Розали Хэм

Месть от кутюр

Rosalie Ham

THE DRESSMAKER

© Rosalie Ham, 2000

© Школа перевода В. Баканова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Понимание того, что ты безупречно одета, придает ощущение внутреннего спокойствия, которое не способна дать религия.

Высказывание мисс С. Ф. Форбс, процитированное Ральфом Уолдо Эмерсоном в эссе «Социальные цели»

Пролог

Путешественники, которые направлялись в Дангатар через желтые пшеничные поля по асфальтированному шоссе, сперва замечали на горизонте темное поблескивающее пятно. Вскоре пятно приобретало форму пологой горы. На вершине холма стоял ветхий, обшитый бурой вагонкой дом, угрожающе накренившийся к зеленому склону. Окончательно завалиться ему не давали лишь толстые ветви глицинии, которыми сооружение было «привязано» к массивному дымоходу. Когда поезд на Дангатар, покачиваясь, входил в плавный поворот к югу, пассажиры поднимали глаза и замечали за окном покосившийся коричневый домишко. По ночам свет из него был далеко виден на равнинах – слабая искра в жилище Чокнутой Молли мерцала в огромном море тьмы, будто маяк. После захода солнца холм накрывал город густой тенью, простиравшейся до самого элеватора.

Зимним вечером, сидя в междугородном автобусе, Миртл Даннедж пыталась разглядеть за стеклом огонек в окне материнского дома. Незадолго до этого она написала Молли письмо, а когда не получила ответа, набралась храбрости позвонить. Сухой голос в телефонной трубке произнес:

– У Молли Даннедж сто лет как телефон отключен, она уже и забыла, что это такое.

– Я писала… – сказала Тилли, – она не ответила. Может, не получила моего письма?

– Откуда полоумной старухе знать, что делать с письмом? – резко ответили на другом конце провода.

Тилли решила вернуться в Дангатар.

Часть I. Гинем

Гинем – легкая прочная ткань в клетку на светлом фоне.

Широко распространены красно-белые, сине-белые и серо-белые сочетания, возможны и другие цвета. В местах пересечения окрашенных нитей цвет получается более насыщенным.

Традиционный гинем из хлопка или льна служит для пошива летней одежды, а также домашнего текстиля: постельного белья, скатертей, занавесок.

Энциклопедия тканей

1

Сержант Фаррат разгладил форменную фуражку, щелчком сбил с лацкана пылинку и отдал честь своему подтянутому отражению в зеркале. Он направился к сияющему полицейскому автомобилю: пришло время вечернего объезда территории. Можно было не сомневаться, в округе все спокойно. Народ уже угомонился, мужчины легли спать, ведь завтра состоится футбольный матч, в котором горожане рассчитывают на победу своей команды.

Сержант остановил машину на главной улице и окинул взглядом здания под серебристыми крышами. Туман на цыпочках подобрался к домам, окутал их белесой дымкой, сбиваясь в клубки под воротными столбами и стенами, нитями легкой паутины повис между деревьями. Со стороны вокзального отеля доносились обрывки приглушенных разговоров. Сержант Фаррат скользнул глазами по автомобилям, припаркованным у паба: постоянные «моррис-миноры», «остины», грузопассажирский фургончик, «вулсли» советника Петтимена и представительный, хоть и старенький, «триумф-глория» Бомонтов.

Междугородный автобус, урча мотором, подъехал к почтамту и с шипением затормозил. Фары осветили бледное лицо сержанта.

– Кто-то приехал? – удивился он.

Дверь автобуса открылась, из салона вырвался треугольник света. Стройная молодая женщина легко сошла по ступенькам в туман. Волосы рассыпаны по плечам густыми волнами, на голове – берет, одета в пальто необычного покроя.

Сержант мысленно оценил стиль и вкус незнакомки.

Водитель вытащил из багажного отделения чемодан пассажирки, отнес его к крыльцу почтамта и оставил там, в неосвещенном углу. Вернулся за следующим, потом принес еще один, а в конце достал из багажника что-то вроде сундука с бочкообразной крышкой. На боку сундука золотыми буквами было выведено «Зингер».

Приезжая, подхватив сундук, посмотрела на реку, затем обвела взором улицу.

– Мать честная! – пробормотал себе под нос сержант Фаррат и проворно вышел из машины.

Услышав, как хлопнула дверца авто, пассажирка повернулась и двинулась к западу, в сторону холма. Автобус за ее спиной с ревом уехал, красные огоньки задних фонарей быстро растворились во мраке. Она прекрасно слышала приближающиеся шаги.

– Миртл Даннедж, ну и ну!

Та, кого назвали Миртл, пошла быстрее, сержант Фаррат – тоже, на ходу рассматривая ее изящные сапожки (итальянские?) и брюки, пошитые явно не из саржи.

– Миртл, давай помогу.

Она не сбавляла ход, поэтому сержант рывком догнал ее и выхватил из руки сундук, заставив резко развернуться. Они стояли и сверлили друг друга глазами. За эти годы Тилли превратилась во взрослую женщину, а вот сержант Фаррат постарел. Он смущенно хмыкнул, прикрыв рот бледной ладонью, передернул плечами и понес сундук в машину. Закинув на заднее сиденье последний из чемоданов Миртл, распахнул пассажирскую дверцу. Когда она села, сержант развернул авто и направился на восток.

– Ну что, поедем длинной дорогой, – произнес он.

Тилли поежилась.

Машина словно плыла сквозь туман. Обогнув овал футбольного поля, сержант Фаррат сообщил:

– В этом году наши на третьем месте.

Тилли молчала.

– Ты ведь из Мельбурна приехала, так?

– Да, – коротко ответила она.

– Надолго домой?

– Пока не знаю.

Они вновь ехали по главной улице. Из окон школьного спортзала раздавались крики детей – пятничными вечерами там обычно играли в софтбол. Потом до слуха Тилли донеслись радостные визги, смех и плеск купающихся на речке. Когда сержант Фаррат миновал угловое здание библиотеки и выехал на дорогу, ведущую к холму, она вдруг ощутила запах навощенного библиотечного линолеума, перед глазами мелькнули пятна крови на сухой траве у входа. Нахлынули воспоминания: много лет назад тот же самый человек отвозил ее на остановку автобуса. Тилли напряглась еще сильнее.

Наконец полицейский автомобиль преодолел путь к вершине холма и остановился. Не выходя из машины, Тилли разглядывала свой старый дом. Сержант в это время смотрел на нее. Какая белая кожа у малышки Миртл Даннедж, а глаза и волосы – точь-в-точь как у матери! Внешне она кажется сильной, но заметно, что в жизни ей досталось.

– Миртл, кто-нибудь знает, что ты приехала? – спросил сержант.

– Меня зовут Тилли. Скоро все будут знать.

Сквозь пелену, сотканную из тумана и лунного света, она взглянула в лицо сержанта Фаррата, на котором застыло ожидание.

– Как дела у Молли? – спросила Тилли.

Полицейский открыл дверцу со своей стороны.

– Твоя мать… давно не выходит.

Туман вокруг веранды клубился волнами и топорщился, словно оборки на юбке, когда сержант Фаррат заносил на крыльцо чемоданы Тилли. Подняв массивный сундук с крышкой, похожей на бочонок, он произнес:

– У тебя чудесная швейная машинка, Тилли.

– Я швея. Портниха.

Она открыла заднюю дверь.

– Отлично. – Сержант беззвучно поаплодировал.

– Спасибо, что подбросили, – поблагодарила Тилли и скрылась в доме.

По дороге назад сержант Фаррат пытался вспомнить, когда в последний раз заезжал к Чокнутой Молли. Он не видел ее по меньшей мере год, но знал, что Мэй Максуини за ней приглядывает. Портниха, надо же, улыбнулся он про себя.

В доме Молли было сыро и воняло мочой опоссумов. Тилли пошарила рукой по пыльной стене, нащупала выключатель и зажгла свет. Пересекла кухню и гостиную, прошла к камину мимо облезлого мягкого уголка, обивка которого задубела от грязи. Потрогала угли: холодные.

Тилли приблизилась к спальне матери, повернула ручку и толкнула дверь. В углу на прикроватной тумбочке тускло горела лампа.

– Мам, – позвала Тилли.

Под грудой одеял что-то зашевелилось. На замусоленной подушке, набитой свалявшимся капоком, показался обтянутый кожей череп в стеганом чепце. На месте рта зиял темный провал. Глубоко запавшие глаза посмотрели на Тилли.

Старая Молли Даннедж, лишившаяся рассудка, пробормотала:

– Вы, поди, насчет пса пришли? Не забирайте. Мы хотим его оставить. – Старуха дернула тощим подбородком, указывая на толпу невидимок подле кровати. – Правда же?

– Что они с тобой сделали… – ужаснулась Тилли.

Из-под одеяла высунулась рука в заскорузлой перчатке без пальцев. Молли посмотрела на свое костлявое запястье.

– Половина пятого, – изрекла она.

Тилли достала из чемодана бутылку бренди, которую купила для матери, села на задней веранде и устремила взор на смутные очертания спящего Дангатара. От чего она уехала? К чему вернулась?

На рассвете она со вздохом выпила за маленький унылый городок и вернулась в дом. Прогнала из бельевого шкафа несколько выводков мышей, свивших уютные гнезда между полотенцами; избавилась от пауков и разрушила их кружевные дома-паутины, сплетенные под абажурами; вымела из ванной комнаты кучу пыли и мусора, выкинула дохлого воробья и открыла кран. Сперва оттуда потекла холодная бурая жижа, а когда струя очистилась и стала горячей, Тилли отмыла ванну, наполнила ее и бросила в воду цветки лаванды из сада. Подняла мать из грязной постели, под руки повела шатающуюся старуху к ванне. Чокнутая Молли ругалась, царапалась и пинала дочь тонкими, словно комариные лапки, ногами, но быстро устала и послушно опустилась в воду.

– Всякий знает, красное-то желе дольше держит форму, – хрипло заявила Молли, выкатив безумные глаза и обнажив зеленые десны.

– Дай мне свою челюсть, – сказала Тилли.

Мать намертво стиснула зубы. Тилли прижала руки Молли к груди, лишив ее возможности отбиваться, а потом зажала ей нос. В конце концов старухе пришлось открыть рот, чтобы вдохнуть. Тилли поддела вставную челюсть ложкой, вынула и бросила в банку с нашатырем. Молли верещала и колотила по воде руками до изнеможения, потом затихла. Пока мать отмокала в ванне, Молли сняла грязное постельное белье и вытащила матрасы на траву прожариться под солнцем.

Уложив иссохшее тело матери в кровать, Тилли принялась поить ее с ложечки сладким чаем, не переставая разговаривать. Молли грубила, огрызалась, несла чепуху, но, по крайней мере, отвечала. Затем она уснула. Тилли вычистила печь, набрала в саду сухих веток для растопки и развела огонь. Дым устремился вверх по трубе; опоссум, устроившийся на крыше, затопотал по балкам. Тилли настежь открыла все окна и двери и начала выбрасывать ненужные вещи. На улицу полетела древняя швейная машинка, побитый молью манекен, уже непригодное устройство для отжима белья, старые газеты, коробки, грязные занавески, вытертые половики, кушетка вместе с колченогими стульями, сломанный стол, пустые консервные жестянки и стеклянные бутылки. Вскоре вокруг небольшого домика выросли груды рухляди.

Когда Молли проснулась, Тилли провела ее через двор в уборную, где усадила на стульчак. Она спустила панталоны матери на щиколотки, подол ночной рубашки заткнула под кофту, а руки привязала поясом от халата к двери уборной, чтобы старухе не вздумалось уйти. Молли кричала до тех пор, пока не охрипла. Тилли разогрела консервированный томатный суп, посадила мать на солнышко (теперь на ней была надета рубаха, митенки, чепец, носки и тапки, а сверху для тепла – одеяло) и стала ее кормить. Все это время Чокнутая Молли болтала без умолку. По окончании трапезы Тилли вытерла перепачканный рот матери и спросила:

– Тебе понравилось?

– Да, благодарю, нам все пришлось по вкусу, – церемонно ответила та и одарила милостивой улыбкой воображаемых участников банкета, после чего извергла содержимое желудка прямо на странную незнакомку, которая – Молли это поняла! – хотела ее отравить.

Тилли опять стояла на веранде; ветер прижимал брюки к ее стройным ногам. Снизу кольцами поднимался пар – он шел из котла во дворе Максуини. Приезжие считали ржавые железнодорожные вагоны и щербатые фургоны у подножия холма частью свалки, однако в этих сооружениях обитало семейство Максуини. Эдвард Максуини, городской золотарь, славился умением вычистить любую уборную и выгребную яму в Дангатаре в самую темную и ненастную ночь, не пролив ни капли. Днем он занимался доставкой вещей и разъезжал по улицам на своей телеге вместе с сыном Барни и кучей ребятишек на задке.

В детстве Миртл часто наблюдала, как играют отпрыски Максуини: старший сын, на пару лет моложе ее самой, три девочки и «малость недоделанный» Барни – горбун с кривой шеей, который к тому же подволакивал ногу.

Город нежился в ярких лучах утреннего солнца. Вокзал, площадь и серебристый элеватор располагались вдоль железнодорожных путей, дугой отгораживавших от реки здания, похожие на россыпь веснушек вокруг носа. Речка в Дангатаре всегда была неглубокой и ленивой, берега ее заросли ивами и рогозом, над водой звенели тучи москитов. Первопоселенцы Дангатара не стали осушать заливную пойму у излучины реки, и теперь это место превратилось в парк с городским клубом в центре. На восточной окраине города стоял низкий, разбухший от сырости коттедж супругов Олменак, через дорогу – их же аптека. На западе располагалась школа, в которой с незапамятных времен учила детей Пруденс Димм.

Главная дорога повторяла изгиб парка, отделяя его от делового квартала. Полицейский участок находился восточнее, на полпути между кладбищем и границей города, тоже у дороги. Машин тут проезжало немного; на обочине стояли несколько магазинчиков, аптека, привокзальный отель, а далее – «Коммерческие товары. А. и М. Пратт», универсам, где продавалось все, что угодно. Почтамт, банк и телефонная станция занимали следующее здание, а в последней, самой западной постройке разместились Совет графства и библиотека. Территорию жилых домов, рассыпанных позади коммерческого квартала, делила надвое узкая дорожка, посыпанная гравием, – она вела к стадиону с овальным футбольным полем[1].

Зеленый глаз поля смотрел прямо на Тилли, припаркованные вокруг машины напоминали ресницы. В доме заворочалась и закряхтела мать, по крыше опять пробежал опоссум.

Тилли подошла к манекену, который лежал на траве, поставила его вертикально, окатила водой из шланга и оставила просыхать на солнце.

2

По утрам в субботу главная улица Дангатара гудела под напором фермерских грузовиков и добротных английских автомобилей, перевозивших семьи богатых овцеводов. Малышей оставляли на попечение старших братьев и сестер или отправляли в парк, чтобы матери могли пройтись по магазинам и посплетничать. Мужчины стояли небольшими группами, поглядывали на небо и обсуждали погоду. Бледные, широкие в кости женщины в цветастых сарафанах и шляпках из фетра сидели за грубо сколоченными деревянными столами и продавали лотерейные билеты.

Сержант Фаррат миновал молодого человека, ссутулившегося за рулем пыльного «триумфа-глории», и перешел через дорогу к универсаму Праттов. На тротуаре перед магазином он встретил Мону Бомонт.

– Доброе утро, Мона, – поздоровался он. – Вижу, твой брат благополучно вернулся домой.

– Мама сказала, мы обойдемся без наемных работников. Этот мистер Максуи-ини… – Мона имела привычку растягивать слова, поэтому в разговоре с ней сержант Фаррат тоже невольно старался придавать голосу певучести.

– Не торопись. Вполне вероятно, какая-нибудь из наших девиц на выданье окрутит Уильяма, не успеешь и глазом моргнуть, – насмешливо улыбнулся он. – Раз-два, и твой братец уже занят.

Мона чуть подвинулась в сторону и начала теребить манжет своей кофты на пуговицах.

– Мама говорит, местные девушки – гру-убые и приземленные.

Сержант Фаррат окинул взглядом твидовый берет Моны, распластанный на голове, точно дохлая кошка, ее опущенные плечи и тяжеловесную фигуру.

– Ну что ты, Мона, мы живем во времена независимости и прогресса, так что быть приземленным, практичным и подкованным в какой-то области – это скорее преимущество, особенно для представительниц прекрасного пола.

При упоминании половой принадлежности Мона хихикнула.

– Возьмем, к примеру, семейство Пратт, – продолжал сержант. – Мюриэль и Гертруда разбираются в самых разных вещах, знают, как избавить мериносов от паразитов, продают корм для цыплят и порошки против пухоедов, а еще торгуют галантереей, вареньем и дамским бельем. Таких везде возьмут на работу.

– Но мама говорит, это так гру-убо…

– Да-да, я в курсе, твоя матушка – весьма утонченная особа.

Сержант с улыбкой приподнял фуражку и вошел в магазин. Мона достала из манжета смятый носовой платочек, прижала его к открытому рту и растерянно заморгала.

Элвин Пратт, его жена Мюриэль, дочь Гертруда и мясник по имени Реджинальд Блад энергично трудились каждый у своего прилавка. Гертруда отвечала за бакалею и галантерейные товары. Каждую покупку она обвязывала шпагатом, который отрывала без помощи ножниц, голыми руками, что, по мнению сержанта Фаррата, указывало на определенное мастерство. Миссис Мюриэль Пратт была экспертом по скобяным изделиям и предметам мужского туалета, причем поговаривали, что в первых она разбирается больше, нежели во вторых. Мелкоштучная кулинария и мясной отдел располагались в дальнем конце магазина, где Реджинальд разделывал туши, резал мясо, набивал фаршем овечьи кишки, а затем аккуратно развешивал ожерелья из колбас над рядами отбивных, выложенных на прилавок. Мистер Элвин Пратт имел обходительные манеры и душу скупердяя. Он трижды в день собирал с прилавка все чеки и вел алфавитный перечень должников, который держал в своем кабинете за стеклом. Покупатели, стоявшие в очереди, как правило, поворачивались к нему спиной, пока Гертруда взвешивала овсяные хлопья или подавала жаропонижающие порошки, потому что в это время мистер Пратт демонстративно доставал из больших выдвижных ящиков тетради и принимался медленно листать страницы в синюю клетку.

Сержант Фаррат подошел к Гертруде, крупной застенчивой девушке в темно-синем платье с цветочным рисунком. За стойкой она стояла неестественно прямо, словно аршин проглотила. Ее мать, полная, невыразительная дама, облокотилась на соседний прилавок.

– Гертруда, Мюриэль, как поживаете?

– Прекрасно, сержант, большое спасибо.

– Надеюсь, вы пойдете смотреть, как наши ребята завоюют сегодня кубок?

– В магазине много дел, сержант Фаррат, – ответила Гертруда. – Сперва работа, потом отдых.

Сержант задержал взгляд на лице девушки.

– Ах, Гертруда, крепкой лошадке всегда найдется поклажа. – Повернувшись к миссис Пратт, он с улыбкой произнес: – Мюриэль, не отмерите ли мне гинема в голубую клетку? К нему мне понадобится косая бейка в тон. Хочу повесить занавески в ванной.

Холостяцкие привычки сержанта были известны; он часто покупал материю на скатерти и шторы. Мюриэль считала, что у него наверняка лучшее столовое белье во всем городе.

Пока миссис Пратт отмеряла пять метров ткани, сержант Фаррат разглядывал в витрине пуговицы, а затем взял отрез, приложил к груди и разгладил, вдыхая аромат новой, еще жесткой ткани. Мюриэль тем временем подготовила оберточную бумагу.

Гертруда опустила глаза: под прилавком лежал номер «Женского иллюстрированного журнала». «Ковбойская юбка своими руками!» – кричала надпись на обложке. Симпатичная девушка кружилась, демонстрируя широкую юбку из веселенького гинема в голубую клетку, выкроенную по косой и украшенную бейкой с бантиками. Гертруда тайком улыбнулась себе под нос и проводила взглядом покупателя. Высокий, плотный сержант Фаррат с коричневым свертком под мышкой вышел через переднюю дверь и, перейдя дорогу, направился к машине Бомонтов. Их «триумф-глория» был припаркован недалеко от парка, на водительском месте кто-то сидел. Гертруда сделала шаг к двери, но из глубины магазина раздался властный окрик Элвина Пратта: «Гертруда, покупательница просит мякину!» Она прошла мимо длинных полок под низким потолком с вентиляторами к заднему входу, туда, где на залитой солнцем гравийной дорожке стояли Мона и Элсбет Бомонт.

Миссис Бомонт была о себе очень высокого мнения и вечно задирала нос. Дочка фермера, Элсбет вышла замуж за сына богатого скотовода, хотя впоследствии оказалось, что богатство отнюдь не такое большое, как она воображала перед помолвкой. Это была маленькая, сухая женщина с длинным, острым носом и надменным выражением лица. Как всегда, она была одета в темно-синее льняное платье, с плеч свешивалась горжетка из лисицы. На безымянном пальце поверх тоненького золотого ободка в бликах солнца сверкал крохотный брильянт. Ее дочь молча стояла рядом, теребя носовой платок.

Мюриэль, в затрапезном платье и грязном переднике, разговаривала с Элсбет.

– Наша Герти – очень милая и толковая девица. Когда, вы говорите, вернулся Уильям?

– Уильям вернулся? – тут же спросила Гертруда, расплывшись в улыбке.

– Да, и… – начала Мона, но миссис Бомонт ее перебила:

– Я жду!

– Солнышко, миссис Бомонт желает купить мякины, – промурлыкала Мюриэль дочери.

Воображение Гертруды нарисовало мешок мякины, подвешенный к носу миссис Бомонт.

– Хотите, я добавлю в мякину овса, миссис Бомонт? – предложила Гертруда.

Элсбет возмущенно втянула воздух, мертвая лисья голова на ее плече привстала.

– Жеребец Уильяма ест только чистую мякину, – отрезала миссис Бомонт.

– Готова спорить, вы – не единственная, кто рад возвращению вашего сына, – сказала Мюриэль и легонько толкнула Элсбет локтем.

Элсбет покосилась на Гертруду – та, склонившись над бочкой, насыпала мякину в холщовый мешок, – и громко заявила:

– Уильяму предстоит много работы в поместье. Вникнет в дела, обживется и станет трудиться на благо семьи. Конечно, наш Уильям не будет замыкаться только на работе. Он много путешествовал, вращался в обществе… Он теперь очень светский молодой человек, так что подходящую… партию ему придется искать… не здесь.

Мюриэль понимающе закивала. Гертруда подошла к Элсбет, наклонилась к покупательнице и провела рукой по горжетке. Пушинки рыжего меха медленно спланировали вниз.

– Там что-то белое, миссис Бомонт, на шкурке вашей бедной лисицы, – заметила Гертруда.

– Мякина, разумеется, – поджала губы Элсбет и презрительно засопела, глядя вдаль.

– Нет-нет, – невинно улыбнулась Гертруда. – Это другое. Похоже, вам надо прикупить нафталина. Принести коробочку? – Она вновь протянула руку, выщипнула клочок побитой молью шкурки и отпустила в воздух.

Проплешины на облезлом мехе не укрылись от цепких взглядов матери и дочери. Элсбет вознамерилась что-то сказать, но Мюриэль глухо промолвила:

– Мякина стоит как обычно.

Уильям Бомонт-младший прибыл в Дангатар накануне вечером, всего на несколько часов раньше Тилли Даннедж. Он окончил сельскохозяйственный колледж в Армидейле, таком же маленьком провинциальном городке, как Дангатар. Когда Уильям сошел с поезда, Элсбет Бомонт бросилась ему навстречу, зажала в ладонях его щеки и провозгласила: «Сынок, наконец-то ты вернулся домой, к своему будущему! Наконец-то ты снова рядом с матерью!»

Сейчас он ожидал ее и сестру, сидя в семейном авто. На коленях у него лежал смятый номер «Аргуса», объединенной газеты Уинерпа и Дангатара. Уильям смотрел на вершину холма, где стояла хижина. Из трубы в небо поднимался дымок. По слухам, хижину много лет назад выстроил один охотник, собираясь использовать ее как сторожевую вышку, чтобы не подпускать к городу бродяг и разбойников. Едва достроив сооружение, он внезапно умер. Местные власти выкупили дом и землю под ним, а позже устроили у подножия холма свалку. При последующей продаже лачуга задешево ушла вместе с участком.

На секунду Уильям представил, как хорошо было бы жить там, наверху, в отдалении от людей. Он вздохнул и перевел взор восточнее, на кладбище, а затем – еще дальше, за полицейский участок на окраине города, за выщербленные кирпичные фасады магазинов и обшитые вагонкой домики, краска на которых давно облупилась. Взгляд Уильяма был устремлен на плоские равнины, отведенные под сельское хозяйство.

– Это мое будущее, – решительно пробормотал он. – Я сделаю жизнь в этом месте достойной.

Уильяма вдруг охватили сомнения в собственных силах, он опустил голову, подбородок его задрожал.

Дверца автомобиля открылась, и Уильям подпрыгнул от неожиданности. Мона аккуратно села на заднее сиденье.

– Мама велит подъехать, – сказала она.

Уильям подогнал машину к задней двери универсама Праттов. Загружая в багажник мякину, он заметил в широком проеме крупнотелую хозяйскую дочку. Гертруда, в чьей улыбке сквозили надежда и ожидание, стояла рядом со своей некрасивой матерью в легкой дымке зерновой пыли на фоне рыболовных снастей, газонокосилок, тросов, автомобильных и тракторных покрышек, поливочных шлангов, конской сбруи, эмалированных ведер и садовых вил.

Когда Бомонты отъехали, Мона пожаловалась, шмыгнув носом:

– Всякий раз после поездки в город у меня случается приступ сенной лихорадки.

– Мне тоже делается дурно, – надменно процедила Элсбет, разглядывая жителей Дангатара.

Продавщицы из уличных киосков, посетители и владельцы магазинов стояли на тротуаре и глазели на вершину холма.

– Кто сейчас живет в хижине Чокнутой Молли? – поинтересовался Уильям.

– Молли и живет, если еще не умерла, – отозвалась Элсбет.

– Кто-то явно жив, раз в доме топится печь, – заметил Уильям.

Элсбет резко обернулась и прильнула к заднему окну.

– Стой! – крикнула она.

Сержант Фаррат задержался на крыльце Совета графства. Посмотрев на вершину холма, он оглядел улицу. Нэнси Пикетт опиралась на свою облезлую метлу перед входом в аптеку, Фред и Перл Бандл брели из бара навстречу сестрам Димм, Рут и Пруденс, которые стояли перед почтамтом. В своем кабинете на втором этаже советник Эван Петтимен взял чашку с кофе и повернул вращающееся кресло к окну, чтобы насладиться видом. Не успев сесть, он вскочил, пролил кофе и выругался.

Бьюла Харриден со всех ног неслась по узким улочкам и громким шепотом сообщала кумушкам-домохозяйкам, вышедшим на крохотные газоны в халатах и бигуди: «Она вернулась! Миртл Даннедж вернулась!»

Обитательница свалки Мэй Максуини наблюдала за своим сыном Тедди, застывшим посреди заднего двора. Тедди пялился на стройную девушку, чьи волосы развевались на ветру. Девушка, одетая в брюки, стояла на веранде хижины Чокнутой Молли. Мэй скрестила руки на груди и нахмурилась.

Сержант Фаррат стоял у стола, сосредоточенно высунув кончик языка. Он оценивающе провел пальцем по острым зубчатым лезвиям и начал резать ткань. Гинем легко захрустел под ножницами. Ребенком Горацио Фаррат жил с матерью в Мельбурне над лавкой модистки, а когда подрос, выбрал службу в полиции. Только после церемонии торжественного выпуска из академии Горацио решился подойти к начальству со своими эскизами и выкройками: он разработал новую полицейскую форму.

Констебль Фаррат немедленно получил назначение в Дангатар, где погода имела склонность к резким переменам, а в остальном все было тихо и спокойно. На радость местным властям, новый блюститель порядка оказался еще и мировым судьей и, в отличие от своего предшественника, не стал вступать в футбольный клуб или требовать бесплатного пива. Умея кроить и шить, сержант сам обеспечивал себя одеждой и головными уборами соответственно сезону. Брюки и пиджаки не всегда выгодно подчеркивали фигуру, зато существовали в единственном экземпляре. Сержант Фаррат с удовольствием надевал их во время своего ежегодного отпуска, но в Дангатаре носил исключительно дома. Он любил брать отпуск весной и проводить эти две недели в Мельбурне, делая покупки, посещая театры и модные показы в универмагах «Майерс» и «Дэвид Джонс». Тем не менее возвращаться в Дангатар было всегда приятно. Сад требовал заботы, да и вообще сержант Фаррат любил свой город, свой дом и свою работу. Он уселся за швейную машинку марки «Зингер», поставил ступни в носках на ножную педаль и начал шить, продвигая ткань юбки под стрекочущей иглой.

Гудки автомобильных клаксонов и нарастающее возбуждение зависли над стадионом. Молодые парни на трибунах пили пиво, мужчины постарше, в шляпах и серых пальто, толпились перед раздевалками, шумно выражая эмоции, и даже их жены сегодня оторвались от вязанья, чтобы поболеть за свою команду. В опустевшем буфете пирожки, оставленные разогреваться в духовке, сгорели дотла, а ребятишки, укрывшись за огромной кастрюлей с хот-догами, слизывали с пряников сахарную глазурь.

Толпа взревела, вновь загудели клаксоны: Дангатар повел в игре.

Шум и крики со стадиона в прозрачном воздухе пасмурного дня доносились и до привокзального отеля. Заслышав их, Фред Бандл принес еще стульев из сада. Когда-то организм Фреда был насквозь проспиртован, а кожа походила на тряпку, которой вытирают столы. Однажды он вышел из-за барной стойки и открыл люк в подвал, намереваясь принести бочонок пива. Фред потянулся за фонарем, шагнул назад и исчез – рухнул на бетонный пол подвала с высоты в три метра. Он принес бочонок, отработал смену до конца и закрыл бар, как обычно. Когда на следующее утро он не спустился к завтраку, Перл пошла посмотреть, в чем дело. Откинув одеяла, она увидела багровые, чудовищно распухшие ноги мужа, бывшего футболиста, которые напоминали теперь стволы эвкалипта. Врач диагностировал двойные переломы обеих бедренных костей. После того случая Фред Бандл завязал с выпивкой.

Напевая себе под нос, Перл хлопотала на кухне: мыла салат-латук, резала помидоры и намазывала маслом ломти пышного белого хлеба для сэндвичей. Как хозяйка гостиницы и жена владельца бара, Перл придавала большое значение собственной привлекательности. Искусственная блондинка, она каждый вечер укладывала волосы, красила ногти и губы в алый цвет и повязывала на голову ленту в тон. Перл обожала бриджи и туфли на шпильке без пятки. Пьяницы в ее присутствии почтительно снимали шляпы, фермеры приносили парных кроликов и кабачки с грядок. Женщины Дангатара презрительно морщились и фыркали: «Ты сама делаешь себе прически, а, Перл? Может, и мне сделаешь хорошую укладку за деньги?» «Они просто завидуют», – успокаивал Фред и щипал жену за зад, так что каждое утро Перл улыбалась своему бело-красному отражению в зеркале туалетного столика и повторяла: «Зависть – это грех, но уродливость – грех еще больший».

Прозвучал финальный свисток, с трибун грянул гимн дангатарского футбольного клуба. Фред и Перл обнялись за барной стойкой. Сержант Фаррат на секунду оторвался от своего занятия и коротко провозгласил:

– Ура!

У себя в аптеке мистер Олменак финального свистка не услышал. Он увлеченно перебирал фотографии, только что доставленные из фотоателье в Уинерпе. Мистер Олменак рассматривал снимки при свете открытого холодильника, который хранил немало секретов: рыбий жир, пасты, разноцветные таблетки в склянках с ватными заглушками, кремы, патентованные пилюли, слабительные и рвотные порошки, средства против болезней почек, линименты от опрелостей, банки с живицей, мази для уничтожения волосяных паразитов, пузырьки из цветного стекла и бутыли в оплетке с плесневыми культурами, эффективными при женских недомоганиях, или вытяжками из органов скота против зуда в паху у мужчин; закись олова от нарывов, чирьев и ячменя, примочки и трубки для лечения свищей, хлороформ и нюхательные соли, притирания, минералы и красители, кристаллы, воск и абразивные материалы, смертельные яды и противоядия, магнезия и кислоты против опухолей, ланцеты, иглы и рассасывающиеся нити, травы и абортивные средства, средства для снятия тошноты, жаропонижающие, грелки, затычки для ушей, увлажняющие масла и инструменты для извлечения посторонних предметов из различных отверстий человеческого тела. Мистер Олменак лечил горожан средствами из своего холодильника, и только мистер Олменак знал, что и зачем нужно. (Ближайший доктор, между прочим, находился на расстоянии тридцати миль.)

Мистер Олменак внимательно изучал квадратные черно-белые фотографии Фейт О’Брайен: вот улыбающаяся Фейт вместе с мужем Хэмишем на вокзале; вот Фейт О’Брайен откинулась на расстеленном пледе возле черного «форд-перфекта», принадлежащего Реджинальду Бладу. Блузка полурасстегнута, подол задрался, из-под юбки видна комбинация…

– Развратники! – глухо пробормотал мистер Олменак и сунул фотографии обратно в бело-голубой конверт. Скрюченной рукой он извлек из глубины холодильника баночку белой пасты. Фейт приходила к мистеру Олменаку и шепотом сообщила ему, что у нее «чешется… там». Теперь ясно, что причина дискомфорта Фейт вовсе не связана с ее похотливым мужем. Мистер Олменак открутил крышку и понюхал содержимое, затем потянулся к раковине за чистящим средством «Лилия» в открытой жестянке. Зачерпнул пальцами немного средства, добавил его к пасте, размешал, вновь закрутил крышку и поставил баночку в первый ряд на верхней полке.

Мистер Олменак закрыл дверь и ухватился обеими руками за торец холодильника. Крякнув, старик повернул одеревенелое, сгорбленное туловище чуть влево, затем чуть вправо и принялся раскачиваться, пока не сумел оторвать ногу от пола и сдвинуться с места. Действуя таким образом, мистер Олменак перекинул себя через небольшое помещение и затормозил, только когда врезался в противоположный прилавок. Столы и прилавки в аптеке мистера Олменака были пусты. Все предметы, выставленные на виду, размещались либо в стеклянных ящиках, укрепленных металлической проволокой, либо на полках с высокими бортиками, как у бильярдного стола, дабы ничего не упало и не разбилось, когда мистер Олменак о них тормозит.

Прогрессирующая болезнь Паркинсона скрючила его тело, превратила в согбенный вопросительный знак, заставляя передвигаться мелкими нетвердыми шажками по аптеке и на коротком отрезке через дорогу до дома, низкого и сырого строения. Лишь столкновение с мебелью и спасало мистера Олменака, когда Нэнси, помощницы, не было в аптеке. Посетители же привыкли общаться только с его лысеющей макушкой, которая торчала из-за богато отделанной медной кассы, издававшей мелодичный звон. Болезнь наступала, а с ней росло и недовольство мистера Олменака состоянием тротуаров в Дангатаре. Он уже даже написал по этому поводу письмо советнику, мистеру Эвану Петтимену.

Съежившись у прилавка, мистер Олменак терпеливо дожидался Нэнси. Наконец она появилась.

– Э-эй! Босс, я пришла.

Нэнси бережно взяла аптекаря за локоть, подвела к входной двери, плотно надвинула шляпу на его опущенную голову, обернула шею шарфом, завязав мягкий узел, чтобы приподнять подбородок на место. Присев перед стариком на корточки, Нэнси заглянула ему в лицо.

– Сегодня шансы были практически равными, босс! Мы победили 8:2. У наших ребят не обошлось без травм, но я заверила их, что у вас найдется целых пять литров мази и сколько угодно эластичных бинтов.

Она погладила шею мистера Олменака, искривленную недугом, одела его в белое пальто и вместе с шаркающим стариком двинулась к мостовой. Напротив у парадных ворот в кресле-каталке сидела миссис Олменак. Нэнси убедилась, что на улице нет машин, легонько толкнула старика, и он засеменил по выгнутому широкой дугой асфальту в объятия миссис Олменак, которая держала на вытянутых руках подушку. Шляпа мистера Олменака уткнулась точно в подушку – он благополучно прибыл домой.

В кухне усадьбы «На семи ветрах» Элсбет Бомонт, стоя у добротной английской плиты фирмы «Ага», любовно поливала жиром жаркое из свинины: ее сын любил мясо с хрустящей корочкой.

Уильям Бомонт-младший в эти минуты был на стадионе – перебрасывался шутками в раздевалке, пропахшей по́том, несвежими носками, мылом «Палмолив» и согревающей мазью; вместе с голыми игроками стоял в клуба́х влажного пара душевой. Он чувствовал себя как дома в этой грубоватой мужской атмосфере, среди разбитых, зеленых от травы колен, песен, крепких словечек. Бок о бок с Уильямом, пружиня на носках и прикладываясь к фляжке, широко улыбался Скотти Пуллит. Скотти, щуплый парень с нездоровым румянцем, страшно кашлял от того, что выкуривал по пачке «Кэпстена» в день; кончик его носа-картошки был лиловым по той же причине. Из него не вышло ни хорошего мужа, ни жокея, однако успех и популярность все же настигли Скотти, когда тому удалось получить отличный арбузный самогон. Свою винокурню он прятал на берегу реки. Бо́льшую часть продукта Скотти употреблял сам, остальное продавал или отдавал Перл в обмен на еду, сигареты и крышу над головой.

– А как тебе первый гол в третьем тайме? Р-раз, и мяч в воротах! После этого дело было за малым – только дождаться финального свистка… – Он захохотал, но потом согнулся в мучительном приступе кашля, длившемся до посинения.

Фред Бандл откупорил бутылку с ловкостью профессионального бармена и наклонил горлышко. Темная жидкость быстро наполнила бокал. Фред поставил его перед Хэмишем О’Брайеном и принялся перебирать монеты на влажном полотенце. Тот уставился на свой «Гиннесс», ожидая, пока осядет пена.

Приближалась первая волна футбольных болельщиков. С громкими песнями они прошли по улице и ввалились в бар, шлейфом принеся за собой прохладный воздух и радость победы. Возбужденная толпа моментально заполнила помещение.

– Ах вы мои молодцы! – воскликнула Перл и раскинула руки, светясь улыбкой.

