж тем сделался весь зловещий, по каким-то своим причинам.

– Что. Вы что-то унюхали.

– Этот маскулин опять – «Одеколон для Мужчин 9:30». Что-то тут индицирует. – Как ищейка в кино про побег из тюрьмы, Шноблинг прослеживает силлаж в кабинет Максин, самонаводится на ее сумочку. – Конечная стадия раскрытия аромата у этой пакости довольно запаздывает, поэтому запаху от силы пара часов.

Ох, что ж еще. Виндуст. Она закапывается в сумочку, извлекает папку, которую тот ей дал. Шноблинг шелестит страницами.

– Это оно.

– Парень, с которым, хмм, у меня только что был бранч, он из О.К.

– Вы уверены, что тут нет никакой связи с Лестером Трюхсом?

– Я просто в колледже с ним училась. – О? что это, внезапное нежелание делиться со Шноблингом информацией о Виндусте? Отчего-то? Что ей не хочется сейчас в это вдаваться? – Теперь работает в среднем управленческом звене АЗОС[95], может эта дрянь в каком-нибудь списке токсических ЗВ[96]?

Мысли ее разбредаются, и никто не пытается созвать их обратно. Взаправду ли Виндуст, некогда в более симпатично-юношеские деньки, околачивался в старом клубе «9:30», как Максин в «Райском гараже»? Может, в отпусках в Штатах после злотворенья по всему свету, может, застал «Секцию крохотных парт» и «Дурные мозги» еще в тот период, когда они считались местными бандами, может, запах одеколона «9:30» – его последняя, его единственная связь с тем нерастленным юношей, которым был? Может, у Шноблинга началась сезонная аллергия и нос у него сегодня чуть сбит с прицела? Может, Максин все глубже впадает в приступ сентиментального идиотизма? Может, херня все это, ОК? Косвенные-шмосвенные, Виндуст был рядом, когда убирали Лестера, а то и сам это сделал.

Черт.

Что сталось сегодня с шансами на головокружительный романтический эпизод? Вдруг все это выглядит скорее полевыми исследованиями.

Тем временем Шноблинг желает поговорить о ком же еще, как не о Принцессе Хайдрофобии. Когда Максин удается снова выставить его нездорово-одержимую задницу за дверь, ей остаются какие-то жалкие полчаса на подготовку к ее, как же это назвать, рабочему рандеву с Виндустом. Она как-то оказывается дома и обездвижена перед чуланом у себя в спальне, и не понимает, почему ум у нее вдруг так пуст. Поливинилхлорид, что-то ярко-красное, быть может, хоть и не неуместное, почему-то отсутствует у нее в инвентаре. Джинсы тоже не обсуждаются. В конце концов, углубившись, на горизонте события чуланного забвенья, она замечает шикарный костюм для коктейлей пригашенного баклажанного оттенка, давным-давно открытый на полной распродаже «Галери Лафайетт» и сохраненный по причинам, в которые, вероятно, не входит ностальгия. Она пытается придумать способы, которыми Виндуст может это прочесть. Если только станет читать, если просто не схватит и не примется сдирать… Повторные сообщения с Верхушки, или же она имеет в виду Вертушку, Женственности громоздятся неотвеченные.

24

Адрес – с дальней западной стороны нижней Адской Кухни, среди железнодорожных депо и подъездов к тоннелю, безразлично пропаханных сквозь район, чьи бессвязные фрагменты брошены выживать, как умеют, лофты, звукозаписывающие студии, салоны бильярдных столов, прокаты киносъемочного оборудования, разборные мастерские… Поумневшие доки от недвижимости, знакомые Максин, уверяют ее, что это следующий горячий район. Переустройство витает в воздухе. Настанет день, и сюда протянут подземку Номер 7, а у Центра Джейвица будет своя станция. Когда-нибудь здесь разобьют парки и вознесутся кондоминиумы и роскошные гостиницы для туристов. Пока же тут лишь продуваемый ветрами район, до которого трудно добраться: гости с других планет, что прибудут сюда через столетия после того, как Нью-Йорк давно забудут, решат, что роль его была ритуальна, даже религиозна, что он использовался для общественных зрелищ, массовых жертв, обеденных перерывов.

Сегодня здесь вниз и вверх по 11-й авеню громадное сборище полиции, она кишит по всем кварталам аж до Десятой. Максин вполне довольна в данный момент не идти пешком. Таксист, чьей проблемой оно стало, считает, что это, наверное, полицейские учения, отрабатывается сценарий захвата Центра Джейвица террористами.

– Зачем, – недоумевает Максин, – такое кому-то может понадобиться?

– Ну, допустим, это произошло во время Авто-Шоу. Тогда у них окажутся все машины и грузовики. Кое-что могут продать за деньги на бомбы, «АК» и прочую срань – у таксиста тут явно свой сценарий, – а клевые тачки вроде «феррари» и «панозов» оставят себе, грузовики конвертнут в военные машины, о и еще им придется угнать целый флот автомобилевозов, «питербилт 378-х», что-то вроде. А… все реально хорошие винтажные тачки, «испано-сюизы», «астонмартины», их они могут оставить в заложниках.

– Дайте нам десять лимонов, иначе мы расфигачим эту машину?

– Погнем антенну хотя бы, без такого, после чего можно серьезно проебать цену при перепродаже, надо понимать. – Вокруг них повсюду Бравейшие – толпятся, роятся, стоят на часах, бегают строем взад-вперед по улице. Сверху, в ярком предосеннем небе свою терпеливую укрытую разведку продолжают НЛО. То и дело приближается коп с матюгальником, зыркает глазом и орет, чтобы такси проезжало.

Наконец они достигают адреса, который выглядит как шестиэтажное съемное здание, немодное, заброшенное, намеченное когда-нибудь к сносу и замене на какую-нибудь многоэтажную кондо-разводку. По ночам, может, одно освещенное окно на этаж. Максин оно напоминает ее район города еще в восьмидесятых, когда округа кооптировалась. Жильцы, которые не могут или не хотят выезжать. Застройщики, которым не терпится все снести, ведут себя очень неприятно.

Когда она жмет на жужжалку, похоже, минут десять на нее пялится и лыбится внезапное собрание половины окрестного населения, и только потом из динамика-недомерка доносится пронзительный шум, который может быть чем угодно.

– Это я – Максин.

– Ннггахх?

Она еще раз орет свое имя и вглядывается сквозь немытое стекло. Дверь остается неотжужженной. Наконец, когда она уже отворачивается, возникает Виндуст и открывает.

– Звонок не работает, так с ним всегда.

– Спасибо, что поделились.

– Хотел поглядеть, сколько вы прождете.

Пустынные коридоры, неметеные и недоосвещенные, они тянутся дальше, чем можно судить по внешним габаритам здания. Стены отдают нездоровым блеском жутковатых желтых и зеленых с акцентами сажи, цвета медицинских отходов… Открыты всевозможному проникновению, кроме сквоттеров, которые то и дело попадаются на линии визирования и тут же пропадают, как мишени в стрелялках от первого лица. С площадок убрали ковровое покрытие. Протечки не чинят. Краска болтается. Флуоресцентные лампочки на заемных сроках пурпурновато потрескивают над головой.

По словам Виндуста, в подвале обитают дикие собаки – начинают показываться на закате, ночами скитаются по коридорам. Поначалу их заселили сюда, чтобы вынудить последних жильцов съехать, затем оставили на локации выживать на свое усмотрение, как только счета за «Алпо» превысили бюджет на перемещение.

В квартире Виндуст не тратит времени даром.

– Ложитесь на пол. – Похоже, у него какой-то эротический каприз. Она оделяет его взглядом. – Ну.

Не следует ли ей сказать: «Знаете что, идите вы нахуй, там вам будет веселей», – и убраться отсюда? Нет, наоборот, мгновенная покорность – она плавно опускается на колени. Быстро, без лишних дискуссий, не то чтоб такая же постель оказалась бы выбором получше, она слилась с месяцами неотпылесосанного мусора на ковре, лицом в пол, задницей кверху, юбка задрана, не-вполне-маникюрные ногти Виндуста методично сдирают прозрачные серо-коричневые колготки, на решение по поводу которых не так давно в «Саксе» у нее ушло добрых двадцать минут, и вот его член уже в ней с таким малым неудобством, что она, должно быть, повлажнела, сама того не сознавая. Руки его, руки убийцы, с силой держат ее за бедра ровно там, где это важно, именно там, где некий бесовской комплект нервных рецепторов, который до сих пор она лишь смутно полуосознавала, дожидался, пока его отыщут и задействуют, как кнопки на игровом контроллере… нет никакой возможности понять, он ли это движется, или она все делает сама… задерживаться на этой тонкости имеет смысл гораздо позже, конечно, если вообще имеет, хотя в некоторых кругах это считается чем-то вроде важной разницы…

На полу, нос к носу с электрической розеткой, она воображает на секунду, что видит огромную яркость силы сразу за параллельными щелками. По краю поля зрения что-то суетливо пробегает, размером с мышь, и это Лестер Трюхс, робкая, обиженная душа Лестера, ей требуется прибежище, покинутая, в немалом смысле – покинутая Максин. Он останавливается перед розеткой, лезет в нее руками, раздвигает стороны одной щели, будто в дверном проеме, сконфуженно оборачивается, вскальзывает во всеуничтожающую яркость. Пропал.

Она вскрикивает, хоть и не вполне по Лестеру.

В меланхолическом свете Максин сканирует лицо Виндуста, ища улики эмоции. Для быстрого перепихона все было норм, даже если, боже упаси, тут потребуется нечто вроде встречи взглядами. С другой стороны, он, по крайней мере, пользовался кондомом – постой, погоди, рефлексы младшекурсницы и без того неплохи, а она еще и на этом дебеты с кредитами сводит?

В окне, вместо размашистой панорамы огней, где каждый освещает свою драму Большого Яблока, этот скромный низкоэтажный вид, водяные баки держатся, как древние ракеты, на крышах, чья последняя гидроизоляция наляпана иммигрантскими руками, покойными уж не одно поколение, тот свет из окон, что виден, опосредован прибитыми покрывалами, книжными полками, где битком искалеченных пейпербэков, тылами телеприемников, жалюзи, сдвинутыми до самого низа много съемов назад и там застрявшими.

Тут же есть некоего рода кухня, чьи буфеты, в традиции адресов съемного жилья полны предметов, кои некая долгая незримая череда безымянных представителей, аварийных посредников и разъездного люда, должно быть, считала нужными для того, чтобы скоротать свои командировки, те вечера, когда не хватает силы воли или разрешения высунуть нос на улицы… странные формы пасты, банки трудноопознаваемых продуктов с картинками, нанесенными незнакомым цветоделением, супами с непроизносимыми названиями, перекусочным материалом с официальными на вид отказами на том месте, где обычно находят информацию о питательных свойствах. В холодильнике она видит лишь одинокую свеклу, рассевшуюся, иначе не скажешь, бесстыже на тарелке. Имеются намеки на сине-зеленую плесень, интересную визуально, однако…

– Время на кофе?

– Все в порядке, мне нужно вернуться.

– Школьный вечер, конечно. Мне и самому Дотти надо звякнуть.

– Дотти, которая будет…

– Моя жена.

Ха. Со внутренней двойной мерой взгляда на себя в духе, и что? И это у нас, значит, уже сколько жен, две? а тебе-то какое дело, Максин? Затем вопрос поосмысленней. Он намеренно выжидал до вот сейчас, чтобы упомянуть жену?

Виндуст нашел коробку, покрытую японскими письменами, судя по виду, закуски из водорослей, куда сейчас заныривает, со всеми зримыми признаками аппетита. Максин наблюдает, не вполне с тошнотой – пока.

– Хотите такую, они… особенные… И еще, Максин… я не расстроен.

Вот и говори о романтических выплесках. Не удручен, расстроен. С другой стороны, как насчет «подстроен»? Некий не нанесенный на карты порыв внутреннего ветра доносит до нее запах «9:30», напоминая о крыше «Дезэрета» и вновь о Лестере Трюхсе.

– Может, я сегодня немного не в фокусе, – кажется ей невредным упомянуть, – тут одно дело, технически вообще не моя область, но из головы нейдет. Может, в новостях заметили. Убийство, Лестер Трюхс?

Невозмутимый клиент, невозмутимый.

– Кто?

– На моей улице прямо, чуть дальше, в «Дезэрете». Вы там случайно не бывали? Я в смысле вашего глубокого интереса к Гейбриэлу Мрозу, который, так уж совпало, владеет частью этого здания.

– Вот как.

Она рассчитывала на исповедь из судебной драмы? Он знает, что я знаю, прикидывает она, поэтому на сегодня хватит.

Очутившись в такси, к которому он не спустился ее проводить, курсом от центра. Какого, она едва способна осведомиться у себя, я, хуя, думала? А хуже всего, или же она имеет в виду лучше, та часть, что даже сейчас потребуется очень немного, да, все фактически балансирует на серебристой скуле Ф.Д.Р., чтобы податься вперед, прервать фест ненависти в прямом эфире таксистовой рации и голосом наверняка дрожким попросить вернуть ее мешочнику с наклонностями убийцы в его темный дикарский сквот, за добавкой того же самого.

Прочесть папку, принесенную Виндустом, у нее доходят руки только позже вечером. Нужно переделать все эти вдруг чарующие маргинальные дела по дому, рассортировать губки под раковиной по размеру и цвету, прогнать чистящую кассету через видеомагнитофон, перебрать выносные меню на предмет излишней дупликации. Наконец она берет эту штуку с ее линялой панк-роковой аурой. Корочка невинна от заголовка, автора, логотипа, вообще какого-либо УЛ. Внутри Максин находит нечто вроде мини-досье, где мы сразу узнаем и, похоже, это целое дело для того, кто его скомпилировал, что Гейбриэл Мроз еврей, в то же время продолжающий играть роль в нелегальном перемещении миллионов $США на счет в Дубаи, контролируемый Фондом Чрезрелигиозной Задруги вах-Хабитов (ЧЗХ), который, согласно по крайней мере этому источнику, есть известный казначей террористов.

«Почему, – жалобно вопрошает отчет, – будучи евреем, Мроз станет предоставлять помощь и утешение в таком щедром масштабе врагам Израиля?» Вероятные теории включают в себя Жадность Обыкновенную, Агентирование Двойное и Еврейство Себя Ненавидящее.

Там дюжина страниц о попытках проследить деньги сквозь структуру хавалы, обнаруженную Эриком, от «Импорта-Экспорта Билхана Ва-ашифа»[97] в Бей-Ридже, оттуда через повторное выставление счетов за партии поставляемых в США халвы, фисташек, гераневой эссенции, нута, нескольких видов рас-эль-ханута, а из Штатов – мобильных телефонов, МП3-плееров и прочей легкой электроники, дивиди, в особенности – старых эпизодов «Берегового патруля», – данные эти, собранные какой-то комиссией разгадкоущербных, настораживающе не знакомых даже с ОПБУ[98], все сметаны на живую нитку так беспорядочно, что через полчаса глазные яблоки Максин вращаются в разные стороны, и у нее нет ни малейшего представления, призван ли документ этот являть самодовольство или же некое густо замаскированное признание неудачи. Суть же в том, что им, похоже, известно про хавалу – эй, обалдеть. Что еще? Последняя страница озаглавлена «Рекомендации к действиям» и приводит обычный список санкций против «хэшеварзов», отзыв допуска по безопасности, судебное преследование, расторжение неоплаченных контрактов и тревожная сноска: «Опция Х – см. Руководство». Руководство не, само собой, прилагается.

Чего ради Виндусту ей это показывать? Вероятность подстроенности его мотивов продолжает возрастать. Ближе к рассвету она оказывается в сновидческом повторе «Ну, Странника» (1942), где варианты Пола Хенрида в роли «Джерри» и Бетти Дейвис в роли «Шарлотты» собираются устроить себе еще один перекур. Как всегда, «Джерри» учтиво сует себе в рот две сигареты и прикуривает обе, но на сей раз, когда «Шарлотта» выжидательно протягивает руку к своей, «Джерри» оставляет обе у себя во рту, продолжая пыхать себе на здоровье, приятно осклабившись, выдыхая огромные клубы дыма, пока не остаются два промокших окурка, прилипших к его нижней губе. Обратным планом видно, как «Шарлотта» все больше тревожится. «О… ну что ж… конечно, если вы…» Вопя, Максин просыпается с полным ощущением, что с нею в постели – что-то еще.

Недавно обнаружив на рынке яппов-коллекционеров доверчивость, что кажется безграничной, банда поддельщиков кубинских сигар обустроила на Западной 30-й табачную лавку, предлагающую «контрабандные» кубинские сигары по $20 за пых, по этому времени цена привлекательная, вместе с линейкой «редких антикварных» сигар, включая якобы выборку из личных запасов Дж. П. Моргана, жеваные оригиналы реквизита из фильмов Ворчо Маркса и сигарные инкунабулы вроде первой кубинской Христофора Колумба, упомянутой де лас Касасом в «Historia de las Indias»[99]. Невероятно, однако такие подделки по-прежнему продаются по запрашиваемым ценам, и бутиковый хеджевый фонд в городе платит этим художникам липы огромные суммы, списывая средства на командировки и развлечения, а потом забирает то, что будет, когда об этом прознают СМИ, называться Непомерными Откатами. Однажды утром пару дней спустя Максин только устраивается поудобнее с этим неизменно активным ярлыком, как входит, тряся головой взад-вперед, Дейтона, глаза устремлены под углом вниз и направо. Припомнив семинар по нейролингвистике, некогда посещавшийся ею в Атлантик-Сити, Максин замечает:

– Ты снова с собой разговариваешь.

– Неча тут со мной тары-бары разводить, вызов на первой линии. Вот и поглядим, как ты его жопу переговоришь.

К телефону ее нынче, благодаря зятю Ави, подключен чудесный израильский голосовой анализатор, чей алгоритм якобы способен определить разницу между «наступательной» и «оборонительной» ложью, плюс Просто Валяю Дурака. Никак не сказать, что за номер Виндуст разыграл с Дейтоной, но что бы его сегодня ни беспокоило, в категорию игривого оно не попадает.

– Вы прочли материал, который я вам оставлял?

Как насчет «мы так прекрасно провели время на днях, никак не могу выкинуть вас из головы», тип-того? Прекратить ебаный разговор тотчас, ну чего ж ты. Мисс Конгениальность, однако:

– Бо́льшую часть я и так знала, но спасибо.

– Вы знали, что Мроз – еврей.

– Да, а также Супермен, и что с того, простите меня, у нас опять 1943-й? что у вас, публика, за одержимость такая?

– Он нанял вашего зятя.

– И? Хотите сказать, что эти евреи – они друг за друга горой? И все?

– Штука про Моссад – они союзники Америки, но лишь до определенного предела. Сотрудничают – и не сотрудничают.

– Да, Еврейский Дзен, вполне широко распространено, то он Эл Джолсон в ваксе, а через минуту поет в храме, помните такое? Позвольте также обратить ваше внимание на «Основные течения в еврейской мистике» Гершома Шолема, где должны разъясняться некоторые неотступные вопросы, что у вас наверняка возникли, плюс позвольте мне вернуться к напряженному рабочему дню, который менее напряженным от таких звонков, как этот, не становится. Если только вы не пожелаете просто, как мы это называем, мне все выложить?

– Нам известно, сколько денег Мроз переводит по другим каналам, куда они поступают, мы почти уверены, кому они идут. Но пока у нас только отдельные нити. Вы прочли эти страницы, вы видите, как там все разрозненно. Нам нужен кто-то с навыками расследования мошенничеств, чтобы сплести все это воедино и придать какую-то форму, которую мы сможем отнести наверх.

– Прошу вас, я тут не на жизнь, а на смерть, это, блядь, так криво. Вы утверждаете, что нигде в вашей огромной базе данных нет контактной информации даже на одного профессионального лжеца? Вы же сами все этим занимаетесь, это же промышленность вашего родного города. – Еще попробуй не забыть, подколола себя Максин, не беря во внимание романтическую историю, что это та переговорная сторона, которая была рядом, когда Лестера Трюхса свалили под бассейн «Дезэрета».

– О, и кстати. – Мимоходом, как мусоровоз. – Вы слыхали про Школу гражданских хакеров в Москве?

– Не, не-а.

– По сведениям некоторых моих коллег, она была создана КГБ, это по-прежнему отросток русского шпионажа, и в программном заявлении фигурирует уничтожение Америки средствами кибервойны. Ваши новые лучшие друзья Миша и Гриша недавно из нее выпустились, похоже.

Слежка, ОК, русофобских рефлексов следовало ожидать, однако тут у нас что, хуцпа.

– Вам не нравится, что я с руски общаюсь. Извините, мне казалось, что вся эта драма холодной войны в прошлом. Это как, голословные обвинения в связях с мафией, что?

– Нынче у русской мафии и правительства много общих интересов. Я вам только советую побольше рефлексировать о том, какую компанию водите.

– Хуже, чем в старших классах, клянусь, одно свидание – и они уже думают, что завладели тобой.

Раздраженный щелчок, и линия отмирает.

25

Дома в почтовом ящике ее ожидает небольшой квадратный пакет с подкладкой и штемпелем чего-то из глубокого нутра США. Какого-то штата, возможно, начинающегося с М. Поначалу она думает, что это от ребятишек или Хорста, но записки нет, только дивиди в пластиковом чехле.

Она вставляет диск в плеер, и на экран отрывисто выпрыгивает вид крыши под голландским углом, где-то на дальней стороне Уэст-Сайда, а также реки и Джёрзи за нею. Раннеутренний свет. Выжженная метка времени гласит 7:02:00 утра, неделю или около того назад, остается застывшей на миг, после чего начинает приращаться. Включается дорожка, сплошь ломаный звук, далекие сирены неотложек, сбор мусора внизу на улице, пролетает или, может, зависает вертолет. Съемка ведется либо из-за, либо изнутри какой-то структуры, где размещается водяной бак здания. На крыше – два человека с наплечной ракетной установкой, возможно – «Стингером», и третий, который почти все время орет в сотовый телефон с длинной гибкой штыревой антенной.

Здесь есть провалы времени, когда ничего особенного не происходит, и съемка прекращается, покуда что-нибудь не готово произойти, тогда камера включается снова. Диалог не очень ясен, но по-английски, выговоры не особо местные, откуда-то оттуда, между побережьями. Редж (это же наверняка Редж) вернулся к своим трансфокаторно-неприостановленным дням, отмечая все пассажирские самолеты, что возникают в небе, после чего возвращаясь к режиму ожидания на крыше.

Около 8:30, заметив движение на крыше другого здания поблизости, камера панорамирует туда и наезжает на фигуру со штурмовой винтовкой «АР15», которая теперь прилаживает сошку, укладывается в положение для стрельбы лежа, встает, убирает сошку, подходит к парапету крыши и применяет вместо опоры его, так перемещаясь на разные позиции, пока не находит такую, которая нравится. Единственные мишени его, судя по всему, – парни со «Стингером». Еще интереснее то, что он не прилагает никаких усилий к маскировке, словно парни со «Стингером» отлично знают, что он там, и ничего по этому поводу не предпринимают.

Немного погодя парень с мобильником показывает в небо, и все стягивается к действию, расчет наводит и захватывает цель, судя по всему – «Боинг-767», курсом на юг. Они ведут самолет и отрабатывают подготовку к стрельбе, но не стреляют. Самолет летит дальше и скоро исчезает за какими-то зданиями. Парень с телефоном орет:

– ОК, давайте сворачиваться, – и расчет пакует все и освобождает крышу. Стрелок на другой крыше исчез похожим манером. Слышен шум ветра и краткий приступ тишины снизу.

Максин звонит Марке Келлехер.

– Марка, вы умеете постить видеоматериалы себе в веб-лог?

– Конечно, если канал позволит. Какая-то вы нынче странная, у вас что-то интересное?

– Вам надо это видеть.

– Подваливайте.

Марка живет между Колумбом и Амстердамом, в нескольких кварталах, на поперечной улице, где Максин уж и не помнит, когда была в последний раз. Если вообще. Химчистка, индийское заведение, которое она никогда не замечала. Этот старый квартал boricua выживает, ободранный и замаранный, загнанный вовнутрь, с ним покончено, по его первоначальным текстам неуклонно пишут снова и снова – банды пятидесятых, наркоторговля двадцати лет назад, все это публично линяет до яппового безразличия, а высокоэтажное строительство, свободное от какой-либо неуверенности в себе, продолжает свое шествие на север. Когда-нибудь очень скоро все это станет окраиной центра – один за другим несчастные кладки темного кирпича, жилье по Разделу 8, старые миниатюрные многоквартирники с причудливыми англоименами и классическими колоннами, стоящими по бокам узких крылец, и с арочными оконными проемами и замысловатыми пожарными лестницами из кованого железа, что быстро ржавеют, снесутся и сгребутся бульдозерами в мусороотвал слабеющей памяти.

Здание Марки, известное под именем «Св. Арнольд», средних габаритов довоенное вторжение в квартал буропесчаных особняков, с целенаправленно убогим внешним видом, который Максин уже научилась ассоциировать с частой сменой владельца. Сегодня снаружи стоит мебельный фургон без торговой марки, маляры и штукатуры заняты чем-то в лобби. На одном лифте – знак «Не работает». Максин достается больше обычного подозрительных ОВ, и только потом ее пропускают к тому лифту, который исправен. Такая плотная охрана, конечно, могла бы случиться, и если бы достаточное число жильцов занималось сомнительной деятельностью и подкупало персонал.

На Марке новшество, тапки в форме акул со звуковыми чипами в пятках, поэтому, когда она ходит, они играют вступление к теме из «Челюстей» (1975).

– Где такие берут, цена не имеет значения, я могу списать.

– Спрошу у внука, он купил их мне на свои карманные – деньги Мроза, но я так думаю, если прошли через пацаненка, может, уже достаточно отмыты.

Они заходят в кухню, старый провансальский кафель на полу и некрашеный сосновый стол, за которым могут разместиться они обе и еще останется место для Маркиного компьютера, стопы книг и кофе-машинки.

– Вот мой кабинет. Чё у вас?

– Точно не знаю. Но если то, чем выглядит, на нем должно стоять «Радиационная опасность».

Они запускают диск, и Марка, врубившись в ситуацию с первого кадра, бормочет «святый блин», елозит на месте и хмурится, когда возникает парень с винтовкой, затем напряженно подается вперед, расплескивая немного кофе на неоправданно дорогой номер «Хранителя» за сегодняшнее утро.

– Я, блядь, глазам своим не верю. – Когда сцена заканчивается: – Так. – Она наливает кофе. – Кто это снимал?

– Редж Деспард, один мой знакомый документалист, который делал проект для «хэшеварзов»…

– О, Реджа я помню, мы встречались в метель 96-го, во Всемирном торговом центре, там была забастовка дворников, всякая дикая херня происходила, секреты, взятки. К концу мы себя уже чувствовали ветеранами. У нас была постоянная договоренность, что-то интересное – я пощу это первой у себя в веб-логе. Если канал позволит. Мы с ним потеряли связь, но чему быть, того не миновать. Для вас это похоже на то же, на что и для меня?

– Кто-то чуть не сбивает самолет, передумывает в последнюю минуту.

– А может, это пробный прогон. Кто-то планирует сбить самолет. Скажем, кто-то из частного сектора, работающий на нынешний режим США.

– Чего ради им…

Ирландскому народу обычно не свойственно безмолвно молиться, но Марка краткое время сидит и, похоже, молится.

– Ладно, перво-наперво, может, это фейк – или подстава. Сделаем вид, что я «Вашингтонская почта», ОК?

– Запросто. – Максин протягивает руку к лицу Марки и делает вид, будто листает.

– Нет. Нет, я имела в виду – как в том кино про Уотергейт. Ответственная журналистика и все такое. Первым делом, этот диск – копия, правильно? Поэтому оригинал Реджа могли корежить как угодно. Вот эта метка даты-времени в углу может быть фейковой. Снять без метки, загрузить материал, оцифровать, нажечь можно что угодно.

– И кто это стал бы подделывать, по-вашему?

Марка жмет плечами.

– Тот, кому хочется Буша за жопу взять, при условии, что границу между «Бушем» и «жопой» вы проводите? И может, кто-то из людей Буша разыгрывает карту жертвы, пытаясь взять за жопу того, кто хочет взять за жопу Буша…

– ОК, но допустим, это какая-то генеральная репетиция. Кто тогда снайпер на другой крыше?

– Страховка, чтоб они наверняка все выполнили?

– А на другом конце в телефоне у парня, который туда орет?

– Извините, вы и так знаете, о чем я думаю. Те ребята со «Стингером» говорили по-английски, моя догадка – гражданские подрядчики, потому что такова идеология ВСП, где только возможно – приватизировать, – и когда шпионские звуковые лабы почистят и транскрибируют диалог, эти киперщики окажутся по шею в дерьме за то, что не до конца зачистили крышу. Как вам Редж это передал, если можно спросить?

– Под дверь сунул.

– А откуда вы знаете, что ее прислал Редж? Может, это ЦРУ.

– Ладно, Марка, все это липа, я пришла просто впустую потратить ваше время. Что вы советуете, ничего не делать?

– Нет, для начала мы найдем, где эта крыша. – Они снова сканируют съемку. – Так, значит, это река… вот там Джёрзи.

– Не Хобокен. Моста нет, значит, южнее Форта-Ли…

– Постойте, нажмите паузу. Это марина Порт-Импириэл. Сюда Сид иногда заходит.

– Марка, очень не хочется об этом упоминать, я там наверху ни разу не была, но у меня жуткое чувство насчет этой крыши, что…

– Не говорите.

– …это, блядь…

– Макси?

– «Дезэрет».

Марка щурится в экран.

– Трудно сказать, толком ни одного отчетливого ракурса. Может оказаться любое из дюжины зданий на этом отрезке Бродуэя.

– Редж не отлипал от этого места. Поверьте, там это и снимали. Я это просто знаю.

Бережно, словно психу:

– Может, вам только хочется, чтоб это был «Дезэрет»?

– Потому что?..

– Там нашли Лестера Трюхса. Может, вы просто хотите верить, что между тем и другим есть связь.

– Может, и есть, Марка, мне от этого места всю жизнь кошмары снятся, а потом я научилась доверять.

– Если крыша та же самая, проверить это не составило бы труда.

– Я там завсегдатай грузового лифта, выпишу вам гостевой пропуск в бассейн, а потом разберемся, как выбраться на крышу.

Пробравшись сквозь путаницу нечасто посещаемых коридоров и пожарных лестниц, они выныривают на открытое пространство, высоко возле мостков между двумя секциями здания, пригодное для авантюрных подростков, потайных любовников, состоятельных правонарушителей в бегах, и преодолевают эту головокружительную переправу к ряду железных ступеней, которые приводят их наконец на крышу, на ветер над городом.

– Атас, – Марка, ныряя за вентиляцию. – Какие-то господа с металлическими аксессуарами.

Максин приседает с нею рядом.

– Ну, у меня, кажется, есть их альбом.

– Снова тот ракетный расчет? Что это на них?

– На «Стингеры» не похоже. Не проще будет подойти и спросить?

– А я ваш муж, а это заправка? Валяйте, если вас осчастливит.

Не успевают они подняться на ноги, как из лифта возникает еще одна группа.

– Постойте, – Марка наклоняет под углом солнечные очки, – я ее знаю, это Биверли, из Комитета жильцов.

– Марка! – Взмах слишком энергичный, чтоб ему не помогали рецептурные медикаменты. – Хорошо, что вы здесь.

– Бив, что происходит?

– Опять подонки из правления коопа. У всех за спиной сдали тут место какой-то конторе сотовой связи. Эти парни, – показывая на рабочую бригаду, – пытаются поставить здесь микроволновые антенны, чтобы весь квартал облучать радиацией. Если их кто-нибудь не остановит, у нас всех в итоге мозги будут светиться в темноте.

– Запиши меня, Бив.

– Марка, э-э…

– Давайте, Макси, туда или сюда, это и ваш район тоже.

– ОК, ненадолго, но вы мне обязаны еще одним трипом совести.

«Ненадолго», разумеется, оказывается всем остатком дня, на который Максин застревает на крыше. Едва она всякий раз порывается уйти, случается новый мини-кризис, установщики, контролеры, смотрители здания, и со всеми нужно спорить, затем являются «Новости очевидцев», что-то снимают, затем еще адвокаты, вплывают в кадр и выплывают из него поздно просыпающиеся пикетчики, фланёры и искатели сенсаций, у всех есть мнение.

В том филонском углу дня, когда слишком обескураживает даже смотреть на часы, Марка, будто вспомнив, что поднялась сюда искать ключи, нагибается и подымает какой-то колпачок с резьбой, обветренно серый, два – два с половиной дюйма диаметром, там и сям вмятины, какая-то полустертая надпись маркером. Максин прищуривается.

– Это что, по-арабски?

– Какой-то вид у него военный, нет?

– Считаете…

– Слушайте… вы не против, если мы покажем это Игорю? У меня интуиция.

– Игорь может быть чем-то вроде преступного серого кардинала, вам с этим норм?

– Помните Крихмана, трущобовладельца?

– Еще бы. Когда мы с вами познакомились, вы его пикетировали.

– В какой-то момент пару лет назад, из бизнес-мотивов несомненно, Игорь его невзлюбил, отправился в Паунд-Ридж, запустил в бассейн Доктора пираний.

– И они навсегда стали лучшими друзьями?

– Сообщение дошло, Доктор прекратил, и воздерживался впредь от чего бы то ни было, и с тех пор вел себя очень благовоспитанно. Поэтому я стала считать Игоря эдаким добрым мобстером, для кого недвижимость – просто побочка.

Встречу они проводят в «ЗИЛе», по пути через Манхэттен от одной махинации к другой.

– Еще б, привет из прошлого, деталь пусковой установки «Стингер». Крышка от резервуара охлаждения батареи.

– В вас стреляли из «Стингеров», – достаточно предупредительно замечает Максин.

– В меня, в моих друзей, ничего личного. После того как мы ушли из Афганистана, «Стингеры» остались у моджахедов, попали на черный рынок, многие обратно скупило ЦРУ. Я устроил несколько сделок, ЦРУ было плевать, сколько платить, можно было получить до $150 000 за чпок.

– Это было давно, – грит Максин. – А сейчас они еще ходят?

– Навалом. По всему миру, может, 60, 70 000 единиц плюс китайские подделки… В Штатах не так много, отчего эта вот штучка интересная. Ничего, если спрошу, – где вы это нашли?

Марка и Максин обмениваются взглядом.

– Что тут повредит? – предполагает Максин.

– Вообще-то, когда в последний раз кто-то так говорил…

– Сами же знаете, что хотите мне сказать, – сияет Игорь.

Они говорят, включая быстрый синопсис дивиди.

– И кто это видео слепил?

Выясняется, что у Реджа с Игорем тоже были дела. Впервые познакомились они в Москве, где-то на пике безумия по усыновлению русских младенцев в США, когда Редж снимал пригодную малышню для штатовских педиатров, которые их осматривали и давали рекомендации потенциальным родителям. Из-за возможности мошенничеств мысль была не просто заставлять деток сидеть перед камерой и позировать для крупных планов, но действительно что-то делать, например, тянуться к предметам, перекатываться или ползать, а это означало для Реджа некоторую режиссуру или, на худой конец, дрессуру.

– Очень симпатичный молодой человек. Высоко ценит русское кино. Познакомился с ним на Горбушке, он там скупал дивиди килограммами, сплошь, конечно, пиратство, но никакого Холливуда, только русское – Тарковский, Дзига Вертов, «Дама с собачкой», не говоря уже про величайший мультик, что когда-либо сняли, «Ежик в тумане» (1975).

Максин слышит конвульсивные всхлипы и заглядывает на переднее сиденье – там Миша и Гриша, оба со слезами на глазах, нижние губы дрожат.

– А им, э-э, он тоже нравится?

Игорь нетерпеливо трясет головой:

– Ежики, это русское, не спрашивайте.

– А надпись на колпачке от батареи, что там говорится, можете прочесть?

– Пушту, «Бог велик», может, настоящая, может, подделка ЦРУ, чтоб походило на моджахедов, прикрыть какую-нибудь их собственную проказу.

– Ну раз вы сами об этом упомянули, вот еще…

– Давайте ваши мысли прочту. Нож Спецназа, да?

– С летающим лезвием, которым якобы прикончили Лестера Трюхса…

– Бедный Лестер. – У него на лице странная смесь сострадания и предостережения.

– Ой-ёй. – И вот еще одна связочка, логично. – История с ножом – подстава, как я понимаю.

– Спецназ не пуляет в людей ножами по воздуху. Спецназ ножи метает. Баллистический нож – оружие для чайника, никаких навыков метания, боится подойти ближе, хочет избежать шума от выстрела. И… – сделав вид, будто колеблется, – …лезвие, которое из Лестера вытащили, ОК, мой многоюродный работает в центре на Пласе Полиции, он его в реквизиторской там видел, поди знай. Блядь, да подъебка это тотально, нет даже клейма Восточной марки, может, китайское, может, еще дешевле. Будем надеяться, однажды я вам больше расскажу, но пока это не то, что Кремешки зовут страницей прям из истории. Пока слишком много отступных надо платить.

– Чем вам будет удобно поделиться, Игорь, конечно. Тем временем, что нам делать с другим оружием? С хай-тековым, на крыше? Предположим, там на нем часы тикают?

– Не против, если я еще дисочек посмотрю? Просто из ностальгии, вы же понимаете.

26

Звонит Корнелия и, как грозилась ранее, хочет идти за покупками. Максин рассчитывает на «Бергдорф» или «Сакс», но вместо них Корнелия залучает ее в такси, и не успевает она опомниться, как они движутся к Бронксу.

– Мне всегда хотелось пошопить в «Лёманне», – объясняет Корнелия.

– Но вас же нипочем внутрь не пустят, потому что вы… вас должен сопровождать кто-нибудь еврейской национальности?

– Я вас оскорбляю?

– Ничего личного. Немного истории, только и всего. Вы же понимаете, я надеюсь, что это уже не легендарный «Лёманн». Тот переехал, еще в, я не знаю, конце 80-х?

Когда Максин и Хайди еще ходили в девочках, магазин по-прежнему располагался на Фордэм-роуд, и каждый месяц или около того матери брали их туда учиться покупать вещи. «Лёманн» в те дни преследовал политику «никаких возвратов», поэтому угадывать все нужно было с первого раза. Чисто учебка. В тебе отрабатывались дисциплина и рефлексы. Хайди пристрастилась к этому так, словно в предыдущей жизни была суперзвездой швейной промышленности.

– Такое чувство, что, странное дело, я тут дома, вот кто я на самом деле, не могу этого объяснить.

– Я могу, – сказала Максин, – ты маньяк-покупатель.

Для Максин это было не так космично. Примерочной недоставало приватности, тогда такие любили называть «коммунальными», толпились женщины в различных стадиях неодетости и замашек, примеряя одежду, половина которой им не подходила, но они все равно бесплатно предлагали модные рекомендации всем, кто хоть отдаленно, казалось, в них нуждался, а это означало всех. Как в школьной раздевалке Джулии Ричмен, только без зависти и паранойи. И вот теперь эта БАСПиха в жемчугах хочет снова втащить ее во все вот это вот.

Новый «Лёманн» перевезли на север, в бывший каток, похоже, почти что в Ривердейл, вплотную к непреклонному реву Дигэна, и Максин приходится с силой подавлять в себе вопль узнавания – те же нескончаемые ряды наваленной и перебираемой одежды, да и та же пресловутая Задняя Комната, забитая, она готова спорить, теми же ошибками закупщиков и выпускными платьями из ужастиков, повсюду отрясающими блестки. Корнелия, напротив, едва переступив порог магазина, подпадает под его чары.

– О, Макси! Обожаю!

– Да, ну…

– Встретимся у кассы, скажем, в час, сходим на ланч, ОК? – Корнелия, исчезая в миазмах того неведомого формальдегидного продукта, коим ретейлеры опрыскивают одеянья, чтоб они так пахли, и Максин, ощущая не вполне клаустрофобию, скорее непереносимость ретроспективных эпизодов, снова выбредает наружу, на улицы, хотя бы поглядеть, что есть что, и тут вспоминает, что лишь немногим дальше по Дигэну, сразу за линией Ёнкерза, расположена «Чувствительность» – дамский стрелковый полигон, куда она только что отослала взносы за очередное годовое членство, а она для этой экскурсии в «Лёманн» как-то не забыла прихватить с собой и «беретту».

Эгей. У Корнелии это надолго. Максин находит такси, высаживающее каких-то ездоков, и двадцать минут спустя уже зарегистрирована в «Чувствительности», стоит на огневом рубеже в очках, наушниках и головной муфте, с чашкой из дежурного магазина, полной россыпи патронов, палит, себя не помня. Пусть геймер возится со своим зомбачьем, Хан Соло – с СИД[100]-истребителями, Элмер Фадд – с неуловимым кроликом, для Максин же главным всегда была иконическая фигура на бумажной мишени, копам известная как Громила, тут изображенная фуксией и оптической зеленью. У него вид стареющего малолетнего преступника, прическа – из тех лоснящихся, как носили в разгар пятидесятых, он хмурится и, возможно, близоруко щурится. Сегодня, даже когда его изображение откручено в самый зад к берме, ей удается уложить симпатичные кучи ему в голову, грудь и вообще-то в район хера – что давно, может, и было бы проблематично, хотя немного погодя Максин стало казаться, что количество показанных художником складок на брюках, отходящих звездой от промежности мишени, можно прочитывать как приглашение выстрелить и туда. Некоторое время она отрабатывает технику двойных выстрелов. Кратко притворяется – ну просто по приколу, понимаете, – что стреляет в Виндуста.

В вестибюле на выходе она у таксофона вызывает мотор, как вдруг сталкивается не с кем иным, как с былым своим подельником по краже вина, Рэнди, последний раз виденным на выезде с парковки у маяка Монток. Сегодня, похоже, он чем-то немного озабочен. Они удаляются на канапе под скриншот размерами с фреску во всю стену из начала «Письма» (1940), где Бетти Дейвис делает вид, будто вгоняет шесть пуль в не упомянутого в титрах, хоть, вероятно, и не оставшегося неотблагодаренным «Дейвида Ньюэлла».

– Угадайте, а, этот сукин сын Мроз? Отозвал у меня доступ к себе в дом. Кто-то, наверно, провел инвентаризацию вина. А мои номера сняли с видеонаблюдения.

– Облом. Никаких юридических последствий, я надеюсь.

– Пока нет. Сказать вам правду, я и сам доволен, что оттуда убрался. Всякая зловещая срань в последнее время в воздухе носится. – Странные огни в темные часы, посетители с очень чудны́ми на вид глазами, чеки возвращаются, только теперь все нечитабельно исписанные. – По всему Монтоку съемочные группы вдруг с паранормальных каналов. Легавые пашут сверхурочно, распутывают таинственные инциденты вроде того пожара у Бруно и Шэй. Вы, наверно, уже слыхали про Уэстчерского Уда?

– Последнее – что он в бегах.

– Он в Юте.

– Что?

– Все втроем, я вчера бумажную почту получил, они женятся. Друг на друге.

– Так они не просто скипнули, они сбежали жениться?

– Во, глядите. – Гравированная карточка, с участием цветов, свадебных колокольчиков, купидонов, какой-то не-слишком-очевидно-читаемый хипповский шрифт.

Максин, которую уже начало подташнивать, читает, докуда необходимо.

– Это приглашение на их подарочную вечеринку, Рэнди? В Юте что, троим людям жениться легально?

– Вероятно, нет, но знаете же, как оно бывает, с кем-нибудь в баре зазнакомишься, уровень трепа зашкаливает, а скоро, чокнутые импульсивные детки, они уже заскакивают в рыдван и прут туда.

– И вы, э-э, планируете посетить это сборище?

– И без того трудно прикинуть, что бы им такого подарить. Его, Его и Ее ванный ансамбль? Туалетный столик с тремя раковинами?

– Комплект кухонной утвари из тридцати предметов.

– Вот, пожалуйста. На них, должно быть, выписали уже федеральный ордер, вы б могли быстро подхватить какую-нибудь сменку, слетать туда, может, и я с вами рындой.

– Я не охочусь за головами, Рэнди. Просто бухгалтер, которого немного удивляет, что отношения затянулись больше, чем на десять минут, после того, как деньги заморозили. Фактически, я думаю, это довольно мило. Должно быть, я становлюсь своей матерью.

– Ну, есть что-то в том, как Шэй и Бруно выступили за старину Уда. Только начнешь как-то злиться на людскую природу, как эти же люди тебя и одурачат.

– Или в моей специальности, – напоминает Максин скорее себе, чем Рэнди, – люди тебя одурачивают, а через некоторое время начинаешь злиться.

В «Лёманн» она возвращается примерно тогда же, когда Корнелия выныривает из женских толп в Задней Комнате, где покушалась на растление вешалок со скидочной одеждой, с сомнением щурилась на дизайнерские этикетки, запрашивала совета посредством сотового телефона у своих дочерей-подростков с нулевым размером. Максин распознает в Корнелии симптомы развитого ОЛУХа, сиречь Одури Ликвидационно-Уценочной Хватки.

– Вы умираете от голода, пойдемте что-нибудь найдем, пока не упали в обморок, – и они отправляются искать себе ланч. В прежнюю эпоху Фордэм-роуд, как ей помнится, по соседству можно было найти хотя бы приличный кныш, классический яичный коктейль. Тут же теперь лишь «Пицца Домино» да «Макдоналдс» и, вероятно притворная, еврейская закусочная, «Бублички-с-Блинцами», где Корнелия, разумеется, просто обязана отобедать – узнала о ней, несомненно, из какого-нибудь бюллетеня Младшей Лиги, и где вот они уже сидят в кабинке, в окружении стольких покупок Корнелии, что хватит на мусорный контейнер, для коих «импульсивные», быть может, слишком доброе определение.

Хотя бы не дамская чайная где-нибудь на задворках центра. Официантка, Линда, – классический ветеран закусочных, кому нужно услышать от Корнелии звуков лишь на две секунды, чтоб пробормотать:

– Думает, я горничная снизу, – меж тем как Корнелия подчеркнуто запрашивает «еврейский» ржаной хлебец для своего комбо индюшки-с-пастрами и ростбифом. Сэндвич доставляют:

– И вы вполне уверены, что это еврейский ржаной хлеб.

– Счас спрошу. Алло! – Поднося сэндвич к лицу. – Ты еврей? Клиентка желает знать, прежде чем тебя съест. Что? Нет, она гойша, но у них кошерного не бывает, может, они заместо эти вот крошки щиплют, – тип-того.

Максин знакомит Корнелию с «Сель-Реем Д-ра Брауна», наливает ей в стакан.

– Вот, еврейское шампанское.

– Интересно, немного скорее demi-sec[101] – извините, э, Линда? у вас случаем не найдется такого же, но посуше, быть может, brut…?

– Ш-шш, – заводится Максин, хотя Линда, распознав в этом БАСПовую шутливость, игнорит.

По ходу заланчевого трепа Максин перепадают полные уши брачной истории Тэкнеза. Хотя притяжение было извращенным и мгновенным, Корнелия и Роки, похоже, не столько запали друг на друга, сколько споткнулись и оказались в классическом folie à deux[102] ГНЙ – она очарована возможностью стать членом Иммигрантской Семьи, рассчитывая на Средиземноморскую Душу, несравненную готовку, незаторможенный привет жизни, включая не-вполне-представимую итальянскую половую деятельность, он же меж тем искал инициации в Таинства Класса, секреты элегантного одеянья, ухода и находчивости высшего света, плюс неистощимый запас старых денег, под которые можно занимать и при этом не слишком беспокоиться о взыскании долгов, либо же, накрайняк, не к такому, к которому он привык.

Вообразите их взаимное смятение, когда прояснилась реальная ситуация. Отнюдь не династия высших слоев с Канала 13, коей он ожидал – Роки обнаружил в Трубуэллах племя ковыряющих в носу вульгарных хамов с понятиями о моде и навыками вести беседу, сопоставимыми с оными у детей, воспитанных волками, а их чистая стоимость активов едва признавалась Даном-с-Брэдстритом. Корнелию равно поразило, что Тэкнези, чье большинство распределялось по пригородному архипелагу сильно к востоку от линии Нэссо, и для кого ближайшим к итальянской трапезе был заказ из «Пицца-Хижины», не «включают тепло» даже между собой, управляясь с детьми, например, уж по крайней мере с добродушными воплями или оплеухами, коих можно было ожидать после пубертата, проведенного в «Талии» за просмотром фильмов неореализма, а, напротив, с холодной, безмолвной, можно даже сказать, патологической яростью во взгляде.

Уже в свой медовый месяц на Гавайях Роки и Корнелия обменивались взглядами «Что-мы-наделали». Но там были небеса на земле, укулеле вместо арф, а небеса иногда берут свое. Однажды вечером, пока они смотрели на посткоитальный закат:

– Ляли БАСП, – объявил Роки, и уже дрожала у него в голосе нота обожания. – Так.

– Мы опасные женщины. У нас свой преступный синдикат, знаешь.

– А?

– Муфтия.

Засияло нечто вроде сострадательной ясности, разрослось. Корнелия продолжала театрально настаивать, что для Трубуэллов бо́льшая часть «Светского альманаха» довольно-таки невозможно этнична и понаеханна, и Роки продолжал распевать «Donna non vidi mai»[103], пялясь на нее в душе, часто при пении поедая ломоть сицилианской. Но, сближаясь, они также постепенно начали понимать, кого именно, по их мнению, оба водят за нос.

– Ваш супруг имеет склонность сбегать в лишние измерения, – предполагает Максин.

– В К-Тауне его зовут «4-мерным». Еще он медиум, кстати. Думает, что вот сейчас у вас неприятности, но сомневается, стоит ли, по его выражению, «встревать». – Корнелия с эдаким бровным номером БАСПов, возможно, генетическим, сочувствие с подтекстом «прошу вас, мне только еще одного лузера не хватало»…

Все же, сколь бы ни непреднамеренно, нужно разобраться с потенциальной мицвой.

– Не слишком умничая, речь об одном видео – попалось мне тут. Я б даже не стала задаваться вопросом, сильно ли мне нужно беспокоиться, но только там политика в худшем виде, может, международная, и я, наверное, дошла до точки, в которой мне реально нужен совет.

Без зримого для Максин сомнения:

– В таком случае вам нужно связаться с Чандлером Плэттом, у него гениальный дар обустраивать исходы, и он на самом деле очень мил.

Что запускает звонок телеигры вообще-то, ибо если Максин не ошибается, она уже сталкивалась с этим субъектом Плэттом, шишкой финансового сообщества и посредником с репутацией и доступом к высшим эшелонам, а также поразительным для нее ощущением, тонко откалиброванным, как артиллерийская карта, того, где залегают его наилучшие интересы. За годы они встречались на различных мероприятиях на стыке щедрости Ист-Сайда и мук совести Уэст-Сайда, и, как ей теперь припоминается, Чандлер мог как-то раз кратко схватить ее за сиську, скорее рефлекторно, нежели как-то еще, некая ситуация в гардеробе, нет ущерба – нет и скверны. Она сомневается, что он помнит.

И, ну, есть посредники – и посредники.

– Этот его гениальный дар – в него входит знание, как не распускать язык?

– А. Будино надеяцца, как всегда грит Крестный Отец.

У Чандлера Плэтта просторный угловой кабинет в адвокатской конторе «Гребб и Лопатой» с высокой дульной скоростью, на верху одного из стеклянных ящиков вдоль коридора Шестой авеню, с видом, способствующим мании величия. Отдельный лифт, поток траффика разработан так, что невозможно сказать, как – забудьте про какие – тут идут дела. Похоже, здесь в кадре много глубокого янтаря и царистской киновари. Азиатский ребенок-интерн провожает Максин пред ясные очи Чандлера Плэтта, кой установлен за столом из 40 000-летнего новозеландского каури, который скорее недвижимость, чем мебель, и подводит случайного наблюдателя, даже с ванильным взглядом на такие вещи, к мысли о том, сколько секретарш может с комфортом под ним расположиться, а также какими удобствами все это пространство оборудовано – комнатами отдыха, доступом к интернету, футонами, чтоб хаошенькие малютки могли работать посменно? Такие нездоровые фантазии лишь поощряются улыбкой на Плэттовом лице, натянуто расположившейся в промежутке между похотливой и благожелательной.

– Удовольствие, мисс Лёффлер, сколько лет сколько зим?

– О… где-то в прошлом веке?

– Не на том ли пикничке в «Сан-Ремо» в честь Элиота Спицера?

– Возможно. Никогда не могла понять, что вы делаете на демократическом фандрайзере.

– О, мы с Элиотом давненько. Еще со времен «Скэддена, Арпса», а то и дольше.

– И теперь он Генеральный Прокурор и наседает на вас, ребята, так же сильно, как всегда наседал на мафию. – Если есть какая-то разница, чуть не добавляет она. – Иронично, а?

– Издержки и доходы. В остатке он нам полезен, убрал некоторые элементы, которые рано или поздно против нас бы обернулись и покусали.

– Корнелия и впрямь намекала, что у вас друзья во всем диапазоне.

– На долгом пробеге, тут не столько ярлыки важны, сколько чтобы все в итоге были счастливы. Кое-кто из этой публики действительно стали моими друзьями, в до-интернетном смысле слова. Корнелия – определенно. Давным-давно я кратко ухаживал за ее матерью, которой хватило здравого смысла указать мне на дверь.

Максин принесла дивиди Реджа и крохотный плеер «Панасоник», который Плэтт, не уверенный, где тут у него розетки, позволяет ей подключить. Он лыбится в маленький экран так, что у нее создается ощущение, точно она внучка, показывающая ему музыкальный клип. Но примерно когда расчет «Стингера» разворачивается:

– О. О, минуточку, это у него кнопка паузы, вы не против…

Она ставит пленку на паузу.

– Проблема?

– Это оружие, это… ракеты «Стингер» или что-то. Немножко не моя территория, надеюсь, вы с пониманием.

А если б ей хотелось бродить вокруг да около, она бы пошла в Центральный парк.

– Точно, я все время забываю, что вы все склонны скорее к «маннлихер-каркано».

– Мы с Джеки близко дружили, – хладнокровно отвечает он, – и я не уверен, что мне не следует обидеться.

– Обижайтесь, обижайтесь на здоровье, я знала, что это ошибка. – Она уже на ногах, берет свою сумку Кейт Спейд, замечая нехарактерную для нее легкость. Естественно, тот единственный, блядь, день когда ей, вероятно, следовало прихватить с собой «беретту». Тянется вытащить дивиди. Дипломатические рефлексы Плэтта к этому моменту возобладали, а может – БАСПова тяга рулить. Пробурчав что-то вроде:

– Будет, будет, – он жмет на скрытую кнопку вызова, которая быстро привлекает интерна с кофейником и печеньками в ассортименте. Максин спрашивает себя, не вовлекались ли в это недолжным образом гёрлскауты. Плэтт досматривает остаток съемок с крыши молча.

– Ну. Провокационно. Если вы мне позволите на пару минут? – Удалившись во внутренний кабинет и оставив Максин с интерном, который опирается на косяк в дверном проеме, глядя теперь на нее, хочется сказать непроницаемо, но это прозвучит расистски. Поскольку полного списка ингредиентов не прилагается, она, разумеется, накидываться на печеньки не станет.

– Ну… как работа? это твой первый шаг в юридической карьере?

– Надеюсь, нет. Я на самом деле хочу стать рэп-исполнителем.

– Вроде, э-э, кого, Джея-Зи?

– Ну, вообще-то я больше за Наза. Как вам, должно быть, известно, у них сейчас нечто вроде вражды, опять эта старая тема с Бруклином-против-Куинза, очень не хочется вставать на чью-то сторону, но… «Мир твой», как с этим что-то даже рядом поставить?

– Ты публично выступаешь, типа, в клубах?

– Ну. Скоро сейшен на самом деле, во, зацените. – Откуда-то он достает клон «ТБ-303» со встроенными динамиками, который и подключает, раскочегаривает и принимается набирать мажорную пентатонную басовую партию. – Врубайтесь,

Стараюсь лепить Тупака и Больша не мало Красными копилками Председа Мао, как Оручего Джея в его Гонконге несут, как в гонке, к поспешным выводам киношные гниды, чёза наброс визиготов на Азию, ты гля, эта фря Сигрид, ваще хана, дочь самого Кублая-Хана, Варнер Оланд, Чарли Чань, Генерал Янь, горький чай, за базары надо отвечать Бетти Дейвис, почикала тушку Гейл Сондергаард ей, как будто у них шум на ломбарде или в кандее забыл их кот далеко, далеко от угла Пелл и Мотт…

– Да, и о, Дэррен, – Чандлер Плэтт, перевходя несколько бесцеремонно, – когда у тебя будет возможность, не мог бы ты принести мне те экземпляры дополнительного соглашения «Бурая, Скрапинга»? И пригласи ко мне сюда Хью Златмана?

– Офигеть круто, ё, – отсоединяя свой цифровой бас и направляясь к двери.

– Спасибо, Дэррен, – улыбается Максин, – приятная песенка – судя по тому немногому, что мне дал услышать мистер Плэтт.

– Вообще-то он необычайно толерантен. Не все в его демографике подрубаются по тому, что нам нравится считать Гонгста-Рэпом.

– Т… мне показалось, что я смогла уловить один-два, я не знаю, расистских обертона.

– На опережение. Они мне точно залудят про рисовых негритосов и прочую срань, а так я их опережу. – Он ей протягивает диск в прозрачном пластиковом футляре. – Мой микстейп, наслаждайтесь.

– Он их раздает, – Чандлер Плэтт, моргая с регулярными интервалами и немотивированно, как лица в низкобюджетных мультиках. – Однажды я совершил ошибку – спросил у него, как он рассчитывает зарабатывать деньги. Он ответил, что суть не в этом, но так и не объяснил, в чем. Меня, к вящему ужасу, это поражает в самое сердце Обмена. – Он протягивает руку к и сидит, созерцая, печеньку с шоколадной крошкой. – Когда я только входил в бизнес, «быть республиканцем» означало всего лишь некую принципиальную алчность. Обустраивалось все так, чтобы тебе и твоим друзьям что-то мило перепало, ты себя вел профессионально, превыше прочего вкладывал в работу и забирал деньги только после того, как заработал их. Ну, для партии, боюсь, настали черные дни. Это поколение – тут же сейчас почти религия. Тысячелетие, дни конца, больше нет нужды нести ответственность перед будущим. С них сняли бремя. Младенец Иисус управляет портфелем дел земных, и никто не завидует его фиксированной доле вознаграждения… – Внезапно и с точки зрения печенюшки, грубо чавкая ею и разметывая крошки. – Уверены, что не хотите, они вполне… Нет? Ладно, спасибо, а я вот не прочь… – Схватив другую, на самом деле две или три: – Я только что беседовал кое с какими людьми. Разговор меня весьма озадачил, вынужден признать. По меньшей мере они уловили.

– Нестандартный корпоративный треп, значит.

– Нет, кое-что иное, что-то… причудливое. Не вслух, не так красноречиво, но будто…

– Постойте. Если не хотите мне рассказывать…

– …как будто они уже знают, что произойдет. Это… событие. Они знают и ничего не собираются делать по этому поводу.

Это еще одно упражнение на доведение простого люда до психоза, чтоб мы и дальше блеяли и молили о защите? Насколько Максин должна сейчас пугаться?

– Из-за меня у вас не было неприятностей, я надеюсь.

– «Неприятностей». – Ей кажется, что она уже повидала все выражения отчаяния, доступные людям такого тарифного разряда, но для того, что сейчас кратко возникает на его лице, нужно завести новую папку. – Неприятностей с этой шарашкой? Никогда с ходу не скажешь вообще-то. Даже если и возникнут недоразумения, я всегда могу, вне всякого сомнения, положиться на юного Дэррена, который сертифицирован комиссией во всем, от нунчаков до… ну, ракет «Стингер», я уверен, и больше того. О моей безопасности, девушка, не беспокойтесь, лучше позаботьтесь о своей. Постарайтесь избегать сколько-нибудь террористической деятельности. О, и если не против, выходите отсюда через заднюю дверь? Вас здесь не было, видите ли.

Задний выход, так уж вышло, располагается у загончика Дэррена. Максин бросает взгляд и обнаруживает, что он стоит у окна, отвернувшись в четверть профиля, глядит, нацеливаясь, на Нью-Йорк полусотней этажей ниже, в эту особенную пропасть, с той напряженностью, которую она узнает по заставке ПодБытия. Вбежать ли ей, нарушить его сосредоточенность вопросами вроде: Ты знаешь Кэссиди, ты позировал для Бойца, – спровоцировав его тем самым на кто знает какое гонгстовое недовольство не-лезь-ко-мне-сука… Так ли отчаянно хочется ей установить буквальную связь между этим пацаном и каким-то экранным образом? когда она все это время знает, что никакой связи там нет, что фигура была там, всегда там была, вот и все, что Кэссиди благодаря какому-то вмешательству, которое никто и не знает, как назвать, нащупала тропку к безмолвному растянутому присутствию на краешке мира и скопировала то, что запомнила, и тут же забыла путь к нему…

Позвякивая неспокойными мыслями, Максин выныривает на улицу и замечает, что до «Сакса» идти совсем недалеко. Может, с полчаса примодненной фуги, не стоит звать это шопингом, ненавязчиво продадут ей недавнее прошлое. Она спрямляет путь на Пятую авеню по Сорок седьмой улице. Раз это Алмазный район, кто поступил бы иначе? Не только при возможности, сколь отдаленной ни была б, углядеть в точности те камешки, оправу, которых искала всю жизнь, но и из общего духа интриги, чувства: ничто и никто в этом квартале не размещено случайно, и, пропитывая пространство, незримые, как длины волн, что несут в дома мыльные оперы, вокруг повсюду кишат драмы граненой запутанности.

– Максин Тарнов? Не так ли? – Похоже, это у нас Эмма Левин, преподаватель Зигги по крав-маге. – А я тут с мол-челом своим встречаюсь на ланч.

– Так вы с ним что, бриллианты покупаете? может, тот самый брильянт? О! Что это… за перезвон я слышу? Неужто… – Нет. Этого на самом деле вслух она не сказала. Или как? она и впрямь превращается в Элейн, без согласия потерпевшего, как Лэрри Толбот в Человека-Волка, к примеру?

Нафтали, экс-Моссадовский мол-чел, работает на этой улице охраной у алмазного торговца.

– Вы бы решили, что много лет назад мы встретились на работе, полевой агент в контору заглянул, тарах! Магия! но нет, то был мастер на все руки. Однако тот же гром средь ясного неба…

– Зигги приносит в дом истории про Нафтали с тех пор, как начал крав-магу. Большое впечатление, какое на Зигги обычно трудно произвести…

– Вот он, пароход моей мечты. – Нафтали делает вид, будто валандается у витрины, фланёр, которого можно безмолвно, мгновенно запустить в действие, превратить в гнев божий. По словам Зигги, когда Нафтали впервые зашел в студию, Найджел без промедления спросил, сколько народу он убил, и тот пожал плечами:

– Со счета сбился, – а когда Эмма на него зыркнула, добавил: – То есть… не помню? – Может, случай шутки над шутником, однако Максин не хотелось бы это выяснять. Обезжиренный и коротко стриженный, в черном костюме, лицо дружелюбное с полуквартала, а когда в фокус стягивается вся его история рваных ран и переломов, и чувств, удерживаемых на профессиональной дистанции, с ним знакомишься заново. Хотя для Эммы Левин он делает исключения. Они улыбаются, они обнимаются, и на секунду они – два ярчайших брильянта на весь квартал.

– А, вы мама Зигги. Крутой парнишка. Как у него лето?

Крутой? ее маленький Зиггурат?

– Он где-то в Айове, Иллиное, где-то там. Движения отрабатывает каждый день, я уверена.

– Там неплохо, – Нафтали немного пришпоривает подачу, и Эмма мечет в него взгляд.

Как бывший фуфломет, Максин его понимает, но все равно, недоумевая, что именно он чуть не говорит, пытается на ощупь:

– Хорошо бы и мне как-то найти способ хоть ненадолго смотаться из города.

Он следит за нею пристально, не вполне улыбаясь, как человек, присутствовавший на стольких допросах, что способен оценить этикет.

– Тут на воздухе, знаете, всякое поговаривают. Беда в том, что это по большей части мусор.

– Что не сильно помогает, если ты паникер.

– Вы – паникер? Я бы не подумал.

– Нафтали Пёрлман, – рычит Эмма, – а ну хватит ее прибалтывать, она замужем.

– В разъезде, – Максин, хлопая ресницами.

– Видите, какая собственница, – Нафтали, просияв. – Мы на ланч идем, хотите с нами?

– Мне нужно вернуться на работу, но спасибо.

– У вас работа… вы… модель?

Очень высокоточным манером, Эмма Левин отводит одну ногу чуть в сторону, выставляет локоть, натягивает на себя лицо кунг-фу.

– Вот так женщина у меня! – Явный мац, который Эмма нельзя сказать чтоб избегала.

– Ведите себя прилично, ребята. Шалом.

27

Мальчишки как-то вечером звонят из Преридушина или Фондулака, в общем, откуда-то, сообщить, что через два дня будут дома.

Все, как грит Ас Вентура, и даже поет, тада нормалек. Максин тягостно бродит по дому, убежденная, что оставила улики непослушания на видном месте, что ну если не совсем приведет к неприятностям с Хорстом, то вынудит ее внимательней отнестись к его чувствам, кои, вопреки наружности, у него могут на самом деле оказаться. Она мысленно перебирает всех, с кем водилась – за исключением Виндуста, – пока Хорста не было в городе. Шноблинг, Роки, Эрик, Редж. В каждом из этих случаев она может делать заявку на причины легитимной работы, что вполне бы годилось, будь Хорст ВНС.

Хотя Хайди вероятнее всего не поможет.

– Не могли бы вы с Кармине заскочить ко мне, скажем, случайно? – интересуется Максин.

– Ждешь неприятностей?

– Может, эмоций.

– Мм-гмм?…так на самом деле ты этим заявляешь, что хочешь, чтобы Хорст меня видел в отношениях с другим человеком, поскольку сама параноишь насчет того, что мы с Хорстом по-прежнему можем считаться парой? Макси, неуверенная Макси, когда же ты наконец уже сможешь это отпустить?

Хайди в эти дни, похоже, на краю даже для Хайди, поэтому Максин не сильно удивлена, что подружайка ее детства подчеркнуто не является, ни с Кармине, ни без, когда мужской состав Лёффлеров наконец вваливается домой, громкие и улетевшие по сахару, грохоча по коридору и в две́ри.

– Эй, мам. Скучали.

– Ох, ребята. – Она падает в прихожей на колени и обнимает мальчишек, пока всем не становится слишком неловко.

На них всех бейсболки «Кончай-гуляй», и Максин они тоже такую привезли, что она и надевает. Побывали везде. Флойдз-Нобз, Индиана. «Пласа Утиного Ручья» в Беттендорфе. «Кус Р. Сыр» и «Локо Джо». Они поют ей рекламу «Хай-Ви». Далеко не единожды.

Прибыв в Чикаго, они опрометью рванули в тур по переулку воспоминаний, что в случае Хорста было каньоном ЛаСалль-стрит, его первая и старейшая поляна, где он некогда принадлежал к тем рукоджайвовым авантюристам, что бросали вызов яме каждый день торгов. Начали с Товарной, поторговав трехмесячными евродолларовыми фьючерсами, как для клиентов, так и для себя, надев заказной пиджак маклера с со вкусом приглушенными зелеными и пурпурными полосами и трехбуквенным именным жетоном, приколотым к нему. После того как ямы закрылись, часа в три дня, он переоделся по гражданке, перешел в Чикагскую торговую палату и вписался в кафе «Церера». На какой-то стадии в начале девяностых, когда ЧТБ[104] решила запретить совмещение ролей брокера и принципала, Хорст влился в порядочных размеров миграцию к ЧТОП, где таких угрызений не существовало, хотя евродолларовая деятельность была заметно вялее. Ненадолго он переключился на казначейские бумаги, но вскоре, словно отвечая на некий призыв из глубины опрятных итераций Среднезападного ДНК, проторил дорожку в сельскохозяйственные ямы, а там и опомниться не успел, как погрузился в американскую глубинку, вдыхая аромат горстей пшеницы, приглядываясь к соевым бобам на предмет обнаружения пурпурных пятен на семенах, бродя по полям ярового ячменя, щупая зерна и осматривая шелуху и плодоножки, беседуя с фермерами, погодными оракулами и страховыми оценщиками – сиречь, как он формулировал это для себя, заново открывая собственные корни.

И все же фермерские поля Кончаются – фермерские поля Гуляются, но вот Чикаго-то тянет к себе, без дураков. Хорст сводил сыновей в кафетерий маклеров ЧТОПа, и в «Брокерском трактире», где они съели легендарный исполинский рыбный сэндвич, и в олдскульные стейкхаусы на Петле, где говядина вызревает подвешенной в витрине, а персонал обращался к мальчишкам «джентльмены». Где нож для стейка рядом с твоей тарелкой – не какое-то хлипкое зазубренное лезвие с пластиковой ручкой, а правленная на оселке сталь, заклепками вбитая в тесанный на заказ дуб. Цельный.

Прародители Лёффлеры, весь их визит, были просто до луны от счастья, особенно – до айовской луны, которая с парадного крыльца выглядела крупней, чем мальчишки в жизни видали, подымалась над мелкими деревьями, чьи силуэты торчали, как леденцы на палочке, отчего все забывали, что́ можно пропустить по ящику, который в доме был включен, но скорее – как источник направленного освещения, не более.

Питались в торговых центрах по всей Айове, в «Вилле Пицце» и «Епископском Буфете», и Хорст их познакомил с «Ед-ОКами», равно как и с местными разновидностями «Луисвиллского Браунского горячего». Все дальше в лето и на целые дни к западу, они смотрели на ветер по разным полям пшеницы и пережидали сельские молчания, когда среди дня темнеет и на горизонте возникает молния. Искали аркадные игры, в заброшенных торговых пласах, в приречных бильярдных, в тусах студенческих городков, в кафе-мороженых, упрятанных посреди средьквартальных микромоллов. Хорст не мог не замечать, как места в большинстве своем с его времен стали истрепанней, полы не так метены, кондиционеры не так рьяны, дым гуще, нежели среднезападными летами давным-давно. Они играли на древних машинах из далекой Калифорнии, якобы запрограммированных самим Ноланом Бушнеллом. Играли в «Арканоид» в Эймесе и «Заксон» в Су-Сити. Играли в «Дорожных бластеров», и «Галагу», и «Галагу 88», «Бурю» и «Буйство», и «Роботрон 2084», которую Хорст полагает лучшей аркадной игрой всех времен. По большей части, где бы ее ни отыскивали, они, похоже, играли в «Кризис времени 2».

Или же в нее играли Зигги и Отис. Крупным коммерческим доводом в пользу этой игры было то, что оба мальчишки могли играть на одной машине и приглядывать друг за другом, а Хорст тем временем отправлялся по различным товарно-ориентированным делам.

– Я только заскочу вот в этот бар на минутку, парни. Дела есть.

Зигги и Отис фигачат дальше, Зигги обычно – на синем пистолете, а Отис на красном, то запрыгивая на ножные педали, то спрыгивая с них, смотря что нужно – искать укрытия или выскакивать и палить. В какой-то момент, пополняя запас жетонов, они замечают парочку местных пацанов, которые шибались поодаль, наблюдая за их игрой, но, странное дело для таких-то галерей, с кибицем своим не лезли. Не пуская буквально слюни и без заметного Зигги или Отису оружия в реале, они вместе с тем излучают эту ауру пустой угрозы, которой Среднему Западу так часто не удается никого к себе расположить.

– Что-то? – осведомляется Зигги как можно нейтральнее.

– Вы, черти, «нёрды»?

– Нёрды, это как? – грит Отис, на котором полуночной синевы шляпа-пирожок и солнечные очки Скуби-Ду с зелеными стеклами. – Комплект такой, перетопчетесь.

– А мы нёрды, – объявил тот, что покороче.

Зигги и Отис смотрят тщательно и видят пару пригородных нормалов.

– Если вы нёрды, парни, – Зигги аккуратно, – как в этих краях выглядят не-нёрды?

– Фиг знает, – грит тот, что побольше, Гридли. – Их почти всегда как бы трудно заметить, даже днем при свете.

– Особенно днем при свете, – прибавляет Кёртис, другой.

– Никто столько очей не набирает на «Кризисе времени». Обычно.

– Никогда, Гридли. Кроме того пацана из Эттамвы.

– Ну да, только он пришелец из космоса. Из далеких галактик, типа. Вы, парни, космические пришельцы?

– Да тут просто копишь бонусные очки. – Зигги демонстрирует. – Вон те ребята в оранжевых костюмах? Недавно работают, худшие стрелки в игре, стоят 5000 за чпок, но 5000 тут. – Бах! – 5000 там. – Бах! – довольно скоро они накапливаются.

– Мы никогда столько не находили.

– О, – Зигги учтиво, будто это всем известно, – как в следующий раз увидите, что Босс от вас уходит…

– Вон! – показывает Отис.

– Ну да, в общем, отстреливаешь ему шляпу – видите? оч быстро, четыре раза, свинца ему и метишь чуть над головой – поэтому теперь не надо кидаться вон на тот танк, сперва заходишь в этот переулок, а там полно этих бонусных ламеров. Бьешь их в голову – и набираешь лишние очки.

– Вы из Нью-Йорка?

– Ты заметил, – грит Зигги. – Поэтому мы на стрелялках зависаем.

– Как насчет гоночных катеров?

– Здоровое развлечение как бы, судя по.

– «Гидро-Гром» когда-нибудь пробовали?

– Видели, – признает Отис.

– Давай, – грит Гридли. – Мы вам можем показать, как сразу в бонусные катера садиться. Там есть полицейский катер с пушкой, «Вооруженный Отпор», вот это будет ваша фишка.

– И сядешь на сабвуфер к тому ж.

– У меня брат немного странный.

– Эй, пошел ты, Гридли.

– Так вы братья, что ли? Мы тоже.

Потому Хорст, вернувшись из бара после того, как покрыл требование поддержания маржи, устроил спред на соевые бобы на июль – ноябрь, по всем правилам социотехники проапдейтил твердую краснозерную пшеницу Канзас-Сити и уговорил неопределенное количество длинногорлых «Бергхоффа», обнаруживает, что сыновья его орут с, надо признать, непривычным самозабвением, расфигачивая навороченные гоночные катера по всему постапокалиптическому Нью-Йорку, который тут наполовину под водой, задыхается в тумане, недоосвещен, знакомые достопримечательности в красочном аварийном состоянии. На статуе Свободы венец из водорослей. Всемирный торговый центр кренится под опасным углом. Огни Таймз-сквер потухли огромными лоскутами неправильной формы, вероятно – от недавних боевых действий в соседних кварталах. Зигги – в «Вооруженном Отпоре», а Отис – у руля «Тютитаника», миниатюрной версии знаменитого обреченного океанского лайнера. Гридли и Кёртис испарились, словно подсадные утки не вполне от мира сего, чьей функцией в этом реале было направить Зигги и Отиса в гибельные морские пейзажи того, что может поджидать их родной город, словно навыки управления гоночными катерами окажутся необходимы для грядущих бедствий Большого Яблока, включая глобальное потепление, но не ограничиваясь им.

– И, мам, мы тут подумали, может, нам лучше переехать в какое-нибудь не такое рисковое место? Мёрри-Хилл? Ривердейл?

– Ну… мы на шестом этаже…

– Ну хоть спасательную шлюпку, держать возле окна?

– С такой жилплощадью, отвяньте уже, дурилки картонные, а.

После того как мальчишки уложены, Максин пытается разместиться перед очередным телефильмом про смертоносную приходящую няню, застенчиво приближается Хорст.

– Ничего будет, если я задержусь ненадолго?

Подавляя все, что могло бы напомнить двойную меру взглядом:

– Ты имеешь в виду сегодня заночуешь.

– Может, немного дольше?

Это что?

– Сколько угодно, Хорст, мы тут по-прежнему делим коммуналку пополам. – Насколько возможно любезно в данный момент, когда ей бы лучше смотреть, как бывшая ситкомовская актриса притворяется молодящейся Мамочкой в Беде.

– Если проблематично, я могу упасть где-нибудь в другом месте.

– Мальчишки будут в восторге, думаю.

Прямо у нее на глазах его рот начинает открываться и снова закрывается. Хорст кивает и удаляется в кухню, откуда вскоре доносятся звуки проникновения в холодильник и мародерства.

Драма в ящике приближается к кризису, коварные планы приходящей няни начинают расстраиваться, она только что схватила Младенца и пытается бежать, на неуместных каблуках, в какую-то территорию, насыщенную аллигаторами, взвод полиции, похожий на каталожные модели без малейшего представления о том, каким концом направлять оружие на подозреваемого, кидается на выручку – все снято под ночь, ессессно, – и тут Хорст выныривает из кухни с шоколадными усами, держа упаковку мороженого.

– Тут везде по-русски написано. Этот парень Игорь, правильно?

– Да, ему партиями завозят, всегда больше, чем потребляет, мне довелось ему немного помочь с излишками.

– И в обмен на его щедрость…

– Хорст, это бизнес, ему – гладко – восемьдесят лет и похож на Брежнева, ты уже сожрал полкило, хочешь сообщу куда надо, тебе найти желудочный зонд?

Хорст получудесным манером овладевает собой:

– Отнюдь, оно зашибенское. В следующий раз этого старину Игоря увидишь, спросила б у него, там есть шоколадное с макадамией? может, взбитое с маракуей есть?

Следующее утро Максин проводит в «Братьях Моррис», подыскивая мальчишкам обмундирование снова-в-школу, в квартиру заскакивает около часа ланча. Уже совсем было открывает полупинту йогурта, как в домофон звонит Ригоберто. Даже через низкокачественный динамик в голосе его слышно обмирание.

– Миссис Лёффлер? К вам посетитель? – Пауза, будто еще репетирует, как бы это сказать. – Я, типа, вполне уверен, что тут к вам Дженнифер Энистон?

– Ригоберто, я вас умоляю, вы изощренный нью-йоркчанин. – Она идет к смотровому глазку, и, само собой, вот из лифта и по коридору движется эта широкоугольная версия самой Рейчел «Люблю Росса, Не Люблю Росса» Грин. Максин открывает дверь до того, как могут возникнуть негативные мысли типа психопат в латексной маске знаменитости.

– Мисс Энистон, во-первых, позвольте мне сказать, я такая громадная поклонница передачи…

Дрисколл трясет волосами.

– Думаете?

– Вылитая она. Не говори мне только, что Мёрри и Моррис впрямь…

– Ага, и тотальное вам спасибо за эту наводку, она изменила мне всю жизнь. Парни просили вам передать, что соскучились и надеются, что вы уже не расстраиваетесь из-за той маленькой неисправности фена?

– Не-а, федеральное ЧП, половина «Кон-Эда» на улицах с отбойными молотками, чего тут расстраиваться? Заходите в кухню, «Зима» у меня только что закончилась, но есть пиво. Наверное.

«Катящий Камешек», две бутылки, которые Хорст как-то проглядел, сильно в глубине холодильника. Они заходят и садятся за столовым столом.

– Вот, – Дрисколл подсовывает ей серый-с-бургундским конвертик размером и формой примерно со старую дискету, – это вам.

Внутри карточка на дорогой бумаге с каллиграфией вручную.

Мс. Максин Тарнов-Лёффлер Удовольствие от Вашего общества запрашивается на Первом Ежегодном Балу Гран-Возврата, он же Гиков Котильон Вечером субботы, восьмого сентября, 2001 года Сетеффекцы. ком Бесплатный бар Одежда опциональна <ха ха просто всерьез/>

– Что это?

– О, это я в одном комитете.

– Похоже, солидно, кому по карману теперь такие вечеринки?

Ну, судя по всему, Гейбриэлу Мрозу, кому ж еще, который, как выясняется, недавно приобрел «Сетеффекцы. ком», что строит и поддерживает виртуальные частные сети, и среди активов компании обнаружил особый Вечериночный Фонд, который болтался там много лет на условном депонировании, ожидая чего-то подобного этому конкретному Концу Света в Известном Нам Виде.

Максин досадует.

– Столько времени, и никто не догадался обшарить счет? Куда ж тут идеалистичней? Жулики, с которыми я каждый день вожусь, ни один – будь он ламер, идиот, что не – такого бы не упустил. Пока ебаный Мроз, конечно, не появился. И вот теперь, значит, он хлебосольный хозяин и не тратит ни единого никеля из своего кармана.

– Все равно нам всем где-то сейчас потусить не повредит, даже если это величайшая на Переулке вечеринка розовых листков. Я буду возле бесплатного бара, по крайней мере.

Приближается День Труда, все на свете начинают звонить, люди, о которых Максин не слыхала годами, одноклассник из Хантера, который ей продолжительно напоминает о том, как она в самый нужный момент вечера, проведенного в безответственном ступоре, спасла этой личности жизнь, поймав мотор, иногородняя публика, совершающая свои ежегодные паломничества в ГНЙ, рьяная, как любые городские листогляды, что направляются в другую сторону поглазеть на зрелища разложения, как изощренные путешественники, которые провели все лето где-то в далеких и сказочных туристских местах, а теперь вернулись утомлять всех, кого могут собрать, камкордерными пленками и байками о фантастически выгодных покупках, усовершенствованных турах, жизни с аборигенами, антарктических сафари, индонезийских фестивалях гамелана, делюксовых странствиях по кегельбанам Лихтенштейна.

Хорст, хоть и не вполне отвисает весь день дома, находит время и для мальчишек – больше времени, кажется по все более расфокусированным воспоминаниям Максин о Годах Хорста, нежели он когда-либо тратил на них раньше, водит их посмотреть, как играют «Янки», обнаруживает последний салон скибола на Манхэттене, даже сам вызывается сводить их за угол на сезонную нудятину, которой всегда избегал, – стрижку перед школой.

Цирюльня, «El Atildado»[105], ниже уровня улицы. Здесь шумный субарктический кондиционер, старые номера «OYE» и «Novedades»[106], и 90 процентов бесед, вроде комментариев к матчу «Метсов» по ТВ, на карибском испанском. Хорст только увлекся игрой, которая шла с «Филлями», когда с улицы, вниз по ступенькам и в дверь вваливается субъект в тишотке Джонни Пачеко, шлепает внутрь полноформатный дворовый барбекю вместе с баллоном пропана, который желает продать по привлекательной цене. Такое в «Эль Атильдадо» случается постоянно. Мигель, хозяин, всегда сочувствует, терпеливо пытается объяснить, почему здесь кого-то это вряд ли слишком заинтересует, указывает на логистику пешей прогулки с этой штукой по улице домой, не говоря уж о полиции, у которой «Эль Атильдадо» внесен в список, и она все время подсылает одних и тех же мясистых англо в гражданских прикидах, которые и твою малолетнюю сестренку не одурачат, с визгом подкатывать к обочине, после чего выскакивать и бросаться в бой. Вообще-то, по сведениям швейцара из соседнего Здания, у которого перерыв, а он предложил свои услуги по сводкам полицай-вахты, именно такой сценарий у нас уже почти что разыгрывается. Происходит какой-то напряженный разговор с пониженной громкостью. Парень с барбекю натужно маневрирует своим товаром на продажу обратно за дверь и вверх по ступенькам, проходит не более минуты, и вваливается Двенадцатый Участок в виде копа в гавайской рубашке, которая не вполне закрывает ему «глок», с воплем:

– Ладно, где он, мы только что видели его на Колумбе, если я выясню, что он здесь был, я вас за жопу возьму, вы меня поали, что я тут вам говорю, мазафакеры, в говне у меня буете по шею, mierda honda, tu me comprendres[107], – тип-того.

– Эй, смотри, – грит Отис, пока его брат подает ему знаки «заткнись», – это же Кармине – эй! эй, Кармине!

– Ё, парни, – глаза детектива Ноццоли мечутся к телеэкрану. – Как у них там?

– Пять-ничо, – грит Зигги. – Пейтон только что хоумран сделал.

– Хорошо бы поглядеть. А надо за шпаной гоняться. Маме привет передавайте.

– «Маме привет»? – осведомляется Хорст после того, как завершился иннинг и пошла реклама.

– Они с Хайди дейтятся, – Зигги успокоительно. – Она его иногда раньше приводила.

– А ваша мама…

Так вот и всплывает к тому же, что Максин координировалась с копами, какими-то копами, мальчишки точно не знают какими.

– Она и уголовку сейчас ведет?

– По-моему, там что-то с клиентом.

Экранноустремленный взгляд Хорста делается меланхоличен.

– Хороши клиенты…

Позднее Максин отыскивает Хорста в столовой – он пытается собрать компьютерный стол для Зигги из ДСП, кровь уже струится по нескольким пальцам, очки для чтения вот-вот соскользнут с пота на носу, таинственные металлические и пластиковые крепления разбросаны по полу, повсюду трепещут рваные листки с инструкцией. Орет. Дефолтная фраза при этом у него:

– Ебаная ИКЕЯ!

Как миллионы других мужчин на всем белом свете, Хорст ненавидит шведский гигант «сделай-сама». Они с Максин как-то просрали весь выходной, разыскивая ее отделение в Элизабете, Нью-Джёрзи, расположенное близ аэропорта, чтобы четвертый крупнейший в мире миллиардер мог сэкономить на устройстве склада, а все остальные мы тратили целый день, блуждая по Нью-Джёрзийской платной автодороге. Также вне ее. Наконец они прибыли на парковку размерами с округ, и вдали пред ними замерцал храм, или же музей, теории домашнего быта, слишком инопланетной, чтобы Хорст ею полностью увлекся. Поблизости мягко садились грузовые самолеты. Целая секция магазина отводилась под замену неправильных или недостающих деталей и креплений, поскольку у ИКЕИ это не очень экзотическая проблема. Внутри самого магазина вечно переходишь от одного буржуазного контекста, сиречь «комнаты дома», к другому, по фрактальной тропинке, что изо всех сил старается заполнить всю доступную площадь торгового зала. Выходы ясно маркированы, но до них невозможно добраться. Хорст ошеломлен так, что потенциально склонен к насилию.

– Погляди только. Барный табурет по имени Свен? Какой-то старый шведский обычай, только грянет зима, погода испортится – и немного погодя начинаешь общаться с мебелью неожиданным для себя способом?

Много лет в браке прошло, пока Хорст не признал, что он человек не домашнего склада – к тому времени это никого уже сильно не удивило.

– Мое идеальное пространство обитания – не слишком захезанный номер мотеля в глубине Среднего Запада, где-нибудь в пустошах, примерно когда выпадают первые снега. – Голова Хорста на самом деле и есть нескончаемый, на всю страну, снежный занос мотельных номеров в далеких, продутых ветрами пространствах, и Максин никогда не узнает даже, как туда пробраться, не то что поселиться. Каждый прозрачный эпизод, канувший в его ночь, хоть раз, неповторим. А совокупность их – зимняя пустота, которую она не может постичь.

– Ладно тебе. Передохни. – Она ставит ящик, и они садятся и какое-то время смотрят Канал Погоды, с отключенным звуком. Один диктор-метеоролог что-то говорит, а другой смотрит на него и реагирует, а потом опять смотрит в камеру и кивает. Потом они меняются, и говорит другой, а первый кивает.

Возможно, формальное дружелюбие заразно. Максин ловит себя на том, что говорит о работе, а Хорст, что немыслимо, слушает. Не то чтоб его это касалось, конечно, но, опять же, резюме не помешает?

– Этот документалист, Редж Деспард – его в-два-раза-паранояльнее гений-ИТишник, Эрик, – они засекли кое-что пикантное в бухгалтерии у «хэшеварзов. ком», ОК, Редж приходит с этим ко мне, думает, зловещее, глобальное по охвату, может, имеет отношение к Ближнему Востоку, но может быть, что просто перебор «Икс-досье» или чего-то. – Пауза, умело замаскированная под передышку. Ожидание, что Хорст начнет стервозить. Но он только моргает, пока еще медленно, что может сигнализировать о некотором интересе. – Теперь, судя по всему, Редж исчез, таинственно, хотя, быть может, всего лишь в Сиэттл.

– И что, ты думаешь, происходит?

– О. Думаю? У меня есть время думать? Федералы теперь и за меня взялись, предположительно из-за Брук и ее мужа, и какой-то якобы связи с Моссадом, что может быть тотально, как там выражаются у тебя на родине, конский навоз.

Хорст уже держится за голову обеими руками, словно намерен предпринять ею свободный бросок.

– Емима, Кассия и Керенгаппух! Чем я могу тебе помочь?

– На самом деле знаешь что? – Откуда это и насколько она действительно всерьез: – В субботу вечером там в центре такой здоровенный сходняк для нёрдов, и, и мне сопровождающий не помешает, как насчет? А?

Он как бы щурится:

– Плевое дело. – Полувопрос. – Постой… а танцевать мне придется?

– Кто ж знает, Хорст, иногда, если музыка правильная, знаешь, человек просто не может не?

– Эм, нет, я имел в виду… – Хорст почти мил, когда ерзает. – Ты меня так и не простила за то, что я не научился танцевать, верно?

– Хорст, я что, должна тут на цыпочках ходить вокруг твоих сожалений? Если хочешь, могу прямо сейчас научить тебя парочке натурально простых шагов, тебе полегчает?

– Если только там не нужно вилять бедрами, мужчина обязан где-то провести черту.

Она роется в коллекции компактов, сует диск.

– ОК. Это меренге, очень просто, ты должен стоять, как элеватор, а если захочется время от времени ногой-другой двинуть, так оно даже и лучше.

Немного погодя заглядывают дети и обнаруживают их в формальном клинче, они медленно топчутся через такт «Копакабаны».

– Вы двое, в кабинет к завучу.

– Ага, бегом марш.

28

Вечер теплый. Как раз когда над Джёрзи начинают проявляться закатные краски, а велосипедное движение по доставке еды в районе выходит на пик и городские деревья наполняются диалогом птиц, достигающим крещендо, когда зажигаются уличные фонари, инверсионные следы вечерних отбытий ярко висят в небе, Хорст и Максин, забросив детей к Эрни и Элейн, – в подземке направлением в ЮХу.

Недавно приобретенные «Сетеффекцы», платя высшую на рынке аренду, уже горсть блистающих лет занимают разновидность итальянского палаццо, его чугунный фасад, прикидываясь известняком, сегодня призрачен в уличном свете. Похоже, все до единого в Переулке, как прошлые, так и нынешние, собираются к нему. Празднества слышны за кварталы до того, как к нему приблизишься. Звуковая дорожка толпы с сопрановыми бликами, басовые партии от музыки внутри, акцентированные потрескиваньем и искажениями большой громкости от портативных раций охранных копов.

Невозможно не заметить: сегодня вечером определенный упор на быстрорастворимую ностальгию. Здесь снова цветет полным цветом ирония девяностых, немного просроченная. Максин и Хорста проносит мимо вышибал в дверях в вихре псевдоирокезов, обесцветок и эмо-причесонов, копен и ежиков, стрижек японских принцесс, сдеров с шоферских кепонов Фон Датча, временных татух, болтающихся в губах чинариков, «рей-банов» эпохи «Матрицы», гавайских рубашек, в поле зрения единственных с воротником, если не считать Хорстову.

– Боже праведный, – восклицает он, – да тут, похоже, сплошной Киэкак. – Те, кто в пределах слышимости, слишком хиповы, чтобы сообщать ему, что в этом и смысл.

Хотя пузырь дот-комов, некогда бросающийся в глаза эллипсоид, теперь вянет ярко-розовым пшиком на дрожащем подбородке эпохи, и в нем, быть может, остался лишь мизер поверхностного дыханья, сегодня никаких средств не жалели. Тема сборища, официально – «1999», несет в себе более мрачный подтекст, Отрицание. Вскоре становится ясно, что сегодня все делают вид, что у них все еще прекраховые годы фантазии, танцуют в тени прошлогодней ужасной «проблемы 2 кило», теперь безопасно ушедшей в историю, однако, если верить этому всеобщему заблуждению, еще не вполне наступившей, а тут они все замерли стоп-кадром еще в моменте Золушки полночью тысячелетия, когда в следующую наносекунду компьютеры всего мира перестанут корректно приращивать год и повлекут за собой Апокалипсис. Что во время широко распространенного Синдрома Дефицита Внимания канает за ностальгию. Люди подоставали свои до-тысячелетние футболки из архивного пластика, в котором те лежали вхолостую, – «ГРЯДЕТ 2 КИЛО», «КАНУН АРМАГЕДДОНА», «МАШИНА ЛЮБВИ, СОВМЕСТИМАЯ С ПРОБЛЕМОЙ 2000», «Я ПЕРЕЖИЛ…» В решимости, как упорно побуждает их Принц, веселиться, как будто 1999-й.

Звуковая система советской эпохи, добытая с обанкротившейся арены где-то в Восточной Европе, также фигачит «Мырг-182», «Эхо и Люди-зайки», «Дамы в чем мать родила», «Костяные Громилы-с-Гармонией» и прочий сентиментальный шлак, меж тем как по дисплею тикера, фризом оплетающему весь периметр бальной залы, ползут винтажные котировки НАСДАК бумовых лет, под гигантскими СИД-экранами четыре-на-шесть метров, на которых цветут и вянут закольцованные исторические вехи, вроде показаний Клинтона перед большим жюри, «Все зависит от того, какое значение есть у «есть»», другой Билл, Гейтс, получает в Бельгии тортом в морду, трейлер-анонс «Гало», нарезка из мультипликационного телесериала «Дилберт» и первого сезона «ГубкиБоба», рекламные ролики Романа Копполы для «Фу. ком», Моника Левински ведет «СВЖ»[108], Сьюзен Луччи получает «Дневную Эмми» за Эрику Кейн, с песней «Гони Перегиба» под тем же названием, задиджеенной в порядке аккомпанемента.

Антикварный бар, искусно изрезанный разнообразными неоегипетскими мотивами, «Сетеффекцы» спасли из головной ложи полумистической организации с северных пределов центра, которую преобразуют, как и прочие постройки такого масштаба в ГНЙ, для бытового потребления. Если оккультная мутотень по-прежнему и пропитывает древнюю птерокарию ясенелистную, для явления она выжидает подходящий момент. Сегодня вечером же остается взывать к нежным воспоминаниям обо всех бесплатных барах девяностых, где, помнит каждый здесь присутствующий, пили за так, одну ночь за другой, просто заявляя о своей связи со стартапом текущего момента. Бармены сегодня за этой стойкой – в большинстве безработные хакеры или торговцы наркотиками уличного уровня, чьи дела пересохли после апреля 2000-го. Те, кто волей-неволей довольствуется советом бесплатной выпивки, к примеру, оказываются выпускниками «Ножебрюшки», до сих пор самые умные в помещении. С нижней полки тут никакого продукта, все сплошь «Танкерей Номер Десять», «Патрон Гран платиновый», «Макаллан», «Элит». Вместе с «ПСЛ», конечно, в ванне с дробленым льдом, для тех, кому нелегко справиться с перспективой провести вечер без иронии.

Если сегодня и говорят о делах, то где-то в городе, где время слишком ценно, чтобы тратить его на веселье. Прибыли за третий квартал в унитазе, поток инвестиционных предложений пересох до медленных капель, корпоративные бюджеты на ИТ заморожены так же, как машинные «маргариты» в баре Пало-Альто, «хрюка» «Мелкомягкого» только что вышла из беты, но уже слышится нёрдальное бурчанье и гиковатое недовольство безопасностью и вопросами обратной совместимости. В толпе ненавязчиво шныряют вербовщики, но раз сегодня не видно никого в обычных браслетках с цветовым кодом, хакерам, ищущим работы за краткосрочные ссуды, приходится откатывать к дефолтной интуиции на тех, кто нанимает.

Впоследствии те, кто здесь был, будут преимущественно помнить, как все было вертикально. Лестничные колодцы, лифты, атрии, тени, кажется, набрасываются сверху повторными атаками на сборища и рассборища внизу… танцующие полуоглушены, под стробами, не вполне танцуют, скорее стоят на одном месте и движутся под музыку вверх и вниз.

– Вроде не слишком сложно, – замечает Хорст, отчасти как бы себе, убредая в яркую суету временных искажений при дискретизации.

– Макси, привет? – Это Вырва, волосья дыбом, глаза преувеличены, одета в исконно-черное и шпильки. Откуда-то из-за нее высовывает голову Дастин и с улыбкой долбаря шевелит бровями. Даже в этом кишащем декадансе он по-прежнему сам собой надежный милашка с Западного побережья, в футболке, гласящей «ДАСТ\NТОМУ (ПЕРЛ) – ХАКЕРУ-ХАБАР». Лукас где-то рядом, в просторных гопницких джинсах и «дефконовской» рубашонке «Я-засек-федерала».

– Ух, прочь от меня, Ким Бейсингер. От тебя мне еще кошелочнее, Вырва, чем обычно.

– Что, это старое шматте, на нем собачка любит спать, дала мне поносить на вечер. – Без прямого зрительного контакта, что для Вырвы решительно не в профиле, взгляд ее отвлекается к огромным экранам над головой, словно бы ждет там чего-то, какого-то, возможно рокового клипа. Максин мозги не сканирует, но у нее давнее знакомство с трясучкой.

– Зала ничего так себе, а. Повсюду темы бар-мицвы, куда ни повернись. Этот тип Мроз не поскупился, должно быть, он тут где-то ныкается.

– Не знаю, не смотрела.

– Лично я считаю, у него какая-то жуткая ретромерялка письками с Джошем Хэррисом. Помнишь ту вечеринку в «псевдо» накануне тысячелетия? Несколько месяцев длилась?

– Ты про, – грит Дастин, – типа, когда люди в прозрачных пластиковых комнатах ебутся на глазах у публики, где? Где?

– Ё, Макси. – Эрик, волосы выкрашены в нечто вроде бледно-зеленого электрика, глаз флиртовый, ухмылка, что при анализе может тестироваться сильно в говноедской части спектра. Максин ощущает Хорста, незримо рядом, он пялится на них, готовый впасть в режим пентюха. Ой-вей —

– Вы тут нигде поблизости мужа моего не видели? – Достаточно громко, чтоб Хорст, если он здесь, услышал.

– Вашего кого?

– Ой, – нормальным тоном, – как бы квази-экс-мужа, раньше я разве не упоминала?

– Вот так сюрприз, – бодро мямля, – и эгей, что это у нас сегодня, Джузеппе Дзанотти, верно?

– Стюарт Вайцмен, умник, но постой, тут тебе надо кое с кем познакомиться, благоволит к Джимми Чу, если не ошибаюсь. – Это Дрисколл, ломовая Энистонианская версия, от чего на Максиновом Лободексе Любви, сиречь встроенном в мозг сводническом приложении, начинает мигать экран. – Если вы, ребята, и без того друг друга не знаете…

Опять за старое, Максин, почему она никак не может противостоять этим древним силам енты, что стремятся ее захавать? хватит уж, пожалуйста, совать нос, стороны с ентовыми делами справляются лучше, чем сами енты, несомненно, экономия от масштабов производства или как-то. Эрик эдак обаятельно щурится.

– Мы разве не… на одном сходняке Киберобмылков, вы меня пытались в реку швырнуть или что-то? Нет, постойте, та была ниже ростом.

– Может, на непивном мероприятии? – крипто-по-Рейчел-с-Россовски, – на каком-нибудь линуксоидном инсталлфесте? – Телефонные номера маркерами на ладонях или еще какой-нибудь подобный ритуал, и Дрисколл снова отчаливает.

– Послушайте, Макси, – Эрик, серьезнея, – нам нужно кое-кого найти. Партнера Лестера Трюхса, канадского парня.

– Феликса? Он еще в городе? – Отчего-то новость не очень хорошая. – Что там с ним?

– Ему нужно вас увидеть, что-то насчет Лестера, но он к тому же параноит, все время перемещается, оттягивается по-тяжелой.

– Безопасность через незрелость. – Лестер, что там с Лестером?

От Феликса после той ночи в караоке ни слова, и вдруг ему хочется поговорить. Где же он был, когда убивали его доверчивого делового партнера? Удобно свинтил к себе в Монреаль? А если в Монток к Гейбриэлу Мрозу, строить ковы, как подставить Лестера? Что такого срочного сегодня вечером Феликсу нужно сообщить Максин, непонятно ей.

– Пойдемте, сделаем псевдослучайную зачистку туалетов.

Она следует за ним в натянутую до звона и бурлящую утробу этого рабочего пространства, ныне впавшего в пространство события, сканируя толпу, мимоходом приметив Хорста на танцполе – он исполняет тот же Отскок по оси Зет, что и все остальные, и хотя бы не не получает от этого удовольствия.

Эрик жестом проводит ее в дверь и дальше по коридору к туалету, который оказывается унисексовым и лишенным приватности. Вместо рядов писсуаров там непрерывные полотна воды, сбегающие по стенкам из нержавеющей стали, у которых джентльмены, а также дамы к сему склонные, приглашаются ссать, меж тем для персон менее авантюрного склада имеются загончики из прозрачного акрила, которые в дни большего для «Сетеффекцов» процветания также позволяли филонским патрулям заглядывать в себя и смотреть, кто уклоняется от работы, изнутри кастомно-украшенные граффитчиками из центра с крупными ценниками, причем популярный мотив – члены, поступающие во рты, равно как и сантименты вроде «СДОХНИТЕ ОБСОСЫ МАЙКРОСОФТА» и «У ЛАРЫ КРОФТ ПРОБЛЕМА С ПОЛИГОНАМИ».

Тут никакого Феликса. Они валят на лестницу и следуют наверх, этаж за этажом, восходя в эти яркие залы делюзии, рыща по кабинетам и отсекам, чья обстановка обглодана по бросовым ценам с неудачливых дот-комов, кои, в свою очередь, судьбой были предназначены к мародерству такими, как Гейбриэл Мроз.

Повсюду вечеринятся. Они вносятся, их выносит… Лица в движении. Плавательный бассейн для сотрудников качает пустышки шампани. Яппы, судя по виду, научившиеся курить вот только что, орут друг на друга.

– На днях «Артуро Фуэнте» блистательная попалась!

– Обалдеть! – Парад неугомонных носов, дующих дорожки с круглых зеркал ар-деко из давно снесенных роскошных отелей, корнями уходящих еще к тем временам, когда Нью-Йорк в последний раз наблюдал рыночную лихорадку, пылом сопоставимую с только что завершившейся.

Туда-сюда в несколько тематических комнат отдыха – гигантские, только что не опоясывающие писсуары из ирландского бара, винтажные унитазы столетней давности с тиснением, стенные бачки со спускными цепочками, иные пространства, тусклей и не такие элегантные, стремятся походить на классические туалеты клубов в центре города, ни пшика «Лизола» в них с середины девяностых и только одно очко, кризисное и токсичное, к которому людям приходится выстраиваться в очередь.

Феликса меж тем ни в одном из них нет. Достигнув наконец верхнего этажа, Эрик и Максин вступают в дедушку постмодерновых туалетов, размерами с пьяццу простор бельгийской энкаустической плитки в охре, голубом и линялом бургундском, рециркулированной из особняка на нижнем Бродуэе, с тремя дюжинами кабинок, собственным баром, телевизионным салоном, звукоусилительной системой и диджеем, который в данный момент, пока матрица из танцоров шесть-на-шесть исполняет Электрический Слайд, крутит некогда-чартосносный диско-гимн «Наци-Овоща»

В туалете (в темпе хастла)

Это чувство шизняка, соскре- Бай мозг с потолка, в туа- Ле-те! (Девушкина подпевка) – В туа-лете! Кокс, экстаз и отключиться,

Не поймешь, что пригодится В туа-лете (В этом туа-лете!) Туда заглянешь еле-еле, а Застрянешь на неделю, в туа- Ле-те!.. (Туалет! Туалет!) Зеркала и столько хрома, но не Стоит делать дома, в тухуа- Ле-те – Эй, о, девчонки и-и [Разрядка] Мальчишки, пусть Свое ночь берет, День же спущен в отход, С дозняками здесь строго, Тут гляди, но не трогай, а то Плетью, Будь ништяк, в туа-хуа-лете – Час собраться с санацией К толч-ку на ранде-вууу… Там гладкий фаянс, как на старых сеансах, И ты из трусов своих прыгнешь, ко мне В ту- Алет! Смой Все свои беды, танцуй!

Не всем в коня траченая юность. Подростковые современники Максин затерялись в клубных туалетах восьмидесятых, вошли, так и не вышли, некоторым повезло стать слишком хиповыми или недостаточно хиповыми, чтобы вообще оценить тусу, другие, как Максин, лишь стоп-кадрили туда время от времени, эпилептигогической молнией, невозбранно продаются «куаалуды», прически – заявы из внешних пригородов… туманы «Аква-Сеток»! Девочко-часы, потраченные на сиденье перед зеркалами! Странные дисконнекты между танцевальной музыкой и текстами песен, «Копакабана», «Во что верит глупец», душераздирающие истории, даже трагические, положенные на до странности прыгучие мелодийки…

Электрический Слайд – четырехстенный линейный танец, который Максин узнает по многим бар-мицвам, мазками сквозящим со старого «Райского Гаража» ее отрочества и вообще-то единственной доли недели, что имела значение: субботних вечеров, когда украдкой выскальзывала из дому в час или полвторого, ехала подземкой до Хаустон и нескончаемого, нескончаемого квартала до Кинг, телепортировалась мимо вышибал, чтобы ненадолго влиться к другим упертым «гаражникам» и танцевать всю ночь в наколдованном мире, и ждать до завтрака в какой-нибудь столовке, где пытаться придумать, какую историю сплести родителям в этот раз… а дальше сразу роешься в сумочке, где же салфетки, потому что их нет, конечно, еще одно из многих изгнаний на холод, где не все выжили, там СПИД, и крэк, и не будем забывать позднего, блядь, капитализма, поэтому лишь немногие находят хоть какое-то прибежище…

– Эм, Максин, вы?..

– Да. Нет. Я норм… что?

Эрик ведет головой, и там, среди ар-нувошных лабиринтов пола, посреди боевого порядка, Максин замечает неуловимого потенциального соучастника убийства, Феликса Бойнгё, в трикотажном костюме диско-эпохи двойной вязки какого-то вопяще насыщенного коралла, почти наверняка выхваченного на распродаже, порыв магазинного закупщика, о котором вскоре придется жалеть, поверх футболки с логотипом канадского кленового листа и «КОМАНДА Э?» на ней. Танцевальный строй переформатируется в пары, и Феликс подходит, потея и потряхиваясь.

– Ё, Феликс, ça va?[109]

– Облом с Лестером, э? – Немигающий, тяжкий от хуцпы зрительный контакт.

– Ты насчет этого хотел меня увидеть, Феликс?

– Меня не было в городе, когда это случилось.

– Я разве что сказала? Даже если Лестеру и впрямь, казалось, ну, казалось, что ты прикрываешь ему спину.

Шансы выбить этого клиента из колеи примерно так же обширны, как Элли Макбил.

– Ты, значит, не спрыгнула с этого дела.

– Оно у нас еще не закрыто. – Следовательское «мы». Пускай думает, что есть третье лицо, которое ее наняло. – Можешь нам в чем-нибудь помочь?

– Вероятно. А как, ты просто сразу копам побежишь рассказывать или что-то.

– Я не любитель копов, Феликс, ты меня с Нэнси Дрю перепутал, вообще-то не слишком лестное сравнение, ты б еще над ним поработал.

– Эй, это ж ты пыталась за шкирку старину Випстера взять, – Феликс меж тем, принимаясь с подозрением щуриться на Эрика, который довольно дружелюбно сливается с приливами и теченьями танцующих, пьющих и торчков.

Она делает вид, будто вздыхает.

– Все дело в путэне, правда же, ты меня никогда не простишь, еще раз, Феликс, прости, что я так сказала – тупость с моей стороны, дешевка.

Ведясь на такое:

– В Монреале так диагностируют моральную репутацию – если кто-то противится путэну, он противится самой жизни.

– Можно мне подумать, – озирая увеселения, – об этом позже? В понедельник? Честно.

– Смотри, смотри, вон Гейбриэл Мроз. – Кивнув в сторону бара, где, ясное дело, стоит их любезный хозяин, самовыражаясь перед горсткой обожателей. – Встречалась с ним?

Она понимает, что в этом могло быть все дело.

– По телефону разговаривали. У меня сложилось ощущение, что он дорожит своим временем.

– Пошли, я вас представлю, мы вместе одно дельце проворачиваем.

Еще б ты не проворачивал, сучка. Они бочком пробираются через кишащий квадратный футаж, пока не оказываются в пределах слышимости от подтянутого магната, который не столько болтает, сколько толкает нечто вроде презентации.

Глаза его, обрамленные роговой оправой «Оливер Пиплз», менее выразительны, чем у многих, кого Максин отмечала на рыбном рынке, хотя иногда личность, могущая казаться неуязвимой для вожделенья, на самом деле чрезмерно восприимчива, вплоть до угрозы самой себе, ни малейшего представления о том, как справляться дальше, едва оно выйдет за грань, что бывает необходимо, и двинет в горы. Тонкие и осторожные губы. В бизнесе таких лиц перебор, не знаешь, чего они хотят, или сколько, или что со всем этим делать, как только получат.

– Больше и больше серверов в одном месте выдают тепло в таком объеме, что это быстро становится проблемой, если не тратить бюджет на В/К. Тут что нужно, – провозглашает Мроз, – двигаться на север, устраивать серверные хозяйства там, где рассеивание тепла не такая проблема, энергию брать из возобновляемых источников, вроде гидро или солнечного света, пускать избыточное тепло на поддержание тех сообществ, что вырастают вокруг центров данных. Общины под куполами по всей арктической тундре.