Ее внимание неожиданно привлек профиль молодого человека. Правда, такое случалось часто, однако на этот раз лицо было из прошлого, а Фред сделал все возможное, чтобы помочь Перл похоронить прошлое. Она стояла с распростертыми руками и не сводила глаз с молодого человека, который пил пиво в окружении горланящих футболистов и болельщиков. Молодой человек обернулся и посмотрел на нее; нос у него был в пивной пене. Перл почувствовала, как внизу живота все сжимается. Чтобы не упасть, ей пришлось опереться на барную стойку. Брови сами собой собрались у переносицы, уголки рта поползли вверх.

– Билл? – нерешительно произнесла она.

За спиной Перл вырос Фред.

– Уильям больше похож на отца, верно, Перли? – заметил он и сжал ее локоть.

– Вы приняли меня за призрака? Я – Уильям, – сказал молодой человек и вытер пену с носа, улыбнувшись совсем как его отец.

Возле барной стойки появился Тедди Максуини.

– Перл, у нас есть хотя бы призрачный шанс получить пиво?

Перл глубоко, прерывисто вздохнула.

– Тедди, форвард наш бесценный, ты сегодня добыл нам победу!

Максуини затянул клубный гимн, Уильям подхватил его, и вскоре вся толпа опять оглушительно распевала. Перл продолжала наблюдать за Бомонтом-младшим. Тот хохотал над каждой шуткой и вызывался платить за выпивку, даже когда была не его очередь, стараясь вписаться в компанию. Фред, в свою очередь, не спускал глаз со своей Перли.

Сержант Фаррат, сидевший в другом конце зала, поймал взгляд Фреда и показал на свои наручные часы. Время приближалось к семи часам вечера. Фред поднял вверх большие пальцы, давая добро. У выхода сержант задержался, чтобы надеть фуражку. К нему подскочила Перл.

– Говорят, Миртл Даннедж вернулась в город?

Сержант молча кивнул и взялся за дверную ручку.

– Надеюсь, ненадолго? – не отставала Перл.

– Не знаю, – ответил сержант Фаррат и вышел.

Футболисты и болельщики принялись закрывать стеклянные двери и окна щитами из прессованного картона, оставшимися еще с войны для светомаскировки при ночных авианалетах.

Перл вернулась за стойку, налила кружку пива с высокой, пышной шапкой пены и, мило улыбаясь, аккуратно поставила ее перед Уильямом.

Сидя в машине, сержант Фаррат оглянулся на бар. В тумане заведение напоминало включенный радиоприемник: по краям щитов пробивался свет, изнутри доносились веселые голоса спортсменов и болельщиков, празднующих победу, звон кружек и песни. В этот вечер едва ли стоило ожидать появления окружного инспектора.

Сержант Фаррат завел машину. «Дворники» размазывали по стеклу вечернюю росу. Сначала он съездил к реке и проверил, не обчистили ли воры винокурню Скотти, затем пересек железную дорогу и направился в сторону кладбища. Позади надгробий сержант заметил «форд-перфект» Реджинальда Блада. Стекла запотели, машина ритмично покачивалась.

В салоне «форда» Реджинальд смотрел на большие груди Фейт О’Брайен.

– Фейт, ты такая нежная, такая утонченная, – промурлыкал он и коснулся губами бархатистой бежевой ареолы вокруг ее затвердевшего соска.

В это время Хэмиш, муж Фейт, сидел в баре вокзального отеля и слизывал бежевую пену со своей пинты «Гиннесса».

3

После Барни супруги Максуини сделали передышку, но потом привыкли к нему, решили, что не так уж он и плох, и совсем скоро опять взялись строгать детей. Всего они произвели на свет одиннадцать отпрысков. Мэй души не чаяла в своем первенце: Тедди, проворный, хитрый, умный и осмотрительный, был удальцом и красавцем. По четвергам он играл в карты, по пятницам резался в «орлянку», по субботам устраивал танцы, был букмекером на скачках, срывал куш в день Мельбурнского кубка[2] и первым кидал клич к сбору средств, если кому-то на те или иные цели требовались деньги.

Говорили, что Тедди способен продать матросу морскую воду. Ценный игрок, ключевой форвард дангатарской футбольной команды, само обаяние и любимец девушек, но при всем этом… Максуини. Бьюла Харриден звала его не иначе как лодырем и жуликом.

Тедди сидел перед фургоном на продавленном автобусном сиденье, стриг ногти на ногах и поглядывал на дымок, что поднимался из трубы в хижине Чокнутой Молли. В глубине двора сестры стирали простыни, сгибая и разгибая спины над большим старым корытом, которое также служило семейной ванной, поилкой для лошади, а летом, когда речка мелела и кишела пиявками, – еще и бассейном для малышни. Мэй Максуини перебросила мокрые простыни через телеграфный провод, натянутый между вагончиками, и расправила их, взмахом руки согнав ручного розового какаду. Мэй была практичной, лишенной фантазии женщиной, пухленькой и аккуратной, с молочной кожей и веснушками на лице. Она носила пестрые хламиды свободного покроя и пластмассовый цветок за ухом. Вынув изо рта прищепки, Мэй обратилась к старшему сыну:

– Помнишь Миртл Даннедж? Уехала из города еще девчонкой, когда…

– Помню, – отозвался Тедди.

– Вчера она целыми тачками вывозила мусор на свалку.

– Ты с ней разговаривала?

– Она не желает ни с кем разговаривать. – Мэй снова взялась за белье.

– Еще бы. – Тедди задержал взгляд на вершине холма.

– Симпатичная девушка, только, говорю же, держится особняком.

– Я слышал, что ты сказала, мам. Она тоже с приветом?

– Да нет.

– Ну, мамаша-то у нее чокнутая.

– Хорошо, что мне больше не надо таскать наверх еду. Я и без того надрываюсь. Сынок, принесешь нам к ужину кролика?

Тедди встал, засунул большие пальцы в шлевки серых саржевых брюк и слегка подался вперед, словно собираясь уходить. Мэй знала: он принимает такую позу, когда что-то обдумывает.

Элизабет и Мэри отжали простыню, скрутив ее между собой, как толстую сливочную тянучку. Маргарет забрала простыню у сестер и плюхнула в плетеную корзину.

– Опять фрикасе из кролика? Не хочу-у… – жалобно прохныкала девочка.

– Хорошо, принцесса Маргарита, – фыркнула Мэй, – может, твоему брату посчастливится раздобыть фазана и трюфелей – там, на пустыре. А не желаете оленины?

– Я бы не отказалась, – вздохнула Маргарет.

Тедди вышел из фургона с винтовкой двадцать второго калибра за плечом. Поймал за грядками парочку гладких хорьков, посадил их в клетку и отправился на охоту в компании трех бойких джек-рассел-терьеров.

Потрескивание огня в камине и дробный топот опоссума на крыше разбудили Молли Даннедж. Держась за стены, она добрела до кухни. Худенькая девушка опять крутилась возле печи – размешивала в кастрюле отраву. Молли опустилась в ветхое кресло у огня, девушка протянула ей тарелку каши. Старуха упрямо отвернула голову.

– Еда не отравлена, – сказала девушка. – Все это ели.

Молли обвела взглядом комнату: никого.

– Что ты сделала с моими друзьями? – подозрительно осведомилась она.

– Они поели и ушли, – улыбнулась Тилли. – Сейчас дома только мы с тобой, мама.

– Долго ты здесь пробудешь?

– Пока не решу уехать.

– Тут нечего делать.

– Как и везде. – Тилли поставила тарелку на стол перед матерью.

Молли зачерпнула кашу и спросила:

– Зачем ты вернулась?

– Хочу тишины и покоя, – просто ответила Тилли.

– Черта с два! – заявила старуха и метнула содержимое ложки в дочь.

Горячая каша, точно расплавленная смола, обожгла руку Тилли. На коже вздулся волдырь.

* * *

Тилли закрыла рот и нос платком, завязанным сзади; поверх широкополой соломенной шляпы натянула мешок из-под лука и присборила его на шее с помощью шнурка. Брючины засунула в носки и, толкая перед собой пустую тачку, двинулась вниз по склону. На свалке Тилли спустилась в мусорную яму и стала копаться в зловонных остатках пищи и размокших газетах. Над ее головой роились мухи. Пытаясь вытащить из кучи инвалидную коляску, наполовину зарытую среди отбросов, она вдруг услышала мужской голос:

– У нас дома есть точно такая же, причем исправная. Можешь ее взять.

Тилли подняла глаза. У ног говорившего, навострив уши, сидели три мелких пса коричнево-белой расцветки. Парень держал клетку, в которой извивались хорьки, на одном плече у него висело ружье, а через другое была перекинута связка из трех убитых кроликов. Жилистый, не очень высокий, кепка сдвинута на макушку.

– Я – Тед Максуини, а ты – Миртл Даннедж, да? – Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

– Откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю.

– Мэй, твоя мать, заходила к Молли, верно?

– Ну да, бывало.

– Передай ей спасибо. – Тилли зарылась глубже, разбрасывая в стороны банки из-под консервированных фруктов, кукольные головы и гнутые велосипедные колеса.

– Сама передашь, когда придешь за коляской, – невозмутимо произнес Тед.

Тилли продолжала раскопки.

– Вылезай оттуда, – предложил Тед и добавил: – Конечно, если хочешь.

Тилли разогнулась и вздохнула, рукой отогнав от лица мух. Она начала карабкаться по дальнему склону свалки, как раз рядом с канавой, куда глава семьи Максуини сливал ночные горшки. Тед обошел вокруг и к тому моменту, когда Тилли добралась до верха, уже стоял там. Она выпрямилась, подняла голову и от неожиданности потеряла равновесие. Тед схватил ее, удержал на месте. Оба заглянули в канаву, где булькала бурая жижа. Тилли высвободилась из его объятий.

– Ты напугал меня, – сердито сказала она.

– Это мне надо тебя бояться, разве не так? – задорно подмигнул Тед.

С этими словами он развернулся и, насвистывая, зашагал вдоль по склону.

Дома Тилли сорвала с себя всю одежду, бросила ее в огонь, пылавший в печи, а потом долго отмокала в горячей ванне. Она думала о Тедди Максуини и о том, отнесутся ли к ней другие горожане столь же дружелюбно. Тилли сушила волосы у камина, когда из своей комнаты, шаркая, вышла Молли.

– А, вернулась. Чаю хочешь?

– С удовольствием, – кивнула Тилли.

– Тогда и мне налей чашку.

Молли села в кресло, взяла кочергу и поворошила угли в камине.

– Встретила на свалке знакомого? – хихикнула она.

Тилли налила кипятка в чайник и достала из буфета две чашки.

– У нас тут ничего не утаишь, – продолжила старуха. – Все про всех всё знают, только языки за зубами придерживают, потому что не хотят, чтобы и про них всякого порассказали. Но ты – дело другое. Изгоев травить никому не запрещается.

– Возможно, ты права, – произнесла Тилли и разлила по чашкам крепкий сладкий чай.

На следующее утро она обнаружила перед задней дверью старенькую инвалидную коляску из ветхой лозы, с потрескавшейся кожаной обивкой и дребезжащими стальными колесиками. Коляску недавно мыли; от нее резко пахло дезинфектантом.

4

В субботнем расписании значился матч между Итекой и Уинерпом. Победитель должен был сыграть с Дангатаром в финале через неделю.

Тилли Даннедж вела неустанную трудовую битву до тех пор, пока дом не засиял чистотой. Теперь все содержимое буфета было подчищено, все консервы съедены. Молли сидела в коляске на испещренной солнечными пятными веранде. Позади нее на стене уже начала распускаться глициния. Тилли поплотнее прикрыла колени матери шерстяным клетчатым пледом.

– Я знаю таких, как ты, – закивала Молли, молитвенно сложив худые прозрачные пальцы.

Хорошее питание укрепило ее тело и дух, частично вернуло ясность рассудка. Она усвоила главное: чтобы противостоять этой гадкой девице, которая прочно обосновалась в доме, потребуется хитрость, упорное сопротивление, а иногда и грубая сила. Тилли расчесала непослушные седые волосы, дала матери сумочку через плечо, водрузила ей на голову широкополую соломенную шляпу, затем надела солнцезащитные очки, спустила коляску с веранды и покатила по ковру из зубровки и веселых желтых одуванчиков.

У ворот они остановились и посмотрели вниз. На главной улице сновали посетители магазинов, некоторые стояли, собравшись небольшими группами. Тилли набрала в грудь побольше воздуха и двинулась в путь. Всю дорогу до подножия холма Молли орала, вцепившись в поручни коляски.

– Ты все-таки хочешь, хочешь меня убить! – верещала старуха.

– Ни в коем случае. – Тилли вытерла вспотевшие ладони о брюки. – Другие преспокойно бросили тебя умирать, а я спасла. Теперь они попытаются убить меня.

На углу перед поворотом на главную улицу Тилли опять остановилась. Лоис Пикетт, толстуха с прыщавым лицом, и худая как палка злобная Бьюла Харриден этим утром заправляли в уличной торговой палатке.

– Что это? – встрепенулась Лоис.

– Кресло-каталка! – определила Бьюла.

– И его везет…

По соседству с ними Нэнси бросила подметать дорожку и замерла с метлой в руке, уставившись на фигуры, мелькающие в полосах света и тени.

– Она самая. Миртл Даннедж, – заключила Бьюла Харриден. – Ну и нахалка!

– Ну-ка, ну-ка…

– Это надо же!

– А с ней – Чокнутая Молли!

– Мэриголд знает?

– Нет! – рявкнула Бьюла. – Мэриголд вообще никогда ничего не знает!

– Я уже почти забыла о девчонке.

– Да уж, наглости ей не занимать.

– Вот это развлечение!

– А волосы-то…

– Крашеные!

– Сюда направляются…

– Только посмотри, как она одета!

– Ох ты, батюшки…

– Тс-с-с!

Отверженные приблизились. Лоис поспешно взяла в руки вязанье, Бьюла принялась разглаживать бумажные крышечки на банках с домашним вареньем. Отчаянно пытаясь унять дрожь в коленях, Тилли остановилась у ларька и улыбнулась соседкам в эластичных чулках и вязаных кофтах.

– Доброе утро, – поздоровалась Тилли.

– Ах, как вы нас напугали, – притворно вздрогнула Лоис.

– Да это же Молли, а с нею, если не ошибаюсь, юная Миртл, – констатировала Бьюла. – Вернулась из… откуда? – Она вперилась в солнцезащитные очки Тилли.

– Издалека.

– Как поживаешь, Молли? – изобразила любезность Лоис.

– Не жалуюсь, – отрезала Молли.

Она не сводила глаз с пирожных. Тилли окинула взглядом содержимое большой плетеной корзины под красной целлофановой пленкой: консервированная ветчина, тушенка, ананас, персики, пакетик драже, рождественский пудинг, растворимый горячий шоколад фирмы «Мило», веджимайт[3] и антисептический бальзам в круглых плоских баночках. Женщины в упор смотрели на Тилли.

– Это лотерейные призы, – сообщила Лоис, – их предоставил мистер Пратт. Средства от розыгрыша пойдут в футбольный клуб. Лотерейные билеты – по шесть пенсов.

– А, вот как. Я, пожалуй, возьму пирожное, шоколадный бисквит с кокосом, – вежливо сказала Тилли.

– Не вздумай, – громко предупредила Молли, – а не то отравимся насмерть.

Лоис скрестила на груди руки.

– Вы только подумайте!

Рот Бьюлы превратился в ниточку, брови взлетели вверх.

– Тогда, может, это? – спросила Тилли, указывая на эклер, и прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Молли посмотрела на солнце, лучи которого, словно раскаленные стальные штыри, пронзали отверстия в ребристой металлической крыше.

– Крем наверняка прогорк. Безопаснее всего – рулет с джемом.

– Сколько стоит рулет? – спросила Тилли.

– Два…

– Три! Шиллинга! – выпалила Лоис, испекшая шоколадные бисквиты, и метнула на Молли взгляд, чреватый лесным пожаром.

Тилли передала три шиллинга. Лоис сунула рулет ей в руки и тут же отшатнулась, как от прокаженной. Толкая впереди себя коляску, Тилли вошла в универсам Праттов.

– Грабеж среди бела дня! – прокомментировала Молли. – У этой Лоис Пикетт чесотка. Вдобавок она давит прыщи и ест гной из-под ногтей. Посыпает бисквиты кокосовой стружкой, только чтобы замаскировать свою перхоть. Зато мнит себя чистюлей и убирает в доме Ирмы Олменак. Кстати, на твоем месте у Бьюлы Харриден я бы из принципа ничего не брала, уж такая она сволочь, такая сволочь…

Мюриэль, Гертруда и Редж замерли, когда Тилли вкатила в магазин коляску. Они продолжали остолбенело стоять, пока Тилли изучала скудный ассортимент овощей и фруктов, а затем взяла с полки несколько пачек разной крупы и сгрузила покупки на колени матери. Когда посетительницы перешли в отдел тканей, Элвин Пратт выскочил из своего стеклянного кабинета к прилавку. На просьбу Тилли отмерить три метра зеленого креп-жоржета Элвин услужливо кивнул:

– Разумеется!

Мюриэль упаковала отрез в коричневую бумагу, Элвин прижал сверток к груди и растянул рот в улыбке. Зубы у него были темные.

– Очень необычный оттенок зеленого, – улыбаясь, сообщил он, – поэтому у нас на него скидка. Что ж, если постараться, из этого вполне можно что-нибудь пошить. Скатерть, например.

Тилли открыла кошелек.

– Сперва попрошу вас погасить долги вашей матушки. – Улыбка исчезла с лица Элвина, он протянул руку за деньгами.

Молли сосредоточенно изучала ногти на руках. Тилли расплатилась. На улице, указав большим пальцем назад, она фыркнула:

– Лживый торгаш.

Они направились в аптеку. Перл, которая поливала из шланга дорожку, обернулась им вслед, разинув рот. Фред был в подвале, и когда струя воды из шланга стала бить прямо в распахнутый люк, взревел от злости и высунул наружу голову. Он тоже заметил Чокнутую Молли с дочкой. Нэнси, вытаращившая глаза, уже и забыла про свою метелку.

Мистер Олменак стоял за кассой.

– Доброе утро, – сказала Тилли его круглой лысой макушке.

– Здравствуйте, – пробормотал он в пол.

– Дайте противоядие или слабительное. Меня травят! – крикнула Молли.

Лысая голова мистера Олменака зашевелилась, на ней появились морщины.

– Это я, Молли Даннедж, я еще не умерла. Как поживает ваша бедная жена?

– Ирма чувствует себя превосходно, – последовал ответ аптекаря. – Чем могу служить?

Вошла Нэнси Пикетт с метлой в руке. У нее было квадратное лицо, широкие плечи и мальчишеская походка. В школе она сидела за спиной Тилли, всячески дразнила и издевалась над ней, окунала косичку в чернильницу, а по дороге домой не отказывала себе в удовольствии вместе с другими детьми побить Тилли. Нэнси всегда хорошо дралась и легко размазала бы любого, кто попытался бы обидеть ее старшего брата Бобби.

– Что ты задумала? – спросила она, глядя на Тилли в упор.

– Моя еда отравлена, – громко прошептала Молли; Нэнси наклонилась к ней поближе. – Она подкладывает яд мне в пищу.

Нэнси понимающе кивнула:

– Ясно.

Тилли взяла с соседнего столика несколько порошков от изжоги и помахала ими перед лицом мистера Олменака. Аптекарь поднял худую, с разбухшими венами руку, постучал по кнопкам кассы и с силой нажал. Послышался шорох, мелодичное звяканье, потом глухой звук, и мистер Олменак привычно пробубнил:

– Шесть пенсов, пожалуйста.

Тилли рассчиталась. Проходя мимо Нэнси, она вполголоса произнесла:

– Если я и в самом деле соберусь ее прикончить, то скорее всего сверну ей шею.

Перл, Фред, Элвин, Мюриэль, Гертруда, Бьюла, Лоис, а также все утренние посетители магазинов и просто зеваки наблюдали, как по дороге в парк незаконнорожденная девица везет в инвалидной коляске свою безумную мамашу, ведьму и распутницу.

– Что-то мне спину жжет, – пожаловалась Молли.

– Пора бы и привыкнуть, – сказала Тилли.

На берегу реки они остановились посмотреть на утят. Птенцы изо всех сил старались успеть за мамой-уткой, борясь с течением и флотилией листиков и веточек. Молли и Тилли прошли мимо Ирмы Олменак. Пожилая женщина с ярким пледом на коленях и обезображенными суставами, похожими на корни имбиря, грела косточки, сидя у калитки среди роз. Миссис Олменак страдала ревматоидным артритом. Постоянная боль проложила на ее лице глубокие морщины. Случались дни, когда уже от одного дыхания иссохшие кости скрипели, а мышцы горели огнем. Она предсказывала дождь, порой за целую неделю, и служила живым барометром для фермеров, практически никогда не ошибаясь в своих прогнозах. Мистер Олменак не верил в силу фармацевтических препаратов. «Лекарства вызывают привыкание, – говорил он. – Все, что нужно для здоровья, – Божье прощение, чистая душа и правильная пища, мясо и хорошо приготовленные овощи».

Ирма мечтала скользить во времени, как скользит масло по поверхности воды, грезила о жизни без боли и скрюченного мужа-зануды, который то намертво застревал в каком-нибудь углу, то проедал жене мозги, вещая о грехе – причине всех недугов.

– У тебя всегда были чудесные розы, – заметила Молли. – Что с тобой сталось?

Брови Ирмы приподнялись, она втянула носом аромат нежных лепестков, но глаза не открыла.

– Молли Даннедж?

– Угу. – Молли вытянула руку и ткнула пальцем в лиловый, распухший кулак.

Лицо Ирмы исказилось от боли, она со свистом втянула воздух.

– Болит, да? – участливо спросила Молли.

– Немного. – Ирма наконец посмотрела на нее. – Как поживаешь, Молли?

– Кошмарно, хотя мне запрещено жаловаться. Что с твоими глазами?

– Артрит добрался и до них. – Ирма слабо улыбнулась. – Да и ты, вижу, в инвалидном кресле.

– Так удобно моей поработительнице.

Тилли заглянула в лицо аптекарши и сказала:

– Миссис Олменак, меня зовут…

– Я знаю, кто ты, Миртл. Хорошее решение – вернуться домой к матери. И очень смелое.

– Вы столько лет присылали ей еду…

– Не стоит об этом. – Ирма бросила предостерегающий взгляд на аптеку.

– Я бы тоже про это помолчала, твоя стряпня просто ужасна, – вставила Молли и с ехидцей добавила: – Муженек твой нынче еле ходит. Как ты справляешься?

Тилли в извиняющемся жесте положила легкую – легче перышка – ладонь на ледяное плечо миссис Олменак. Ирма улыбнулась.

– Персиваль говорит, на все воля Божья.

Прежде муж обвинял ее во многих прегрешениях, за которые она расплачивалась подбитым глазом или рассеченной губой. С годами, когда он усох и съежился в шаркающего калеку, побои прекратились.

Ирма перевела взор на другую сторону улицы, где покупатели магазинов и прохожие, выстроившись рядами, наблюдали за разговором трех женщин. Тилли попрощалась и покатила коляску вдоль берега в направлении к дому.

Надежно устроив Молли у камина, Тилли села на веранде и скрутила папироску. Внизу суетливо двигались люди, точно цыплята, роющиеся посреди огорода. Иногда они задирали головы, бросали взгляды на вершину холма и тут же поспешно отворачивались.

5

Мисс Пруденс Димм учила дангатарцев читать, писать, умножать и делить. Здание школы стояло через дорогу от почтамта, которым заведовала ее сестра Рут. По утрам в субботу и вечером по средам Пруденс исполняла обязанности библиотекаря. Белокожая, крупная, близорукая, она являла разительный контраст с сестрой – миниатюрной, худощавой и загорелой, с кожей цвета потрескавшегося ила на дне пересохшего пруда. Ночные смены на телефонной станции Рут делила с Бьюлой Харриден, но в одиночку отвечала за погрузку корреспонденции на ежедневный поезд, получение писем и посылок, равно как за их сортировку и доставку. Кроме того, по просьбе горожан Рут пополняла депозиты, обналичивала чеки, вносила платежи за коммунальные услуги и страховки.

Нэнси Пикетт лежала на широкой кожаной кушетке в зале почтамта. Ее голова покоилась в плавном изгибе бедра Рут. Позади беззвучно дремала коммутаторная установка – целая стенка из световых индикаторов, шнуровых пар, гнезд и наушников. Ветви бугенвиллеи настойчиво царапали стекло.

Нэнси проснулась, вскинула голову и заморгала. Она лежала голышом, молочная кожа покрылась мурашками, соски затвердели, точно световые выключатели. Рут потянулась и зевнула. На улице хрустнула ветка: Бьюла Харриден кралась вдоль стены почтамта.

– Бьюла! – прошипела Нэнси.

Схватив платье, она метнулась за коммутаторную станцию. Рут прыгнула на свое рабочее место, щелчком зажгла верхний свет и крикнула:

– С добрым утром, Бьюла!

Снаружи доносился хруст обрезанных терновых колючек и поломанных сучьев, по которым шла Бьюла. Нэнси быстро преодолела короткий отрезок улицы, пролезла между оторванными досками в заборе, через открытое окно забралась к себе и мягко спрыгнула на темно-красный линолеум.

Лоис, ее мать, лежала в постели и давила угри на носу, засунув вчерашние трусы под подушку.

Нэнси на цыпочках прошла в ванную, побрызгала на лицо водой, потом схватила сумочку и направилась на кухню, где Бобби готовил смесь для ягнят – разводил в теплой воде порошковый заменитель молока. На Рождество Нэнси подарила ему собаку, решив, что парнишка отвлечется и перестанет сосать палец. К несчастью, недавно пес, прилежно охранявший дом и имущество, умер от укуса бурой гадюки. В свободное время Бобби играл в футбол и спасал животных. Среди спасенных были многочисленные черепахи, один варан, синеязыкий сцинк и несколько тутовых шелкопрядов, от которых решили избавиться одноклассники.

– Доброе утро, сестренка.

– Привет, опаздываю. Мистер О. не любит ждать.

Бобби разлил теплую смесь в пивные бутылки, выставленные на раковине.

– Ты не позавтракала. Нужно что-нибудь съесть; вредно начинать день без завтрака.

Он натянул на горлышки резиновые соски.

– Ладно, выпью молока.

С полки на дверце холодильника Нэнси взяла бутылку, встряхнула, поднесла к губам и принялась пить, потом сунула бутылку на место и стала медленно пробираться сквозь ораву голодных животных на заднем крыльце: кормежки ожидали три ягненка, две кошки, теленок, детеныш кенгуру, голуби, сороки, куры и хромой вомбат.

Отпирая аптеку, Нэнси вновь увидела на улице Бьюлу Харриден. Голени у той были расцарапаны, к кофте прицепился лиловый лепесток. Нэнси вышла на тропинку, улыбнулась.

– Еще раз с добрым утром, миссис Харриден! – окликнула она.

Бьюла оглянулась.

– Одна из этих… – зашипела она, но вдруг охнула, прикрыла рот ладонью и умчалась.

Нэнси, одновременно довольная и озадаченная, открыла дверь аптеки, подошла к зеркалу, чтобы причесаться, и только тогда поняла, чем напугала Бьюлу: вокруг рта у нее красовались белые молочные «усы». Она хихикнула.

В понедельник в восемь пятьдесят утра сержант Фаррат уже привел себя в порядок и облачился в наглаженную до хруста темно-синюю униформу. Фуражка лихо сидела на макушке, юбка туго обтягивала бедра и крепкий зад, а задние швы на нейлоновых чулках тянулись ровно, как струны. Новая юбка из гинема, накрахмаленная и отглаженная, висела позади него на вешалке, зацепленной за дверцу платяного шкафа. Пылесос засасывал внутрь последние ниточки, красноречиво свидетельствовавшие о занятии сержанта.

Бьюла Харриден стояла на крыльце полицейского участка, прижав лицо к стеклу, вглядываясь в мутный сумрак помещения. Она барабанила в дверь, но никто не открывал.

Сержант выключил пылесос и аккуратно намотал шнур на держатель. Снял форменную юбку и вместе с юбкой из гинема убрал ее в шкаф, который предусмотрительно запер. Несколько секунд помедлил, с наслаждением оглаживая нейлоновые чулки и новые кружевные трусики, потом надел форменные брюки, носки и туфли и посмотрел в зеркало на свое отражение. Пора приступать к работе.

Продрогшая Бьюла переминалась с ноги на ногу. Сержант Фаррат бросил взгляд на часы, отпер парадную дверь. Бьюла влетела внутрь, как смерч.

– Из-за футбольных болельщиков всю ночь лаяли собаки, – захлебывалась она, – а поскольку вы их не утихомирили, сегодня утром я позвонила советнику Петтимену, и он сказал, что сам займется этим вопросом, а я опять написала вашему начальству, и уж на этот раз рассказала про все, про все. Зачем нам нужен полицейский, который не следит за соблюдением законности, а устанавливает свои порядки? Ваши часы врут, вы имеете привычку опаздывать, а по пятницам – я знаю! – уходите с работы раньше положенного.

У Бьюлы Харриден были светлые, навыкате глаза с вечно красными белками, бульдожья нижняя челюсть и крупные выступающие зубы, растущие вкривь и вкось. Из-за этого она постоянно прикусывала верхнюю губу, а в уголках ее неудачно скроенного рта собиралась и пересыхала слюна. Сержант заключил, что из-за проблем с прикусом Бьюла недоедает и по причине неполноценного питания вечно злится и бросается на людей, буквально как собака. Пока миссис Харриден продолжала свою трескотню, сержант Фаррат положил на стойку чистый бланк, заострил карандаш и вывел: «Понедельник, девятое октября. Время – 9.01»…

Бьюла в неистовстве затопала ногами.

– Ко всему прочему, в город вернулась дочка Чокнутой Молли, убийца! И молодой красавчик Уильям Бомонт – тоже, да-да! Вместо того чтобы взяться за дела или позаботиться о бедной матери, он шатается по улицам и пьянствует вместе с этим хулиганьем из футбольной команды. Уж поверьте, сержант, если ему в голову взбредет какая-нибудь блажь, нам всем не поздоровится. Знаю я, что бывает с мужчинами, которые уезжают в большие города. Некоторые вообще переодеваются в женщин и…

– Откуда вам это известно, Бьюла?

– Отец предупреждал меня, – криво улыбнулась она.

Сержант Фаррат в упор посмотрел на нее, вздернув светлые брови.

– А ему-то откуда знать?

Бьюла растерянно заморгала.

– Что у вас сегодня стряслось?

– На меня напали! Утром! Малолетние бандиты!

– И как они выглядели?

– Как, как – невысокие, чумазые…

– В школьной форме?

– Вот именно.

Сержант подробно записал показания Бьюлы. «Сержант Горацио Фаррат, начальник Дангатарского полицейского участка, принял заявление миссис Бьюлы Харриден. Миссис Харриден стала жертвой нападения мародерствующих школьников. Рано утром сего дня двое мальчиков и девочка школьного возраста незаконно проникли в частные владения миссис Харриден и были замечены ею при попытке бегства. Миссис Харриден обвиняет троих упомянутых школьников в том, что они ободрали жакарандовое дерево, растущее на участке миссис Харриден, и забросали плодами крышу ее дома».

– Это были оборванцы Максуини, я видела! – верещала Бьюла, распространяя вокруг себя острый запах пота. Капли слюны, вылетавшие изо рта, летели прямо на страницы регистрационного журнала.

Сержант забрал бланк, журнал и отступил назад. Бьюла, качнувшись, вцепилась в стойку; ее зубы опять оцарапали нижнюю губу.

– Ладно, поедем к Эдварду и Мэй, посмотрим на их выводок, – вздохнул сержант Фаррат.

Он привез Бьюлу к ее дому, где сразу же было установлено, что все круглые коробочки с семенами жакаранды, забившие водосточные желобы по периметру крыши, исчезли: должно быть, их сдуло ветром. Сержант на медленной скорости повел автомобиль дальше в поисках обвиняемых. Нэнси, опершись на метлу, болтала с Перл, которая поливала дорожку из садового шланга. Ирма Олменак сидела у ворот. Лоис и Бетти глазели на витрину универсама, на локте у каждой висела плетеная корзинка. Мисс Димм стояла посреди школьного двора в окружении детворы. На другой стороне улицы Рут Димм и Норма Пуллит, выгружавшие из красного фургончика мешки с почтой, взяли короткую передышку. Все видели Бьюлу в машине сержанта, видели, как она тявкала на беднягу Фаррата. Горожане улыбались и махали полицейскому автомобилю, который ехал по главной улице, время от времени сигналя, чтобы освободить путь.

В семье Максуини понедельник выдался славным. Ветер дул с востока, и, стало быть, их обветшалое жилье находилось с подветренной стороны от свалки. Эдвард Максуини восседал на старом автомобильном сиденье и чинил сетку на ловушках для птиц, заделывая рваные мелкие ячейки новой проволокой и оборачивая ее вокруг ржавых стальных колец. Трое ребятишек гонялись по двору за квохчущими цыплятами, а поймав, отнесли к колоде для рубки мяса, где Барни стоял в неуклюжей позе с топором в руках. Его рубаха была заляпана кровью, окровавленные перья налипли на лезвие. По щекам Барни текли слезы. Видя это, Принцесса Маргарита вручила ему кочергу и отправила поддерживать огонь под большим медным котлом, в который опускали убитую птицу, а сама взялась за топор. Мэй доставала цыплят из котла и ощипывала, после чего Элизабет укладывала розовые сморщенные тушки на пень и рывком извлекала внутренности.

Джек-рассел-терьеры принялись беспокойно лаять, бегая по кругу и заглядывая в глаза Мэй. Та на секунду задержала взгляд на автомобиле.

– Фараоны, – заключила она.

При слове «фараоны» Эдвард, по натуре тихий и спокойный, вскочил, как ужаленный, и рванул прочь вместе с сеткой. Охотники за цыплятами, две девчушки в штанах с нагрудниками и мальчуган лет трех в полосатой пижаме, помчались к воротам. Малыш держал ведерко, наполненное стеклянными шариками, каждая из девочек – палку. Та, что повыше ростом, начертила палкой на земле круг, мальчик высыпал в него шарики, и оба увлеченно бухнулись на коленки. Их сестренка подправила клетки старых «классиков», когда-то давно расчерченных на сырой красной глине перед воротами, и запрыгала по ним на одной ножке. К тому времени, когда черный полицейский «холден» остановился перед воротами, дети были заняты игрой. Сержант Фаррат посигналил, однако его проигнорировали. Он посигналил снова. Высокая девочка неохотно открыла ворота. Эдвард вернулся обратно и с невинным выражением лица уселся на скамеечку возле своего дома-фургона.

Бьюла выскочила из машины. Сержант Фаррат предложил гомонящей ребятне леденцы из пакетика. Зажав угощение в ладошках, они побежали к матери, которая спешила навстречу с окровавленным топором в руке. Маргарет и Элизабет шли по бокам от нее, взметая за собой шлейф из белых с алым перышек. Руки Элизабет были красными по локоть, Маргарет несла горящую, как факел, ветку.

– С добрым утром, – дружелюбно поздоровался полицейский и улыбнулся ребятне.

Дети улыбнулись в ответ, демонстрируя пухлые щечки и подбородки, перемазанные липкой слюной.

– Скажите, миссис Харриден, эта троица – те самые дети, которых вы видели? – задал вопрос сержант Фаррат.

– Да! – взвизгнула Бьюла. – Они самые, мерзавцы!

Она замахнулась для удара. Сержант Фаррат, Эдвард, Мэй и старшие дочери одновременно сделали шаг вперед.

– Выходит, было две девочки и мальчик?

– Да, да, я прямо как посмотрела на них, так и вспомнила.

– А как же школьная форма?

– Скинули, поди.

– Я еще не хожу в школу, – заявил мальчуган, – и Мэри не ходит. А Виктория пойдет через год.

– Виктория, ты хочешь поскорее пойти в школу? – спросил сержант.

Все трое ребят в один голос отозвались:

– Не-ет, лучше уж на свалке рыться!

Сержант Фаррат оглядел выстроившихся перед ним грязных карапузов. Дети не сводили глаз с пакетика леденцов, который высовывался из его нагрудного кармана.

– Значит, сегодня утром вы все рылись на свалке?

На этот раз ответы прозвучали один за другим:

– Не-а, тут бездельничали. На свалку мы ходим по пятницам, когда привозят новый мусор…

– Сегодня мы ловили цыплят.

– Затря на речку дунем, рыбу ловить.

– А ну, не коверкай слова! – строго сказала сыну Мэй.

– Врут они, врут! – неистовствовала побагровевшая Бьюла. Она вся взмокла, от нее резко воняло по́том. – Они швыряли семена на мою крышу!

Дети переглянулись:

– Сегодня? Не-ет.

– Мы этого не делали.

– Хотите, покидаемся?

Бьюла, вне себя от злости, топала ногами и верещала, брызгая слюной:

– Это они! Они, говорю!

Дети озадаченно смотрели на нее, затем мальчуган изрек:

– Миссус, у тебя печенка от злости трещит. Видать, ты вчера злобственных порошков объелась.

Мэй наградила юного Джорджа подзатыльником. Его сестры усердно изучали собственные башмаки.

– Вы уж извините, – сказала Мэй, – это они от других всякой гадости набираются.

Сержант Фаррат кратко объяснил миссис Максуини необходимость искоренять дурные наклонности в зародыше и подавать хороший пример.

Мэй скрестила руки на груди.

– Да знаем мы, сержант, только тут уж ничего не поделаешь.

Сержант Фаррат обернулся к Бьюле:

– Миссис Харриден, достаточно ли вам будет слышать крики этих детей из-за фургона, где я преподам им надлежащий урок, или вы желаете, чтобы я выпорол их до полусмерти прямо здесь, у всех на глазах?

Максуини согнулись пополам от хохота. Сержант Фаррат вручил Виктории пакетик с леденцами, Бьюла нетвердой походкой вернулась к машине. В ярости она треснула кулаком по фаре и едва не разбила ее, а потом так сильно хлопнула дверцей, что в вагончиках Максуини задребезжали стекла. Наклонившись к месту водителя, Бьюла стала без перерыва давить на клаксон.

Сержант Фаррат вывез свою пассажирку за ворота и остановился. Он перегнулся через Бьюлу, чтобы открыть ей дверцу. Оказавшись вплотную к ней, сержант продолжал спокойно, ровно дышать. Бьюла вжалась в сиденье.