Мои собратья-гики! тропики-то, может, и ОК для дешевого труда и секс-туров, но будущее – там, на вечной мерзлоте, новый геополитический императив – овладеть контролем над запасами холода как природного ресурса неисчислимой ценности, с глобальным потеплением это еще критичнее…

Что-то до жути знакомое в этом доводе идти-на-север. По выводу из закона Годуина, применимому лишь в Верхнем Уэст-Сайде, фамилия Сталина, как и Гитлера, со 100 %-ной вероятностью всплывет в дискуссии любой длины, и Максин теперь припоминает, что Эрни рассказывал ей о геноцидном грузине и его планах еще в 1930-х колонизировать Арктику купольными городами и армиями молодых техников, иначе известных, всегда тщательно подчеркивал Эрни, как «принудительный труд», для вящего мультимедийного эффекта вспоминая пластинку на 78 об./мин «Пленительная школьница Зажопинска», малоизвестную оперу эпохи чисток, придушенные русские дуэты баса и тенора, рисующие ледяные степи, термодинамическую ночь. И вот у нас Гейбриэл Мроз, в капиталистической шутовской маске, с неосталинским повторным прогоном.

Аах, боже помоги нам, какое же это паскудство и как к этому все свелось? арендованный дворец, отрицаловка хода времени, могул на карбонадных склонах ИТ-шного сектора считает себя рок-звездой. Суть не столько в том, что Максин невозможно обвести вокруг пальца, скорее она это ненавидит, и когда находится тот, кто чересчур старается ее одурачить, она тянется к револьверу. Или же, в данном случае, разворачивается и топает к лестнице, бросив Феликса и Гейбриэла Мроза шмузить сколько влезет, жулье с жульем.

Приходится ли Норе Чарлз когда-нибудь с подобным мириться? Или даже Нэнси Дрю? Вечеринки, куда они ходят, все обслуживаются закусью и прекрасными незнакомцами. Но стоит Максин попробовать на шаг выйти и немного поразвлечься – все псу под хвост, вечно заканчивается вот этим. Обязательства повседневного типа, муки совести, призраки.

Почему-то, однако, ей удается остаться на всю ночь и уйти с закрытием заведения. Хорст, быть может, от паровозной покурки, регрессировав до своих прежних прихватов завзятого тусовщика, душа общества тут повсюду. Максин оказывается впутанной и вот уже арбитрирует диспуты нёрдов, где не понимает ни слова. Раз-другой задремывает в туалете, а если сны ей и снятся, их трудно отделить от огромной незримой круговерти окрест, сбрасывающей скорость, борда вянет до почти немого черно-белого, пока не настает время менять каталог тильда домой. Последним песнопением службы – «Пора закрываться» «Семисоника», четырехаккордное прощание со старым веком. Бывшая и будущая нёрдистократия медленно и, поглядеть на них, так и решишь, что неохотно, сочится обратно на улицу, в долгий сентябрь, который с ними виртуально с позапрошлой весны и лишь углубляется. Снова натягивая на себя для этого уличные лица. Лица, уже безмолвно штурмуемые, словно бы чем-то впереди, какими-то «2 кило» рабочей недели, которые никто себе толком не представляет, толпы медленно дрейфуют на легендарные улочки, приходы начинают рассасываться, к сбросу покровов пред свеченьем зари, море футболок, которые никто не читает, гвалт сообщений, никем не понимаемых, словно это подлинная текстовая история ночей в Переулке, протесты, на кои нужно отозваться и не потеряться при этом, козмо-доставки в 3 часа ночи на код-сессии и шредерные всенощные, сопостельники, что пришли и ушли, банды в клубах, песни, чьи хуки еще выжидают в засаде, чтобы позже наброситься в праздный час, пятидневки с совещаниями о совещаниях и неврубающимся начальством, нереальные цепочки нулей, бизнес-модели, меняющиеся от минуты к минуте, стартапные вечеринки что ни вечер всю неделю, а по четвергам и того пуще, за столькими и не уследишь, какое из этих лиц, на которые такая предъява у времени, у эпохи, чей конец они празднуют уже ночь напролет, – какое из них может разглядеть что-то впереди, в микроклиматах двоичного кода, с трекингом по всей земле повсюду через темное волокно и витые пары, а нынче и беспроводно сквозь пространства частные и публичные, где угодно среди киберпотогонных игл, посверкивающих и никогда не покойных, в этом неугомонном, обширно сметанном и разметанном гобелене, в услуженье у коего все они когда-нибудь сидели, постепенно калечась, – к очертаньям дня неотвратимого, к процедуре, ожидающей исполнения, что проявится вот-вот, к результату поиска без инструкций к тому, как чего искать?

В такси по пути домой громкие переговоры на арабском по радио, что Максин поначалу принимает за программу со звонками в студию, пока водила не берет микрофон и не встревает. Она бросает взгляд на его УЛ в плексигласе. Лицо на фото слишком смутно для разбора, но имя исламское, Мохаммед кто-то.

Это как слушать балеху в соседней комнате, хотя Максин замечает, что нет музыки, нет смеха. Эмоции нормально так зашкаливают, но ближе к слезам или злости. Мужчины перекрикивают друг друга, вопят, перебивают. Пара голосов может быть женскими, однако позднее покажется, что принадлежать они могли пронзительным мужчинам. Единственное слово Максин узнает, и слышит она его не раз, это «Иншалла».

– По-арабски «пофиг», – кивает Хорст.

Они ждут у светофора.

– Если будет на то Божья воля, – поправляет его водитель, полуобернувшись на сиденье так, что Максин случается посмотреть ему в лицо. То, что она видит, потом не даст ей сразу уснуть. Ну или так она это запомнила.

29

Разброс в воскресном матче «Реактивные-Индианаполис» 2 очка. Хорст, как всегда, регионально лояльный, спорит с Зигги и Отисом на пиццу, что «Жеребцы» выиграют, что они вообще-то и делают с легкой победой в 21 очко. Пейтон Мэннинг непогрешим, Винни Теставерде немного менее последователен, ему в последние пять минут удается, к примеру, замешкаться на 2-ярдовой линии «Жеребцов» с крайним защитником, который после этого бежит с мячом 98 ярдов к тачдауну, а Теставерде один гонится за ним по полю, пока остальные «Реактивные» смотрят, и Зигги с Отисом впадают в речевую невоздержанность, из который их отец не очень понимает, как их вынуть.

Теплый вечер, и все они решают не заказывать пиццу на дом, а дойти до Колумба, в «Пиццу Тома», местное заведение, что скоро слиняет в фолк-воспоминания Верхнего Уэст-Сайда. Впервые за много лет, приходит потом в голову Максин, они сделали что-то все вместе, как семья. Сидят за столиком снаружи. Шныряет ностальгия, готова просочиться из засады. Максин вспоминает те времена, когда мальчишки были маленькими, местной практикой в соседских пиццериях было резать ломти на квадратики в один укус, чтоб малышне было удобнее. Когда ребенок справляется с целым ломтем, это вроде как мужание. Позднее, уже со скобками на зубах, – еще один возврат к меньшим квадратикам. Максин поглядывает на Хорста на предмет видимых признаков активной памяти, но фиг там, старая Непрошибаемая Геометрия занята пиханием пиццы себе в пайку в неуклонном ритме и пытается вынудить мальчишек сбиться со счета, сколько ломтей они уже съели. Что само по себе, предполагает Максин, можно назвать семейной традицией, не особо восхитительной, но черт, она и на такую согласна.

Позднее, уже дома, Хорст устроился перед своим компьютерным экраном:

– Парни, идите сюда, гляньте. Вот же хренотень.

На экране полно цифр.

– Это Чикагская биржа, к концу прошлой недели, видите? там был аномальный всплеск пут-опционов по «Объединенным авиалиниям». Тысячи прав продажи, с гулькин нос колл-опционов. А вот сегодня то же самое с «Американскими авиалиниями».

– «Пут», – грит Зигги, – это как играть на понижение?

– Ага, когда рассчитываешь, что курс акций опустится. А объем торговли тем временем сильно, сильно задран – в шесть раз выше нормального.

– Только две эти авиалинии?

– Ну. Чудны́е дела, а?

– Инсайдерская торговля, – кажется Зигги.

В понедельник вечером Вырва звонит Максин с паникой в голосе.

– У парней крыша едет. Что-то в том источнике случайных чисел, который они хакали, вдруг стало неслучайным.

– И ты мне это сообщаешь, потому что…

– ОК, если мы с Фионой ненадолго заглянем?

– Конечно. – Хорст ушел в спорт-бар где-то в центре смотреть «Футбол в понедельник вечером». «Гиганты» и «Мустанги», в Денвере. Планировал заночевать в квартире у коллеги с задержкой отрочества Джейка Пименто, который живет в Бэттери-Парк-Сити, а потом идти оттуда на работу в торговый центр.

Вырва является неприкаянной.

– Они орут друг на друга. Всегда нехороший признак.

– Как лагерь, Фиона?

– Обалденно.

– Не отстой.

– Точно.

Отис, Зигги и Фиона устраиваются перед Гомером Симпсоном, играющим не кого-то, а счетовода, в фильме-нуар, либо, вероятно, жён[110], под названием «Д.Ы.К.».

Вырва являет признаки раннего родительского обалдения.

– Она вдруг начала снимать фильмы по «Кваке». Некоторые уже в сети, есть фоловеры. Мы с ней подписываем вместе соглашения на дистрибуцию. Больше клаузул, чем у семейного сборища Сант на Северном полюсе. Без понятия, на что мы соглашаемся, конечно.

Максин делает попкорн.

– Оставайтесь у нас, чего. Хорст сегодня ночью не вернется, места завались.

Просто еще один из этих шмузафонов за полночь, ничего особенного, дети уложены без лишней драмы, телевизионная программа, которая лучше без звука, никаких глубоких исповедей, деловая болтовня. Ближе к полуночи Вырва проверяет, как там у Дастина.

– У них снова любовь и дружба теперь. Это гораздо хуже. Я, наверно, у тебя заночую.

Во вторник утром все они вместе отправляются конвоем в Кугельблиц, тусуются на крыльце, покуда не звонит звонок, Вырва отчаливает ловить автобус через весь город, Максин направляется на работу, сует голову в местную табачку зацепить газету и обнаруживает, что у всех снесло чердаки и депрессия одновременно. В центре происходит что-то плохое.

– Во Всемирный торговый центр только что врезался самолет, – по словам индийского парня за прилавком.

– Что, типа частный самолет?

– Пассажирский реактивный.

Ой-ёй. Максин идет домой и чпокает «Си-эн-эном». И вот оно все перед ней. Плохое становится еще хуже. Так весь день. Где-то в полдень звонят из школы и говорят, что они закрываются раньше и не могла бы она, пожалуйста, прийти забрать детей.

Все ходят по краю. Кивки, качанья головой, светских бесед немного.

– Мам, а папа сегодня у себя в конторе?

– Вчера он ночевал у Джейка, но, думаю, он в основном работает со своего компьютера. Поэтому есть шанс, что он туда и не ходил.

– Но он не проявлялся?

– Все пытаются до всех дозвониться, линии перегружены, он позвонит, я не волнуюсь, а вы, парни, норм?

На это они не ведутся. Еще б велись. Но оба все равно кивают и просто смиряются. Подача что надо, у этой парочки. Она держит их за руки, по одному с каждой стороны, весь путь до дома, и, хотя такое осталось у них в детстве и в широком смысле их раздражает, сегодня они ей позволяют.

Телефон начинает звонить немного погодя. Всякий раз Максин подскакивает к трубке, надеясь, что там Хорст, а там Хайди, или Эрни и Элейн, или родители Хорста звонят из Айовы, где всё на час ближе к невинности сна. Но от говяжьего оковалка, который по-прежнему, надеется она, делит с нею ее жизнь, ни слова. Мальчишки сидят у себя в комнате, смотрят на единственный кадр телевиком – дымящиеся башни, уже слишком далекие. Она все время просовывает к ним голову. Принося мусорную закусь, одобренную мамами и иную, к которой они не прикасаются.

– У нас война, мам?

– Нет. Кто сказал?

– Этот парень Вулф Блицер?

– Обычно страны воюют со странами. Вряд ли они – страна, кто бы это ни сделал.

– По новостям сказали, они саудовские арабы, – сообщает ей Отис. – Может, у нас война с Саудовской Аравией.

– Не может быть, – отмечает Зигги, – нам вся эта нефть нужна.

Словно по СЧВ, звонит телефон, и там Марка Келлехер.

– Это пожар Рейхстага, – приветствует она Максин.

– Что чего?

– Тем ебаным нацикам в Вашингтоне нужен был предлог для путча, теперь они его получили. Эта страна все глубже вплывает в говно, и нам не о ковролетах нужно волноваться, а о Буше с бандой.

Максин не так уверена.

– Похоже, сейчас никто из них не знает, что делает, просто застали врасплох, скорее как Пёрл-Харбор.

– Они как раз хотят, чтоб вы в это верили. И кто сказал, что Пёрл-Харбор не был подставой?

Они на самом деле это обсуждают?

– Хрен с ним, с народом-то, но кому захочется так поступать с собственной экономикой?

– Вы никогда не слыхали, что «Надо потратить, чтобы заработать»? Десятина еще темным богам капитализма.

Тут Максин кое-что приходит в голову.

– Марка, тот Реджев дивиди, ракета «Стингер»…

– Я знаю. Нас замазали.

Звонит телефон.

– У вас все в порядке?

Засранец. Какая ему, нахуй, разница? Не тот голос, что ей так уж невтерпеж было бы слышать. Фоном какая-то бюрократическая свистопляска, звонят телефоны, низшие тарифные разряды подвергаются словесным оскорблениям, шредеры батрачат фултайм.

– Кто это, еще раз?

– Захотите поговорить, у вас есть мой номер. – Виндуст вешает трубку. «Поговорить», это означает «поебаться»? Ее б не удивило, такой уровень отчаяния, конечно, должны быть на свете лузеры, которые на самом деле воспользуются трагедией, развертывающейся в центре, чтобы трахнуться по дешевке, и нет причин тому, чтобы Виндуст, каким она его узнала, таковым не оказался.

По-прежнему ни слова от Хорста. Она пытается не волноваться, верить в собственный треп перед мальчишками, но волнуется. Позже той ночью, когда они уже уложены, она бодрствует перед ящиком, задремывая, пробуждаясь от микро-снов о том, что кто-то входит в дверь, снова отключаясь.

Где-то посреди ночи Максин снится, что она мышь, которая привольно бегает в стенах огромного многоквартирного здания, что, как она понимает, есть США, заглядывает в кухни и кладовые добыть пропитания, нищая, но свободная, и в эти вот предрассветные часы ее привлекает такое, в чем она узнает некую гуманную мышеловку, однако устоять перед приманкой не может, не традиционное арахисовое масло или сыр, а что-то больше из гурманского отдела, pâtè[111], а то и, может, трюфели, и едва она делает шаг в заманчивую маленькую конструкцию, только лишь веса ее тельца довольно, чтоб дверца на пружине отстегнулась и захлопнулась, не слишком-то и громко, за нею, и ее невозможно открыть вновь. Максин оказывается в каком-то многоуровневом пространстве события, на сборище, может, это вечеринка, где полно незнакомых лиц, собратьев-мышей, но уже не вполне совсем, или только, мышей. Она понимает: место это – отстойник между свободой в дебрях и какой-то другой невообразимой средой, в которую, один за другим, все они будут выпущены, и это может быть аналогично лишь смерти и посмертию.

И отчаянно хочет проснуться. И как только проснется – оказаться где-то еще, пусть и в мишурном гиковском раю вроде ПодБытия.

Она выбирается из постели, в поту, заглядывает и видит, что мальчишки спят без задних ног, ее относит в кухню, она стоит, пялясь на холодильник, как будто он телевизор, который скажет ей такое, что нужно знать. Вот звук из свободной комнаты. Стараясь не надеяться, не дышать учащенно, на цыпочках она входит и да это Хорст, храпит перед своим каналом «БиОГля», сегодня ночью единственный канал из всех, который не предоставляет круглосуточной трансляции бедствия, как будто самое естественное на свете – быть живым и дома.

– Денвер выиграл 31:20. Наверно, я уснул у Джейка на кушетке. Где-то среди ночи проснулся, потом сразу заснуть не мог. – Так странно там, Бэттери-Парк ночью. Хорст поневоле вспомнил ночь перед Рождеством, когда был ребенком. Санта-Клаус где-то там, невидимый, в пути, где-то в этом небе. Так тихо. Только Джейк в спальне храпит. И весь этот район, даже если не видно башен Торгового центра, ты их чувствуешь, чувствовал, как будто в лифте кто-то к тебе плечом прижимается. А на солнце это алюминиевое присутствие ввысь в дымке…

Наутро снаружи разверзлась преисподняя, и когда Джейк вспоминает, где же кофе, а Хорст включает новости в ящике, там сирены, вертолеты, по всему району, вскоре они замечают людей из окна, которые движутся к воде, прикидывают, что неплохо, наверное, пойти с ними. Буксиры, паромы, чьи-то личные лодки, подходят, забирают людей из яхтенной гавани, никто никого не заставляет, поразительная координация:

– По-моему, никого главного у них не было, они просто подплыли и начали. Я оказался в Джёрзи. В каком-то мотеле.

– Место как раз по тебе.

– Телевизор там не очень хорошо работал. Ничего не показывали, кроме сводок новостей.

– Значит, если б вы с ним не решили заночевать…

– Еще в ямах я знавал одного ханжу, он кофе торговал, так вот он говорил мне, что это как благодать, такого не просишь. Просто приходит. Конечно, и отнять могут в любое время. Типа как я всегда знал, как ставить на евродоллары. Когда мы напродавали «Амазона» без покрытия, вышли из «Люсента», когда он долез до $70 за акцию, помнишь? «Знал» тогда что-то не я. Но что-то – знало. Внезапно пара лишних строк мозгового кода, фиг поймешь. Я просто послушался.

– Но тогда… если тебя уберег тот же чудной талант…

– Как такое возможно? Как предсказание поведения рынка может быть тем же, что предсказывает кошмарное бедствие?

– Если то и это – разные формы одного и того же.

– Слишком антикапиталистски для меня, милая.

Позднее он размышляет:

– Ты меня всегда считала каким-то idiot savant[112], это же ты с ловчилами тусила, умница такая практичная, а я просто одаренный быдлан, который своего везенья не заслуживает. – Впервые он сказал ей это лично, хотя подобную презентацию не раз уже толкал своей воображаемой бывшей, один в гостиничных номерах где-то в США и за границей, где телевизор иногда разговаривает на таких языках, какие он знает лишь настолько, чтобы не заблудиться в городе, где обслуга часто приносит ему в номер чужую еду, которую он научился принимать в духе авантюрного любопытства, напоминая себе, что иначе нипочем бы не попробовал, скажем, запеканку из черненого аллигатора с жареными пикулями или пиццу с овечьими глазами. Дневные дела для него – проще пареной репы (которую ему однажды принесли, на завтрак, в Урумчи), без всякой ясно видимой связи одного с другим, задворки дня, ретрансляции в 3 часа ночи, уместные для страха нежеланных снов, несчитываемые просторы городской тени из окон. Ядовитые синие массы, видеть которые он не желает, однако все время чуть отводит шторы поморгать в щелку сколько надо. Будто снаружи происходит такое, чего никак нельзя пропустить.

Назавтра, когда Максин с мальчишками направляются в Кугельблиц:

– Не против, если я с вами? – грит Хорст.

Конечно. Максин замечает и другие комплекты родителей, некоторые друг с другом не разговаривали годами, а тут являются вместе проводить детей, вне зависимости от их возраста или допуска до квартирных ключей, и туда, и назад под призором. Директор Зимквеллоу на крыльце приветствует всех, одного за другим. Суровый и учтивый, и в кои-то веки от ученых речей воздерживается. Он касается людей, пожимает плечи, обнимает, держит их за руки. В вестибюле стол с листами подписки на волонтерскую работу на месте зверства. Все по-прежнему ходят оглушенные, весь день накануне просидели или простояли перед телеэкранами, дома, в барах, на работе, пялились, как зомби, все равно не умея переварить то, что видят. Зрительская аудитория вернулась к своему дефолтному состоянию, онемевшая, незащищенная, испуганная до дриста.

У себя в веб-логе Марка Келлехер не тратила времени зря и мгновенно переключилась в режим, как она его называет, тирад старого левака. «Просто сказать, что это сделали злые исламисты, – так неубедительно, и все мы это знаем. Мы видим крупным планом на экране лица всяких чиновников. Взгляды изворотливых лжецов, в глазах – блеск двенадцатиступенщиков. Один взгляд на эти лица – и мы знаем, что они виновны в худших преступлениях, какие только можно вообразить. Но кто спешит воображать? Перебрасывать этот жуткий мостик? Чем они лучше немцев еще в 1933-м, когда наци подожгли Рейхстаг, не прошло и месяца после того, как Гитлер стал канцлером. Что, разумеется, вовсе не подразумевает, будто Буш и его люди на самом деле вышли и устроили события 11 сентября. Потребовался бы ум, безнадежно зараженный паранойей, уж точно буйно помешанный на антиамериканизме, чтоб даже допустить, будто может взбрести в голову возможность того, что тот страшный день мог быть намеренно сконструирован как предлог для навязывания какой-то «оруэлловской» войны и чрезвычайных декретов, под которыми мы скоро заживем. Не, не, прочь такую мысль.

Но всегда имеется кое-что еще. Наше стремленье. Наша глубокая нужда в том, чтоб это оказалось правдой. Где-то, в каком-то позорном темном закоулке национальной души нам нужно ощущать, что нас предали, даже совестью мучиться. Как будто мы сами создали Буша и его банду, Чейни, Роува, Рамсфелда, Фейта и всех остальных – мы, кто вызвал с небес священную молнию «демократии», а затем фашистское большинство Верховного суда дернуло рубильник, и с мраморной плиты поднялся Буш и давай неистовствовать. И что случилось потом – наша ответственность».

Неделю или где-то позднее, Максин и Марка устраивают завтрак в забегаловке «Пирей». Теперь здесь в витрине громадный американский флаг и плакат «ВЫСТОИМ ВМЕСТЕ». Майк вдвойне лебезит перед копами, которые заходят пожрать бесплатно.

– Гляньте-ка. – Марка передает ей долларовую купюру, на полях которой с лицевой стороны кто-то написал шариковой ручкой: «Всемирный торговый центр уничтожило ЦРУ – ЦРУ Буша-ст. сделало Буша-мл. Презиком пожизненно и героем». – Мне это сегодня утром дали на сдачу в бакалее на углу. И недели не прошло после атаки. Называйте как хотите, но это исторический документ по-любому. – Максин припоминает, что у Хайди – целая коллекция украшенных долларовых бумажек, что она считает некой стеной общественного туалета для денежной системы США, несущей на себе шутки, оскорбления, лозунги, номера телефонов, Джорджа Вашингтона с зачерненным лицом, в странных шляпках, афро и дредах, с прической Мардж Симпсон, с зажженными косяками во рту и пузырями диалогов с репликами в диапазоне от остроумных до дурацких.

– Не важно, каким тут выходит официальный нарратив, – кажется Хайди, – но вот где нужно искать, не в газетах или по телевидению, а на полях, в граффити, неконтролируемых высказываниях, у тех, кто видит кошмары прилюдно и кричит во сне.

– Не столько эта надпись на купюре меня удивляет, сколько то, как скоро она проявилась, – грит теперь Максин. – До чего быстро произвели анализ.

Нравится или нет, Максин стала официальным скептиком Марки, и рада помочь, обычно, хотя нынче, как и все прочие, она сбита с панталыку.

– Марка, после того как это произошло, я не знаю, чему верить.

Но Марка, не слезающая с этого дела, припоминает Реджев дивиди.

– Допустим, там развернули расчет «Стингера», который ждал приказа сбить первый «767-й», тот, что врезался в Северную башню. Может, еще одну команду разместили в Джёрзи – подцепить второй, который бы кружил и подлетал с юго-запада.

– Зачем?

– Страховка от сострадания. Кто-то не доверяет угонщикам, что они доведут дело до конца. Это же западные умы, им чуждо представление о самоубийстве на службе веры. Поэтому они грозят сбить угонщиков, если те вдруг в последнюю минуту струсят.

– А если угонщики и впрямь передумают, а расчет «Стингера» поступит так же и не станет сбивать самолет?

– Тогда бы это объяснило страховочного снайпера на другой крыше, про которого «стингеры» знают, он их держит под прицелом, пока их часть задания не будет выполнена. Что происходит, когда парень с телефоном получает известие, что самолет в действии, – тогда все собираются и выметаются. К этому времени день уже в разгаре, но риск, что их увидят, невелик, все внимание сфокусировано в центре.

– На помощь, слишком византийская интрига, хватит уже!

– Пытаюсь, но Буш разве берет трубку, когда я ему звоню?

Хорста меж тем по-прежнему ставит в тупик кое- что еще.

– Помнишь, за неделю до того, как это случилось, те пут-опционы на «Объединенные» и «Американские авиалинии»? Которые оказались ровно теми, чьи самолеты угнали? Ну вот, похоже, что в те четверг и пятницу соотношение пут-колл тоже кривобокое было для «Моргана-Стэнли», «Меррилл-Линча», еще парочки подобных им, все жильцы Торгового центра. Тебе как ревизору по мошенничествам это на что намекает?

– Предвидение спада в курсах их акций. Кто вел эти торги?

– Никто шаг вперед пока не сделал.

– Таинственные игроки, знавшие, что это произойдет. Из-за рубежа, может быть? Вроде Эмиратов?

– Я пытаюсь держаться за свой здравый смысл, но…

Максин приходит на ланч к родителям, и там, как и ожидалось, – Ави и Брук. Сестры обнимаются, хотя не скажешь, что тепло. Никак не избежать разговоров о Торговом центре.

– Тем утром всем было нечего сказать, – Максин, заметив в какой-то момент логотип «НЙ-Реактивных» на ермолке Ави. – «Ну какой же ужас, а» – вот и вся глубина примерно. Лишь один ракурс камеры, статичный кадр телевиком, как башни дымятся, те же новости, которые совсем не новости, тот же безмозглый идиотизм утренних программ…

– Они были в шоке, – бормочет Брук, – как все остальные в тот день, что, а ты нет?

– Но зачем все время нам показывать одно и то же, чего нам полагалось ждать, что произошло бы? Слишком высоко, шланги не дотянутся, ОК, поэтому пламя либо само выгорит, либо распространится на другие этажи, либо – либо что еще? К чему нас готовили, если не к тому, что случилось? Одна падает, за ней другая, и кого это удивило? Не было ли все к тому времени уже неизбежно?

– Думаешь, сети знали заранее? – Брук, оскорбленная, глядя сердито. – Ты на чьей стороне, ты американка или что? – Теперь Брук в полном негодовании, – это кошмарная, кошмарная трагедия, у всего поколения травма, война с арабским миром в любую минуту, и даже такому нет спасенья от твоей мелкой хипстерской иронии? Что дальше, шутки про Аушвиц?

– То же было, когда застрелили Дж. Ф. К., – Эрни, запоздало пытаясь разминировать все ностальгией старого хрыча. – Тоже никто не хотел верить официальной версии. Поэтому вдруг возникли все эти странные совпадения.

– Думаешь, там изнутри кто-то сработал, па?

– Главный аргумент против теорий заговора всегда тот, что потребовалось бы вводить в курс слишком много людей, а кто-то наверняка бы проболтался. Но ты глянь на аппарат безопасности США, эти парни БАСПы, мормоны, «Череп-и-Кости», они по природе скрытные. Натренированные, иногда с рождения, нипочем не болтать. Если где-то и есть дисциплина, то среди них. Поэтому, конечно же, такое возможно.

– А ты как, Ави? – Максин, поворачиваясь к своему зятю. – Что нового слышно по 4360,0 килогерца? – Безобиднее некуда. Однако он вдруг дико вздрагивает. – Ой, или я хотела сказать мегахер?

– Что За Хуйня?

– Выражения, – Элейн на автомате, не успев поднять голову и увидеть, что это Брук – и уже, кажется, нащупывает оружие.

– Арабская пропаганда! – восклицает Ави. – Антисемитская мерзость. Кто тебе рассказал об этой частоте?

– В интернете видела, – жмет плечами Максин. – Радиолюбители всегда про нее знали, как мне рассказывали, они называются станции Е10, через них Моссад вещает из Израиля, Греции, Южной Америки, голоса – женщин, про которых любители радио эротически грезят повсюду, читают алфавитно-цифровые символы, закодированные, конечно. Распространено мнение, что это сообщения агентам, зарплаты и прочее, распределенным по Диаспоре. Ходят слухи, будто перед зверством такой радиообмен был вполне активен.

– Все юдофобы этого города, – Ави, переходя на обиженный тон, – в 9/11 обвиняют Моссад. Ходит даже история, что все евреи, дескать, кто работал в Торговом центре в тот день, сказались больными, их Моссад предупредил через свою, – воздушные кавычки, – тайную сеть.

– Евреи танцевали на крыше того фургона в Джёрзи, – Брук кипит, – глядя, как все рушится, и про эту не забудь.

Позднее Максин собирается уходить, а Эрни перехватывает ее в прихожей.

– Звонила тому парню из ФБР?

– Звонила, и знаешь что? Он считает, что Аврам на самом деле – из Моссада, ничего? Выдвинулся на позицию, ногой пристукивает в ритм клезмеру, который только сам и слышит, ждет, когда его активируют.

– Коварный еврейский заговор.

– Вот только ты заметишь, Ави никогда не рассказывает, чем занимался в Израиле, никто из них этого не говорит, да и про то, что теперь тут делает в «хэшеварзах». Гарантировать тебе я могу одно – компенсация у него будет хорошая, вот погоди, сам увидишь, он вам на годовщину еще «мерседес» подарит.

– Нацистскую машину? Хорошо, вот ее я и продам…

30

Если не читать ничего, кроме Газеты Актов, можно поверить, что город Нью-Йорк, как вся нация, сплотившийся в скорби и потрясении, и впрямь принял вызов глобального джихадизма, влившись в праведный крестовый поход, который публика Буша сейчас называет Войной Террору. Если же обратиться к другим источникам – например, интернету, – картинка может оказаться иной. Где-то в обширном неопределенном анархизме киберпространства, средь миллиардов авторезонансных фантазий, начинают проявляться темные возможности.

Султан дыма и тонкодисперсные структурные и человеческие наносы сдувает на юго-запад, к Бейонну и Стейтен-Айленду, но запах разносится на весь город к северу. Горький химический дух смерти и горения, который никто на памяти никогда в этом городе не нюхал прежде, и он не отступает неделями. Хотя всех южнее 14-й улицы это так или иначе коснулось прямо, к большой части города переживание пришло опосредованно, главным образом через телевидение: чем дальше на север, тем подержанней момент, истории родственников, ехавших на работу, друзей, друзей друзей, телефонные разговоры, слухи, фольклор, по мере того, как вступают в игру силы, в чьих интересах убедительно присутствует захват власти над нарративом как можно скорее, а надежная история съеживается до убогого периметра с центром в «Нулевой Отметке» – понятие холодной войны, заимствованное из сценариев ядерного конфликта, столь популярных в начале шестидесятых. Это и близко не советский ядерный удар по центру Манхэттена, однако те, кто снова и снова твердит «Нулевая Отметка», делают это без стыда или заботы об этимологии. Цель тут – определенным образом завести людей. Взвинтить, напугать, оставить без помощи.

На пару дней Уэст-Сайдское шоссе затихает. Людям между Риверсайдом и Уэст-Эндом не хватает эмбиентного грохота, и засыпать им нелегко. На Бродуэе же меж тем все иначе. Безбортовые грузовики-платформы, перевозящие гидравлические краны, гусеничные погрузчики и другую тяжелую технику, день и ночь громыхают колоннами в центр. Над головами ревут истребители, близко от крыш часами висят, молотя воздух, вертолеты, сирены не умолкают 24/7. Каждая пожарная часть в городе 11 сентября кого-нибудь потеряла, и перед ними люди из соседних кварталов ежедневно оставляют цветы и домашнюю еду. Корпоративные экс-насельники Торгового центра устраивают замысловатые поминальные службы по тем, кому не удалось выбраться вовремя, с волынщиками и почетным караулом морпехов. Детские хоры из церквей и школ по всему городу бронируются за много недель вперед для торжественных выступлений в «Нулевой Отметке», а «Америка прекрасная» и «О, благодать» на таких мероприятиях – музыкальные стандарты. Можно бы ожидать, что место злодеяния станет священным или хоть будет внушать какое-то уважение, но оно быстро становится поводом для эпосов с открытым концом, саг шахер-махера, ссор и клеветы касаемо его будущего в виде недвижимости, и все это исправно подается как «новости» в Газете Актов. Некоторые замечают странный подземный рокот со стороны кладбища Вудленд в Бронксе, что в конце концов определяется как вращение Роберта Мозеса в гробу.

После, может, полутора дней в ошеломленной приостановке возобновляются обычные этнические выплески яда, как обычно яростные. Эй, это же Нью-Йорк. Везде появляются американские флаги. В вестибюлях жилых зданий и окнах квартир, на крышах, в магазинных витринах и бакалеях на углу, в едальнях, на фургонах доставки и киосках с хот-догами, на мотоциклах и велосипедах, на таксомоторах, ведомых лицами мусульманских убеждений, которые между сменами ходят на курсы Испанского как Второго Языка в рассужденье сойти за слегка менее неуважаемое меньшинство, хотя стоит латинской публике выставить какую-нибудь вариацию, вроде пуэрто-риканского флага, их тут же начинают рефлекторно костерить и осуждать как врагов Америки.

В то ужасное утро, как утверждалось впоследствии, в радиусе многих кварталов, окружающих башни, исчезли все ручные тележки, словно популяцию владельцев ручных тележек, в то время полагаемую в большинстве своем мусульманской, предупредили, чтоб держались подальше. Посредством какой-то сети. Какой-то коварной тайной сети ковролетов, вероятно, раскинутой много лет назад. Ручные тележки близко не подъезжали, поэтому утро началось с гораздо меньшим удобством – народ вынужден был идти на работу без привычного кофе, плюшек, пончиков, бутылок воды, столько безрадостных форшлагов к тому, что вот-вот случится.

Подобные верования овладевают городским воображением. На газетчиков с перекрестков устраивают облаву, исламоподобных подозреваемых увозят автобусами. В различных очагах возникают внушительные Мобильные Центры Полицейского Командования, особенно в Ист-Сайде, где, к примеру, высокодоходной синагоге и какому-нибудь арабскому посольству случилось занимать тот же квартал, а немного погодя такие сооружения перестают быть слишком уж мобильными, со временем превращаются в постоянную деталь городского пейзажа, только что не приварены к мостовой. Сходным же манером суда без наблюдаемых флагов, притворяясь торговыми, хотя антенн на них больше, чем гиков, возникают в Хадсоне, бросают якорь и превращаются, в сущности, в частные острова, принадлежащие неназываемым агентствам безопасности и окруженные запретными зонами. Вдоль проспектов, ведущих к основным мостам и тоннелям и уводящих от них, все время появляются и исчезают блокпосты. Молодые гвардейцы в чистом новом камуфляже, с оружием и запасными обоймами патрулируют вокзалы Пенн и Гранд-Сентрал, а также Порт Управления. Национальные праздники и годовщины становятся поводами для непокоя.

Игорь по автоответчику дома. Максин снимает трубку.

– Макси! Дивиди Реджа – у вас там есть копия?

– Где-то. – Она переключает его на динамик, находит диск, сует его в машинку.

Она слышит, как звякает о стакан бутылка. Рановато что-то.

– За счастье. – Далее следует ритмичный стук по дереву, словно головой об стол. – Пиздец! Водка из Нью-Джёрзи, 160 градусов, к открытому огню не подносить!

– Эм, Игорь, вы хотели…

– А. Очень миленькая съемка «Стингера», спасибо, в прошлое вернулся. Знаете, там еще есть.

– Кроме сцены на крыше?

– Скрытая дорожка.

Нет, она не знала. Марка – тоже.

Это необработанная съемка из Реджева Проекта «хэшеварзы» Без Имени, нёрды пялятся на экраны, как и ожидалось, плюс конторский пейзаж загончиков, лабораторных и рекреационных помещений, включая полноформатную крытую половину баскетбольной площадки, за чьей сетчатой оградой белые и азиатские яппы, сплошь ярые локти и броски в прыжке мимо корзины, бегают по достоверно раздолбанному городскому асфальту, вопя трущобные оскорбления.

А лишь полуожидала она все равно того кадра, где Редж заходит не в ту дверь, и мы видим молодых людей арабского происхождения, вместе напряженно монтирующих на плату нечто электронное.

– Вы знаете, что это, Игорь?

– Виркатор, – информирует ее он. – Осциллятор с виртуальным катодом.

– Зачем он? Это оружие? Он взрывает?

– Электромагнитно, невидимо. Дает большой толчок энергии, когда хочешь вывести из строя чью-то электронику. Жжет компьютеры, жжет линии радиосвязи, жжет телевидение, все, что в зоне действия.

– Жарить полезнее. Слушайте, – она решает рискнуть, – вы таким когда-нибудь пользовались, Игорь? В поле?

– После меня появились. С тех пор что-то, может, купил. Что-то продал.

– На них есть рынок?

– Прямо сейчас очень горячая область военных закупок. Многие силы по всему миру уже размещают у себя виркаторы ближнего действия, исследования финансируются по-крупному.

– Вот эти ребята в кадре – Редж говорил, ему показалось, что они арабы.

– Ничего удивительного, большинство техстатей об импульсном оружии – на арабском. А если нужны реально опасные полевые испытания, конечно, смотреть нужно в Россию.

– Русские виркаторы, о них что, хорошего мнения?

– А что? Вам такой нужен? Поговорите с падонками, они за комиссию работают, я с них процент беру.

– Просто интересно, почему, если этих парней так хорошо финансируют, как думают про арабов, они строят собственный.

– Я просмотрел все покадрово, и они не конструируют устройство с нуля, они модифицируют уже готовое железо, вероятно – эстонскую подделку, которую где-то купили?

Значит, возможно, тут у нас лишь кипучая деятельность без конечного продукта, нёрды в комнате, но предположим – еще одна причина беспокойства. Станет ли кто-то действительно пытаться дать на весь город электромагнитный импульс посреди Нью-Йорка, или О.К., или же этот приборчик с экрана предназначен к перевалке куда-то еще в мире? И какова тогда здесь может быть доля Мроза?

На диске больше ничего нет. Все остаются один на один с вопросом покрупней, а он сейчас задерет хобот и примется реветь.

– Ладно, Игорь. Скажите мне. По-вашему, возможна какая-то связь с…

– Ах, боже мой, Макси, надеюсь, что нет. – Начисляя себе еще одну дозу джёрзийской водки.

– Тогда что?

– Об этом я подумаю. Вы об этом подумаете. Может, нам не понравится то, к чему мы придем.

Однажды вечером, без всякого жужжанья интеркома, в дверь робко стучат. В широкоугольный глазок Максин наблюдает дрожащую юную личность с хрупкой головой, щеголяющей стрижкой ежиком.

– Здрасьте, Макси.

– Дрисколл. Прическа у тебя. Что стало с Дженнифер Энистон? – Рассчитывая еще на одну историю 11 сентября про ветреную юность, обретенную серьезность. А тут:

– Уход потребовал больше, чем я могла позволить. Прикинула, что парик Рейчел всего $29.95, а от настоящего неотличимо. Вот, я вам покажу. – Она стряхивает рюкзак, а он, замечает Максин, теперь и впрямь достигает габаритов под стать гималайской экспедиции, роется в нем, отыскивает парик, надевает, снимает. Пару раз.

– Давай угадаю, зачем ты здесь. – По всему району так. Беженцы, которым не дают войти в квартиры в Нижнем Манхэттене, будь то фу-ты-ну-ты или скромные, теперь возникают под дверями друзей севернее, в сопровождении жен, детей, иногда приходящих нянек, шоферов, а также кухарок, после изнурительных изысканий и анализа затрат-выгод придя к заключению, что это будет для них и их свиты наилучшим наличествующим прибежищем.

– На следующей неделе кто знает, да? Пока будем жить понедельно.

– Поденно лучше. – Народ Брехнего Уэст-Сайда по доброте душевной принимает этих жертв недвижимости, какой у них есть выбор, и крепкие дружбы иногда крепчают, а иногда рушатся навеки…

– Не вопрос, – вот что говорит теперь Максин Дрисколл, – можешь занять свободную комнату, которой случилось оказаться незанятой, ибо Хорст вскоре после 11 сентября сменил место своей ночевки на комнату Максин, к ничьему вящему неудобству и вообще-то, если б она с кем-нибудь в этот вопрос углубилась, удивлению лишь очень немногих. С другой стороны, кого это касается? Ей самой по-прежнему крайне трудно свыкнуться с мыслью, до чего она по нему скучала. Как насчет того, что называется «брачными отношениями», происходит ли тут какая-то ебля? А то ж, но вам какое дело? Музыкальная дорожка? Фрэнк Синатра, если вам уж так угодно знать. Самый трогательный си-бемоль во всей салонной музыке имеет место в песне Кана-и-Стайна «Раз за разом», начиная фразу «по вечерам, когда окончен день», и нигде не действеннее, чем когда Синатра тянется к нему на виниле, который случайно оказывается в домашней фонотеке. В такие мгновенья Хорст беспомощен, а Максин давным-давно уже научилась ловить момент. Предоставляя Хорсту думать, что это была его мысль, разумеется.

Не проходит и двух часов, как за Дрисколл следует, пошатываясь под еще более габаритным рюкзаком, Эрик, выселенный без уведомления домовладельцем, для кого городская трагедия явилась удобным предлогом выставить на улицу Эрика и других жильцов, чтобы преобразовать здание в кооператив и к тому же прикарманить кое-какие общественные деньги.

– Эм, ну, комната есть, если ты не против ее делить. Дрисколл, Эрик, помните, вы на вечеринке встречались, у «Сетеффекцов», разберетесь, не ссорьтесь… – Она уходит, бормоча себе под нос.

– Привет. – Дрисколл подумывает тряхнуть волосами, передумывает.

– Привет. – Вскоре они обнаруживают ненулевое количество общих интересов, включая музыку «Sarcófago», все компакты коих присутствуют среди пожитков Эрика, а равно и артистов Норвежского Черного Металла, вроде «Бурзум» и «Раскардаш», что вскоре постановляется предпочитаемым саундтрековым аккомпанементом ко всей деятельности в свободной комнате, коя началась в тот вечер, не прошло и десяти минут наблюдений Эрика за Дрисколл в футболке с логотипом «Эмбиена».

– «Эмбиен», обалдеть! Есть чё? – Щё б не. Похоже, также делят они и склонность к рекреационной снотворной таблетке, которая, если можешь заставить себя бодрствовать, производит кислотоподобные галлюцинации, не говоря уже о резком возрастании либидо, поэтому вскоре они уже ебутся, как подростки, коими в техническом смысле и были совсем недавно, в то время как другая побочка – потеря памяти, поэтому ни один не помнит, что в точности происходило, до следующего раза, когда случается то же самое, по наступлении чего оно как первая любовь снова-здорово.

При встрече с Зигги и Отисом резвящаяся парочка восклицает, более-менее в унисон:

– Вы, парни, настоящие? – ибо среди широко освещаемых глюков «Эмбиена» присутствует в некотором количестве маленький народец, который деловито бегает и выполняет разнообразную работу по дому. Мальчишки, хоть их это и завораживает, будучи пацанами городскими, умеют держать периметр. Что же до Хорста, если он даже помнит Эрика по Гикову Котильону, все снесло вниз по течению недавними событиями, да и как бы там ни было, сцепка Эрик-Дрисколл в любых стандартных хорстианских реакциях помогает от бешеной ревности. В его в разумных пределах безмятежный домашний уклад вторглись силы, расположенные к наркотикам, сексу, рок-н-роллу, однако это не воспринимается какой-либо угрозой. Значит, рассуждает Максин, поживем немного друг у друга на головах, другим пришлось хуже.

Любовь, расцветши для некоторых, у других вянет. Однажды является Хайди под плотными тучами слишком уж знакомого недовольства.

– Ой нет, – восклицает Максин.

Хайди качает головой, затем кивает.

– Дейтиться с копами типа уже вообще в прошлом. Что ни фифа в этом городе вне зависимости от КИ[113] – каждая вдруг стала беспомощной бестолковщиной, ей хотца, чтоб о ней позабуотиуся какой-нить башой и сийный ликуидатор. Модно? Модняво? Вле-э. Скорей уж совершенно безмозгло.

Презрев порыв поинтересоваться, не пошел ли Кармине, не в силах противостоять знакам внимания, тоже налево:

– Ну-ка поподробнее? Ох нет, лучше без подробностей.

– Кармине начитался газет, повелся на всю эту историю. Теперь считает себя героем.

– А он не герой?

– Он участковый детектив. Ликвидатор второго-третьего уровня. Почти все время в конторе. Та же работа, которую он выполнял всегда, те же мелкие воришки, сбытчики дряни, домашние насильники. Но Кармине теперь видит себя на переднем крае Войны с Террором, а я его недостаточно за это уважаю.

– А когда-нибудь уважала? Он этого не знал?

– В женщине он ценил позицию. Так говорил. Я думала. Но после атаки…

– Ну, некоторую позиционную эскалацию невозможно не заметить. – Нью-йоркские копы всегда были заносчивы, но в последнее время обыкновенно паркуются на тротуаре, беспричинно орут на граждан, стоит пацану турникет перепрыгнуть, и служба подземки отстраняется, и к месту происшествия стягиваются полицейские транспортные средства всех наименований, как наземные, так и воздушные, и застревают там. «Добрый путь» начал торговать кофейными смесями, названными в честь разных околотков. Пекарни, снабжающие кофейни, изобрели гигантский пончик с желе «Герой» в форме известного одноименного сэндвича, на тот случай, когда появятся патрульные машины.

Хайди пишет статью для «Журнала картографии мем-пространства», которую называет «Гетеронормативная восходящая звезда, гомофобный темный спутник», где доказывается, что ирония, предположительно ключевой элемент городского гей-юмора и популярная все девяностые годы, теперь тоже пала сопутствующей жертвой 11 сентября, поскольку ей как-то не удалось предотвратить трагедию.

– Как если б ирония, – резюмирует она Максин, – в том виде, в каком практикуется хихикающей и жеманной пятой колонной, на самом деле повлекла за собой события 11 сентября, тем, что не поддерживала в стране достаточно серьезности – ослабляла ее хватку «реальности». Поэтому всяческие притворства – не стоит о той делюзии, в которой страна уже и так пребывает, – тоже должны пострадать. Все теперь должно быть буквально.

– Ну, даже детям в школе перепадает. – Мисс Чун, учительница английского, которая, будь Кугельблиц городком, оказалась бы местной мегерой, объявила, что отныне заданий читать художку больше не будет. Отис в ужасе, Зигги чуть меньше. Максин застает их за просмотрами «Короедов» или повторов «Современной жизни Роко», и они рефлекторно орут:

– Не говори мисс Чун!

– Ты заметила, – продолжает Хайди, – как по всем каналам у нас вдруг только «реальные» программы, их как собачьих говен? Конечно, это для того, чтобы продюсерам не приходилось платить по актерской шкале. Но погодь! Мало того! Кому-то нужно, чтобы эта нация глядельщиков поверила в то, что они наконец поумнели, заматерели и врубились в человеческое, что они свободны от измышлений, которые завели их не туда, словно вперяться в придуманные жизни было некой формой злой наркомании, которую обрушение башен излечило, напугав всех и снова наставив на путь истинный. Что это у тебя в другой комнате происходит, кстати?

– Пара деток, с которыми у меня кое-какие дела были время от времени. Раньше жили в центре. Еще один сюжет с переселенцами.

– Думала, это Хорст порнуху в интернете смотрит.

Некогда Максин вмазала бы сразу: «Он был вынужден это делать, лишь когда виделся с тобой», – но нынче ей не очень-то хочется впутывать Хорста в перетягивание каната, которое нравится им с Хайди, потому что… что, это же не какая-то верность Хорсту, правда?

– Он сегодня в Куинзе, туда товарную биржу эвакуировали.

– Думала, его тут давно уж нет. Где-нибудь там, – смутно помавая рукой куда-то за-Хадсон. – А вообще все нормально?

– Что?

– Ну, знаешь, в смысле, ой, Роки Тэкнеза?

– Зашибись, насколько мне известно, а что?

– Старина Роки, наверно, теперь бодрее, а?

– Откуда я знаю?

– Раз ФБР сейчас перебрасывает агентов с мафии на антитерроризм, в смысле.

– Значит, 11 сентября оказалось мицвой для мафии, Хайди.

– Я не об этом. Тот день был ужасной трагедией. Но это еще не все. Разве не чувствуешь, как все регрессируют? 11 сентября инфантилизировало эту страну. У нее был шанс повзрослеть, а она предпочла вернуться в детство. Иду вчера по улице, у меня за спиной парочка старшеклассниц с этим их подростковым трепом: «Типа я такая: «О боже мой?» – а он типа: «Я ж не сказал, что я с ней не ви-ижусь?»» – и когда я наконец оглянулась на них глянуть, там две такие взрослые тетки моего возраста. Даже старше, твоего, а уж они-то могли б уже понимать, честное слово. Будто в петлю времени, блядь, попались, или как-то.

Странное дело, с Максин что-то подобное случилось за углом, на Амстердаме. Каждое школьное утро по пути в Кугельблиц она замечает троих детей, одних и тех же, они ждут на углу школьного автобуса, «Хорэс Манн» или какая-то такая школа, и, может, одним утром там был туман, а то и туман у нее внутри, какой-то не до конца рассеявшийся сон, но на сей раз она увидела вот что, ровно на том же углу, стояли три пожилых человека, седые, не так молодежно прикинутые, однако ж она поняла, чуть вздрогнув, что это те же дети, те же лица, только на сорок, пятьдесят лет старше. Хуже того, они глядели на нее подозрительно и всепонимающе пристально, сосредоточившись лично на ней, зловещие в потускнелом утреннем воздухе. Она сверилась с улицей. Машины в дизайне своем не продвинутей, ничего, кроме обычного полицейского и военного потока транспорта, не движется и не висит в воздухе, низкоэтажных уклонистов не заменили ничем повыше, поэтому у нас по-прежнему должно быть «настоящее», верно же? Что-то, значит, наверняка случилось с самими этими детками. Однако назавтра утром все вернулось к «норме». Детишки, как обычно, не обращали на нее внимания.

Что, стало быть, за хуйня тут творится?

31

Когда она с этим приходит к Шону, обнаруживается, что у ее гуру, по-своему, тоже снесло башню.

– Помнишь те статуи-близнецы Будды, я тебе рассказывал? Вытесаны из горы в Афганистане, Талибан их взорвал еще весной? Ничего знакомого не замечаешь?

– Будды-близнецы, башни-близнецы, интересное совпадение, и что.

– Башни Торгового центра тоже религиозные были. Они означали все, чему эта страна поклоняется превыше всего, рынок, вечно святой ебаный рынок.

– Религиозный наезд, ты в этом смысле?

– А разве не религия? Эти люди верят, что всем правит Незримая Рука Рынка. Ведут свои холивары против конкурентных религий, вроде марксизма. Вопреки всем свидетельствам, что мир конечен, эта слепая вера в то, что ресурсы никогда не истощатся, прибыль и дальше будет расти вечно, как и население всего мира – больше дешевой рабсилы, больше подсевших на потребление.

– Ты прямо как Марка Келлехер.

– Ага, или, – эта фирменная суб-ухмылочка, – может, она говорит, как я.

– У-ху, послушай, Шон… – Максин рассказывает ему о детишках на углу и своей теории искривления времени.

– Это как те зомби, ты говорила, что их видишь?

– Один человек, Шон, знакомый, может, умер, может, нет, хватит уже мне про зомби.

Хмм да, но вот еще одно, можно сказать, безумное, подозрение начало распускаться на этом калифорнийском солнышке, кое здесь повсюду: предположим, детки эти на самом деле – оперативники, десант времени из Проекта Монток, давным-давно похищенные в немыслимое рабство, выросли мрачными и серыми за много лет солдатчины, ныне явно приданы Максин, по причинам, которые ей никогда не прояснят. Возможно, еще и в странном сговоре, а почему нет, с личной бандой кулхацкеров собственно Гейбриэла Мроза… ааххх! Вот и говори теперь о параноидной трясучке!

– ОК, – успокаивающе, – типа, тотальное разоблачение? Со мной тоже такое? Я вижу на улицах людей, которым полагается быть мертвыми, даже иногда тех, про кого я точно знаю, что они были в башнях, когда те рухнули, тут их стоять уже не может, но они есть.

Они взирают друг на друга некоторое время, на этом вот барном полу истории, обоим вдруг дали под дых, никаким отчетливым манером не встать и не жить себе дальше, своим днем, потому что в нем понаделали дыр – родня, друзья, друзья друзей, телефонные номера в «Ролодексе», их там просто больше нет… промозглое чувство, иногда по утрам, что и самой страны может здесь больше не оказаться, а ее безмолвно заменили экран за экраном чем-то еще, каким-то комплексным сюрпризом, те, кто не потерял голову, у кого большие пальцы уже занесены для кликов.

– Какая жалость, Шон. Что это может быть, по-твоему?

– Кроме того, что мне их очень не хватает, черт его знает. Все жалкий ебаный город этот, слишком много лиц, сводит нас с ума? Это мы какой-то оптовый возврат мертвых наблюдаем?

– Ты бы в розницу предпочел?

– Помнишь ту съемку в местных новостях, как раз когда падает первая башня, женщина вбегает с улицы в магазин, едва за собой дверь успевает закрыть, и тут эта жуткая черная лавина, пепел, обломки, проносится по улице, штормовой ветер мимо окна… вот был момент, Макси. Не когда «все изменилось». Когда все проявилось. Не какое-то шикарное дзенское просветление, а порыв черноты и смерти. Показав нам в точности, чем мы стали, чем были все это время.

– И что мы всегда были, это?..

– Жизнь взаймы. Нам все сходило с рук по дешевке. Всегда было плевать, кто за это платит, кто где-то голодает, набившись куда-то, как сельди в бочку, чтоб у нас была дешевая еда, дом, двор в пригах… по всей планете, с каждым днем все больше, воздаяние собирается. А тем временем от медии только одна подмога – они рыдают по невинно убиенным. Уаа, блядь, уаа. Знаешь, чего? Все убиенные невинны. Не бывает виновных убиенных.

Немного погодя:

– Ты этого не собираешься объяснять, или…

– Канеш нет, это коан.

Тем вечером необъяснимый смех из спальни. Хорст горизонтален перед ящиком, беспомощно, для Хорста, развлекается. Почему-то он смотрит не канал «БиОГля», а «Эн-би-си». Застенчивый волосатик в янтарных очках стэнд-апит в каком-то ночном шоу.

Через месяц после худшей трагедии в жизни у всех – и Хорст ржет так, что его рвет на куски.

– Что такое, Хорст, запоздалая реакция на то, что жив?

– Я счастлив, что жив, но этот парень вот, Митч Хедбёрг, тоже смешной.

Не до чертиков было случаев, когда она видела, чтобы Хорст смеялся по-настоящему. Последний раз, должно быть – та серия у Кинана и Кела, где «Я бросил винтик в тунец», четыре или пять лет назад. Иногда он хмыкал по какому-нибудь поводу, но обычно Максин помнит его лицо сравнительно непроницаемым. Когда бы кто-нибудь ни спросил, отчего это все над чем-нибудь смеются, а он нет, Хорст объяснял, что верит в святость смеха, что это мгновенный наброс от какой-то силы вселенной, только удешевленный и тривиализованный закадровым смехом. У него была низкая терпимость к немотивированному и безрадостному смеху вообще.

– Для многих, особенно в Нью-Йорке, смеяться – это вести себя громко и при этом не заморачиваться что-нибудь сказать. – Так что он тогда делает в городе до сих пор, кстати?

По пути на работу однажды утром она сталкивается с Дастином. Кажется – случайность, но случайностей теперь может больше и не быть, Патриотский Акт мог и объявить их вне закона вместе со всем остальным.

– Не против поговорить?

– Поднимайся ко мне.

Дастин рушится в кресло в кабинете у Максин.

– Про ПодБытие? Помнишь, еще перед атакой на Торговый центр, Вырва тебе, должно быть, говорила, все стало как-то немного зловеще с теми нашими случайными числами?

– Смутно, смутно. Оно вообще вернулось к норме?

– А что к ней вернулось-то?

– Хорст говорит, биржевой рынок тоже с ума сошел. Прямо перед.

– Ты слыхала о Проекте Глобального Сознания?

– Какая-то… калифорнийская штука.

– Принстонская, если точнее. Эта публика держит сеть от тридцати до сорока генераторов случайных событий по всему миру, и все их данные выводятся и стекаются на принстонский сайт 24/7, там смешиваются, и получается такая цепочка случайных чисел. Первоклассный источник, исключительная чистота. В теории, что, если наши умы действительно все как-то взаимосвязаны, любое крупное глобальное событие, бедствие, что угодно, в этих числах проявится.

– Ты имеешь в виду, как-то сделает их менее случайными.

– Точно. Меж тем, для того чтобы ПодБытие стало незасекаемым, нам требуется высококачественный ресурс случайных чисел. Мы сделали поэтому что – глобально создали комплект виртуальных узлов на компьютерах добровольцев. Каждый существует ровно столько, чтобы принять и переслать, а потом всё – берем случайные числа, чтобы установить среди узлов паттерн переключения. Как только узнали про этот принстонский источник, мы с Лукасом взломали им сайт, спиратили продукцию. Шло норм до ночи 10 сентября, когда эти числа из Принстона вдруг начали отклоняться от случайности, в смысле реально резко, радикально, без объяснения. Можешь сама глянуть, у них на сайте диаграммы вывешены в свободном доступе, это… я бы сказал, пугает, если бы понимал, что́ оно значит. Так продолжалось все 11-е число и еще несколько дней. Потом так же таинственно опять вернулось к почти идеальной случайности.

– Значит… – и типа зачем именно он ей это рассказывает, – что бы там ни было, оно потом ушло?

– Только вот на те пару дней ПодБытие оказалось уязвимым. Мы как могли старались залатать дыру серийными номерами с долларовых купюр, что вполне годится как начальные цифры для низкотехничного генератора псевдослучайных чисел, но все равно, защита ПодБытия начала рассыпаться, все стало виднее, легче в доступе. Возможно, внутрь могли проникнуть какие-то люди, которым не следовало. Как только числа ПГС опять стали случайными, выход для нарушителей перестал быть видимым. Они тогда останутся в плену программы. Могут до сих пор там быть.

– А они не могут просто щелкнуть на «Выйти»?

– Нет, если стараются реверсивно докопаться до нашего исходного кода. Что невозможно, но они все равно могут скомпрометировать много всякого, что там есть.

– Похоже, еще одна причина перейти на открытые исходники.

– Лукас то же самое говорит. Вот бы я мог просто… – Он вдруг так озадачен, что Максин вопреки здравомыслию грит:

– Останови меня, если уже слышал. Один парень ходит и держит в руках раскаленный докрасна уголь…

В тот вечер, первым делом в дверях, она замечает – что-то и впрямь хорошо пахнет. Хорст готовит ужин. Похоже, coquilles Saint-Jacques и daude de bœuf provençal[114]. Опять. Конечно, Особое Мук Совести. По странной инвариантности в параметрах супружества, Хорст в последнее время превращался, едва ль не невыносимо, в домоседа. Как-то вечером она пришла поздно, весь свет выключен, бам, на уровне лодыжек на нее вдруг нападает какое-то механическое приспособление, которое оказывается роботом-пылесосом.

– Убить меня пытался!

– Я думал, тебе понравится, – грит Хорст, – это «Румба Про Элит», только что с фабрики.

– С функцией атаки на супруга.

– Вообще-то до осени его на прилавки не выкинут, этот я заполучил на предпродаже для ранних последователей. Волна будущего, лапуся.

Без иронии. Немыслимо год или два назад. Тем временем ныне черед Максин испытывать, хмм, недомашние порывы. Что, тем, кого привлекает сбалансированная бухгалтерия, кажется справедливым. Совесть? Это что еще?

Эрик и Дрисколл приходят и уходят из дома вместе и порознь, все непредсказуемее, хотя вечера перед школой блюдут, как и неформальный комендантский час с 23:00. Чуть задержатся – и договариваются об иных ночевках, что всех устраивает, помимо того, что у Максин одной заботой меньше. Мальчишки, во всяком случае, как и их отец, спят настолько без задних ног, что в сравнении с ними средняя инвентарная ведомость лесопилки страдает бессонницей.

Однажды Максин обнаруживает Эрика в свободной комнате с 27-унцевой бутылкой «Фебриза» – он им обрызгивает свое грязное белье, один предмет за другим.

– В подвале есть прачечная, Эрик. Можем снабдить тебя моющим средством.

Он выпускает из рук футболку на кучу уже отфебризенного белья и остается с бутылкой, направленной себе в ухо, словно собирается из нее застрелиться.

– А он со Свежим Запахом Ласкового Апреля? – Сокращающиеся доходы. Но вид у него также встревоженный.

Настропалив антенну:

– Что-то еще, Эрик?

– Я опять с этим всю ночь не спал. Ебаные «хэшеварзы». Никак не могу отпустить.

– Кофе хочешь? Я кофе делать собралась.

Следуя за нею в кухню:

– Эта денежная труба «хэшеварзов» в Эмираты, помните? банки в Дубаи и прочая срань, я никак не мог устоять, всё перебирал да перебирал, что, если это помогало финансировать атаку на Торговый центр? тогда Мроз не просто очередной дот-комовский обсос, он предатель своей страны.

– Кое-кто в Вашингтоне с тобой согласен. – Она по-быстрому резюмирует Эрику досье, которое ей передал Виндуст, все залитое панк-роковым одеколоном.

– Ну а как насчет этой «Чрезрелигиозной Задруги вах-Хабитов», там про них, случайно, ничего не говорится?

– Они считают, это какая-то крыша для переброски денег на операционные счета джихадистов.

– Еще ловчее. Крыша-то она крыша, нормалек, только на самом деле – ЦРУ, которые делают вид, что они джихадисты.

– Да иди ты.

– Может, все дело в «Эмбиене», может, всю дорогу у меня перед носом торчало, а я просто не замечал, но теперь все покровы как-то спадают один за другим, и вот – самолично Мата Хари. Все это был способ доставить средства разным антиисламским подпольям в регионе. В обмен Мрозу остается комиссия со всего, что через него проходит, плюс кое-какие убойные гонорары за консультации.

– Да ладно, чувак же патриот.

– Он жадный маленький говнюк, – голова Эрика теперь в гало бульонных капелек Трёхнутого Утка, – целая вечность в салоне мотеля в Хьюстоне, Техас, под микс Эндрю Ллойда Уэббера на повторе будет для его жалкой жопы слишком хороша. Вы только в одном мне тотально верьте, Максин, я его выебу.

– Похоже, веет подвигом.

– Возможно.

– Одного захода на Рикерз уже не хватает, теперь ты планируешь атаки отказа в обслуживании?

– Для Мроза чересчур роскошно. Если б каждая компания, которой засранец рулит, заслуживала того, чтоб ее ддосили? от техно-сектора б ничего не осталось. Однако вот, давайте я поделюсь с вами своим последним изобретением, это на hors d’oeuvre[115].

Он ей показывает на лэптопе. Судя по всему, недавно он запустил «Харчеметный Позор», названный в честь дурной славы «Кометного Курсора» девяностых и разработанный совместно с брухой из какого-то своего прежнего района. Посредством броских для глаза, но липовых рекламных поп-апов, сулящих здоровье, богатство, счастье и пр., «Харчемет» украдкой налагает на отдельные мишени олдскульные проклятья: кликнешь разок – и жопой в песок. Отчего-то, как объяснила Эрику колдунья-латина, интернет, оказывается, проявляет странное сродство с динамикой проклятий, особенно если те написаны на языках древнее ХТМЛ. Посредством бессчетных перекрестных мотиваций кибер-мира судьбы нерефлексирующих неудержимо кликающих юзеров меняются к худшему – рушатся системы, теряются данные, вычищаются банковские счета, и все это так или иначе связано с компьютерами, как можно подумать, однако есть и неудобства реала вроде прыщей, неверных супругов, неподатливых приступов Подтекающего Туалета, что предоставляет более метафизически склонным личностям дополнительные свидетельства того, что интернет – всего лишь небольшая часть объединенного континуума, что гораздо обширнее.

– Вот это обрушит Мрозу систему? Он еврей, сантерию не определит, а это скорее ближе к вуву-части спектра даже для тебя, Эрик.

– Не парьтесь, это не гвоздь программы, это лишь трейлер, я тем временем не только портил ему malloc(3), я ему все выделение памяти на улицу отправил фокусы показывать, много лет на кушетке, пока снова не выправится.

– Только жопу береги, пожалуйста, я, по-моему, видела такое кино, заканчивается на мстительной ноте. Что-то в титрах там в хвосте насчет «в настоящее время отбывает пожизненное наказание в федеральной каталажке»?

Раньше такого лица у него она не видела. Испуганное, но и решительное.

– Тут нет клавиши «выход». Нет пути назад к шестнадцатеричным шпорам «ИгрАкулы» и этим всем резвым трюкам с переполнением, никакого уже счастья не будет, мне теперь осталась одна дорога, только глубже.

Несчастный пацан. Ей хочется тронуть его, но она не уверена где.

– Говоришь так, словно это может оказаться делом хитрым.

– Все клево. Вы хоть понимаете, сколько плохих парней с большой капитализацией у Мроза в списке клиентов? Я, по крайней мере, смогу другим хакерам и крэкерам показать, как забираться кое в какие полезные места. Стану гуру изгоев.

– А если кто-то из коллег уже куплен и сдаст тебя федералам?

Он жмет плечами:

– Значит, придется быть чуть осторожней, чем во времена моего кулхацкерства.

– Когда-нибудь, Эрик, изобретут машину времени, мы сможем билеты онлайн бронировать и тогда вернемся все – может, и не раз, – и перепишем всё так, как оно должно было пойти, чтоб не делать больно тем, кому сделали, не предпочитать того, что предпочли. Простить ссуду, не нырнуть под ланч. Билеты, конечно, поначалу будут стоить конских денег, пока не амортизируют стоимость разработки и совершенствования…

– Может, у них будет программа частого-путешественника-во-времени, там бонусные годы начислять будут? Я б такого накопил.

– Умоляю. Ты молод слишком, чтоб о стольком жалеть.

– Эй, мне даже за нас с вами неловко.

– Нас, что.

– Та ночь, когда мы вернулись из «Жуа-де-Выдр».

– Теплые воспоминания, Эрик. По-моему, в уголовном кодексе этого пока нет, неверность по поводу ног? Не-е.

– А вы когда-нибудь рассказывали Хорсту?

– Уместный случай как-то не выпал. Или, если перефразировать, зачем? А ты рассказывал Дрисколл?

– Не-а, по-моему, точно не…

– «По-твоему, точно» ты… – Осознав, что она скинула туфли и потирает стопы друг о друга. По крайней мере, можно выразиться, томительно.

– Можно у вас еще кое-что спросить?

– Возможно…

– Знаете, там правда есть такие маленькие крохотные люди, они выходят из-под батареи с… с вениками, и совочками, и…

– Эрик, нет. Про это я слышать не хочу.

32

Наутро из-за западного горизонта звонит Редж Деспард.

– Пока говорим, смотрю на Космическую Иглу.

– Что она делает?

– Макарену. Ты норм? Я б раньше позвонил, сразу после башен, но был в дороге, а когда наконец сюда выбрался, дом искал и…

– Хорошо, что хоть свалил вовремя.

– Когда по радио сказали, я чуть не развернулся и назад не поехал. Не поехал, гнал дальше. Муки совести выжившего.

– Гипноз федеральных автострад. Не перенапрягай извилины, Редж. Ты теперь в земле Мятежных Диффчонок с полезными для здоровья вечнозелеными деревьями и угольными брикетами, которые делают вид, будто они кофе и что не, пральна? так что я тебя прошу. Отпусти себя.

– Я вижу только то, что в новостях, но отсюда оно смотрится мрачно.

– Много скорби, все до сих пор на нервах, копы тормозят кого хотят, рюкзаки обшаривают – примерно такого и следовало ожидать. Но в смысле отношения, жизнь продолжается, на улицах большой разницы нет. Ты уже нашел работу?

Сомнение.

– Подменяю в «Майкрософте».

– Уф.

– Ну, к дресс-коду еще надо привыкнуть, сплошь дыхательные аппараты и снаряжение штурмовиков…

– С детьми виделся?

– Стараюсь не лезть на рожон, но…

– Ты из Нью-Йорка, они рассчитывают на такой рожон.

– Вчера пригласили на ужин. Готовил супруг. Буйабес, местные ингредиенты. Что-то вроде «шенен блан» из долины Якима. От Грейси до сих пор это вот сияние – «обалденный-новый-мужик-в-моей-жизни», типа мне нужно это видеть. Но девчонки… не передать словами… Они тише, чем я их помню. Не угрюмые тише, не хмурятся, нижние губы не выпячивают, раз или два даже улыбнулись. Может, и мне даже, не уверен.

– Редж, надеюсь, все получится.

– Слушай. Максин. – Ой-ёй. – Эта линия сейчас у нас, она…

– Если не, мы все обречены. Чего.

– Тот дивиди.

– Интересная съемка. В паре кадров горизонт завален…

– Все время просыпаюсь в 3 часа ночи.

– Могло быть что угодно, Редж.

– Те парни на крыше, эти ай-рабы в закрытой комнате у «хэшеварзов». Тренировки. Неизбежно.

– Если Гейбриэл Мроз играет какую-то роль в крупномасштабной тайной операции, тогда… ты предполагаешь…

– Хоть расчет «Стингера» и похож на наемников из частного сектора, все равно им требовалось поощрение более высоких эшелонов правительства США.

– Эрик тоже так думает. И Марка Келлехер, ну, тут и говорить нечего. Тебе ОК, если она запостит видео?

– Это с самого начала планировалось, я пытался распространить штук десять-двадцать дисков в надежде, что кто-нибудь с жирным каналом хоть одно видео выложит. Когда-нибудь появится «Напстер» для видео, обычным делом станет вывешивать что угодно и делиться со всеми.

– Как на таком можно деньги зарабатывать? – Максин не вполне может расчислить.

– Всегда найдется способ монетизировать что угодно. Не моя область. Мне и экспозиции хватает.

– Нагоняешь траффик, надеешься, что включится сетевой эффект, да, звучит, как слишком-уж-хорошо-известный печальный-но-факт бизнес-план.

– Главное, чтоб материал засветился. И кто-нибудь вправил ХТМЛ, чтоб легче было перепощивать.

– Ты правда считаешь, что за этим стоят люди Буша.

– А ты нет?

– Я просто ревизор по мошенничествам. Буш, не заводи меня. Арабский аспект, у меня эти еврейские рефлексы, поэтому надо работать над собой, чтоб избегать паранойи еще и по этому поводу.

– Я тя слышу. В братстве сплошь приятство, со всем должным уважением ко всем, слишком занят – разрабатываю себе новую упаковку, Редж 2.0, без насилия, Западное побережье и никаких стрессов.

– Только ходи с оглядкой. Пришли мне когда-нибудь чего-нибудь отснятого. О, и Редж?

– Что угодно, сестра моя?

– Думаешь, надо шортить «Майкрософт»?

Когда в следующий раз Максин и Корнелия устраивают ланч, уговариваются встретиться в «Фонарном народе». Максин приносит Роки ксерокс «хэшеварзского» досье, которое ей дал Виндуст.

– Вот, последние известия о том, как «хэшеварзы» тратят ваши денежки.

Роки сканирует страницу-другую с недоуменным лицом.

– Кто это сгенерил?

– Безымянное агентство в О.К., очевидно с зубом на заточку, но я не могу сообразить, какое. Прячется за каким-то заябоцким мозговым центром.

– Все равно поступило кстати, мы как раз искали опции выхода из «хэшеварзов», ничего, если я покажу это Клубню и совету?

– Если пойдут по ниточке, конечно, что вы нынче думаете, ребята, менять структуру капитала?

– Вероятно, ИОП тут не светит, СиП[116] никакого, у них куча госзаказов, если честно – пора валить. Наличка, само собой, но в них там что-то другое есть, вроде… можно ли выразиться, зло?

– Что это, «Квартал мистера Роджерза»? Я допускаю, вы имеете в виду зло типа «Ай-би-эм» или «Майкрософта».

– Вы вообще с этим парнем взглядами встречались? Там же, типа, он знает, что вы знаете, насколько плохо все может быть, и ему насрать?

– Думала, дело во мне.

– Никто из нас не знает, до каких сложностей тут все дойдет, на кого они работают на самом деле, но даже если публика из О.К. уже начинает тревожиться, – постукивая по досье, – пора менять наличку на маржу.

– Значит, я полагаю, меня отстраняют от дела.

– Однако навеки у меня в «Ролодексе».

– Пощади ее, – Корнелия, влетая. – Он и мне всегда то же самое говорит, не слушайте.

– А ну паш-шли отсюдова, взбалмошные шалавы, мне уаботать поуа.

Ввиду сложившегося у Корнелии впечатления, что Максин иногда блюдет кошерные пищевые наставления, они оказываются в очередной «еврейской» закусочной, «Эмпорий куриного супа миссис Пинкус». Сетевая покамест. Все тут, похоже, из-за города. К счастью, аппетиты, что Максин и Корнелия принесли с собой, скорее для шмузинга, нежели для достоверностно-уязвимой гефилте-фиш.

Вот Корнелия, с отточенной ловкостью состоявшегося карточного шулера, не опасающегося крупных планов, из, похоже, наобум перетасованной колоды бесед за ланчем легко подводит их к теме семей и эксцентриков, кои в оных могут таиться.

– Моя политика, – грит Максин, – в том, что не заводите меня, слишком уж скоро мы вернемся в штетл, а вокруг бушует какая-нибудь черная магия.

– Ой, и не говорите. Моя семья, ну… «Поговорим о дисфункциональности!» примерно все в ней и объясняет. У нас там один даже в ЦРУ есть.

– Один? Мне казалось, вы все на ЦРУ работаете.

– Только кузен Ллойд. Ну, насколько мне известно.

– Ему разрешают говорить о том, чем занимается?

– Возможно, нет. Мы никогда не уверены. Это же… Ллойд, видите ли.

– Э… Ну, не вполне.

– Надо понимать, что это лонг-айлендские Трубуэллы, их нипочем нельзя путать с манхэттенской ветвью семьи, и, хотя мы никогда не разделяли евгенику или что-то подобное, часто бывает трудно не предлагать этому какого-либо объяснения на основе ДНК, в конце концов, схема там и впрямь вырисовывается.

– Высокий процент…

– Идиотов, по сути, умм-гмм… Только не поймите меня неверно, кузен Ллойд всегда был милым ребенком, мы с ним хорошо ладили, на семейных сборищах никакая еда, что он разбрасывал, лично в меня не попадала… Но за пределами трапезных атак, его истинный дар, можно сказать, навязчивая тяга, был к сплетням. Вечно шнырял, наблюдал за менее поднадзорной деятельностью сверстников, подробно все записывал, а когда выходило недостаточно убедительно, как ни неловко мне это говорить, выдумывал всякое.

– Так что идеальный материал для ЦРУ.

– Целую вечность у них в списке ожидания проболтался, и вот только в прошлом году открылась вакансия в конторе Главного Инспектора.

– А это вроде Внутренних Дел, на самом деле он стучит на ЦРУ? это для него не опасно?

– Главным образом там инвентарное воровство, они вечно крадут патроны для личного оружия? это у кузена Ллойда, похоже, одна из любимых мозолей.

– Значит, работает в «О.К. теперь», как могли бы выразиться Марта и Ванделлы. А когда-нибудь левачит? Типа, консультации?

– Не удивлюсь. У идиотов свои расходы, в конце концов, лекарства, частые отступные шантажистам и взятки полиции, островерхие колпаки, которые, разумеется, нужно подгонять на заказ… но я очень надеюсь, Максин, что у вас-то нет никаких сложностей с Агентством?

Почему тут вдруг включается сирена неискренности?

– Какое-то агентство, может, не это, но откуда-то с той стороны, по крайней мере, еще как, и знаете, если вдуматься, предположим, действительно кое-что мне бы хотелось обсудить с вашим кузеном…

– Сказать ему, чтобы связался с вами?

– Спасибо, Корнелия, буду вам обязана… или, раз лично с Ллойдом мы пока не знакомы, по меньшей мере – полуобязана.

– Что вы, это вам спасибо, Макси, все это было так чудесно. Так… – обведя заведение миссис Пинкус рукой, словно не в силах подобрать слова.

Максин, губы сомкнуты и глаза прищурены, один сильнее другого, улыбается.

– Этнично.

Кузен Ллойд, к счастью, не подрубающийся по нью-йоркской сцене свиданий, где подобная спешка заработала бы ему мгновенный отказ, звонит Максин назавтра спозаранку. На слух он так нервничает, что Максин решает убаюкать его непатентованным базаром о бухгалтерских мошенничествах.

– В данный момент все сходится к мозговому центру у вас там, под названием ТАНГО? Вы о них слышали?

– О. Сейчас в городе в высшей степени горячая собственность. Весьма популярны у Дубьи и его публики.

– Кое-кто из их публики, оперативник по фамилии Виндуст, оказывается несколько проблематичен, мне, похоже, не удается ничего на него найти, даже официальной био, по максимуму запаролен, брандмауэры за брандмауэрами, у меня нет таких ресурсов, чтобы за них пробиться. – Бедненькая я. – А если выяснится, что он впутан в, о, скажем… растрату…

– А, – не желая ничего допускать, – вы с ним… приятельствуете? – умудрившись облечь слово в глоточную слизь.

– Хмм. Еще раз, кто б нас ни слушал, я не числюсь среди поклонников мистера Виндуста и почти ничего о нем не знаю, кроме того, что он нечто вроде фридменитского наемного убийцы, который работает 24/7, чтобы мир и дальше оставался удобным для людей, быть может весьма похожих на вас, мистер Трубуэлл.

– Ох батюшки, без обид, я надеюсь… я попробую прикинуть, что можно сделать с этого конца. Наши базы данных – они всемирно известны, знаете ли. У меня доступ практически до самого уровня Только Лично, обузой быть не должно.

– Жду не дождусь.

Благодаря флеш-драйву, доставленному, конечно, Марвином, у Максин уже есть бо́льшая часть резюме Виндуста, поэтому вводить в дело Ллойда – это не информации ради, в особенности… Фактически, Максин, зачем ты третируешь этого человека? Какая-то благородная одержимость взять за шкирку вероятного убийцу Лестера Трюхса, или же просто ощущение брошенности, не хватает странных представлений старого рвача колготок о предварительных ласках? Вот тебе и двойственность!

По меньшей мере, если Ллойд хоть половина того идиота, каким его представляет кузина Корнелия, Виндуст должен почуять интерес ЦРУ в сравнительно короткие сроки. Нет причин не прикрывать себе тылы, как всем остальным. Сейчас же примерно все, что доступно Максин, – мелкое приставание, тут, где всё по мелочи, без такого, что можно назвать нравственной линией визирования, нипочем не узнать, как состязаться на этом элитном уровне, в этой планетарной пирамидной схеме, на которую наниматели Виндуста вечно ставили всё, с ее гладко излагаемыми мифами о беспредельном. Ни малейшего представления о том, как сделать шаг за собственную историю безопасных выборов и нащупать лозой путь через пустыню сего сомнительного часа, в надежде найти что? какое-то убежище, какое-то Американское ПодБытие…

33

У Максин для проникновения в ПодБытие полная сумочка времязависимых паролей от Вырвы, сменяемых в среднем каждые пятнадцать минут. Она не может не отметить в этот раз, как здесь все изменилось. То, что некогда было железнодорожным депо, теперь – космопорт эпохи Реактивсонов со всеми этими перекошенными углами, зазубренными башнями вдали, двояковыпуклыми помещениями на ходулях, в неоновом небе туда-сюда носятся тарелки. Яппифицированные беспошлинные магазины, кое-какие – офшорных брендов, у которых она не узнаёт даже шрифт названия. Повсюду реклама. На стенах, на одежде и коже массовки в толпе, как меню, всплывающие из Незримого и прямо тебе в лицо. Ей интересно, не… Само собой, вот они, отвисают у входа в «Старбакс», парочка кибер-фланёров, которые оказываются знакомыми Эрика по рекламному бизнесу, Промоменом и Сэндвичдеффкой.

– Приятно здесь тусить, – грит Сэндвичдеффка.

– А уж как бизнес делать приятно, – добавляет Промомен. – Все на ушах стоит. Куча вот этой публики, похожей просто на виртуальный фон, это все реальные юзеры.

– Да ну. Здесь же вроде должно быть всякое глубокое шифрование.

– Еще и черный ход есть, не знали?

– С каких пор?

– Недели… месяцы?

Значит, окно уязвимости, открывшееся 11 сентября, о котором так волновались Лукас и Дастин, – очевидно не вотще, – позволило прокрасться сюда не только незваным гостям, но и кому-то еще – Гейбриэлу Мрозу, федералам, сторонникам федералов, иным неведомым силам, положившим глаз на этот сайт, – и внедрить еще и черный ход. Раз плюнуть, и району кранты. Она кликает дальше и со временем достигает странного жуткого нимба, вроде следящего прожектора в клубе, где знаешь, что тебя стошнит еще до исхода вечера, миг сомневается, игнорит его, щелкает на сердцевину тошнотного мазка света, и тут все на какое-то время чернеет, чернее всего, что она прежде видала на экране.

Когда картинка возвращается, Максин, похоже, перемещается в каком-то транспортном средстве для глубокого космоса… есть меню для выбора видов, и, кратко переключившись на вид снаружи, Максин обнаруживает, что аппарат там не один, скорее караван, не-вполне-просто соединенный, космических кораблей разных эпох и размеров, движется сквозь надставленную вечность… Хайди, будучи спрошенной, сказала бы, что засекает какое-то влияние «Звездного крейсера «Галактика»».

Внутри Максин находит коридоры из блескучего композита космической эры, длинные, как бульвары, взмывающие ввысь внутренние расстояния, лепные тени, движение в сумерках, сгущающихся кверху, пешеходы идут по мостам, деловито посверкивают воздушные суда для пассажиров и грузов… Всего лишь код, напоминает она себе. Но кто из всех этих безликих и непризнанных мог его написать и зачем?

Всплыв в воздухе, открывается окно вызова, требует ее присутствия на мостике, с инструкцией, как добраться. Должно быть, кто-то видел, как она залогинилась.

На мостике Максин находит пустые бутылки от спиртного и использованные шприцы. Капитанское кресло – откидное, «Лен-и-Вец» отдаленного урожая, отвратительно бежевое и все в сигаретных ожогах. К переборкам скотчем приклеены недорогие плакаты с Дениз Ричардз и Тией Каррере. Из скрытых динамиков поступает какой-то хип-хоповый микс, в данный момент – Нейт Пёсс и Уоррен Гэ, исполняющие чумовой хит середины девяностых «Регулируй». С различными поручениями туда-сюда ходит персонал, но темп у них не сказать что шустрый.

– Добро пожаловать на мостик, мисс Лёффлер. – Неотесанного вида юноша, небритый, в грузчицких шортах и заляпанной футболке «Больше ботала». В среде что-то сдвигается. Музыка плавно перетекает в тему из «Деус Экс», свет тускнеет, пространство чистится незримыми кибер-эльфами.

– Так а где все? капитан? старпом? офицер по науке?

Вздев одну бровь и щупая пальцами кончики своих ушей, словно проверяя их заостренность:

– Извините, важнейшая директива, Никаких, Блядь, Офицеров. – Жестом приглашая ее к передним смотровым окнам. – Грандиозность пространства, врубитесь. Тьмы и тьмы звезд, и каждой – свой пиксель.

– Обалдеть.

– Возможно, но это код, и только.

Антенна вертлюжит.

– Лукас, это ты?

– Замел-лиии! – Экран на миг заполняется психоделическими узорами визуализатора «айТьюнзов».

– Так ты тут с чем возишься, с этим черным ходом, я слыхала?

– Эм, не вполне.

– Мне говорили, он нынче настежь.

– Оборотная сторона проприетарности, всегда рано или поздно гарантирует заднюю дверь.

– И тебе нормально? А Дастину?

– У нас порядок, вообще-то нам все равно эта старая модель никогда особо не нравилась.

Старая модель. Что должно означать…

– Какие-то крупные новости небось.

– Ага. Мы наконец решили открыть исходники. Просто выложили везде тарболл.

– В смысле… кто угодно?..

– Кто угодно, кому хватит терпения в нем разобраться, им надо – он у них есть. Уже готовят перевод на Линукс, который должен пригнать любителей гуртами.

– Значит, большой куш…

– Уже не вариант. Может, и никогда им не был. Нам с Дастином придется еще какое-то время повкалывать.

Максин наблюдает за развертывающимся течением звездного пейзажа, каббалистические суда бьются при Творении на яркие капли света, несутся прочь из той сингулярной точки, что одарила их рожденьем, в иных местах такое называется расширяющейся вселенной…

– Что случится, если я начну кликать на какие-нибудь здешние пиксели?

– Может, и повезет. Они могут оказаться ссылками на что-нибудь еще. А можно всю жизнь лозоходить по Пустоте и так нигде ничего особенного и не получить.

– А это судно – оно не в ПодБытие движется, правда?

– Оно скорее в экспедиции. Исследует. Когда первые викинги стали выдвигаться в северные океаны, есть одна история про то, как они нашли эту огромную, блядь, дыру на верхушке мира, такую глубокую воронку, которая тебя засасывает вниз и вовнутрь, как черная дыра, никак оттуда не сбежишь. А нынче смотришь на поверхностную Паутину, весь этот треп, все товары на продажу, спамеры и зазывалы, и праздношатающиеся, все в одной и той же отчаянной свалке, которую им нравится звать экономикой. Тут же между тем рано или поздно где-то в глубине, между кодированным и бескодовым должен быть какой-то горизонт. Бездна.

– Так ты этого ищешь?

– Некоторые из нас – да. – Аватары томления не являют, но Максин что-то улавливает. – Другие пытаются избежать. Зависит от того, на чем зависаешь.

Максин еще немного бродит по коридорам, завязывая случайные беседы, что бы здесь ни значило «случайные». Ее начинает пробивать ознобом от ощущения, что некоторые новые пассажиры тут могут оказаться беженцами от события в Торговом центре. Никаких прямых улик, может, лишь потому, что это у нее на уме 11 сентября, но, куда б ни взглянула, ей кажется, что видит скорбящих выживших, негодяев иностранных и местных, мешочников, посредников, полувоенных, которые могли и участвовать в том дне, либо же только утверждают, что делали это, ведя некую шулерскую игру.

Для тех же, кто может быть истинными жертвами того дня, их близкие принесли сюда их подобия, чтобы у сгинувших была какая-то послежизнь, их лица сканированы с семейных фотографий… какие-то не выразительней эмотиконов, иные являют инвентарную опись чувств в диапазоне от вечериночной эйфории, через робость перед камерой и до крайней мрачности, некоторые статичны, некоторые анимированы петлями гифок, цикличные, как карма, делают пируэты, машут, едят или пьют что бы то ни было у них в руках на свадьбе, бар-мицве или на выходном вечере, – когда моргнул затвор.

Однако ж как будто все хотят общения – встречаются взглядами, улыбаются, склоняют вопросительно головы.

– Да, в чем дело? – или: – Проблема? – или: – Не сейчас, ладно? – Если это не в самом деле голоса мертвых, если, как кое-кто убежден, мертвые не могут говорить, то слова за них сюда выкладываются теми, кто запостил их аватары, и это живые хотят, чтоб они говорили то, что они, по видимости, говорят. Некоторые завели себе веб-логи. Другие деловито пишут код и добавляют его к программным файлам.

Максин останавливается на углу в кафе и вскоре завязывает беседу с женщиной – может быть, женщиной – о миссии на край известной вселенной.

– Приваливают все эти безмозглые, свои пять центов вставляют, фигово, как на поверхности Сети. А тебя загоняют глубже, в глубину неосвещенную. Дальше тех мест, где им было б удобно. И вот там-то – исток. Как мощный телескоп вас может вытащить еще дальше в физическое пространство, ближе к мигу большого взрыва, так и тут: чем глубже, тем ближе подступаете к пограничью, к краю несудоходного, к краю, где нет информации.

– Вы участвуете в этом проекте?

– Я здесь только посмотреть. Проверю, сколько смогу продержаться на самом краю начала до Слова, как долго смогу пялиться внутрь, пока не закружится голова – в томлении по любви, от тошноты, чего не, – и я туда не провалюсь.

– У вас электронный адрес есть? – хочет знать Максин.

– Любезно с вашей стороны, но я, может, не вернусь. Может, однажды вы в свой ящик входящих заглянете, а меня там не будет. Пойдемте. Прогуляемся вместе.

Они доходят до какой-то обзорной площадки, одним краем опасно торчащей от судна в высокую жесткую радиацию, вакуум, безжизненность.

– Смотрите.

Кем бы ни была она, лука и стрел при ней нет, волосы недостаточно длинные, но Максин видит, как она пристально смотрит вниз под тем же углом, тот же завороженный пространством фокус на бесконечность, как и у фигуры на экранной заставке ПодБытия, вперяется в пустоту, плодородную незримыми ссылками.

– Там есть слабое свечение, немного погодя заметите сами – кто-то говорит, это след, как радиация после большого взрыва, памяти, в ничто, о том, что некогда было чем-то…

– Вы…

– Боец? Нет. Тот молчит.

Вернувшись в мясной реал, отчего-то надо с кем-то поговорить о новом, и вскоре, как она догадывается, неузнаваемом ПодБытии, Максин поэтому набирает номер мобильного Вырвы.

– Я только вот в подземку захожу, перезвоню тебе, когда связь опять будет. – Максин вовсе не матерый спец в выходках сотовых телефонов, но нервы распознает, когда их слышит. Полчаса спустя Вырва, якобы только что вернувшись из Ист-Сайда, заявляется в контору лично, таща за собой толстостенный мусорный мешок, битком набитый Бобовыми Бэбиками.

– Сезонка! – восклицает она, вытаскивая одну за другой маленьких хеллоуинских летучих мышек, лыбящихся джеков-с-фонарями в ведьминских шляпах, медвежат-призраков, медвежат в накидках под Дракулу: – Вурдаланна-Девочка-Призрак, видишь, с тыковкой, какая симпатюля, да?

Хммм да, есть в Вырве сегодня утром что-то маниакальное, Ист-Сайд уж точняк производит на людей такое жевунокинетическое воздействие, но – контуры ретро-СРМ уже полностью включились – Максин приходит в голову, что Бобовые Бэбики всю дорогу могли быть легендой, правда же, для деятельности, гораздо менее служащей общественным интересам…

Фатически: как Дастин, как Фиона, все отлично, спасибо – тут у нас украдчивый проблеск глазного яблока?

– Парни… то есть, мы все в последнее время стрессуем, но… – Вырва надевает проволочные очки с лавандовыми линзами, пять долларов на улице, сколько угодно причин, почему именно сейчас: – Мы приехали в Нью-Йорк все вместе, такие невинные… В Калифорнии-то было весело, пиши себе код, стремись к клевому решению, к изяществу, развлекайся, когда можешь, а тут все больше и больше как будто…

– Взрослеешь? – может, немного чересчур рефлексивно.

– ОК, мужчины – дети, мы все это знаем, но тут будто смотришь, как они сдаются какому-то тайному пороку и не знают, как остановиться. Им хочется и дальше держаться за тех прежних невинных деток, это прямо видишь, такой жуткий дисконнект, детская надежда и убожество нью-йоркской мясной местности, уже невыносимо становится.

Дорогая Эбби, у меня есть одна подруга с большой проблемой…

– В смысле невыносимо для тебя… как-то… эмоционально.

– Нет, – Вырва, быстро сверкнув зрительным контактом, – для всех невыносимо, как курочка-по-зернышку-весь-двор-в-говне, как геморрой-на-вашу-жопу. – В изложении щебечет, но и порыкивает, что в специальности Максин слишком уж знакомо. Может, тут еще и призыв к пониманию, в надежде, что задешево. Такими они все становятся, когда аудиторские книги начинают громоздить улики, которые они, была надежда, закопали на шесть ярдов навсегда, когда налоговик сидит за столом напротив с его конторскими термостатами, выкрученными выше некуда, с каменной мордой, пыхтит пайковой сигаркой ВНС, ждет.

Осторожно, чтобы пока не впускать сюда подтекст:

– А может, бизнес так на них влияет?

– Нет. Напрягов из-за исходного кода быть не может, сейчас, по крайней мере, из-под всего этого они уже выскочили. Говорить пока никому нельзя, но они переходят на открытые источники.

Сделав вид, что весть эта к ней пока не доходила:

– Раздают? А они смотрели на ситуацию с налогами?

По словам Вырвы, Дастин и Лукас как-то вечером сидели в ярко-освещенном баре какого-то туристского мотеля далеко в Западных Пятидесятых. Огромноэкранные телевизоры настроены на спортивные каналы, фальшивые деревья, некоторые причем – двадцати футов высотой, длинноволосые блондинки-официантки, олдскульный бар красного дерева. Много траффика с конвентов. Партнеры пьют «кинг-конги», кои суть «Корона королевская» плюс банановый ликер, и озирают залу на предмет знакомых лиц, как вдруг слышат голос, к которому время, выражаясь мягко, отнеслось без уважения, и тот речет:

– «Фернет-бранку», пожалуйста, а еще лучше двойную, с имбирным элем на запивку? – и Лукас как бы чуть своей дозой не поперхивается.

– Это он! Тот ебанат полоумный из «Вурхиза, Крюгера»! Он за нами охотится, хочет свои деньги вернуть!

– Ты параноишь? – надеется Дастин. Они прячутся за пластиковой бромелией и, щурясь, наблюдают. Упаковка нынче несколько отличается, но, похоже, это и впрямь Иэн Долгочерп, в последний раз виденный много лет назад, когда гонял в Сэнд-Хиллском Драндулетном Дерби. Теперь к нему подступает компактная личность в очочках «Оправы Оукли М» и пиджачной паре цвета неонового авокадо. Дастин и Лукас тут же узнают Гейбриэла Мроза в каком-то его представлении о маскировке.

– Зачем Мрозу встречаться с нашим старым ВК, украдкой, о чем им говорить? – недоумевает Лукас.

– Что у них общего?

– Мы! – Оба сразу.

– Надо поглядеть на те коктейльные салфетки, и поскорей! – Им случается знать парня из здешней охраны мотеля, и вот они у него в кабинете, вглядываются в батарею дисплеев СВН[117]. С зумом на столик Мроза/Долгочерпа они могут различить странные промокшие диаграммы, где полно стрелок, квадратиков, восклицательных знаков плюс такое, что вроде как выглядит гигантскими буквами Д, не говоря уже про Л…

– Думаешь?

– Это может означать что угодно, нет?

– Постой, я пытаюсь думать… – Каждый по очереди подходит к снаряду, перебрасывают картинку туда-сюда, чтоб переувеличилась, пока совсем немного погодя не остается тотально паранояльная паника, и их охранный знакомый, наддав сварливости, не выпроваживает их через заднюю дверь.

– Мальчики к какому выводу пришли, – подытоживает Вырва, – что Мроз пытался заставить «Вурхиза, Крюгера» привести в действие защитные оговорки, отобрать бизнес, а затем сбыть с рук активы – исходный код ПодБытия, по сути, – Мрозу.

– Нахуй, – Дастин позже ночью, с неожиданной злостью, – ему надо, пусть забирает.

– Не похоже на тя, брателла, а что будет в следующий раз, когда нам потеряться надо будет?

– Мне не надо. – У Дастина в голосе какая-то по этому поводу меланхолия.

– А мне, может, надо, – объявляет Лукас.

– Можно изобрести еще какое-то где-нибудь.

– Дастин, что этот город делает с нашими головами, дядя, раньше мы никогда такими не были.

– Мне кажется, в Калифорнии уже ничем не лучше. Так же все прогнило, мы по одним улицам с тобой вместе взад-вперед гоняли, сам знаешь, к чему оно ведет, что там, что здесь.

Вырва, технически будучи шиксой, не мешала им продолжать в том же духе, по-матерински вплывала и выплывала, предлагала закусон и досаду свою держала при себе. Теперь же, с Максин:

– Говори теперь о потеряшках. Иногда…

Вот оно, жалоба плута. Максин могла б мастер-классы вести, Как Завоевывать Людей Закатыванием Глаз.

– И…

– И если они потерялись, тогда, я думаю, – едва слышно, – в этом, наверное, виновата я.

Входит Дейтона с мешком ватрушек и пластиковым графином кофе.

– Ё Вырва, сёрф пучком, малыша!

Вырве достает иронии встать и стукнуться с Дейтоной попами, а также внести свою лепту – восемь тактов подпевок к редко слышимой старушке «Душа-чувиха», пока Дейтона, одарив ее взглядом, не замечает:

– Надо «Белей тени бледного» петь, что-то анорексично выглядишь, девонька, тебе б свиных оббивных бы! Да листовой капустки!

– Жареных пирожков с персиками, – Вырва изнурена, но не сдается.

– Я во о чем, – выпроваживаясь в дверь и маша на прощанье. – Придержи-ка майонез!

– Вырва…

– Не. Все норм. Я в смысле, оно не норм, ох, Макси… Я так виновачусь?

– Если ты не еврей, тебе на это нужна лицензия, потому что патент у нас, знаешь.

Качая головой:

– Что же мне делать, я сейчас, типа, так боюсь, я так завязла?

– А Лукас что, как он завяз?

– Лукас? Нет? Не Лукас? – Злится, что Максин не шарит.

– О-ёй. Мы о ком-то другом говорим? Кто?

– Прошу тебя… Я правда считала, будто могу помочь. Должно было быть ради Фионы, ради Дастина, ради нас всех. Он сказал, что парни сами себе хозяева будут.

– Кто-то, – по мере того, как динозаврья чешуя наконец-то с лязгом спадает с глаз Максин, – тот, кто хотел приобрести исходный код ПодБытия, допустил, что если дейтить жену одного из партнеров, он сможет просунуть ногу в дверь, я покамест верно все понимаю?

– Макси, ты должна поверить…

– Нет, такое было у «Метов» в 69-м, тебя спросят на экзамене на гражданство в Большом Яблоке, а тем временем кто же, интересно мне знать, кто из всех десятков чиновников и шановников, окажется настолько говнюком, чтоб такое обделать, постой, погоди, вот же оно, у меня на самом краешке мозга…

– Я могла тебе и сказать, но ты его так ненавидишь…

– Гейбриэла Мроза все ненавидят, поэтому, я полагаю, ты никому не говорила.

– И он такой мстительный мудачок, если б я попыталась все отменить, он бы рассказал Дастину, уничтожил мне брак, мою семью… Я бы потеряла Фиону, всё…

– Будет-будет, не залипай, это худший случай. Еще может доиграться как угодно. Сколько оно уже длится?

– С Лас-Вегаса минувшим летом. Нам удалось наскоряк даже 11 сентября, отчего все только гораздо хуже…

Максин неспособна немного не сощуриться:

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что сама всю эту кашу заварила? Это было б чистое безумие, Вырва.

– Та же беспечность. Правда?

– Та же, что и что? Это что, речь «слушайте-филоны»? американское пренебреженье к семейным ценностям науськивает «Аль-Каиду» на самолеты и рушит Торговый центр?

– Они видели, какие мы, чем мы стали. До чего мягкотелые, до чего нерадивые. Себе потакаем. Они прикинули, что мы легкая мишень, и были правы.

– Отчего-то я тут не наблюдаю причины и следствия, но дело, быть может, во мне.

– Я прелюбодейка! – тихо воет Вырва.

– Ай, ладно тебе. Любодевица, еще может быть.

Однако кто ж устоит в подобных ситуациях и не пожелает услышать подробность-другую? Уютная холостяцкая берлога Мроза в Трайбеке, к примеру, ванная, достигающая квадратного футажа профессиональной баскетбольной площадки, где широко представлена коллекция тампонов всевозможных изготовителей, размеров и абсорбционной емкости, бутыли шампуней и кондиционеров, на чьих этикетках невозможно прочесть ни слова, потому что импортируют их из такого далека, волосяное оборудование от тонких зажимов до огромного салонного ретрофена, под которым не только сидишь, но, похоже, куда на самом деле нужно вползать, плюс ассортимент кондомов, рядом с которым «Дуэйн Рид» смахивает на торговый автомат в мужском туалете автозаправки.

– Штука в том, – после некоторого высмаркивания, – секс всегда такой великолепный.

– Чуткий, заботливый любовник.

– Нихуя, он сукин сын. Ты анал пробовала когда-нибудь?

Максин и впрямь хочет про это слышать?

«Делмен» и впрямь торгует туфлями?

– Логично, – ободряюще. – Наверняка его специальность?

34

Настает Хеллоуин. Ниже 14-й улицы он за годы превратился в крупный городской фестиваль, с парадом, чье освещение телевидением соперничает с «Мэйси» на Благодарение. А на Верхнем Уэст-Сайде вся деятельность скорее сводится к масштабам квартальной вечеринки, 69-я отгорожена, проходы между зданиями преобразованы в дома с привидениями, уличные развлечения и ларьки с едой, каждый год толпы все больше, и как раз туда Максин обычно берет мальчишек сластить-или- страстить, заканчивают на 79-й, а иногда и 86-й, окучивают вестибюли разных жилых домов. Но в этом году, ходят слухи, пост-9/11-я трясучка могла урезать или даже отменить кое-какую подобную деятельность, невзирая на мэрскую физиономию по всем местным каналам, до странности похожую на свою резиновую маску из тех, что ныне возникают в сезонных стихийных торговых точках, и она, как всегда, излагает резко, рекомендуя нью-йоркцам противостоять террору тем, чтобы праздновать День Всех Святых как обычно.

– У Джагдипа предки устраивают такую вечеринку на Хеллоуин, – приходит в голову Зигги, можно считать, неискренне.

Это пацан у Зигги в классе, который код писал уже в четыре года, припоминает Максин, а также, по случаю, живет в «Дезэрете».

– Как уместно. Там весь дом с привидениями.

– С «Дезэретом» что-то не так, мам? – Отис, распахнув глаза и в сговоре так, что дальше некуда.

– Всё, – отвечает Максин.

– А кроме этого, – Зиг безмятежно.

– Вы строго в здании будете сластить-или-страстить, парни?

– Зачем куда-то еще ходить, Хеллоуин там легендарный. Каждая квартира в своем стиле хоррора обделана.

– И… это никак не связано с сестрой Джагдипа. С преждевременными, э, на несколько лет…

– …буферами, – предлагает Отис, после чего вынужден увернуться от братнина удара крав-магой под дых. – Ты ее все равно, Зиг, не увидишь, она развлекаться будет, – убегая, Зигги в погоне, – в Деревне, она дейтится только с парнями из НЙУ[118]…

Хорст с непроницаемым лицом, не немодулированным говноедской ухмылкой:

– Вечером первенство показывают, Эль Дуке начинает, может, против Кёрта Шиллинга, можем посидеть игру посмотреть…

– Купи мне арахиса и «Крекер-Джеков»?

Отис решил, что пойдет с Вегетой, волосы у него радикально нагелены до торчащих штырей, сине-серебряный прикид добыт на каком-то странном азиатском сайте, заказ выполнен и доставлен, едва ли не до того, как он успел кликнуть на «Добавить в корзину». Зигги идет в виде Эмпайр-Стейт-Билдинга, мягконабивная игрушечная обезьянка прикреплена где-то на уровне шеи. Вырва и Дастин согласны сопровождать, и все встретятся у «Дезэрета».

Эрик и Дрисколл направляются на парад в Деревню, облачились соответственно в вентиль И-НЕ («Я говорю «да» всему») и Аки Росс, из кино «Последняя фантазия»:

– Причесон, о котором любой мечтает, шестьдесят тысяч прядей, каждая анимирована отдельно, серьезный обсчет, хотя вот этот парик, – Дрисколл потряхивает головой в краткой демонстрашке, – должен проходить по категории «Принудительное Продвижение».

– Рейчел больше не будет, а?

– Движемся дальше.

Наскоряк заскакивает Хайди, влатанная в тропического веса бежевое платье, короткий взъерошенный темноватый парик, очки с гипертрофированной проволочной оправой, и странный пластиковый, быть может, светящийся-в-темноте лей болтается у нее на шее.

– Ты выглядишь смутно знакомо, – приветствует ее Максин, – ты у нас?..

– Маргарет Мид, – отвечает Хайди. – Сегодня вечером антропологически заныриваю в городской примитив, детка, он весь тут есть, и я тотально в него погружаюсь. Врубись, чего нашла на Канал-стрит.

– Ладонь разожми, я не вижу, что это?

– Цифровой камкордер, такие обычно только в Японии можно найти. Батарея живет много часов, а у меня еще и запаски есть, поэтому писать могу всю ночь.

– Однако тебе все равно как-то неймется.

– А кому б ималось, это все поп-импульсы в истории, сконцентрированы в единственную ночь в году, а если я не буду знать, куда объектив поворачивать, а если пропущу что-то важное?

– Слушай мой голос, – этим они еще девочками развлекались, – у тебя нет истерики, расслабься, будь хорошей принцессой.

– О, леди Максипрокладка, огромное тебе спасибо, ты такая практичная…

– Да, и я только что сходила к банкомату, на залог у меня деньги тоже есть, если возникнет нужда.

С опущеньем вечера Максин и Хорст берут самую большую мусорку в доме и наполняют ее увеселительными конфетами разных марок и соответствующих габаритов, включая «Шведскую рыбку», «ДниПолучки» и «Жевательные орешки Голденберга», выставляют ее в коридор, на дверную ручку вешают знак «Не беспокоить» и удаляются в спальню, позволив Хеллоуину развиваться по собственному соизволенью, что на улицах Верхнего Уэст-Сайда означает – в псевдоподию экзотической Гренич-Виллидж, после того как весь остальной год ему приходилось довольствоваться собою как смутной разновидностью спальных районов Дебьюка.

Внутри же вечер становится, можно сказать, праздничным: добрую долю часа Максин скачет на Хорсте, не то чтоб это кого-то касалось, конечно, и несколько раз кончает, наконец-то яростно в синхроне с Хорстом, а вскоре после, ввиду некой сверхчувственной подсказки от телевидения, чья опция глушения звука приведена в действие, они выныривают из своей посторгиастической хмари как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать, как Дерек Джитер грабастает хоумран в десятом иннинге, и «Янки» одерживают еще одну фирменную победу.

– Да! – принимается вопить Хорст в восхищенном неверии. – И лучше, если в байопике его сыграет Кину Ривз!

– А, ха. Ты же все в Нью-Йорке терпеть не можешь, – напоминает ему Максин.

– Ой. Ну, я поездил по Аризоне, против Аризоны ничего не имею, но я ставил несколько денег на «Янков», субъективное решение, правда… – Вот уж собирается отплыть в уютную беседу без курса…

– Правда? – Может, и нет, Хорст.

– Слушай, раз завтра в школу? Я, наверно, просто сквозану по улице, гляну, как там все?

– Ну, дорогая моя, не могу сказать, что было не офигеть, крошечно, зато хаврошечно, как выражаются в свинарнике, может, я пока тогда лучшие моменты догоню.

От Хорста, она это осознает, сие приравнивается к объяснению в любви. Но что-то теперь фокусирует ее прочь из дому, к «Дезэрету», а скорее всего – к тамошнему причудливому вертикальному жуть-фесту.

Полная луна по-прежнему слегка скособочена и не вполне в зените, а ее детская немезида, швейцар Патрик Мактирнан, на посту у калитки, в темно-синем мундире, на котором имя «Дезэрет» золотом, вместе с золотыми шевронами диезами по каждому рукаву, погонами с золотым плетеньем, золотым fourragère[119], ниспадающим с правого плеча. Его собственное имя – над левым нагрудным карманом. Золотом. Может, это Хеллоуинский прикид. Или же прошли года, и их хватило, чтоб Патрик набрал себе на рукава лишних диезов и учтивых прихватов Безупречного Пожилого Джентльмена. Он, конечно, не узнает Максин, ни по прежним временам, ни как безликого посетителя бассейна, и, отметив, что она не группа пьяных подростков, мановеньем руки пропускает ее внутрь.

Сингхи живут на десятом этаже, лифты либо заняты, либо сломаны от перегруза, и Максин, слыхавшей о пользе фитнеса, подняться по лестнице норм. Хмурая старая достопримечательность сегодня вечером определенно зажигает. Лестничные клетки и коридоры кишат всевозможными мелкокалиберными Статуями Свободы, Дядями Сэмами, пожарниками, копами и солдатами в обмундировании, не говоря уже о Шреках, Строителях Бобах, ГубкоБобах, Патриках и Сэнди-Белочках, Королевах Амидалах, персонажах Хэрри Поттера в очках для квиддича, гриффиндорских мантиях и ведьминых шляпах. Двери квартир открыты настежь, а изнутри слышатся звуковые дорожки в ассортименте, включая «Не стану делать этого без фески» «Стального Дэна». Население, по обычаю, все вывалило наружу, истратив тысячи на спецэффекты домов с привидениями, черный свет и генераторы тумана, аренный звук, аниматронных зомби, равно как и живых актеров, работающих за оскорбительно меньшие суммы, чем диктуют тарифные сетки, ассорти угощений от «Дина и ДеЛуки» и «Забара», а также мешки подарков с дорогостоящими цифровыми цацками, шарфиками «Эрме» и бесплатными билетами на самолет в такие места, как Таити и Гштад.