– Миссис Харриден, я не еду в вашу сторону – не имею права расходовать казенный бензин. Высажу вас здесь. – Он нажал на ручку.

На вершине холма Тилли Даннедж, опершись на лопату, наблюдала, как Бьюла Харриден вываливается из черного полицейского авто. Тилли улыбнулась себе под нос и вернулась к работе: она перекапывала мягкую почву под огородные грядки.

6

Уильям припарковал «триумф-глорию» перед универсамом Праттов и зашагал по залитой утренним солнцем тропинке. Улыбнулся Мюриэль, которая перекладывала магнитные подковы и стенные крюки, учтиво приподнял шляпу перед Лоис – та, почесываясь, искала на полках консервированный горошек, – махнул Реджу и Фейт в мясном отделе. Фейт ожидала, пока для нее нарежут два стейка из говяжьего филе, и негромко напевала: «Ты вскружил, вскружил мне голову…»

– Нравится эта песня, да? – проговорил красавчик мясник, сверкнув белозубой улыбкой.

Фейт покраснела и накрыла ладонью пышный бюст. Блеснули золотые перстни.

– У вас приятный голос, – сказал Редж и спрятал длинный острый нож в жесткий чехол на поясе. На его широкой груди под накрахмаленной белой сорочкой перекатывались мускулы, синий полосатый фартук облегал плоский живот. – Желаете еще чего-нибудь, Фейт?

От волнения у нее едва не отнялся язык. Указав на полку с мучными изделиями, она попросила:

– Булочку с повидлом, будьте добры.

В кабинете Гертруда, склонившись над стеклянной перегородкой, стирала пыль.

– Простите… – обратился к ней Уильям.

Она выпрямилась и одарила его широкой улыбкой.

– Здравствуй, Уильям.

– Здравствуйте, ми…

– Меня зовут Гертруда, Гертруда Пратт. – Она протянула пухлую ручку, но Уильям ее не заметил, так как озирался по сторонам.

– Не подскажете, где мне найти мистера Пратта?

– Конечно, – выдохнула Гертруда и указала на заднюю дверь. – Он… – хотела продолжить она, но Уильям уже ушел.

Мистер Пратт выгружал коробки из телеги Эдварда Максуини.

– Вы-то мне и нужны, – произнес Уильям.

Мистер Пратт сунул большие пальцы рук под завязки фартука и поклонился.

– А-а, вернулся наш эмигрант, – со смехом произнес он.

– Мистер Пратт, можно вас на пару слов?

– Разумеется.

Мистер Пратт открыл дверь кабинета и крикнул дочери:

– Гертруда, принеси счета «На семи ветрах»!

Он снова поклонился, пропуская Уильяма вперед.

Гертруда передала отцу толстую папку.

– Нам надо переговорить с глазу на глаз, – сказал он ей.

Выходя из кабинета, Гертруда слегка задела Уильяма рукой, однако все его внимание было сосредоточено на папке со счетами, которую мистер Пратт прижимал к груди.

– Я бы хотел купить несколько рулонов проволочной сетки и дюжину связок металлических колышков… – Уильям осекся, видя, что Элвин Пратт решительно качает головой.

Гертруда стояла у колбасного прилавка. Она видела, как молодой человек теребит шляпу и переминается с ноги на ногу, как вытягивается его смуглое худощавое лицо. Когда ее отец с ухмылкой произнес: «Триста сорок семь фунтов десять шиллингов и восемь центов», Уильям тяжело опустился на стул. Гертруде показалось, что твидовый пиджак вдруг стал велик ему в плечах. Она отправилась в туалет и накрасила губы красной помадой.

Мужчины стояли у парадной двери: Уильям хмуро смотрел в землю, мистер Пратт довольно улыбался солнечному зимнему дню. Гертруда бочком приблизилась к ним.

– Рада вашему возвращению домой, Уильям, – проворковала она.

Он посмотрел на нее пустыми глазами.

– Благодарю… И вам спасибо, мистер Пратт, я подумаю, что можно сделать. Всего доброго.

Уильям медленно побрел к машине, сел за руль и невидящим взглядом уставился на приборную доску. Мистер Пратт обратил внимание на дочь, которая смотрела на Уильяма влюбленными глазами.

– Иди работай, – велел он и степенно направился в дом, бормоча себе под нос: – Надо же, что вообразила себе… Толстая клуша, никому ее не сбагрить… и уж конечно, не Уильяму Бомонту.

Мюриэль подошла к дочери и встала у нее за спиной.

– Бал в честь футбольной команды состоится через две недели, в субботу, – сообщила она.

Табличка на двери библиотеки гласила: «Открыто по средам и субботам с 12.00 до 17.00. За справками обращаться в офис Совета графства». Тилли с прищуром посмотрела на главную улицу, по которой, точно муравьи, сновали люди, и решила прийти в среду. Она отвернулась. На глаза ей попалось здание школы, расположенное через дорогу. На площадке было полно детей: мальчишки играли в футбол, девочки прыгали через веревочку, малышня просто бегала и скакала. Мисс Димм подошла к столбу и подергала за шнурок. Звонко запел колокольчик, дети гурьбой хлынули в класс. Тилли не спеша пересекла улицу и вошла в парк. Под перечными деревьями все так же стояли низкие скамеечки, где она обычно съедала школьные завтраки… Заметив вытоптанный клочок земли перед верандой, Тилли улыбнулась: школьники, как и прежде, собираются здесь по утрам. У реки она села на берегу, скинула сандалии, опустила ноги в янтарную воду и стала рассматривать кончики пальцев. Мимо проплывали листочки эвкалипта, над головой вились насекомые. Небо роняло в воду мелкие дождевые капли.

Когда Тилли училась в школе, они заходили в класс неровным строем, высоко поднимая колени и размахивая руками в такт барабанному бою. В барабан старой колотушкой увлеченно стучал Стюарт Петтимен, крупный, плотный десятилетка. Маленькая девчушка рядом с ним в такт извлекала звуки из треугольника, а мисс Димм громко командовала: «Напраа-во! Шаа-гом ‘арш!»

Дети подходили к партам и маршировали на месте позади коричневых стульев, пока мисс Димм не отдавала приказ: «Стой, рраз-два! Садитесь и не скребите стульями по полу!» Какое-то время слышался скрип и лязганье, потом наступала тишина. Дети сидели за партами, сложив руки перед собой, и ожидали, что скажет учительница.

«Миртл Даннедж, за вчерашнюю драку, которую ты устроила после уроков, я опять назначаю тебя дежурной по чернильницам. Все остальные, откройте тетради и возьмите карандаши». – «Но я дежурила только вче…» – «Миртл Даннедж, ты будешь дежурить столько, сколько я скажу». В тот раз мисс Димм лупила ее по пальцам ржавой линейкой с криком: «Я не разрешала тебе распрямлять руки!» Белые следы от линейки еще оставались на пальцах Миртл, когда она готовила чернила. Стоя у умывальника, она смешала черный порошок с водой, а потом медленно, осторожно двинулась от парты к парте с кувшином. Наливать иссиня-черную жидкость в чернильницы было трудно. Требовалось сделать это, не пролив ни капли, но Миртл не видела, какая чернильница еще полная, а в какую нужно добавить чернил. Она подошла к Стюарту Петтимену. Чернила, налитые доверху, запузырились на белом ободке чернильницы, и тогда Стюарт толкнул парту. Чернила выплеснулись, потекли по столу, закапали прямо на его голые коленки. «Мисс Димм, она облила меня! Испачкала меня чернилами!» – заверещал Петтимен. Мисс Димм подошла к Миртл, ударила по голове, а потом за косу выволокла на улицу. Дети гроздьями повисли на окнах, громко хохоча. Целых полдня Миртл просидела на веранде, на всеобщем обозрении. Когда уроки закончились, она опрометью побежала домой, но ее настигли. Загнав жертву в угол, одноклассники сперва несколько раз сделали ей «крапивку». Потом Стюарт Петтимен велел держать Миртл за руки с обеих сторон, а сам, словно бешеный бык, с разбега ударил головой ей в живот. Она охнула от боли и, скрючившись, упала на землю. Мальчишки стащили с нее трусы и принялись тыкать пальцами, делая вид, что морщатся от запаха. Девочки припевали: «Дура Даннедж – дочка шлюхи! Шлюхино отродье! Миртл Даннедж – сучка! Миртл Даннедж – сучка!»

* * *

Мэриголд Петтимен сидела возле мягко светящейся радиолы, уложив прямо поверх папильоток пузырь со льдом, и ждала своего мужа Эвана. Тихонько бормотало радио – заканчивались шестичасовые новости. «А теперь о погоде. Сегодня ожидается небольшой дождь».

– О господи, – вздохнула Мэриголд.

Она взяла с журнального столика маленький коричневый пузырек, вытряхнула на ладонь три таблетки, разом проглотила, откинулась на спинку кресла и потерла виски. Это была худая, нервная, похожая на гончую женщина. От постоянного возбуждения на ее щеках горели красные пятна. Услышав, как в замке двери-ширмы повернулся ключ, Мэриголд резко выпрямилась и с беспокойством крикнула:

– Эван, это ты?

– Да, дорогая, – донеслось в ответ.

– Сними туфли и стряхни пальто, прежде чем входить, хорошо?

Башмаки Эвана застучали по дощатому полу веранды, клацнули сдвинутые прищепки. Эван отпер дверь и шагнул на кухню, вымытую и продезинфицированную не хуже операционной.

Эван Петтимен, плотный светловолосый толстяк с желтоватым цветом лица и маленькими пронзительными глазками, любил потрогать женщин. В разговорах он имел привычку близко наклоняться к собеседнице, облизывал губы, а во время танцев крепко обнимал партнершу, прижимаясь к ней бедром. Женщины в Дангатаре были вежливы с советником Петтименом – как-никак, глава графства и супруг Мэриголд, – однако, завидя его, тут же отворачивались и начинали разглядывать витрины либо вспоминали, что забыли купить кое-что важное в магазине на другой стороне улицы. Мужчины тоже его избегали, хотя пожимали руку со всей сердечностью. Советник Петтимен потерял сына, да и вообще в жизни ему досталось – чего стоит хотя бы его жена, невротичка Мэриголд. Как чиновник, Эван Петтимен хорошо справлялся со своими обязанностями, решал многие вопросы, не понаслышке знал, что такое зарабатывать на хлеб собственным трудом.

Когда Эван появился в Дангатаре, Мэриголд была невинным созданием, хрупким, застенчивым цветком. Ее отец возглавлял Совет графства и оставил дочери в наследство кучу денег. Эван Петтимен женился на ней, легко вскружив девушке голову. У нее начали пошаливать нервы, с годами состояние ухудшалось, но окончательно надломила Мэриголд трагическая смерть их сына – Стюарта Петтимена убили.

Эван направился прямиком в ванную. Снял одежду, положил в корзину для белья, аккуратно закрыл крышку. После душа облачился в чистую накрахмаленную пижаму, которая лежала тут же на скамейке, свежевыстиранный халат и суконные тапки, почти новые.

– Добрый вечер, голубка моя, – поздоровался он и чмокнул жену в щеку.

– Ужин в холодильнике, – сообщила она.

Эван Петтимен поел за кухонным столом. Холодная говядина, томаты, очищенные от семечек, ровные кругляши свеклы без лишней жидкости, аккуратная горка тертой моркови, отварное яйцо, разрезанное надвое. Два ломтика белого хлеба, щедро намазанные маслом. Зная, что со стола посыплются крошки, Мэриголд подстелила под стул мужа газетку. Золотистый апельсин из собственного сада Эван почистил и съел над мойкой, не забыв выбросить корки в мусорное ведро. Мэриголд убрала со стола. Вымыла тарелку, вилку и нож в кипятке с мыльной пеной, залила мойку чистящим гелем, тщательно смыла, ополоснула и вытерла насухо, потом протерла все ручки и дверцы, на которых могли остаться следы от пальцев мужа. Эван вымыл лицо, причесал усы в ванной и вернулся на кухню.

– Завтра будет дождь, – сказала Мэриголд с истерическими нотками в голосе. – После него нужно будет мыть все стекла, да и дверные ручки с оконными задвижками пора как следует почистить.

Эван улыбнулся жене:

– Голубка моя, сейчас не время…

– Весна на дворе! – взвизгнула Мэриголд и прижала пузырь со льдом к вискам. – Я уже помыла стены и плинтусы, вытерла пыль с потолков и карнизов. Теперь пришел черед заняться дверями и окнами, надо только, чтобы ты снял ручки и задвижки.

– Избавь себя от лишних хлопот, дорогая, вымой вокруг них, да и все. Я очень занят.

Мэриголд сунула в рот кулак, забилась в угол, где стояла радиола, и закрыла глаза, вновь водрузив пузырь со льдом на макушку.

Эван наполнил грелку горячей водой.

– Пора в постельку, – пропел он и налил в ложку укрепляющую микстуру, которую жена принимала перед сном.

Мэриголд сжала губы и отвернулась.

– Дорогая, нужно выпить микстуру.

Она зажмурилась и отрицательно помотала головой.

– Ну хорошо, завтра я встану пораньше и перед завтраком сниму все дверные ручки и задвижки.

Мэриголд открыла рот. Эван дал ей микстуру, помог лечь в кровать.

– Двадцать лет назад Стюарт упал с дерева… – произнесла Мэриголд.

– Да, дорогая.

– Двадцать лет назад я потеряла моего сыночка…

– Ну-ну, птичка моя, успокойся.

– Я его не вижу.

Эван передвинул фотографию улыбающегося мальчика, их погибшего сына.

– Двадцать лет…

– Да, дорогая.

Эван налил в ложку еще микстуры, дал жене выпить. Когда Мэриголд уснула, он разделся и наклонился над ней, облизывая губы, потирая руки. Откинул одеяло, задрал ее ночную сорочку. Уложил безвольное тело так, как ему удобно: раздвинул колени жены, руки закинул за голову. Встал на четвереньки у нее между ног.

Наутро Мэриголд Петтимен, защищенная от опасного дождя крепкими стенами, стояла у кухонной мойки, погрузив красные, как копченая колбаса, руки в горячий мыльный раствор, и тщательно отмывала все дверные ручки и оконные задвижки.

7

В пятницу вечером футболисты и несколько фермеров сгрудились в дальнем углу бара, изучая схему футбольного поля, прикрепленную на мишени для игры в дартс поверх истерзанной дротиками фотографии Боба Мензиса[4]. На схеме в различных точках простым карандашом были нанесены фамилии игроков. Эксперты стояли кружком, качая головами.

– Черт побери!

– Чтоб мне лопнуть…

– Тренер от жары совсем сбрендил.

– Ну нет, если верить Тедди, у него свой план, своя тактика.

– Тедди просто хочет на тебе заработать.

– Сколько ты поставил?

– Фунт.

– Тренер прав, Бобби – мощный игрок, вот что важно.

– Лучше бы ему стоять по центру.

– Не забывай, у него травма.

– Он уже оправился после смерти своего пса?

Мужчины вновь покачали головами и вновь сосредоточились на схеме поля.

– Гунна – на позиции ровера[5].

– Гениальный ход! Если выпускать его на замену в связке с Бобби, эти двое уведут мяч с нашей половины на пятьдесят минут.

Это замечание было встречено одобрительным гулом. Засунув руки глубоко в карманы, мужчины отвернулись от стены.

В баре царило напряжение. Игроки, настроенные на завтрашний матч, и их болельщики толпились у стойки. Повсюду стояли кружки с пивом. Посетители задумчиво рассматривали стену, потягивая янтарный напиток. Когда в кружках осталось на один глоток, мужчины многозначительно переглянулись, хлопнули друг друга по рукам, надели фуражки и направились к выходу: их ждали на поле. Перл посмотрела на мужа и послала команде воздушный поцелуй. Ее ногти были накрашены ярко-красным лаком в тон губной помаде.

– Фред, разве тебе не нужно с ними?

– Перли, детка, мы должны подготовиться к большому празднику.

Она подошла к нему и склонила голову ему на плечо.

– Я так люблю наших парней…

Фред развернул Перл к себе, крепко обнял за талию худыми руками и зарылся носом в ее глубокое декольте, так что виднелись только кончики ушей.

– Они тебя тоже любят… – глухо проговорил он.

Зрители, выстроившиеся вдоль белой загородки, смотрели на бегающих по полю футболистов, чьи возбужденные крики эхом отдавались в зябких сумерках. Стремление к честной победе придавало спортсменам сил и мужества, несмотря на владевшие ими опасения. Болельщики волновались о судьбе сделанных ставок. Конечно, в победе своей команды они были уверены, и все же…

Практически все дангатарские мужчины, мальчики и даже местные псы собрались на стадионе посмотреть на тренировку перед большим финалом, послушать зажигательную речь тренера в раздевалке и растереть бедра и икры футболистов согревающей мазью. Умница капитан и его соратники по команде с благодарностью оценили невероятные усилия тренера и отозвались на его слова приветственными возгласами, после чего торжественно исполнили гимн клуба, по-товарищески обнялись, обменялись рукопожатиями и отправились по домам, где их ждал ужин – отбивные с картофельным пюре и зеленым горошком, – а после – сон.

Болельщики вернулись в паб. Прежние чемпионы, принесшие Дангатару победный кубок, – теперь ветераны войны, которые сидят по домам в полумраке гостиных и слушают радио, но завтра они поднимутся из своих кресел, забыв про контузии, эмфизему и простатит, и придут на стадион, даже если это будет их последний выход. Перл так волновалась, что ей хотелось грызть ногти. Болельщики у стойки бара хмуро смотрели в кружки. Хэмиш О’Брайен и Септимус Кресант, заядлые спорщики, сегодня молчали.

– Боже милостивый! – воскликнула Перл. – Что же это мы? – Она ободряюще улыбнулась посетителям бара, но никто не улыбнулся в ответ. – А как вам новая девушка в городе?

Бледные лица вдоль стойки, пустые взгляды.

– Еще одна недотрога, – прокаркал старый гуртовщик с седыми бакенбардами.

– Между прочим, наш красавчик нападающий положил на нее глаз, – сообщил один из стригалей.

– Кто?

Открылась дверь, ворвался ветер, и знакомый запах возвестил о появлении Тедди Максуини. Едва Тилли сошла с автобуса, как он начал обильно посыпать себя тальком.

– Новая подружка, – хмыкнул стригаль.

– Миртл Даннедж, – объявила Перл.

– Это, должно быть, Тилли, – подмигнул ей Тедди.

– Такая же распущенная, как мать? – задал вопрос гуртовщик.

Тедди вытащил из карманов стиснутые кулаки и выпятил грудь.

– Тихо, тихо, – вступился Фред.

– Я слышал, девчонка симпатичная, – сказал стригаль.

Перл поставила перед ним кружку пива и сгребла со стойки монеты.

– В общем, да, – подтвердила она, обиженно засопев.

– Еще какая симпатичная, – ухмыльнулся Тедди.

– Похожа на нашу Перл, – высказался гуртовщик, глядя на нее маслеными глазами.

Фред поймал его взгляд.

– На мою Перл, – предостерегающе произнес он и с такой силой выжал над раковиной тряпку, которой протирал кружки, что та заскрипела.

– Теперь – твоя. – Стригаль в несколько глотков выпил пиво.

Посетители бара отвернулись. Его пустая кружка стояла на стойке, Перл не торопилась ее наполнять. Тедди подошел к стригалю – руки опущены, но готовы к драке.

– Я вспомнил ее! – воскликнул Реджинальд и щелкнул пальцами. – Это дочь Чокнутой Молли. В школе мы ее…

– Редж, заткнись! – Тедди подскочил сзади, взметнув кулаки, и заплясал в позе боксера.

Все опять повернули головы.

Стригаль поднялся со своего места.

– Эй, я тоже помню за ней кое-какие темные делишки. По пути домой зайду-ка к Бьюле, поболтаем…

Тедди налетел на него, точно стервятник, в мгновение ока сбил с ног, коленями прижал его спину к полу, занеся руку для удара в челюсть.

– Прекратите! – закричала Перл. – Тедди, ты же наш основной нападающий!

Тедди опустил руку, тяжело дыша.

– Кое-кому из вас отныне лучше придерживать язык, – сказал Фред и перевел палец со стригаля на старого гуртовщика.

– А Тедди лучше сегодня пораньше лечь спать, – глухо проговорил стригаль. – Стоит мне чихнуть, и он вылетит отсюда через окно.

Редж и остальные окружили стригаля.

– Тедди, пожалуйста, не надо, – слезно попросила Перл.

Тедди Максуини встал с пола, отряхнулся. Стригаль тоже поднялся и смерил его взглядом.

– Судя по всему, сегодня мне здесь больше не нальют. Ну, и нечего тут делать.

Он вразвалочку двинулся к двери, схватил фуражку и растворился в темноте. Взгляды всех присутствующих обратились на Тедди. Он примирительно поднял вверх обе ладони:

– Допью и тоже пойду.

Тедди вышел из бара и зашагал домой сквозь клубы тумана. Сержант Фаррат, совершавший вечерний объезд на полицейском автомобиле, притормозил возле него, но Тедди махнул рукой, показывая, чтобы тот ехал дальше. Лежа в кровати, он долго смотрел через окошко вагончика на желтый квадрат света в комнате Тилли на вершине холма.

Болельщикам Дангатара пришлось вынести четыре невыносимо долгих тайма упорной и ожесточенной схватки с Уинерпом. Свою команду они поддерживали чудовищной бранью и вполне обоснованными угрозами. К концу четвертого тайма игроки, насквозь мокрые и задыхающиеся, еле волочили ноги от усталости; руки и ноги были разбиты в кровь. Не испачкаться удалось только Бобби Пикетту: на его шортах по-прежнему виднелась заутюженная складка, а фуфайка была сухой. При этом, правда, он каким-то образом лишился переднего зуба.

За тринадцать секунд до окончания чистого времени команда Уинерпа сравняла счет. Тедди Максуини, значительно удалившийся от своей позиции, во время вбрасывания рыбкой поднырнул к мячу, который мелькал между дюжиной ног, ухватил его и помчался к воротам соперника. Множество рук тянулось к нему, но Тедди стряхивал их, и они соскальзывали, точно он был намазан горячим вазелином. Пробившись к четырем высоким столбам, Тедди в падении послал левой ногой мяч вперед. Мяч соскользнул с бутсы, лениво подскакивая, покатился и пересек линию внешних ворот за долю секунды до финального свистка. Вместе с ним в ворота ввалилась красно-зелено-грязная мельтешащая толпа.

ДАНГАТАР 11-11-77 УИНЕРП 11-10-76[6]

Гудки автомобильных клаксонов салютом взорвали вечерний воздух. Трибуны ревели от возбуждения, разочарования, злости, радости, восторга. Земля содрогалась от аплодисментов и топота болельщиков. Истекающие кровью игроки плотной волной, похожей на гигантскую сороконожку, побежали через поле в объятия фанатов. Ни одна футбольная команда в мире не испытывала такого счастья, никакой другой город не радовался победе столь бурно. На закате над равнинами Дангатара поплыл мощный хор голосов, исполнявших гимн клуба. Все население от мала до велика хлынуло к привокзальному отелю.

Грохотали дешевые петарды; сигнальные ракеты, рассыпая искры на две мили вокруг, озаряли темное небо. Перл в белых шортах, полосатой фуфайке и чулках в сеточку пританцовывала за барной стойкой. На ногах у нее были надеты футбольные бутсы, зашнурованные чуть не до самых колен. Фред натянул грязную майку арбитра; из-за отворотов его красно-синей вязаной шапочки гордо торчали два белых флажка, украшенных мишурой и целлофановыми цветочками. В таком виде он напоминал щуплого рождественского лося.

Толпа пребывала в разных стадиях опьянения и обнаженности. Одни обнимались без разбору, другие пели и плясали на тротуарах, прыгали с балконов на развернутый шланг пожарного гидранта или предпочитали просто болтать в тихом уголке. Некоторые женщины занимались рукоделием, которое принесли с собой, или даже кормили грудью младенцев.

Реджинальд – с мясницким ножом, заткнутым за шляпу, – играл на скрипке, а Фейтфул О’Брайен стояла у микрофона и перебрасывалась шутками с девицами Максуини; все трое не пожалели румян и помады, а волосы украсили голубыми розами. Сидели они так, что из-под задравшихся подолов виднелись резинки чулок и кружева нижних юбок. Максуини курили сигареты и хихикали. Сержант Фаррат, в цилиндре, фраке и ботинках с металлическими набойками, отбивал чечетку на стойке бара. Тощий Скотти Пуллит угощал всех направо и налево своим арбузным самогоном, приговаривая: «Попробуйте, особая выдержка!»

Тедди сделал глоток – пищевод обожгло огнем – и потянулся за следующей порцией. Септимус Кресант, который раздавал брошюры «Общества плоской Земли»[7], столкнулся с Уильямом Бомонтом. Скрестив руки на груди, Уильям с затравленным видом стоял возле Гертруды, а та взирала на него сияющими глазами. Рядом с Уильямом сидели его мать и сестра. Элсбет, как всегда, была недовольна, Мона рвалась танцевать, но робела. Уильям взял у Септимуса листовку, увильнул от Гертруды и пошел вместе с Септимусом в бар. Там Септимус снял с головы каску и швырнул ее на линолеум, расписанный под зеленый мрамор. Макушка у него была такая плоская, что на нее можно было поставить тазик варенья.

– Крепкая, – заявил он и в подтверждение своих слов наступил на каску ногой.

– Зачем вы ее носите? – полюбопытствовал Уильям.

– В младенчестве со мной произошел несчастный случай, с тех пор я плохо переношу высоту. Я и сюда-то переехал, потому что тут земля ровная и до обрыва далеко. Здешняя местность чуть выше уровня моря, поэтому нас не зальет, когда наступит конец света, вода потечет не к нам, а от нас, к обрыву. Ну, и конечно, есть холм.

– Конец света?

Мимо просвистел дротик. Он воткнулся прямо между глаз Роберта Мензиса.

– Тост! – провозгласил сержант Фаррат. – За сегодняшних обладателей второго места, за вторую после нас команду, владеющую футбольным искусством. За Уинерп!

Все молча выпили.

– А теперь с гордостью поднимем бокалы за наших храбрых и непобедимых игроков. За чемпионов! За великую футбольную команду Дангатара!

Тост был поддержан громкими одобрительными возгласами, свистом и аплодисментами. Футболистов подняли на руки и торжественно пронесли по бару под бесконечное повторение гимна клуба.

Когда незадолго до рассвета Бьюла Харриден проходила мимо отеля, вечеринка еще продолжалась. Тут и там можно было видеть осоловелых гуляк. Кусты мелко подрагивали – видимо, там развлекались парочки. Те, кто еще был в состоянии идти, под руки вели домой своих менее выносливых приятелей. Скотти Пуллит сидя спал у барной стойки, рядышком вытянулась Перл, она тоже спала. Фред сидел возле них и потягивал горячее солодовое молоко.

8

Рут Димм оперлась на колесный отбойник почтового фургончика и, щурясь в лучах утреннего солнца, устремила взгляд на железнодорожные пути. Хэмиш О’Брайен ходил по платформе с большой лейкой, из которой капала вода, и поливал яркие петунии, пучками махрившиеся по углам террасы. Издалека послышался протяжный гудок. Хэмиш остановился, сверил время по карманным часам и повернул голову в ту сторону, откуда доносилось мягкое, нарастающее «чух-чух-чух». Поезд компании «Томсон и Ко ЮАЖД», прибытие которого ожидалось в девять часов десять минут, пыхтя и громыхая, летел в Дангатар на максимальной скорости – тридцать две мили в час.

Поезд подошел к станции, длинные шатуны на колесах замедлили ход, повалили серо-белые клубы пара, стравленного с поршней, гигантский черный агрегат, проскрежетав, замер, потом еще раз дрогнул и устало выдохнул. Сигнальщик махнул флажком, Хэмиш дунул в свисток, и кондуктор сбросил к ногам Рут большие холщовые мешки с почтой. После этого он выволок из вагона темно-каштанового щенка овчарки, упирающегося от страха, подвел к Рут и передал ей поводок. На ошейнике висел ярлычок с надписью «Пожалуйста, напоите меня».

– Это для Бобби Пикетта? – спросил Хэмиш.

Рут потрепала щенка за бархатные уши.

– Да, от Нэнси.

– Надеюсь, овец эта псина боится меньше, чем паровозов, – ухмыльнулся кондуктор.

Он выгрузил из ручной тележки и поставил у фургончика чайную коробку. Хэмиш и Рут с любопытством посмотрели на нее. Сверху большими красными буквами было написано, что посылка адресована мисс Тилли Даннедж, Дангатар, Австралия.

Поезд тронулся. Хэмиш и Рут провожали его взглядом, пока тот не превратился в серое облачко дыма на горизонте. Хэмиш О’Брайен повернул мясистое лицо к Рут. В розовых складках кожи под голубыми глазами стояли слезы. Сунув в зубы трубку, он произнес:

– Теперь повсюду ставят дизельные двигатели…

– Знаю, Хэмиш, знаю… – Рут ласково похлопала его по плечу. – Технический прогресс.

– К черту прогресс! В дизелях и электричестве совершенно нет поэзии. Кому нужна скорость?

– Может быть, фермерам, пассажирам?

– Да чтоб им провалиться, этим пассажирам! Дело вообще не в них!

Ввиду предстоящего футбольного бала и Весеннего конно-спортивного праздника на почту пришло множество бандеролей и посылок: женщины заказывали каталоги модных магазинов, новые платья, ткани и шляпки. Внимание Рут, однако, занимала чайная коробка с адресом, выведенным красными буквами. Ее содержимое было разбросано у почтмейстерши под ногами. Маленькие свертки, обтянутые ситцем, перевязанные и заклеенные, жестянки, запечатанные воском, сложенные отрезы материи – ничего подобного Рут прежде не видела. Рецепты и картинки заграничных блюд, фото стройных, элегантных дам и худых мужчин – манекенщиц и манекенщиков, улыбающихся на фоне знаменитых достопримечательностей Европы. Открытки из Парижа на французском языке, вскрытые письма с почтовыми штемпелями Марокко и Бразилии, адресованные каким-то людям, но переправленные для прочтения Тилли. Рут обнаружила баночку, в которой находились необычные по форме пуговицы и сходные по стилю застежки, старомодные пряжки, а помимо этого – десятки метров изящных кружев в перевязанном свертке из Брюсселя и американские книжки: одна называлась «Городок и город»[8], другую написал какой-то Хемингуэй. Рут прочла пару страниц этого Хемингуэя, но поскольку про любовь он не писал, отшвырнула книгу в сторону и занялась маленькой жестяной коробочкой, крышка которой была закреплена при помощи клейкой ленты. Открыв коробочку, Рут сунула в нее кончик длинного носа. Внутри оказалась непонятная засушенная трава серо-зеленого цвета с загадочным сладким ароматом. Рут закрыла коробочку. Открутила завинчивающуюся крышку на банке, в которой находилось нечто похожее на влажный, коричнево-черный клей. Рут поскребла ногтем поверхность вещества, лизнула. На вкус – так же, как и на запах: запаренное сено. Среди прочего была еще баночка мелкого сероватого порошка с горьким ароматом и старая жестянка из-под растворимого какао, содержавшая что-то вроде засохшей грязи. На зеленом ярлыке кто-то подписал: «Разводить теплой водой».

Рут приложила склянку с пуговицами к рукаву серой форменной сорочки, а потом сунула ее в карман. Жестянку из-под какао она спрятала в шкафу.

Они добрались до подножия холма, нагруженные и уставшие. На коленях Молли держала пакет с продуктами, карниз для занавесок и ткань из универсама Праттов. Взмокшая Тилли обмахивалась соломеннной шляпкой. Из-за поворота показался пегий тяжеловоз, тащивший за собой плоскую четырехколесную телегу, на углу которой восседал Тедди Максуини. Поводья он небрежно намотал на кулаки.

– Тпру! – скомандовал возница.

Конь остановился перед женщинами, понюхал шляпку Тилли и вздохнул.

– Подвезти? – предложил Тедди.

– Спасибо, не надо, – отказалась Тилли.

Тедди соскочил на землю, подхватил Молли Даннедж на руки вместе со всей ее поклажей, а затем аккуратно посадил на самое удобное место в телеге.

– Эта колымага перемазана дерьмом со всего Дангатара, – сердито фыркнула Молли.

Тедди сдвинул кепку на затылок, взял кресло-каталку и закинул его туда же, на телегу. Широко улыбаясь, он закрепил бортик за спиной старухи и протянул Тилли руку. Она покосилась на широкую мужскую ладонь, испачканную чем-то бурым.

– Присаживайся, – сказал он.

Тилли отвернулась, собираясь идти вверх по холму.

– Тебе лучше ехать вместе с Молли, для нее так безопасней, – заметил Тедди.

– Она только обрадуется, если я свалюсь, – буркнула Молли.

– Меня почему-то это не удивляет, – сообщил Тедди, наклонясь к ее уху.

Тилли встала спиной к телеге, оперлась руками на бортик, подпрыгнула и усадила аккуратный зад рядом с матерью. Тедди щелкнул языком, чуть дернул поводья. Телега медленно ехала, покачиваясь из стороны в сторону. Взгляд Молли был прикован к круглому и теплому лошадиному крупу, ритмично двигавшемуся всего в десятке сантиметров от ее удобных ботинок на шнурках. Конь то и дело поднимал хвост и хлестал им себя по бокам, отгоняя мух. Отдельные жесткие волоски щекотали лодыжки Молли. От коня вкусно пахло сухой травой и по́том.

Тедди слегка хлестнул животное поводьями, подгоняя.

– Мы победили в финале, слышала? – обратился он к Тилли.

– Слышала.

– Как зовут скотину? – осведомилась Молли.

– Грэхем.

– Дурацкое имя.

Повозка поднималась вверх по склону, солнце светило ездокам в лицо, остро пахло лошадью и тем, что телега перевозила по ночам. У ворот перед покосившимся домиком, обшитым бурой вагонкой, Грэхем остановился. Тилли отправилась за бельевой веревкой, а Тедди снова подхватил Молли на руки и перенес на переднюю веранду. Старуха обвила его шею руками и кокетливо заморгала редкими седыми ресницами.

– У меня есть пачка глазированного печенья. Чайку не хочешь?

– Разве я могу отказать даме?

Они молча сидели на кухне за столом. На лучшем блюде Молли лежало печенье с розовыми полосками джема и кокосовой обсыпкой.

Молли перелила расплескавшийся чай из блюдца в чашку.

– Люблю нормальный чай, – заявила она. – А ты?

Тедди заглянул в свою чашку.

– Как это – нормальный?

– Для тебя она заварила нормальный чай, а меня заставляет пить травяную бурду. Съешь еще печенюшку.

– Спасибо, Молли, лучше оставим Тилли.

– А, она все равно их не ест. Клюет зернышки и фрукты, как канарейка, и прочую ерунду, которую привозит из города. А еще выписывает еду из-за моря, из таких мест, о которых я знать не знаю. Постоянно что-то смешивает, вроде как травы, называет это «целебными настоями». Вся из себя такая неземная, творческая!.. Как думаешь, зачем ей тут торчать?

– Творческим натурам нужно пространство для творчества.

Тедди допил чай, вытер рот рукавом и откинулся на спинку стула.

– Ты только прикидываешься, будто понимаешь ее.

– Девушкам вроде Тилли нужна поддержка таких парней, как я.

Молли помотала головой:

– Не хочу, чтобы она здесь оставалась. Привыкла считать меня своей матерью, только я ей сказала: «Кем бы ни была твоя мамаша, она определенно летала на метле». – Вытащив изо рта вставную челюсть, Молли положила ее на блюдце.

Тилли вошла в дом и шлепнула на стол между заговорщиками стопку белья. Оно пахло сухими солнечными лучами. Молли протянула челюсть дочери.

– На, почисти. – Бросив виноватый взгляд на Тедди, старуха пояснила: – Кокосовая стружка застряла.

Тилли сунула искусственные зубы под кран, пустила воду.

– По субботам все еще устраивают танцы? – невинно прошамкала Молли.

Тилли положила челюсть обратно на блюдце и принялась складывать белье, встряхивая полотенца и наволочки в опасной близости от левого уха Тедди.

Он подался вперед:

– В эту субботу будет футбольный бал в честь нашей победы в финале…

– Как мило. – Молли посмотрела на Тилли со сладенькой улыбочкой, затем перевела взгляд на Тедди, вздернула брови и торжественно прошепелявила: – Возьми ее с собой.

– Будут играть «Братья О’Брайен». – Тедди посмотрел на Тилли, которая невозмутимо продолжала складывать белье в ровные стопки.

– Я слыхала, они неплохие музыканты, – вставила Молли.

– Отличные, – сказал Тедди. – Хэмиш – за барабанами, Реджи-мясник играет на скрипке, Большой Бобби Пикетт – на электрогитаре, а Фейт О’Брайен бренчит на клавишах и поет. Исполняют Воэна Монро[9] и все такое.

– Шикарно, – прокомментировала Молли.

Тилли сложила простыню вдвое, яростно встряхнула, сложила еще дважды.

– Так как, Тил? – подмигнул Тедди. – Хочешь покружиться в паре с прирожденным танцором да еще первым красавцем в городе?

Тилли серьезно посмотрела в его смеющиеся синие глаза:

– С удовольствием, если бы такой парень действительно был.

Нэнси с пуховым одеялом и подушками устроилась на кушетке возле коммутатора. Рут принесла чашку дымящегося коричневого напитка. Обе принюхались и подозрительно посмотрели на темную жидкость.

– Это не какао, – заявила Нэнси.

– Нет, не какао, – согласилась Рут. – Пруденс сказала, девчонка, должно быть, занимается травами. Пруденс про такое читала.

– Если нам вдруг станет плохо, у меня есть порошки от мистера О. – Нэнси похлопала себя по нагрудному карману. – Ты первая.

– Когда мы ели эту зеленую вязкую кашу из травы, ничего же не случилось.

– Угу, спали как младенцы, – кивнула Нэнси.

Рут снова заглянула в чашку.

– Давай выпьем вместе.

Морщась, они по очереди сделали несколько глотков.

– Половину, и хватит. Посмотрим, что с нами будет.

Обе сидели с вытаращенными глазами и ждали.

– Что-нибудь чувствуешь? – подала голос Нэнси.

– Ничего.

– И я ничего.

Их разбудил стук в заднюю дверь. Рут осмотрела, ощупала себя – все в порядке. Она подошла к двери.

– Кто там?

– Тилли Даннедж.

Рут приоткрыла дверь на один палец.

– Что тебе надо?

– Я кое-что потеряла, точнее, не получила.

У Рут расширились глаза. Сзади тихонько подкралась Нэнси.

– Порошок, – сказала Тилли, – коричневый порошок.

Рут покачала головой:

– Ничего не видели, ничего не знаем ни о какой жестянке с порошком.

– Ясно, – проговорила Тилли, глядя на коричневые губы Рут.

– А что это был за порошок? – нахмурилась та.

– Не важно, – бросила Тилли, уходя.

– Не отрава какая-нибудь?

– Удобрение для растений. Помет летучей мыши-вампира – самый лучший, потому что они сосут кровь.

– А-а, – протянула Рут.

Шагая прочь и размышляя, где бы теперь достать еще хны, Тилли услышала торопливый топот и звуки позывов к рвоте. В окошке ванной комнаты вспыхнул свет.

По пути к универсаму на углу библиотеки она встретила Мэй. Миссис Максуини шла домой с покупками – бельевыми прищепками и молоком.

– Доброе утро, – поздоровалась Тилли.

– Доброе, – ответила Мэй на ходу.

Тилли обернулась и крикнула вслед удаляющимся красным цветам:

– Спасибо, что присматривали за Молли!

Мэй остановилась:

– Я не делала ничего особенного. Это само собой разумеется.

– Вы скрыли, что она… – Тилли не могла заставить себя произнести слово «помешанная» или «ненормальная», ведь именно так всегда называли Барни.

Однажды какие-то люди пришли в школу, чтобы увезти его в психушку, но Маргарет побежала домой и привела Мэй. С той поры рядом с Барни всегда кто-то находился.

– Имей в виду, в этом городе лучше сторониться людей. – Приблизившись к Тилли, Мэй добавила: – Ничего не изменилось, Миртл. Все по-прежнему.

Мэй ушла, оставив растерянную Тилли обдумывать эти слова.

На следующий день стоял штиль; облака, удерживая тепло, стелились низко над землей, точно масло на хлебе. Ирма Олменак сидела на заднем крылечке своего дома, наблюдая, как быстрое течение уносит следы весны. Тилли, катившая коляску с Молли вдоль берега, подошла к ней.

– Как ваше самочувствие сегодня?

– Будет дождь, – сообщила Ирма, – но небольшой, только пыль прибьет.

Оставив мать на крыльце рядом с миссис Олменак, Тилли пошла на кухню приготовить чай. Молли и Ирма завели неторопливую беседу, тщательно избегая болезненных для обеих тем – дети, которых нет рядом, жестокие мужчины… Вместо этого они обсуждали кроличью чуму, агитацию за прививки от коклюша, коммунизм и необходимость дважды сменить воду во время варки фасоли, прежде чем положить ее в суп, чтобы не дай бог не отравиться. Тилли поставила перед Ирмой тарелку с печеньем.

– Кстати об отраве… – пробормотала Молли.

– Специально для вас испекла, – сказала Тилли.

Ирма взяла одно печенье распухшими пальцами, попробовала.

– Необычный вкус.

– Вы когда-нибудь пробовали стряпню Лоис Пикетт?

– Бывало.

– Тогда ты права, – буркнула Молли.

Проглотив печенье, Ирма поинтересовалась:

– Миртл, почему такая красивая и умная девушка, как ты, решила сюда вернуться?

– А почему нет? – пожала плечами Тилли.

Гости ушли задолго до обеда. Ирма испытывала легкость и душевный подъем, остро ощущая все особенности этого дня: безветренное небо, запах гниющих камышей и грязи от реки, шелковистое тепло зубровки на маленьком газоне, тоненькое пение комаров, едва заметный бриз, щекочущий затылок. Старые кости Ирмы скрипели, однако боль утихла. Она доедала печенье, когда из-за двери вдруг вынырнула Нэнси.

– А, вот вы где.

Ирма подскочила и сразу же съежилась, ожидая приступа обжигающей боли, от которой перехватит дух, но его не случилось. Позади Нэнси в дверном проеме замаячила покачивающаяся лысая макушка мистера Олменака, похожая на круглый нос «ДС-3»[10]. Ирма хихикнула.

– Вас не было перед домом, и не подскочи я вовремя, мистер О. расшибся бы о входную дверь! – Нэнси ласково погладила мистера Олменака по голове.

По лицу Ирмы катились слезы, изуродованное болезнью тело сотрясалось от смеха.

– В следующий раз оставлю дверь нараспашку, – выдавила она, едва не расхохотавшись в голос, и хлопнула себя по бедру.

Мистер Олменак упал в свое кресло, как грабли на телегу.

– Дура, – прошипел он.

– Ну, я пойду, – сказала Нэнси и с важным видом удалилась.

– Сюда приходили эти Даннедж, – недовольно проворчал мистер Олменак.

– Да, – бодро подтвердила Ирма. – Миртл забрала мои платья. Поставит на них пуговицы покрупнее, чтобы мне было удобнее застегивать.

– Она никогда не загладит свою вину.

– Она была всего лишь ребенком… – начала Ирма.

– Ты ничего не знаешь, – отрезал мистер Олменак.

Миссис Олменак посмотрела на мужа, который сидел, почти утыкаясь головой в стол, и тряс щеками, отвислыми, как сосцы у щенной суки. Ее опять обуял смех.

В ту неделю Тедди Максуини поднимался на холм еще трижды. В первый раз он принес речных раков и свежие яйца, собранные Мэй.

– Если понадобятся яйца, только скажи, – передал Тедди слова матери.

Тилли порадовалась снеди, но тут же нашла себе срочную работу в огороде, оставив Тедди и Молли угощаться раками – только что сваренными, очищенными, завернутыми в листья салата и сдобренными домашним лимонным уксусом. Порцию Тилли он оставил в холодильнике. Она съела раков поздно вечером и перед тем, как поставить тарелку в мойку, слизала с нее весь сок.

Во второй раз Тедди принес разделанную муррейскую треску – два куска, замаринованных в каком-то особенном соусе и приправленных свежим тимьяном. Тилли вновь отправилась на грядки, но аромат жареной трески заставил ее вернуться в дом. Рыба таяла во рту, угощение исчезло за считаные минуты. Тилли и Молли отложили в сторону ножи и вилки и еще некоторое время рассматривали пустые тарелки.

– Вкусно, – неохотно признала Тилли.

Громко рыгнув, Молли сказала:

– Так-то лучше. Будь с ним повежливей, его мать не дала мне умереть.

– Его мать приносила еду, которую готовила миссис Олменак. Это я не дала тебе умереть.

– Он добрый парень, к тому же намерен пригласить тебя на танцы, – сообщила Молли и кокетливо захлопала ресницами.

Тедди любезно улыбнулся Молли, подняв бокал.

– Я не хочу ни на какие танцы, – заявила Тилли и отнесла тарелки в раковину.

– Вот и правильно, сиди дома и измывайся надо мной, путайся под ногами, следи, чтобы я не позвала на помощь… Между прочим, это мой дом.

– Не пойду.

– Ладно, не важно, – сказал Тедди. – Своим появлением она бы только разозлила моих обычных партнерш… да и всех остальных.

Тилли напряглась.

Молли дулась два дня – не смотрела на дочку и отказывалась есть, будила Тилли по три раза за ночь, объявляя, что описалась, и требуя сменить простыни. На третий день, когда Тилли вошла в кухню с полной корзиной чистых и просохших простыней, Молли проворно подкатила к ней на коляске и пнула острым ребром подножки, оставив на голени дочери глубокий порез.

– Все равно не пойду, – сказала Тилли.

Рассмотрев в бинокль, что Тилли сидит на ступеньках веранды и читает книгу, Тедди поспешил вверх по холму с припасами. Он захватил с собой вино, полдюжины кроваво-красных, чуть мятых помидоров с собственного огорода, несколько луковиц, петрушку, только что выдернутую из земли, теплую и грязную морковь, дюжину яиц, жирного цыпленка (ощипанного и выпотрошенного) и новехонькую кастрюлю.

– Мэриголд выкинула на мусорку, – сообщил он. – Не знает, для чего это нужно.

Тилли удивленно выгнула бровь:

– Я смотрю, ты неутомим.

– Это называется скороварка. Я покажу.

Тедди прошел мимо нее на кухню. Молли подъехала на коляске на свое место во главе стола, заткнула за ворот салфетку и разгладила ее, прикрывая новое платье. Тедди взялся готовить цыпленка, тушенного в вине. Когда появилась Тилли, Молли сказала:

– Парень, сегодня утром я получила кое-какой сюрприз. Со станции привезли проигрыватель, специально для меня. Не хочешь послушать музыку, пока готовишь?

Тедди посмотрел на Тилли слезящимися глазами – он только что резал лук. Тилли повесила широкополую шляпу на гвоздь в стене и уперла руки в бока.

– Сейчас накроет на стол и включит, – пообещала Молли.

Тилли поставила пластинку на вертушку проигрывателя.

– Вы читали о новом американском мюзикле «Юг Тихого океана»?[11] – обратился Тедди к обеим. – До нас он еще не дошел. У меня есть приятель, он может достать пластинку, как только ее завезут в Австралию. Молли, ты бы хотела послушать этот мюзикл?

– Звучит очень даже романтично, – прокаркала старуха.

– Так и есть, это романтическая история, – подтвердил Тедди.

– Ненавижу романтические истории, – фыркнула Тилли.

Пластинка запела голосом Билли Холидей печальную песню о разбитых сердцах и несчастной любви. Когда цыпленок в вине был готов, Тилли сменила музыку и поставила какой-то чудной джаз. Ничего похожего Тедди раньше не слышал, но постеснялся задавать вопросы.

– Умер Джордж Бернард Шоу, – сказал он.

– Вот как? Ну хоть Сэлинджер еще жив, – отозвалась Тилли. – Ты не мог бы попросить своего приятеля достать для меня роман «Над пропастью во ржи»? Его еще не опубликовали. – Она даже не скрывала сарказма.

Молли взглянула на дочь, затем взяла свою миску с дымящимся рагу из цыпленка и вывалила себе на колени. Платье из лавсана, которое Тилли сшила матери только сегодня, практически расплавилось на бедрах Молли, обтянутых тонкими панталонами. Тилли замерла от ужаса.

– Вот, смотри, что ты вынудила меня сделать, – засмеялась Молли. Ее узкие, растянутые в улыбке губы начали мелко дрожать – шок распространялся по телу.

Тедди резко отбросил подол платья с бедер Молли, чтобы оно не успело прилипнуть. Тилли по-прежнему стояла, будто приросла к полу.

– Масло, скорее! – рявкнул Тедди.

Тилли подскочила, как ужаленная.

Он достал из кармана фляжку с виски и влил его в рот старухи. Молли лишилась чувств. Тедди перенес ее на кровать и вышел, но скоро вернулся. Тилли молча сидела у постели матери с мрачным выражением лица. Барни принес от мистера Олменака склянку с кремом и передал ее Тедди.

– Я сделал, как ты просил. Я не говорил, что это для Чокнутой Молли.

– Ты называл ее имя? – свирепо спросил Тедди.

– Ты велел мне не говорить.

– Значит, не называл?

– Нет, я назвал тебя, и мистер О. дал мне это и сказал, что мазать нужно завтра.

Тилли недоверчиво посмотрела на Барни в дверях.

– Завтра, – повторил он. – Мистер О. так и сказал – завтра.

Тедди ласково похлопал брата по плечам.

– Хорошо, хорошо, Барни. – Он повернулся к Тилли: – Помнишь моего брата?

– Спасибо, что принес крем, – поблагодарила она.

Барни залился краской и потупил взгляд.

Когда братья Максуини ушли, Тилли понюхала крем мистера Олменака и выбросила его. Вытащила из-под кровати сундучок, достала оттуда какие-то травы и мази, приготовила густую пасту.

Молли лежала в постели раздетая ниже пояса. На ее худых бедрах вздулись два красных волдыря размером с ладонь, наполненные прозрачной жидкостью. Тилли по нескольку раз в день выносила за Молли судно, обрабатывала раны и выполняла все прихоти старухи. В конце концов волдыри опали, на их месте остались алые болезненные пятна.

9

У себя дома, в усадьбе «На семи ветрах», Элсбет, стиснув кулаки, неподвижно сидела возле эркерного окна. Ее глаза потемнели от злости. Мона бесшумно передвигалась по кухне, вытирала начищенные до блеска поверхности, заглядывала в духовку, под крышки судков и время от времени украдкой косилась на мать.

Уильям был в баре. Облокотившись на стойку, он думал о матери и о том, что пропускает вечерний чай. Парни допили пиво и зигзагами направились к двери в танцевальный зал. Скотти Пуллит хлопнул Уильяма по спине.

– Идем, танцор, заставим девчонок пищать от восторга, – засмеялся он и ушел, сгибаясь в приступе кашля.

Уильям постоял перед почтамтом, глядя на телефонную будку, позвенел монетами в кармане. Он еще не пришел в себя после встречи с мистером Праттом. Какая толстая папка со счетами их семьи…

Рядом опять появился Скотти Пуллит и протянул Уильяму бутылку прозрачного арбузного самогона. Тот сделал большой глоток, поперхнулся и охнул, а затем поплелся вслед за Скотти, другими футболистами и местной молодежью в танцевальный зал клуба. Зал был украшен воздушными шарами и гирляндами из флажков, протянутыми от стены до стены. Уильям подошел к буфету с прохладительными напитками, где молодые люди угощались пуншем и курили. Девушки стайками по двое-трое порхали между столиков, расставленных вдоль стен, весело щебеча.

Музыканты из группы «Братья О’Брайен» настраивали инструменты. Хэмиш выдал пробную сессию на барабанах. Его жена стояла у фортепиано и тихонько напевала себе под нос, разминая пальцы. Этим вечером Фейт втиснулась в ярко-красное платье из шелковой тафты с облегающим лифом. Темно-каштановые локоны были собраны в пышную прическу и украшены цветами а-ля Кармен Миранда[12], в ушах болтались пластмассовые розочки. Такая же розочка на перстне закрывала сразу три пальца. Кроме того, Фейт явно переборщила с тональным кремом и пудрой.

– Вульгарная девка, – прошипела Бьюла Харриден, глядя на нее.

Фейт села на крохотный стульчик, расправила пышную юбку, откашлялась и пропела восходящую гамму, закончив ее пугающе высоким до. Реджинальд, верный скрипач Фейт, терзал смычок, стараясь подстроиться под нее. Бобби Пикетт взял аккорд на своем «фендере» и, демонстрируя дырку между зубами, улыбнулся в ответ на приветственные крики публики. Фейт постучала по микрофону, проверила звук, дунула. Резкий свистящий звук, раздавшийся из динамиков, пронзил зал – микрофон «завелся». Уильям поморщился и заткнул уши пальцами.

– Всем здравствуйте! – произнесла в микрофон Фейт. – Здравствуйте и добро пожаловать на субботний танцевальный вечер. Сегодня для вас играет музыкальная группа Фейтфул О’Брайен…

– Эй, играет группа «Реджи Блад и БРАТЬЯ О’Брайен»! – перебил ее Хэмиш.

Фейт закатила глаза, положила руки на крутые бедра и проговорила в микрофон:

– Хэмиш, мы это уже сто раз обсуждали. Никакие вы не братья.

Хэмиш ударил в тарелки, музыканты заиграли «Боже, храни короля». Все торжественно встали. Звуки гимна напомнили Уильяму о матери. Чтобы заглушить угрызения совести, он приложился к бутылке.

Когда гимн закончился, члены футбольной команды выстроились в шеренгу, каждый из них уверенно вывел свою партнершу в центр зала. Танцоры замерли с поднятыми руками, устремив глаза на стену. Музыканты заиграли популярную композицию «Пуговицы и ленточки», пары синхронно двинулись по кругу. «Братья О’Брайен», разогревшись, бойко исполнили «Солнечную сторону улицы». Тучного фермера, стоявшего рядом с Уильямом, потянула танцевать девушка с ближней фермы, и они вместе с остальными закружились в вихре взметающихся подолов, плоских каблуков, прозрачных чулок со швом и нижних юбок, на долю секунды открывающих свои секреты. Порой в этом ярком водовороте степенно проплывали строгие женские костюмы из шерсти, вышедшие из моды десять лет назад.

Гертруда Пратт вошла в зал и направилась к буфету. На ее плечи был наброшен жакет, на локте висела сумочка. Уильям повернулся к выходу, намереваясь затушить окурок и отправиться домой, но внезапно обнаружил перед собой эту круглолицую девушку со светло-карими глазами. С виноватой улыбкой он вскинул руку, показывая на дверь.

– Я как раз собирался уходить…

Гертруда шагнула вперед, взяла поднятую руку Уильяма в свою и увлекла его в круг танцующих.

В последний раз Уильям делал неуклюжие попытки танцевать лет в пятнадцать – еще в школе, на уроках мисс Димм. Девушка, которую он сейчас держал в объятиях, напомнила ему о том времени, разве что на толстую учительницу не походила, казалась легкой, как перышко, была мягкой и податливой, а еще от нее приятно пахло духами. Уильям чувствовал каждое движение ее бедер, ощущал под рукой теплый изгиб талии. Роскошные каштановые волосы Гертруды легко касались его щеки. Он спотыкался, наступал ей на ноги, ударял коленками, но она лишь ближе притянула его к себе. Уильям почувствовал, как к отворотам пиджака прижались мягкие груди. Она держалась так мило, что через некоторое время он перестал смущаться. Уильям чувствовал себя в раю, а Гертруда была легким дуновением пролетевшего сонма ангелов.

Когда завершился очередной тур танцев, он отправился за пуншем. В буфете Уильям нашел Скотти и щедро отхлебнул арбузного самогона. Бросив взгляд на Гертруду, Скотти усмехнулся:

– Чтобы за этой приударить, придется выложить деньжат.

– Похоже, ее папаша хочет привязать меня к ней моими же долгами, – уныло заметил Уильям.

Вернуть бы хоть часть или получить заем, просто чтобы начать свой бизнес… А если… Уильям вновь приложился к бутылке и пошел к столику, за которым Гертруда ждала свой пунш.

– Тут очень душно, – сказала она.

– Да, – согласился Уильям.

– Может, пройдемся по воздуху? – Она взяла Уильяма за руку.

Танцоры выжидающе застыли, как греческие статуи. Барни Максуини перевернул испещренные черными значками нотные листы на фортепиано Фейт, музыканты начали подстраивать инструменты. Они первыми увидели на пороге зала новых гостей вечера: Тилли Даннедж под руку с Тедди Максуини, звездным нападающим команды-победительницы. В следующее мгновение этих двоих заметила Фейт, и нестройные звуки стихли. Все взгляды обратились к дверям. В тишине раздался хлопок лопнувшего шарика.

Тилли смотрела перед собой. Она уже поняла, что совершила ошибку, слишком поторопилась. Ее появление расценят как дерзость. Тилли покрылась холодным по́том, к горлу подкатила тошнота. «Я не виновата!» – мысленно воскликнула она, но все равно отступила назад, намереваясь ретироваться. Уйти не дал Тедди – его рука крепко держала Тилли за талию.

– Я не могу остаться, – шепнула она, однако Тедди решительно повел ее вперед через весь зал.

Расступившись в стороны, мужчины и женщины глазели на Тилли, одетую в потрясающее зеленое платье, сидевшее на ее стройной фигуре как влитое. Оно подчеркивало плавные линии бедер, груди, ягодиц, струилось по ногам. Из чего она его сшила? Из того самого уцененного креп-жоржета, купленного в универсаме Праттов по два шестьдесят за метр. Девушки в одинаковых приталенных платьях с одинаковыми прическами из уложенных волнами волос раскрыли свои розовые ротики и непроизвольно начали одергивать подолы коротких пышных юбочек. Барышни, оставшиеся на балу без кавалеров, еще сильнее вжались в стены, а молодые мужчины принялись одобрительно толкать друг друга в бок.

С каменным лицом Тилли наконец добралась до свободного столика у стены прямо рядом с оркестром. Тедди помог ей снять шаль и аккуратно повесил ее на спинку стула. Зеленый цвет материи оттенял белизну плеч, от затылка к лопаткам спускался длинный завиток волос.

Тедди подошел к стойке буфета, взял пунш для Тилли, пиво для себя и сел за столик рядом со своей дамой. Оба посмотрели на музыкантов. Музыканты смотрели на них. Тилли вопросительно изогнула бровь, глядя на Фейт. Та заморгала, повернулась к клавиатуре, и через секунду веселье возобновилось. Группа старательно заиграла «Если бы ты знал Сьюзи».

Тедди откинулся на стуле, закинул ногу на ногу и положил руку на спинку стула Тилли. Ее била дрожь.

– Давай потанцуем, – с серьезным видом предложил он.

– Нет.

Весь вечер Тилли просидела лицом к музыкантам. Чувство вины, загнанное глубоко внутрь, спазмами сводило желудок. Тилли уже привыкла к своим ощущениям. Время от времени она забывалась и начинала получать удовольствие от жизни, но вина вновь давала о себе знать, заставляя Тилли презирать себя. Никто не подошел к ним на футбольном балу – ни к Тилли, ни к звездному форварду. Она только порадовалась: так проще.

Когда стало ясно, что Уильям не придет к чаю, Мона немного почитала под торшером в уголке. По дому разносилось ровное, умиротворяющее бормотание радиолы. Элсбет Бомонт все так же неподвижно сидела у окна темным силуэтом. Яркий лунный свет четко очерчивал линию ее профиля.

– Мама, я, пожалуй, пойду спать, – произнесла Мона.

Элсбет не отреагировала. Мона плотно закрыла за собой дверь спальни. Подошла к туалетному столику, взяла ручное зеркальце. Задернула шторы, отрегулировала наклон лампы на прикроватной тумбочке, сняла тонкие трусики из вискозы и задрала юбку. Присев на краешек кровати, Мона поместила зеркальце между ног и стала разглядывать темную шелковистую поросль на лобке, лепестки половых губ цвета спелого инжира, таинственную влажную глубину. Она улыбнулась и начала медленно раздеваться перед зеркалом. Опустила бретельки комбинации, позволила нежной ткани соскользнуть по щиколоткам на пол, поласкала груди, провела руками по шее. Мона легла в постель, накрылась териленовым одеялом и получила свой тихий вечерний оргазм.

На берегу реки Уильям, сгорая от вожделения, терся напряженным членом о теплое круглое бедро Гертруды Пратт. Расстегивая ширинку, он мучительно искал слова. На ум ему пришла только одна фраза:

– Гертруда, я вас люблю.

– О да, – сказала Гертруда и раздвинула ноги чуточку шире.

Гертруда Пратт завоевала Уильяма Бомонта, позволив среднему пальцу его правой руки проникнуть между бархатно-влажными малыми половыми губами – до того самого места, где они смыкались. Глубже войти она не дала.

Уильям вернулся домой разгоряченный и исполненный благодарности. Его мать по-прежнему сидела у эркерного окна, за которым уже брезжил серый рассвет.

– Доброе утро, мама, – поздоровался Уильям.

Элсбет повернула к сыну бледное лицо. Слезы катились по ее щекам и капали на марказитовую брошь в виде павлина, приколотую на груди.

– Я прождала тебя всю ночь.

– В этом не было необходимости, мама.

– Ты употреблял спиртное!

– Я уже взрослый мужчина, к тому же сегодня – то есть вчера была суббота.

Элсбет обиженно засопела и промокнула глаза носовым платочком.

– Я… развлекался. В следующий раз Мона обязательно должна пойти вместе со мной, – сказал Уильям и быстро удалился в свою комнату.

Тедди Максуини проводил Тилли до самого дома.

– Спокойной ночи, – сказала она у дверей.

– Не так уж плохо все прошло, да?

Она поплотнее запахнула шаль.

– Я могу за тобой присматривать… – Тедди с улыбкой потянулся к ней.

Тилли принялась искать табакерку, зашитую где-то в складках шали.

– …если хочешь, конечно.

Она свернула самокрутку, сунула ее в зубы и отперла заднюю дверь.

– Им просто придется привыкнуть к тебе, – пожал плечами Тедди.

– Нет. Это мне придется к ним привыкать.

Тилли захлопнула за собой дверь.

Часть II. Чесуча

Чесуча – плотная ткань полотняного переплетения в мелкий поперечный рубчик, вырабатывается из неравномерных по толщине нитей натурального шелка особого сорта – туссора. Обычно имеет естественный кремовый оттенок, применение красителей дает яркие, насыщенные цвета. Может быть блестящей или матовой. Используется для пошива платьев, блузок, мужских рубашек, а также в качестве подкладочного материала.

Энциклопедия тканей

10

Сержант Фаррат принимал ванну. Горячая вода доходила ему до груди, негромко тикал будильник, из крана ритмично капало. Вокруг розового мокрого туловища сержанта плавали веточки розмарина (для стимуляции работы мозга) и лемонграсса (просто для аромата). В волосы он втер сырое утиное яйцо, и теперь по лбу стекали прозрачные «сопли», которые в районе бесцветных бровей смешивались с питательной маской для лица из кашицы алоэ. На полочке для мыла, прикрепленной поперек ванны, стояла чашка ромашкового чая и лежал блокнот.

Сержант грыз кончик карандаша и разглядывал эскиз платья в блокноте. Для отделки платья так и просилось перо – пожалуй, павлинье. Прозвенел будильник. Через час явится Бьюла Харриден. Пылая ненавистью, она перечислит все прегрешения, совершенные горожанами на субботнем балу. Сержант Фаррат зажал пальцами нос и погрузился в темную воду, чтобы смыть с себя косметические средства. Скользнув задом по эмалированной поверхности, вылез из воды, встал в полный рост. Потом обернулся полотенцем и, оставляя за собой мокрые следы, пошел в спальню одеваться и готовиться к предстоящей рабочей неделе.

Когда Бьюла Харриден забарабанила в дверь участка, сержант стоял, облокотившись на стойку, и вчитывался в инструкции каталога по вязанию. Его интересовала схема итальянского дамского джемпера, представленного модным миланским ателье «Бики»[13]. Он бормотал себе под нос: «…спицы № 14, набрать 138 п. Провязать 3 п. из одной лиц., 1 п. изн.; 21 п. лиц. (11 п. лиц., приб. в след. п.). Повторить 8 р…» Через его толстый указательный палец была перекинута тонкая шерстяная нить, тянувшаяся из клубка, в руках, слегка разведенных в стороны, он держал тонкие металлические спицы.

Сержант Фаррат был одет в полицейскую униформу, светло-розовые носочки и балетные туфли нежнейшего абрикосового оттенка, завязанные на крепких икрах белыми шелковыми лентами. Не обращая внимания на Бьюлу, он продолжал считать петли на спицах, периодически сверяясь со схемой. Наконец сержант убрал вязание, сделав несколько пируэтов, переместился в спальню, где снял балетную обувь и надел форменные носки и туфли. Затем отпер дверь в участок и занял свое место за стойкой.

– …то, что творилось в этом городе в субботу вечером, – с ходу выплеснула поток обвинений Бьюла, – называется отвратительным, грязным блудодейством. Уж будьте уверены, сержант Фаррат, когда я расскажу Элвину Пратту о поведении его дочери…

– Бьюла, скажите, вы вяжете? – перебил ее полицейский.

Старуха заморгала. Сержант перевернул каталог и подвинул его к ней. Бьюла уставилась на схему.

– Напишите простым человеческим языком, что обозначают все эти сокращения, – пробурчала она после недолгого молчания.

Сержант Фаррат склонился над ухом Бьюлы и прошептал:

– Это особый код. Я пытаюсь расшифровать послание из центрального штаба. Это сверхсекретно, но вы ведь умеете хранить секреты, я знаю.

В лавке аптекаря Нэнси аккуратно поставила мистера Олменака лицом к распахнутой парадной двери, слегка подтолкнула, и он, повинуясь силе инерции, засеменил вперед, однако его занесло влево. Нэнси схватилась за голову и поморщилась. Мистер Олменак врезался в стол, срикошетил и влепился в стену, как приставная лестница.

– Мистер О., почему вы сегодня не хотите, чтобы я забрала почту?

– Хочу насладиться утренней прогулкой, – ответил аптекарь.

Нэнси вывела негнущееся тело через дверь на тропинку, развернула в нужном направлении и снова легонько подтолкнула.

– Старайтесь держаться по центру, – предупредила она.

Проводив взглядом сутулую спину, Нэнси заскочила в дом и взялась за телефон.

Рут нагревала над паром кипящего электрического чайника толстый конверт, адресованный Тилли Даннедж. Заслышав звонок, она подошла к коммутатору, надела наушники, придвинула ко рту микрофон, воткнула штекер и соединилась с аптекой.

– Нэнс?

– Да, это я. Он идет.

Рут вернулась к чайнику, подержала конверт над паром, пока язычок полностью не отклеился, и извлекла из него сложенный листок. Письмо оказалось на испанском. Рут положила его в свою почтовую сумку, забрала почту мистера Олменака и направилась к двери. Отперла замок, перевернула табличку с надписью «Открыто», вышла на тропинку и стала ждать. Мистер Олменак уже шаркал ей навстречу.

– Доброе утро, – поздоровалась Рут.

Она остановила его, положив ладонь на лысую макушку. Мистер Олменак еще некоторое время перебирал ногами на месте, пока команда «стоп», отданная мозгом, не достигла назначения.

– Доброе, – ответил аптекарь. Прозрачная ниточка слюны, тянувшаяся из его рта, капнула на землю.

Рут отогнула деревянную руку старика, сунула ему под мышку коричневый бумажный сверток, перевязанный шпагатом, развернула на сто восемьдесят градусов и ткнула указательным пальцем между лопатками. Мистер Олменак засеменил прочь.

– Вот-вот, так и идите посередке, – крикнула она вслед.

Недалеко, в соседнем квартале, Нэнси закончила подметать участок перед аптекой и приветственно махнула рукой. Реджинальд прошмыгнул в лавку, жестом попросив Нэнси следовать за ним.

– Чем могу помочь, Редж?

Мясник состроил мученическую гримасу.

– Мне нужна какая-нибудь мазь от… сыпи, – шепотом сообщил он.

– Покажи, что там за сыпь, – сказала Нэнси.

Редж страдальчески сморщил физиономию.

– Ну, это скорее не сыпь, а раздражение… Как будто натер.

– А-а, – понимающе кивнула Нэнси, – тебе нужно смягчающее средство.

– Да, да, смягчающее, – обрадовался Редж, глядя, как она открывает холодильник мистера Олменака. – Я возьму две большие банки.

Мюриэль полировала салфеткой заправочные колонки перед универсамом, когда к ней размашистым шагом подошла Бьюла Харриден. Щеки ее пылали.

– Здравствуй, Бьюла.

– Эта Миртл Даннедж – она называет себя Тилли – в субботу набралась наглости прийти на танцы!

– Да что ты говоришь!

– Под ручку с Тедди Максуини!

– Да что ты! – повторила Мюриэль.

– Ни за что не догадаешься, во что она была одета – если это можно назвать одеянием. Завернулась в зеленую скатерть, что купила у тебя, да так и пошла. Все прелести на виду. Люди дар речи потеряли от омерзения. Из нее как не было толку, так и не будет, она еще похлеще мамаши!

– Уж это точно, – кивнула Мюриэль.

– А знаешь, с кем провела вечер твоя Гертруда? Весь вечер?

– С кем?

Как раз в этот момент Уильям медленно проезжал мимо универсама в древней черной колымаге Бомонтов. Обе женщины повернули головы в его сторону. Он приветственно вскинул над рулевым колесом два пальца в виде буквы V, приподнял шляпу и поехал дальше.

Мюриэль посмотрела на Бьюлу и скрестила на груди руки. Бьюла ответила многозначительным кив-ком.

– Помяни мои слова, Мюриэль, не успеешь и глазом моргнуть, как он оприходует твою дочку за кладбищем.

Лоис стояла на коленях, погрузив грязную руку в ведро с теплой мыльной водой. Небольшой влажный участок пола вокруг нее сиял чистотой. Это была тучная низенькая женщина с жировым фартуком на животе, колыхавшимся на бедрах, когда она двигалась. Короткие седые волосы спереди торчали хохолком, плечи были усыпаны белыми хлопьями перхоти. Хотя на кухне Ирмы Олменак Лоис успела вымыть не больше квадратного метра, она уже вся взмокла, а с кончика носа, похожего на перезрелый помидор, капал соленый пот.

Хозяйка решила перебраться на свое любимое место. Узловатые пальцы стали вращать колеса коляски, старые кости заскрипели, точно мел по грифельной доске. Ирма медленно перемещалась к камину, колесная ось жалобно взвизгнула.

– Ирма, душечка, где ты держишь масло? – спросила Лоис.

Миссис Олменак глазами указала на холодильник. Лоис как следует смазала детали механизма маслом, потом покатала коляску взад-вперед. Неприятные звуки стихли, но лицо Ирмы исказилось, в глазах встали слезы.

– Дать тебе что-нибудь от боли в суставах?

Ирма наблюдала, как Лоис трет пол. Вот бы набраться смелости и сказать ей, чтобы она поставила стулья ножками вверх на стол и помыла под ним – этот пятачок оставался грязным с тех самых пор, как несколько лет назад Лоис нанялась «убираться в доме».

– Как прошел футбольный бал? – поинтересовалась миссис Олменак.

– Я, конечно, сплетничать не привыкла…

– Конечно, нет.

– …но эта Миртл Даннедж, которая нынче зовет себя Тилли, такая наглая, дальше некуда. Заявилась на танцы в жутко неприличном платье, почти голышом, и весь вечер липла к Тедди Максуини. Скверная она девчонка, дурная. Нет, нет, я вообще-то помалкиваю – я ведь и про Фейт О’Брайен ничего не говорю, только эта Тилли еще натворит бед, вот увидишь. А Гертруда Пратт всю ночь до самого утра прошлялась с молодым Бомонтом…

– Гертруда?

– …и Нэнси сказала мне, что Бьюла ей сказала, что Гертруде, видимо, теперь придется замуж выходить. Ужас, что с Элсбет случится, когда она узнает!

11

Утреннее солнце согревало спину сержанта Фаррата, который завтракал на заднем крыльце. Он упер кончик банана в тарелку и рассек его вдоль, потом нарезал на небольшие кусочки. Отложил нож и аккуратно очистил кожуру при помощи изящной десертной вилки. Положил маленький полумесяц в рот, тщательно прожевал. Он тоже слышал про зеленое платье и теперь размышлял, не обратиться ли к Тилли за страусиным пером. Съев тост с джемом, сержант смахнул крошки со своего наряда – ансамбля из блузки и юбки, как у Риты Хейворт[14], который он скопировал по журнальной фотографии, запечатлевшей свадьбу Риты и принца Али Хана[15]. В своей копии шляпки он увеличил поля до восемнадцати дюймов и украсил ее нежно-голубой вуалью и белыми розочками из гофрированной бумаги. Сержант вздохнул: идеальный туалет для посещения скачек.

В это время на холме Тилли, склонившись над машинкой, вшивала шестидюймовую «молнию» в лиф нового платья густого лилового оттенка. Умелые пальцы продвигали ткань под иглой. В кухню вошла Молли. По пути к задней двери она клюкой смела со скамьи солонку, перечницу, вазу с засушенными цветами и курильницу для благовонных палочек. Тилли продолжала шить. На веранде Молли прислонилась к стене и устремила взгляд на приближающуюся фигуру. По холму поднимался молодой человек; он широко размахивал руками, чтобы не потерять равновесия из-за деформированной ноги, обутой в огромный ботинок. У ворот молодой человек снял замусоленную кепку и встал, тяжело дыша и сияя от уха до уха. Лицо его было усыпано воспаленными прыщами с белыми гнойными головками, из маленького рта торчало слишком много зубов. Куртка была ему мала, а штаны – велики.

– Миссис Даннедж? – обратился он к старухе.

– Сама знаю, – буркнула она.

Улыбка юноши померкла.

– Это я, Барни.

– Мы родственники?

– Нет.

– Слава богу.

– Я пришел к Тилли.

– С чего ты взял, что она захочет тебя видеть?

Барни заморгал и нервно сглотнул. Физиономия у него вытянулась, бедняга начал мять кепку.

– Привет, Барни! – Улыбающаяся Тилли вышла из-за спины матери.

– О, я так рад, – облегченно вздохнул Барни и вдруг заметил, что Тилли одета лишь в коротенькую ярко-синюю шелковую комбинацию.

Он смущенно переминался с ноги на ногу, сильно припадая на деформированную стопу.

– Тебя Тедди прислал?

– Да.

– Послушай, Барни. – Тилли спустилась на одну ступеньку, и он шагнул назад. – Возвращайся домой и передай Тедди, что я не пойду с ним на скачки. Это мой окончательный ответ.

– Знаю, только… Может, ты захочешь пойти со мной? – Он снова потоптался, теребя кепку.

Молли собралась что-то сказать, но Тилли обернулась и закрыла ей рот ладонью.

– Можешь хоть покончить с собой, Молли, мне все равно, и на скачки я не пойду, – заявила она.

Ожоги на бедрах Молли все еще саднили, когда она принимала ванну. Тилли повернулась к приунывшему пареньку.

– Не то чтобы я не хотела идти с тобой…

– Вот-вот, в этом все и дело. Она не хочет с тобой идти, потому что ты идиот, – заявила Молли.

Тилли опустила голову, медленно досчитала до десяти, потом посмотрела на Барни. В его маленьких голубых глазах стояли слезы.

– Будь добр, зайди в дом и подожди немного, пока я дошью платье, – попросила Тилли. – Мне нужно всего несколько минут. – Посмотрев на мать, она строго сказала: – А ты оставайся здесь.

– Думаешь, уйду из дома и напьюсь в дым? – Молли подмигнула Барни: – Входи, входи, парень, я налью тебе чаю. Не пей ничего, что она тебе поднесет, она злая колдунья. Наверное, жутко неудобно таскать за собой такую уродливую ножищу, а? У тебя поди и горб есть?

Сержант Фаррат стоял перед зеркалом, разглядывая свой новенький американский утягивающий корсет с высокой талией, который «успешно скрывал лишний вес, не препятствуя свободному дыханию». Он не спеша оделся, взял в руки простенький фотоаппарат, любуясь своей постройневшей фигурой. Сержант сфотографировал свадебный ансамбль а-ля Рита Хейворт, разложенный на кровати, и нахмурился.