Наверху, в резиденции Сингхов, Прабхнур и Амрита одеты Биллом Клинтоном и Моникой Левински. Резиновые маски и все дела. Прабхнур раздает сигары. Амрита, в синем, конечно, платье, держит мертвый микрофон от караоке, мило мурлыча «Я выбрал свой путь»[120]. Похоже, они совершенно приятные люди. Все пьяны, главным образом – от водки, судя по скопившейся вокруг и за баром таре, хотя обслуга, наряженная Боевыми Дроидами, также ходит с подносами шампанского, плюс канапе с филе-миньонами и сэндвичами с омарами. Вырва, наряженная, как Бобовый Бэбик Пикачу, подступает к Максин с восторгами:

– Что за чудесный костюм! Ты выглядишь в точности как большая взрослая дама!

– Как детвора пока справляется?

– Неплохо, может, придется вызывать «Сам-вози». С ними Дастин ходит, все двери обзванивают. Ничего так себе Хеллоуин, а?

– Ну. Не понимаю, с чего бы вдруг во мне вся эта классовая враждебность.

– Тут? по сравнению с Переулком пару лет назад? со средней стартапной вечеринкой? это сноска, дорогая моя. Комментарий.

– Ты слишком долго прожила в Нью-Йорке, Вырва, уже говоришь как мой отец.

– У Дастина есть его мобильник, хочешь, позвоню, и…

– Тут «Дезэрет», другая планета, тариф в роуминге тут может быть такой, что никому не по карману, я просто поброжу по окрестности, спасибо.

Прочь в это здание с давно просроченным экзорцизмом, которое она никогда не считала даже смутно симпатичным. Улицеобразные коридоры, где сто лет назад тележки, запряженные пони, поднимаемые сюда массивными гидравлическими лифтами, доставляли прямо к порогам жильцов фляги молока, бушели цветов, ящики шампанского, сегодня, как обнаруживает Максин, уставлены досконально воссозданными макетами Лагеря «Хрустальное озеро», гробниц мумий, ар-декошной лаборатории Франкенштейна, сплошь черно-белой. Жильцовое гостеприимство, надо признать, идет навстречу. Немного погодя, даже не вздев бровь, она ловит себя на том, что шлепает мешки с хеллоуинской добычей такой тяжести, что ребенку и не поднять.

По мере продвижения вечера, то же делает и медиана возрастного состава толпы, явившейся без предварительной записи, с гораздо бо́льшим упором на глазной макияж, блестки, колготы-сеточки, топоры в черепах, фейковую кровь. Кто-то неизбежно будет замаскаражен Усамой бин Ладеном, и фактически их здесь две штуки, в коих Максин ранее желаемого узнает Мишу и Гришу.

– Хотели прийти как Всемирный торговый центр, – поясняет Миша, – но решили, что УБЛ будет еще оскорбительней.

– Так, а почему вы не в Деревне где-нибудь, где телевизионщики снимают?

Они обмениваются взглядом Ей-можно-доверять?

– Есть причина, – догадывается она, – частная, а не публичная.

– Это ж, блять, Хеллоуин, пральна? – грит Гриша.

– Отдать дань нужно, – объясняет Миша.

Кому? Здесь, в «Дезэрете», конечно, кому ж еще, как не Лестеру Трюхсу, сегодня ночью – реальному хеллоуинскому признаку, Лестеру – жертве заябоцкого Спецназа с неоконченными делами, обреченному скитаться по этим вековым коридорам, пока не подведут баланс, либо целую вечность, что б ни случилось раньше. Лестер был созданьем Силиконового Переулка, до софта костей переулочным, а в Переулке истории никогда так не коротки и уж тем более не милы, там не только медиагенная округа грез, недавно выцветших, но и все новейшее в традиции Нью-Йоркских Переулков, Коих Фактически Лучше Всего Избегать, тени полнятся умственно неустойчивыми голосами, отголосками от каменной кладки, криками городского разора, металлическим лязгом, менее невинным, нежели древние крышки мусорных баков на ветру.

– А вы, ребята, дружили с Лестером? Дела делали? – Или, перефразируя, какая дольняя связь… если только в этом не суть, и связь любая, только не дольняя. Это, блять, Хеллоуин.

– Лестер был наш брат-падонок, – Миша, слегка заливаясь румянцем, словно ему стыдно за то, как хромо это звучит, – друг мерзавцев-хакеров отовсюду.

– Включая, – приходит ей в голову мысль, – бывший Советский Союз. Может, там даже были какие-то делишки с тайной полицией?

Миша и Гриша принимаются хихикать, наблюдая за лицами друг друга на предмет, как выясняется, кто кого первым отрезвит пощечиной, из уважения к усопшему. Тюремные прихваты.

– А вы, – осторожно доматываясь, – правда учились в той Школе гражданских хакеров в Москве, да?

– Академия «Умник»! – восклицает Миша, – а те парни, нет, не-не!

– Мы ни за что! Мы же просто чайники!

– Из Бобруйска! – Миша, активно кивая.

– Даже не знаем, каким концом к клаве сидеть!

– Я не то что нос свой сую, но вот Лестер мог перейти дорожку Гейбриэлу Мрозу, который, как вам наверняка известно, практически синоним мер безопасности США. Поэтому русской разведке его деятельность, естественно, будет интересна.

– Он этим зданием владеет, – как бы выпаливает Гриша, удостаиваясь взгляда от своего коадъютора. – Если он сегодня тут, может, мы с ним столкнемся. С ним или с кем-нибудь из его народа. Может, им не понравится смотреть на близнецов Усам. Кто знает? Может, немного «Мортальный Комбинат».

Памятка себе. Домотаться до Игоря, который должен знать, что это все за хуйня. Неразборчиво нацарапано на виртуальной самоклейке, налеплено на редко посещаемую долю головного мозга, с которой эта «Клей-Ка» немедленно падает, но тут хоть какая-то нудьговая ценность.

Броскость французских горничных, уличных шлюх и младенцев-доминатрикс, ни одна даже в неполную среднюю не перешла, дрожко подымается по лестнице.

– Смари! Что я тебе говорила?

– ОбоЖемой?

– Йюю, жуть!

Миша и Гриша сияют, подносят руки к сердцам и слегка кланяются.

– Tha tso kalan yee?

– Tha jumat ta zey?

Отправив юных дамочек на перемотку, все в неистовстве, обратно вниз по лестнице, Миша и Гриша радушно кричат им вслед:

– Wa alaikum u ssalam!

– Это иврит? – грит Максин.

– Пушту. Желаем им мира, а еще сколько тебе лет, регулярно ли ходишь в мечеть.

– Вон мои дети уже.

Костюм Эмпайр-Стейт-Билдинга у Зигги набрал на себя граффити спреем, и кто-то напялил миниатюрную сувенирную бейсболку «Красных Носков» на голову Кинг-Конгу. Волосы Отиса по-прежнему дерзко вертикальны, и он, будучи джентльменом, вместе со своим шлепает мешок Фионы.

– Фиона, какая прическа! Подскажи-ка мне, ты должна быть…

– Мисти?

– Девочка из Покемона. А это…

Подруга Фионы Имба, нарядившаяся в хронически обломанного сотоварища Псиутка.

– Мы жребий кидали, – грит Фиона.

– Мисти – лидер стадиона, – объясняет Имба, – но у нее хромает терпение. У Псиутка есть силы, но он так несчастен. – Синхронно, она и Фиона хватаются за головы с боков, как С.З. Саколл, и издают характерное:

– Пси, пси, пси. – Максин взбредает на ум, что Псиутк, хоть и японец, может быть евреем.

– Добрый вечер, Техподдержка, как вас можно оскорбить? – Дастин сегодня пришел в виде Дилбертова пса-мегаломана Пёсберта, в индиговых очках, а не прозрачных линзах. Максин всех знакомит.

– Вы сам Дастин Макэлмо? – Максин впервые слышит, чтобы кто-либо из этих громил произнес «сам».

– Не знаю, там их, может, больше.

– Из ПодБытия, – развивает мысль Гриша.

– Просто парочка фанатов «Гейм-Боя», – бормочет Максин.

– А вы там бывали, ребята? И давно? – Дастин не столько встревожен, сколько ему любопытно.

– После 11 сентября, может? До этого его гораздо трудней было взломать. Потом вдруг, в день атаки, стало проще. Потом – опять невозможно.

– Но вы все равно проникаете.

– Невозможно удержаться!

– Пиздато, – квеллит Гриша, – всегда какой-нибудь новый сюжет, новая графика, разное каждый раз.

– Все в развитии, – грит Миша. – А скажите, Дастин. Вы ее так и разработали?

– Чтоб в развитии? – Дастин, судя по виду, удивлен. – Нет, ей полагалось быть только одним, типа, вневременным? Прибежищем. Без истории, вот на что мы с Лукасом надеялись. А теперь вы что там видите, ребята?

– Обычное говно, – грит Гриша. – Политика, рынки, экспедиции, по жопе кому-нибудь дают.

– Не геймерские сценарии, понимаете. Там мы не можем быть геймерами, мы должны быть странниками.

Вполне достаточное основание для обмена визитками.

В аккурат перед тем, как двинуться к дальнейшим проказам, мясники отводят Максин в сторонку.

– ПодБытие – вы его тоже знаете. Вы там бывали.

– Эм, – терять нечего, – ну, это же просто, типа, код?

– Нет, Максин! Нет! – с тем, что, может, были либо наивной верой, либо буйным безумием, – это реальное место!

– Это приют, неважно, можешь быть беднее некуда, без дома, шакалом ниже некуда, обиженкой, под вышкой ходить…

– Или уже не ходить…

– ПодБытие тебя всегда примет, сбережет.

– Лестер, – шепчет Гриша, кося глазом наверх, к бассейну, – душа Лестера. Понимаете? «Стингеры» на крыше. То. – Жест рукой в ночь Всех Святых, к далекому центру города, где раньше стоял Торговый центр, мимо незримых роев из сотен тысяч изночников в масках на улицах, светлых и полуосвещенных, к смердящей дыре с названием из холодной войны у нижнего края острова.

Максин кивает, делая вид, что видит связь, какова б та ни была.

– Спасибо. Не беспокойтесь, парни. – Она забирает Зигги и Отиса, которые уже заглатывают трюфели «Тойшер», словно те – «Поцелуйчики Хёрши», и они выбираются из зловещих порталов «Дезэрета» и курсом домой.

– Приятнейшего вашим вечерка, – окликает Патрик Мактирнан.

Ага, и где был весь этот лепреконский жаргон, когда он бы ей не помешал.

Хорст еще не спит, смотрит теперь Энтони Хопкинса в «Истории Михаила Барышникова», прямо с головой туда ушел, ложка мороженого «Городская мешанина» зависла в футе от его рта и капает на ботинок.

– Пап, пап! В себя приди!

– Ну вы только гляньте, – моргает Хорст. – Старина Ганнибал пляшет себя не помня.

Хайди со своей антро-экспедиции в Хеллоуин вернулась другим человеком.

– Дети всех возрастов разыгрывают всеобъемлющий миг поп-культуры. Все стянулось в единственное настоящее время, все в параллели. Мимезис и исполнение. – Может, через некоторое время ей и досталось немного бессвязности. Нигде не увидела она идеальной копии чего-либо. Даже люди, говорившие: «О, я просто пойду туда, как я», – не были доподлинными копиями себя. – Угнетает. Я думала, «Комик-Кон» странненький, но в нем и была Истина. Там всё в одном клике мышкой. Имитация более невозможна. Хеллоуин закончился. Я никогда не думала, что люди способны чересчур поумнеть. Что будет со всеми нами?

– А поскольку ты склонна всех винить…

– О, я виню этот ебаный интернет. Без вопросов.

Телефонный звонок Игорю – не то, чего она с нетерпением ожидает. Какой бы кармический баланс ни оставался неоплаченным между ним и Гейбриэлом Мрозом, она этого намеренно избегала, пока из-за Миши и Гриши, достачливых пролаз из-за пределов дневного конверта, который она б лучше держала внутри, это уже не становится невозможно. Плюс к чему, счастливые мясники теперь, похоже, выслеживают «хэшеварзов» по неким тайным причинам, и ей, вероятно, подобает выяснить, что там, хоть она и не надеется на многое в смысле подробностей.

Игорь щебечет. Чересчур. Изображает, будто ждал этого звонка целую вечность.

– Послушайте, Игорь, не сказать, что мне кто-то платит за то, чтоб я выяснила, кто прикончил Лестера…

– Вы знаете, кто это сделал. И я знаю. Копы делать ничего не будут. Это уже дело… – Он что, пытается заставить ее это произнести?

– Правосудия.

– Реставрации.

– Он умер. Что тут реставрировать?

– Вы удивитесь.

– Это уж точно. Особенно если это работа КГБ, а вы с вашей ватагой – интегрированный актив.

Молчание, кое следует отнести к категории ухмыльчивого.

– КГБ уже не говорят, говорят ФСБ, говорят СВР. После Путина КГБ значит «старики в правительстве».

– Пофиг. Мроз по уши влез в финансирование антиджихадистов. У России свои проблемы с исламом. Так ли уж безумно воображать, что две страны станут сотрудничать? Расстраиваться, когда Лестер начал копить неавторизованные бонусы?

– Максин. Нет. Это не из-за денег.

– Прошу прощения? Из-за чего тогда?

Он выжидает на долю такта дольше, чем нужно.

– Лестер слишком много увидел.

Она пытается вспомнить последний раз, когда они с Лестером говорили, в «Вечном сентябре». Должно быть, она тогда пропустила какой-то намек, а он был – оговорка, что-то.

– Если он понял, что́ видел, не сказал бы он кому-нибудь?

– Он пытался. Звонил мне на мобильный. Ночью, перед тем, как его достали. Я не мог снять трубку. Оставил длинное сообщение в голосовой почте.

– У него был номер вашего мобильного.

– Он у всех есть. Цена занятий бизнесом.

– О чем было сообщение?

– Шизня какая-то. Черные «эскалады» пытаются сбросить его с ЛАСА. Звонят жене, угрожают детям. Я, мои люди, он думал, что у нас могут быть связи. Поможем договориться о каком-то понимании.

– Как в?..

– Он забывает о том, что видел, его не убивают. Удачи.

– И что он видел?..

– Он тогда уже спятил. Рассудок его они уже забрали. Его не нужно было убивать. Вот еще одно, что нужно реставрировать. Вы хотите мирских причины и следствия, но тут, извините, всё как раз снимается с учета. Лестер сказал: «Мой единственный выбор – ПодБытие». Про сайт ПодБытия я слышал от падонков, поэтому у меня было приблизительное представление, что это значит, а о том, что он говорит, – не было.

Святое прибежище. Пока ее по-собачьи еб один из его убийц.

День Марафона ГНЙ, через семь недель после зверства, страшного дня, что до сих пор отзывается, в атмосфере, можно сказать, патриотизма, тысячи бегунов выходят в память об 11 сентября и его жертвах, бросая вызов любой возможности того, что это произойдет опять, безопасность суперплотная, мост Верразано глубоко охраняется, все движение по гавани приостановлено, в небесах над головой не видать ничего, кроме вертолетов, несущих прилежную вахту…

Около полудня, направляясь на еженедельный блошиный рынок в средней школе поблизости, Максин начинает замечать, сначала одного за другим, затем потоком, яппи в майларовых накидках – супергеройский бизнес тут вдруг резко подешевел в аренде, – что просачиваются из парка. Возле перекрестка 77-й и Колумба превращается в толпу. Улюлюкают, и вопят, и обнимаются, и повсюду машут флагами.

Сидя в изнеможении на тротуаре под стенкой в ряду других бегунов, приходящих в себя после мероприятия, которое они, как объявляется на их официальных блестящих попонках, только что пробежали, вот у нас, похоже, Виндуст.

Впервые лицом к лицу с того романтического вечера в дальнем Уэст-Сайде.

– Никому не говорите, что меня видели, – по-прежнему немного запыхавшись, – это порок, особенно так скоро после одиннадцатого сентября, и без того слишком тут много смертности, зачем из штанов выпрыгивать, чтоб притянуть к себе еще? И все же, – устало обмахнув рукой, – вот они мы. – Если только не купил сувенирную накидку у кого-то дальше по улице, и Максин светит еще одна подстава.

– Слишком глубоко для меня.

Кокетливая ухмылочка.

– Да, я помню.

– Опять-таки, иногда и сантиметр – перебор. Все в порядке, это в вас вещества после бега. Уже можете встать? Я возьму вам кофе. – Конечно, Максин, почему ж нет, а может, еще и ватрушку с творогом? Она сошла с ума, это последнее, что ей следует делать. Но Еврейская Мамочка, сидящая тихо в темноте, вдруг выбрала именно этот миг, чтобы вскочить, включить стильную лампу из «Скалли-и-Скалли» и врезать Максин по больному месту, чтоб она еще раз постыдно проявила эппес-эссенскую заботу. Секунду она надеется, что Виндуст слишком устал. Но физподготовка берет верх, и он уже на ногах, и не успевает она придумать отговорку, как они сидят в ретрозабегаловке на Колумбе, существующей еще с восьмидесятых, когда эта авеню была горячим местом, теперь же представляет больше интереса для туристов, увлеченных историей субкультуры. Сегодня тут все суетливо от рекафеинированных марафонцев. Слишком громко никто не разговаривает, однако поэтому шансы на беседу по крайней мере пятьдесят на пятьдесят, для разнообразия.

Каким эксом, интересно ей, можно считать Виндуста? экс-тяжелый кадр, экс-ошибка, экс-перепихон, может, просто х-неизвестная величина? К сему моменту ей уже следует сильно углубиться в симуляцию, что ничего этого никогда не происходило, а поди ж ты – ей подмигивает аляповатая люминесцентная иконка папки «Несбалансированные Счета».

Толпы снаружи прут мимо окна, вопя поздравления, слишком громко хохоча, набивая себе рты, развевая накидки. На рабочем столе триумфа Виндуст – одинокий пиксел недовольства.

– Видимо, они этим ковролетам показали, а. Поглядите на них. Армия безмозглых, считают, что 11 сентября – их собственность.

– Эй, а чего б им так не считать, они у вас это купили, как и мы все, вы отобрали нашу драгоценную скорбь, завладели ею, перепродали нам снова, как любой другой продукт. Можно спросить? Когда это случилось? В День, Когда Все Изменилось, где вы сами были?

– У себя в загончике в конторе. Читал Тацита. – Финт воина-ученого. – Который доказывает, что Нерон не поджигал Рим, чтобы можно было все свалить на христиан.

– Отчего-то все это знакомо.

– Вам, публика, хочется верить, что там был капер под чужим флагом, какая-то невидимая суперкоманда, сфабриковала разведданные, фальсифицировала арабскую болтовню, контролировала воздушное движение, военную связь, гражданские новостные каналы – все координировалось без сучка и задоринки, вся трагедия организована так, чтобы походить на атаку террористов. Я вас умоляю. Моя поумневшая гражданская сердцеедка. Угадайте с трех раз. В бизнесе таких хороших специалистов нет.

– Вы утверждаете, что мне не стоит уже слишком по этому поводу париться? Ну. Облегчение-то какое. Меж тем вам всем достается то, чего вы хотели, ваша Война с Террором, война без конца, и до жопы гарантий занятости.

– Для кого-то может быть. Не для меня.

– Головорезные навыки уже не в цене? Ай.

Он опускает взгляд, на свой пресс, свой хуй, свою обувь, какие-то винтажные «Волны Мидзуно» в некой убийственной для глаза цветовой композиции, с которыми время обошлось не по-доброму.

– Отставка светит, по сути.

– Опции выхода существуют для вас, парни? Пошутили, и будет.

– Ну… с учетом того, каковы эти выходы, мы очень стараемся вместо этого заключать частные договоренности.

– Мелочь ко́пите, Флорида-Киз, маленький скиф с ле́дником, набитым чем-то вроде «Дос Эквис»…

– Увы, подробнее не могу.

Согласно досье с флеш-драйва, доставленного Марвином минувшим летом, портфель Виндуста набит приватизированными госактивами со всего третьего Мира. Она воображает себе несколько благословенных гектаров в ретроколониальном бездорожье, где-нибудь в «безопасности», что бы та ни значила, вне матрицы слежки, их как-то пощадили смены режима, сконструированные США, детки с «АК», обезлесение, бури, глады и прочие планетарные оскорбления позднего капитализма… с кем-то, кому можно доверять, каким-то абсолютным Тонто, который не сводит для него глаз с периметров, а года раскручиваются… В тех жизнях, что разнообразно докладываются о Виндусте, возможна ли вообще такая верность?

И раньше ей следовало бы допетриться до странной обессвеченности его глаз сегодня – это дефицит безотносительно к мирской усталости. «Отставка» – эвфемизм, и ей отчего-то сомнительно, что он тут по программе кардиофитнеса для среднего возраста. Все больше и больше это ощущается как перечень закругляемых задач, который он перебирает перед тем, как двинуться дальше.

В каковом случае, Максин, хватит уже сумасбродить насчет вечера со свиданкой, она чует холодный сквозняк сквозь какой-то разошедшийся шов в ткани дня, и тут нет такой компенсации, которая бы стоила каких бы то ни было дальнейших инвестиций помимо:

– Поглядим-ка, у вас сколько было, три? Гигаччино и еще бублики…

– Три бублика плюс денверский омлет-делюкс, у вас обычный подрумяненный…

На тротуаре ни один из них не может отыскать формулу, которая позволит им разойтись хоть сколько-то изящно. Поэтому еще полминуты молчания, и они наконец кивают и отворачиваются идти в разные стороны.

По пути домой она минует соседскую пожарную часть. Все внутри, что-то делают с одной машиной. Максин узнает того парня, которого постоянно видит в «Добром пути», тот покупает еду в огромных количествах. Они улыбаются и машут. Милый парнишка. В иных обстоятельствах…

Коих, как водится, всегда недостает. Она петляет среди ежедневных охапок цветов на тротуаре, которые немного погодя уберут. Список пожарных, погибших 11 сентября, хранится где-то внутри, в месте поинтимнее, подальше от публичного лица, его может посмотреть любой, если попросит, но иногда больше уважения в том, чтобы не вывешивать такое на доску объявлений.

Если дело не в плате, не в славе, а иногда не возвращаешься, в чем же оно тогда? Отчего эти парни выбрали приходить, работать суточными сменами, а потом продолжать работу, и дальше бросаться в те тряские руины, прожигать сталь, выводить одних в безопасные точки, вытаскивать части кого-то еще, в итоге болеть, мучиться кошмарами, никакого уважения, смерть?

Чем бы ни было оно, опознает ли Виндуст такое вообще? Насколько далеко отъехал он от рабочих реалий? Какого прибежища искал он, и какое дали, если дали?

Благодарение все ближе, а район, зверства террористов там или нет, возвращается к своему прежнему несносному я, и пик настает вечером перед праздником, когда улицы и тротуары под завязки забиты людьми, съехавшимися в город поглазеть на Надувание Шариков к параду «Мейсиз». Повсюду копы, безопасность густа. Очереди вываливаются из дверей любой едальни. Там, куда обычно можно зайти, заказать пиццу с собой и ждать не дольше, чем она испечется, теперь запаздывают минимум на час. Всякий на тротуаре – пешеходный «мерседес», погряз в своих правах – толкается, огрызается, лезет вперед даже без изначально-ненагруженного-смыслом местного эвфемизма «извините».

В этот вечер Максин оказывается посреди живой картины классического поведения ГНЙ, ибо допустила ошибку – предложила раскошелиться на индюшку, если Элейн ее приготовит, и решила урегулировать вопрос, заказав ее заблаговременно в «Крумирацци», гурманской лавке ближе к 72-й. Она приходит туда после ужина, а там битком сильней, чем в подземке пикового периода, встревоженных граждан, набирающих припасы для своих Благодарственных пиршеств, и очередь за индюшками складывается восемь или десять раз и движется очень, очень медленно. Люди уже орут друг на друга, и учтивость, как и все на полках, в дефиците.

Серийный нарушитель очереди медленно продвигается к прилавку с индюшками, крупный белый альфа-самец, чьи навыки общения, если они есть, все еще в бете, угрожая публике так, что люди один за другим расступаются.

– Прошу прощенья! – Пропихиваясь мимо пожилой дамы, стоящей в очереди сразу за Максин.

– Тут без очереди лезут, – орет дама, срывая с плеча сумочку и готовясь ее дислоцировать.

– Вы, должно быть, не из города, – Максин, обращаясь к нарушителю, – у нас в Нью-Йорке, понимаете, то, как вы себя ведете? Считается тяжким уголовным преступлением.

– Я спешу, сука, отвали, если разбираться снаружи не хочешь.

– Ай. Так пыхтел и добрался только досюда? Я вам так скажу, вы идите и подождите меня снаружи, ладно? Я не очень долго, честное слово.

Перестроившись на негодование:

– Мне полный дом детей кормить… – Но его обрывает голос откуда-то с погрузочной аппарели, воплем:

– Эй, засранец! – И пушечным ядром над головами толпы прилетает замороженная индейка, лупит докучливого яппа прямо по башке, сшибает его наземь и отскакивает от головы в руки Максин, которая стоит моргает ей, как Бетти Дейвис какой-нибудь телке, с которой неожиданно должна делить кадр. Она передает объект даме за ней.

– Ваше, я полагаю.

– Что, после того, как она его трогала? ну спасибо.

– Я возьму, – грит парень еще дальше за ней.

Очередь ползет вперед, и все тщательно стараются наступить на падшего нарушителя, а не переступать через него.

– Приятно видеть, как старый городок возвращается к норме, ну. – Знакомый голос.

– Роки, что вы делаете в этих своясях?

– Да Корнелия не может пережить Благодарение без этой конкретной марки начинки, на которой выросла, в «Дине-и-ДеЛуке» кончилась, а «Крумирацци» – единственное место в ГНЙ, где есть.

Максин щурится на гигантский пластиковый мешок, который он несет.

– «Выборъ Скуанто, Подлiнный Старо-давнiй Рецептъ БАСПовъ».

– Там антикварный белый хлеб применяется.

– «Антикварный»…

– «Чудо-Хлеб» еще тех времен, когда его не продавали резаным.

– Это ж семьдесят лет, Роки, он разве не плесневеет?

– Затвердевает, как цемент. Его отбойными молотками крошить приходится. От такого в нем заводится что-то экстра. А почему вы стоите в этой очереди, я вас принимал скорей за поклонницу «Суифт-Баттерболла».

– Да вот подумала маму выручить. Как обычно, ошиблась. Посмотрите на этот ебаный зоопарк. Место кармических преступлений. Считаете, в еду не просочится?

– В этом году вся семья вместе собирается, э?

– Увидите в «Почте». «Среди задержанных для наблюдения…»

– Эй, ваш дружок из Монреаля? Этот парнишка Феликс с античпокалкой? Мы даем ему промежуточные средства. У Клубня Копушмана шестое чувство, он говорит, валяйте.

– Так вы меня сейчас нанять хотите или подождете, когда Феликс будет, как это называет Бобби Дэрин, «за морем»?

– Ну, ОК, он крутится, что с того, я сам такой был, могу его понять, да и вообще кто я такой, чтоб быть умнее, чем Дин Мартин Диссонанса?

35

Как оказывается, Благодарение в итоге – не ужас-ужас. Вероятно, как-то повлияло 11 сентября. За столом на манер седера оставлено пустое место, не для пророка Илии, а для одной или скольких-нибудь неведомых душ, кого пророчество в тот день подвело. Звуковая среда пригашена, без кромок. Эрни с мальчиками устраиваются перед ежегодным марафоном «Звездных войн», Хорст и Ави обсуждают спорт, комнаты наполняет запах готовки, Элейн скользит и выскальзывает из столовой, кладовки и кухни, армия обитающих в щелях эльфов, состоящая из одной женщины, Максин и Брук к концу дня достигли паритета колкостей, не размещая друг против друга никакого смертельного оружия, еда, как это столь часто бывает у Элейн, есть форма путешествий во времени, индюшка, к счастью, без сглаза, несмотря на свое «крумираццево» происхождение, выпечке как-то удалось избежать роковой предрасположенности Брук к чрезмерной замысловатости, и она даже включает в себя то, что Отис в своей восторженной рецензии называет нормальным тыквенным пирогом. Эрни щадит всех с речью и лишь показывает на пустой стул стаканом яблочного сидра.

– Все, кому следовало сегодня праздновать, но не празднует.

Когда они уходят, Ави отводит Максин в сторонку.

– Твоя контора – там есть что-нибудь вроде черного хода?

– Хочешь заскочить, чтобы тебя никто не видел. Может… стоит устроить где-нибудь завтрак?

– Эм…

– Слишком на людях, ОК, тогда вот что сделай, завернешь за угол, там ворота для доставок, которые обычно открыты, зайдешь во двор, держись правее, увидишь дверь, закрашенную красным суриком, служебный лифт сразу за ней, я на третьем. Сначала позвони.

Ави прокрадывается в контору замаскированным, джинсы для него слишком тощие, на майке надпись «ВСЕ ВАША БАЗА ПРИНАДЛЕЖАТЬ НАМ», мохнатый белый «Кангол 504», который Дейтона окидывает тремя взглядами, сделав вид, будто поправляет очки.

– Решила было, что это Сэм, Король Клевизны, тут ходит среди нас. Клиенты на мою жопку слишком уж хиповы становятся, миз Максин!

– Ты никогда с моим зятем не встречалась? – Ави снимает шапочку, и под ней на нем ермолка. Двое с опаской жмут друг другу руки.

– Я тогда просто котелок кофея заделаю, а.

– Удачный момент выбрал, Ави, парень с пончиками был тут всего минуту назад.

– Хотел спросить, где теперь в этом районе? Мы в город возвращаемся, даже «Рояля» на 72-й нет.

– И не говори. Нам эти шлепают с 23-й улицы. Садись, пожалуйста, вот, кофе, спасибо, Дейтона.

– Я только на минутку, на работу по часам надо. Должен передать тебе сообщение.

– От самого Морозильника небось. Ни он, ни ты просто позвонить не могли?

– Ну, дело не только в этом. Еще мне у тебя кое-что чудно́е надо спросить.

– Если твой босс просит передать, чтоб я перестала приглядываться к аудиторским следам в «хэшеварзах», считай, что выполнил, этот ярлык на самом деле в спячке с 11 сентября.

– Я думаю, у него для тебя есть работа.

– Со всем должным уважением отклоняется.

– Вот так вот, значит?

– Все люди разные, Ави, может, я за все эти годы и работала на подонка-другого, но этот субъект Мроз, надеюсь, вы с ним не стали дорогими друзьями, он, как бы это выразиться…

– Он о тебе тоже высоко отзывается.

– Так и что за халяву он может мне предложить – попасть под грузовик?

– Он считает, что его обдирают неизвестные лица, внутри компании.

– Ох, я тебя умоляю. И ему нужен экс-СРМ, чтоб такая история набрала легитимности? Поделюсь с тобой большим секретом, Ави: этими неизвестными лицами случайно является сам Мроз, вместе с своей женушкой, возможно, в доле, коя, как ты помнишь, служит ревизором компании? Прости за скверную новость, но Мроз месяцами, а то и годами обворовывает свою лавочку подчистую.

– Гейбриэл Мроз… растратчик?

– Да, как это ни презренно, только теперь он ноет насчет Нечестных Сотрудников? старейшая разводка в учебнике, он хочет все повесить на какого-нибудь бедного жлоба, кому не по карману достаточно хороший адвокат. Мой диагноз? Классическое мошенничество, твой наниматель – жулик. По счету-фактуре это десять секунд, я пришлю квитанцию.

– Он под следствием? Обвинение предъявлять будут? – Так жалобно, что Максин наконец протягивает руку и похлопывает зятя по плечу.

– Никто с таким по судебной части не пойдет, может, только какое-то любопытство на федеральном уровне, но у Мроза имеются там свои дружки, скорее всего, в какой-то момент они примутся заключать тайные сделки, и ничто даже до судов или за Окружную никогда не доберется. Ты и я, налогоплательщик, конечно, окажемся на крохотный процент беднее, но кому на нас не насрать. Твоей работе ничего не грозит, не беспокойся.

– Моя работа. Ну, это и есть другое.

– Ууу, кто-то у нас недоволен? – голосом, который ей нравится применять на улице против вопящих младенцев, которым она не обязательно представлена.

– Нет, и я не Простачок, да и не Умник. Будь этот город сплошь психодром, «хэшеварзы» бы в нем были отделением параноиков – спасите-помогите, враг, смотрите, вот он, он нас окружает! Будто снова в Израиле в неудачный день.

– А с твоего рабочего места видится, эта аналогия делового мира окружению со всех сторон преступно невменяемыми арабами, будет тогда…

Нескоординированный, слегка отчаянный жом плечьми.

– Кем бы ни были, это не делюзия, кто-то активно вовлечен, таинственные преследователи, хакают наши сети, прикладывают к нам в барах свою социотехнику.

– ОК, отставив в сторону то, что может быть, прости меня, целенаправленной политикой компании в поддержании паранойи у своих сотрудников… Что насчет Брук, поступали сообщения о преследовании, приставаниях, отказах вкуса превыше и за пределами обычного в этом городе?

– Были два эти парня.

– Ой-ёй. – Надеясь, что в этот раз ее печатная плата интуиции и впрямь искрит: – Что-то вроде такого русского хип-хопового дуэта?

– Забавное совпадение.

Пиздец.

– Слушай, если это те, о ком я думаю, они, вероятно, не тащатся по нанесению телесных повреждений.

– Вероятно.

– Не могу назвать тебе цифру, но могу сделать звонок. Давай я посмотрю, что происходит, а ты пока скажи Брук, чтоб не волновалась.

– На самом деле всем этим я с ней не делился.

– Такой менш, Ави, всегда заботишься об уровне ее тревожности, как же ей повезло.

– Ну, не вполне… в соглашении о неразглашении говорится – никаких жен.

Когда он выходит, Дейтона засвечивает ногти.

– Обожаю вас в «Криминальном чтиве», детка. Та цитата из Библии? Мм-гмммм!

Около 5:00 утра Максин выныривает из одного такого раздражающего рекурсивного недокошмара, на сей раз что-то про Игоря и гигантскую бутылку водки, названную в честь литовского баскетболиста, которой он старается ее представить, словно бутылка человек. Максин выскальзывает из постели и заходит на кухню, где обнаруживает Дрисколл и Эрика, делящих свой обычный завтрак – бутылку «Горной росы» с двумя соломинками в ней.

– Все собиралась упомянуть, – начинает Дрисколл, и, глядя друг на друга, как парочка кантри-певцов на бенефисе, они с Эриком запевают тему из старого ситкома «Джефферсоны», «Выезжаем».

– Постойте. Не «в Ист-Сайд» же.

– Уильямзбёрг, – грит Эрик, – на самом деле.

– Все смещается в Бруклин. Такое чувство, что мы тут последние из старой Переулочной публики.

– Надеюсь, это не из-за нас.

– Не из-за вас, ребята, это Манхэттен в целом, – объясняет Дрисколл. – Все не так, как раньше, может, вы заметили.

– Алчность рулит, – развивает Эрик. – Когда башни упали, ожидалось, что это станет для города кнопкой перезагрузки, для бизнеса недвижимости, Уолл-стрита, шанс для всех начать с чистого листа. Но вы только гляньте на них – хуже прежнего.

Вокруг них Город, Который Не Спит, начинает не спать еще пуще. В окнах через дорогу зажигается свет. Недовольно орут пьянчуги, слишком задержавшиеся после закрытия. Дальше по кварталу сигнализация в машине заводит попурри из сигналов внимания. На фланговых авеню с ревом переключается в режим ожидания тяжелая техника, готовясь выдвинуться на позиции под окнами граждан, опрометчиво все еще лежащих в постелях. Птицы, слишком безмозглые или упрямые, чтобы свалить из города перед зимой, уже наползающей на город, принимаются обсуждать, почему они до сих пор не записались на орнито-терапию.

Максин, занявшись кофейной процедурой, наблюдает за своими перелетными птичками с сожаленьем.

– Так, а в Бруклине вы как жить будете, вместе или раздельно?

– Верно, – в унисон отвечают Эрик и Дрисколл.

Максин кратко оценивает потолок.

– Извините. Неисключающее «или».

– Гиковская штучка, – объясняет Дрисколл.

К тому времени как Максин появляется на работе, уже случилось несколько панических, не говоря уже – оскорбительных звонков от Виндуста. Дейтона странно забавляется.

– Прости, что тебе пришлось с этим иметься… до расизма он не дошел, надеюсь.

– Может, не он, но…

– Ох, Дейтона. – На следующий Максин отвечает. Виндуст, кажется, определенно выбит из колеи. – Успокойтесь, у меня тут динамик выносит.

– Эта разрушительная безответственная сука, блядь, она что себе возомнила вообще? Она знает, сколько людей из-за нее только что подверглось риску?

– «Она» – это…

– Вы знаете, о ком я, черт побери, Максин, вы имели какое-то отношение?

– К… – Она с этим ничего не может поделать, духу ее полезно видеть его таким. Постепенно ей удается вынудить его пролопотать как есть. Судя по всему, у Марки Келлехер наконец дошли руки выложить съемки Реджа с крыши «Дезэрета» в интернет. Ну, спасибо за предупреждение, Марка, хотя уже самое время.

– Дайте я взгляну хоть, вот.

Марка – Максин может вообразить, с каким злорадством – пытается подойти к вопросу стильно: «Многим из нас нужно утешение простой сюжетной линией с исламскими мерзавцами, и пособники их, вроде Газеты Актов, с восторгом бросаются на выручку. Бедная, бедная Америка, за что эти злые коварные иностранцы нас ненавидят, должно быть, из-за всей нашей свободы, а какое это извращение – ненавидеть свободу? На самом деле перед глазами все эти подходящие для застройки пустыри, где всё уже посносили. Если же вас, однако, интересуют контрнарративы, кликните по этой ссылке на видео расчета «Стингера» на манхэттенской крыше. Зацените теории и контртеории. Выскажите свои».

Приглашений вообще-то не требуется. Интернет порвало на Марди-Гра для параноидов и троллей, круговерть комментов там такой, что времени предполагаемого срока жизни вселенной может и не хватить на чтение всех до конца, даже с вымарками за нарушение протокола, плюс домашние видео и аудиотреки, включая певучую цитату из представителя «Дезэрета» Шеймэса О’Бети: «Наша охрана здания – лучшая в городе. Это наверняка кто-то из своих, скорее всего, какое-то отношение к некоторым из этих жильцов».

– Во облом-то, – Максин, несколько неискренне.

– Это и близко не…

– Нет, я в смысле «Дезэрета», у меня много лет ушло на то, чтоб проникнуть к ним через главный вход, а тут целый ракетный расчет с песнями и плясками выбирается прямо на крышу.

– Без толку просить ее убрать видео, полагаю?

– Там уже миллион копий.

– Тут пошло говно по трубам. Я сам налетел на эпизод неудобства, по сути, сейчас в бегах, к себе домой могу проникать только украдкой и так же выходить, от Дотти последние известия были среди ночи, сообщала о фургонах без маркировки перед домом, а теперь совсем в оффлайн ушла, и кто знает, когда мы с ней снова увидимся…

– Откуда вы звоните, я фоном все время китайский слышу…

– Из Китай-города.

– А.

– Я не думаю, что вы сможете здесь со мной встретиться.

– Нет? – Каковахуя. – В смысле, зачем?

– Ни одна из моих карточек к банкоматам, похоже, не работает.

– И, прошу прощения, вы хотите занять денег? У меня?

– Я бы не сказал «занять», потому что это подразумевает будущее, в котором я смогу их вам вернуть.

– Вы начинаете немного меня пугать.

– Хорошо. Можете принести, аккурат чтобы мне хватило обратно до О.К.?

– Ага, я видела это кино, по-моему, вас играла Элизабет Тейлор?

– Так и знал, что это всплывет.

Сегодня, напоминает она себе, направляясь к центру города, все печеньки с предсказаниями голосят: «Нипочем не будь шмуком!» Этот человек не заслуживает милосердия, Максин, для тебя лучший образ действий – пусть сам идет нахуй. Налички ему не хватает, оё-ёй, с его комплектом-то навыков, обчистить ночной магазин ему немного труда составит, желательно где-нибудь в Нью-Джёрзи, он уже на полпути к О.К. Поэтому она, разумеется, спешит к нему с чемоданом зеленых. Однако к очевидным причине и следствию тут, может быть, стоит приглядеться. Марка постит съемку, Виндуст вынужден спасаться бегством, а его денежный запас заморожен. Связующим звеньям здесь трудно противостоять – Виндуст, если не тянул на себе всю эту операцию на крыше «Дезэрета», по меньше мере наверняка заведовал охраной – и все проебал. Любой, подключенный к интернету, любой блеющий гражданский баран, теперь может видеть то, что работа Виндуста должна была скрыть. Стало быть, вот так сюрприз, что санкции окажутся серьезными, а то и крайними?

Она сидит на заднем сиденье и смотрит на видеодисплее, как они улиточье ползут по улицам Манхэттена, это отслеживается ГСП, и Максин дрейфует в невыгодные мысли. Об этом ли проклятье американских индейцев, если спасешь кому-то жизнь, с тех пор и дальше отвечаешь за все, что с этим человеком произойдет? Отставив в сторону маргинальные теории о том, что индейцы – потерянные колена Израилевы и тому подобное, не спасла ли она когда-то давным-давно жизнь Виндусту, сама о том не ведая, а теперь незримая кармическая бюрократия передает ей эти записки – он тебя хочет, иди давай!

Виндуста она обнаруживает под навесом с некоторым числом китайского народу, в ожидании автобуса, поблизости высится Манхэттенский мост. Понаблюдав с минуту с другой стороны улицы, Максин осознает, что люди по бокам от Виндуста разговаривают друг с другом не прямо, а через него. Как обычно умник, он, похоже, переводит взад-вперед с одного сорта китайского на другой. Засекает, как она смотрит на него, кивает, жестом показывает. Стойте где стоите, пробирается к ней, петляя. Выглядит не то чтоб очень. Да прямо человек на самом краю.

– Вовремя вы. Только что потратил свой последний доллар на автобус до О.К.

– Тут есть автостанция?

– Уличная посадка, сбережения передаются клиенту, выгода столетия, вы еврейка, меня удивляет, что вы об этом не слышали.

– Ваш конверт.

Вместо пересчета купюр, как поступил бы нормальный человек, Виндуст мелким движением натренированной руки взвешивает конверт, такое со временем, у карьерного мешочника, становится машинальным.

– Спасибо, ангел. Не знаю, когда…

– Вернете, когда сможете, мне такое не нужно заявлять как доход. Может, с уличного этажа в «Тиффани»… нет, постойте, как ее зовут, Дотти? Не-е, вам не надо, чтоб она об этом узнала.

Он рассматривает ее лицо.

– Серьги. Простые гво́здики с алмазами. Если вам подобрать волосы…

– Вообще-то я как девочка склонна к европроволоке. – Ей едва хватает времени подумать о том, чтобы добавить: «Ну не убожество ли?» – когда прилетает пуля, незримая, безмолвная, пока не ударяется в кусок стены, после чего обретает голос и рикошетом уносится, бодро ноя, куда-то в Китай-город, к коему моменту Виндуст уже схватил Максин и втащил ее за скип, набитый строительным мусором.

– Святый блин. Вы…

– Подождите, – советует он, – одну минутку, я не уверен, под каким углом, могла откуда угодно. Сверху с любого, – головой показав на верхние этажи, окружающие их. Они наблюдают за фрагментом мостовой, который постепенно мутирует в то, что впоследствии примут за еще несколько лишних городских выбоин. Люди через дорогу, похоже, не замечают. Со входящим ветерком, отдаленное медленное заиканье. – Я отчего-то ждал очередей по три. Это больше похоже на «АК». Сидите смирно.

– Так и знала, что сегодня стоило нарядиться в кевлар.

– У ваших друзей из русской мафии дистанция означает уважение, значит, покушение из «АК-47» нам следует считать за честь.

– Блин, вы, должно быть, видный дядя.

– Через пятнадцать секунд, – глянув на часы, – я планирую исчезнуть и продолжать дневные дела. Вам, вероятно, захочется ненадолго тут задержаться, а потом возобновить свои.

– Шикарно работаете, я прикидывала, что вы схватите меня за руку и мы куда-нибудь побежим, как в кино? Китайцы будут разбегаться от нас? Или я должна быть блондинкой? – Меж тем сканируя верхние окна, суя руку в сумочку, вынимая «беретту», отщелкивая большим пальцем предохранитель.

– Хорошо, – Виндуст, кивнув, как будто пора. – Можете меня прикрыть.

– Вон то вон, открытое, вам оно нравится? – Нет ответа. Уже, как говорят «Орлы», пропал. Она по-крабьи все равно выбирается из-за скипа и выпускает пару двойных касаний в окно, оря: – Ебвашумать!

Боже праведный, Максин, а это-то откуда? Ответного огня ни от кого не следует. Люди, ждущие автобуса, начинают показывать пальцами и отпускать замечания. Не отрывая взгляда от уличного движения, она ждет достаточно высокого транспортного средства, чтобы за ним укрыться, им оказывается мебельный фургон с надписью «ПЕРЕВОЗЧИКИ МИЦВА» псевдоивритскими буквами и карикатурой, похожей на безумного ребе с пианино на горбу, и с ним она покидает территорию.

Ну, как всегда грит Уинстон Чёрчилл, ничто так не бодрит, как стрельба по тебе без результата, хотя для Максин тут присутствует и оборотная сторона, сиречь расплата, коя настает несколько часов спустя, на послешкольном крылечке Кугельблица, перед ассортиментом верхне-уэст-сайдских мамаш, в чьи житейские навыки входит глаз на легчайший всплеск в тревожности окружающих, не то чтоб Максин прямо обмирала в слезах, хоть колени у нее и ощущаются ненадежными, и она, не исключено, переживает определенную легкость в голове…

– Все в порядке, Максин? выглядите вы так… необъяснимо.

– Один из тех моментов всего-и-сразу, Робин, а сами?

– С ума схожу с бар-мицвой Скотта, вы себе не представляете, столько работы, обслуга и поставщики, диджей, приглашения. И Скотт, его алия, он еще старается все выучить наизусть, а иврит в обратную сторону бежит, мы переживаем, не станет ли он от этого дислексиком?

– Ну, – самым рациональным голосом из ныне ей доступных, – а чего не отойти от Торы и не выбрать отрывок из, я не знаю, Тома Клэнси? не сильно в традиции, что есть, то есть, и он даже, догадываюсь, не еврей, но что-нибудь, знаете, может, с Дингом Чавесом? – заметив совсем немного погодя, что Робин странно смотрит на нее, а люди начинают от них как-то пятиться. По удачному стечению обстоятельств, в этот миг все дети вываливают из вестибюля и на крыльцо, и включаются родительские подпрограммы, унося ее, Зигги и Отиса вниз по ступеням и на улицу, где она замечает, что Найджел Шапиро деловито тычет маленьким стилом в крохотную клавиатуру зелено-пурпурного приборчика волнистой формы и карманного размера. На «Гейм-Боя» не похоже.

– Найджел, что это?

Подняв немного погодя голову:

– Это? это «Сайбико», мне сестра дала погонять, в «Ла-Гуардии» они у всех, большой плюс продаж – они бесшумные. Беспроводной, видите, можно текстовые сообщения туда-сюда слать на уроке, и тебя никто не слышит.

– Значит, если у меня и Зигги по такому будет, мы можем с ним переписываться?

– Если в зоне действия, а она всего где-то квартал с половиной. Но чесслово, миззус Лёффлер, это вална бующева.

– Ты такой себе тоже хочешь, Зигги, воображаю.

– У меня уже есть, мам. – И кто знает, у кого еще. С Максин случается миг бровной осцилляции. Вот и говори теперь о частных сетях.

Конторский телефон срывается с цепи своей вкрадчивой роботической темой, и Максин снимает трубку. Это Ллойд Трубуэлл, в некоторой ажитации.

– Объект, о котором вы осведомлялись? Мне очень жаль. Дальше я заниматься этим не очень смогу.

Ага, дай-ка достану свой Окружно-английский разговорник…

– Вам приказали держаться подальше, верно?

– Эта личность была темой внутреннего меморандума, вообще-то нескольких. Больше ничего сказать не могу.

– Вы, вероятно, уже слышали, но вчера нас с Виндустом обстреляли.

– Его жена, – лишь чуть-чуть здесь развлекаясь, – или ваш муж?

– Я это воспринимаю как «Слава богу, что вы оба живы» по-басповски.

Приглушенный пассаж у микрофона.

– Постойте, извините, это серьезное происшествие, конечно. Мы уже им занимаемся. – Такт молчания, который по анализатору напряженности Ави явно регистрируется далеко в диапазоне Врет И Не Краснеет. – У кого-либо из вас есть какие-то теории касаемо личности стрелявшего?

– Из всех врагов, которых Виндуст себе нажил за долгую карьеру, разгребая говно своей страны, едрить, Ллойд, лично, любая мысль об этом уже будь здоров какая работенка.

Снова приглушенное болботанье.

– Не проблема. Если у вас есть какой-то контакт с объектом, сколь угодно косвенный, мы бы сильно не рекомендовали его продолжать. – Дисплей на приблуде Ави теперь облекся в пылкий кадмиево-красный и замигал.

– Потому что они не хотят, чтобы я лезла в дела Агентства, или что-то еще?

– Что-то еще, – шепчет Ллойд.

Фоновый звук меняется – это сняли отводную трубку, и другой голос, такого она раньше никогда не слышала – по крайней мере в бодрствующем мире, – советует:

– Он имеет в виду вашу личную безопасность, мисс Лёффлер. Мнение о Брате Виндусте здесь таково, что он – высокообразованный актив, но всего не знает. Ллойд, на этом всё, теперь можете сойти с линии. – Связь умирает.

36

Когда-нибудь, в какой-нибудь праздничный сезон, Максин хотелось бы найти по ящику ревизионистскую «Рождественскую песнь», где Скряг для разнообразия хороший парень. Викторианский капитализм за годы борьбы за его душу потрепал его, превратив из невинной детки базового уровня в мерзкого старика, который смотрит на всех, как на говно, ничуть не хуже его якобы честного счетовода Боба Крэтчита, который в реале систематически обдирает несчастного обеспокоенного и уязвимого Скряга, стряпает бухгалтерию и периодически улепетывает в Париж проматывать украденное на шампань, карты и девочек из канкана, а Крошку Тима и семью бросает в Лондоне голодать. В конце не Боб становится инструментом искупления Скряга, а выясняется, что посредством Скряга Боб снова выкупается на сторону человеческого.

Каждый год, когда накатывают Рождество и Ханукка, эта история кляксой наползает на дела. Максин ловит себя на реверсировании полярности, не замечая очевидных Скрягов и трансфокусируясь на втайне грешных Крэтчитах. Невинные виновны, виновные безнадежны, все вверх тормашками, это «Двенадцатая ночь» противоречий позднего капитализма, и не особо расслабляет.

Прослушав через окно все то же прочувствованное исполнение «Рудолфа, Красноносого Оленя» для уличной трубы в тысячный раз, каждая версия идентична предыдущей, нота в ноту, и наконец признав, что это, как говорится, – охуенно утомительно, Максин, Хорст и мальчишки решают вместе устроить перерыв и пару раз катнуть шары на автостанции Портоуправления, где размещается последний неяппифицированный кегельбан в городе.

На станции, по пути наверх, среди роев путешествующих, ловкачей, заплечных сёрферов и копов под прикрытием, Максин замечает бодрую фигуру под гигантским рюкзаком, возможно, держащую путь к неким местам, откуда, по его мнению, нет экстрадиции в США.

– Сейчас вернусь к вам, парни. – Она пробирается сквозь пешеходное движение и выхватывает общительную улыбку. – Никак Феликс Бойнгё, ça va, направляемся обратно в Монреаль, а?

– В это время года, ты с ума сошла? Я к солнышку, к тропическим ветеркам, малышкам в бикини.

– Какая-то дружественная карибская юрисдикция, несомненно.

– Всего лишь до Флориды, спасибо, и я знаю, о чем ты думаешь, но все это в прошлом, э? Я сейчас уважаемый бизнесмен, плачу за страхование здоровья сотрудников и все прочее.

– Слыхала про твой кредитный мостик от Роки, поздравляю. Мы не виделись с Гикова Котильона, помню, ты тогда очень вдумчиво что-то обсуждал с Гейбриэлом Мрозом. Удалось какой-то бизнес выколотить?

– Разве что немного консультаций. – Никакого стыда. Феликс теперь – счет к оплате парнем, который мог ухлопать его бывшего партнера. Может, и всю дорогу им был.

– Так тебе скажу, достань уиджу и спроси у Лестера Трюхса, что он обо всем этом думает. Ты мне как-то сам говорил, что крепко подразумеваешь, будто тебе известно, кто прикончил Лестера…

– Никаких имен, – с нервным видом. – Ты хочешь, чтобы все было несложно, но оно не оно.

– Только одно – тотальная честность, ОК? – Присматриваясь к бегающим глазным яблокам в ответ на это, не стоит и думать. – После того как Лестера потемнили – у тебя были какие-то резоны думать, что и за тобой кто-то охотится?

Хитрый вопросец. Отвечая нет, Феликс признает, что его защищают, что создает следующий вопрос «Кто?» Ответ «да» оставляет открытой возможность, что Феликс извлечет на свет документацию, сколь постыдной та б ни была, если его устроит цена. Он стоит, все это обрабатывая, невозмутимый, как упаковка путэна навынос, посреди роя путешествующих отпускников, липовых Сант, детей на поводках, бухих жертв обеденных вечеринок в конторе, маятниковых мигрантов, опаздывающих на много часов и прибывающих раньше на много дней:

– Когда-нибудь мы станем друзьями, – Феликс, перемещая рюкзак на плече, – честное слово.

– С нетерпением этого жду. Bon voyage[121]. Выпей мерзлого май-тая в память о Лестере.

– Кто это был, мам?

– Тот? Э, один из эльфов Санты, тут в командировке из Монреаля, который что-то вроде регионального хаба для всей работы на Северном полюсе, те же погодные условия и прочее?

– Эльфов Санты не бывает, – провозглашает Зигги. – Фактически…

– Закрой варежку, дитя, – ворчит Максин, примерно в то же время, когда Хорст ворчит:

– Хватит уже.

Похоже, разнообразные мелкие всезнайки ГНЙ, знакомые Отиса и Зигги, распространяют россказни о том, что Санты не бывает.

– Они сами не знают, о чем говорят, – грит Хорст.

Мальчишки прищуриваются отцу, в сомнении.

– Тебе сколько, сорок, пятьдесят лет, и ты веришь в Санта-Клауса?

– И еще как верю, а если этот жалкий город поумнел до того, что не может с этим жить, пусть засунет себе куда надо, – театрально озираясь, – в попу, которая, когда я проверял в последний раз, находилась где-то в Верхнем Ист-Сайде.