Переполненные трибуны ожидали следующего забега. Элсбет чувствовала себя не в своей тарелке: теплый, пропахший лошадьми воздух явно был ей не по нраву. Уильям Бомонт появился под руку с Гертрудой Пратт, за ними шел Элвин. Зрители прекратили обмахиваться программками и вытаращились на пришедших. Мона ахнула, рука Элсбет потянулась к марказитовой броши на воротнике. Миссис Бомонт отвернулась, поднесла к глазам театральный бинокль и демонстративно устремила взгляд на пустой барьер вдалеке. Мона, поднеся к губам платочек, придвинулась к матери. Уильям, Гертруда и Элвин пробрались сквозь толпу и сели рядом с Элсбет. Элвин просиял и приветствовал ее взмахом руки; слабая улыбка Гертруды была обращена куда-то к верхушкам деревьев, Уильям же улыбнулся изумленной публике на трибунах вполне искренне.

– Ну что, Элсбет, вы на кого-нибудь поставили?

– Я не играю на деньги, – сухо ответила миссис Бомонт.

Элвин Пратт коротко хохотнул.

– Значит, просто посмотреть пришли?

Элсбет отняла бинокль от глаз и передала его Моне.

– А я, пожалуй, поставлю на Удачную Партию, кобылку под номером тринадцать, – радостно продолжил Элвин.

Окружающие вновь принялись обмахиваться программками.

– Ясное дело, на кого же еще вам ставить, – язвительно проговорила Элсбет.

Гертруда покраснела, Уильям закусил губу и стал рассматривать собственные шнурки. Элвин встал, откашлялся и громко – очень громко – сказал:

– Миссис Бомонт, будучи уверен, что встречу вас здесь, я воспользовался этим случаем и принес с собой ваши неоплаченные счета… за последние два года.

Он расстегнул пиджак и полез во внутренний карман.

– Решил сэкономить на почтовых расходах. Ну вы понимаете.

Элсбет выхватила у него толстую пачку счетов. Гертруда поднялась со своего места и с гордо поднятой головой прошествовала через толпу к выходу.

Уильям встал вслед за Элвином, пронзив мать гневным взглядом.

– Черт бы тебя побрал! – выругался он и ринулся сквозь скопление соломенных канотье, шляпок, беретов и рук в белых перчатках, яростно обмахивающихся программками у него за спиной.

Тилли вышла к столу на кухне в новом платье и широкополой соломенной шляпе. Барни поспешно вскочил, опрокинув стул, и сглотнул. К кончику непропорционально длинного подбородка прилип обломок сахарной глазури с кокосовой стружкой. Тилли стояла посреди тускло освещенной кухни в шикарном платье из чесучи цвета аметиста. Низкий квадратный вырез, жесткий лиф с заниженной талией. Чуть выше колен в несколько рядов струились пышные атласные оборки, руки оставались открытыми. Увидев на ногах Тилли черные сандалии с ремешками, Барни почему-то подумал, что в такой обуви ей трудно удерживать равновесие.

– Барни, – мягко произнесла Тилли, – ты должен кое-что знать. Твой брат попросил пригласить меня на скачки, чтобы потом отослать тебя и самому остаться со мной. Он даст тебе денег, чтобы отделаться, и все. Как ты думаешь, разве это честно?

– Нет, нечестно. Я уже забрал у него деньги.

Тедди ожидал на углу библиотеки в старом, но отполированном до блеска «форде», когда Тилли в своем великолепном платье, мерцающем на солнце, проплыла мимо него под руку с хромоногим Барни. Они увлеченно болтали, переходя на другую сторону к реке, и продолжали игнорировать Тедди, который медленно ехал за ними всю дорогу вдоль улицы, ведущей к футбольному стадиону – вне сезона он превращался то в ипподром, то в поле для игры в крикет. Женщины, одетые в цветастые хлопчатобумажные платья на пуговицах и юбки в бантовую складку, так и застывали на месте с выпученными глазами. Открыв рты от изумления, они показывали на Тилли пальцами и шептали: «Подумать только, возомнила себя королевской особой!» Тилли под руку с Барни прошла к стойлам. Тедди шагал рядом, старательно улыбался и приподнимал шляпу, встречая знакомых, которые таращились вслед Тилли. Все трое встали спиной к толпе и облокотились на загородку, чтобы рассмотреть лошадей.

– Моего лучшего друга зовут Грэхем, – сообщил Барни. – Это конь.

– Прямо как ты, – сквозь зубы процедил Тедди.

– Я люблю лошадей, – улыбнулась Тилли.

– Мама говорит, я недоделанный. А отец сказал, что я выбил только пять очков из десяти, – продолжил Барни.

– Про меня тоже много чего говорят, – утешила парня Тилли. До ее ушей долетели перешептывания, и она очень тихо, так, что Тедди едва расслышал, произнесла, обращаясь к Барни: – Если хочешь, уйдем отсюда.

Тедди обернулся. Сзади собралась толпа женщин: они стояли парами и группами, переговаривались друг с дружкой, разглядывали свои наряды – платья из штапеля с бледным рисунком, подкладные плечи, задрапированные талии, выдающиеся линии бюста, высокие жесткие воротнички, рукава длиной в три четверти, твидовые костюмы, перчатки и невзрачные тесные шляпки с вуалетками. Все дело было в лиловом платье. Они обсуждали платье Тилли!

– Не стоит уходить, – заметил Тедди.

К ним подошла Гертруда Пратт.

– Ты сама сшила это платье? – спросила она, встав между Тилли и Барни.

– Да, – осторожно ответила Тилли. – Я портниха. Вы знакомы с Барни? – Она указала на Барни, смущенно шаркающего за спиной Гертруды.

– Кто не знает Барни? – пренебрежительно отмахнулась Гертруда, разглядывая Тилли. Какое интересное лицо, какая нежная кожа – белая, точно алебастр. Эта девушка похожа на героиню кинофильма, вокруг нее даже воздух другой.

– А-а, Гертруда, вот вы где! – воскликнул сержант Фаррат.

Она обернулась:

– О, какой прелестный зонтик!

– Да, утерянное имущество. Уильям вас разыскивает. Полагаю, вы найдете его там, на…

Гертруда вновь повернулась к Тилли:

– Сержант имеет в виду Уильяма Бомонта. Мы с Уильямом помолвлены… то есть почти помолвлены.

– Поздравляю, – сказала Тилли.

– Так ты – профессиональная портниха?

– Да.

– А где ты училась?

– За границей.

– А вот он и сам сюда идет, – объявил сержант Фаррат.

Гертруда проворно метнулась наперерез, схватила долговязого молодого человека под руку и увела его.

– Тилли, ты сегодня очаровательна, – сияя улыбкой, сделал комплимент сержант Фаррат.

Она, однако, пристально смотрела на жениха Гертруды, а тот – на нее.

– Я помню его, – сказала Тилли.

– В школе он часто писался, – вставил Тедди.

Уильям счел эту высокую девушку с необычным лицом и широкими плечами просто сногсшибательной. Братья Максуини по обе стороны от нее походили на караульных, охраняющих прекрасную статую.

Гертруда нетерпеливо потянула Уильяма за рукав:

– Это…

– Миртл Даннедж и отродье Максуини. Они друг друга стоят.

– Я слышал, что она вернулась, – не отрывая глаз от Тилли, сказал Уильям. – Она очень красива.

Гертруда опять дернула его за рукав. Он повернулся к своей пухлой, кареглазой подружке. Нос и веки у нее опухли от слез, мордашка обгорела под солнцем.

В тот вечер Гертруда полулежала на заднем сиденье машины, раздвинув колени. Руки Уильяма шарили у нее под юбкой, губы прижимались к губам, он жарко сопел. Гертруда вдруг резко отвернула лицо и сказала:

– Пора заняться делом.

– О да! – вскрикнул Уильям и бросился расстегивать ширинку.

– Нет! – Гертруда оттолкнула его.

Она стала отбиваться, размахивая руками в темноте, все еще ощущая на себе мокрые губы Уильяма, который неуклюже целовал ей шею. Гертруда выскользнула из-под него и была такова. Уильям остался в родительском автомобиле, потный, с набухшим членом и сбитым дыханием. Почесав затылок, он поправил галстук и вздохнул.

Уильям поехал в привокзальный отель, но там было темно и тихо. Заметив мягкий желтый свет в окошке на вершине холма, Уильям зачем-то поехал в ту сторону и остановился у подножия, чтобы выкурить сигарету. Мона говорила, что девчонка Даннедж, видимо, много поездила по миру и теперь выводит мисс Димм из себя, спрашивая в библиотеке какие-то странные книжки. По словам Рут Димм, она даже получает иностранную почту: каждый месяц ей приходит французская газета.

Уильям поехал домой. Мать ждала его у окна.

– Что ты творишь? – простонала она.

– Почему бы и нет?

– Ты не можешь жениться на этой уродливой корове!

– Могу, если захочу, – вздернул подбородок Уильям.

– Тебя окрутили, и не надо много ума, чтобы понять, каким образом! – гневно воскликнула Элсбет, глядя на единственного сына.

– Я хочу жить своей жизнью, хочу иметь будущее! – закричал Уильям высоко, резко.

– У тебя есть жизнь!

– Только не моя!

Грохоча каблуками, Уильям направился в свою комнату.

– Не-е-ет! – завыла миссис Бомонт.

Уильям оглянулся:

– Либо она, либо Тилли Даннедж.

Элсбет рухнула в кресло. Проходя мимо комнаты Моны, Уильям крикнул:

– Тебе тоже пора кого-нибудь себе подыскать, сестренка!

Рука Моны замерла во влажной промежности, она испуганно закусила уголок простыни.

На следующий день Уильям отправился к Элвину Пратту, и к вечеру все было решено. И пускай Уильям женится на неровне, зато он поставил мать на место.

12

Мэриголд Петтимен, Лоис Пикетт, Бьюла Харриден и Фейт О’Брайен стояли полукругом перед пустой витриной универсама. Два дня назад Элвин убрал все объявления о специальных ценах. К толпе присоединились Перл, Нэнси и Рут. Наконец Элвин, весь в пыли, с изжелта-бледным лицом, появился в окне, выгреб оттуда горсть дохлых мух и прикрепил за стеклом каталог, на развороте которого во всей красе были изображены пять свадебных тортов. Рядом с каталогом Элвин выставил на серебряном подносе настоящий торт – двухъярусный, затейливо украшенный. Нежно улыбнувшись своему творению, он аккуратно задернул кружевные занавески.

Внутри магазина, у прилавка с тканями Мюриэль, Гертруда и Тилли склонились над модным журналом. Молли сидела рядом в своем инвалидном кресле и следила за дверью.

– Лоис Пикетт вечно выглядит, как грязный носовой платок, – хмыкнула она.

Тилли сердито покосилась на мать.

– А про Мэриголд Петтимен и говорить нечего – всем известно, нервишки у нее совсем разболтались.

Они рассматривали свадебное платье: открытый лиф без бретелек, чрезмерно зауженная талия с широким атласным кушаком, длинная юбка с невыразительной отделкой бисером. Верх лифа украшен нелепым атласным бантом, способным полностью замаскировать любую грудь.

Гертруда ткнула пальцем в картинку:

– Это. Мне нравится вот это.

– Красивое, – одобрила Мюриэль и отступила назад, чтобы представить дочь в полный рост в белом свадебном платье.

– Да уж, оно скроет твои жирные бедра, – прокомментировала Молли.

Тилли откатила коляску в отдел скобяных товаров и поставила ее перед полкой, уставленной коробками с гвоздями. Молли права насчет бедер, но ведь у Гертруды есть талия, которую можно подчеркнуть, одновременно задрапировав бедра. Кроме того, нужно как-то скрыть квадратный зад, тяжелые ноги, похожие на водосточные трубы, и такие же руки. Вдобавок у Гертруды везде растут волосы, поэтому об открытых участках тела и речи быть не может. Да еще эта куриная грудь… Тилли еще раз посмотрела на платье.

– Нет, – решительно произнесла она, – мы придумаем кое-что получше.

У Гертруды от радости захватило дух.

Тедди стоял, облокотившись на барную стойку, а Перл в подробностях рассказывала ему о предстоящей свадьбе.

– …поэтому Элсбет, конечно, в ярости. Рут сказала, что приглашения еще не рассылали, но Миртл Даннедж звонила в Уинерп и заказала шесть метров материи и пять кружева. В пятницу все это уже привезут.

– В пятницу? – переспросил Тедди.

– Доставят поездом.

Вечером Тедди пришел на веранду дома на холме и завел разговор о перебоях в работе почты накануне Рождества и о недовольстве Хэмиша новыми дизельными поездами, которые постоянно опаздывают. Тилли слушала его с недоверчивым выражением, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки.

– Насколько я понимаю, Уильям торопится со свадьбой, очень даже торопится, – заключил Тедди.

– Считаешь, Гертруда должна получить свадебное платье как можно быстрее?

– Я-то не считаю, но держу пари, она спит и видит, как бы поскорее сообщить Уильяму, что оно уже готово.

– Что ж, будем полагаться на судьбу и поезда.

Тедди сунул руки в карманы и рассеянно посмотрел на звезды.

– Так о твоих талантах портнихи никто не узнает, – равнодушно проговорил он, – а я, между прочим, завтра собираюсь в Уинерп. Думаю, Молли не отказалась бы прокатиться. – Он перевел глаза на старуху. – Когда-нибудь ездила в автомобиле, а, Молли?

– Не вижу в этом особой прелести.

Тедди сказал, что выезжает около восьми часов.

Когда на следующее утро он подошел к машине, Тилли уже сидела на пассажирском месте в изящной шляпке-клош и темных очках. Она бросила взгляд на часы и отмахнулась от назойливой мухи.

– Привет, – поздоровался Тедди.

В дороге он не приставал к Тилли с разговорами и ровно в девять высадил в Уинерпе. Они договорились встретиться в полдень в пабе. За ланчем Тедди угостил Тилли овощным рагу и кружкой портера, потом помог отнести покупки в автомобиль и снова предоставил ей полную свободу до вечера. На закате Тедди привез Тилли домой. Войдя в дом, она обнаружила, что Молли разобрала ее швейную машинку до последнего винтика. Тилли потребовалось три дня, чтобы найти все детали и заново собрать машинку.

За неделю до Рождества Тилли сидела за кухонным столом, сгорбившись над машинкой, и испытывала от своего занятия настоящее счастье. Молли в коляске у очага распускала свитер, в который была одета. Тилли посмотрела на ее колени, где уже лежало целое гнездо из волнистой пряжи.

– Зачем ты это делаешь? – поинтересовалась она.

– Мне жарко.

– Отодвинься от огня.

– Не хочу.

– Не хочешь – как хочешь.

Тилли с силой нажала на электрическую педаль. Молли потянулась за кочергой, спрятала ее под пледом у себя на коленях и начала медленно вращать колеса кресла-каталки.

Пальцы Тилли продвигали скользкую ткань, нога на педали работала все быстрее, иголка ритмично ходила вверх-вниз. Молли нашарила под пледом кочергу, размахнулась и ударила дочь по затылку как раз в тот момент, когда Тедди постучал в дверь, затянутую сеткой. До его слуха донесся короткий вскрик и неровные, спотыкающиеся шаги. Он вошел в дом.

Тилли стояла в углу и держалась за голову. Молли как ни в чем не бывало сидела у очага и вытягивала нить из свитера. На полу возле стола лежали воздушные кипы атласа и кружев.

– Что случилось? – встревоженно спросил Тедди.

– Она меня ударила, – сообщила Тилли.

– А вот и нет! – вскрикнула Молли.

– Ударила. Кочергой.

– Лгунья! Ты просто хочешь, чтобы меня забрали в дурдом. Это ты представляешь опасность, а не я. Ты убила моего опоссума! – захныкала Молли.

– Опоссум перебрался на дерево, потому что труба дымит. Можешь любоваться на него сколько угодно. – Тилли потерла ушибленный затылок.

– Еще бы ей не дымить, если ты постоянно варишь в котле свои зелья!

Тедди немного постоял, переводя взгляд с матери на дочь, потом подошел к Молли, погладил ее костлявую спину и вручил ей свой носовой платок.

– Ну, все, все, хватит.

Молли, завывая, повалилась на него. Тедди протянул ей фляжку с виски.

– Вот, выпей успокоительного.

Молли с жадностью схватила фляжку и поднесла ко рту.

Тедди подошел к Тилли.

– Покажи, – попросил он.

– Все в порядке. – Она забилась еще глубже в угол, однако Тедди не отступал.

Запустив руку в роскошные волосы Тилли, Тедди ощупал теплый череп.

– У тебя там шишка, – сказал он.

Повернувшись к Молли, он заметил, как она спрятала фляжку под подолом ночной рубашки.

– Отдай.

– Сам возьми!

Тедди поморщился. Тилли двумя руками залезла под рубашку Молли, вытащила фляжку и отдала Тедди.

– Пусто, – констатировал он.

Тилли подняла свадебное платье Гертруды с пола, положила обратно на стол.

– Вообще-то я пришел пригласить вас обеих на завтрашнюю предрождественскую вечеринку, но… – Тедди искоса взглянул на Молли и снова тряхнул пустой фляжкой.

– Охотно приду, – заявила Молли и рыгнула.

– Я не пойду, – мотнула головой Тилли.

– Ну и ладно, – махнула рукой Молли. – Он заедет за мной. Правда, сынок?

Тедди и в самом деле заехал за Молли и привез Тилли розы. Огромный букет бархатных темно-алых роз, источавших густой аромат карамели, лета и туманной дымки над рекой. Тилли была потрясена.

– Вчера вечером я рисковал жизнью, чтобы нарвать их для тебя.

– В чьем саду? Бьюлы или сержанта Фаррата?

Тедди задорно подмигнул.

– Выпьешь с нами?

– Нет.

– Ну хоть один бокал.

– Поверь, я очень признательна уже за то, что ты на часок избавишь меня от Молли.

– Приходи к нам, Тилли.

– Мне будет приятно посидеть в тишине.

Молли выкатила коляску на веранду.

– Идем, сынок, пусть она одна тут киснет.

На нижней ступеньке Тедди в последний раз попытался уговорить Тилли:

– Пойдем, пожалуйста. Мы устраиваем на свалке отличные вечеринки. Под деревом – куча подарков детворе от Санты, все просто визжат от восторга.

Тилли с улыбкой закрыла дверь, потом вполголоса произнесла:

– Мое сердце этого не выдержит.

13

Элсбет сказалась больной и не желала даже пальцем пошевелить ради предстоящей свадьбы. Уильям приуныл, но ненадолго – все как-то потихоньку пошло само собой. Мистер Пратт вновь открыл ему кредит, так что можно было серьезно подумать о восстановлении усадьбы: для начала починить ограждения, купить новый трактор, семена. В семье пойдут дети, их надо кормить; Гертруда со временем привыкнет, научится вести хозяйство…

Он прочел ей сто тридцатый сонет Шекспира.

– Как тебе, дорогая?

– Что?

– Это Шекспир, Уильям Шекспир.

– Мило.

– Да, конечно, но что тебе понравилось больше всего?

– Почти все другие стихи слишком длинные, а этот – короткий.

Над их головами кружились мотыльки, привлеченные светом фонаря над задней дверью Праттов. Уильям, без конца мусоля поля шляпы, промолвил:

– Мона сказала, приглашения уже готовы…

Мона Бомонт даже мечтать не смела, что когда-нибудь станет подружкой невесты. Поскольку Элсбет отказалась составлять список гостей, Мона сделала это сама – просто записала туда всех родственников и бывших школьных приятелей Уильяма, каких знала.

– …и я бы предпочел свадьбу поскромнее. Знаешь, я как-то не рассчитывал…

Гертруда надула губы.

– Поцелуй меня, Уильям. Ты не целовал меня уже сто лет.

Он чмокнул ее в щеку, но она обвила его шею руками.

– Гертруда, послушай… Я знаю, у тебя уже есть наряд и…

– Платье, Уильям, свадебное платье.

– …и приготовления идут очень… быстро… Ты прекрасно справляешься, только… Я тут подумал, у нас все так поспешно и… Брак – это ведь на всю жизнь… Я хотел сказать, если ты сомневаешься, что будешь счастлива в моем доме, с мамой и Моной, мы можем не торопиться, ничего страшного. Подождем, пока не будем уверены в своих чувствах, чтобы не наспех, может быть, осенью. Я пойму, если…

Подбородок Гертруды задрожал, в глазах полыхнуло, как будто лопнули два абрикоса.

– Но ты же… Мы… Я думала, ты меня любишь! Что обо мне станут говорить?..

В окне со стороны фасада загорелся свет. Гертруда тяжело опустилась на деревянные доски среди старых башмаков и садового инструмента и закрыла лицо руками. Уильям горестно вздохнул и наклонился к ней, чтобы погладить по плечу.

Он сосредоточенно разглядывал шнурки, когда со стороны входа послышались шорох и возня. Гости, собравшиеся в церкви, обернулись. Толпу облетел восхищенный вздох. Уильям зажмурился. Фейт заиграла «Вот идет невеста». Жених набрал в грудь побольше воздуха, открыл глаза и посмотрел в проход между рядами. Глубокие морщины, прорезавшие его лоб, разгладились, щеки порозовели, напряженные плечи расслабились. Он привстал на носочки. Нервы, это все нервы.

Невеста выглядела чудесно. Темно-каштановые волосы уложены элегантной волной и закреплены венком роскошных алых роз, в карих глазах – приглушенный бархатный блеск. Стройная шея, нежная кожа. Изящное платье из шелковой тафты персикового цвета с круглым декольте – но не слишком глубоким – и рукавами длиной в три четверти из тончайшего тюля цвета шампанского. Облегающий лиф подчеркивал талию, смягчая линию бедер, и заканчивался сзади широким бантом, концы которого элегантно спускались поверх юбки, расходясь книзу. Они образовывали шлейф, который тянулся на добрых три метра, когда она медленно двигалась навстречу Уильяму. Шелковая тафта легко струилась вокруг ее ног, словно золотистый поток. Гертруда Пратт выглядела соблазнительно и знала это. Сзади робко шла Мона, дрожа и втянув голову в плечи. Ее волосы были рассыпаны по плечам крупными локонами и украшены свежими цветами в тон декольтированному платью из шелковой тафты теплого рыжеватого оттенка. Покрой платья удачно подчеркивал скромные формы Моны. Присборенная на талии юбка длиной до колена слегка расходилась книзу. Сутулые плечи прикрывал капюшон из кремового тюля, перекрещенный смелой петлей и спускавшийся до самой поясницы. И невеста, и подружка сжимали в руках пышные короткие букеты из роз всевозможных цветов. Все женщины в церкви не могли не отметить, что портниха попала в точку с выбором ткани и фасона. Увидев довольную улыбку Уильяма, Гертруда окончательно успокоилась.

Элсбет с каменным лицом сидела в первом ряду. С постели она встала только после того, как в усадьбу «На семи ветрах» с шумными поздравлениями прибыли университетские друзья Уильяма и вся родня Бомонтов. Двоюродная сестра Элсбет Уна, модная дама из Мельбурна, наклонилась к ней и с одобрительной улыбкой произнесла:

– Весьма изысканно.

Элсбет недоверчиво посмотрела назад, а потом надулась от важности. Она вздернула подбородок, лицо приняло обычное брезгливое выражение «я-чувствую-что-кто-то-наступил-в-собачье-дерьмо».

– Да, – кивнула она кузине. – У родителей моей снохи свой бизнес. Они вращаются в коммерческих кругах.

Гертруда, сияющая и уверенная в себе, приблизилась к алтарю под руку с гордым отцом. Мюриэль залилась слезами и побагровела; от волнения и нехватки воздуха ей стало дурно. Женщинам пришлось вывести ее на воздух и ослабить корсет. Церемонию бракосочетания она пропустила.

Свадебные гости в ярких костюмах позировали под палящим солнцем, щелкали любительские фотокамеры. Маленькие девочки в нарядных платьицах повесили на руку невесте отделанные кружевом подковы. Сержант Фаррат долго и энергично тряс руку Уильяма, рассматривая платье Гертруды и подмечая детали фасона. Перед тем как сесть в «триумф-глорию», молодожены помахали зевакам: Перл с Фредом, Лоис, Нэнси, сестры Димм, Бьюла Харриден стояли вдоль ограды в халатах и тапочках. Мюриэль очень хотелось включить в список гостей всех своих старинных подруг и постоянных покупателей – как-никак свадьба единственной дочери, – но Гертруда на это просто сказала: «Мы пригласили советника Петтимена с женой и сержанта Фаррата, а остальных беспокоить не нужно».

Столы в зале были накрыты белеными камчатными скатертями. Зал украшали бумажные пионы и шелковые ленты. Представительницы «АСЖ»[16] разлили шампанское для тоста за новобрачных, далее мужчинам подали пиво, а дамам – вино. За куриным салатом последовал торт со взбитыми сливками и фруктами.

Тилли Даннедж прибыла как раз вовремя, чтобы послушать поздравительные речи. Стоя в темноте за задней дверью, она смотрела поверх голов сидящих. Уильям поднялся со своего места и постучал ребром вилки о бокал. Раскрасневшийся и радостный, он начал:

«В жизни каждого мужчины наступает момент…».

Он выразил благодарность матери, покойному отцу, сестре, мистеру и миссис Пратт, своей прекрасной невесте, всем друзьям и целой армии помощников, без которых это замечательное событие не состоялось бы; священнику – за доброе напутствие, сержанту Фаррату и мисс Бьюле Харриден – за великолепные цветы. Уильям закончил словами:

«…и всех остальных, поэтому без лишних разговоров предлагаю поднять бокалы за…». Раздался скрежет пятидесяти одновременно отодвигаемых стульев: гости встали, дабы присоединиться к положенному тосту за короля и корону, премьер-министра, за счастливый повод и за будущее. Тост получил горячую поддержку присутствующих.

Дамы, находившиеся в тот день за столом в зале Воинского мемориала, затаив дыхание, ожидали, когда прозвучит имя портнихи. Ее так и не упомянули.

Дома Тилли уселась перед очагом с бокалом пива и сигаретой, вспоминая школьные дни и коротконогую толстушку Гертруду, которой приходилось накручивать на косы по две резинки, такими густыми были ее волосы.

Во время большой перемены Миртл обычно сидела на деревянной скамейке у края площадки и смотрела, как мальчишки играют в крикет. В дальнем углу Гертруда, Нэнси, Мона и другие девочки играли в классики.

Резиновый крикетный мячик ударился о землю и прокатился мимо Миртл. «Взять его, дурочка Даннедж! Взять мячик!» – скомандовал Стюарт Петтимен. Другой мальчик крикнул: «Нет, не надо! Она опять загонит его в девчачий туалет!» – «И тогда мы опять ей врежем!» Мальчишки хором закричали: «Хватай мячик, дура Даннедж, и получишь трепку! Хватай мячик, и мы набьем твой рот какашками!» Девочки подхватили злую дразнилку. Миртл забежала в класс.

После уроков она сразу помчалась домой, но Стюарт поджидал ее, преградив путь на углу библиотеки. Он схватил Миртл за шею, швырнул к стене; все так же держа за глотку, залез пальцами ей в трусики и стал там больно тереть. Миртл не могла дышать, к горлу подступила тошнота. Еще чуть-чуть, и ее вырвет. Закончив свое грязное дело, он посмотрел в глаза Миртл, точно злобный бес. Он вспотел, и от него остро пахло чем-то теплым, похожим на мочу. Он сказал: «Стой и не шевелись, дура Даннедж, а не то ночью я приду к тебе домой и зарежу твою шлюху-мать, а после нее – и тебя».

Миртл стояла, прижавшись к стене. Он отошел назад, буравя ее своими дьявольскими глазами. Она знала, что сейчас будет: Стюарт Петтимен исполнит свой любимый трюк. Он нагнул голову и с разбега бросился на нее, целясь головой ей в солнечное сплетение – точь-в-точь как нападающий бык. Миртл втянула живот и закрыла глаза. Сейчас он ее убьет… Она решила умереть. Потом передумала. И отошла в сторону.

На полной скорости он влепился головой в красную кирпичную стену библиотеки. Съежился, обмяк и рухнул в горячую сухую траву.

Молли въехала на кухню. Она полюбила свое кресло-каталку и теперь украшала его как могла. Сидя у огня или нежась в лучах солнышка на веранде, она обматывала ручки кресла обрывками шерстяных нитей и лентами, заплетенными в косички, втыкала между спицами цветы вьющейся герани и обложила сиденье вязаными квадратными ковриками. Когда на нее находила блажь, Молли меняла свое пестро украшенное кресло на клюку и бродила по дому, лупя ею по полкам с посудой, сдвигая с места карнизы и сбрасывая все подряд на пол. Она подъехала к дочери, которая недвижно смотрела на огонь.

– Как прошел бал, Золушка? – поинтересовалась старуха.

– Платья были великолепны, – ответила Тилли. Она ведь говорила себе, что от этого города не стоит чего-то ожидать. – Это была свадьба.

– Тьфу, гадость какая.

Гертруда через ноги сняла свадебное платье и повесила его на плечики. Поймала свое отражение в зеркале ванной комнаты: невзрачная брюнетка с толстыми бедрами и некрасивой грудью. Она спустила шелковую комбинацию чайного цвета с плеч. Тонкая ткань скользнула по затвердевшим от холода соскам. Гертруда снова оглядела себя в зеркале.

– Я – миссис Уильям Бомонт из усадьбы «На семи ветрах», – произнесла она.

Уильям спокойно читал в постели. Его полосатая пижамная куртка была расстегнута. Гертруда шмыгнула в постель к мужу.

– Э-э… – протянул он и, перегнувшись через нее, выключил лампу.

Гертруда достала из сумочки для туалетных принадлежностей полотенце и подложила под ягодицы.

Уильям обнял ее в темноте, они стали целоваться. Его тело было одновременно твердым и мягким, точно фланель. Себе Гертруда казалась рыхлой и влажной, как губка. Он лег на нее, она раздвинула ноги. Что-то горячее и жесткое высунулось из его штанов и ткнулось во внутреннюю поверхность ее бедра. Уильям начал сопеть и пыхтеть ей в ухо, Гертруда завозилась под ним. Наконец его пенис нашел в гуще волос влажное отверстие и толкнулся вперед.

Они лежали бок о бок.

– Дорогая, тебе было больно?

– Немножко.

Все оказалось совершенно не так, как описывалось в «Супружеской жизни». Дискомфорт длился лишь несколько секунд – так, кольнуло в одном месте, – но в целом ощущение было неприятное. Однажды в детстве Гертруда на спор засунула руку в пустое дупло и вымазала пальцы в чем-то теплом, мокром и липком, как сопли, только с острыми краями – разбитые птичьи яйца. В дупле было гнездо. Тогда она почему-то тоже смутилась, испытала странный стыд.

– Ну, ладно, – промолвил Уильям и поцеловал ее в щеку.

Удовлетворившись, он счел, что все прошло довольно гладко. К молодой жене он отнесся так же, как к шоколадному яйцу, которое получал раз в год на Пасху, после церковной службы. Маленький Уильям аккуратно отколупывал блестящую фольгу, обнажая кусочек шоколадной поверхности, затем отламывал кусочек и рассасывал во рту, смакуя. Но потом его неизменно охватывало нетерпение, он запихивал в рот все яйцо целиком и жадно пожирал его, так и не поняв, получил удовольствие или нет.

– Ты счастлива? – спросил Уильям.

– Да, счастлива, – отозвалась Гертруда.

Он нащупал руку жены и, не выпуская, заснул.

Гертруда оставила полотенце под ягодицами на всю ночь. Утром она внимательно изучила алые, неровной формы пятна, понюхала, завернула полотенце в оберточную бумагу и отложила в сторону, чтобы при удобном случае выбросить в мусорное ведро. Встала под душ, негромко напевая. Свежеиспеченная миссис Бомонт отказалась от предложения позавтракать в постели и спустилась к столу, безупречно одетая, причесанная волосок к волоску, с приветливой улыбкой на губах.

Элсбет и Мона тут же обнаружили что-то чрезвычайно интересное в своих тарелках, Уильям быстро спрятался за развернутой газетой, однако Гертруда ничуть не смутилась.

– Доброе утро всем, – сказала она.

– Доброе утро, – хором ответила новая родня.

Последовало неловкое молчание.

– Надо же, теперь по одному человеку с каждой стороны стола, – заметила Мона.

– Когда закончится сбор урожая? – осведомилась Гертруда.

– Я же говорил, дорогая, все будет зависеть от погоды. – Уильям посмотрел на мать, ища поддержки.

Элсбет устремила взгляд в окно.

– Разве нельзя нанять работника, который присматривал бы за этим делом?

– Видишь ли, дорогая, есть, конечно, Эдвард Максуини, но я…

– Уильям, опять этот отвратительный голодранец! – Элсбет стукнула чашкой о блюдце и скрестила руки на груди.

Гертруда мило улыбнулась.

– Мне не так уж важен наш медовый месяц, правда, Уильям, просто… без срочной поездки в Мельбурн никак не обойтись. Нужно купить материал на новые шторы в нашу спальню…

– Меня и старые вполне устраивали, – перебила Элсбет.

– Кому-нибудь налить еще чаю? – спросила Мона, покрутив чайник.

– Перестань, не то на столе останутся круги! – одернула ее мать.

– Кроме того, необходимо обновить постельное белье и кое-что к моему приданому. Я хочу вступить в семейную жизнь как полагается.

Гертруда откусила тост и насыпала немного соли на краешек своей тарелки, на которой лежало яйцо.

Элсбет злобно покосилась на сына, и он вновь укрылся за газетой.

Миссис Уильям Бомонт продолжала:

– У папы есть счет в «Майерсе», и он выдал мне пустой чек…

Уильям покраснел как рак. Кровь отхлынула от лица Элсбет, а Мона взвизгнула:

– Ой, давайте поедем! Мы сто лет не ездили за покупками!

Гертруда нахмурилась, глядя на потускневшую от налета ложку, потом стукнула ею по скорлупе яйца, сваренного всмятку.

14

Тилли сидела в тени разросшейся глицинии и наблюдала, как длинный товарный поезд медленно отъезжает от элеватора и ползет на юг, постепенно исчезая за холмом. Стуча колесами, он повернул к западу и растаял за бледным горизонтом. Опять пришло знойное лето – Рождество уже прошло, сезон стрижки овец закончился, а колосья под лучами солнца налились спелостью.

Когда огромные локомотивы прибывают на станцию, чтобы сцепить вагоны с зерном у квадратного, обшитого железом элеватора, громыхание и лязг металла разносятся по всему Дангатару. На зрелище сбегается поглазеть детвора. Пустые составы подкатывают к элеватору на погрузку зерна, а со стороны Уинерпа в это же время приходят другие вагоны, уже заполненные сорго. Уинерп удобно расположился к северу от Дангатара на огромном одеяле из пушистых коричневых метелок сорго. Фермы же вокруг Дангатара – это бескрайнее золотое море пшеницы. Комбайны убирают урожай, зерно оказывается в полуприцепах, которые доставляют его на элеватор. После того как пшеница просохнет, в нее погружается огромный шнековый транспортер. Он поднимает зерно наверх и ссыпает на конвейерную ленту, откуда оно попадает на погрузочную платформу, а затем золотой поток льется в товарные вагоны, наполняя их доверху. В жаркий день удушающая зерновая пыль тучей висит над элеватором. Вагоны с пшеницей стоят на рельсах, ожидая, пока придет локомотив, их сцепят вместе и присоединят к веренице вагонов с сорго. В конце концов локомотивы увозят матово-золотые и коричневые горы зерна прочь от обширных полей, над которыми солнце светит большую часть года, а дожди редки и скудны. Локомотивы вновь и вновь останавливаются у элеватора и на соседних ветках, чтобы заправиться топливом, а потом доставить вагоны в какой-нибудь дальний порт. Пассажиры в автомобилях на переезде перед шлагбаумом насчитывают в проезжающем составе до пятидесяти вагонов.

Зерно перемелют в муку или отправят за границу. Знаменитое уинерпское сорго пойдет на корм скоту. В городе опять воцарится тишина, дети вернутся играть на берег реки, взрослые станут дожидаться футбольного сезона. Тилли знала этот ежегодный цикл, точно хорошо изученную карту.

Молли на полколеса выехала из кухни и ткнула в Тилли клюкой.

– На что уставилась?

– На жизнь, – ответила Тилли. Она взяла плетеную корзину и пошла вниз по склону, бросив: – Скоро вернусь.

– Не утруждай себя! – крикнула в спину дочери Молли. – Лучше бы вернулся мой опоссум.

Завидев Тилли, Мэриголд Петтимен и Бьюла Харриден прервали разговор.

– Решила, что умеешь держать в руках иголку? – недобро ухмыльнулась Бьюла.

– Говорят, ты скопировала оба платья из «Женского еженедельника», – произнесла Мэриголд с таким видом, будто изрекла нечто очень умное. – Значит, ты и чинить одежду умеешь?

Тилли бросила на бессовестных сплетниц короткий взгляд.

– Умею, – равнодушно сказала она и, стиснув зубы, направилась вверх по холму с корзиной продуктов и крепко сжатыми кулаками.

Подойдя к дому, она увидела Лоис Пикетт, которая сидела на ступеньке и прижимала к груди пухлый и мятый бумажный пакет.

– С этого места открывается красивый вид, – заметила она, – и огородик ты уже неплохой вырастила.

Тилли прошла мимо нее на веранду. Лоис поднялась.

– Я слышала, ты хорошо шьешь. Сама сшила то платье, в котором была на скачках. А еще Мюриэль сказала, что для свадебного платья Герти ты даже не делала выкройки, обошлась манекеном.

– Входите, – любезно промолвила Тилли.

Лоис вытряхнула из бумажного пакета на кухонный стол старое замызганное платье и указала на протертые до дыр подмышки.

– Видишь, что стало…

Тилли поморщилась, покачала головой и хотела что-то сказать, но в этот момент с веранды послышалось громкое «Э-эй, есть кто дома?», и, стуча каблуками, в дом вошла Перл Бандл, яркая блондинка в красных бриджах и туфлях без задника на высоченной шпильке, классическая барменша. Небрежно швырнув Тилли несколько метров шелковой материи и кружев, она заявила:

– Мне нужен комплект из вечернего платья и нижнего белья. Хочу вдохнуть немного жизни в моего мужа, старого тюфяка. Премного благодарна.

– Хорошо, – кивнула Тилли.

– Можно просто отрезать верх и сделать из этого юбку? – нерешительно спросила Лоис.

Молли расчесывала кожу на бедрах под толстым пледом, а Барни развалясь сидел на ступеньке у ее ног. Его пухлая нижняя губа отвисла, изо рта капала слюна, на лице застыло восхищенное изумление. На участке между свалкой и вагончиками Максуини Тилли играла в гольф клюшкой номер три. Один из мячей просвистел мимо мисс Димм, которая почему-то оказалась на вершине холма. Учительница посмотрела в небо и попыталась нащупать рукой невидимое препятствие. Под мышкой она держала свернутый в рулон отрез хлопка в сине-белую клетку и бумажный пакет, набитый пуговицами, молниями и выкройками школьной формы от 6-го до 20-го размера[17].