Пока они регистрируются в «Дорожках Досуга», берут обувь для боулинга, изучают опись жареной еды, тип-того, Хорст и дальше объясняет, что, подобно клонам Санты на перекрестках, родители – тоже его агенты, действуют in loco Santaclausis[122]:

– Вообще-то чем ближе к Рождеству – просто loco[123]. Понимаете, Северный Полюс сейчас уже не столько производит, эльфы постепенно сместились из мастерской в исполнение и доставку, а там им некогда, они аутсорсят и маршрутизируют запросы на игрушки. Почти все в наше время делается через Сантанет.

– Через что? – вопрошают Зигги и Отис.

– Эй. В интернет все верят запросто, правильно, а это на самом деле волшебство. Так в чем тогда проблема поверить в виртуальную частную сеть для бизнеса Санты? Результат – реальные игрушки, реальные подарки, доставляемые к утру Рождества, какая разница?

– Сани, – проворно Отис. – Олени.

– Рентабельно только в регионах со снеговым покрытием. По мере того как планета нагревается, а рынки третьего мира становятся все важней, штаб-квартира на Северном полюсе вынуждена нанимать субподрядчиков по доставке среди местных компаний.

– Так этот Сантанет, – Зигги неуклонно, – там пароли есть?

– Детям не разрешают, – Хорст уже за гранью готовности сменить тему, – как вам не разрешают, парни, смотреть и кино про пиратов?

– Чего?

– Про пиратов? Почему нельзя?

– Птушта у них рейтинг Беээээ. Слушайте, кто-нибудь мне поможет запрограммировать это табло, я что-то запутался…

Они с радостью бросаются на выручку, но Максин понимает, с эдаким болезненным уколом сезонных радостей, что как отсрочка это слишком уж временно.

Марку Келлехер меж тем отловить стало еще проблематичнее. Никто из привратного персонала в «Св. Арнольде» теперь про нее и слыхом не слыхивал, ни один из ее телефонов уже даже не откатывается к автоответчику, а просто звонит и звонит в загадочной тишине. По утверждению ее веб-лога, внимание от копов и причастной к ним публики достигло тревожных уровней, что вынудило ее каждое утро скатывать футон, вскакивать на велик и перемещаться куда-нибудь в новое место, стараясь слишком много раз подряд даже не оставаться на прежней ночевке. У нее есть сеть друзей, которые на боевых великах гоняют по городу с компактными ПК и обеспечивают ее растущим списком бесплатных точек беспроводного доступа, и каждой она тоже старается пользоваться не слишком часто. Она возит с собой «айбук»-раскладушку оттенка, известного как «ки-лаймовый», и логинится отовсюду, где может найти незапароленный вход в сеть.

«Уже как-то странно, – признает она в одном своем посте веб-лога. – Я пока держусь на шаг-другой впереди, но никогда не знаешь, что у них есть, насколько передовым оно может оказаться, кто на них работает, а кто нет. Не поймите меня неверно, я нёрдов люблю, в иной жизни была бы фанаткой нёрдов, но даже их можно купить и продать, почти как будто времена великого идеализма несут в себе равные шансы на великую продажность».

«После атаки 11 сентября, – излагает однажды утром в редакционной статье Марка, – среди всего этого хаоса и смятенья, в американской истории тихонько разверзлась дыра, вакуум подотчетности, где стали пропадать активы как человеческие, так и финансовые. Еще во дни хиппейской простоты людям нравилось винить «ЦРУ» или «тайную организацию-изгой». Но тут у нас новый враг, неназываемый, не помещаемый ни в одну органограмму или строку бюджета, кто знает, может, даже ЦРУ их боится.

Может, он непобедим, может, есть способы давать сдачи. Здесь могут потребоваться преданные кадры воинов, готовых жертвовать временем, доходом, личной безопасностью, братство/сестринство, посвященное неопределенной борьбе, что может длиться не одно поколение и, невзирая ни на что, окончиться тотальным разгромом».

Она сходит с ума, думает Максин, это ж джедайские разговоры. А может, актовая речь минувшим летом в Кугельблице на самом деле была пророчеством, и оно теперь сбывается. Как знать, считает Максин, Марка сейчас может ночевать и в парке, все имущество ее в пакетах «Забара», волосы отросли буйно и седо, никаких тебе горячих ванн, а душ случается только с зимними дождями. Насколько виновной должна себя чувствовать Максин из-за того, что передала ей видео Реджа?

Однажды утром, сбросив детей в школу, заходит Вырва. Дело не совсем уж в том, что между ними с Максин отросла какая-то прохладца. Среди подразумеваемых правил вселенной расследования мошенничеств есть и то, что в любой данный субботний вечер любой может играть в канасту с любым, кто, в частности, редко бывает столь же важен, как то, что в таблице подсчета очков.

Носом в кофейную чашку, Вырва объявляет:

– Это наконец случилось. Он меня бросил.

– Вот же крысеныш.

– Ну… я как бы спровоцировала?

– А он не…

– …мстил, потому что ПодБытие открыло исходники? Еще как нет, он на седьмом небе, это значит, что ему все достанется бесплатно, экономит ему покупную цену, которая разместила бы Фиону, Дастина и меня в любом двенадцатикомнатном пентхаусе в городе.

– О? – Недвижимость, теперь у нас возврат к душевному здравию. – А вы, ребята, себе подыскивали?

– Я. Все еще предстоит уговорить Дастина, канеш, он скучает по дому в Калифорнии.

– А ты нет.

– Помнишь кино «Лоренс Аравийский» (1962), парень из Англии выезжает в пустыню, вдруг осознает, что он дома?

– Помнишь кино «Волшебник Страны Оз» (1939), где…

– Хорошо, хорошо. Но это та версия, где Дороти по-тяжелой вгружается в жилую недвижимость Изумрудного города?

– После неуместных отношений с Волшебником.

– Который со мной покончил в любом случае, отшвырнул меня в сторону, падшая женщина, но я живу со своими муками совести, да, я свободна, свободна, говорю тебе.

– Так с чего бы лицо? – Максин позволяет себе раз в год изобразить Хауарда Коселла, и сегодня тот самый день. – Вырва, ты погрязаешь в плаксивости.

– Ох, Макси, меня словно тотально, типа, использовали?

– Чего, ты довольно пристойная на вид телка, по крайней мере, когда не воешь, что, если то была не только деловая интрига, что, если он реально ощущал похоть, – она и впрямь это говорит? – подлинную и простую похоть, всю дорогу.

Что откручивает кран на всю мощь.

– Такой миленький парнишка! Я ему сказала просто, пошел нахуй, я его ранила, я такая сука…

– Вот, подсказка. – Пододвигая рулон бумажных полотенец. – От той, кто там бывала. Впитывает лучше бумажных платков, кубических футов нужно меньше, потом меньше убирать.

Дейтона, как будто бы приняв какое-то концегодовое решение, на минутку приостанавливает свои прихваты комической негритянки.

– Миссис Лёффлер?

– О-ёй. – Проверив окрестность на предмет взыскующих мести, сборщиков долгов, копов.

– Нет, я всего-то про ярлык Эблера-Коэна? С чересчур умным пенсионным планом с фиксированными выплатами? Они его прятали в электронных таблицах. Смотрите.

Максин смотрит.

– Как тебе…

– Повезло, на самом деле, я случайно сняла очки для чтения, как вдруг хоть и размыто, но вот он, паттерн. Просто слишком много этих чертовых пустых ячеек.

– Покажи мне шаг за шагом, как идиоту, пожалуйста, я с электронными таблицами безнадежна, люди говорят «Эксел», я думаю, они о размере футболок.

– Смотрите, выкатываете «Инструменты», кликаете на «Аудит», и оно вам показывает все, что входит в ячейки формул, и… зырьте.

– О. Ух ты. – Следуя по пятам: – Приятно. – Оценивающе кивая, как на кулинарной передаче. – Отличная попытка, я б такое ни за что не выловила.

– Ну, вы работали с чем-то другим, поэтому я взяла на себя смелость…

– Где ты всего этого набралась, если можно спросить?

– Вечерняя школа. Все то время, пока вы думали, что я на реабилитации? Ха, ха. Я на занятия для ДБР[124] ходила. Через месяц лицензию получать.

– Дейтона! Это же чудесно, зачем было держать в таком секрете?

– Не хотела, чтоб вы думали «Все про Еву» и прочую срань.

Рождество настает и отстает, и, может, праздники это и не для Максин, но для Хорста и детишек явно, а в этом году, похоже, ей потребно меньше усилий, чтоб быть человеком компанейским, хотя она предсказуемо оказывается накануне Рождества в «Мэйсиз», где отчаянно орет, мозг – обычный «Снеж-Рожок» с извилинами, в мезонине, отвергая один замысел подарка за другим, как вдруг ее тепло и дружелюбно постукивают по плечу – ааахх! Д-р Этощук! Ее стоматолог! Вот до чего все дошло!

Но где-то в мишурном блеске – еще и ароматы духовочных маневров, всю неделю, Хорст и его, возможно, токсичный рецепт Стародавнего Яичного Коктейля, приходы и уходы друзей и родни, включая дальнего свойственника, который всегда рано или поздно рассказывает анекдоты про мохелов, «Семейное Рождество с Битвами Зверей» в Мюзик-Холле Радио-Сити, где Оптимус Праймал, Райнокс, Читор и вся банда помогают средней школе поставить рождественскую мистерию – выступают в эпизодических ролях с пением как животные в яслях, мальчишки, чрезмерно избалованные излишествами, сидят посреди раннеутренней горы непригодных для повторного использования упаковочной бумаги и картона, из которой возникли игровые платформы, фигурки героев, дивиди, спортивный инвентарь, одежда, которую они, глядишь, поносят или нет.

Во время всего этого случаются разрозненные мгновенья филонства, предоставленные визитам более призрачным, тех, кто не может или не хочет даже быть здесь – среди них, с типично неловкой дистанцией от увеселений, Ник Виндуст, от которого ни слова за все это время, хотя с чего бы. Где-то там, в этом кочевническом поле безразличия, едет на китайском автобусе в будущность неточных расписаний и сокращенных возможностей. Сколько это уже продолжается?

– Ник.

Он молчит, где бы ни был. Теперь уж еще одна американская овца, чей след временно утеряли пастухи, где-то на высокогорье над этим часом разора, зацепился за скалу посреди бури.

В понедельник после праздников, Кугельблиц возобновляется, Хорст и Джейк Пименто в Нью-Джёрзи ищут помещение под контору, Максин бы надо либо попытаться еще часок посопеть, либо идти на работу, но она знает, где ей следует быть, и как только все выметаются из дому, она заваривает двенадцать чашек кофе, садится перед своим экраном, логинится и направляется в ПодБытие.

Открытый исходник определенно кое-что поменял. Ядро нынче кишит умниками, яппами, туристами и мудаками, пишущими код под все, что, по их мнению, им надо, и внедряющими его, пока какой-нибудь другой псих не отыскивает его и не сносит. Максин заходит без ясного представления о том, что там найдет.

На экран, соответственно, прыгает пустыня, поправка, не просто пустыня. Пустая настолько же, насколько железнодорожные вокзалы и терминалы космопортов более невинных времен – перенаселены. Никаких тебе коммунальных удобств для среднего класса, помимо стрелок, позволяющих сканировать горизонт. Тут края для тех, кто умеет выживать. Движения не смазаны, каждый пиксел работает как надо, радиация сверху спускает с цепи цвета, слишком небезопасные для шестнадцатеричного кода, саундтрек – пустынный ветер на уровне земли. Через вот это вот ей нужно перебраться, лозой прощупывая пустыню, которая не просто пустыня, выискивая ссылки незримые и неопределенные.

Покамест не в отчаянии, она отправляется, меняя фокус и направление, по дюнам и вади глубокой чистоты, тонко тронутых минеральными оттенками, под скалами и гребнями, пустые пределы, на которых Омар Шариф продолжает не выезжать верхом из миража. Это должна быть всего-навсего очередная видеоигра для подростков-социопатов, вот только она не стрелялка, пока, во всяком случае, здесь нет никакого сюжета, никаких подробностей о пункте назначения, не почитаешь никакое руководство, нет чит-листа. Кому-нибудь достаются лишние жизни? Досталась ли кому-нибудь хоть эта?

Она медлит в тягостных мелизмах пустынного ветра. Допустим, тут все заточено под то, чтобы терять, не находить? Что она потеряла? Максин? Алло? Выразимся иначе, что она пытается потерять?

Виндуст, назад к Виндусту. С прутиком лозы через внеэкранную повседневность, не кликнула ли она в до-11-сентябревом прошлом как-то слишком точно на невидимый пиксел, что и привел ее к нему? Не сделал ли он того же и так оказался в ее жизни? Как кому-то из них реверсировать процесс?

Перескакивая с горизонтального на верхний обзор и обратно, она отыскивает способ варьировать промежуточный угол, чтобы, как археологу на рассвете, можно было увидеть этот пустынный ландшафт под очень плоским углом скоса, отчего она сумеет различить черты рельефа, иначе оставшиеся бы невидимыми. Тут оказываются благодатные источники ссылок, нужных ей, чтобы кликать дальше. Вскоре она оказывается в плавных монтажных переходах на ретрансляционные станции, в оазисы, очень редко навстречу попадается другой путник, оттуда, что лежит впереди, и сказать ему бывает очень мало чего, помимо загадочных намеков на какую-то ледяную реку без русла, на чьем дальнем берегу лежит город, выстроенный из редкого несокрушимого металла, серый и поблескивающий в самодостаточной своей таинственности, куда войти можно лишь после длительного обмена знаками и контрзнаками…

Впереди начинают выситься конструкции, в небе появляются птицы-падальщики. Время от времени, вдалеке, человеческие фигуры, в мантиях и капюшонах, недвижные, встрепанные ветром, выше, нежели предполагается в такой перспективе, стоят и наблюдают за Максин. Никаких попыток приблизиться или поздороваться. Впереди, за областью спекшейся грязи, что ныне высится вокруг, она ощущает присутствие. Небо меняется, прибавляет в насыщенности, гранича с Алисиным Голубым в МВГ[125], пейзаж приобретает причудливое сияние, движется на нее, набирает скорость, рвется ее объять.

Где тут в точности должна располагаться ее точка слета с катушек? Город, касба, чем бы оно ни было, проносится мимо, оставляя ее в ныне уже тьме третьего мира, освещенной лишь изолированными всплесками огня. Немного погодя, нащупывая путь в потемках, она попадает на нефть. Громадный фонтан, внезапный, сильный басами, черный на черном, с грохотом рвется вверх, из ниоткуда возникают изыскатели с генераторами и прожекторами, в чьем жестком сиянье верхушку столба даже не разглядеть. Мечта любого дикого нефтеразведчика, а для многих – смысл странствия. Максин офигевает, щелкает виртуальный снимок, но продолжает путь. Вскоре после выброс вспыхивает и остается видимым на много миль у нее за спиной.

Ночь, длительность которой нельзя выбрать в настройках. Ночная вахта, чья цель – превратить любого, кто в ней бродит, в слепого лозоходца по неведомому, считай, почти что потерявшегося в пустой стороне. Никогда не цепляй взглядом того, что можно увидеть.

На виртуальной заре Максин сталкивается не с кем иным, как Випом Упперосом – на гребне хребта пялится в пустыню. Она не уверена, что он ее узнал.

– Как Шэй и Бруно?

– По-моему, в Лос-Анджелесе. Я-то нет, я по-прежнему в Вегасе. Мы, похоже, больше не троица.

– Что случилось?

– Были в «МГМ-Гранде», я играл на автомате «Придурков», у меня как раз выпали три Лэрри, Мо и пирожок, поворачиваюсь радостью поделиться, а Шэй и Бруно нигде не видать. Забрал свой выигрыш, пошел искать везде, а их нет. Я всегда воображал, что вот они возьмут и сбегут, а я останусь в какой-нибудь неловкой ситуации на людях, прикованный к фонарному столбу или как-то. А тут я вот он, свободный, как любой нормальный гражданин, номер оплачен и кредита в казино в любом случае хватит еще на пару дней.

– Должно быть, не по себе.

– В тот момент меня по-прежнему слишком занимали только автоматы вообще-то. Когда понял, что детки больше не вернутся, я выиграл столько, что хватило подписать аренду двухкомнатной квартиры в Северном Лас-Вегасе. Остальное уже по инерции. – Ныне Вип – профессиональный игральный жокей, пока ему как-то удается опережать на долю процента, завсегдатай, известен всему городу, от ковровых заведений до круглосуточных магазов. Вместе с игроцкой жопой у него выработались соответствующие замашки. Обрел свое призвание.

– Нравится моя тачка? – махнув ниже по склону на «ситроен сахару», сделанную еще в шестидесятых, передний и задний двигатели, полный привод для пустынной местности, отрендерена с любовью к деталям, похожа на нормальную «2Си-Ви» за исключением запаски на капоте. – Их только 600 вообще произвели, реальную выиграл на парочке «рыболовных крючков», про которые никто не верил, что у меня есть. Сними на нее колоду, если хочешь, старшая карта. Если вдруг интересно, красота этого сайта, – оглядывая пустотный пустынный пейзаж, – в том, что это не Вегас. Никаких казино, честные ставки. Случайные числа тут строго легитимны.

– И мне так раньше говорили. Нынче – не очень уверена. А вот тебе лучше бы поосторожней – Вип? ты меня помнишь?

– Дорогуша, да я и последней сдачи не помню.

Максин находит ссылку, которая выводит ее в оазис, опоясывающий сад прямо из исламского рая, воды больше, чем вообще когда-либо протекало по всей той изломанной местности, из которой она пришла, пальмы, бассейны с барами в них же, вино и дым трубок, дыни и фиги, музыкальная дорожка упирает на хиджазовый лад. На сей раз вообще-то у нее подтвержденная засечка Омара Шарифа, в шатре, играет в бридж и сверкает своей убийственной улыбкой. И тут, безо всякого вступла:

– Привет, Максин. – Аватар Виндуста – версия его же, только моложе, пока-еще-не-растленный умник начального уровня, ярче, нежели заслуживает.

– Не ожидала тебя тут встретить, Ник.

Да ну? Не на это она разве надеялась? Что кто-нибудь, какая-нибудь всезнающая кибер-ента, кому всегда принадлежала ее онлайновая история, станет вести журнал всех ее кликов, всех движений курсора? Зная, чего она хочет, не успеет она захотеть?

– Ты нормально в О.К. вернулся? – Что, если звучит слишком уж как «где мои денежки», фигово.

– Не до конца. Теперь установлены запретные зоны. Вокруг моего дома, моей семьи. Я мало сплю. Похоже, меня спустили с крючка. Наконец-то спустили. Все потемнело, особенно в моей адресной книжке, даже те, кто без имен, одни номера.

– Ты теперь где, типа физически?

– В какой-то точке беспроводного доступа. «Старбакс», я думаю.

Он думает. Тут ей приходится неожиданно выдохнуть. Это чуть ли не первое им сказанное, чему она реально верит. Он, блядь, больше не знает, где он. Ее пробивает каким-то прозрачным лучом чувства, и она определит его лишь позже. Вот как давно в последний раз она ощущала жалость.

Внезапно она не уверена, кто сделал первый шаг, они снова посреди пустыни, перемещаются с большой скоростью, не вполне летят, потому что это бы значило, что она спит и видит сон, под месяцем, что светит ярче ему положенного, мимо выветренных скальных выступов, от которых Виндуст имеет склонность неожиданно увертываться и под чье прикрытие так же неистово нырять, как-то умудряясь тащить ее за собой.

– В нас кто-то стреляет?

– Пока нет, но следует допускать, что нас кто-то выслеживает, что бы мы ни делали, держит в оперативке. Решат, что видят закономерность наших поисков укрытия. Тогда мы застанем их врасплох и прятаться не станем…

– «Мы»? мне как бы нравится и за скалами прятаться. Это те же, кто в нас тогда стрелял из «АК»?

– Вот не надо со мной сентиментальничать.

– Отчего же? Мы такими б и могли быть. Любовниками в бегах.

– Ох, вот так заява. Твои дети, твой дом, твоя семья, твои бизнес и репутация – в обмен на дешевую обреченность для всех, кого не можешь спасти. Меня устраивает. – Аватар вперяется в нее, твердо, без угрызений, сплошь весь нарочитая показуха, это да, но кем бы «они» ни были, ей нужно верить, что они гораздо хуже всего, чем Виндуст потом стал, на них работая. Они отыскали его беззаботный дар мальчишеской жестокости и развили его, развернули и использовали, крохотными приращениями, пока однажды он не стал профессиональным садистом с работой серии ОН-1800[126] и без всяких сожалений. Ничто не могло его затронуть, и он думал, что будет так себе и дальше, во глубину своего пенсионного возраста. Чурбан. Мудло.

Она в ярости, она беспомощна.

– Что я могу…

– Ничего.

– Я знаю. Но…

– Не я пришел тебя искать. Ты на меня кликнула.

– Вот как.

Долгое молчание, будто он спорит с собой, и они наконец договариваются.

– Я буду на месте. Эрекцию гарантировать не могу.

– Ай. Тебе норм открывать кому-то душу?

– Я скорее думал о, типа, деньги принести?

– Посмотрю, сколько мне удастся украсть у детей.

37

Ввиду какого-то, скорее всего, связанного с 007 ментального блока насчет его ношения, она старается избегать «вальтера ППК» с лазером в рукоятке – полагается на замену ему, «беретту», которая, если б ручное огнестрельное оружие сознательно делало карьеру, могла бы считать, что ее повысили в должности. Но теперь идет, достает стремянку, роется в глубине чулана и вытаскивает «ППК». Он хотя бы не дамской модели, где рукоятка отделана розовым жемчугом. Проверяет батареи, ротирует лазер вкл-выкл. Нипочем не знаешь, когда девушке понадобится лазер.

Наружу в один из этих тягостно ветреных дней, небо над Нью-Джёрзи – бледный боевой флаг древней нации зимы, разделенный горизонтально, шестнадцатеричный чертополох сверху, сливочно-желтый снизу, на Бродуэй искать такси, которое в это время суток вероятнее будет возвращаться со смены в Лонг-Айленд-Сити и брать ездоков неохотно. Так и оказывается. К тому времени, как ей наконец удается одно стопарнуть, городские огни зажигаются, а тьма опускается.

У «конспиративного дома» она жмет на жужжалку, ждет, ждет, нет ответа, дверь на запоре, но в щели по периметру виден свет. Она присматривается к ситуации с замком и замечает, что задвинута лишь защелка, не засов. После многих лет экспериментов с различными карточками магазинов и кредитов, она нащупала идеальную комбинацию крепости и гибкости в пластиковых игровых картах, которые мальчишки все время приносят из «Зоны СПРС[127]». Вытащив теперь такую, кратко преклонив одно колено, она отначивает внутряк, не успев дать себе понять, хорошая ли это мысль.

Грызунья жизнь, быстрые тени мелькают у нее на пути. Эхом по лестничным колодцам, крикуны на других этажах, нечеловеческие шумы, которые она не способна опознать. Угловые тени густы, как тавот, в них не заглянешь, сколь бы яркой ни была у тебя лампочка. Коридоры освещены припадочно, а отопление, если оно тут есть, поступает лишь через избранные радиаторы, поэтому ей попадаются холодные лоскутья, намекая на присутствие злонамеренных призрачных сил, если верить ее знакомым экс-нью-эйджерам. В каком-то коридоре пожарная сигнализация с умирающей батарейкой повторяет свою пронзительную, унылую трель. Она вспоминает, как Виндуст говорил ей, что закат – это когда выходят собаки.

Дверь квартиры открыта. Она достает «ППК», бьет по лазеру, отщелкивает предохранитель, втискивается внутрь. Там собаки, три, четыре их окружили что-то, лежащее между здесь и кухней. Запах такой, что не надо быть собакой, чтоб учуять. Максин отскальзывает от двери, вдруг кому-то из них захочется поспешно удалиться. Пока ее голос достаточно тверд:

– Ладно, Тотошка, – ни с места!

Головы их подымаются, морды окрашены темнее, чем нужно. Она продвигается внутрь, вдоль стены. Объект не шевельнулся. Он объявляет о себе, центр внимания, хоть и мертв, все равно пытается справиться с сюжетом.

Одна собака выбегает за дверь, две, рыча, подбираются не подпустить Максин, одна стоит у трупа Виндуста и ждет, чтобы с нарушителем разобрались. Пристально глядя на Максин – не собачьим вообще-то взглядом, Шон, будь он здесь, точно бы подтвердил, – а лицом до лица.

– Не по Уэстминстеру ли я тебя помню, Лучшая в Категории?

Ближайшая собака – помесь ротвейлера плюс чего угодно, и маленькая красная точка переместилась в центр ее лба, ободряюще не трясясь, а прочно, как камень. Пристяжная собака медлит, словно бы посмотреть, что произойдет.

– Давай, – шепчет Максин, – ты же знаешь, что это, дружок, просверлит тебя прямо в третий глаз… давай же… нам не нужно, чтобы все было так… – Рычанье смолкает, собаки внимательно шагают к выходу, альфа в кухне наконец отступает от трупа и – он ей кивнул, что ли – уходит с ними. Они пережидают в коридоре.

Собаки нанесли некоторый урон, на который она старается не смотреть, а тут еще и вонь. Декламируя про себя стишок из давнего девичества:

Усоп, сказала няне-чках, Усоп, сказал костолом, Усоп, сказала дама С кра-ка-дилим кошельком…

Она спотыкается в туалет, лупит по вытяжке и под дребезг вентилятора падает на колени на холодную плитку. Содержимое лохани слегка, но безошибочно всплескивает вверх, словно стараясь пообщаться. Она блюет, охваченная виденьем всех вытяжных каналов из всех унылых контор и забытых транзитных пространств города, что впадают посредством гигантского коллектора в единую трубу и ревут что есть мочи неутихающим ветром анального газа, скверного запаха изо рта и разлагающейся плоти, выпускаясь, как ожидается, наружу где-то в Нью-Джёрзи… а меж тем в решетках над каждым из миллионов этих отверстий, в щелях и пазах продолжает вечно копиться жир, и пыль, подымаясь и опадая, там задерживается, скапливаясь за годы почернелым, побурелым, тайным мехом… безжалостный зеленовато-голубой свет, черно-белые цветочные обои, ее собственное шаткое отражение в зеркале… На рукаве ее куртки рвота, она пытается ее отмыть холодной водой, ничего не помогает.

Она вновь заходит к безмолвному жмуру в другой комнате. Из угла молча наблюдает Дама с Крокодильим Кошельком, глаза никак не бликуют, лишь изгиб улыбки слабо виден в тенях, кошелек на ремешке наброшен на плечо, содержимое его навеки неявлено, потому что всегда ведь просыпаешься до того, как увидишь, что внутри.

– Время впустую, – шепчет Дама, не без доброты.

Несмотря на что Максин на минутку задерживается обозреть бывшего Ника Виндуста. Он был мучитель, убийца многократный, хуй его бывал в ней, и в данный момент она не очень понимает, что именно чувствует, сосредоточиться можно лишь на заказных сапожках «чакка», при этом свете – испачканного бледно-бурого цвета. Что она тут делает? Какого благословенного хуя, примчавшись сюда, она думала сделать, чтобы все прекратилось?.. Эти бедные, глупые сапоги…

Она проводит быструю экскурсию по его карманам – бумажника нет, денег нет, ни сложенных, никаких, ни ключей, ни «Филофакса», ни сотового телефона, ни курева, ни спичек или зажигалок, ни медикаментов или оптики, просто собрание пустых карманов. Вот и говори теперь про выход подчистую. По крайней мере, он последователен. Никогда не ввязывался во все это за деньги. Неолиберальные проказы, должно быть, притягивали его как-то иначе, и теперь уже неведомо как. В конце у него остался, когда вплотную подступил иной мир, только его задок, а кураторы бросили его на чужую милость. Вся долгота эта, года, бремя.

Так с кем же она разговаривала, в том оазисе ПодБытия? Если Виндуст, судя по запаху, тогда был уже давно мертв, ей на выбор представляется пара проблематичных вариантов – либо он говорил с нею с той стороны, либо то был самозванец, и ссылку туда мог вставить кто угодно, не обязательно доброжелатель, шпионы, Гейбриэл Мроз… Какой-нибудь случайный двенадцатилетка из Калифорнии. Зачем здесь чему-то верить?

Звонит телефон. Она слегка дергается. Собаки подходят к дверям, любопытные. Снять трубку? Это вряд ли. После пяти звонков включается автоответчик на кухонном столе, громкость выкручена до максимума, поэтому входящего не избежать. Голос не из тех, что она узнаёт, высокий жесткий шепот.

– Мы знаем, что вы там. Трубку можно не снимать. Это просто напомнить, что сегодня школьный день, а вы нипочем не знаете, когда нужны вашим детям.

Ох, блядь. Ох, блядь.

На выходе она минует зеркало, машинально бросает взгляд, видит смазанную движущуюся фигуру, возможно, ее саму, вероятно, чью-то еще, снова Даму, всю в тени, только единственный блик с ее обручального кольца, чей цвет, если б можно было ощущать свет на вкус, что на миг, ей кажется, она умеет, пришлось бы назвать горьковатым.

Снаружи нигде никаких копов, ни такси, раннесредизимние потемки. Холодно, крепчает ветер. Свеченье населенных городских улиц слишком далеко. Она шагнула в иную ночь, вообще в другой город, из тех городков в стрелялках от первого лица, по которым можно ездить, похоже, целую вечность, но так и не выехать. Единственное видимое человечество – виртуальные статисты в отдалении, никто не предлагает никакую помощь, что ей нужна. Она шарит в сумке, отыскивает сотовый телефон и, конечно, так далеко от цивилизации никаких сигналов он не берет, а если б даже и мог, батарейки почти сели.

Может, телефонный звонок был лишь предупреждением, может, только и всего, может, с мальчишками ничего и не случилось. Может, это дурацкое допущение, которое ей больше нельзя делать. Вырва должна была забрать Отиса из школы, Зигги полагается быть с Найджелом на крав-маге, но что с того. Любое место ее дня, принимавшееся как данность, уже небезопасно, потому что все свелось к единственному вопросу, уберегутся ли Зигги и Отис от вреда? Кому в ее сети можно теперь доверять?

Может оказаться полезно, напоминает себе она, тут не паниковать. Она воображает, как схватывается не вполне соляным столбом, чем-то средним между ним и мемориальной статуей, железной и сухопарой, всем женщинам в Нью-Йорке, что, бывало, раздражали ее тем, как стояли у обочины, «ловя такси», хотя никаких такси не было видно на десять миль в любую сторону, – тем не менее они тянули руки к пустой улице и движению по ней, которого не было, не умоляюще, а странным манером, будто им так положено, тайным жестом, что приведет в действие оповещение всем таксистам: «Сука стоит на углу, руку вскинула! Ходу! Ходу!»

Однако тут и теперь, превращаясь в некую версию самой себя, которой не узнает, без лишних размышлений она видит, как ее собственная рука выплывает на ветер с реки и пытается из отсутствия надежды, из провала всех грез вызвать к жизни магический побег. Возможно, в тех женщинах она видела не право, на самом деле это акт веры, кто знает. Чем в Нью-Йорке становится даже шаг на улицу технически.

Снова в манхэттенской мясной местности делает она в итоге что – как-то минует затененные безлегавые поперечные улицы к Десятой авеню и курсом к северу находит изобилие освещенных буквенно-цифровых символов на веселеньких желтых крышах от поребрика-к-поребрику, путешествующих сквозь темнеющий час, как будто мостовая, что твоя черная река, сама течет вечно прочь от центра, и все такси, и грузовики, и машины пригородников могут переноситься ее поверхностью…

Хорста дома пока нет. Отис и Фиона в комнате у мальчишек, у них, как обычно, творческие разногласия. Зигги перед ящиком, как будто у него днем ничего особенного не происходило, смотрит «Скуби латинизируется!» (1990). Максин после быстрого визита в ванную на переформатирование, понимая, что лучше не начинать с сессии Вопр-Отв, заходит и садится с ним рядом, примерно когда кино прерывается на рекламу.

– Привет, мам. – Ей хочется объять его навсегда. Но она ему позволяет изложить сюжет. Лохматик, которому отчего-то доверили вести фургон, запутался и допустил несколько навигационных ошибок, отчего квинтет авантюристов высадился в итоге в Медельине, Колумбия, в то время – родном доме печально известного кокаинового картеля, где они случайно натыкаются на замысел изгоя-агента УБН заполучить контроль над всем картелем, делая вид, что он призрак – что ж еще – предательски убитого наркобарона. При помощи компании местных уличных беспризорников, однако, Скуби и его приятели нарушают этот план.

Вот на экран возвращается мультик, негодяя отдают под суд.

– А мне бы и сошло это с рук, – жалуется он, – если б не эта клятая медельюзга!

– Так, – невинно, насколько удается, – и как сегодня крав-мага?

– Знаешь, забавно, что ты спросила. Я теперь начинаю видеть смысл.

Сразу после занятия Найджел где-то снаружи искал няньку, а Эмма Левин обходила помещение, устанавливая периметр безопасности, и тут Зигги услышал писк из своего рюкзачка.

– О-ёй. Найдж. – Зигги выудил «Сайбико», проверил экран, начал тыкать в кнопки маленьким стилом. – Он в «Дуэйн Риде» за углом. Перед входом стоит фургон с какими-то жутиками внутри и мотор на холостом ходу.

– Эй, круто, карманная клава, можно, типа, с нее мыло отправлять?

– Она скорее типа интернет-пейджера. Думаете, париться из-за этого фургона не надо?

Как вдруг громадная вспышка света и хлопок шума.

– Harah![128] – буркнула Эмма, – растяжка.

Они выбежали в заднюю дверь и обнаружили крупного военизированного субъекта в закутке между домами – он моргал, шатался и матерился. Все пахло фейерверком.

– Вам чем-нибудь помочь? – Эмма, сделав быстрый шаг вправо и махнув Зигги влево. Посетитель повернулся туда, откуда она говорила, и, похоже, за чем-то потянулся. Эмму всю смазало действием. Павиан пролетел не очень далеко по воздуху, но стал настолько дезорганизован к тому мигу, когда влепился, что у нее ушло лишь несколько экономных жестов, с Зигги на страховке, на то, чтобы от него избавиться.

– Не только любитель, но и дурак. Он не знает, с кем связался?

– Вы просто обалдеть, мисс Левин.

– Конечно, только я имела в виду тебя. Ты в моем подразделении, Зиг, с нами лучше никому не путаться, он до этого даже не дошел?

Она обыскивает нарушителя и находит «глок» с магазином больше обычного. Взгляд у Зигги уплывает вдаль, словно обращен на что-то внутри.

– Хмм… может, не шпак, однако не очень профессионал, что еще нам тут остается, интересно.

– Частный подрядчик?

– Так и думала.

– Вы все-таки спящий крот.

Жим плечьми.

– Я на вызове 24/7. Когда нужна, я тут. Похоже, я нужна. Давай-ка я тут еще одну светошумовую поставлю, потом проверим в подвале, найдем тележку, выкатим этого идиота куда-нибудь, где его смогут забрать его дружки из фургона.

Они прокатили бессознательного наемника чуть дальше по кварталу и вывалили на обочине у сломанного буфета из ДСП, разбухшего и перекосившегося от дождей. Обсудили, не стоит ли набрать 911, прикинули, что не повредит.

– Ну и все. Найджел типично разозлился, что ему ничего не досталось.

– И… все это ты видел в «Могучих рейнджерах» или еще где, – Максин с надеждой.

– Про такое врать – дурная карма… мам? Ты нормально?

– Ох, Зиггурат… я просто рада, что с тобой ничего не случилось. Так тобой горжусь, как ты там держался… Мисс Левин, должно быть, тоже. ОК, если я ей позже позвоню?

– Говорю тебе, она подтвердит.

– Просто сказать спасибо, Зигги.

Отис и Фиона вырываются из дверей спальни.

– Ссушай меня, Фи, хватит уже про пожизненное, сама пожалеешь.

– Это всего лишь стандартный текст, Сатдживан говорит, я могу выйти, когда захочу.

– И ты ему веришь? Он же вербовщик.

– Вот теперь ты себя ведешь как ревнивый бойфренд.

– Очень по-взрослому, Фиона.

В квартиру, моргая, заходит Хорст, смотрит на Максин.

– Оставьте нас с мамой вдвоем на минутку, парни, – поднимает одно ее запястье, мягко направляет к спальне.

– Со мной все в порядке, – Максин, избегая зрительного контакта.

– Тебя всю трясет, ты белее Гренича, Коннектикут, в четверг. Волноваться не о чем, дорогая. Я поговорил с тренером Зига, стандартный нью-йоркский урод, крав-мага и предназначена с такими разбираться. – Она знает, во что это честное так-и-не-поумневшее лицо может видоизменяться, знает, что ей лучше избегать зрительного контакта, если не хочется раскваситься под чем бы оно там ни было, назови хоть муками совести, успокаивается на том, чтоб кивнуть, сдержанно, жалко. Пусть у Хорста будет сюжет про стандартного урода. В этом городе тысяча того, чего можно бояться, может, и две тысячи, а также масса всего остального, о чем он вообще вряд ли узнает. Все умышленные молчания, все эти годы, ревизорско-мошеннические неверности без ебли, плюс неожиданно какая-то реальная ебля, и вот другой партнер – покойник. Даже вопрос не стоит о какой-то импровизации вокруг того, что сегодня случилось, перво-наперво Хорст скажет, этот мертвый парень, ты с ним встречалась? и она вся вспыхнет, ты не соображаешь, о чем говоришь, потом он станет винить ее за то, что подвергла мальчишек опасности, потом она давай так, а ты где был, когда нужно их защищать, и так, блядь, все дальше и дальше, да и все опять вернется к прежней старине. Поэтому лучше всего тут заткнуться, Максин, еще раз, просто взять и заткнуться.

Назавтра звонит Эмма Левин с известием об анонимном цветочном букете с перебором роз, доставленном ей в студию, с запиской на иврите в том смысле, что все будет хорошо.

– Может, мол-чел?

– Нафтали известно о существовании цветов, он их видел в лавке на углу, но он до сих пор думает, что это едят.

– Так может?..

– Может. Тогда, опять же, никто нам не платит за то, чтоб мы были Шёрли Темпл. Подождем и поглядим.

Все равно, возможно, хотя бы не слишком уж плохой знак? Меж тем раз Ави и Брук только что переехали в кооператив возле Риверсайда за расчетную цену, чья непристойность сопоставима с жалованьем Ави у «хэшеварзов», у Максин теперь есть полублаговидный предлог ненадолго сгрузить мальчишек родителям, чье здание оснащено чуть ли не лучшими средствами безопасности, какие сыщутся в столице нации. Хорст на это соглашается рьяно, в немалой степени потому, что заново открывает свою квази-бывшую жену как предмет похоти.

– Не могу этого объяснить…

– Хорошо, не объясняй.

– Это как адюльтер, только иначе.

Мистер Элегантный. Максин догадывается, что это таинственно не без связи с теми флюидами распутницы, что она испускает, нравится это или нет, плюс Хорст безумно подозревает каждого мужчину, призрака или что не, подходящего к ней на жопоцапную дистанцию, а поскольку ее собственный уровень извращенности не требует большой подстройки, чтоб она себя чувствовала польщенной, Максин позволяет ему думать то, что он станет думать, и посему ситуация со стояком не страдает.

Более того, однажды как гром средь ясного неба Хорст протягивает ей ключи от «импалы».

– Зачем это мне?

– На всякий случай.

– Чего случай.

– Ничего конкретного, просто чувство.

– Просто что, Хорст? – Она вглядывается. Выглядит вполне обычно. – Тебе с этим будет норм? При твоей нетерпимости ко вмятинам?

– О, стоимость кузовных работ, тебе, конечно, придется брать это на себя.

Что не означает, будто он все время пасется дома. Однажды вечером они с его неизменным спутником Джейком Пименто, который съехал с Бэттери-Парка на Мёрри-Хилл, устраивают всенощный загул с ватагой венчурных капиталистов из-за моря, новозаинтересованных в редких землях, которые Хорст посредством СЧВ определил как следующий горячий товар, и Максин решает заночевать у родителей с мальчишками.

Падает она рано, однако все время просыпается. Фрагменты снов, закольцованные, с которых невозможно съехать. Она смотрит в зеркало, за нею появляется лицо, ее собственное, но исполненное злых намерений. Всю ночь эти виньетки всякий раз неустанно отправляют ее в вибрирующую пустоту сердца. В некой точке, хватит. Бормоча, она выкатывается из-под влажных простыней. Вверх и вниз по верхнему Бродуэю кто-то рассекает на машине, чей рожок играет первые восемь тактов темы Нино Рота из «Крестного отца». Снова и снова. Такое бывает раз в год, и сегодня, очевидно, та самая ночь.

Максин принимается рыскать по квартире. Мальчишки сложены штабелем на двухэтажной кровати, дверь приоткрыта, ей нравится думать – ради нее, зная, что настанет такой день, когда она будет заперта и придется стучаться. Кабинет Эрни, который он делит со стиралкой и сушилкой, антикварный «Яблочный» монитор с ЭЛТ[129] на столе, оставленный включенным, в столовой музей Элейн с лампочками-долгожителями этой квартиры, каждая в своем выставочном пенопластовом патроне, подписана датами ввинчивания и перегорания. Лампочки «Сильвания» определенной эпохи, похоже, держались дольше всех.

Из телевизионной комнаты доносится какая-то музыка. Моцарт. У ящика, на этих отчаянных отрезках раннеутренних программ, она отыскивает Эрни, лицо его преображено свечением древнего «Тринитрона», смотрит малоизвестную, фактически никогда не бывшую в прокате версию «Дона Джованни» Братьев Маркс, с Ворчо в заглавной роли. Она входит босиком и на цыпочках, садится рядом с отцом на тахту. Там у него огромный пластиковый тазик попкорна, слишком крупный даже на двоих, который Эрни чуть погодя подталкивает к ней. На речитативе он ее просвещает.

– Коммендаторе они вырезали, поэтому нет ни Донны Анны, ни Дона Оттавио, и вот так, без убийства, это комедия. – Лепорелло исполняется как Чико, так и Арфо, один на репликах, другой на зрительных гэгах, Чико оттарабанивает «Арию-список», к примеру, пока Арфо бегает вокруг за Донной Эльвирой (Маргарет Дюмон в роли, для которой ее родили), щиплется, мацает и дудит в велосипедный рожок, а также впоследствии подбирает на арфе аккомпанемент к «Deh, vieni alla finestra»[130]. Мазетто – студийный баритон, который не Нелсон Эдди, Церлина – очень юная, переозвученная и более-чем-презентабельная Беатрис Пирсон, позднее сыгравшая другую инженю с фатальной предрасположенностью к мерзавцам, против Джона Гарфилда в «Силе зла» (1948).

Когда опера заканчивается, Эрни жмет на кнопку заглушки звука и разводит руками вместе с полужомом плечьми, как бас, вышедший на поклон.

– И как? Я впервые вижу, что ты высидела оперу.

– Не знаю, пап, должно быть, дело в обществе.

– Мальчишкам я ее тоже записал, это, похоже, будет по их части.

– Культурный обмен, я заметила, они тебя нынче убеждают играть в «Стальную броню».

– Лучше того мусора в телевизоре, на который вы с Брук пялились, когда я вас заставал.

– Ну, ты этих легавых шоу терпеть не мог. Если ловил нас, все выключал и оставлял без увольнительных.

– А они, типа, чем-то лучше стали? Куда девались частные сыщики, симпатичные преступники? потерялись во всей этой постшестидесятнической пропаганде, в бесконечном судебном преследовании и принудительном правоприменении, болонь болонь болонь. И с чего б нам не хотеть уберечь вас, девочек, от такого, предохранить ваш чувствительный разум? Смотри, сколько хорошего получилось. Твоя сестра – ликудник, ты гоняешься за бедными шмуками, которые лишь стараются за квартиру платить.

– Может, тогда телевидение и промывало мозги, но сегодня такого случиться не может. Интернет никто не контролирует.

– Ты серьезно? Тогда верь, пока еще можешь, Солнышко. Знаешь, откуда он взялся, этот твой онлайновый рай? Все еще в холодную войну началось, когда в мозговых центрах было полно гениев, которые разрабатывали ядерные сценарии. Атташе-кейсы и роговые оправы, по всему виду ученое здравомыслие, каждый день приходят на работу воображать способы, которыми закончится свет. У твоего интернета, тогда Министерство обороны его называло ДАРПАнетом[131], реальная первоначальная цель была – обеспечить выживание командования и управления США после ядерного обмена с Советами.

– Чего.

– Ну да, мысль была разместить достаточно узлов, чтобы, какой бы ни вышибло, они всегда б могли пересобрать некую сеть, связав между собой то, что осталось.

Здесь, в столице бессонницы, до рассвета еще не один час, и вот к чему может принести дрейфом невинные беседы отца с дочерью. Под этими окнами они слышат беззаконный звуковой пейзаж полночной улицы, ломка, вопли, транспортные выхлопы, нью-йоркский хохот, слишком громкий, слишком тривиальный, жмут на тормоза перед каким-нибудь выворачивающим наизнанку бздямом слишком запоздало. Когда Максин была маленькой, она считала этот еженощный гомон бедой, но слишком далекой и потому неважной, как сирены. Теперь же он всегда слишком близко, входит в сделку.

– А ты этими штуками в холодную войну вообще занимался, пап?

– По мне? Слишком техника. Но толпа из Бронксской Научной, с которой я тусил… Чокнутый Ейл Якобин, хороший пацан, мы с ним в центр, бывало, ездили, мелочишки себе сшибали, играя в пинг-понг. Поступил потом в МИТ[132], на работу устроился в Корпорацию РЭНД[133], переехал в Калифорнию, мы потеряли связь.

– Может, он и не работал в департаменте по взрыву-всего-мира.

– Я знаю, я критикан, подай на меня в суд. Там надо было быть, детка. Все теперь думают, что годы Айзенхауэра были такие изысканные, и миленькие, и скучные, но у всего тогда была цена, сразу под низом – чистый ужас. Полночь навеки. Если хоть на минуточку остановился задуматься, вот оно сразу, так легко во все это провалиться. Некоторые и проваливались. Кто-то сходил с ума, кто-то даже себя жизни лишал.

– Пап.

– Н-да, и это они твой интернет изобрели, это волшебное удобство, что нынче проникает, как вонь, сквозь мельчайшие детали нашей жизни, покупки, работу по дому, домашние задания, налоги, поглощая нашу энергию, сжирая наше драгоценное время. И никакой невинности нет. Нигде. Никогда не было. Зачали его во грехе, худшем из возможных. А пока рос, он никогда не переставал нести в своем сердце пронизывающе-холодную жажду смерти для всей планеты, и не думай, будто что-то изменилось, детка.

Максин берется шарить среди полувзорванных ядрышек, не осталось ли попкорна.

– Но история продолжается, как тебе всегда нравилось напоминать нам. Холодная война закончилась, верно? Интернет развивался и дальше, прочь от военных, к гражданским – сейчас это чаты, Повсеместно Протянутая Паутина, онлайновый шопинг, худшее, что о нем скажешь, – может, слишком коммерциализировался. А смотри, сколько возможностей он дает миллиардам людей, перспективы, свобода.

Эрни начинает сёрф по каналам, словно бы в досаде.

– Зови свободой, но основа-то – контроль. Все соединены вместе, никому невозможно потеряться, теперь уже никогда. Сделай следующий шаг, подсоедини его к сотовым телефонам, и у тебя тотальная сеть слежки, никуда от нее не деться. Помнишь комиксы в «Ежедневных вестях»? Наручное радио Дика Трейси? Такое будет повсюду, все лохи станут умолять, чтоб дали поносить, наручники будущего. Зашибись. Как раз об этом и мечтают в Пентагоне, всемирное военное положение.

– Так вот откуда у меня эта паранойя.

– У детей своих спроси. Посмотри на «Стальную броню» – кого похищают террористы? Кого пытается спасти Змей? Главу ДАРПА. Сама подумай, а?

– Пап.

– Не веришь нам, спроси у своих друзей из ФБР, знаешь, у тех добрых полисменов с их базой данных НЦКИ?[134] Пятьдесят, сто миллионов досье? Они подтвердят, я уверен.

Она понимает это как приглашение – это, очевидно, оно и есть.

– Послушай, пап. Мне надо тебе рассказать… – И все наружу. Неумолимый вакуум отбытия Виндуста. Отредактированный с учетом дедовских тревог, ессессно, как без упоминания и эпизода Зигги на крав-маге.

Эрни выслушивает ее:

– Видел что-то в газете. Загадочная смерть, его там описывали как эксперта мозгового центра.

– Еще бы. Киллер, там про это говорилось? Наемный убийца?

– Не-а. Но, я полагаю, раз ФБР, ЦРУ, тут наемный убийца бы не исключался.

– Пап, сообщество мелкого жулья, с которым мне приходится работать, у нас там свой кодекс лузеров, вроде верности, уважения, не стучи, покуда не придется. А эта банда, они выходят продавать друг друга еще до завтрака, Виндуст доживал заемный срок.

– Считаешь, его свои прикончили? Я бы решил – месть, все эти серьезные обозлившиеся третьемирники, которых парняга, должно быть, насобирал себе по пути.

– Ты его видел еще до меня, ты мне его карточку передал, мог бы и сказать что-нибудь.

– Больше того, что я и так говорил? Когда ты была маленькой, я всегда старался, как мог, удерживать тебя от этого всеобщего безмозглого обожания копов, но с какой-то отметки начиная ты сама свои ошибки делаешь. – Затем, осторожно, каким она его раньше не видела: – Макселе, ты не?..

Глядя больше себе в колени, чем на отца, она делает вид, будто объясняет:

– Все эти мелкотравчатые мошенники, я никогда никому никакого спуску не давала, но вот первый же военный преступник большой лиги, с которым столкнулась, – и я пресмыкаюсь перед звездой, он мучает и убивает людей, ему это сходит с рук, а мне это претит, шокирует меня? нет, я думаю, он может исправиться. Он еще может повернуть назад, не бывает таких плохих людей, должна же у него быть совесть, еще есть время, он сможет все наверстать, вот только теперь уже не может…

– Ш. Шш. Все хорошо, детонька, – застенчиво тянясь к ее лицу. Нет, с крюка ее это не снимает, она знает, что была не вполне честна, надеясь, будто Эрни, либо для самозащиты, либо из истинной невинности, взломать которую она не в силах себя вынудить, лишь примет все это буквально. Что он и делает. – Ты всегда такая была. Я все ждал, когда ты это бросишь, отпустишь, станешь такой же холодной, как все мы, а сам только и молился, чтобы этого с тобой не произошло. Возвращалась, бывало, из школы, с уроков истории, какой-нибудь новый кошмар, индейцы, Холокост, преступления, к которым я закалил свое сердце много лет назад, преподавал их, но уже не настолько их чувствовал, а ты так сердилась, тебя так яростно это ранило, ручки в кулачки сжаты, ну как можно творить такое, как они потом с собой могут жить? Что я должен был говорить? Выдавали тебе салфетки и успокаивали, это взрослые, некоторые себя так ведут, тебе не нужно быть такой, как они, ты можешь быть лучше. Что тут еще придумаешь, убого это, но знаешь что, я так никогда и не выяснил, что в таких случаях надо было говорить. Считаешь, я этим очень доволен?

– Мальчишки у меня теперь то же самое спрашивают, я не хочу, чтоб они стали своими одноклассниками, циничной маленькой мразью, хорошо умеющей только пререкаться, – но что будет, если Зигги и Отису станет слишком уж не все равно, пап, этот мир, он же тогда их растопчет, ему раз плюнуть.

– Другого выхода нет, доверяй им, доверяй себе, и то же самое с Хорстом, который, похоже, снова у нас в кадре…

– Вообще-то уже какое-то время. А может, из него и не выходил.

– Ну а что до того другого парня, лучше пусть кто-то другой занимается цветами, панегириками. Как всегда грит Джо Хилл, не скорбите, организуйтесь. И вот тебе совет по части моды от твоего стильного старика: носи что-нибудь цветное, сторонись слишком черного.

38

И вот наутро у Шона, конечно, вот где она позволяет себе дезорганизоваться в тряпки, не с родителями или мужем, или дорогой подружайкой Хайди, нет – перед каким-то идиотом-сёрфа́нтом, для кого худшее представление о незадавшемся дне – волны в фут высотой.

– Так ты… у тебя к этому парню и впрямь чувства?

– Чувства к кому-то, – калифорнийская абракадабра, переведи, пожалуйста, нет, постой, не надо. – Шон? ОК, ты был прав, а я – нет, знаешь чего, иди-ка ты нахуй, сколько я тебе еще должна, нам надо расплатиться, потому что я никогда больше сюда не приду.

– Наша первая размолвка.

– Последняя. – Она почему-то не движется с места.

– Макси, пора. Я достигаю этой точки со всеми. Тебе сейчас надо иметься с Мудростью.

– Здорово, я тут у стоматолога.

Шон затемняет жалюзи, ставит пленку марокканской трансовой музыки, зажигает благовонную палочку.

– Готова?

– Нет. Шон…

– Вот она – Мудрость. Готовься к приему. – Вопреки себе она остается на своем коврике для медитаций. Глубоко дыша, Шон объявляет: – «Есть то, что есть, есть… есть то, что есть». – Дав снизойти молчанью, длительному, но, может, не настолько глубокому, как вдохи, что он делает. – Поняла?

– Шон…

– Вот она – Мудрость, повтори мне.

Подчеркнуто вздохнув, она подчиняется, добавив:

– В зависимости, конечно, от определения, какое есть у «есть».

Ну да, что-то несколько иное. Какой вообще была альтернатива? Затребованная мелочной повседневностью, делая вид, будто жизнь Вернулась К Норме, закутавшись и дрожа от зимы непредвиденности в каком-то протертом одеяле издержек первого квартала, школьных комитетов, нестыковок в счетах за кабель, буднего подергивания от подоночных фантазий, для которых «мошенничество» – термин часто слишком элегантный, соседей сверху, которым заделка швов ванны совершенно чужда как понятие, симптомов верхне-дыхательных и нижне-кишечных, и все это – в затейливой убежденности, что перемена всегда будет достаточно постепенной и с ней можно справиться – страховкой, средствами защиты, здоровыми диетами и регулярной физнагрузкой, и что зло никогда не налетает, ревя, с небес и не взрывает ничьих громоздящихся заблуждений касаемо собственной исключительности…

С каждым днем, видит она, который Зигги и Отис невредимо переживают, прибавляется тысячная пункта к ее уровню уверенности, что, быть может, никто на них вообще-то и не охотится, может, никто не обвиняет ее в том, что совершил Виндуст, может, вероятный убийца Лестера Трюхса, Гейбриэл Мроз, не проецирует злую энергию в самую сердцевину ее семьи посредством Ави Дешлера, который все больше и больше напоминает того пацана в подростковом ужастике, как выясняется – одержимого.