Мисс Димм была крайне близорука и столь же спесива, поэтому очки надевала только на уроках. Она всегда стриглась «под пажа» и неизменно носила белую блузку, которую плотно заправляла в просторную присборенную юбку. Обладательница чрезвычайно толстого зада, мисс Димм гордилась своими маленькими ступнями, поэтому всегда семенила в изящных мягких туфлях на плоской подошве с завязками из лент, а когда садилась, выставляла напоказ скрещенные щиколотки.

Споткнувшись о сумку с принадлежностями для игры в гольф, мисс Димм нащупала что-то длинное и выступающее.

– Клюшки для гольфа, – подсказала Тилли, демонстрируя одну из них.

– А, надо же, как вам повезло! У вас их много, – светски произнесла мисс Димм. – Я ищу юную Миртл Даннедж.

Она зашагала к дому. На веранде мисс Димм устремила взор на розово-голубой чехол для чайника, которым Молли украсила собственную голову, и заявила:

– Я пришла от имени школьного комитета родителей и учителей и хотела бы видеть юную Миртл Даннедж.

– Хочешь – увидишь, – отреагировала Молли. – Да, тебе и в самом деле надо бы получше видеть, чтобы ты знала, что нам приходится терпеть всякий раз, глядя на тебя.

– Входите, мисс Димм, – пригласила Тилли.

– А, вот ты где. – Мисс Димм повернулась лицом к глицинии, отбрасывающей ажурную тень за спиной Молли, и протянула руку в приветственном жесте.

Они договорились о сходной цене, фасоне и отделке школьной формы для девяти учеников. Уходя, мисс Димм еще раз поблагодарила стеганый чехол на голове Молли, упала со ступеньки, встала и убралась восвояси. Барни, собравший мячи для гольфа в плетеную корзину, толкал их вверх по склону первым айроном[18] Тилли, когда полуслепая учительница прошла мимо него, споткнулась, едва не кубарем покатилась вниз – только замелькали кружева нижней юбки да развязавшиеся ленты – и исчезла из виду. Во время своего скоростного спуска мисс Димм сшибла с ног Тедди, который поднимался наверх.

– О господи, – вздохнул он и пополз к учительнице, беспомощно лежавшей на спине.

Ее юбка задралась, обнажив дряблые бедра – все вместе это напоминало два больших белых куска сала на лиловой парчовой скатерти. С гребня холма свесился Барни.

– Ты что же творишь, олух? – Тедди встал на ноги и отряхнул траву с новеньких клетчатых брюк.

– Играю в гольф. – Барни поднял вверх айрон номер один.

– Угу, а мячи сыплются на мою крышу.

– Хороший удар. Ты заслужил чашку чаю. – Тилли пожала Барни руку и увела наверх.

Тедди поморгал вслед брату – тощему, прыщавому калеке, ковылявшему под руку с самой красивой женщиной на свете. Вздохнув, он помог мисс Димм подняться.

– Идемте, я выведу вас на тропинку.

– О, благодарю. А… вы кто?

На следующее утро Фейт стояла на кухне Тилли, держа в руках «Женский иллюстрированный журнал», а сама Тилли, опустившись на колени, с помощью булавок определяла длину будущего платья. Заголовок на обложке журнала гласил: «Вычурность Диора отбрасывает женщин на десять лет назад – Баленсиага против! Стр. 10».

– Ба-лен-си-а-га, – по слогам прочла Фейт и принялась изучать статьи о моде.

Тексты изобиловали непонятными терминами и труднопроизносимыми именами: туника, искусственная шерсть, воротник «хомутиком», шемизетка, сирсакер, деним, Америка, Анна Кляйн, Джеймс Галанос, Шанель, Скиапарелли, Молинье… Фейт сверху вниз посмотрела на Тилли:

– Рут говорит, ты получаешь много посылок из города, а еще открытки на французском из Парижа от какой-то Мадлен, да?

Тилли поднялась и поправила лиф так, что он сел чуть выше, уменьшив глубину декольте. Фейт одернула его обратно.

Молли откашлялась и, копируя интонации Элсбет Бомонт, произнесла:

– Эта лгунья утверждает, что работала на мадам Вионне – саму Мадлен Вионне[19], знаменитого парижского модельера! – Она осуждающе посмотрела на Тилли. – Старушка, наверное, уж давно умерла.

– Да, она немолода, – промолвила Тилли, зажав зубами булавки.

– Это она научила тебя шить? – полюбопытствовала Фейт.

Молли продолжила тем же противным тоном:

– Мадам Вионне якобы рекомендовала нашу гениальную портниху Баленсиаге из-за ее удивительного таланта кроить по косой. – Молли издала непристойный звук, имитирующий выпускание газов из кишечника. – Лично я об этих персонах не слышала.

– Уна, кузина Элсбет, сказала, что свадебное платье Гертруды сшито по последней парижской моде, – проговорила Фейт и мечтательно закатила глаза. – Я тоже когда-нибудь поеду в Париж.

– С кем? – язвительно поинтересовалась Молли.

– Если хочешь, подожди немного, пока я подрублю подол, – предложила Тилли.

Фейт опасливо покосилась на Молли.

– Молли может посидеть на веранде, – настаивала Тилли. – Чашечку чаю?

Фейт кивнула. Сидя в одной комбинации и чулках, она листала каталоги Тилли, сосредоточенно изучая картинки. Когда Тилли вручила ей платье с идеально подшитым подолом, Фейт отложила журналы в сторону.

– Не стоило мне возиться с этим старьем, – равнодушно бросила она, – надо было просто выкинуть на свалку. В конце концов я увижу его на одной из девиц Максуини.

Следующей явилась Мюриэль.

– Сшей мне что-нибудь по фигуре, чтобы хорошо сидело. На каждый день, но красивое – как то платье, в котором я была на свадьбе Герти.

– С удовольствием, – сказала Тилли.

На следующее утро, когда Рут вернулась на почту со станции, они с Нэнси вывалили содержимое почтовых сумок на пол и нашли толстый коричневый конверт, адресованный мисс Пикетт. Нэнси немедленно вскрыла его и стала листать свежий номер журнала, пока не отыскала нужное: цветные фотографии с нью-йоркского показа мод, где продемонстрировали новые идеи итальянцы Эмилио Пуччи и Роберто Капуччи. Нэнси и Рут, охая и ахая, разглядывали модные наряды и худощавых скуластых манекенщиц с густо подведенными глазами.

– Вот это да! – сказала Нэнси и отправилась в дом на холме.

Стук в заднюю дверь разбудил Тилли. Полусонная, с всклокоченными волосами и полным мочевым пузырем, она завернулась в шелковый саронг и открыла. Голые плечи Тилли смутили Нэнси, поэтому она просто протянула январский номер «Вог» и ткнула пальцем в фотографию модели в элегантном брючном костюме яркой, вихрящейся расцветки.

– Видишь? Сделай мне такой же.

Тилли озадаченно посмотрела на нее. Нэнси продолжила:

– Материю можешь заказать у знакомых в Мельбурне. Только никому не показывай фасон, не хочу, чтобы за мной повторяли.

– О, брючный костюм…

– Тебе посылка и открытка из Флоренции.

Вручив Тилли то и другое, Нэнси ушла.

Вечером Тедди сидел на веранде, курил, потягивал пиво и наблюдал, как Барни полет грядки Тилли и бросает сорняки в садовую тачку. Когда тачка наполнилась, Тедди выгрузил траву на свою телегу. Грэхем обернулся посмотреть, что происходит сзади. Тедди с тачкой ушел. Конь вздохнул, переступил копытами и опять опустил голову. Молли осторожно выехала на веранду, украдкой вытащила из-под коврика на коленях пустой стакан. Тедди вылил в него остатки пива и шагнул к двери-ширме. Тилли стояла у окна, вручную выполняя какую-то тонкую швейную работу.

– Я тут решил прогуляться к реке, забросить удочку… Вечером на берегу очень хорошо, мы могли бы… – начал Тедди.

– Я занята, – ответила Тилли и улыбнулась ему такой широкой и искренней улыбкой, что у нее засветились глаза.

– Славно, – сказал Тедди.

15

Нэнси прикрепляла к помелу новую метлу, Мюриэль вытирала витрину универсама мятой газетой, смоченной в скипидаре. Бьюла Харриден вынырнула из-за угла и встала между двумя женщинами.

– Новые наряды? – осведомилась она.

Нэнси и Мюриэль с довольным видом кивнули.

– Тебе тоже нужно что-нибудь заказать у Тилли, она настоящая волшебница, – сказала Мюриэль.

– Видно, так и есть, – заметила Бьюла, – если она сумела убедить вас, что ее тряпки вам к лицу.

Как раз в этот момент в город въехал «триумф-глория» Уильяма Бомонта. Женщины вытянули шеи. Пассажирское сиденье спереди занимал какой-то незнакомец, а Гертруда, Элсбет и Мона теснились сзади, все трое – в новых шляпках. К бамперу автомобиля ремнями были пристегнуты три свежекупленных чемодана внушительных размеров, а в прицепе – тоже новом – тряслись несколько больших деревянных ящиков. Старое авто повернуло на главную улицу. Эван Петтимен отставил в сторону свой утренний кофе и подошел поближе к окну – проследить за победным возвращением семейства Бомонт. В школе мисс Димм даже надела очки, чтобы разглядеть, что за огромная штука проплывает по дороге. Перл Бандл, которая вытряхивала на балконе бара циновки, так и застыла на месте.

В воздухе повеяло ожиданием. Элегантные платья на свадьбе Гертруды, чемоданы, набитые покупками с Коллинз-стрит[20], – все это скоро привело к тому, что дангатарские дамы пожелали обзавестись сногсшибательными нарядами. Даже длину юбки теперь следовало сверять с последней европейской модой!

В субботу утром Элсбет Бомонт и ее сноха прибыли в универсальный магазин Праттов в новеньких, с иголочки, платьях, шляпках и перчатках в тон. Ровно в девять ноль-ноль они стояли между убогими полками. Подолы пышных диоровских юбок из многометровой шелковой тафты терлись о жестяные коробочки с ваксой и обувным кремом, заставляли звякать развешанные на гвоздях подковы.

– Ну и ну! – всплеснула руками Мюриэль.

– Здравствуй, Мюриэль, – процедила Элсбет.

– Здравствуй, мама, – сказала Гертруда и перегнулась через прилавок, подставляя матери щеку для поцелуя.

– Хорошо съездили? – бесстрастно спросила Мюриэль.

– О, просто ве-ли-ко-леп-но! – отчеканила Гертруда.

– Чудее-есно, – кивнула Элсбет.

Мюриэль вышла из-за прилавка. Ее туфли были не чищены, волосы не причесаны как следует, однако и она надела обновку: длинную серовато-синюю тунику из тонкого льна с необычной вставкой у выреза и прямую юбку длиной до икры. Сзади юбка и туника соединялись ремешком на кольцах. Хорошо пошитый ансамбль выглядел роскошным, практичным и шел Мюриэль. Гертруду и Элсбет это одновременно удивило и покоробило.

– Где отец? – спросила Гертруда.

– «Отец» все там же, Герти, на заднем дворе. И по-прежнему отзывается на «Эй, пап!» – фыркнула Мюриэль.

– Не могла бы ты передать ему, что я вернулась и нам надо поговорить?

Мюриэль скрестила на груди руки и посмотрела в лицо дочери.

– Редж, – негромко позвала она. Реджинальд захлопнул рот. – Редж, будь добр, сходи за Элвином.

Мясник поставил поднос с требухой на мраморный прилавок и вышел.

Новая Гертруда продолжила:

– У нас с Элсбет большие планы на следующий год. Предстоит сделать много увлекательного. В Дангатаре у всех дух захватит. Будет интересно, правда, Элсбет?

Элсбет Бомонт зажмурилась и подняла плечи, изображая восторг.

– Чрезвычайно интересно, – подтвердила она.

– Прошу прощения, мадамы, – сказал возвратившийся Реджинальд, – ваш «отец» спешит к вам и вот-вот прибудет. – Он слегка шаркнул ногой.

– Большое спасибо, – снисходительно поблагодарила Элсбет.

Редж вновь занялся требухой и тушами.

– Ну, здравствуйте-здравствуйте-здравствуйте, – загудел Элвин самым дружелюбным тоном бакалейщика.

Он приблизился к дочери (которую так удачно сбагрил) с широко распростертыми объятиями, схватил ее за талию и закружил, так что нижние юбки от Диора взметнулись в воздух, подняв с пола облако пыли. Мистер Пратт неуклюже поставил Гертруду на доски, обнял и закашлялся. Дочка оказалась заметно тяжелее, чем он ожидал.

– Девочка моя, – просиял он и взял ее пухлые щеки в свои ладони, перепачканные мукой.

Гертруда поморщилась и обменялась недовольным взглядом с Элсбет, потом поправила шляпку.

– Да-да, я заметил, – сказал Элвин. – Новая шляпка! – Он понимающе кивнул Мюриэль, которая закатила глаза.

– Папа, мы с Элсбет хотим, чтобы ты выставил этот проспект в витрину, на видное место, и развесил еще несколько экземпляров по магазину. Мы заказали несколько копий на мимеографе, и будут еще напоминания в местной газете…

– Мы организовали общественный клуб, – объявила Элсбет. – Я исполняю функции секретаря, Труди – президент клуба, Мона будет нашей машинисткой. Мы подумали, что Мюриэль могла бы стать нашим казначеем и…

– Труди?

– Да, мама, отныне меня зовут Труди. Первое заседание клуба назначено на понедельник. Оно состоится у нас дома, в усадьбе «На семи ветрах». Все мероприятия уже расписаны по датам, и мы намерены собрать горожан, чтобы распределить обязанности – назначить ответственных за сбор средств, чаепитие, крокет, танцы…

– Не танцы, а бал, – поправила Элсбет. – Речь о благотворительном бале.

– Да, это будет бал, самый грандиозный из всех, что проводились в городе.

– Кроме того, мы устроим айстедвод[21] с обязательной секцией ораторского искусства, – с нажимом произнесла Элсбет.

– Итак, – торжественно произнесла Гертруда и кивнула свекрови. Элсбет вручила размноженные копии Элвину – аккуратную пачку объявлений, на которых жирным шрифтом было напечатано: «ТРУДИ И ЭЛСБЕТ БОМОНТ приглашают ПРОГРЕССИВНО НАСТРОЕННЫХ ДАМ ДАНГАТАРЫ НА ВСТРЕЧУ». Далее следовал еще целый абзац текста, напечатанный красивым курсивом.

Элвин засунул большие пальцы рук под завязки фартука. Повисла пауза.

– Дангатары? – недоверчиво переспросил он.

– А где Мона? – осведомилась Мюриэль.

– Осваивает выездку, – ответила Гертруда. – В усадьбу наняли нового работника.

– Мона же до смерти боится лошадей! – воскликнула Мюриэль.

– Именно. В этом все и дело. – Зацокав языком, Труди покачала головой.

– У вас новый работник? – удивился Элвин.

– Его зовут Лесли Манкан. Настоящий джентльмен, – сообщила Элсбет и надменно засопела, глядя на Элвина.

Улыбка на лице мистера Пратта казалась приклеенной.

– Вон оно как…

Он оглядел женщин с головы до ног, начиная от колыхающихся перьев на чудных головных уборах и заканчивая стильными узконосыми туфлями.

– Славно провели время в Мельбурне, да?

Гертруда заговорщицки улыбнулась Элсбет, та в поддержку пожала локоть снохи.

– Полагаю, после сбора урожая Уильям зайдет ко мне с чеком, – любезно проговорил Элвин, – поскольку, как вы понимаете, дамы, задолженность Бомонтов не погашена. Надеюсь, вы принесли с собой все квитанции, выписанные в поездке? Идемте в мой кабинет, вместе просмотрим бумаги, прежде чем я подошью их в общую книгу расходов.

Лица обеих миссис Бомонт вытянулись.

– Папочка, я думала… – начала Гертруда.

– Я лишь сказал, что ты сама можешь купить себе скромное приданое, – уточнил Элвин, потом перевел взгляд на Элсбет и втянул ноздрями воздух.

Элсбет сунула проспекты Мюриэль и злобно посмотрела на молодую сноху.

Септимус Кресант и Хэмиш О’Брайен разговаривали за столиком в углу бара. Перл за стойкой красила ногти, а Фред, Бобби Пикетт и Скотти Пуллит сидели за карточным столом, дымя сигаретами, потягивая пиво и нетерпеливо ерзая. В конце концов Фред посмотрел на пустой стул Тедди и заявил:

– Ладно, пора начинать.

Реджинальд сдал карты, каждый играющий выложил на стол по монете в два шиллинга.

Зазвонил телефон. Перл подошла к дальней стене и осторожно, чтобы не повредить лак на ногтях, сняла трубку. Бобби помахал Перл веером из карт и одними губами произнес:

– Скажи ей, я только что ушел.

– Добрый день.

Игроки в покер уставились на Перл.

– Дорогая, спасибо за приглашение, но в воскресенье я целый день занята. Всего хорошего. – Перл повесила трубку. – Бедняжка Мона Одноклеточная звонила по поручению Дангатарского общественного клуба, приглашала к себе в «Пердячие ветра» обсудить благотворительный вечер с игрой в крокет, чаепитием и «ознакомительно-информационными мероприятиями».

– Намечается что-то интересное, – высказался Фред.

Перл закатила глаза и медленно покачала головой.

– Жду не дождусь, – саркастично произнесла она.

Мужчины вернулись к игре в покер, Хэмиш и Септимус возобновили беседу.

– Конечно, все пошло вкривь и вкось после того, как человек начал выращивать злаки: появилась нужда защищать посевы, собираться вместе и строить стены, чтобы обороняться от голодных дикарей неолита.

– Не-ет, – возразил Септимус. – Колесо – вот что сгубило род людской.

– Эй, как же без него? Колесо – это транспорт.

– А потом грянула промышленная революция, механизация – и все, крышка.

– Не считая паровых машин. Паровая тяга – безвредное изобретение. Паровоз, который летит на полной скорости, – это, я тебе скажу, впечатляет.

– Дизель безопаснее. – Септимус глотнул пива.

Раздающий прекратил тасовать карты, игроки, как один, обратили взоры на спорщиков-завсегдатаев бара.

Хэмиш исподлобья посмотрел на оппонента.

– А Земля круглая!

Он неторопливо вылил оставшиеся полкружки «Гиннесса» в каску Септимуса, стоявшую на полу. Септимус в ответ облил голову противника содержимым своей кружки. Пиво потекло по длинным, свисающим, как у моржа, усам Хэмиша. Он вскочил, сжав кулаки, принял классическую стойку «Несравненного» Джека Демпси[22] и заплясал, выбрасывая руки, точно паровозные поршни. Перл затрясла кистями, стараясь побыстрее просушить лак на ногтях. Фред вздохнул.

– Выходи, выходи на улицу, Септимус, покажи, чего ты стоишь… – подначивал Хэмиш, нанося удары в воздух.

Септимус наклонился за каской, а когда разогнулся и поднес ее к голове, послышался негромкий, но отчетливый шлепок, как будто на стол плюхнулось сырое яйцо. Третий удар Хэмиша достиг цели: Септимус схватился за разбитый нос.

– Хэмиш, – проговорил Фред, – тебе пора убираться отсюда.

Хэмиш напялил форменную фуражку с кокардой начальника станции. Бодро помахав с порога, попрощался:

– До завтра!

Перл протянула пострадавшему носовой платок. Септимус шагнул к двери.

– Ну и городишко, – пробурчал он. – Кому-то можно ухлестывать за чужой женой, и ничего, а стоит сказать правду, и тут же схлопочешь по физиономии.

– Ты прав, – сказал Фред, – поэтому на твоем месте я бы заткнулся, иначе в следующий раз ты уйдешь с переломанным носом.

Септимус покинул бар.

Перл поинтересовалась, намерен ли Редж и в этом году бесплатно снабжать футбольный клуб мясом.

– Угу, – ответил за него Скотти. – Заодно будет следить за хронометражем.

Организаторы Дангатарского общественного клуба также обратились с приглашениями к Рут, мисс Димм, Нэнси и Лоис Пикетт, Бьюле Харриден, Ирме Олменак и Мэриголд Петтимен. Фейт не оказалось дома – она репетировала с Реджинальдом. Мона пригласила упомянутых дам в усадьбу «На семи ветрах» на собрание в честь открытия клуба и любезно попросила принести с собой угощение. Только что завербованные члены Дангатарского общественного клуба немедленно принялись звонить на телефонную станцию и просить Рут соединить их с Тилли Даннедж.

– Сейчас с ней разговаривает Элсбет, – ответила Рут, – потом звоню я, а уж после меня на очереди все вы.

Поднявшись на холм, Рут забарабанила в заднюю дверь.

– Есть кто дома? – крикнула она.

– Сама знаешь, мы редко ходим по гостям, – ехидно отозвалась Молли.

Вслед за Рут явились остальные, и всем пришлось ожидать на кухне вместе с Чокнутой Молли, которая сидела, скрючившись в своем пестро украшенном кресле-каталке, и тыкала клюкой в горящее полено в камине. Молли сморкалась в руку и стряхивала зеленые сопли в камин, глядя, как они с шипением пузырятся и исчезают среди горящих углей.

Тилли с профессиональной любезностью беседовала с каждой клиенткой в столовой, где внимательно выслушивала, чего именно та желает и каким видит свой будущий наряд. Она обратила внимание, что все члены недавно образованного общественного клуба буквально за одну ночь приобрели новый акцент и теперь щеголяют произношением, принятым при дворе английской королевы, только в дангатарском варианте. Пожелания были одинаково простыми: «Хочу выглядеть лучше всех, особенно лучше Элсбет».

Лесли Манкан скромно сидел на кухне усадьбы «На семи ветрах», скрестив ноги, и разглядывал спину Моны, которая мыла в раковине посуду.

Лесли работал в прачечной в том самом отеле, где Бомонты остановились во время медового месяца.

Как-то днем он встретил в фойе Уильяма, читавшего газету.

– Девчонки отправились по магазинам тратить ваши денежки? – пошутил он.

– Да, – ответил удивленный Уильям.

– Вам здесь нравится?

– Да. А вам?

Лесли поправил манжеты на рукавах.

– Милый отель, – сказал он. – Вы из сельской местности, верно?

– Да, – улыбнулся Уильям.

Лесли окинул фойе цепким взглядом, потом уселся на кушетку рядом с Уильямом.

– Я много занимался верховой ездой и сейчас как раз подыскиваю работу. Вы случайно не знаете кого-нибудь, кому требуется хороший инструктор?

– Э-э-э… – замялся Уильям.

Лесли покосился на стойку регистрации.

– Конюх? Или, может, помощник конюха? Я могу начать хоть сегодня.

Как раз в эту минуту Элсбет, Труди и Мона, весело болтая, вошли в дверь, принеся с собой ароматы парфюмерного отдела универмага «Майерс». Лесли услужливо подскочил к ним, чтобы поднести покупки.

– Этот молодой человек тоже проживает в нашем отеле, – представил его Уильям. – Мистер?..

– Манкан, Лесли Манкан. Счастлив познакомиться.

– Мистер Манкан занимается лошадями, – продолжил Уильям.

– Вот как? – встрепенулась Гертруда.

– Мона, – Лесли указательным пальцем стряхнул пепел с сигареты, – если я могу поставить ногу в стремя, то и вы сможете. Это, так сказать, азы, моя дорогая.

Мона боялась лошадей, но хотела понравиться Лесли.

– Я попробую, – сказала она, без конца вытирая полотенцем чистую сухую тарелку. Моне срочно требовался компаньон и товарищ. Ее мать и Труди с недавних пор стали лучшими подругами, и теперь она нередко оказывалась в большом доме одна. Тогда она садилась у эркерного окна и смотрела на конюшни, где работал Лесли. Он обосновался на чердаке, но в последние дни стал захаживать на кухню, если видел Мону у окна.

– Отлично, – обрадовался Лесли, – именно этого и желает ваша матушка. Мы же не будем подводить начальство, верно?

Элсбет и Труди в компании Уильяма отдыхали в библиотеке, которая до того считалась гостевой комнатой. Это было помещение без окон, расположенное в центре плохо спроектированного дома, и прежде там хранили всякую рухлядь.

Уильям начал курить трубку. Он нашел, что вытаскивать трубку изо рта и размахивать ею во время разговора – очень полезный жест, который придает изреченной мысли значимость. Большинство его идей принадлежали Труди, однако она не возражала против их присвоения Уильямом, ведь при этом она всегда могла сказать: «Дорогой, ты же сам утверждал, что кожаный пиджак практичнее».

В новеньком проигрывателе негромко играла приятная мелодия: крутилась пластинка с мюзиклом «Юг Тихого океана». Внезапно Труди вскочила, зажала рот рукой и вылетела из комнаты. Уильям и Элсбет удивленно переглянулись.

Мона выбежала в коридор с криком:

– Мама, Уильям, скорее сюда!

– Ее стошнило прямо на тарелки! – простонал Лесли. Он закатил глаза и картинно закинул на лоб руку.

Уильям приблизился к жене.

– Что с тобой, Труди?

Элсбет тихо ахнула и прислонилась к холодильнику, чтобы не потерять равновесие.

– Я поставлю чайник, – сказала Мона.

– Милочка, давно ли ты плохо себя чувствуешь? – неожиданно серьезно спросила Элсбет.

– Нет, просто в последнее время устаю сильнее обычного, – отозвалась Гертруда.

Элсбет многозначительно посмотрела на Уильяма, и они оба устремили на Труди взор, полный любви и умиления. Мать и сын обняли ее, а Лесли, глядя в потолок, пробормотал:

– Боже, да она беременна!

Мона прижала чайник к груди.

– Теперь вы отберете мою комнату под детскую, – обиженно проговорила она.

Элсбет шагнула к дочери и влепила ей пощечину.

– Эгоистичная дрянь! – злобно прошипела она.

16

Однажды вечером Бьюла Харриден вышла на прогулку и увидела, как Элвин Пратт с фонариком заглядывает в багажник авто коммивояжера, перебирая дешевые ткани. На следующее утро материя появилась на прилавке Мюриэль, причем цены были явно завышены. В отделе тканей расширился ассортимент пуговиц, бисера и молний – Элвин говорил, что заказывает их в специализированных магазинах в самом Ричмонде, тогда как на самом деле закупал фурнитуру у оптовиков на Коллинз-стрит, а потом со стопроцентной накруткой успешно продавал дангатарским модницам. Женщины теперь шили домашние халаты из «импортной» парчи с пуговицами из слоновой кости или со стразами и расхаживали по своим одноэтажным сельским домикам в зауженных брючках из шифона и шелка пастельных тонов с широкими кушаками и трикотажных свитерах с высоким воротом, точно кинодивы.

На почту продолжали прибывать деревянные ящики, адресованные «Мисс Т. Даннедж, Дангатар, Австралия». Однажды вечером сержант Фаррат поднялся на холм и застал у ворот Рут, которая пыталась отбуксировать один такой ящик из фургона на веранду Тилли.

– Боже правый! – воскликнул сержант. – Там что, золото?

– Все необходимое, – ответила Тилли. – Материалы, выкройки, пайетки, журналы, перья…

– Перья? – Сержант Фаррат радостно хлопнул в ладоши.

– Перья, перья, – подтвердила Рут. – Каких там только нет.

Тилли холодно посмотрела на нее, вздернув бровь. Рут охнула и поспешно прикрыла рот ладонью. Все это не укрылось от сержанта Фаррата.

– И страусиные есть? – спросил он.

– Точно не знаю, сержант, – исправилась Рут. – Откуда мне знать? Я просто подумала, что там много чего должно быть, ведь только и разговоров, что о новых нарядах к первому собранию дамского клуба…

Все трое посмотрели на ящик. Пломбы были сорваны, там и сям белели раскуроченные отверстия, из которых явно вытащили старые гвозди и кое-как забили новые. Сорвана была и оригинальная клейкая лента, вместо которой налепили стандартную почтовую.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – сказала Рут. – Перл ждет не дождется новых туфель, а для Фейт прислали новые ноты.

С этими словами она села в фургон и укатила. Тилли и сержант Фаррат проводили ее взглядом.

– Как поживает твоя мать? – с улыбкой поинтересовался сержант.

– Получает хороший уход. – Тилли прищурилась и скрестила руки на груди.

Сержант Фаррат стащил с головы фуражку, сунул ее в нагрудный карман.

– Да, конечно, – потупился он.

– Удивительно, насколько заметные результаты дает полноценное питание, – продолжала Тилли. – Иногда Молли чувствует себя лучше, иногда хуже, но никогда не хандрит. Порой у нее даже бывают просветления.

Вдвоем они перенесли ящик на кухню.

– Я был уверен, что за ней приглядывает Мэй, – сказал сержант.

Молли притащилась на кухню в ночной рубашке и тапочках, волоча за собой кусок веревки. Встала, пристально посмотрела на сержанта.

– Что, у нее уже проблемы с законом? Ничуть не удивляюсь.

– Выпьешь чаю с кексами? – предложила матери Тилли.

Молли проигнорировала ее и наклонилась поближе к уху сержанта.

– Мой опоссум пропал, – громким шепотом сообщила она, – но я, кажется, знаю, что с ним случилось. – Молли глазами указала на кастрюлю, в которой что-то варилось на медленном огне.

– Вижу, – сурово кивнул сержант Фаррат.

Молли, шаркая, вышла.

Тилли передала сержанту чашку с чаем. Он постучал по ящику ребром ботинка, обошел вокруг.

– Тут понадобятся клещи.

Тилли вручила ему инструмент, он отставил чашку и опустился на колени перед ящиком. Вытащил гвозди, откинул крышку, выгреб охапку свертков, поднес к лицу и глубоко вдохнул:

– Можно, я сам их вскрою?

– Я собиралась…

Тилли не договорила, потому что сержант Фаррат трясущимися от нетерпения руками уже принялся надрывать оберточную бумагу. Он доставал ткани, гладил их, тер между пальцами, затем размещал на небольшом рабочем столике Тилли. Она в это время разбирала выкройки и листки с замерами и укладывала их на соответствующий отрез материи.

Сержант добрался до последнего свертка на дне ящика. Прижав его к груди, разорвал коричневую бумагу, и по его рукам заструился целый каскад – метры и метры блестящей шелковой органзы цвета фуксии.

– О-о-о, – застонал сержант и зарылся лицом в шуршащую пышную массу, потом вдруг опомнился, покраснел и спрятал лицо в ладонях, устыдившись собственного порыва.

– Роскошная ткань, правда? – сказала Тилли. – Это для меня.

Сержант Фаррат подошел к ней, взял ее руку в свою и заглянул в глаза.

– Не могла бы ты дать мне одно страусиное перо?

– Пожалуйста.

Он поцеловал руку Тилли, обмотал блестящий шелк вокруг плеч, точно огромный кружевной воротник, и грациозно подошел к зеркалу на воображаемых шпильках. Покрутившись так и эдак и насладившись своим отражением, сержант Фаррат посмотрел на Тилли и сказал:

– Я просто бог во всем, что касается пайеток и страз, и держу пари, что шью вручную так же проворно, как ты. А еще мне нет равных в подгонке платья по фигуре, втачке молний и отделке тесьмой.

– А как вы относитесь к рюшам и оборкам? – осведомилась Тилли.

– Ненавижу их.

– Я тоже.

Позади усадьбы «На семи ветрах» до самого горизонта простиралась стерня. Она тянулась аккуратной, ровной полосой, похожей на новую циновку из кокосового волокна. На поле Бомонтов скотина паслась по колено в сером, колючем жнивье, щетинившемся еще с прошлого года. Усадьба в окружении эвкалиптов напоминала оазис, красная крыша выделялась на фоне яркого неба. Припаркованные автомобили сверкали на солнце, перед зеленым островком виднелись небольшие полосатые палатки. В одном из загонов по кругу гарцевала лошадь, которую держала под уздцы маленькая фигурка в красном жакете: Лесли демонстрировал выездку. Люди стояли на подстриженном газоне паддока, спускавшегося до самой реки, берег которой был отгорожен серыми стволами затопленных эвкалиптов. Уильям рассказывал Бобби и Реджу о своих последних нововведениях:

– Мы наняли Эда Максуини, он построил новые конюшни и выгон для лошадей. Сейчас идет ремонт теннисного корта и обустройство новой ирригационной системы, которая будет обеспечивать полив сада, наполнять автопоилки для птицы и все в таком роде. Разумеется, я приглашаю всех опробовать нашу новую лужайку для игры в крокет. Ну а мама намерена объявить о новом проекте после присуждения наград за покупку пирожных… – Улыбка сползла с лица Уильяма, он осекся. – …Я также планирую выращивать различные культуры, как только обзаведусь сельскохозяйственными машинами… – Засунув руки в карманы, Уильям удалился.

– Вот зачем мы здесь, – фыркнул Скотти Пуллит, – платить за все это.

– Хороший газон, – заметил Бобби.

Футболисты посмотрели на лужайку для крокета и усмехнулись.

Мюриэль проковыляла вдоль палаток, собирая прибыль. Деньги она складывала в коричневый бумажный пакет. Хромая, подошла к Труди с парусиновым стульчиком под мышкой, разложила его, скинула пыльные белые сандалии и плюхнулась рядом с дочерью, расположившейся в шезлонге на веранде. Труди с беспокойством посмотрела на мать. Кончики светлых усиков Мюриэль были испачканы помадой, из-за чего жесткие волоски напоминали тоненькие спички с красной головкой. Мюриэль давно следовало бы покраситься и сделать перманент; загрубевшая кожа на ее ступнях высохла и потрескалась, превратив их в уродливые белые копыта.

– Сегодня мы принимаем новую родню из Турака[23], – сказала Гертруда.

– Ты про Уну, кузину Элсбет? – спросила Мюриэль.

– Ты даже не представилась!

– Если на то пошло, Герти, мы уже когда-то встречались.

– Труди, мама, зови меня Труди. Сколько раз говорить!

– И они живут не в Тураке, а почти рядом – в Праране[24].

Мюриэль резко встала, подхватила складной стул и швырнула бумажный пакет на колени Труди.

– Думаешь, я не знаю, где это? Я родилась и выросла в Южной Ярре!

Мюриэль заковыляла прочь, унося сандалии в руке и даже не одернув юбку, застрявшую между ягодиц. Ее голова была опущена, взгляд устремлен под ноги.

– Родная дочь стала такой же, как те лицемеры, подальше от которых я сюда сбежала! – негодующе проговорила она.

Грэхем поднял длинную морду с пыльным бархатистым носом и оглянулся. Он уже схрумкал полгрядки моркови, примерно полтора десятка кочанов салата, несколько кустиков томатов – еще неспелых, – немного фасоли и пару огурцов. Выяснив, что к огурцам он равнодушен, Грэхем вернулся к морковке. Конь вытаскивал ее из земли за зеленые хвостики, стряхивал и засовывал в рот, мусоля мягкими, толстыми губами. Фейт, проходившая мимо на свидание с Реджинальдом, погрозила ему пальцем и улыбнулась: «Плохая лошадка!»

На дальнем краю усадьбы Хэмиш устанавливал предупредительные сигналы на миниатюрной железной дороге. Игрушечный паровозик, пыхтя и гудя, катался по кругу на крошечных стальных рельсах.

– Близко не подходите, – рычал Хэмиш глазеющей детворе. – Это очень тонкий механизм, отбалансированный и настроенный. Прислушайтесь к ритму… Чудо! – Конечно, продавалась модель и получше – класс Д, тип 460, двухцилиндровая, со спаренными колесами диаметром… – Я же сказал ничего не трогать! А ну, поставь водонапорную башню обратно!

Шестеро юных учеников Лесли въехали на середину паддока верхом на лошадях и шотландских пони.

– Леди и джентльмены, уважаемые родители… – Лесли улыбнулся жителям отдаленных усадьб. Одетые в бриджи, они приветственно кивнули в ответ. За спиной Лесли пони нестройно разошлись веером. – Основами выездки как конного спорта служат податливость лошади, контактность, умение двигаться без потери импульса, способность к естественным, легким и свободным движениям, уравновешенность. Ритм означает равномерность движения, а темп – это время, затрачиваемое на определенное количество шагов. Всадник должен чувствовать своего коня, слышать музыку его движения…

Сельская публика смеялась и на что-то указывала крышками от термосов. Лесли обернулся. Пони и верховые лошади сбились в углу арены и топтались там, кусаясь и взбрыкивая, а дети-наездники ревели и вопили в седлах.

Тедди убрал с крокетной лужайки воротца и объявил игру для зрителей. От первого скользящего удара мячик покатился к реке, но его подхватила Фейт, которая поднималась по склону, отряхивая волосы и одежду от травинок. Она сделала короткую мощную передачу Скотти Пуллиту и осталась там, где была, – на задней линии у реки. В шеренгу игроков перед домом встала Нэнси, за ней – Рут. Тедди собрал всех в центре лужайки и разбил на две команды. Бобби, Реджинальд и Барни разобрали барьеры на паддоке и установили шесты в огромные бочки: это считалось воротами. Подброшенная монетка определила расположение команд; игроки разошлись по местам. Барни вручили белую рубашку и велели махать ею, как только мяч пересечет линию ворот. Он гордо встал за воротами, подняв рубашку над головой. Тедди сделал пробный удар и, когда мяч подкатился к воротам, крикнул: «Барни, не спи!» Барни махнул рубашкой.

Реджинальд Блад объявил, что гол не засчитывается. Тедди слегка треснул брата по затылку, после чего Редж присудил команде Тедди штрафное очко. Разгорелся спор, эхо носило крики над рекой. От раскатов пронзительного хохота розовые какаду, устроившиеся на ночлег в ветвях эвкалиптов, испуганно поднимали хохолки. Элсбет Бомонт повела своих кузин мимо водопойных каналов для лошадей к дому.

– От толпы всегда столько шума, – поморщилась она.

Пока горожане играли в футбол, Труди Бомонт считала деньги.

Мона и Лесли уютно устроились на тюках с сеном в полумраке конюшни.

– Мне, наверное, опять придется надеть платье, в котором я была на свадьбе, – вздохнула Мона.

– Это какое?

– Ну, такое, цвета персика…

– А, с капюшоном… Почему бы тебе не заказать у вашей скандально известной Тилли что-нибудь новенькое? Берет она недорого.

– Мама говорит, я еще не выносила персиковое платье.

Оба, сунув в рот по соломинке, качали ногами в сапогах для верховой езды.

– А вы, маэстро, уже выбрали… – Мона замялась, – …с кем пойдете на сегодняшнюю вечеринку?

– Ну конечно! – взвизгнул Лесли. – В семь часов я забираю Лоис Пикетт и…

– Понятно…

Лесли закатил глаза. До Моны дошло, что ее друг и наставник пошутил. Оба завалились на сено, громко хохоча.

В тот вечер сияющая Мона переступила порог зала под руку с Лесли. На ней было простое синее платье из штапеля с пышной юбкой и бантовой складкой спереди – старенькое платье, ношенное не раз, однако сегодня она накинула на плечи красный палантин с цветочным рисунком и приколола за ухо красный цветок. Войдя, она смешалась с толпой женщин, по-прежнему предпочитавших современным фасонам платья с отрезной талией и юбки в складку, тафту, набивной ситец, сатин и длинные черные перчатки. Однако теперь, благодаря Тилли Даннедж, все это приобрело новый вид, европейский шик и почти авангардный уровень. Воздух в зале звенел от всеобщего возбуждения. Лесли наклонился к Моне и сказал:

– А теперь разверни плечи и иди, как я тебя учил.

Когда Труди и Элсбет вышли на сцену и заняли места у микрофона, по залу пролетел приглушенный шепот. Все вытянули шеи. Элсбет была одета в изысканное платье из переливчатой бордово-розовой тафты-шанжан. Высокий воротник, обнаженные плечи, глубокий вырез, элегантный лиф сложного и модного покроя с запа́хом – оригинальная идея Тилли.

Беременность прибавила Труди почти сорок килограммов. Лицо так опухло, что щеки напоминали раздутые яхтенные паруса. Из-за отеков ее телеса колыхались, как спасательные буйки на волнах, излишняя жидкость собиралась и в районе щиколоток. Чтобы отвлечь внимание от фигуры Труди, Тилли создала невероятно стильный фасон, строгий и совершенный. На Тилли было платье из темно-синей шелковой тафты с лифом без бретелей на косточках, кулиской, драпирующей выпуклый живот, и свободными незаглаженными складками.

Мона подошла поближе к сцене, Лесли последовал за ней. Склонившись над ее ухом, он одними губами произнес:

– На юге снежок пошел.

Мона оглянулась на дверь.

– Мне не холодно.

– Я говорю, у тебя комбинация видна. – Лесли бровями указал на подол платья Моны, а потом мотнул подбородком в сторону выхода.

Они тихонько пробрались через толпу и вышли в темноту. Пока Мона возилась с лямками комбинации и булавкой, которую всегда носила приколотой к трусам, Лесли стоял рядом с палантином в руках.

– Скорее, – поторопил он Мону. – Сейчас начнется приветственная речь.

Мона сняла платье и сунула его Лесли.

– Подержи, – сказала она.

– Леди и джентльмены, – с глубоким волнением в голосе начала Элсбет, – добро пожаловать на презентацию первого в истории Дангатара Общественного клуба. – Она сделала паузу на аплодисменты публики. – Сегодня мы представим вам членов организационного комитета и обсудим планы по сбору средств в пользу Дангатарского общественного клуба! Наше мероприятие по сбору средств, чаепитие и крокетный матч послужили весьма энергичным началом и привлекли внимание большого количества людей! – Элсбет озарила сцену широкой улыбкой, но на этот раз аплодисментов не дождалась. – Разумеется, мы не смогли бы собрать достаточно средств для организации большого благотворительного бала без помощи наших дам, вошедших в оргкомитет клуба. Поэтому без долгих разговоров я с огромным удовольствием представлю их вам. В первую очередь это наш секретарь и казначей, миссис Элвин Пратт. – Зрители захлопали, Мюриэль поднялась на сцену и поклонилась. – Особую благодарность мы выражаем нашей неутомимой машинистке и помощнице мисс Моне Бомонт.

Моны, однако, нигде не было. В зале зашептались, закрутили головами. Нэнси, которая стояла позади всех, прислонившись к косяку, махнула рукой Труди и высунула голову за дверь.

– Эй, Мона! – крикнула она.

– Что?

– Тебя объявляют.

Нэнси вернулась в зал и громко сказала:

– Она сейчас подойдет.

Элсбет и Труди одарили терпеливо ожидающую публику улыбками.

Мона и Лесли, спотыкаясь, вошли в зал. Публика опять захлопала. Мона поднялась на сцену и встала между матерью и невесткой. Аплодисменты стихли, кто-то хихикнул. Толпа негромко загудела; раздалось шарканье ног. Дамы прикрывали рты руками, мужчины смотрели в потолок. Только тогда Лесли заметил, что Мона надела платье наизнанку.

Тилли стояла на кухне посреди груды пестрых обрезков. Целых две недели она без устали прикидывала фасоны, кроила, наметывала, а впереди еще предстоял бал. Тедди явился в новеньких голубых джинсах, белоснежной тенниске и кожаном пиджаке с кучей молний и заклепок. Его волосы, обильно смазанные бриллиантином, блестели; он держался в особой, небрежной манере, напустив на себя чуть надменный вид. Все это ему шло. Тилли посмотрела на него и улыбнулась.

– Собрался на первое мероприятие Общественного клуба в джинсе и коже?

– А ты в чем идешь?

– Я не иду.

– Пожалуйста, пойдем. – Он шагнул к Тилли.

– Мне нечего надеть.

– Ты даже в лохмотьях будешь выглядеть красивее всех.

– И этим сама себе наврежу, – улыбнулась Тилли.

– Тогда давай просто сядем в уголке и будем смотреть, как твои роскошные платья кружатся по залу, напяленные на мисс Димм, Лоис и Мюриэль. – Тедди умолк. – Ладно, я понял. – Он плюхнулся в кресло у камина и положил ноги на ящик с дровами.

Молли посмотрела на него, вздернула верхнюю губу и цыкнула языком, послав в камин смачный плевок.

– Думаешь, ты красавчик?

– Можем съездить в Уинерп посмотреть какой-нибудь фильм либо весь вечер просидим тут, с Молли, – заметил Тедди.

– А что сегодня крутят? – оживилась Тилли.

– «Бульвар Сансет»[25] с Глорией Свенсон[26].

– Езжайте в киношку и как следует повеселитесь, – проскрипела Молли. – Обо мне не беспокойтесь, я уж тут как-нибудь… одна. Опять одна.

Молли настояла на том, чтобы в свою первую в жизни поездку на автомобиле она сидела впереди, рядом с водителем.

– Если мне суждено умереть, то я хочу видеть дерево, о которое меня расплющит, – заявила она.

В кинотеатре Молли потребовала взять места в первом ряду, прямо под экраном. Усевшись между Тилли и Тедди, она смеялась и улюлюкала, радуясь приключениям Тома и Джерри, а во время фильма постоянно отпускала громкие разоблачительные комментарии.

– Это не настоящая машина, а так, муляж… Не слишком-то убедителен, верно? Ага, она только что его поцеловала, а помада ничуть не размазалась, и глаза у нее мокрые, как подмышки. Эй, а ну, пропустите меня поскорее, мне надо в сортир!

Дома Молли категорически отказалась укладываться в постель.

– Не хочу спать, – помотала она головой и посмотрела на небо, подавляя зевок.

Тедди взял на кухне стакан, налил в него самогона из своей фляжки и передал Молли. Выпив, она протянула стакан за следующей порцией. Тедди вопросительно посмотрел на Тилли. Та сделала вид, что смотрит на освещенные окна Военного мемориала, откуда доносились отзвуки музыки. Тедди плеснул старухе еще арбузного самогона. Вскоре они перенесли Молли в кровать.

Они вновь сидели под звездами. Свет в окнах зала погас, гости бала начали расходиться.

Тедди повернул голову и посмотрел на Тилли:

– Куда ты переехала отсюда?

– В Мельбурн. Поступила в школу.

– А потом?

Тилли не ответила. На лице Тедди отразилось нетерпение:

– Ну же, это ведь я. Я – не они.

– Просто… я никогда никому об этом не рассказывала.

Он ободряюще посмотрел ей в глаза. Наконец Тилли заговорила:

– Я получила место на фабрике. Должна была работать там до скончания века, чтобы расплатиться с моим «благодетелем», но… Хоть это была и швейная фабрика, там было ужасно.

– Ты знаешь, кто этот «благодетель»?

– Всегда знала.

– И?..

– Я сбежала. В Лондон, потом в Мадрид. Мадрид, Милан, Париж. – Тилли отвернулась в сторону.

– Ну а дальше? Было что-то еще, так?

Тилли поднялась.

– Пойду-ка я лучше в дом.

– Ладно, ладно.

Тедди удержал ее за лодыжку. Тилли не вырывалась, поэтому он тоже встал и положил руку ей на плечи. На короткое мгновение она склонила голову ему на грудь.

17

В конце концов Мона утерла слезы, потому что Лесли начал смеяться. К этому времени Труди и Элсбет придумали выход из положения.

– Ты должен на ней жениться, – заявила Элсбет. – Таким образом конфуз будет улажен.

От неожиданности Лесли сел.

– Но я не хочу связывать…

– Либо уезжай из города, – поставила точку Труди.

Лесли заказал у Тилли новый костюм для верховой езды – жокейскую куртку в сочетании двух цветов, небесно-голубого и алого, и белоснежные облегающие бриджи. Из Аделаиды он выписал сапоги фирмы «Р. М. Уильямс» с «кубинским» каблуком. Мона надела платье персикового оттенка, в котором была подружкой невесты, и приколола над ухом белый цветок. Скромная, короткая церемония бракосочетания прошла на лужайке перед усадьбой «На семи ветрах», провел ее сержант Фаррат.

Уильям отвез мистера и миссис Лесли Манкан на вокзал. Когда поезд тронулся, они помахали ему из вагона. Уильям стоял на платформе с трубкой в зубах в компании Хэмиша и Бьюлы. Дангатарский общественный комитет предоставил два железнодорожных билета в качестве свадебного подарка молодоженам, и им предстояло провести ночь в номере люкс уинерпского Гранд-отеля, окна которого выходили на реку.

Когда новоиспеченные супруги вернулись на стойку регистрации, хозяин отеля весьма удивился: он проводил их в номер всего пять минут назад.

– Мы едем осмотреть город, – сообщил Лесли. – Вернемся за ключом примерно в половине шестого и спустимся к ужину в шесть.

– Как изволите, – подмигнул хозяин.

После ужина новобрачные поднялись наверх. У двери люкса – просторного углового номера с арочным окном, расположенного рядом с туалетной комнатой, Лесли повернулся к молодой жене и сказал:

– У меня есть для тебя сюрприз.

– У меня тоже.

Тилли сшила в приданое Моне две вещицы, одна из которых представляла собой довольно смелый пеньюар – фасон Тилли придумала сама.

Лесли распахнул дверь в номер. На подставке для комнатных цветов возле кровати стояло эмалированное ведерко со льдом и бутылкой шампанского и два пивных стакана средней величины. Между стаканами была прислонена открытка с тисненым рисунком: золотые свадебные колокола, развевающиеся ленты и надпись «С днем свадьбы!» На внутренней стороне открытки жена хозяина отеля вывела: «Поздравляем и желаем удачи!» Далее шли крестики, обозначавшие поцелуи.

– О, маэстро, – выдохнула Мона. – Я сейчас вернусь.

Схватив свой кофр, она скрылась за соседней дверью. Лесли метнулся в мужской туалет. Бледный, как полотно, с потными ладонями, он вернулся в люкс. Мона, трепеща, полулежала на покрывале из шенильной пряжи в своем новеньком пеньюаре.

На несколько секунд Лесли онемел от восхищения.

– Божемой, божемой, божемой!

Он взял ее за руки и поднял с кровати, дважды обошел вокруг, а потом зарылся в тонкую материю и растроганно произнес:

– Мона, это просто С УМА СОЙТИ!

Лесли откупорил вино, наполнил стаканы. Переплетя руки, муж и жена сделали по глотку. Мона порозовела.

– Пожалуй, мне не следует много пить… милый.

– Чепуха! – Лесли чмокнул ее в щеку. – Будешь делать так, как положено, строптивая женушка, а не то я заставлю тебя отлупить меня стеком.

Они зашлись от смеха и чокнулись стаканами.

После того как первая бутылка опустела наполовину, Лесли достал из чемодана вторую и воткнул ее в ведерко со льдом. На середине второй бутылки Мона отключилась. Лесли в одиночку допил шампанское, обернул шею и плечи полами пеньюара, сунул в рот большой палец и уснул, уткнувшись носом в мягкий шелк, от которого слабо веяло ароматом ландышей.

Мона проснулась с больной головой. Первое, что она увидела в окне, был ее муж – умытый, одетый, причесанный и готовый к отъезду домой. Мона ощутила страшную тяжесть в груди – сердце просто распирало от боли. Подбородок у нее задрожал, в горле встал комок размером с айву. Мона с трудом сглотнула. Хоть бы обнял разочек!..

– Идем, женушка, – улыбнулся Лес, – внизу нас ждет бодрящий горячий чай.

В усадьбе «На семи ветрах» Труди показала Моне ее прежнюю комнату – теперь там устроили детскую, – а потом мать протянула ей чек.

– Мама… – Лицо Моны просветлело.

– Это не подарок, это твое наследство. Мне за него пришлось повоевать. Как видишь, чек выписан в оплату недвижимого имущества Элвина Пратта, ну а дом как раз пустует… – Элсбет развернулась и, проходя мимо дверей конюшни, бросила: – Теперь пускай Лесли заботится о тебе!

В тот же день мистер и миссис Лесли Манкан переехали в развалюху, стоявшую между опрятным домиком четы Петтимен и просторным жилищем Элвина и Мюриэль Пратт.

Фейт вырезала буквы из журнала и аккуратно, с большим усердием приклеила их на розовый картон: из букв сложились слова. Потом она пририсовала воздушные шары и ленточки, намазала их клейстером и напылила позолоту. Рядом со словами «королева бала» она приклеила колокольчик[27], вырезанный из рождественской открытки.

ВСЕ! ВСЕ! ВСЕ!

Приходите на бал в честь начала нового футбольного сезона!

Бал Дангатарского общественного клуба!

Новая музыка обновленной группы «Верные друзья О’Брайен».

И ВЫБОР КОРОЛЕВЫ БАЛА!

По вопросам заказа столиков обращаться к Бобби или Фейт.

Проходя мимо станции в универсам Праттов, Фейт заметила кое-что необычное. Хэмиш, отдавший положенные сигналы при встрече дневного поезда, помог какой-то незнакомой женщине выйти из вагона на платформу. Она беспокойно огляделась по сторонам и спросила:

– Когда отсюда пойдет следующий поезд?

– Послезавтра, ровно в девять тридцать. Грузопассажирский состав класса «Д»…

– От вокзала ходит автобус?

Хэмиш спрятал руки за спину и скрестил пальцы.

– Нет.

– Благодарю вас, – кивнула незнакомка и двинулась прочь.

Хэмиш указал на Эдварда Максуини и его телегу возле входа на станцию.

– Наш извозчик может доставить вас в отель.

Пальчиком в перчатке женщина показала на свои чемоданы из свиной кожи, которые стояли на платформе посреди мешков с почтой и клеток с живой птицей. Хэмиш передал их Эдварду; незнакомка подхватила ручной плоский чемоданчик и обошла вокруг Грэхема, держась на очень почтительном расстоянии. Лодочки из крокодиловой кожи осторожно ступали по разбитым цементированным дорожкам. Наконец приезжая добралась до холла привокзальной гостиницы, сняла солнцезащитные очки и перчатки и кашлянула. Фред оторвался от газеты, обвел глазами бар. Женщина кашлянула громче. Фред встал и побрел к входу для постояльцев. Окинул незнакомку взглядом из-под своих бифокальных очков: худощавые, но изящные лодыжки, юбка-карандаш и жакет из парусины… Жакет дамочка сняла, и под ним оказалась белая гипюровая блузка, через которую просвечивало нижнее белье.

– Заблудились? – спросил Фред.

– Я бы хотела снять номер на две ночи. Если можно, с ванной.

Она протянула ему жакет. Фред отложил памятку по заполнению бланков, перекинул жакет через руку и любезно улыбнулся:

– Разумеется, мадам. Можете занять номер рядом с ванной комнатой. Она общая на этаж, но полностью в вашем распоряжении, поскольку в настоящее время вы – единственная постоялица, не считая мистера Пуллита, который не мылся уже девять лет. Номер очень хороший, окна выходят на запад, так что у вас есть возможность полюбоваться закатом, живописным коттеджем на вершине холма и общим пейзажем.

Эдвард вошел в холл и аккуратно поставил чемоданы на пол перед незнакомкой.

– Благодарю, – сказала она и слегка улыбнулась, затем перевела взгляд на Фреда.

Тот взял чемоданы и повел постоялицу наверх. Дама обошла номер, открыла дверцы шкафа, присела на кровать, заглянула под подушку, проверяя постельное белье, и наконец, взглянула на свое отражение в зеркале.

– Путешествуете? – поинтересовался Фред.

– Я решила, что день-два вдали от большого города пойдут мне на пользу. Правда-правда, я так и подумала.

– Ужин заказывать будете?

– Посмотрим, – произнесла приезжая и вышла на балкон.

Фред крикнул, чтобы она не стеснялась обращаться, и понесся вниз разыскивать Перл.

Постоялица устроилась на солнышке, прикурила сигарету, затянулась. Посмотрела вниз, на главную улицу, заметила наряды дангатарских женщин и разинула рот от удивления. Местные дамы, одетые с потрясающей элегантностью, прогуливались от библиотеки до аптеки и обратно, демонстрируя роскошные платья и, видимо, особо модные здесь брючные костюмы из искусственных тканей. На лавочках в парке мелькали яркие сарафаны с асимметричной линией горловины – последним писком высокой моды в Европе.

Приезжая спустилась в дамский зал и обнаружила там группу женщин, которые болтали за столиком, потягивая содовую с лимонным соком. Точные копии дизайна от Баленсиаги, да еще с отделкой каракулем!.. Сквозь дверную щелочку незнакомка принялась изучать женщин перед стеклянными окнами универсама. Держа в руках обычные плетеные корзины, они что-то читали в витрине. Толстая нечесаная тетка была одета в свободное платье из шерстяного крепа с воротником-хомутиком и цельнокроеными рукавами. Мягкая ткань струилась, точно жидкий мед, скрадывая очертания колодоподобного тела. На маленькой остроносой женщине, похожей на хорька, был надет двубортный костюм нежно-розового оттенка с широкими лацканами. Лиловая отделка смягчала землистый цвет ее лица. Рядом с ней, опираясь на метлу, стояла девушка с мальчишеской фигурой в платье такого фасона, который, кажется, еще даже не изобрели! Материал – тонкая черная шерсть; неглубокий вырез-лодочка от плеча до плеча, короткий рукав; лиф с напуском подобран широким черным ремнем из телячьей кожи с огромной пряжкой, тоже черной; узкая юбка длиной до колена, ах! Среди других модниц там была блондинка, щеголявшая бриджами из рытого бархата, хозяйка магазина в изысканном ансамбле с туникой из фая и еще одна невысокая подтянутая девица в шелковых брюках-капри и шикарной облегающей безрукавке…

Приезжая вернулась в номер и опять закурила. Каким образом парижский шик протоптал дорожку в эту провинциальную глушь, к обветшалым домишкам и дряблым фигурам заурядных домохозяек?

* * *

– Фейт постаралась с объявлением, – констатировала Рут.

Остальные согласно закивали.

– Очень художественно, – высказалась Мэриголд.

– И не говорит, во сколько обойдется все удовольствие, – язвительно заметила Бьюла.

– Как обычно, – пожала плечами Лоис.

– Да уж не в этот раз, – энергично затрясла головой Бьюла. – Клубу нужна новая форма для арбитров, кроме того, Фейт берет за оркестр: они много репетируют, разучили новые песни и опять сменили название.

– Ну, вы-то все знаете, – фыркнула Перл.

Бьюла уперла руки в бока.

– Вдобавок к нам едет Уинерп.

Все вытаращили глаза.

– Уинерп? К нам?

Бьюла закрыла глаза и медленно кивнула.

– Пожалуй, лучше зарезервировать места, – сказала Мюриэль.

– И поближе друг к другу, – прибавила Лоис.

Они снова посмотрели на объявление.

Нэнси, все так же опиравшаяся на метлу позади прочих, подала голос:

– Недавно кое-кому доставили еще один здоровенный ящик.

– Откуда теперь?

– Из Испании?

– Из Франции?

– Из Нью-Йорка, – произнес сержант Фаррат.

Подруги, вздрогнув, обернулись.

– Да-да, из Нью-Йорка. Я был там, когда она вскрывала посылку.

– Я свое платье уже забрала, – сказала Перл. – Вот где шик!

– Я тоже забрала.

– Ну, мое-то будет отличаться!

– У меня тоже оригинальный фасончик.

– Ох, дамы, – мечтательно промолвил сержант Фаррат, приподняв плечи и зажмурившись от восторга, – видели бы вы ткань, которую Тилли заказала для себя!.. – Он закрыл щеки ладонями. – Шелковая органза цвета фуксии! А дизайн… Она настоящий кутюрье, – вздохнул сержант. – Линии Баленсиаги, простота Шанель, драпировка Вионне и тонкий вкус Делоне![28]

Сержант Фаррат в лихо сдвинутой фуражке удалился, сверкая начищенными туфлями.

Карандаш в руке Перл завис над блокнотом. Гостья изучала меню, в котором значились три блюда.

– Что будем заказывать, милочка?

Постоялица взглянула на нее и спросила:

– Откуда у вас это платье?

– От местной портнихи. Позволю себе предложить вам бифштекс с салатом. Либо, если вы не слишком голодны, суп. Могу разогреть пирог или приготовить сэндвич…

– Ваша портниха принимает клиенток в нерабочее время?

Перл вздохнула:

– Скажем так, она работает на дому.

– Где она живет?

– В доме на холме.

– Вы не могли бы проводить…

– Я расскажу вам, как туда добраться, после того как вы закажете бифштекс. Как вам его прожарить?

Приезжая в одной комбинации и чулках стояла перед камином, листая альбом с эскизами Тилли. Костюм от Шанель небрежно висел на стуле. Тилли стояла рядом с блокнотом и портновским сантиметром, восхищаясь элегантным перманентом и изящным маникюром гостьи.

– Да, – улыбнулась та, – я определенно хочу платье из чесучи с узеньким воротничком-стойкой, как у барменши, и вот эту вариацию модели Диора, и еще брючный костюм… Насколько я понимаю, вы сами их конструируете. – Она продолжила с интересом просматривать эскизы.

– Желаете что-то изменить в фасоне? – спросила Тилли.

– Разве что по мелочам. Если что, внесу изменения сама. – Гостья посмотрела на Тилли. – Вижу, тут есть авторские модели.

– Да, мои.

– Понятно. Почему бы вам не пойти работать ко мне?

– У меня здесь свой бизнес.

– Здесь? Простите, это где?

– Здесь – это там, где я нахожусь в настоящий момент.

Приезжая фыркнула:

– Вы зарываете талант в землю.

– Напротив, мои услуги очень востребованы. В любом случае на бумаге мне должны немалую сумму, но пока со мной не расплатятся, я не могу переехать на Коллинз-стрит.

Гостья посмотрела на закрытую дверь за спиной Тилли:

– Не покажете свою мастерскую?

Тилли улыбнулась:

– А вы бы мне свою показали?

Некоторое время спустя она проводила клиентку к задней двери и вручила ей фонарь.

– Оставьте его в почтовом ящике у подножия холма. Оттуда начнется уличное освещение.

– Спасибо, – поблагодарила приезжая. – Вы пришлете счет?

– Пришлю.

– И я сразу же его оплачу. – Хозяйка и гостья обменялись рукопожатием. – Если передумаете…

– Спасибо за предложение, но, как вы уже поняли, пока что я не рассматриваю вопрос переезда. У меня на это несколько причин. Если что, я знаю, где вас найти, – сказала Тилли, закрывая дверь.

По мере приближения бала заказчицы толпами осаждали дом Тилли, барабанили в заднюю дверь и требовали «уникальный дизайн» и «оригинальные аксессуары». Она показывала им фотографии знаменитых европейских красавиц и старалась объяснить, чем стиль отличается от моды. Тилли советовала дамам либо подстричь волосы (после чего город в поразительном количестве наводнили копии Луизы Брукс[29]), либо каждый вечер перед сном проводить по ним расческой не меньше ста раз. Тилли демонстрировала, как делать начес, валик «помпадур» и другие прически; заставила жительниц Дангатара отказаться от заколок, ракушечных бус, пластмассовых цветов, париков и кос, лент, гребней, дешевых украшений для платьев, бижутерии из цветного стекла и пуговиц в форме сигарет. Она убедила их переделать старые ожерелья в браслеты и серьги, накупить у мистера Олменака хны и красителей для волос (как выяснилось, он держал все это в ассортименте чуть ли не со времен Прекрасной эпохи), показала, как правильно наносить крем для загара, солнцезащитные средства и основу под макияж; научила пользоваться карандашом для век, порекомендовала заказать новое белье, цитируя при этом Дороти Паркер[30]: «Краткость – душа дамского белья». Тилли рассказывала о различных типах фигуры, достоинствах и недостатках телосложения каждой клиентки, о том, как подчеркивать первые и скрывать вторые. Все выкройки она создавала строго индивидуально и предупреждала, что потребуется не менее трех примерок. Наконец, она сказала, что к наряду следует подбирать аромат, отражающий его настроение. Женская половина Дангатара вновь ринулась к мистеру Олменаку; Нэнси пришлось выписать из Мельбурна парфюмера. Тилли заворачивала провинциальных модниц в роскошные ткани, чтобы материя ласкала их тела и они почувствовали, как это – быть богатыми и ухоженными. Надевая изысканные вещи, созданные гением Тилли, дангатарские женщины получали первое представление об осанке, манерах и умении держать себя.

К ней явились и «Верные друзья О’Брайен» – Фейт с Хэмишем, Реджинальд Блад и Бобби Пикетт, – разумеется, за новыми костюмами. Фейт решила, что мужчины оденутся в пиджаки и брюки двух оттенков красного, при этом лацканы пиджаков будут расшиты пайетками, а ее собственное платье в тех же цветах будет сверкать блестками сверху донизу.

Бобби стоял на кухне, вытянув вперед руки, а Тилли крутилась вокруг него с сантиметром, снимала мерки с крупной фигуры и записывала цифры в блокнот. Редж и Фейт сидели за столом, терпеливо дожидаясь своей очереди, во все глаза разглядывая картинки в иностранных модных журналах и молча пихая друг друга в бок, когда попадалось что-то особо интересное.

Молли въехала на кухню, уселась рядом с Хэмишем, положила руку ему на колено, погладила по бедру и потянулась к ширинке. Хэмиш повернул к ней свое крупное лицо, удивленно вздернул кустистые рыжие брови. Молли расплылась в улыбке и вытянула губы трубочкой, подставив их для поцелуя. Хэмиш быстренько подошел к комоду и стал рассматривать коллекцию пластинок Тилли.

– Поставь какую-нибудь музыку, – попросила она.

Хэмиш аккуратно поместил виниловый диск на вертушку, бережно подвел иглу. Сперва раздалось шипение, а затем комнату наполнила пронзительная, рвущая душу мелодия.

– Что за дурацкая музыка? – недовольно поморщилась Фейт.

– Прямо повеситься хочется, – сказал Хэмиш.

– Это блюз, – коротко ответила Тилли.

– А мне нравится, – высказал мнение Редж. – Голос, конечно, скрипучий, но в этом что-то есть.

– Больно ей, вот и надрывается, – буркнул Хэмиш.

– Как зовут певицу? – спросил Редж.

– Билли Холидей.

– Да уж, отдохнуть ей не помешало бы[31], – заключил Хэмиш.

Когда стемнело, пришел сержант Фаррат. Он намеревался забрать длинные плоские коробки с кружевом, шелком, бисером и перьями, а также аккуратно сложенные платья – простые, сшитые точно по мерке; теперь их требовалось лишь слегка разгладить, накрыв влажной марлей или побрызгав дождевой водой.

– Не могу отговорить Фейт от красного платья с пайетками, – пожаловалась Тилли.

– Фейт из тех женщин, которые всегда выбирают красные платья с пайетками. – Сержант подошел к манекену.

Тилли негодующе всплеснула руками.

– Что за город! Все горбятся и косолапят.

– Так всегда было и будет, но я ценю то, что ты для них делаешь. Они ведь даже не понимают…

– Кто ваши соседи по столику? – осведомилась Тилли.

– Мне придется сидеть за столиком Бомонтов, в компании Петтименов. Официальные лица должны держаться вместе. – Сержант Фаррат вздохнул. – Можно, я приглашу тебя на танец?

– Я не иду на бал.

– А как же шелковая органза цвета фуксии? Нет-нет, ты должна пойти. При Тедди тебя никто не обидит. – Сержант встряхнул коробку. – Пообещай, что придешь, иначе я все это выброшу.

– Ваши платья только и ждут, когда вы закончите отделку, – улыбнулась Тилли. – Вам не устоять перед искушением.

Сержант Фаррат ушел домой, чтобы провести остаток вечера с иголкой и ниткой – наметывая, подрубая, аккуратно вшивая потайные застежки.

Лесли Манкан держал Мону на расстоянии вытянутой руки и смотрел в потолок. В проигрывателе крутилась пластинка. Застрявшая игла со скрипом подпрыгивала во внешней канавке. Мона стиснула пальцы на плече мужа, придвинулась ближе и поцеловала его в щеку.

– Мона, перестань, – раздраженно бросил он, отодвигаясь.

Она в отчаянии заломила руки.

– Лесли, я…

– Я же сказал, не могу! – Он топнул ногой, потом закрыл лицо.

– Почему?

– Просто… не выходит, – не отнимая ладоней от лица, удрученно проговорил Лесли. – Не знаю почему.

Мона опустилась на старую кушетку, у нее задрожал подбородок.

– Ты должен был предупредить… – Ее голос сорвался.

– Я сам не знал, – глухо произнес Лесли.

– Врешь ты все!

– Да будет тебе!

– Не надо на меня злиться. – Всхлипнув, Мона достала из рукава носовой платок.

Лесли вздохнул и сел рядом с ней на кушетку. Руки он скрестил на груди, взгляд опустил в пол. Наконец он промолвил:

– Хочешь, чтобы я убрался?

Мона страдальчески закатила глаза. Он посмотрел на нее.

– У меня нет ни семьи, ни друзей…

– Ты ведь говорил, что…

– Знаю, знаю. – Он взял ее руки в свои. – Моя мать действительно умерла, это правда. Оставила мне карточные долги, конюшню, кишащую паразитами, и несколько дряхлых кляч. Лошадей давно отправили на бойню, переработали на животный клей, а конюшню сожгли.

Мона продолжала разглядывать собственные колени.

– Посмотри на меня, прошу, – робко промолвил Лесли.

Она не поднимала глаз.

– Мона, на этом свете у тебя нет ни одного настоящего друга, как и у меня…

– Разве ты – не мой настоящий друг?

Лесли встал и поставил руки на бедра.

– Что на тебя нашло?

– Просто пытаюсь постоять за себя. – Мона посмотрела на мужа. – Лесли, я люблю тебя.

На глазах Лесли выступили слезы. Мона обняла его, и, прижавшись друг к другу, они долго стояли посреди гостиной, а игла все скребла с шорохом по канавке. Мона прервала молчание:

– Никому мы не нужны…

Оба грустно рассмеялись.

– Так, – деловито сказал Лесли, – на чем мы остановились? Танцуем вальс?

– Я совсем не умею танцевать, – вздохнула Мона.

– Я много чего не умею, Мона, – тихо произнес Лесли, – но мы будем стараться, и у нас все получится, верно?

– Верно.

Лесли стукнул по проигрывателю, зазвучали первые аккорды «На прекрасном голубом Дунае». Мистер и миссис Манкан закружились в вальсе.

18

Тилли наблюдала за жуком, который барахтался на истертом полу, стараясь перевернуться со спины на брюшко. Она подняла жука и вынесла его на траву. Внизу, в вагончике Тедди, горел свет. Тилли вернулась на кухню, взглянула на часы и сдержала порыв. Села на кровать в своей комнате, скрестила на груди руки, опустила голову и зашептала: «Нельзя, нельзя, нельзя», а потом вдруг услышала на веранде его шаги. «Черт побери!» – глухо выругалась она и вышла обратно на кухню. Совсем недавно, во время прогулки по берегу реки, Тилли неожиданно обнаружила, что сидит вплотную к Тедди и ее рука тянется к его руке. В другой вечер она успела поймать трех красноперок, прежде чем поняла, что Барни с ними нет…

Сегодня Барни сидел на ступеньках рядом с Молли, которая скрипучим голосом тянула мелодию, ничуть не похожую на ту, что исполняла Элла Фицджеральд. Тедди налил всем пива, потом плюхнулся в старое полуразваленное кресло, положил ноги на ящик для дров и посмотрел на Тилли, которая пришивала кисточки к шали из тонкой трикотажной ткани лимонного цвета. Шаль предназначалась Нэнси.

– И зачем только тебе эти хлопоты? – недоумевающе спросил Тедди.

– Они хотят, чтобы я для них шила, я и шью. – Тилли отложила шаль и закурила.

– Они задрали носы, возомнили себя стильными штучками. Ты им только навредишь.

– Они считают, что я могу навредить тебе. – Тилли передала Тедди свою сигарету. – Каждому приятно, когда есть кого ненавидеть.

– Но ты-то хочешь им понравиться, – подала голос Молли. – А они все лгуньи, лицемерки и греховодницы.

Тедди кивнул, выпуская колечки дыма.

– Нет ничего однозначно хорошего и плохого, все относительно, – сказала Тилли.

Молли с прищуром взглянула на Тедди, но тот проницательно смотрел на Тилли.

– Пойду копать грядки, – заявил Барни.

– Не сейчас, – отрезал Тедди, – уже темно.

– Ладно, тогда завтра, – согласился Барни.

– Завтра, – поддержала его Тилли, – а потом будем выращивать овощи.

– Ты обзавелась и партнером по гольфу, и первоклассным садовником, – заметил Тедди.

– Это его огород, – спокойно сказала Тилли.

– У-у, нахлебники, – прогудела Молли. – Вам лишь бы иметь даровые харчи для своего табора на свалке.

Тилли подмигнула Барни, тот покраснел. В конце концов угли догорели и превратились в мягкий белый пепел, Молли укатила на кухню, Барни отправился домой спать. Тедди, склонив голову набок, как-то странно смотрел на Тилли, в его глазах мерцали искорки. Когда он так смотрел на нее, Тилли почему-то ощущала неловкость, у нее потели ладони и дрожали колени.

– А ты ведь вовсе не плохая девчонка. – Тедди резко опустил ноги на пол и подался вперед, уперев локти в колени. Теперь он и Тилли были почти лицом к лицу. – И вполне могла бы сделать счастливым какого-нибудь парня.

Тедди хотел взять ее за руки, но она встала.

– «Пожалуйста, в меня вы не влюбитесь: я лживее, чем клятва, что дана под пьяный час»[32], – процитировала Тилли. – Мне нужно уложить Молли.

– Этой песни я не знаю, – хмыкнул Тедди.

– Ага-а, – улыбнулась Тилли. – «Доброй ночи, доброй ночи, так сладка печаль прощального привета…»[33]

Она швырнула в Тедди диванную подушку, но та угодила в дверь, которую он успел захлопнуть. В проеме вновь появилась его голова. Тедди послал Тилли воздушный поцелуй и исчез. Она тоже послала поцелуй. Закрытой двери.

* * *

Перед балом Тедди зашел за ней в новом смокинге, галстуке-бабочке и лаковых туфлях. Тилли была не одета.

– Ты почему еще в халате? – удивился он.

– А если никто не станет с тобой разговаривать, как в прошлый раз? – насмешливо спросила Тилли.

– Я могу разговаривать с тобой, – пожал плечами Тедди.

– Из-за них мы будем чувствовать себя не в своей тарелке…

Он взял ее за руку.

– Мы будем танцевать.

На лице Тилли по-прежнему отражалось сомнение. Тедди обнял ее за талию, она прильнула к нему.

– Я знал, что ты не устоишь перед моим обаянием.

Тилли засмеялась. Да, Тедди умел рассмешить. Он привлек ее к себе, и они сделали несколько па танго вокруг кухонного стола.

– Мы так спляшем, что все разбегутся! – радостно пообещал Тедди.

– И возненавидят меня еще больше! – звонко крикнула Тилли и дугой выгнула спину, кончиками пальцев дотронувшись до пола.

– Чем больше они будут тебя ненавидеть, тем больше мы будем танцевать, – сказал Тедди.

Вернув Тилли в вертикальное положение, он прижал ее к груди. Они смотрели друг другу в глаза, кончики носов почти соприкасались.

– Отвратительно! – воскликнула Молли.

* * *

Тедди застегнул молнию на спине Тилли и сунул руки в карманы. Как идеально молния повторяет контур позвоночника, как необычно собрана ткань вдоль шва на спине, какие изящные мочки, как идет ей эта высокая прическа, какой нежный пушок у нее над прелестным изгибом верхней губы…

Тилли скопировала одно из самых знаменитых вечерних платьев Кристиана Диора, «Черную лилию» – роскошное платье в пол с открытым верхом, задуманное как саронг. Правда, она укоротила его, так что спереди оно доходило до колен, а далее шелковая органза цвета фуксии словно бы оборачивала талию и, подхваченная на лопатках, превращалась в небольшой шлейф, который струился по полу.

– Сногсшибательно и весьма опасно, – оценил Тедди.

– Заметь, это ты сказал, не я.

Тилли протянула ему руку, он сжал ее пальцы в своей сильной ладони. Тедди – верный друг и союзник. Она подхватила шлейф и перекинула его через свободную руку. Тедди обнял ее и поцеловал. Мягкий, нежный, восхитительный поцелуй пронзил Тилли, точно электрический разряд, до самых пяток, по всему телу разлилось тепло. От этого поцелуя ее тело подалось вперед. Тилли сладко застонала. Тедди медленно целовал ее шею, потом его губы поднялись к мочке уха и в конце концов вернулись к губам Тилли. У нее перехватило дыхание.

– Что я делаю? – прошептала она.

Они вновь слились в поцелуе. Молли бесшумно подкатила к ним. Тедди и Тилли отстранились друг от друга и посмотрели на старуху, на голове у которой красовался чехол для чайника. Шерстяные нитки и ленты грязной гривой свисали с кресла-каталки, между колесными спицами торчали засохшие соцветия герани.

– У меня самые благородные намерения, – поспешил оправдаться Тедди.