– Не-е, – Брук блаженно, – он, вероятно, экспериментирует. Может, у него что-то готическое. – Странное дело, Максин нынче самонаводится на свою сестру, понимая, что из всех признаков и симптомов городской патологии Брук исторически – ее лучший индикатор, ее токсический датчик высокой чувствительности, и теперь ее интригует наблюдение, что в манеру себя вести у Брук в последнее время вкрадывается некая странная антикветчевость, некая готовность отказаться от старых своих маний касаемо людей и покупок, какое-то… свечение? Аахх! Нет, не может быть. Или может?

– Ладно, выкладывай, когда срок?

– Хмм? «Что мне делать»? Ты в смысле, типа, весь день или… О. О, Макси-Такси, ты уже сообразила, что ли? Я Ави только вчера вечером сказала.

– Сестринство сверхчувственно, смотри больше ужастиков, будешь образованной. Как Ави отнесся?

– Обалденно?

Сам Ави так бы не сказал. У него теперь завелась еженедельная привычка проскальзывать в грузовые ворота за углом и мимо Дейтонова неодобрительного пригляда, рассказывать Максин свои печальные истории про «хэшеварзов», как будто у нее в распоряжении целый арсенал супернавыков.

Его рабочее место превратилось в крысиное гнездо имперского строительства, защиты своих полян, карьеризма, ножей в спину, предательства и стукачества. То, что раньше Ави воображал простой паранойей насчет конкуренции, теперь фактически системно, а внутри врагов больше, чем снаружи. Он ловит себя на том, что и впрямь произносит слово «племенной». А кроме того:

– Не против, если я на минутку воспользуюсь твоим туалетом?

Что у Ави стало Часто Задаваемым Вопросом. Плюс красные глаза, полуприкрытые веками, сопливый нос, дурошлепский и разрозненный базар, звоночки еще как звенят. Однажды Максин дает ему короткую фору, затем следует за ним по коридору и в туалет, где обнаруживает своего зятя с соплом компьютерной продувалки в носу, злоупотребляет аэрозолем.

– Ави, ну ты даешь.

– Это же воздух в банке, безвредно.

– Этикетку прочти. На какой-нибудь планете, где атмосфера – фторэтан, может, и «воздух». А меж тем тут, на земле, неплохо бы помнить, что ты станешь патёрфамильныйхез, еще и сообразить не успеешь.

– Спасибо. Мне тотальная эйфория полагается, да? Так вот, представь: ее нету, у меня тревога, я знаю, что надо найти другую работу, Мроз меня держит за яйца, как мне выплачивать ипотеку, кормить семью, без зарплаты?

– Мрозу небезразлично одно, – как обычно, ну-будет-будет, – чужие лапы на бубне компании, а на втором месте где-то вдали – неразглашение. Если сможешь его убедить, что не представляешь угрозы ни там, ни там, он сам пойдет и подберет тебе идеальную работу мечты.

Но от ПодБытия ей никак не отлипнуть. С тех пор, как открыли исходники и пригласили туда полпланеты, причем ни один не тот, за кого себя выдает, приобрели комплект опционных меню размерами с Налоговый кодекс, по сайту может бродить кто угодно, толпы праздношатающихся туристов, любопытствующих фараонов, конец той подпаучьей жизни, какую мы знали, ром-хакеры, самогонщики, еретики-ролевики, постоянно зачеркивают и переписывают, вводят запреты, осуждают, заново определяют всевозрастающий реестр вкладов в графику, инструкции, шифрование, выход… слово вылетело, и, похоже, они много лет его ждали, таков, что называется, неудовлетворенный спрос. Максин вполне способна раствориться в толпах, незримая и без напряжения. Не вполне пристрастилась, хотя однажды ей случается на секунду вернуться в мясную местность, она смотрит на часы на стене, решает арифметическую задачку, соображает, что не может отчитаться за три с половиной часа. К счастью, рядом никого, только у себя она может спросить, чего она там ищет, потому что ответ столь бездарно очевиден.

Да, она осознает, что ПодБытие не занимается воскрешениями, спасибо, что заметили. Но что-то странное происходит с досье Виндуста, тем, что она скопировала себе в компьютер вскоре после того, как Марвин ей доставил его на флешке. Она урывала мгновения заглядывать туда, не, в последнее время, без позывов колоноректального страха, потому что всякий раз, когда она с ним нынче сверяется, к нему добавляется новый материал. Как будто – раз плюнуть с учетом ее брандмауэров, устаревших на много поколений, – кто-то к ней вламывается, когда только их душа пожелает.

«Рассмотрим недавно разработанную теорию, – к примеру, – что объект, не будучи двойным агентом в классическом смысле, мог преследовать хорошо определенные личные цели. Согласно досье, с которых недавно снят гриф, все могло начаться еще в 1983 году, когда объект якобы содействовал побегу лица гватемальской национальности, интересующего Archivo[135] как подрывной элемент, на котором объект в то время был женат». И тому подобные обновления, все странно безнегативны, когда не прямые восхваления. Кому такое вот предназначено? Только Максин? кому польза знать, что двадцать лет назад Виндуст по-прежнему был способен на доброе дело, спасая свою тогдашнюю жену Сьомару от фашистских убийц, на которых, говоря технически, сам работал?

Первым подозреваемым автором тут будет сам Виндуст, который старается хорошо выглядеть, только это ж безумие, потому что Виндуст мертв. Либо это ловкачи с Кольцевой на маневрах, либо интернет стал медиумом для связи между мирами. Максин начинает подмечать экранные присутствия, про которые знает, что она должна уметь их поименовать, смутные, эфемерные, всякое убывает вдаль до единственного анонимного пиксела. Может, и нет. Гораздо вероятнее, что Виндуст остается неосвещенным, до ужаса где-то не здесь.

Хотя создатели уверяют, что Метафизикой не Занимаются, эта опция в ПодБытии остается открытой, вместе с более мирскими объяснениями – поэтому когда неожиданно сталкивается с Лестером Трюхсом, она отнюдь не допускает, что перед нею самозванец с собственной повесткой дня, выдающий себя за Лестера, или же бот, запрограммированный репликами на все случаи, и не видит вреда в том, чтобы отнестись к нему как к отлетевшей душе.

Чтоб только разобраться с этим раз и навсегда:

– О! Лестер. Кто сделал дело?

– Интересно. Обычно большинству перво-наперво хочется знать, каково быть мертвым.

– Ладно, каково…

– Ха, ха, вопрос был с подковыркой, я не мертвый, я беженец от своей жизни. Что ж до того, кто: мне полагается это знать? Я по телефону договорился скинуть под бассейном «Дезэрета» в полночь кубик налички в пленке как первый платеж Мрозу, а потом и сообразить не успел, как сам уже брожу тут, засунув свой призрачный палец себе в метафизическую жопу.

– Игорь Дашков говорил, ты упоминал, что попробуешь поискать какого-то прибежища в ПодБытии. Я сейчас с ним на самом деле разговариваю, с Игорем? Миша, Гриша?

– Не думаю, я слишком часто употребляю слово «сам».

– Ладно, ладно. Допустим, там до сих пор где-то есть край. А за ним пустота. Если ты там побывал…

– Извини. Тут обычный скрэмблер из отдела экспедиции, не забыл? Тебе надо пророчество, легко, это я могу, но все оно будет херней.

– А как насчет хотя бы дать мне вытащить тебя обратно. Кем бы ты ни был.

– Что. Обратно на поверхность?

– Поближе в любом случае.

– Зачем?

– Не знаю. – Она и не знает. – Если это и впрямь ты, Лестер, мне бы очень не хотелось думать, что ты здесь внизу потерялся.

– Смысл как раз в том, чтобы потеряться здесь внизу. Погляди хорошенько на поверхность Сети как-нибудь, скажи мне, что зрелище не жалкое. Огромную же ты мне услугу окажешь, Максин.

А тут уж запросто будто выходные со встречей выпускников. Она и сообразить не успевает, здесь оказываются не кто иные, как ее собственные Зигги и Отис. Выбирать можно хоть всю расширяющуюся вселенную, но среди глобальных потоков мальчишки как-то отыскали графические файлы с той версией ГНЙ, что существовала до 11 сентября 2001 года, до унылых заявлений мисс Чун о реальном и понарошечном, и она теперь переформатирована как личный город Зиготисополь, отрендеренный в благожелательно осветленной палитре, позаимствованной у олдскульных четырехкрасочных процессов вроде тех, что можно найти на разноцветных фотооткрытках минувших дней. Кто-то где-то на свете, наслаждаясь этой таинственной поблажкой от времени, что производит почти весь контент интернета, сидел и терпеливо кодировал, сводя вместе эти машины и улицы, этот город, которого и быть не может. Старый Планетарий Хейдена, гостиница «Коммодор» до Трампа, кафетерии верхнего Бродуэя, которых не существует уже много лет, шведские столы и бары, предлагающие бесплатные ланчи, где завсегдатаи тусуются у дверей на кухню, чтобы первыми ухватить то, что вносят, градолетние кинотеатры с вывесками синим выделительным шрифтом, окруженными инеем и сосульками, сулящими «ВНУТРИ ПРОХЛАДНО», «Мэдисон-сквер-гарден» по-прежнему на углу Пятидесятой и Восьмой авеню, а «Джек Демпси» по-прежнему через дорогу, и на старой Таймс-сквер, еще до шлюх, до наркотиков, игровые галереи вроде «Очарования», китайские бильярды ныне до того классичные, что их себе могут позволить только сильно переплаченные яппы, а еще кабинки звукозаписи, куда можно набиться полудюжиной, поджемовать внутри и закатать ацетатку последнего сингла Эдди Фишера. На улицах ретро-машинерия, хоть и неопределенная в смысле года и марки, обильна и неизменно перемещается. Эрни и Элейн, как вероятные источники всего этого, будут визжать от узнавания.

Она видит мальчишек, но они ее не заметили. Никаких паролей, но Максин все равно в сомненье, логиниться ли ей без приглашения, это же их город, в конце концов. У них здесь другие приоритеты, городские пейзажи ПодБытия Максин неотчетливо разломаны, там безразличье, надругательство и не убирают собачье дерьмо, и ей не хочется нанести с собой на подметках такого больше, чем придется, в их более милостивый город, с его старомодными красителями, его кислотно-зеленым кустарником и индиговыми мостовыми, с чрезмерно детализированными транспортными потоками. Зигги забросил руку брату на плечо, а Отис глядит на него снизу вверх с несомненным обожанием. Они прогуливаются по этому пока-еще-не-испорченному экранному пейзажу, в нем уже дома, их не заботят безопасность, спасение, судьба…

Не обращайте на меня внимания, парни, я тут просто поныкаюсь на гостевой странице. Она делает себе заметку не забыть подойти к этой теме, осторожно, мягко, когда все они вернутся в мясную местность, соево-добавочную, какова она там сейчас. Потому что вообще-то начала происходить вот эта странная штука. Ей все труднее, оказывается, отличать «реальный» ГНЙ от его переводов вроде Зиготисополя… словно бы все время попадается в вихрь, что с каждым разом уносит ее все дальше в виртуальный мир. Это наверняка не предусмотрено первоначальным бизнес-планом, но теперь возникает вероятность того, что ПодБытие вот-вот переполнится и вытечет в этот опасный залив между экраном и лицом.

Из пепла и окисления этой постмагической зимы малютками-гумбами начинают выскакивать элементы, противоречащие фактам. Одним ветреным утром Максин идет по Бродуэю, и тут возникает пластиковая крышка от девятидюймового алюминиевого контейнера для еды навынос, катится вдоль квартала по ветру, на своем краю, на краешке тонком, как предрассветный сон, все пытается упасть, но ток воздуха или что-то – если не какой-нибудь нёрд за клавой – вертикально удерживает ее невозможное расстояние, полквартала, квартал, ждет на светофоре, затем еще полквартала, пока наконец не скатывается с поребрика под колеса выезжающего грузовика и там ее не расплющивает. Реал? Компьютерная анимация?

В тот же день, после ланча в хумусной, где не всегда возможно исключить наличие психоделических токсинов в табули, ей случается миновать местное заведение «Дяди Шалого», а тут сам эпоним собственной персоной, из-за угла с обычным своим фургоном доставки, лупит его в борт и орет:

– Пошел! Пошел! – Максин тормозит впериться на один мырг дольше, чем нужно, и Шалый ее засекает: – Макси! Вот какого человека я хотел увидеть!

– Нет, Шал, я не он, вот правда.

– На. Это тебе. В знак признательности. – Протягивая небольшую шкатулку с крышкой на петлях, а внутри, похоже, кольцо.

– Что это, он делает мне предложение?

– Только что от сдельщика, с иголочки. Китай. Даже не знаю, какую цену на него поставить.

– Потому что…

– Это кольцо-невидимка.

– Эмм, Шал…

– Я серьезно, хочу, чтоб у тебя такое было, бери, примерь.

– И… оно сделает меня невидимкой.

– Личная гарантия дяди Шалого.

Без понятия, зачем это делает, Максин проскальзывает пальцем в кольцо. Шалый выполняет пару спиралей без поддержки и принимается щупать воздух.

– Куда она девалась? Макси! Ты тут? – тип-того. Она себя ловит на том, что увертывается от него.

Такая хрень, право слово. Она снимает кольцо, отдает ему.

– На. Так тебе скажу – давай ты сам примеришь.

– Ты уверена… – Она уверена. – Ладно, сама предложила. – Он надевает кольцо и внезапно исчезает. Она тратит больше времени, чем у нее сегодня есть, ища его, не находит, прохожие уже начинают любопытно поглядывать. Она возвращается в контору, понимает, что день как-то испорчен этим вопросом что-есть-реальность, около четырех сдается и спускается на 72-ю улицу, вскорости известную как почти-центр, где сталкивается с Эриком, выходящим из «Папайи Грея» с несовершеннолетним сообщником, чьи означающие во весь голос вопят о сублегальности.

– Макси, познакомьтесь – мой Кетон, специализируется на липовых портретах для УЛ, пошли, поможете нам искать.

– Чего?

Белый фургон, объясняет Эрик, предпочтительно запаркованный, без вмятин, грязи, логотипов или надписей. Они шарят туда и сюда несколько кварталов, до самого СПУ и обратно, пока не находят фургон, приемлемый для Кетона, который ставит возле него Эрика, а сам вытаскивает камеру со вспышкой и велит ему улыбнуться. Делает с полдюжины снимков, и все они переходят на Бродуэй и в магаз багажного ширпотреба, отчего сенсоры Максин приходят в полную боеготовность, ибо внутрь этих привлекательных дорожных сумок и чемоданов на колесиках, выставленных напоказ, верняк заложена любая контрабанда, которую любой из вас, да и из участка, способен себе вообразить. После краткой паузы на загрузку Кетон возвращается с комплектом удостоверительных фот Эрика.

– Вам какая больше нравится, Максин?

– Вот эта ничего.

– Пять-десять минут, – грит Кетон, направляясь к печатным и ламинирующим приблудам в подсобке.

– Какое-то деянье, – догадывается она, – о котором я не хочу ничего знать?

Эрик становится немного уклончив.

– На случай, если мне придется быстро из города свинтить. – Пауза, как бы задумался. – Тут все как-то уже слишком зловеще?

– И не говори. – Она излагает ему про катящуюся крышку от контейнера и номер с исчезновением Дяди Шалого. – Похоже, у меня просто что-то вроде, не знаю, жутиков с виртуальностью в последнее время.

Эрик тоже это заметил.

– Возможно, это снова публика из Проекта Монток. Типа, путешествуют во времени взад-вперед, вмешиваются в причины и следствия, поэтому, когда б мы ни увидели, как что-то ломается, дробится на пикселы и мигает, случается плохая история, которой никто не ждал, даже погода с прибабахом, это потому, что влезли туда особые оперативники времени.

– По мне, так вполне может быть. Не трудней, чем повестись на то, что по новостным каналам. Только вот никак тут не вычислишь. Кто б ни подошел к истине слишком близко – они исчезают.

– Может, это мы жили в таком привилегированном маленьком окошке, а теперь все возвращается к тому, каким было всегда.

– Ты наблюдаешь, э-э, неполадки где-то на рельсах?

– Да просто такое странное ощущение насчет интернета, что он закончился, не техно-пузырь, не 11 сентября, а просто что-то фатальное в нашей собственной истории. Было там всю дорогу.

– Ты говоришь, как мой отец, Эрик.

– Посмотрите сами, с каждым днем больше лузеров, чем юзеров, клавы и мониторы превращаются в ворота на веб-сайты и только, на которые Руководство желает всех подсадить, покупки, игры, дрочка, бесконечная потоковая дрянь…

– Ух, Эрик, строго судишь. А как же то, что Будда называет состраданием?

– А «хэшеварзы» и прочие тем временем все громче и громче орут про «свободу интернета», сами же при этом все больше и больше передают плохишам… Нас-то они нормально так подловили, мы все одиноки, нуждаемся, нас не уважают, мы отчаянно желаем верить в любую жалкую имитацию принадлежности, что они нам впаривают… Нами играют, Максин, и игра подстроена, и она не закончится, пока интернет – реальный, который греза, который перспектива – не уничтожат.

– Так где же команда «Отменить»?

Какой-то почти что невидимый тремор. Может, он сам себе смеется.

– Кто знает, здесь хватит хороших хакеров, которым интересно отбиваться. Изгоев, кто станет работать бесплатно, не щадить никого, кто б ни пытался использовать Сеть во зло.

– Гражданская война.

– ОК. Только рабы даже не знают, что они – они.

Лишь позже, в беспросветных пустошах января Максин понимает, что Эрик так себе представлял прощание. Что-то вроде, может, и всегда было в картах, хотя она ожидала скорее медленного виртуального ускользания, под пересвеченной ряской сетевых магазинов и блогов сплетен, вглубь сквозь неуверенный свет, плавно за пологи шифрования, один за другим, все глубже в ПодСетье. Нет же: однажды просто раз, пух – и нет поезда «Эл», нет «Жуа-де-Выдр», лишь резко тьма и безмолвие, еще один классический драпак, осталась только тягостная вера, что он, быть может, до сих пор существует где-то на уважаемой стороне гроссбуха.

Дрисколл, как выясняется, по-прежнему в Уильямзбёрге, до сих пор отвечает на мыло.

«Разбито ли у меня сердце, спасибо, что спросили, я все равно так и не узнала, что происходит. У Эрика все время она была, если можно выразиться, альтернативная судьба? Может, и нет, но вы, должно быть, заметили. Прям сейчас мне надо разгрести более насущное говно, типа тут в квартире слишком много сожителей, проблемы с горячей водой, крадут шампунь и кондиционер, мне нужно сосредоточиться на том, чтобы вырваться вперед, чтоб наконец позволить себе свое жилье, если для этого потребуется сменить фазу, проводить дневные часы в кубике где-нибудь в лавке за мостом, так тому и быть. Пожалуйста, не переезжайте пока в пригороды или как-то, ОК? Может, мне захочется заскочить, если выпадет минутка».

Прекрасно, Дрисколл, три-Д и выйти в «объективную реальность» уж точно будет мило, если сумеешь с этим справиться, а на какой стороне реки – важно не так, как с какой стороны экрана. Максин не стала счастливей, чем была, раз повсюду ходит этот эпистемологический вирус, избегая только Хорста, который, при своем типичном иммунитете, совсем скоро оказывается полезен в виде калибровочного стандарта, как последнее средство.

– Так что, пап, это реально? Нереально?

– Нереально, – Хорст, уделяя Отису краткий взгляд, оторванный от, скажем, Бена Стиллера в «Истории Фреда Макмёрри».

– Просто очень странное чувство, – Максин импульсивно поверяется Хайди.

– Еще б, – жмет плечами Хайди, – это будет ВОНЕГЭП, старый Вопрос Неопределенности Гранады-Эзбери-Парка. Он тут стоит вечно.

– Внутри закрытого, кровосмесительного мирка академии, ты имеешь в виду, или…

– На самом деле, тебе может понравиться их веб-сайт, – так же стервозно, – для жертв, чьи потуги отличить одно от другого особенно наглядны, как твои, к примеру, Макси…

– Спасибо, Хайди, – с некой восходящей каденцией, – а Фрэнк, я полагаю, пел о любви.

Они – в «Дж. Ф. К.», в зале вылета бизнес-класса «Люфтганзы», тянут нечто вроде органической «мимозы», а все остальные вокруг деловито надираются со всей доступной прытью.

– Ну так все ж любовь, разве нет, – Хайди, сканируя зал на предмет Шноблинга, который отправился в назальное турне по окрестности.

– Эта реально/виртуальная ситуация, Хайди, она у тебя не возникает.

– Я, наверное, просто девочка типа «Яху!». Кликнуть туда, кликнуть обратно, никуда слишком далеко в поле, никуда слишком… – характерная пауза Хайди, – глубоко.

Сейчас в Городском межсеместровье, и Хайди, на каникулах, собирается отлететь со Шноблингом в Мюнхен, Германия. Когда Максин впервые об этом услышала, по коридорам кратковременной памяти заревела вагнеровская секция медных.

– Это про…

– Он, – …уже не, отметила Максин, «Шноблинг»… – недавно приобрел ранее чью-то бутылку одеколона «4711», освобожденную ВС[136] в конце войны из личной ванны Гитлера в Берхтесгадене… и… – Тот старый взгляд Хайди да-и-тебе-то-что-с-того.

– И единственная судебно-медицинская лаба в мире, оборудованная для поиска Гитлеровых вошек в нем, так уж вышло, расположена в Мюнхене. Ну, кому ж не захочется узнать наверняка, это же как беременность, разве нет.

– Ты его никогда не понимала, – проворно увернувшись от траектории полусъеденного сэндвича, который Максин тут рефлексивно взяла и запустила в нее. Это правда, в Шноблинга она по-прежнему не врубается, а он уже возвращается в салон «Люфтганзы» чуть ли не вприпрыжку.

– Я готов! А ты, Пуазонья, готова к нашему приключению?

– На низком старте, – Хайди как бы полуотсутствующе, мнится Максин.

– Это может быть оно самое, знаешь, потерянное звено, первый шаг назад вдоль темного силлажа, сквозь все это время и хаос, к живому фюреру…

– Раньше ты его никогда так не звал, – приходит в голову Хайди.

Ответ Шноблинга, скорее всего идиотский, прерывается молодой дамой по ГС[137], объявляющей рейс на Мюнхен.

Нынче установлен дополнительный блокпост, артефакт 11 сентября, на котором власти в одном из внутренних карманов Шноблинга обнаруживают вероятно исторический флакон «4711». Возбужденный разговорный немецкий по ГС. Вооруженные службы безопасности двух наций смыкаются вокруг подозреваемых. Ой-ёй, вспоминает Максин, что-то про невнесение жидкостей на борт самолета… стоя за пуленепробиваемым пластиковым барьером, она пытается передать это шарадными жестами Хайди, которая пялится на нее в ответ со скосом бровей ну-что-ты-там-стоишь-звони-адвокату.

Потом, на много часов потом, в такси обратно на Манхэттен:

– Вероятно, оно и к лучшему, Хайди.

– Да, в Мюнхене еще запросто может таиться неучтенный участок дурной кармы, – Хайди, кивая, можно сказать, почти с облегчением.

– Не все безнадежно, – встревает Шноблинг, – я могу его отправить бондовым курьером, а мы потеряли всего день, мой цветик туберозы.

– Перестратегизируемся, – обещает Хайди.

– Марвин, ты без формы. И где все эти твои козмо-прихваты?

– Все продал на «эБее», дорогуша, не отстаю от времени.

– За 1.98 доллара, ладно тебе.

– За больше, чем тебе присниться может. Сейчас больше ничего не умирает, рынок коллекционеров, это и есть послежизнь, и яппы – ангелы ея.

– ОК. А вот это, что ты мне только что принес…

Что ж еще, как не очередной диск, хотя только после ужина, когда Хорст окончательно приящечен перед Алеком Болдуином в «Истории Рея Милленда», Максин, менее, чем охотно, удается глянуть. Еще одна съемка с движения, на сей раз сквозь избитое слякотью ветровое стекло какого-то большого грузача. Судя по тому, что видно сквозь непогодь, местность гористая, серое небо, потеки и заплаты снега, вообще никаких горизонтальных отсылок, пока в кадр не въезжает перевал, и тут ей видно, до чего необязательно заголланден угол, так что за видоискателем у нас кто, как не Редж Деспард.

И там не только Редж – словно подали реплику, кадр съезжает влево, и за рулем у нас, кепка-сеточка, изгойская цигарка во рту, недельная щетина и все дела – снова их былой соратник по проказам Эрик Дальполь восстал из глубин или где он там был.

– Прием, прием, напарник, тип-того, – сияет Эрик, – и запоздало с Новым годом, Макси, вас и ваших.

– Точняк, – добавляет невидимый Редж.

– Карма, видите, мы с Реджем продолжаем натыкаться друг на друга.

– На сей раз старина Черная Шляпа луркал по кампусу Редмонда, как-то физически хакнул им ворота…

– Общий интерес к патчам защиты.

Хе, хе.

– Мотив, конечно, другой. Меж тем всплывает еще одна тема.

– Нам тут съезжать.

Свернув с федеральной автострады, после пары поворотов, они подъезжают к станции дальнобойщиков. Камера обходит фуру с тыла, Эрик крупным планом делает серьезное лицо.

– Все это пока глубокий секрет. Этот диск, что вы смотрите, следует уничтожить, как только вы с ним закончите, перемолоть его, порезать на шредере, чпокнуть в микроволновке, настанет день, когда все это войдет в полнометражную документалку, но не сегодня.

– Пара мужиков на фуре? – вопрошает Максин у экрана.

Эрик отпирает дверь и подкатывает ее вверх.

– Вы этого никогда не видели, ОК? – Она различает набитые внутрь стойки электронного оборудования, уходящие в бесконечность, в сумраке тлеют светодиоды. Слышит гул вентиляторов охлаждения. – Смонтировано под заказ на противоударных подвесках, все по требованиям военных стандартов, вот это вот называется блейд-сервера, их самосвалами нынче продают, как можно рассчитывать, по ценам ниже не бывает, и кто, – Эрик в жизнерадостной тучке сигарного дымка, – готов спорить, вам интересно станет башлять за серверную ферму «лезвий» на колесах, на самом деле, нас таких целый флот, все перемещаются и не отслеживаются 24/7? что за данные будут переводить такие установки на своих жестких дисках, тип-того.

– Не спрашивай, – хмыкает Редж. – Пока все это экспериментально. Может оказаться огромной тратой нашего времени и денег неведомой стороны.

У Максин над плечом спокойное дыхание. Почему-то она не подпрыгивает и не орет, или да, но немного, только ставит диск на паузу.

– Похоже, где-то возле перевала Боузмена, – угадывает Хорст.

– Как твое кино, милый?

– Там пока рекламная пауза, они дошли до съемок «Потерянных выходных» (1945), в эпизоде там славно Уоллес Шон в роли Билли Уайлдера, но слушай, ты на эти съемки не забивай, ладно? там очень приятные места, тебе может понравиться… Может, как-нибудь летом у нас получится…

– Они хотят, чтоб я этот диск уничтожила, Хорст, поэтому, если не возражаешь…

– Я ничего не видел, глух и нем, эй, а это ж тот парнишка Эрик, а.

В голосе его может звучать какая-то зависть, но на сей раз никакого муженькового нытья. Она украдкой бросает взгляд на его лицо и перехватывает, с каким томлением он смотрит на ненастные горы, как изгнанник, его желанье так вопиюще, снова шлепать сквозь метели и непреклонный ветер, сольно по дальним северным хайвеям. Как ей вообще привыкнуть к такой вот зимней ностальгии?

– По-моему, твою картинку вернули, 18-колесник. Ищешь себе образец для подражания, могло быть и хуже, чем Рей Милленд, может, тебе конспектировать имеет смысл?

– Ага, сам всегда больше предпочитал «Тварь с двумя головами» (1972).

Максин возобновляет диск. Фура снова движется. Разворачиваются серые непророческие мили. Немного погодя Эрик грит:

– Это не гражданская война, кстати, если вам интересно. О чем мы в последний раз говорили. Даже не Форт Самтер. Просто покатались чутка по автострадам, вот и все. Пока только фаза разработки, самый край навылет. Мы сейчас можем двинуть куда угодно, Алберта, Северо-западные территории, Аляска, посмотрим, докуда доведет. Простите, что больше мейлов нет, но мы все теперь в такой глуби, куда вы, может, и не захотите уже тащить свой семейный компьютер. Несоответствующий контент плюс система рушится так, как вам очень не понравится. Отсюда и впредь, контакт неизбежно будет как бы спорадический. Может, как-нибудь… – Картинка темнеет. Она перематывает вперед, ища еще, но на этом, похоже, всё.

39

Иногда в подземке поезд, которым едет Максин, медленно обгоняется местным или экспрессом по другому пути, и во тьме тоннеля, пока окна второго поезда медленно проплывают мимо, одна за одной возникают освещенные панели, как череда предсказательных карт, которые сдают и подсовывают ей. Грамотей, Бездомный, Вор-Боец, Испуганная Женщина… Немного погодя Максин начала понимать, что лица, обрамленные этими панелями, – именно те из всех городских миллионов, на которые в сей час она должна обращать больше всего внимания, а особенно если они встречаются с нею взглядом и впрямь: они суть гонцы дня из того Загранья, что здесь вместо третьего мира, где дни один за другим собираются на конвейере в непрофсоюзных условиях. Каждый такой гонец несет с собой реквизит, потребный для создания образа: магазинные пакеты, книги, музыкальные инструменты прибыли сюда из тьмы, направляются во тьму снова, у них лишь минута на то, чтобы доставить сведения, нужные Максин. В какой-то момент, естественно, она задается вопросом, не играет ли и она для какого-то лица, глядящего на нее в ответ из окна напротив, ту же роль.

Однажды в экспрессе направлением в центр с 72-й местному случается покинуть станцию одновременно, и там, где рельсы в конце платформы стягиваются ближе, случается медленный наезд на одно конкретное окно другого поезда, одно лицо в этом окне, слишком явно предназначенное привлечь внимание Максин. Она рослая, смугло экзотичная, хорошая осанка, с сумкой через плечо, на которую она сейчас кратко отстегивает взгляд от Максин, только чтоб сунуть внутрь руку и вытянуть оттуда конверт, и его она подносит к окну, затем дергает головой в направлении следующей экспресс-остановки, коя будет 42-й. Поезд Максин меж тем набирает скорость и медленно проносит ее мимо.

Если это карта таро с именем, то имя – Нежеланный Вестник.

Максин сходит на Таймс-сквер и ждет под пролетом лестницы к выходу. Подкатывает, шипя, местный, женщина приближается. Безмолвно Максин направляют по длинному переходному тоннелю, который ведет к Порту Управления, где на кафельных стенах вывешивают последние известия о фильмах, выходящих на экран, музыкальных альбомах, игрушках для яппов, моде, обо всем, что тебе нужно для того, чтобы стать умудренным городским всезнайкой, вывешивается на стенах этого тоннеля. Максин приходит на ум, что если преисподняя – это автобусная станция в Нью-Йорке, так у нее выглядело бы «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК»[138].

Конверту не надо приближаться к ее шнифу ближе чем на полтора фута – вот он уже, безошибочный аромат сожаления, просчета, непродуктивной скорби: мужской одеколон «9:30». Максин охватывает озноб. Из могилы снова, спотыкаясь, выбрел Ник Виндуст, голодный, неутолимый, и она сомневается, что б ни было в этом конверте, нужно ли ей это видеть.

Снаружи на нем написано:

Вот деньги, что я вам должен. Простите, что не серьги.

Adios[139].

Полуяростно глядя на конверт, рассчитывая лишь на призрачный очерк той пачки, что раньше там была, Максин с удивлением обнаруживает внутри полную сумму, двадцатками. Плюс некий скромный навар, что на него не похоже. Не было похоже. Поскольку это Нью-Йорк, сколько может быть объяснений, почему с нею не сбежали? Вероятно, тут все дело в гонце…

Ой. Видя, как глаза женщины начинают сужаться, довольно для того, чтоб это заметить, Максин принимает субъективное решение.

– Сьомара?

Улыбка женщины, в этом ярком шумном потоке городского безразличия, является, как пиво за счет того заведения, где тебя никто не знает.

– Не нужно мне рассказывать, как вы смогли на меня выйти.

– О. Они знают, как искать людей.

Сьомара все утро провела в Колумбии, вела какой-то семинар по проблемам Центральной Америки. Что объясняет, возможно, как она оказалась на местном, только мало что еще. Всегда есть истории мирской резервной поддержки, какое-нибудь устройство связи в сумке у Сьомары, пока не попавшее на рынок за пределами разведывательного сообщества… но в то же время не стыдно прибегнуть и к магическому объяснению, поэтому Максин не прессует.

– И сейчас вы едете…

– Ну, вообще-то к Бруклинскому мосту. Знаете, как нам до него отсюда добраться?

– Челноком до Лекса, оттуда Номером 6, что это у нас с «нами», – также хочется знать Максин.

– Приезжая в Нью-Йорк, я всякий раз люблю пройтись по Бруклинскому мосту. Если у вас есть время, я подумала, вы б тоже могли.

Включаются установки еврейской мамочки по умолчанию.

– Вы завтракаете?

– «Венгерская кондитерская».

– Значит, доберемся до Бруклина, поедим опять.

Максин не может сказать, чего она, должно быть, ожидала – кос, серебряной ювелирки, длинных юбок, босых ног – ну а тут, сюрприз: лощеная международная красавица в деловом костюме восьмидесятых, но это не безмозглые какие-то обноски, он у́же в плечах, в точности как им полагается, жакет длиннее, туфли серьезные. Идеальный макияж. Максин же выглядит так, будто машину мыла.

Начинают они достаточно опасливо, вежливо, ни одна не успевает толком сообразить, как оно превращается в утреннее ток-шоу по ТВ. Ланч с Экс-Подружкой Экс-Супруга.

– Так деньги, вы их получили от Дотти, вдовы в О.К., верно?

– Одно из тысячи заданий, что она вдруг обнаружила у себя в списке.

А также возможно, с учетом глубин потворства Кольцевой, бегущего параллельно и чуть за видимой вселенной, что Сьомара сегодня здесь по поручению не столько Дотти, сколько элементов, заинтересованных в том, насколько упорно Максин склонна вынюхивать истину за кончиной Виндуста.

– Вы с Дотти общаетесь.

– Познакомились пару лет назад. Я была в Вашингтоне с делегацией.

– Ваш… Ее муж там был?

– Маловероятно. Она взяла с меня клятву молчать, мы встретились за ланчем в «Старом Эббитте», шумно, всюду валандается публика Клинтона, мы обе щиплем свои салаты, пытаемся не обращать внимания на Лэрри Саммерза в дальней кабинке, ей-то что, а у меня такое чувство, будто я на прослушивании к чему-то.

– И обсуждаемая тема, конечно…

– Два разных мужа вообще-то. Еще когда я его знала, он был таким человеком, которого она бы не узнала, шестерка начального уровня, еще не соображавший, какие неприятности у его души.

– А когда она до него добралась…

– Может, так помогать ему уже и не требовалось.

Классический нью-йоркский разговор, у вас ланч, вы беседуете о ланче где-то еще.

– Значит, вы, дамы, мило поболтали.

– Не уверена. Под конец Дотти сказала кое-что странное. Вы же слышали про древних майя и ту игру, в которую они играли, первая разновидность баскетбола?

– Что-то да, – Максин смутно. – …Вертикальная корзина, высокий процент фолов, некоторые вопиющи, обычно смертельны?

– Мы стояли на улице, пытались поймать такси, как вдруг Дотти ни с того ни с сего что-то вроде: «Самый опасный враг безмолвен, как майяский баскетбол по телевизору». Когда я вежливо заметила, что во времена майя не было никаких телевизоров, она улыбнулась, как учительница, которой ты только что подала правильную реплику. «Тогда можете вообразить, насколько он безмолвен», – и скользнула в такси, которого я не заметила, и исчезла.

– Считаете, так она говорила о… – ох, давай же, – его душе?

Она пристально смотрит Максин в глаза и кивает.

– Позавчера, когда Дотти попросила меня привезти вам деньги, она заговорила про то, как видела его в последний раз, наблюдение, вертолеты, мертвые телефоны и замороженные кредитные карты, и сказала, что на самом деле снова стала о них думать, как о товарищах по оружию. Может, просто-напросто играла в хорошую вдову шпика. Но я ее все равно поцеловала.

Черед кивнуть Максин.

– Оттуда, где я росла, в Уэуэтенанго, где мы познакомились с Виндустом, до системы пещер был всего день пути, и все верили, что это подходы к Шибальбе. Первые христианские миссионеры считали, что россказни про ад нас испугают, но у нас уже была Шибальба, буквально, «место страха». Там имелась особенно ужасная площадка для игры в мяч. У мяча такие… лезвия, поэтому играли смертельно серьезно. Шибальба была… и есть… такой громадный город-государство под землей, ею правят двенадцать Повелителей Смерти. У каждого – своя армия неупокоившихся мертвецов, которые бродят на поверхности мира и причиняют живым кошмарные страдания. Риос Монтт и его чума геноцида… не слишком отличаются… Виндусту начали рассказывать истории про Шибальбу, как только его подразделение прибыло в страну. Поначалу он думал, что это еще один способ потешаться над гринго, но немного погодя… Думаю, он начал верить, больше, чем верила я, по крайней мере – верить в параллельный мир, где-то далеко у себя под ногами, и там другой Виндуст делал то, что здесь, наверху, он притворялся, будто не делает.

– Вы знали…

– Подозревала. Старалась не слишком много видеть. Я была слишком молода. Знала про электрохлыст, «самооборона», как он его объяснял. Люди звали его Шук, что на кекчи значит «скорпион». Я его любила. Должно быть, думала, будто смогу его спасти. А в конце так вышло, что Виндуст спас меня. – Максин ощущает странный зуд по краям мозга, словно онемевшая нога пытается вернуться к жизни. Все еще в периметре новобрачного блаженства, он украдкой выбирается из постели, делает то, что ему полагается делать в Гватемале, проскальзывает обратно, в худшие часы утра, прилаживает хуй свой к расщелинке ее задницы, как могла она не знать? В какую невинность могла по-прежнему верить?

Каждую ночь стрельба из автоматических винтовок, нерегулярные пульсации пламеокрашенного света над линией деревьев. Начали уходить селяне. Однажды утром Виндуст обнаружил, что контора, в которой он здесь работал, брошена и очищена от всего конфиденциального. Ни следа неолиберальной мерзоты, с которой он просочился в этот городок. Вероятно, ввиду мгновенного появления среди ночи недоброжелательных деревенских жителей с мачете. На перегородке его загончика кто-то написал помадой «SALSIPUEDES[140] ЕБАМАТЫ». За домом еще курилась 55-галлонная нефтяная бочка, полная пепла и обугленной бюрократии. Вокруг ни единого признака yanqui, что там про израильских и тайваньских наемников, с которыми они координировались, все вдруг собрались обратно в Незримое.

– Он дал мне где-то минуту на то, чтобы собрать сумку. Блузка, в которой я была у нас на свадьбе, какие-то семейные фотографии, носок с рулончиком кецалей, небольшой «СИГ-Зауэр».22-го калибра, с которым ему никогда не бывало удобно, поэтому он его навязал мне.

По карте мексиканская граница была недалеко, но хотя они сперва направились к побережью, подальше от гор, местность оказалась изнурительной, и встречались препятствия – армейские патрули, кровососы-особисты Кайбилов, guerrilleros, стрелявшие в гринго без предупреждения. В любой момент Виндуст мог бормотнуть:

– Тут закавыка, – и им приходилось прятаться. На это ушло много дней, но он наконец доставил их в Мексику живыми и здоровыми. Они выбрали шоссейную дорогу в Тапачуле и автобусами поехали на север. Однажды утром на автостанции в Уахаке они сидели под навесом из шестов и пальмовых листьев, и Виндуст вдруг опустился на одно колено и протянул Сьомаре кольцо, а на нем такой большой бриллиант, каких она раньше не видела.

– Что это?

– Я забыл подарить тебе обручальное кольцо.

Она его примерила, не подошло.

– Это ничего, – сказал он, – доедешь до D.F.[141], я хочу, чтобы ты его продала, – и вот только тогда, с этим «ешь», а не «ем», она поняла, что он уезжает. На прощанье Виндуст поцеловал ее и, отвернувшись от, вероятно, последнего акта милосердия в своем резюме, убрел с автостанции. К тому мигу, когда она подумала вскочить и побежать за ним, он уже пропал на трудных дорогах и в тяжком климате некой северной судьбы, от которой, думала она, ей удастся его защитить.

– Дурочка малолетняя. Его агентство позаботилось об аннулировании брака, нашло мне работу в конторе на Инсургентес-Сур, немного погодя я оказалась сама по себе, в том, чтобы за мной следить, больше не было ни интереса, ни выгоды, оказалось, что я все больше и больше работаю с группами беженцев и комитетами примирения, Уэуэтенанго по-прежнему на месте, война никуда и не думала уходить, совсем как в старой мексиканской шутке, de Guatemala a Guatepeor[142].

Они дошли до Фултоновской пристани. Манхэттен так близок, сегодня так ясен, однако тогда, 11 сентября, река была каким угодно барьером, только не метафизическим. Те, кто свидетельствовал событию отсюда, наблюдали, из безопасности, в которую больше не верили, ужас того дня, видели легионы травмированных душ, шедшие по мосту, все в пыли, смердящие разрушеньем, и дымом, и смертью, с пустыми глазами, в бегстве, в шоке. А смертельный султан все возносился.

– Не против, если мы пройдем по мосту обратно, к Нулевой Отметке?

Конечно. Тут у нас еще один гость Яблока, еще одна обязательная остановка. Или таков был замысел с самого начала, и Максин тут вертят, как оригинальной отливкой виниловой грампластинки?

– Опять это «мы», Сьомара.

– Вы там не бывали?

– После случившегося – нет. Сознательно избегала фактически. Теперь донесете на меня полиции патриотизма?

– Дело во мне. Это у меня одержимость.

Они снова на мосту, свободны так, насколько тебе вообще город это позволяет, между состояниями, ветер с зазубренным краем объявляет с гавани что-то темное, нависшее сейчас вдалеке над Джёрзи, не ночь покамест, что-то другое, на пути сюда, его притягивает словно бы вакуумом в истории недвижимости там, где раньше стоял Торговый центр, тащит за собой оптические трюки, прискорбный свет.

Они скользят, как служители к палате проснувшегося от гражданского кошмара, которого нипочем не успокоить. Мимо проезжают туристские автобусы с открытым верхом, неся в себе гостей города в одинаковых пластиковых пончо с логотипом турфирмы. На перекрестке Чёрч и Фултон есть помост обозрения, позволяющий визитерам заглядывать за сетки заборов и баррикады туда, где мусоровозы, краны и погрузчики деловито сокращают кучу обломков, что до сих пор высотой в десять-двенадцать этажей, пялиться в то, что должно быть аурой, окружающей священное место, но там не она. Копы с мегафонами управляют пешеходным движением. Здания поблизости, поврежденные, но устоявшие, некоторые окутаны, как скорбящие, в черную фасадную сетку, одно – с огромным американским флагом, растянутым по всем верхним этажам, собраны в немом свидетельствовании, обесстекленные глазницы окон темны, пялятся. Тут торгуют футболками, пресс-папье, брелоками для ключей, ковриками для мышек, кофейными кружками.

Максин и Сьомара недолго стоят, заглядывая.

– Никогда это не была Статуя Свободы, – грит Максин, – никогда не Любимая Американская Достопримечательность, только чистая геометрия. За это и очки. А они разнесли ее на пикселы.

И я знаю место, тщательно не прибавляет она, где ходишь с лозой на ощупь по пустому экрану, кликаешь на невидимые ссылки, а там тебя что-то поджидает, непроявленное, может, оно геометрично, может, как геометрия, умоляет, чтобы ему неким равно ужасным способом возразили, может, священный город, весь из пикселов, ожидает, чтобы его пересобрали, словно бедствия могут происходить реверсивно, из черных руин воздвигнутся башни, и части, куски и жизни, как бы тонко распылены ни были, снова станут целыми…

– Ад не обязательно должен быть под землей, – Сьомара, переводя взгляд вверх на исчезнувшее воспоминание о том, что здесь стояло, – ад может быть и в небе.

– А Виндуст…

– Дотти сказала, он после 11 сентября не раз приходил сюда, бродил по участку. Неоконченные дела, говорил ей. Но не думаю, что дух его здесь. Мне кажется, он внизу, в Шибальбе, воссоединился со своим злым близнецом.

Обреченные призрачные структуры вокруг них, похоже, стягиваются друг к другу, словно бы совещаются. Какой-то патрульный из кармической полиции говорит, проходите-проходите, все закончилось, тут не на что смотреть. Сьомара берет Максин под руку, и они соскальзывают в продромальную морось, метрополия охвачена сумерками.

Позднее, вернувшись в квартиру, вдовским ритуалом, Максин урывает миг в одиночестве и выключает весь свет, берет конверт налички и вынюхивает последние остатки его панк-рокового одеколона, пытаясь вызвать обратно нечто невидимое и невесомое, и необъяснимое, вроде его духа…

Который теперь в майяской преисподней, скитается по смертьшафту голодных, заразных оборотней, смертоносно безумных майяских баскетбольных болельщиков. Как «Бостон-Гарден», только иначе.

А еще позднее, рядом с храпящим Хорстом, под бледным потолком, городской свет рассеивается сквозь жалюзи перед тем, как уплыть вниз к ФБС, доброй ночи. Доброй ночи, Ник.

40

Вечерами по выходным в оздоровительных и физкультурных клубах ГНЙ обнаруживается какая-то особая зловещесть, тем паче если в экономике застой. Уже не способная заставить себя плавать в бассейне «Дезэрета», который считает про́клятым, Максин записалась в ультрасовременный клуб здоровья «Мегаповторы» за углом, куда ходит ее сестра Брук, но пока не вполне привыкла к ежевечернему зрелищу яппов на бегущих дорожках – они трюхают незнамо куда, смотря по ходу «Си-эн-эн» или спортивный канал, уволенные дот-комеры, которые не в стрип-клубе и не погружены в массивно многопользовательские онлайновые игры, все бегут, гребут, поднимают тяжести, тусуются с маньяками телесного образа, с публикой, восстанавливающейся после катастрофических свиданок, иные сегодня в таком отчаянии, что на самом деле ищут общества здесь, а не в барах. Хуже того, в секции с закусью, куда Максин заходит из-под странного позднезимнего дождя, который, слышно, легонько тарахтит тебе по зонтику или плащу, а поглядишь – и ничего мокрого, болтается, как она обнаруживает, Марка Келлехер, занята своим лэптопом, в окружении обломков маффинов и некоторого количества картонных кофейных чашек, которые она применяет, к вящей досаде всей остальной комнаты, как пепельницы.

– Не знала, что вы тут член, Марка.

– Просто зашла, просто пользуюсь бесплатными точками доступа по всему городу, а здесь уже довольно давно не бывала.

– Слежу за вашим веб-логом.

– Мне дали интересную наколку на вашего друга Виндуста. Он, типа, умер, к примеру. Мне запостить? Выразить вам соболезнования?

– Не мне.

Марка усыпляет экран и ровно смотрит на Максин.

– Знаете, я ни разу не спрашивала.

– Спасибо. Вас бы не развлекло.

– А вас?

– Не уверена.

– Долгая прискорбная карьера тещи, я всего одному научилась – не советуй. Если кому нынче и нужны советы, то мне.

– Эй, буду только рада, что такое?

Кислое лицо.

– Вся извелась насчет Талит.

– Это новость?

– Все гораздо хуже, я просто больше не могу оставаться в стороне, это мне нужно сделать первый шаг, попробовать как-то с нею повидаться. Ебать последствия. Скажите мне, что это плохая мысль.

– Это плохая мысль.

– Если вы в смысле, что жизнь слишком коротка, ОК, но, если рядом Гейбриэл Мроз, как вам должно быть известно, она может стать еще короче.

– Что, он ей угрожает?

– Они расстались. Он ее выпер.

Так.

– Ну и кобыле легче.

– Он этого так не оставит. Я чувствую. Она моя детка.

Ладно. Мамский Кодекс велит не спорить с таким базаром.

– Стало быть, – кивая, – чем мне вам помочь?

– Одолжите пистолет. – Такт. – Шучу.

– Еще одной лицензии лишат, самое оно будет…

– Просто метафора.

ОК, но если Марка, уже на лету, живя на своих уровнях опасности, видит, что у Талит такие неприятности…

– Можно я сначала немного разведаю, Марка?

– Она невинна, Максин. Эх. Она так, блядь, невинна.

Якшается с гангстерами Побережья залива, участвует в международном отмыве денег, сколько угодно нарушений Титула 18, невинна, ну…

– Это как?

– Все считают, будто знают больше ее. Все то же печальное заблуждение любого всезнайки в этом жалком городишке, обработанного инсектицидами. Все думают, будто живут в «реальном мире», а она нет.

– И?

– И это оно и есть, таково быть «невинной личностью». – Таким тоном будешь говорить, если считаешь, что кому-то надо объяснять.

Талит, которой дали пинка из величественного дома в Ист-Сайде, что они делили со Мрозом, отыскала хозяйственный чулан, переоборудованный под жилищное пользование в одной многоэтажке поновее в дальнем Верхнем Уэст-Сайде. Скорее машина, чем здание. Бледное, металлическое, высокоотражательное, где-то в районе средних двузначных чисел в смысле этажности, облегающие балконы, похожие на ребра охлаждения, имени нет, только номер, упрятанный так осмотрительно, что ни один из сотни местных, кого спросишь, даже не сможет тебе сказать. Сегодня вечером компанию Талит составляет столько бутылок, что хватило б на средний бар китайского ресторана, и прямо из одной она пьет нечто бирюзовое под названием «Гипнотик». Пренебрегши предложить Максин.

Здесь, на дальнем древнем краю острова, все это раньше было станционным парком. Глубоко внизу до сих пор ездят по тоннелям поезда, на Вокзал Пенн и с него, их гудки играют шестые доли си-мажоров, глубокие, как сны, а призраки тоннельных художников по стенам и сквоттеров, с которыми гражданские власти не имеют ни малейшего понятия, что делать – выселить, не обращать внимания, выселить повторно, – в полутьме проскальзывают мимо вагонных окон, нашептывая сообщенья мимолетности, а сверху в этом по дешевке выстроенном квартирном комплексе приходят и уходят жильцы, неуклонно эфемерные, как путники в железнодорожной гостинице девятнадцатого века.

– Первое, что я заметила, – жалуясь не столько Максин, сколько всем, кто готов слушать, – меня систематически не пускают на те веб-сайты, куда я обычно хожу. Не могла ни покупать ничего онлайн, ни чатиться, а через некоторое время уже и делами компании нормально заниматься не могла. В конце концов, куда б я ни пыталась попасть, везде сталкивалась с какой-то стеной. Диалоговые окна, всплывающие сообщения, в основном – угрожающие, некоторые – с извинениями. Клик за кликом меня выпихивали в изгнание.

– Вы обсудили это с ГИДом-он-же-муженьком?[143]

– Конечно, пока он визжал, вышвыривая в окно мои вещи, и напоминал мне, в какой плохой форме я из всего этого выйду. Славное обсуждение по-взрослому.

Матримония. Что тут вообще можно сказать?

– Только не забудьте о переносе убытков на будущее и прочем, ладно? – Проделав быструю ОГМ, сиречь Оценку Глазной Мокроты, Максин думает было, что Талит сейчас раскиснет, но с облегчением наблюдает, словно при резкой смене кадра, уверенно раздражающий Ноготь, кругами движущийся к губам и от них:

– Вы обнаруживали какие-то секреты про моего мужа… не хотелось бы чем-нибудь поделиться?

– Пока ничему нет доказательств.

Неудивленный кивок.

– Но он, я не знаю, в чем-то подозреваемый? – Уставившись в нейтральный угол, голос мягче до того, что в нем вообще никаких краев. – «Гик, который не умел спать». Притворный фильм ужасов, в котором мы делали вид, что снимаемся. Гейб на самом деле такой милый парнишка был – давным-давно.

И уматывает на машине времени, а Максин меж тем изучает инвентарную опись выпивки. Вот Талит припоминает одну из нескольких мемориальных служб после 11 сентября, на которых она представляла «хэшеварзов», стояла в делегации сухоглазых умников, похоже, ждавших только, когда служба закончится, чтоб можно было вернуться к акциям и шортить себе дальше, и тут приметила одного волынщика, импровизировавшего форшлаги в «Свече на ветру», и он ей показался смутно знакомым. Оказалось, это старый сосед Гейбриэла по общаге, Дитер, ныне в деле как профессиональный волынщик. После была централизованно поставленная жрачка, при которой они с Дитером завязали беседу, стараясь не касаться шуток про килты, хотя Дитер вырос отнюдь не в Шона Коннери.

Спрос на волынщиков был спор. Дитер, ныне зарегистрированный как S-корпорация, сговорился с парой других однокашников по УКМ, и после 11 сентября они просто утонули в заказах – ангажементов столько, что он не знал уже, что с ними делать, свадьбы, бар-мицвы, открытия мебельных магазинов…

– Свадьбы? – грит Максин.

– Он грит, ты удивишься, сыграть панихиду на свадьбе, всякий раз хохот.

– Могу себе представить.

– Похорон копов они немного делают, у копов, очевидно, есть собственные ресурсы, главным образом – частные мероприятия, вроде того, на котором были мы. Дитер пустился философствовать, сказал, время от времени бывает стрессово, он себя чувствовал подразделением экстренных служб, в постоянной готовности, дожидаясь вызова.

– На следующие…

– Ага.

– Считаете, он мог быть каким-то опережающим индикатором?

– Дитер? Типа волынщиков предупреждают перед тем, как случится следующее? Дичь какая же?

– Ну а после – вы и муж светски пообщались с Дитером?

– А-ха? Они с Гейбом даже могли дела какие-то замутить.

– Ессессно. Для чего еще бывшие сожители нужны?

– Судя по всему, они планировали некий совместный проект, но со мной никогда им не делились, и, чем бы он ни был, в бухгалтерии он не засветился.

Совместный проект, Гейбриэл Мроз и тот, чья карьера зависит от широкомасштабной общественной скорби. Хммм.

– А вы когда-нибудь в Монток его приглашали?

– Вообще-то…

Знак для терменной музыки, а ты, Максин, держи себя в руках.

– Этот раскол у вас – может, и нет худа без добра, Талит, а вы тем временем… позвоните матери.

– Считаете, надо?

– Считаю, давно пора. – Плюс запоздалая мысль: – Слушайте, это не мое дело, но…

– Есть ли дружок. Конечно. Может ли помочь, хороший вопрос. – Потянувшись к бутылке «Гипнотика».

– Талит, – стараясь не подпускать в голос как можно больше усталости, – я знаю, что мол-чел есть, а «дружок» он разве что лишь для вашего мужа, и, если честно, все это далеко не так пикантно, как вы надеетесь… – Изложив ей сокращенную версию задка Чэзза Лярдея, включая их женосидельческий уговор со Мрозом. – Это подстава. Покамест вы делаете все в точности так, как от вас хочет муженек.