– Сам знаешь, с девицами в таких платьях трудно соблюсти благородство намерений, – отрезала Молли.

Тилли и Тедди расхохотались. Она прижималась к его широкой груди, чувствовала, как бьется его сердце и движется живот при дыхании. Тедди держал ее бережно, будто хрустальный бокал. Тилли улыбнулась. Когда они ехали вниз по холму, одну руку Тедди держал на руле, а другой сжимал ее ладонь.

Одетые по последней европейской моде жительницы Дангатара все как одна прибывали на бал с опозданием, входили в зал с интервалом в три минуты и торжественно шествовали к своим местам, высоко подняв голову и поджав губы, сквозь толпу ошеломленных гостей из Уинерпа.

Обычно Мэриголд Петтимен передавала Тилли свои мерки и изображение будущего наряда через Лоис, но на этот раз лично явилась на примерку. Тилли окутала ее нервную, натянутую, как тетива, фигуру гладким, прохладным шелковым крепом нежно-голубого оттенка – это было облегающее платье, скроенное по косой, с небольшим дерзким шлейфом. Тончайшая сеточка, отделанная стразами, изящно драпировала горловину (и скрывала сыпь). Рукава длиной три четверти, тоже из сетчатой ткани, слегка расширялись книзу. Мэриголд сделала прическу с высокой челкой, уложенной завитком. Эван сказал жене, что она выглядит «как ангел», и довольно потер руки.

Лоис Пикетт принесла Тилли рисунок и спросила: «Что ты об этом думаешь?» Тилли окинула взглядом блузку с длинными рукавами на манжетах и высоким воротником-стойкой, «крестьянскую» юбку в оборку и сшила для Лоис узкое длинное платье из черного крепа с разрезом спереди, который позволял увидеть стройные щиколотки. Рукав цельнокроеный, до запястья, глубокий вырез в форме подковы открывал вид на соблазнительную ложбинку между грудей – конечно, в рамках приличий. Алая роза, которую Тилли прикрепила на уровне бедра Лоис, делала отсутствие талии почти незаметным. Лоис Пикетт, визуально постройневшая на три размера, направилась в центр зала с видом беспечной богачки. Подстриженные и завитые волосы она обрызгала лаком с блестками.

Мисс Пруденс Димм Тилли одела в васильковое креповое платье с двойной встречной складкой из небесно-голубого шелка; при движении шелковая вставка на боку загадочно мерцала. Мисс Димм шла за Нэнси – та практически вплыла в зал в платье из серебристого ламе с американской проймой, обтекающем фигуру, точно карамельная глазурь. Из-за узкой юбки Нэнси не могла широко шагать, кроме того, приходилось держать спину ровно (без опоры на метлу), чтобы сбоку случайно не оголилась грудь. Вслед за Пруденс явилась Рут. Тилли создала для нее идеальный наряд, скрывавший загорелые до черноты плечи: закрытый черный топ из полупрозрачной ткани с длинным рукавом, расшитый стеклярусом – отделка начиналась на уровне груди и, спускаясь к талии, становилась все богаче, – и длинная шелковая юбка с высоким разрезом, подчеркивающим стройное бедро. В этом ансамбле Рут походила на посетительницу нью-йоркского клуба «Коттон».

Перл показала Тилли фотографию Мэрилин Монро из фильма «Остановка автобуса». «Хочу выглядеть так же», – сказала она. В этот вечер Перл стояла в дверях под руку с Фредом, ее наряд сверкал и переливался. Крохотный бледно-бирюзовый лиф на тоненьких бретельках из бусин оттенял молочно-белую кожу; пояс коротенькой юбочки из тюля изумрудного цвета подчеркивал невероятно узкую талию, подол соблазнительно вихрился асимметричными треугольными зубцами. Завершали туалет туфли на высоченных шпильках, украшенные ремешками из таких же бусин, как на бретельках лифа. Перл выкрасилась в платиновую блондинку и уложила волосы элегантными волнами, точь-в-точь как Джин Харлоу[34]. Улыбка Фреда не уступала сиянию ее красоты.

Показ мод продолжался. Для Гертруды Тилли выбрала атлас цвета лососины. Роскошный лиф: овальный вырез, рукава-крылышки; заниженная сзади линия талии плавно поднималась вверх, не стесняя большой живот. Юбка в форме трапеции, сшитая по косой, колыхалась чуть ниже икр и также не ограничивала свободы движений. Труди шла в сопровождении мужа. Уильям, отрастивший усики а-ля Кларк Гейбл, одну руку держал за спиной, а на другой, слегка вытянутой вперед, покоилась ладонь Труди. Перед ними шла Элсбет, которая шествовала так чинно, словно несла на голове фарфоровую вазу. На ней было шикарное платье из бархата бутылочно-зеленого цвета без рукавов, с квадратным вырезом, окаймленным черным атласом. Широкий атласный пояс, сидевший низко на бедрах, сзади был завязан бантом, концы которого стелились по полу. В качестве аксессуара Тилли сшила черные атласные перчатки длиной до локтя. И Элсбет, и Труди сделали прическу «улитка».

Сержант Фаррат, по случаю бала надевший фрак и цилиндр, направился прямо к своему столику. Эван и Мэриголд сидели напротив; Элсбет и Труди заняли места по обе стороны от Уильяма и теперь разговаривали через его голову.

– Когда объявят королеву бала? – спросила Труди.

Элсбет обвела взглядом зал:

– Видишь платье цвета фуксии?

– Ее еще нет, – сказал Уильям.

Элсбет посмотрела на сына:

– За каким она столиком?

Эван Петтимен похлопал супругу по руке и сказал:

– Думаю, сегодня судьям не составит труда выбрать королеву бала. – Он подмигнул Элсбет и Труди.

Бьюла Харриден, лохматая, с раскрасневшимися щеками, промаршировала через весь зал, одетая в длинный светло-зеленый халат, а поверх него – в белую кофту. Подол халата испачкался в пыли.

– Идут! – сообщила она, плюхнувшись рядом с сержантом Фарратом.

Элсбет, Труди и Эван встали и направились к сцене. Фейт О’Брайен и ее музыканты заиграли мелодию «Мой печальный малыш». Лесли повернулся к Моне и официальным тоном произнес:

– Потанцуем, дорогая?

Они вышли на танцевальную площадку. Их примеру последовали сержант Фаррат с Мэриголд Петтимен и остальные пары. Задрав подбородки, дангатарцы начали танцевать. Шуршала материя, шаркали ноги. Дамы из Уинерпа и Итеки не выходили из-за столиков, пряча унылые платья в оборку и вязаные шали. Когда Нэнси зашла в туалетную комнату, какая-то женщина в узком открытом вечернем платье с рисунком «птичий глаз» встала рядом с ней перед зеркалом.

– Кто шьет вам такие потрясающие наряды? – спросила она.

– Это секрет, – гордо сказала Нэнси и отвернулась.

Эван Петтимен вышел к микрофону, стирая со лба пот квадратным белым платком. Он поприветствовал гостей из глубинки, сказал несколько слов о добрых соседях и соперниках, а затем попросил всех претенденток на титул королевы бала еще раз пройтись по залу, чтобы судьи могли принять окончательное и очень нелегкое решение. Перл, Лоис, Нэнси, Рут, мисс Димм, Мона и Мэриголд, улыбаясь, продефилировали мимо Труди и Элсбет, которые кивали друг другу и о чем-то переговаривались. Эван склонился к ним, а Хэмиш выдал барабанную дробь.

– Боже мой! – привлек внимание публики Эван, приложив руку к груди. – Решение бесспорное и единственно верное! Королевой сегодняшнего бала признана… моя дражайшая супруга Мэриголд Пэ-еттимен!

Он подошел к порозовевшей от удовольствия жене и сопроводил ее в центр зала, чтобы станцевать первый вальс. Когда танец закончился, Бьюла увела счастливую победительницу в дамскую комнату – отдышаться и смочить запястья холодной водой. Стоя над Мэриголд, Бьюла обмахивала ее туалетной бумагой, собранной в несколько слоев.

– Значит, ты стала королевой бала в платье, которое сшила она, – прошипела Бьюла.

Мэриголд кивнула.

– Тебе ведь известно, кто ее отец?

– Странствующий мастер, механик по ремонту швейных машинок, – отозвалась королева.

– А вот и нет. Среднее имя дочки Молли – в честь папаши.

Мэриголд придвинулась ближе к Бьюле, и та что-то шепнула ей на ухо, а затем отступила назад, с удовлетворением убедившись, что королева бала все правильно расслышала и сыпь на ее коже стала ярко-красной.

Тилли и Тедди рука об руку стояли в дверях, улыбаясь и притопывая в такт музыке, шлейф платья цвета фуксии стелился по полу.

– О господи! – негромко воскликнула Тилли, когда Фейт попыталась взять фа-диез второй октавы.

У дверей никого не было. Два пустых стула, листочек со списком розыгрышей и лотерейные призы – термос и складной стул. Тилли склонилась над планом рассадки гостей. В нем значились шесть столов и над каждым – с дюжину фамилий. Тилли внимательно вгляделась в план.

– Поищи, где находится столик номер шесть, – сказал Тедди.

Фред Бандл помахал ему рукой из толпы футболистов, кучковавшихся у входа, и Тедди шагнул вперед, выпустив руку Тилли. «Столик номер шесть, – вслух прочла Тилли. – Норма и Скотти Пуллит, Бобби Пикетт, Т. Максуини». «Т. Даннедж», напечатанное под фамилией Тедди, было зачеркнуто. Тилли нашла свою фамилию и в списке гостей за столиком Бомонтов, но там ее тоже вычеркнули красной шариковой ручкой. В обозначении «учительского» столика, который среди прочих занимали мисс Димм, Нэнси и Рут, кто-то не поленился использовать технику точечного прокалывания, чтобы потом оторвать кусочек листа с именем Тилли по пунктирной линии, оставив маленькое прямоугольное отверстие с неровными краями. На плане столика Перл фамилия Даннедж, приписанная в самом конце, была замазана черным. Перед столиком музыкантов большими печатными буквами, частью написанными не в ту сторону, было выведено «БАРНИ». Рядом со своим именем Барни приписал красным карандашом: «+ТИЛЛИ». Барни вменялось в обязанность наполнять бокалы музыкантов и переворачивать листы в нотах Фейт. Увы, кто-то перечеркнул имя Тилли и здесь.

Она выпрямилась и повернулась к входу, но Тедди там не было – обзор заслоняли широкие спины футболистов. Тилли нерешительно застыла на месте. Советник Эван Петтимен обернулся, втянул носом воздух и харкнул ей под ноги. Тилли посмотрела на плевок винного цвета, упавший рядом с ее шлейфом, затем подняла голову и наткнулась на злобный взгляд желтых глаз Бьюлы Харриден.

– Убийца!

Бьюла расплылась в хищной улыбке и захлопнула дверь. «Черная лилия» осталась стоять в пустом коридоре. Через некоторое время она поплотнее запахнула шаль и взялась за дверную ручку. С той стороны кто-то держал дверь.

Тедди нашел ее в парке, на скамейке под деревом, дрожащую и расстроенную. Он протянул Тилли фляжку с арбузным самогоном.

– Они просто не хотят, чтобы мы их затмили.

– Дело в другом… в моем проступке. Порой я забываю об этом, и тогда во мне опять просыпается чувство вины, меня терзает совесть, и я ношу все это в себе… постоянно ношу, все время. Это такая черная тяжесть… камень на сердце – он то исчезает, то вновь начинает давить как раз в тот момент, когда мне кажется, что я уже в безопасности. Этот мальчишка мертв. За мной много грехов… – Она сделала еще глоток.

– Расскажи, – попросил Тедди.

Тилли разрыдалась.

– Тил, бедняжка… – Он обнял ее за плечи. – Расскажи мне обо всем.

Тедди отвез ее в свой вагончик на свалке. Сидя напротив него, Тилли поведала ему свою историю. На это потребовалось немало времени: она то и дело прерывала рассказ слезами, а он успокаивал ее поцелуями, плакал вместе с ней и сжимал в объятиях. Тедди гладил, утешал Тилли и говорил, что она ни в чем не виновата – да-да, ни в чем, и люди отнеслись к ней несправедливо. В конце концов они медленно и нежно занялись любовью, а потом Тилли уснула.

Тедди прикрыл ее платьем, а сам, как был нагишом, сел рядом и долго курил, охраняя беспокойный сон Тилли. По его лицу текли слезы. Утром он разбудил ее, преподнес бокал шампанского и сказал:

– Думаю, нам надо пожениться.

– Пожениться? – Тилли одновременно засмеялась и заплакала.

– Да, они тогда от злости наизнанку вывернутся, а кроме того, ты создана для меня. Я уже и не представляю другую в роли моей жены.

Улыбаясь сквозь слезы, Тилли кивнула.

– Сделаем это здесь, в Дангатаре. Закатим шикарную свадьбу, а потом переедем куда-нибудь, где жизнь получше.

– Получше?

– Оставим все дурное тут и переберемся в хорошее местечко с нормальными танцами по субботам.

– Мою чокнутую мать тоже заберем?

– И ее, и даже моего слабоумного братца.

– Барни? – Тилли опять рассмеялась и захлопала в ладоши. – Да, да, возьмем с собой Барни!

– Я серьезно.

Не дождавшись ответа, Тедди продолжил:

– Имей в виду, более выгодного предложения в этом городе тебе не сделают.

– Куда мы отправимся? – спросила Тилли.

– К звездам, – сказал Тедди. – Я покажу тебе звезды, только сперва…

Она протянула к нему руки, и они снова занялись любовью.

Они лежали на крыше элеватора и смотрели вверх – два силуэта на рифленой металлической крыше под бархатным темным небом, усыпанным звездами. Бледным молочным светом светила луна. Воздух холодил кожу, но осеннее солнце за день нагрело крышу.

– В детстве ты никогда со мной не играл, – сказала Тилли.

– Ты не подходила к нам…

– Я смотрела, как вы играли – ты, Скотти и Редж. Вы смотрели в бинокль, искали в небе ракеты из космоса. А иногда изображали ковбоев, которые ловят индейцев верхом на лошадях.

Тедди расхохотался.

– Еще я любил играть в Супермена. Однажды мне не на шутку влетело, – признался он. – Мы прыгали в грузовики с пшеницей, которые отъезжали от погрузочного дока, и стояли на горе зерна, пока машины не оказывались на мосту. Оттуда мы ныряли в воду. Как-то раз сержант вместе с моей матерью меня там застукали. Ну и отлупила же меня Мэй!

– Ты был храбрым, – негромко промолвила Тилли.

– Был и есть.

– Правда? Не боишься, что на мне проклятие?

– Я не верю в проклятия. Сейчас докажу, – сказал Тедди.

Тилли села и принялась наблюдать, как он осторожно продвигается к краю крыши.

– Что ты задумал?

Тедди посмотрел вниз, где у погрузочного дока выстроилась цепочка грузовиков.

– А если они пустые? – встревожилась Тилли.

– Не-а, полные. Доверху.

– Не надо, – попросила она, – пожалуйста, не надо.

Тедди обернулся и с улыбкой на лице послал ей воздушный поцелуй.

* * *

Эван Петтимен поставил машину перед домом, помог захмелевшей жене войти внутрь. Уложил Мэриголд на кровать и начал снимать с ее обмякших ног чулки, когда вдруг услышал в отдалении какие-то крики. Он прислушался. Кричали со стороны железной дороги.

– Помогите!.. Кто-нибудь, помогите!..

Он обнаружил Тилли Даннедж на одном из грузовиков. Она то поднималась, то исчезала за бортом кузова. Ее платье было порвано, наэлектризованные волосы развевались на ночном ветру. Казалось, Тилли перемешивает гору зерна длинным шестом.

– Он там… – произнесла она замогильным голосом, – …только почему-то не хочет хвататься за шест.

Часть III. Войлок

Войлок — плотный нетканый текстильный материал из валяной шерсти, чаще всего овечьей. Шерстяные волокна имеют верхний чешуйчатый слой – кутикулу. Благодаря ему волокна могут сцепляться друг с другом под воздействием горячей воды и пара. Сорта войлока, изготавливаемые из тонкого пуха кроликов или коз, известны под названием фетр.

Войлок и фетр используются для пошива валяной обуви, юбок, шляп и перчаток.

Энциклопедия тканей

19

Тилли сидела напротив сержанта Фаррата. Ручка в его пальцах застыла над листом бумаги, под которым на планшете лежала копирка. Мятая полицейская униформа выглядела неряшливо, всклокоченные седоватые волосы торчали в разные стороны.

– Что произошло, Тилли?

Глядя в пол, она заговорила. Голос словно бы доносился откуда-то издалека.

– Не Тилли… Миртл. Я по-прежнему Миртл.

– Ну же, – мягко подбодрил сержант.

– Помните, как построили элеватор?

Сержант Фаррат кивнул:

– Да. – Он слегка улыбнулся, вспомнив радостное возбуждение, которое вызывала у горожан новая конструкция.

Тилли поникла.

– Продолжай, – вполголоса сказал сержант.

– Мальчишки забирались наверх и прыгали… – Она осеклась.

– Да, Тилли, – прошептал сержант.

– Играли в Супермена.

– Глупые сорванцы.

Тилли не отрывала глаз от пола.

– Просто сорванцы. Дангатарцы ненавидят нас, сержант, меня и Чокнутую Молли. Они никогда не простят мне смерть того мальчика, никогда не забудут ошибок моей матери… Люди не простили Молли, хотя она не сделала ничего плохого.

Сержант Фаррат кивнул.

– Я не осталась на балу. Тедди нашел меня и увел к себе в вагончик. Мы оставались там до… в общем, долго, а потом залезли на элеватор… Хотели увидеть восход солнца, зарю нового дня…

Сержант вновь кивнул.

– Я раскрыла все свои секреты, и он поклялся, что для него это не имеет значения. «Я – ведьма, банши», – сказала ему я. Мы были счастливы… Он обещал, что все будет хорошо… – Тилли съежилась еще сильнее, но затем взяла себя в руки. – Я наконец-то поверила, что приняла верное решение, что вернуться домой было правильно, потому что здесь я обрела нечто бесценное – союзника. Он взял шампанского, и мы забрались на крышу элеватора.

Тилли умолкла и долго буравила взглядом пол. Сержант Фаррат не торопил, видя мучительную внутреннюю борьбу. Главное, чтобы она держалась, ведь он действительно хочет ее понять.

После долгой тягостной паузы Тилли промолвила:

– Стюарт…

– Тебе было десять лет… – Голос сержанта дрогнул.

– Да. Вы отослали меня в ту школу…

– Верно.

– Ко мне относились очень хорошо. Помогали, убеждали, что я не виновата… – У Тилли перехватило дыхание. – А теперь на моих руках еще одна смерть… К чему бы я ни прикоснулась, все гибнет…

Она согнулась пополам на казенном деревянном стуле и зарыдала.

Когда последние силы оставили Тилли, сержант Фаррат перенес ее на свою кровать с пологом на четырех столбиках, а сам сел рядом. Он тоже плакал.

Двадцать лет назад Эдвард Максуини видел, как погиб Стюарт Петтимен. Сидя на крыше элеватора, он видел все, что произошло между ним и Миртл Даннедж. Эдвард чинил эту самую крышу: дети, игравшие там, повредили водосточный желоб. Услыхав школьный звонок, Эдвард Максуини прервал работу, чтобы поглядеть, как маленькие фигурки покидают школу и направляются по домам. На его глазах Стюарт загнал Миртл в угол и начал унижать, но, добравшись до библиотеки, Эдвард обнаружил у стены лишь испуганную, ошеломленную девочку. «Он бежал на меня, как бык, – тоненьким голоском проговорила она и приставила указательные пальцы к голове с обеих сторон, изображая рога, – …вот так». Ее начала бить крупная дрожь. Эдвард Максуини хотел обнять Миртл, но она отпрянула и закрыла руками лицо. Только теперь он все понял. Миртл шагнула в сторону, и мальчишка врезался в стену. Он лежал на земле с переломанной шеей – его приземистое толстое туловище находилось под прямым углом к голове.

Позже Эдвард стоял в полицейском участке вместе с Молли Даннедж и Эваном Петтименом.

– Эдвард, расскажи мистеру Петтимену, что ты видел, – велел сержант Фаррат.

– Дети постоянно обижали и травили ее, – начал рассказывать Эдвард, – обзывали. Я много раз их за это гонял. Ваш Стюарт прижал бедняжку к стене у библиотеки. Она просто пыталась защититься…

Эван перевел тяжелый взгляд на Молли.

– Мой сын… Моего сына убила твоя дочь…

– Твоя дочь! – крикнула Молли.

Эдвард Максуини навсегда запомнил глаза Эвана Петтимена в ту минуту, когда до него полностью дошел смысл сказанного. Вот что произошло, вот чем закончилось. Молли тоже прочла мысли Эвана.

– Да. Почему ты просто не оставил меня в покое? Ты преследовал меня, мучил, держал в качесте любовницы… Ты сломал нам жизнь! У нас с Миртл был шанс как-то устроиться, хотя бы шанс, а ты лишил нас и этого! – Молли уронила лицо в руки и зарыдала. – Мэриголд, бедная дурочка Мэриголд, ты сведешь ее с ума! – Она набросилась на Эвана, принялась царапать его ногтями и пинать.

Сержант Фаррат сгреб разъяренную Молли в охапку и, удерживая ее, сказал:

– Стюарт Петтимен мертв. Мы должны отослать Миртл подальше отсюда.

Сержанту Фаррату пришлось стоять рядом с Эдвардом Максуини, когда тот объявил своей семье: «Мы потеряли нашего героя, нашего Тедди».

Жизни ломались легко, словно сахарная глазурь. Однако сержант Фаррат не мог дать скорбящим утешения. Он прекрасно понимал, что Молли Даннедж и Мэриголд Петтимен в самом деле могут сойти с ума от горя и омерзения, натянутого, точно паутина, между домами и улицами Дангатара, ведь куда бы они ни глянули, все будет напоминать им о детях, которых они прежде баюкали на руках, а потом лишились. Отныне им суждено читать в глазах дангатарцев, что все всё знают.

Сидя рядом с Тилли, сержант Фаррат задавал Господу много вопросов, но ответов так и не получил. Когда он подготовил официальный рапорт, то не стал упоминать в нем о шампанском или двух влюбленных, чьи тела переплетались на крыше под низкими звездами. Мыслями эти двое уже слились воедино и должны были провести вместе долгую жизнь, а не одну ночь. Сержант Фаррат не внес в отчет, что Тилли знает о своем проклятии, о том, что ее плач несет смерть мальчикам и мужчинам и что Тедди пытался доказать обратное, хотя она уговаривала его не искушать судьбу. Тедди решил прыгнуть. Темной ночью он прыгнул в грузовик с пшеницей, которая предназначалась для отправки морем в далекие-далекие страны. Только в грузовике оказалась не пшеница, а сорго, отличное, гладкое, золотисто-коричневое сорго, фураж для скота. Его не собирались везти за моря. Тедди утонул в нем, как болт в масле, просто задохнулся, погребенный под массой блестящих бурых семян, отполированных, будто жидкий песок…

Вместо этого сержант Фаррат написал, что Тедди Максуини поскользнулся, совершив роковую ошибку, и что свидетель, Миртл Эванжелина Даннедж, предупреждала его об опасности, а стало быть, невиновна.

Поднявшись в дом на холме, сержант нашел Молли у камина, тихую и задумчивую. Когда он вошел, она спросила, не повернув головы:

– Что стряслось?

Он обо всем рассказал. Молли подкатила коляску к своей кровати в углу, улеглась в постель и натянула на голову одеяло.

Тилли понимала, что должна остаться в Дангатаре – это ее кара. Если она переедет в другое место, там произойдет то же самое. Ее жизнь погублена по всем статьям; ей осталась лишь забота о хрупкой, беспомощной матери.

В свою очередь, сержант Фаррат сознавал, что как пастырь должен успокоить свое стадо – ради них же самих, – и попытаться заставить людей извлечь из этой трагедии урок, который наставит их на путь к спасению. Он спросил, пойдет ли Тилли на похороны. Она посмотрела на него пустыми глазами.

– За что? Что я сделала?

– Будет лучше, если ты появишься перед всеми, покажешь, что тебе нечего скрывать. Я буду рядом с тобой.

Воздух был пронизан горем и какой-то невыразимой, мучительной тяжестью. Горожане не нашли в себе сил петь церковные гимны, поэтому Реджинальд и Хэмиш вместо панихиды исполнили на волынках печальную композицию Дворжака «Возвращение», от которой у всех перехватило дыхание: пронзительно-щемящие ноты воплотили в звук всеобщую скорбь. Сержант Фаррат ненадолго оставил Тилли, чтобы прочесть некое подобие проповеди. Он говорил о любви и ненависти, о власти обоих чувств и напомнил, как все любили Тедди Максуини. Так сложилось, сказал сержант, что Тедди обитал на свалке. Его добрая матушка, Мэй Максуини, делала все, чего ожидали от нее дангатарцы: жила себе тихо-мирно, растила детей. Ее супруг Эдвард усердно работал, не чурался никакой работы – чинил канализацию, подрезал деревья, чистил выгребные ямы. Максуини держались особняком, но горе объединяет людей, и если уж на то пошло, разве не все жители города, будучи общностью, по-своему отличаются друг от друга?

Сержант Фаррат сказал, что любовь столь же сильна, как и ненависть. Можно ненавидеть кого-либо всей душой, а можно ведь полюбить – даже изгоя. Тедди считался таковым, пока не доказал, насколько ценен и необходим своему городу. Он всем сердцем полюбил другую отверженную – бедняжку Миртл Даннедж, – полюбил так сильно, что предложил ей руку и сердце.

Сержант Фаррат рубил слова, прохаживаясь взад-вперед перед толпой.

– Он хотел, чтобы и вы простили и полюбили ее, и если в ту ночь она познала любовь… Но вы не способны на любовь, у вас нет такого большого сердца, как у Тедди Максуини, нет и не будет, и это прискорбная правда. Тедди считал это преступной жестокостью, настолько несправедливой, что собирался уехать вместе с Миртл, и вы все равно потеряли бы его. Однако если бы вы приняли ее в свой круг, Тедди остался бы с нами, и ему не пришлось бы в ту ночь доказывать силу своей любви. Он допустил чудовищную ошибку, и мы должны простить его за это. Он любил Тилли Даннедж так же сильно, как вы ее ненавидите – попробуйте это себе представить. Она согласилась выйти за него замуж, и, я совершенно уверен, вы все без исключения, вы, с вашими тайнами, грешками, недостатками и предубеждениями, получили бы приглашения на свадьбу. Это стало бы примиряющим событием, истинным единением душ. Это…

Из груди Мэй Максуини вырвался хриплый вопль – стон убитой горем матери.

Тилли слышала речь сержанта Фаррата, но ей казалось, будто она смотрит на похороны через объектив кинокамеры. Она видела, что гроб – белый, что он накрыт ворохом венков; кругом сгорбленные и содрогающиеся от рыданий плечи, заплаканные лица людей, которые отворачиваются от нее. Супруги Олменак, старые калеки, скрючились в обнимку; Бомонты молча стояли со строгим выражением на бледных лицах; зареванная толстуха Лоис, вся в расчесах, шумно сморкалась в платок, Бобби, ее сын-переросток, размазывал по лицу слезы, а Нэнси и Рут повисли на нем с обеих сторон. Мэриголд Петтимен что-то прихлебывала из фляжки, а Эван, багровый от злости, ни на кого не смотрел. Футболисты выстроились в шеренгу. Прямые, как струна, они задрали подбородки и стиснули зубы, в их покрасневших глазах блестели слезы.

После похорон сержант Фаррат отвез Тилли домой. Молли перебралась из кровати в коляску, чтобы посидеть у постели дочери.

Поминки также оставили после себя гнетущее впечатление. Атмосфера была пропитана остолбенелым неверием, бессильным гневом и всеобщей подавленностью. Фред и Перл стояли за барной стойкой, как сироты на автобусной остановке: выпивка и закуска не лезли никому в рот. Все Максуини, как один, сидели с пепельно-серыми лицами, безмолвные и потрясенные. Позади них на стене висели фотографии красавчика Тедди и чемпионский вымпел. Члены футбольной команды повторяли как заклинание: «Он выиграл финал в одиночку» и пытались всунуть вымпел в скрещенные на груди руки Эдварда.

На следующий день Барни, пыхтя, поднялся на вершину холма. На плече у него сидел розовый какаду, сзади на веревке брела корова. Кроме того, он привел несколько цыплят. Барни привязал корову к забору, посадил попугая на ворота и встал перед Тилли, теребя шляпу. Он поднял голову, ища глаза Тилли, но никак не мог поймать ее взгляд.

Ей было плохо: в горле стоял ком, все тело болело, как будто ее избили палками. Она совсем обессилела, но разум отравляла кипящая ненависть к себе самой и всем дангатарцам. Она молилась Богу, в которого не верила, чтобы тот забрал ее. Она хотела, чтобы Барни ударил ее или, наоборот, обнял, но он лишь показал на животных и высоким, скрипучим голосом сказал:

– Папа говорит, они тебе пригодятся. Ну а им нужен дом.

Тилли кое-как поднялась и нерешительно протянула к нему руку, однако лицо Барни исказила гримаса, распахнулся похожий на яму рот. Он обхватил себя руками и заковылял вниз по склону, тоскливо завывая.

Внутри у Тилли все перевернулось. Она тяжело села на ступеньку и заплакала.

Запряженный Грэхем терпеливо ждал. Телега позади него была загружена ящиками и узлами, поверх которых лежали маленькие рыже-белые щенята. Поддерживая друг друга, Эдвард и Мэй, Элизабет, Маргарет, Мэри, Барни, Джордж, Виктория, Чарлз, Генри и Шарлотта с младенцем на руках стояли, сбившись в кучку, словно печальные тряпичные куклы. Вся семья просто стояла и смотрела, как горят фургончики и вагоны. Сперва виднелся только дым, затем пламя с ревом вырвалось наружу; полоса огня, плюющегося оранжевыми искрами, прокатилась по сухой зимней траве до самой свалки и встала невысокой стеной. Пожарная машина, с воем пролетевшая по улицам города, остановилась недалеко от гигантского погребального костра. Из нее выскочили несколько мужчин. Постояв какое-то время рядом с семейством Максуини, пожарные покачали головами и уехали.

Когда Эдвард убедился, что от их славного жилища остались лишь угли, Максуини покинули свалку. Они шли за Грэхемом, и первые лучи утреннего солнца светили им в спину. Никто не оглядывался. Сутулясь, они медленно брели прочь, чтобы начать новую жизнь в другом месте. Отзвуки их горестного плача навсегда отпечатались в памяти Миртл Даннедж.

К вечеру сильно похолодало, но Тилли не могла заставить себя вернуться в дом, заваленный рулонами и обрезками тканей, нитками и иголками, выкройками, снятыми с чванливой старухи Элсбет, Гертруды, рыхлой и толстой, словно бурдюк, тщедушной Моны, воняющей по́том сплетницы Лоис, прокопченной на солнце шпионки Рут, язвы Бьюлы. Булавки устилали пол, точно осыпавшаяся сосновая хвоя в темном подлеске. Тилли закурила очередную сигарету и допила остатки арбузного самогона. Ее лицо отекло, глаза покраснели и опухли от слез, волосы, разметавшиеся по плечам, топорщились, будто побеги алоэ, ноги и руки посинели от холода. Бледная как смерть, наглотавшаяся дыма со свалки, Тилли смотрела вниз. Город уснул, всевидящий глаз закрылся.

Она вспомнила набыченный взгляд Стюарта Петтимена, короткий треск, стон, а затем глухой звук, с каким корова падает на подстилку. Когда Миртл открыла глаза, Стюарт почему-то лежал в горячей сухой траве с неестественно вывернутой шеей. Чем-то запахло. На красных толстых губах Стюарта показалась кровь, из-под штанины коротких шортов потек жидкий кал. Сержант Фаррат сказал ей: «Он мертв. Сломал шею. Теперь его душа на небесах».

Тилли перевела взгляд на темные контуры элеватора, который высился у железной дороги, словно гигантский гроб.

20

Жители Дангатара собирались группами, качали головами, поджимали губы, вздыхали и приглушенно беседовали – нет, скорее не беседовали, а по-змеиному шипели. Сержант Фаррат заглядывал в лица, прислушивался к разговорам. Эти люди так и не услышали его слов, не извлекли урока, в их жилах по-прежнему бурлила ненависть.

«Она заставила его прыгнуть».

«Она его убила».

«Она проклята».

«Вся в мамашу».

Как-то ранним утром Тилли украдкой прошмыгнула в универсам Праттов за мукой и спичками. Перл и Нэнси остановились и проводили ее враждебным взглядом. Фейт грубо толкнула Тилли возле полок с бакалеей, кто-то сзади дернул за волосы. Мюриэль выхватила из ее рук муку и спички и швырнула их за порог. Ночью горожане закидывали крышу хижины на холме камнями, поднимались наверх на машинах и, проезжая под окнами, возбужденно выкрикивали: «Ведьмы!

Убийцы!»

Мать и дочь, отверженные обществом, погруженные в отчаяние, почти не выходили из дома. Продукты им покупал сержант Фаррат. Молли прятала тосты с джемом и вареные яйца под одеялом, а овощи совала под плед в кресле-каталке. В теплую погоду вокруг нее роем вились мухи. Молли хранила молчание и каждый день вставала с постели, только чтобы усесться перед очагом, неотрывно смотреть на огонь и слушать ровный стук своего израненного сердца. Тилли не отходила от матери ни на шаг, оставляя ее лишь по вечерам, когда нужно было набрать на берегу сухих веток. Днем Молли и Тилли сидели у огня, а ночью кутались в одеяла, вслушиваясь в темноту. С каждым днем на лице Тилли все заметнее проступала горечь, напитавшая душу. Молли почти все время дремала. Горожане выбрасывали мусор на тлеющую свалку; отвратительный смрад поднимался вверх и заполнял дом на холме.

21

Лесли шагал по пустынной главной улице между Моной и ее двоюродной теткой, Уной Плезанс, которая тряслась от холода.

– Мне-то, конечно, к европейским зимам не привыкать. Я много лет прожил в Милане, – сказал Лесли, – работал с липицанерами[35].

Мона взяла мужа под руку.

– Он обучал лошадей выездке, верно, Лесли?

– И после этого оказались в Дангатаре? – Уна окинула пренебрежительным взглядом немногочисленные облезлые магазинчики.

– Пришлось вернуться в Австралию после смерти моей милой матушки – надо было уладить дела. Я как раз собирался назад в Европу, когда меня зацапали Бомонты.

– Зацапали, зацапали, – кивнула Мона.

– Дангатар едва ли можно назвать…

– Я попался, как и вы, дражайшая Уна, – с сахарной улыбочкой пропел Лесли. – И вот мы все здесь. Смотрите, это наш привокзальный отель, гостиница за несколько миль от железной дороги! – Он счастливо расхохотался, толкнув Уну локтем в бок.

– Там жарят хорошие бифштексы с картошкой, – заметила Мона.

– Для тех, кто любит мясо с картошкой, – уточнил Лесли.

Уна показала на холм:

– А там что?

Все трое остановились, глядя на кудрявый дымовой столб, заслоняющий стены, увитые вистерией, и тающий в вышине над равниной. Более тонкие струйки дыма, словно пальцы, растопыренные вокруг трубы, тоже тянулись в небо.

– Там живут Миртл и Чокнутая Молли, – угрюмо произнесла Мона.

– А-а. – Уна многозначительно закивала.

– Это универсальный магазин Праттов, – нарушил затянувшуюся паузу Лесли. – Единственный поставщик в округе – золотая жила. Держит монополию на все: хлеб, мясо, галантерею, скобяные товары, даже на корм и лекарства для скота… А вот и первый богач нашего города!

Навстречу им шел советник Петтимен.

– Кого я вижу: Бомонты и наша особая гостья! С добрым утром! – просиял Эван. Схватив руку Уны, он поцеловал ее длинные белые пальцы.

– Мы как раз проводим экскурсию, показываем мисс Плезанс город, где ей отныне предстоит жить… – начал Лесли.

– О-о, позвольте мне это сделать! – воскликнул Эван Петтимен, потирая руки и облизывая губы. В зимнем воздухе его дыхание вырвалось изо рта белым облачком. – Я могу с комфортом прокатить мисс Плезанс в автомобиле Совета графства. Считайте, вы у меня в гостях. – Он продел ее руку под свой локоть и повел к машине. – Мы проедем вдоль берега до самых окраин города, а потом… – Советник открыл переднюю дверцу, усадил Уну на пассажирское сиденье, на прощание приподнял шляпу и был таков.

Мона и Лесли растерянно стояли на тропинке.

– Ну и наглец, – хмыкнул Лесли.

Тилли сидела, прислонившись к стене, и сквозь серый туман смотрела вниз, на зеленый, с бурыми пятнами грязи, овал стадиона, окруженный темными «ресничками» автомобилей. Мелкие фигурки футбольных болельщиков между ними напоминали капли слез. Такие же маленькие человечки перебегали с одного края поля на другой. Когда они вскидывали руки, пытаясь поймать крохотный мяч, на рукавах мелькали траурные повязки. Болельщики громко выражали презрение команде соперника. Тилли знала, что дангатарцами движет злость и боль утраты. Их крики эхом отражались от элеватора, долетали до нее и растворялись где-то на лугу, затянутом дымом.

Из туч на землю обрушился дождь, хлынул сплошной стеной, забарабанил по автомобилям и железной крыше дома на холме. Он лупил в окна и пригибал к земле листья на грядках Барни. На станции печально прогудел дизельный локомотив, увозя пустые пассажирские вагоны. Корова, привязанная на середине склона, перестала жевать и прислушалась, затем повернулась задом к ветру и опустила уши. Футболисты прервали матч и растерянно стояли на поле, ослепленные косыми потоками ливня. Когда дождь немного утих, игра возобновилась.

Тилли боялась, что проигрыш приведет разгневанных зрителей на холм, что мокрая и грязная толпа, стиснув кулаки, поднимется к ней, алча кровавой мести. Она напряженно ждала, пока не услышала финальную сирену и жидкие аплодисменты. Розовый какаду запрыгал, распушил хохолок, оторвал одну лапу от перил веранды… но в этом матче Дангатар потерпел поражение и упустил последний шанс выйти в финал. Машины постепенно отъезжали от стадиона.

Тилли вошла в дом. Молли, листавшая газету, подняла голову.

– А, это ты, – разочарованно протянула старуха.

Тилли посмотрела на мать, на костлявые плечи