– Нет. Чэзз… – Будет ли здесь дальше «…меня любит?» Мысли Максин убредают к «беретте» в сумочке, но Талит ее удивляет. – Чэзз – хер с приделанным к нему восточным техасцем, один другого стоит, можно сказать.

– Минуточку. – На краешке зрительного поля Максин уже некоторое время что-то мигает. Оказывается – индикатор на маленькой камере ЗТВС[144] в одном полутемном углу потолка. – Это мотель, Талит? Кто сюда установил эту штуку?

– Ее здесь раньше не было.

– Думаете…

– Было бы логично.

– Стремянка есть? – Нет. – Метла? – Есть швабра с губкой. Они по очереди лупят по камере, как по злонамеренной хай-тековой пиньяте, пока она не рушится на пол.

– Знаете что, вам надо быть где-то побезопаснее.

– Где? У мамы? До бомжихи один шаг, я-то ладно, она сама себе помочь не может.

– Где, мы разберемся, но они свою картинку только что потеряли, придут сюда наверняка, нас тут быть не должно.

Талит закидывает пару каких-то штук в преувеличенную наплечную сумку, и они перемещаются к лифту, двадцать этажей вниз, через акцентированный золотом вестибюль размерами с Гранд-Сентрал, с его цветочными композициями на четыре-цифры-в-день.

– Миссис Мроз? – Швейцар, разглядывая Талит с чем-то между опаской и уважением.

– Ненадолго, – грит Талит. – Драгослав. Что.

– Тут два эти парня возникли, сказали, что «скоро с вами повидаемся».

– И все? – Озадаченная морщинка на лбу.

У Максин случается мозговая волна.

– Русский рэп, случайно, не читали?

– Они самые. Будьте так добры, скажите им, я вам все передал? Типа, я обещал?

– Они славные ребята, – грит Максин, – правда-правда, не стоит волноваться.

– Волноваться, извините, и близко этого не обозначает.

– Талит, вы не…

– Я не знаю этих парней. А вы, однако, похоже, да. Ничем не хотите поделиться?

Они отбрели на тротуар. Над Джёрзи свет сливается, вокруг никаких такси и до подземки не одна миля. Не успевают сообразить, как из-за угла на очевидно новой гидравлике по кварталу подъезжает, да, это «ЗИЛ-41047» Игоря, сегодня вечером разукрашенный под полномасштабную шмаравозку, золотые кастомизированные ободы вращающихся колпаков с мигающими красными СИДами, хай-тековые антенны и нанесенные под низкую подвеску полосы – с визгом тормозит рядом с Талит и Максин, из него выскакивают Миша и Гриша, в одинаковых темных очках «Оукли-Через-Верх» и с «ПП-19-бизонами», которыми направляют Талит и Максин на заднее сиденье лимузина. Максин удостаивается профессионального, если не вполне учтивого обхлопывания, и «кошак» у нее в сумочке попадает в список недоступного.

– Миша! Гриша! А я тут думала, что вы такие джентльмены.

– Пушку вернем, – Миша с дружелюбной ухмылкой из нержавеющей стали, проскальзывая за руль и шмаровозя прочь от поребрика.

– Сокращаем осложнения, – прибавляет Гриша. – Помните «Хороший, плохой, злой», противостояние на троих? Помните, какой гимор даже смотреть?

– Могу ли я спросить, ребята, что происходит?

– Еще пять минут назад, – грит Гриша, – план был простой, цапнуть и захапать вот эту милашку Памелу Эндерсон.

– Кого, – осведомляется Талит, – меня?

– Талит, прошу вас, только… А теперь план не такой простой?

– Вас в придачу мы не ждали, – грит Миша.

– Ай. Вы собирались ее похитить и потребовать у Гейбриэла Мроза выкуп? Дайте я тут немного по полу покатаюсь, ну вы даете. Вы им сами хотите сказать, Талит, или лучше я?

– Ой-ёй, – гориллы в унисон.

– Вы не слыхали, полагаю. Мы с Гейбом скоро ввяжемся в поистине кошмарный развод. В данный момент мой будущий бывший пытается меня стереть, мое существование, из интернета. Не думаю, что он раскошелится даже за бензин, парни, извините.

– Говно, – в созвучии.

– Если только вас нанял не он сам, чтоб убрать меня с дороги.

– Ебаный Гейбриэл Мроз, – Гриша в негодовании, – мерзотный олигарх, вор, убийца.

– Пока ничего, – Миша бодро, – но он еще и работает на тайную полицию США, а поэтому мы с ним заклятые враги – мы клятву давали, старше воров, старше Гулага, никогда не помогать легавым… Наказание за нарушение, – добавляет Миша, – смерть. Не только то, что они с тобой сделают. Смерть духовная, понимаете, да?

– Она нервничает, – Максин поспешно, – она не имела в виду неуважения.

– Сколько, по-вашему, он бы заплатил? – все равно интересно знать Талит.

Веселенький диалог по-русски, который, воображает Максин, означает нечто вроде: «Ебаным американкам не накласть только на то, какую цену за них дадут на рынке? Нация блядей».

– Скорее как у Остина Пауэрза, – поясняет Миша… – сказать Мрозу: «У, веди себя прилично!»

– Траходелика! – восклицает Гриша. – Они хлопаются пятернями.

– Сегодня вечером нам нужно кое-что сделать, – продолжает Миша, – и задержать миссис Мроз предполагалось только для страховки, вдруг кто-то умничать начнет.

– Похоже, ничего не выйдет, – грит Максин.

– Извините, – грит Талит. – Можно мы сейчас выйдем?

В этой точке они уже съехали с Трансконтинентальной на Транзитную, только что миновали липовый амбар и силосную башню Стю Леонарда, фигуры легендарной в истории мошенничеств в пунктах продаж, направляются к тому, что Отис раньше звал мостом Шимпан-Зе.

– К чему спешка? Приятный светский вечер. Беседуем, опять же. Расслабьтесь, дамы. – В холодильнике шампань. Гриша вскрывает «Эль Продуктос», набитые травой, и взрывает, и вскоре начинают происходить паровозные эффекты. В звуковой системе мальчики аранжировали микс хип-хопа-плюс-русская-ностальгия-по-восьмидесятым, включая дорожный гимн «ДДТ» «Ты не один» и душевную балладу «Ветер».

– И куда же мы тогда едем? – Талит обиженно кокетлива, словно бы надеясь, что из этого получится оргия.

– На север штата. Там у «хэшеварзов» секретная серверная ферма в горах, верно?

– Горы Адирондак, озеро Теплоотвод – вы действительно планируете аж туда завезти?

– Ну, – грит Максин, – ничего так поездочка, нет?

– Может, всю дорогу вам и не придется, – Гриша, угрожающе поглаживая свой «бизон».

– Это он хуйло, – поясняет Миша. – Столько лет во Владимирском централе, ничему не научился. Нам в Покипси с этим парнем надо встретиться, Юрием, можем вас ссадить на станции.

– Хотите до сервера добраться, – Талит вытаскивает свой «Филофакс» и находит чистую страницу, – я вам, мальчики, могу схему нарисовать.

Гриша сощуривается:

– Нам вас не надо пристреливать, ничего?

– Ой, вы ж не станете в меня стрелять из этого большого гадкого пистолета? – Придерживая зрительный контакт примерно до «большого».

– Карта будет клево, – Миша, стараясь произвести впечатление доброго мясника.

– Меня Гейб туда однажды возил. Пещеры у озера, глубоко под землей. Очень типа вертикальные, много уровней, у всех цифр в лифте знаки минус напротив этажей. Сам участок раньше был летним лагерем. Лагерь… какое-то индейское название, Десять Ватт, ирокезское, что-то…

– Лагерь Теваттсироквас, – Максин еле сдерживается, чтоб не заорать, узнав.

– Вот-вот.

– По-мохокски, «светлячок». По крайней мере, нам так говорили.

– Вы туда в лагерь ездили, о боже мой?

– О боже ваш что, Талит, кому-то же надо было. – Лагерь Теваттсироквас стал плодом размышлений парочки троцкистов, Гимельманов из Сидархёрста, начался еще во времена неприятностей с Шактменом посреди эпических матчей с воплями на всю ночь, и когда туда приехала Максин, тише там не стало, стандартное заведение с ядовитым плющом, какие в те годы находились по всем горам Штата Нью-Йорк. Столовская еда, войны красками, каноэ на озере, распевание «Маршем на Асторию» и «Зум-гали-гали», танцы – аааххх! Уэсли Эпстин!

Вожатые в Лагере Теваттсироквас обожали пугать детвору местными легендами об озере Теплоотвод – как с древнейших времен индейцы избегали этого места, опасаясь того, что живет в его глубинах: скаты в форме плащей тлеющего ультрафиолета, гигантские угри-альбиносы, что могли передвигаться не только в воде, но и по суше, с демоническими мордами, которые говорили с тобой по-ирокезски об ужасах, поджидающих тебя, чуть в воду хоть палец макнешь…

– Пусть замолчит, – Гриша, весь дрожа, – она меня пугает.

– Неудивительно, что Гейб вроде как аккуратно туда вписался, – прикидывает Талит. Мроз, очевидно, выбрал озеро Теплоотвод потому, что оно глубже и холоднее всего остального в Адирондаках. Максин вспышкой памяти отбрасывает к его шпилю на Гиковом Котильоне, о миграции на север к берегам фьордов, к субарктическим озерам, где неестественные потоки тепла, сгенеренного серверным оборудованием, могут начать разъедать последние клочки невинности на планете.

В звуковой системе возникает Нелли с пением «Ехай со мной». По мере того как Транзитка развертывается к разогнавшемуся «ЗИЛу» и вокруг него, горестный зимнезаж мелких ферм, мерзлых полей, деревьев, что, похоже, никогда больше не понесут на себе листвы, Миша и Гриша начинают подскакивать на сиденьях и подпевать на «Эй! Должно быть, башли!»

– Не хотела бы казаться любопытной, – не Максин, конечно, – но я так понимаю, вы едете туда не просто потусить у автомата с хавчиком.

Еще диалог на блатном русском. Подозрительные взгляды. В некоем позаброшенном отсеке мозга Максин осознает, как легко деятельность енты может стать опасной, но это не удерживает ее от легкого зондирования мозговых долей.

– Правда ли, что я слыхала, – напустив на себя убийственное нахальство Элейн, – будто серверные фермы, как тщательно их ни прячь, все равно легкие мишени, потому что выделяют инфракрасную демаскировку, которую способна считать радиотеплолокационная ракета?

– Ракеты? Извините.

– Сегодня никаких ракет не будет. Только мелкомасштабный эксперимент.

Останавливаются заправиться, Миша и Гриша заводят Максин в тыл «ЗИЛу», открывают багажник. Что-то длинное, цилиндрическое, фланцы с болтами, выступы на вид электрические…

– Мило, а с какого конца полагается у него вдыхать… Ох, блядь, постойте, я знаю, что это! Я это видела у Реджа в кино! это же такой виркатор, ведь так, вы что, ребята, собираетесь… ну-ка, ну-ка, вы намерены шарахнуть по этой серверной ферме ЭМ-импульсом[145]?

– Тш-шш, – предостерегает Миша.

– Мощность только на десять процентов, – заверяет ее Гриша.

– От силы двадцать.

– Эксперимент.

– Зря вы мне это показали, – Максин, размышляя, с одной стороны, «неядерное» означает низшую лигу, а вот с другой, не исключай, что они еще и психи.

– Игорь говорит, доверять вам.

– Если кто спросит, я этого не видела, удачи вам, парни, с чем бы ни было, ничего, «хэшеварзы», по моему мнению, им давно пора причинить немного неудобств.

– Похуй, – сияет Гриша, – сервер Мроза – шкварки.

Конечно, Максин с таким отношением сталкивается постоянно – слепая уверенность, верный крах для другого, отчего-то оно никогда не получается. О, эта поездка ничего хорошего не предвещает. Никаких оргий сегодня не будет, никакого взятия заложников, господи помоги им всем, это нёрдовский эксплойт, путешествие, удаленное от удобств приэкранья, в самую середку все более арктической ночи прямо перед лицом неприятеля.

Вернувшись на Транзитку, Гриша, меняя Мишу за рулем:

– У них там, должно быть, охрана довольно плотная. – Максин, как будто это ей только что в голову пришло: – Как вы собираетесь ее обойти?

– Ага, – Талит, переключившись на бодрый голосок крутой фифочки, – просто ворота будете таранить?

Миша поддергивает рукав, обнажая одну из своих тюремных татух, Приснодева Мария Матерь Божья держит младенчика своего Иисуса, а на лбу у него, где-то на позиции третьего глаза Максин в состоянии едва засечь бугорок размером с прыщик, которых у младенцев быть не может.

– Имплантированный маячок, – поясняет Миша. – Узнали у одной няшечки по части социотехники, в баре с ней познакомились.

– Тиффани, – припоминает Гриша.

– У всех, кто работает в «хэшеварзах», такие есть, чтоб Служба безопасности их отслеживала, куда ни пойдут.

Секундочку.

– Муж моей сестры тоже ходит с имплантом слежки? С каких…

Жом:

– Пара месяцев. Даже у самого Морозильника такой. Вы не знали?

– У вас, Талит?

– Покуда не вытащила моего дерматолога с Синт-Мартена, чтоб он его вынул.

– И когда потемнели, Муженек так ничего и не сказал?

Пикантный ноготок.

– Я, наверное, дальше нас с Чэззом не думала, и как скрыть это от Гейба.

– Еще раз, Талит, – Максин не желает никого травить, но известие никак не доходит. – Гейб все знал, он все это сам спланировал, конечно, он бы не стал поднимать шума. – Вот упрямая детка-то. Интересно, как с этим Марка справлялась.

Интерьер лимузина от дыма недорогого сигарного табака и дорогостоящей травы приобрел гауссово размытие. Все становится веселей. Не говоря уже – безрассудней. Мальчики признают, перво-наперво, что наколки у них не вполне легитимны. Судя по всему, еще в России, попавшись на самом деле за мелкие хакерские правонарушения по Статье 272, неправомерный доступ, они недостаточно долго просидели на нарах, чтоб заработать себе тюремные мастюхи, поэтому впоследствии им по пьяной лавочке пришлось довольствоваться бруклинским салоном нательной живописи, который специализируется на подделках для тех, кто желает выглядеть опаснее, чем есть. Пассажами беззаботного диалога Миша и Гриша обсуждают, кто из них круче кого начинающий орел, по ходу чего размахивается «бизонами», Максин вынуждена надеяться, что риторически.

– По словам Игоря, когда мы с ним в последний раз беседовали, – Максин шноззит очертя голову, – эти терки между вами и Мрозом – не кагэбэшные дела…

– Игорь не знает про сегодняшнее.

– Конечно, не знает, Миша. Лучше выразиться, у него есть возможность все отрицать, а вы, парни, тут целиком и полностью сами по себе. Мне все равно интересно, почему вы этого не делаете откуда-нибудь издали, например, через интернет. Переполнение буфера, отказ в обслуживании, что угодно.

– Слишком казенно. Подходы хакерской школы. Мы с Гришей негодяи ближнего боя. Вы не заметили? Так более лично.

– Так это личное, значит… – Она не вполне упоминает Лестера Трюхса, но во взгляд Миши проникает эдакий сталинский прищур, чуть ли не по-доброму, так вождь любил на тебя пялиться со своих рекламных фотографий.

– Тут не только Лестер. Я вас умоляю. Мроз нарывался, вы в курсе, мы все в курсе. Но истории целиком вам лучше не знать.

Геймерский мачизм Деймоса-с-Фобосом, ангелы-мстители в законе, чего? Может, сегодня дело и не только в Лестере, но разве его одного недостаточно? Что б он там ни видел, чего не следовало, явление, означавшее конец его, что жутко и туманно подымалось над электронными таблицами с тайными движениями денежной наличности, не следует допускать к мирным гражданам…

– Ладно, а как насчет хоть капельки истории?

Дружбаны обмениваются проказливыми взглядами. Анаша с мужчиной забавно обходится. Даже с двумя.

– Вы же слыхали про ВЗП, – грит Миша. – Игорь всем эту историю рассказывает.

– Особенно хорошеньким женщинам, – грит Гриша.

– Однако то был не ВЗП. То был ВНЗП.

– Это… внезапно вниз, нет, постойте, Высотный…

– Незатяжной, с ранним раскрытием. Парашюты открываются, может, на 27 000 футов, вы с отделением можете пролететь 30–40 миль, все стайкой в небе, у нижнего приемника ГЛОНАСС…

– Это как русский ГСП. Однажды ночью у Игоря задание на внедрение, все идет по пизде, у прапорщика башню рвет от нехватки кислорода, ветром всех разбрасывает по половине Кавказа, ГЛОНАСС перестает работать. Игорь спускается норм, только теперь он сам по себе. Без понятия, где, разбит ли лагерь в районе сосредоточения. По компасу и карте пытается найти остаток своего отделения. Много дней спустя что-то унюхивает. Деревушка, тотально, типа, истребленная. Молодые, старые, собаки, все.

– Сожгли из огнемета. Вот тогда-то у Игоря и случился душевный кризис.

– Он не только из Спецназа уходит – когда у него собирается достаточно своих денег, он устраивает собственный план репараций.

– Посылает деньги чеченцам? – интересуется Максин, – это не считается государственной изменой?

– Это большие деньги, и к тому времени Игорь хорошо защищен. Даже думает, не обратиться ли в ислам, но проблем слишком много. Война заканчивается, начинается вторая война, некоторые люди, кому он помогает, теперь партизанят. Ситуация все больше усложняется. Есть чеченцы и есть чеченцы.

– Некоторые хорошие парни, некоторые не очень хорошие.

Названия организаций сопротивления, которые не укладываются Максин в голову. Но теперь не вполне лампочка – скорее тлеющий кончик «Эль Продукто» – вспыхивает над ней.

– Стало быть, средства, которые Лестер отводил у Мроза…

– Шли плохим парням, через фронт ваххабитской хреноты. Игорь знал, как добраться до денег, пока те не перемешались на эмиратских счетах. Он способствует Лестеру, берет небольшие комиссионные. Все джефово, пока кто-то не вскрыл.

– Мроз?

– Кто-то, управляющий Мрозом? Это вы нам скажите.

– И Лестер… – Максин соображает, что ляпнула.

– Лестер был как ежик в тумане. Просто пытался отыскать своих друзей.

– Бедный Лестер.

Что, сейчас все в соляной раствор выйдет, прямо тут?

– Съезд 18, – вместо этого объявляет Миша, выдыхая дым, глаза сияют. – Покипси. – И чуть не опоздал.

Станция сразу за мостом. На парковке ждет Юрий, жизнерадостный атлет, опирается на «хаммер», несущий на себе стигматы долгой истории трудных дорог, за ним внушительный трейлер с генератором для импульсного оружия. Судя по тем генераторам РА[146], что Максин видала, тысяч на 10–15 ватт. «Десятипроцентная мощность» может оказаться фигурой речи.

Они успевают на 10:59 до Нью-Йорка.

– Пока, ребята, – машет Максин, – осторожней давайте, не могу сказать, что одобряю на самом деле, я знаю, что если моим детям когда-нибудь в руки попался бы виркатор…

– Вот, не забудьте, – незаметно возвращая ей «беретту».

– Вы соображаете, что нас с Талит вы только что сделали сообщниками какого-то преступного, вероятно, даже террористического деяния.

Падонки обмениваются взглядами, в которых читается надежда.

– Думаете?

– Во-первых, уровень федеральный, «хэшеварзы» – подразделение служб безопасности США…

– Они сейчас не хотят про это слушать, – Талит, утаскивая ее по перрону. – Дебилы ебаные.

Мальчики машут из окон, когда они отъезжают.

– До свиданья, Макси! Пока, белокурва!

41

В поезде по дороге назад Максин, должно быть, задремала. Ей снится, что она по-прежнему в «ЗИЛе». Пейзаж в окне заморожен до глубокого русского средизимья, снежные поля под куском луны, освещение из стародавних времен санных путешествий. Погребенная в снегах деревушка, церковная колокольня, автозаправка, закрытая на ночь. Плавный монтажный переход к братьям Карамазовым, доктору Живаго и прочим, что покрывают свои зимние расстоянья таким вот манером, без трения, быстрее всего, вдруг за одну ездку успеваешь выполнить больше одного дела, прорыв в романтической технологии. Где-то между озером Теплоотвод и Олбэни, за темной глухоманью, флотилия черных внедорожников теперь только с зажженными противотуманными фарами, на пути к перехвату. Максин впадает в петлю без выхода, грезу, пока выныривает, что превращается в электронную таблицу, в которой она не смыслит. Она просыпается где-то в районе Спайтен-Дайвел от спящего лица Талит, что ближе к ее, чем ожидалось, как будто где-то во сне их лица еще больше сблизились.

На Гранд-Сентрал они вкатываются около 1:00 ночи, голодные.

– «Устричный бар», наверное, закрыт.

– Может, в квартиру уже безопасно, – предполагает Талит, сама в это не веря. – Давайте вернемся, что-нибудь найдем.

Находят они вообще-то вескую причину снова уйти. Только из лифта, как слышат музыку из кино с Элвисом.

– О-ёй, – Талит, ища ключи. Не успевает найти, как дверь распахивается, и вместе с эмоциями на них набрасывается не слишком неотразимая харизма. У него за спиной на экране со знаком, объявляющим «Я ЗЛО», танцует Шелли Фабарес.

– Это что? – Максин знает, что это, не так давно за ним гонялась чуть ли не через весь Манхэттен.

– Это Чэзз, которому про это место вообще знать не полагается.

– Любовь отыщет путь, – отвечает Чэзз, эдак заябоцки.

– Ты здесь потому, что мы сломали шпионскую камеру.

– Ты шутишь, я их терпеть ненавижу, дорогуша, кабы знал, я б ее сам сломал.

– Вали назад, Чэзз, передай своему сутенеру, сделка не срослась.

– Пожалуйста, ну дай мне хоть минутку, Сладенькая, я признаю́сь, поначалу был строго бизнес, но…

– Не зови меня Сладенькой.

– НутраСладенькая! Я же тебя умоляю.

Ах, большой, хотя на самом деле средних размеров, болван. Талит проникает, качая головой, в кухню.

– Чэзз, здрасьте, – Максин машет как бы издали, – приятно наконец познакомиться, читала ваш задок, увлекательно, а скажите, как Фигурант Зала Славы Титула 18 оказался в оптоволоконном бизнесе?

– Все эт’ старые проказы, мэм? Попробуйте быть выше эт’во, а не судить меня, может, и подсечете паттерн?

– Ну-ка поглядим, крепкий профиль в продажах.

Благожелательно кивая:

– Стараетесь лупить по ним, пока слишком дезориентированы и не могут ничего сообразить. В прошлом году, когда лопнул техно-пузырь? «Темнолинейные» начали себе кадры подтягивать по-крупному. От эт’во поневоле себя почувствуешь отборным игроком.

– В то же время, Чэзз, – Талит, ненадолго переключившись на свои установки Половой Тряпки, внося пиво, соусы, закусь в пакетиках, – мой будущий бывший не платил твоему нанимателю столько, чтоб мне, малютке, было слишком некогда… На самом деле, он просто скупает волокно как есть, хочет тотально сидеть на жирной трубе, платит как мало кто, старается загрести себе все мили кабеля, какие только сможет, объекты наружной установки, участки, поначалу было только на Северо-Востоке, а теперь уже где угодно в США…

– Приличные гонорары за консультации, – воображает Максин.

– Ну и вот, пожалуйста. Это еще и легально, может, даже легальнее многого… – пауза для перехода на понижающую передачу. – Ох, валяй, Чэзз, ты же никогда не стеснялся презирать и меня, и Гейба, и наш с ним бизнес.

– Реальность и притворство – я вот что все время имел в виду, мой искусственный подсластитель, я же просто пацан по логистике и инфраструктуре. Волокно реально, его протягиваешь через изоляцию, вешаешь, закапываешь и сращиваешь концы. Оно что-то весит. Муж у тебя – богатый, может, даже умный, но он – как вы все, живет в своих мечтах, в облаках витает, парит в пузыре, если думаешь, что эт’ реально, подумай еще. Оно тут будет, покуда не рубанут питание. А что случится, когда энергетическую систему потемнят? Топливо для генераторов закончится, спутники собьют, оперативные центры разбомбят, и ты снова окажешься на планете Земля. Вся эт’ болботня ни о чем, говенная все эт’ музыка, все эт’ ссылки, хрясь, хрясь – и нету.

У Максин на миг всплывает образ Миши и Гриши, сёрферов с какого-то странного атлантического побережья, ждут со своими досками, выйдя подальше в зимний океан, во тьме, ждут волны, которой никто, кроме Чэзза да, быть может, еще пары человек, больше не предвидит.

Чэзз снова тянет руку к чипсам-халапеньо, но Талит выхватывает пакет.

– Тебе хватит. Спокойной уже ночи, иди скажи Гейбу все, что б ты ему там ни собирался говорить.

– Не могу, птушто я бросил на него работать. Не буду я больше клоуном в эт’м родео.

– Правильно говоришь, Чэзз. Ты здесь сам по себе, значит, всё из-за меня, ну как же это мило, а?

– Из-за тебя, и еще из-за того, что эт’ со мной делало. От парня уже начиналось чувство, что он у меня сам дух отсасывает.

– Забавно, про него так всегда моя мать говорила.

– Я знаю, вы с мамой разосрались, но тебе, Талит, по правде надо бы найти способ эт’ залатать.

– Извини меня, тут два часа ночи, дневная телепрограмма еще сколько-то времени не начнется.

– Твоя мама – самый важный человек у тебя в жизни. Она одна картошку толочь может в точности так, как тебе надо. Она одна поняла, когда ты затусила с теми, кого она терпеть не могла. Врала в мультиплексе, сколько тебе лет, чтоб вы с ней вместе могли ходить смотреть все эт’ слэшеры. Скоро ее не станет, цени, покуда можешь.

И он выметается. Максин и Талит стоят и смотрят друг на друга. Король напевает себе.

– Я собиралась посоветовать «Пошлите его к черту», – Максин задумчиво, – взяв вас за грудки и тряся туда-сюда… но теперь думаю, что и просто тряхануть вас мне вполне хватит.

Хорст в отключке на диване перед «Историей Антона Чехова», в главной роли Эдвард Нортон, а Станиславский там – Питер Сарзгард. Максин старается пройти на цыпочках в кухню, однако Хорст, не будучи животным домашним, настроен на ритмы мотеля даже во сне и, трепыхаясь, просыпается.

– Макси, что за фигня.

– Прости, не хотела…

– Ты где была всю ночь?

Еще не проскользнув достаточно глубоко в заблуждение, что на это нужно отвечать буквально:

– Общалась с Талит, они с ее шмуком только что расстались, у нее новое жилье, она была рада какому-нибудь обществу.

– Ну да. А телефона ей еще не установили. Что же твой мобильный? О – батарейка села небось.

– Хорст, в чем дело?

– Кто это, Макси, я лучше сейчас узнаю, чем потом.

Ааххх! Возможно, этой ночью виркатор в багажнике «ЗИЛа» случайно включился, и ее фигакнуло каким-то его боковым лепестком, а действие еще не выдохлось? Потому что она ловит себя на том, что объявляет, с вескими причинами верить, что это правда:

– Никого, кроме тебя, Хорст. Эмоционально озадаченный ебаный буйвол. И никогда не будет.

Один крохотный незаблокированный хорстический рецептор способен воспринять это сообщение как есть, поэтому он, в конце концов, не деградирует полностью до Среднезападного Рики Рикардо, только хватается за голову этим знакомым жестом свободного броска и начинает немного расфокусировать жалобы.

– Ну, я обзвонил больницы. Я звонил копам, на телестанции новостей, в поручительские компании, потом приступил к твоему «Ролодексу». Что у тебя в нем делает номер Дяди Шалого?

– Мы время от времени с ним созваниваемся, он считает, что я его опекун по досрочно-условному.

– А-а что с тем итальянцем, с которым ты по караоке ходишь?

– Один раз, Хорст, да и то группой бронировали, в ближайшее время я этот опыт повторять не намерена.

– Ха! Не в «ближайшее», но когда-нибудь, правда? Я сижу дома, переедаю в порядке компенсации, а ты по счастью ударяешь, красное платье, «Не могу без тебя улыбаться», показательными дуэтами, тренеры из спортзалов с другой стороны какого-нибудь моста или тоннеля…

Максин снимает куртку и шарф и решает на пару минут все же остаться.

– Хорст. Детка. Как-нибудь вечером съездим в Кей-Таун и сделаем это, ладно? Я где-нибудь найду красное платье. Ты можешь петь по голосам?

– А? – Озадаченно, как будто все это знают. – Конечно. Еще с детства. Меня в церковь не пускали, пока не научусь. – Подсказка Максин – добавить еще один пункт к списку того, чего ты не знаешь про этого парня…

Возможно, они на диване задремали на секунду. Как вдруг – рассвет. Газета Актов шваркается на пол за их задней дверью. Щенок ньюфаундленда на 12-м принимается за свой блюз тревоги от расставания. Мальчишки начинают ежедневные экскурсии к холодильнику и от него. Приметив родителей на диване, они пускаются в хип-хоповую версию старушки Персика-с-Хёрбом «Снова вместе и так хорошо». Зигги декламирует сюсипусечный текст злобнейшим черным голосом, на какой способен в этот час, а Отис предоставляет вокальные ударные.

Импульс памяти Лестера Трюхса, как Максин со временем начнет его называть, едва затесывается в местные новости на севере штата, какое там освещение в Канаде или национальное вещание, после чего впадает в медийное забвение. Не выживут никакие пленки, никакие логи. Миша и Гриша точно так же вырезаны из записи текущих событий. Игорь роняет намеки, что их могли снова назначить домой, даже опять на зону, в какое-нибудь номерное заведение на Дальнем Востоке. Подобно наблюдениям НЛО, события той ночи вступают в царство веры. Завсегдатаи таверны где-то в горах дадут показания, что в Адирондаках той ночью в каком-то неведомом радиусе все экраны телевизоров апокалиптически погасли – кризисы третьего действия в фильмах, полузнаменитые девочки в крохотных нарядиках и на шпилечках шлепают чей-то последний шоубизовый проект, лучшие мгновенья спорта, инфореклама приборов, творящих чудеса, и травяных восстановителей молодости, повторы ситкомов тех дней, когда надежды было больше, все формы реальности, где единица измерения – пиксель, – все это без единого вздоха провалилось в замерзший час ночной вахты. Может, всего один ретранслятор на хребте отказал, а может, и весь мир сбросил установки на этот краткий цикл под медленный барабанный бой ирокезской доистории.

Ави Дешлер возвращается домой с работы в расположении ума пободрее.

– Сервер в глубинке? Не переживай, мы переключились на тот, что в Лапландии. А новости получше, – с надеждой, – в том, что, я думаю, меня пнут.

Брук взирает на свой живот, как географ с мировым глобусом.

– Но…

– Не, погоди, я еще не начал про пакет компенсации.

– Присматривайся к формулировке «расширенное увольнение», – советует Максин. – Это значит, что в суд не подашь.

Гейбриэл Мроз, не слишком уж таинственно, ушел в молчанку. Его хотя бы отвлекло, надеется Максин.

– Талит должно быть немного безопаснее, – пытается она успокоить Марку. – Она хорошая девочка, дочь ваша, не безмозглое что-то, каким выглядит поначалу.

– Лучше, чем я в ней готова была признать, – что и впрямь удивительно, ибо Максин подразумевала, что Марка вообще не умеет даже изображать угрызения совести. – Слишком хороша для такого говенного родителя, как я. Помните, когда они маленькие и еще держатся за руку на улице? Я их, бывало, таскала на своей скорости, им скакать приходилось, чтобы не отставать, куда это я направлялась в такой спешке, что даже с детьми погулять нормально не могла? – Сейчас у нее начнется какой-то акт покаяния.

– Придет время, и навыки говенного родителя станут олимпийским видом спорта, как мишпахафон, еще поглядим, пройдете ли вы квалификацию, а меж тем бросайте-ка эту мину святоши, сами же знаете, у вас и хуже получалось.

– Гораздо хуже. Потом я на много лет отказалась об этом думать. А теперь вот так, типа, как же мне хоть…

– Рветесь повидаться с нею больше всего на свете. Послушайте, Марка, вы просто нервничаете, давайте вы вдвоем ко мне придете, это нейтральный уголок, выпьем кофе, закажем ланч откуда-нибудь, – как выясняется, в «Аппетитном у Зиппи» на 72-й, где человек до сих пор может найти сэндвич с гигантски перефаршированным говяжьим рулетом и куриной печенкой с экспериментальным русским майонезом на луковой булке, что в этом городе редкость с глубин прошлого века, в абзаце, выделенном ему в меню навынос, на который Талит мгновенно наводит свой трансфокатор.

– И ты действительно собираешься есть такое? – Марка, невзирая на упреждающий взгляд Максин.

– Да нет, мама, я просто подумала, что посижу и какое-то время на него посмотрю, у тебя с этим не будет возражений?

Марка, мысля быстро:

– Я просто, если ты себе его по правде возьмешь… можно мне будет малюсенький кусочек попробовать? Если не жалко поделиться?

– Вы уже сколько еврей? – Максин уголком рта.

– Откуда, по-твоему, у меня такие пищевые склонности? – Талит, пассивно-агрессивно переходя к ногтю. – Пиршества, что ты заказывала на дом, я подхожу к двери, а там целая бригада детей-доставщиков с мешками…

– Двое. От силы. И только тот один раз.

– Ожирение, проблемы с сердцем, тра-ля-ля, да наплевать, лишь бы в нужном количестве, а, мама?

Тут может потребоваться тонкое вмешательство.

– Ребята, – объявляет Максин, – чек, мы все участвуем, ОК? Может, пока не доставили, мы б могли… Марка, вы заказали «Особый восход» с двойным говяжьим беконом и колбасой, плюс латкес и яблочный соус, плюс еще латкес на гарнир и…

– Это мое, – грит Талит.

– ОК, у вас говяжий рулет… картофельный салат на сэндвиче – это еще 50¢…

– Но ты себе взяла лишний огурчик, будем считать, что компенсация… – Деградирует, как Максин и надеялась, в старые учения счетоводы-на-ланче, боже упаси нас от реальной налички на реальном столе, что, хоть и потребляет энергию, полезную для всякого другого, все равно того стоит, если более-менее заземляет всех в реальности. Оборотная сторона, допускает она, в том, что ни та, ни другая не погнушаются разыграть этот ланч стратегически, пытаясь вызвать достаточно тревожности, чтобы испортить или вообще уничтожить кому-нибудь аппетит, а этим кем-то Максин лучше не быть, вот и все, ибо сама она ожидает Полезный Комбо с Турецкой Пастрами, чье описание в меню обещает побеги люцерны, двуспоровые шампиньоны, авокадо, майонез с низким содержанием жира и прочее иное в смысле искупительных добавок. Заказ этот вызывает у двух других взоры отвращения, поэтому хорошо, хорошо, хоть в чем-то они согласны, уже начало.

Состязательная математика, ошибки реальные и тактические, вычисление чаевых и как поделить налог на продажу, продолжается, пока снизу не жужжит Ригоберто. Оказывается, что доставочный пацан всего один, но он, похоже, катит еду по коридору на какой-то тележке.

Вот наконец вся поверхность стола в столовой покрыта контейнерами, банками газировки, вощеной бумагой, пластиковой упаковкой, а также сэндвичами и заказанными гарнирами, и все интенсивно обжираются, не обращая внимания на то, куда, помимо ртов, оно все поступает. Максин берет короткий перерыв пронаблюдать за Маркой.

– Что же стало с «растленным артефактом…» чем оно там было?

– Повднегхо гуабфидауижжма, – кивает Марка, снимая крышку с очередного контейнера капустного салата.

Когда деятельность по набивке лиц немного замедляется, Максин задумывается о том, как тронуть тему юного Кеннеди Мроза, но мать и бабушка ее опережают. По словам Талит, ее муж сейчас стремится к опеке.

– ОХ, нет, – детонирует Марка. – Нет уж, кто твой адвокат?

– Глик Горнисон?

– Они меня однажды отмазали от наезда за клевету. По сути, хорошие салунные бойцы. Как все пока выглядит?

– Говорят, единственный просвет в том, что я не оспариваю никакие деньги.

– Они вас, э-э, не интересуют, деньги? – Максин скорее любопытно, чем поразительно.

– Не в такой мере, как их – они трудятся над непредвиденными обстоятельствами. Извините, я могу думать только о Кеннеди.

– Передо мной не извиняйся, – грит Марка.

– А вообще-то должна, мам… так вас, ребята, все время разлучала…

– Ну, полное разоблачение, на самом деле мы урывали себе по паре минут, когда удавалось.

– О, про это он мне рассказывал. Боялся, я стану сердиться.

– А ты нет?

– Это проблема Гейба, не моя. Вот мы и помалкивали.

– Еще бы. Не годится распалять патриархальный гнев. – Максин, видя, как обретает форму дальнейшая, но не всегда полезная фраза «ебаная половая тряпка», упреждающе хватает как-то пропущенный маринованный огурчик и сует Марке в рот.

И так весь ланч и паденье дня, через вечер декретного времени, слишком яркий для зимы, в которой, по их прежнему мнению, пребывает большинство нью-йоркцев. Максин, Талит и Марка перемещаются в кухню, затем из дому, на улицу, сквозь медленно густеющий уличный свет к Марке.

В какой-то момент Максин спохватывается, что нужно позвонить Хорсту.

– Сегодня у нас вечер только для девушек, кстати.

– А я спрашивал?

– ОК, усовершенствуешься. Кроме того, мне может понадобиться «импала».

– Ты случайно не будешь вывозить ее за пределы штата?

– А у нас что, какая-то федеральная ситуация?

– Небольшая оценка рисков, только и всего.

– До этого может и не дойти, просто спросила.

Талит случается выглянуть в окно на улицу.

– Бля. Там Гейб.

Максин видит, как ко входу подтягивается белоснежный растянутый лимузин.

– На вид знакомый, но откуда вы знаете, что… – тут она засекает хорошо известные итерированные диагонали логотипа «хэшеварзов», нарисованные на крыше.

– Его личная спутниковая связь, – поясняет Талит.

– Персонал тут – все родня между собой, вроде почетных членов «Мара Салватруча», – грит Марка, – поэтому проблем быть не должно.

– Если они знакомы с тем, как выглядят купюры по $100 в больших количествах, – бормочет Талит, – Гейб тут окажется, ты и опомниться не успеешь.

Максин хватает сумочку, которая, как она счастлива ощутить, сегодня тяжела, как положено.

– Здесь есть другой выход, Марка?

Служебный лифт в подвал, пожарная дверь во двор на задах.

– Подождите тут, ребята, – грит Максин, – я вернусь с машиной, как смогу.

Ее местная, «Парковка Искрискорость», сразу за углом. Пока ей выкатывают «импалу», она проводит краткий инструктаж Эктора, парня на воротах, по ИПС[147] Рота, насчет которого его неверно информировали в смысле достоинств перехода с традиционного.

– Без взыскания? Это не сразу, вас заставят ждать пять лет, Эктор, извините.

К дому Марки она возвращается и обнаруживает, что все как-то уже на тротуаре перед входом, посреди вопль-матча. Шофер Мроза Гюнтер ждет за рулем урчащего вхолостую лимо. Далеко не та нацистская обезьяна, которой ожидала Максин, он оказывается, быть может, чересчур напомаженным выпускником Рикерза, который темные очки носит на кончике носа, чтоб ресницам экстра-длины было удобнее.

Ворча, Максин паркуется вторым рядом и вливается в веселье.

– Марка, пойдемте.

– Как только прикончу этого уебка.

– Не встревайте, – советует Максин, – ее жизнь – ее дело.

Марка неохотно садится в машину, а Талит тем временем, на удивление спокойная, продолжает свою взрослую дискуссию с Мрозом.

– Тебе не юрист нужен, Гейб, а врач.

Она имеет в виду ментально, но в сей момент Гейб не выглядит и слишком уж в форме, лицо у него все красное и распухло, какая-то дрожь, и он не может ее контролировать.

– Слушай меня, сука, я куплю столько судей, сколько мне надо, но моего сына ты больше не увидишь. От слова, блядь, никогда.

ОК, думает Максин, он поднимает руку, время «беретты».

Он поднимает руку. Талит ее избегает легко, но в уравнении уже участвует «кошак».

– Этого не происходит, – Мроз, сторожко наблюдая за дулом.

– Да ну, Гейб.

– Я не умираю. Нет такого сценария, где я умираю.

– Спятил до полного охуения, – Марка из окна машины.

– Вы бы к маме туда заскочили, Талит. Гейб, это приятно слышать, – Максин спокойна и жизнерадостна, – и почему вы не умрете? потому что придете в себя. Начнете думать об этом в масштабе времени подлинней, а самое главное, возьмете и отойдете.

– Это…

– Это сценарий.

Странность улицы, на которой живет Марка, в том, что от нее откажется любой специалист по поиску натуры, вне зависимости от жанра: она слишком приличная. В этой складке пространства-времени женщины, аксессуаризованные подобно Максин, не направляют на людей огнестрельное оружие. У нее в руке, должно быть, что-то другое. Она ему что-то предлагает, нечто ценное, чего он не желает брать, хочет вернуть ему, быть может, долг, который он делает вид, будто прощает, а в итоге все-таки примет.

– Она забыла ту часть, – не может не заорать из окна Марка, – в которой тебе не удается заделаться повелителем вселенной, ты так и остаешься шмуком, откуда ни возьмись вылезают всякие конкуренты, и надо суетиться, лишь бы не потерять долю рынка, а жизнь у тебя уже не твоя, она принадлежит верховным правителям, которым ты всегда поклонялся.

Бедный Гейб, он вынужден стоять под дулом пистолета и выслушивать нотации своей будущей бывшей тещи, так-и-не-исправившейся до сих пор левачки.

– У вас нормально все будет, ребята? – окликает Гюнтер. – А то у меня билеты на «Мамму мию», там уже почти начало, я их теперь даже толкнуть не успею.

– Попробуйте воспринять это как вычет за командировку и развлечения, Гюнтер, по-любому. И с ним тоже ведите себя пристойно, – предупреждает Максин Мроза, пока тот бережно пятится от нее и садится к себе в лимо. Она ждет, когда удлиненное транспортное средство доедет до угла и свернет, скользит за руль «импалы», выкручивает на максимум радио, что как раз посреди выступления Тэмми Уайнетт где-то за рекой, и осторожно едет через город.

– Нам лучше допустить, что он успел увидеть ваши номера, – грит Марка.

– Означает ориентировку всем постам.

– Скорее уж дронам-убийцам.

– Именно поэтому, – Максин, сражаясь с гидроусилительно-обездоленным монстром вдоль по некоторому количеству недоосвещенных улиц, – будем держаться подальше от мостов и тоннелей, просто покатаемся по городу и будем прятаться у всех на виду.

Что, после зрелищных покатушек на фоне глубокой панорамы огней вниз и вверх по Уэст-Сайдскому хайвею, оказывается снова все той же «Парковкой Искрискорость». Глянув в зеркальце, по-прежнему лишенное всего, кроме ночной улицы:

– Ничего, если я ее сама поставлю, Эктор? Вы нас не видели, верно?

– Да-и-Да, mami.

Целую вечность петляя в области кирпичной кладки все старше и ветше, изъеденной поколениями автомобильных выделений. Выхлоп «импалы» вступает в свои права, как подросток-вокалист в мальчуковом туалете средней школы.

Марка взрывает косяк и немного погодя, перефразируя Чича-с-Чуном, тянет:

– Я б его пристрелила, чувак.

– Вы слышали, что он сказал. Я думаю, у него это в контракте с Повелителями Смерти, на которых он работает. Он под защитой. Он ушел из-под заряженного пистолета, вот и все. Он вернется. Ничто не кончено.

– Думаете, он все это серьезно – про Кеннеди, чтобы меня к нему не подпускать? – трепещет Талит.

– Может оказаться не так-то легко. Он будет и дальше проводить анализы затрат-выгоды и обнаружит, что на него кидаются со слишком многих сторон, КЦБ, ВНС, Министерство юстиции, он не сумеет от них всех откупиться. Плюс конкуренты дружественные и иные, хакерская герилья, рано или поздно те его миллиарды начнут усыхать, и, если у него есть мозги, он соберет вещички и сдриснет куда-нибудь вроде Антарктики.

– Надеюсь, что нет, – грит Марка, – глобального потепления вам мало? Пингвины…

Может, все дело в этом интерьере «Роскошный Салон» – сорок лет уж на дороге с еще не пригашенными вибрациями среднезападных подростковых фантазий, что въелись в фактуру бирюзового винила с оттенком металлик, в петельные коврики на полу, в пепельницы, переполненные древними окурками, на некоторых оттенки помады, не продаваемой уже много лет, у всякого своя история какого-то романтического бденья, какой-то скоростной погони, что уж там Хорст увидел в этом музее желанья на колесах, когда отозвался на объявление в «Бережливом», когда б оно там ни случилось, установка и обстановка, как всегда любил выражаться д-р Тим, вот, нынче, он обернул их, завел с невыгодных плацов беспокойства за будущее, сюда внутрь, на передышку, на разглаживание борозд, всякую рано или поздно к собственным грезам.

Не успевают они сообразить, как уже утро. Максин ссутулилась на переднем сиденье, а Марка и Талит просыпаются на заднем, и у всех все скрипит.

Они подымаются на улицу, где опять, в одноночье, всех вместе, груши взорвало цветом. Даже в это время года еще может выпасть снег, это же Нью-Йорк, но покамест яркость на улице – от цветов на деревьях, чьи тени накладывают текстуру на тротуары. Это их миг, великая точка вращения года, продлится несколько дней, затем все соберется в канавах.

Забегаловка «Пирей» отходит после еще одной ночи исполосованных бичом наркомании хипстеров, искателей приключений, кому не удалось пристегнуться, полуночников, опоздавших на последние поезда обратно в пригороды. Беженцев из бессолнечной половины цикла. Что б им там ни требовалось, как они полагают, кофе, чизбургер, доброе слово, свет зари, они стояли вахту, не засыпали и хотя бы краем глаза уловили либо же закемарили и опять упустили всё.

Максин наскоряк выпивает кофе и оставляет Марку и Талит за столом, полным завтрака, возобновить дискуссию о питании. По пути в квартиру забрать мальчишек и проводить их в школу, она замечает в окне на верхнем этаже отражение серого рассветного неба, облака текут по мути света, неестественно яркой, то ли солнце, то ли что-то еще. Она глядит на восток, что же там может быть, но что бы там ни сияло, оно неподвижно, под этим углом, за домами, вынуждает их населять собственные тени. Она сворачивает за угол в свой квартал и оставляет вопрос за спиной. Лишь в лифте ее здания Максин становится интересно, вообще-то чья очередь сегодня вести детей в школу. Она запуталась в расписании.

Хорст полубессознателен перед Леонардо ДиКаприо в «Истории Пухлика Арбакла» и, судя по виду, к улице не готов. Мальчишки дожидались ее, и, разумеется, тогда-то она переносится вспышкой памяти к не столь отдаленному времени в глубинах ПодБытия, в их виртуальном родном Зиготисополе, оба они так и стоят, вложенные в именно этот шаткий свет, готовы шагнуть наружу в свой безмятежный город, все еще защищенный от пауков и ботов, что однажды и так не вовремя кинутся на него, незаконно захватят во имя проиндексированного мира.

– По-моему, я немного опаздываю, парни.

– Ступай к себе, – Отис, ерзая плечами в лямках рюкзака и намыливаясь в дверь, – ты, типа, без увольнительной – надолго.

Зигги, удивив ее непрошеным воздушным поцелуем:

– До встречи, когда забирать нас будешь, ОК?

– Одну секундочку, я сейчас пойду с вами.

– Все в порядке, мам. Мы норм.

– Я знаю, Зиг, в том-то и беда. – Но она ждет в дверях, пока они идут по коридору. Ни один не оборачивается. Приглядит за ними хотя бы до лифта.

Примечания

1

Окружная прокуратура. – Здесь и далее прим. переводчика. Переводчик благодарит Олега Мороза, Владимира Перцова, Анну Синяткину и Константина Томашевича за необходимые технические консультации и порталы PynchonWiki и Луркоморье за накопленные массивы данных, а также Юлию Гаврилову за некоторые подсказки из области специального знания.

2

Нью-Йоркский университет.

3

Национальная ассоциация студенческого спорта.

4

Цена-прибыль (на акцию).

5

Королевская почтовая служба.

6

От. нем. злорадство.

7

Руководство по диагностике и статистике [психических заболеваний].

8

От исп. maquiladora – фабрика в Мексике, у границы с США, где производят сборку товаров из американских деталей для реэкспорта в США.

9

От исп. «Тропическая греза».

10

Сертифицированный ревизор по борьбе с мошенничеством.

11

Акт «О подпавших под влияние рэкетиров и коррумпированных организациях».

12

Внутренняя налоговая служба.

13

Ассоциация сертифицированных ревизоров по борьбе с мошенничеством.

14

От London interbank offered rate (LIBOR) – Лондонская межбанковская ставка предложения.

15

Пуэрториканский (особенно о тех, кто проживает в США).

16

Венчурный капиталист.

17

Глух и нем.

18

Изначальное открытое предложение.

19

Вызов функции открытия всплывающего окна.

20

Общевойсковой защитный комплект.

21

Наравне (лат.).

22

Информационные технологии.

23

(Район) Южнее Хаустон(-стрит) (SoHo).

24

Альянс независимых бакалейщиков.

25

Любовь моя (исп.).

26

Вполголоса (ит.).

27

Как оно? (ит.)

28

«Слезинка украдкой» (ит.).

29

Зд.: Бля! (ит.)

30

Великая старая партия.

31

Управление стратегических служб.

32

От Multi-User Dungeon (MUD) – многопользовательское подземелье.

33

От Virtual Reality Modelling Language (VRML) – язык конструирования виртуальной реальности.

34

Программное обеспечение.

35

От «Целая Земля, Электронное [Соединение]».

36

От initial public offering (IPO) – первичное размещение акций.

37

«Химическая резиновая компания» (Chemical Rubber Company, CRC [Press]).

38

Жидкокристаллический дисплей.

39

От Society for Worldwide Interbank Financial Telecommunications (SWIFT) – Международная межбанковская система передачи информации и совершения платежей.

40

Объявление метода «закрыть».

41

Сверхчувственное восприятие.

42

Весь (фр.).

43

Фаза быстрого сна.

44

«Никто не уснет» (ит.).

45

Зд.: звук (ит.).

46

«Меркните, звезды» (ит.).

47

Агентство национальной безопасности.

48

Округ Колумбия.

49

Глобальная система позиционирования.

50

Удостоверение личности.

51

Международный валютный фонд.

52

Зд.: живей, живей! (исп.)

53

Национальная баскетбольная ассоциация.

54

Сентрал-Парк-Уэст.

55

2 Кор 11:19.

56

«Музыкальное телевидение».

57

Белые англо-саксонские протестанты.

58

Комиссия по ценным бумагам.

59

Букв. чесать пузо (ит.).

60

Высотный затяжной прыжок.

61

Частный сыщик.

62

«Летать» (ит.).

63

От Hypertext Markup Language (HTML) – язык разметки гипертекста.

64

Соглашение о неразглашении.

65

Двойные (исп.).

66

«Когда вернешься» (исп.).

67

Управление по борьбе с наркотиками.

68

От Ejército Guerrillero de los Pobres (исп.).

69

От Video Home System (VHS) – домашняя видеосистема.

70

Поливинилхлорид.

71

Пиво «Пабст Синяя Лента».

72

От нем. злорадство.

73

Древесно-стружечная плита и битумная кровельная плитка.

74

Радиочастотный.

75

Струя (фр.).

76

Мастерская (ит.).

77

Часто [задаваемые] вопросы.

78

Управление полиции Нью-Йорка.

79

Маленькое черное платье.

80

Зд.: Вы точно квартирой не ошиблись? (исп.)

81

Гнездышко (исп.).

82

Кондиционирование воздуха.

83

Радость (фр.).

84

Оценивающий взгляд.

85

Мамашке я бы вдул.

86

Поддельный (фр.).

87

От National Association of Securities Dealers Automated Quotation (NASDAQ) – Национальная ассоциация дилеров по ценным бумагам.

88

Национальный центр криминальной информации.

89

С необходимыми поправками (лат.).

90

«Международные вкусы и ароматы».

91

Изысканная (фр.).

92

Командование воздушно-космической обороны.

93

Отдел особых расследований военно-воздушных сил.

94

Чё не (исп.).

95

Агентство по защите окружающей среды.

96

Загрязняющее вещество.

97

Приятного аппетита (искаж. араб.).

98

Общепринятые принципы бухгалтерского учета.

99

«История Индий» (исп.).

100

Спаренный ионный двигатель.

101

Полусухой (фр.).

102

Индуцированный (двойной) психоз (фр.).

103

Я никогда не видел женщину (ит.).

104

Чикагская товарная биржа.

105

Зд.: «Щеголь» (исп.).

106

«СЛУШАЙ», «Новинки» (исп.).

107

Глубокое говно, ты меня понял (исп.).

108

«Субботний вечер живьем».

109

Зд.: как оно? (фр.)

110

От фр. желтый.

111

Паштет (фр.).

112

Олигофрен с исключительными способностями (фр.).

113

Коэффициент интеллекта.

114

Гребешки св. Иакова, тушеная говядина по-провансальски (фр.).

115

Закуска (фр.).

116

Слияние и приобретение.

117

Система видеонаблюдения.

118

Нью-Йоркский университет.

119

Аксельбант (фр.).

120

Пер. В. Мазура.

121

Счастливого пути (фр.).

122

В качестве Санта-Клауса (лат.).

123

Сумасшедший (исп.).

124

Дипломированный бухгалтер-ревизор.

125

Масштабируемая векторная графика (SVG).

126

[Служба] общего назначения.

127

Сеть программ развлечений и спорта.

128

Зд.: Бля! (ивр.)

129

Электронно-лучевая трубка.

130

«Ах, подойди к окну» (ит.).

131

От англ. Defense Advanced Research Projects Agency – Агентство перспективных исследований МО США.

132

Массачусетский институт технологии.

133

От англ. Research and Development – Исследования и разработка.

134

Национальный центр криминальной информации.

135

Архив (исп.).

136

Военнослужащие.

137

Громкая связь.

138

Пер. Дм. Мина.

139

Прощайте (искаж. исп.).

140

Валите, если можете (исп.).

141

От Distrito Federal – федеральный округ (исп.).

142

Примерно соответствует поговорке «Из огня да в полымя» (исп.).

143

Главный исполнительный директор.

144

Замкнутая телевизионная система.

145

Электромагнитный.

146

Рекреационный автомобиль.

147

Индивидуальный пенсионный счет.

Content

Томас Пинчон
Край навылет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания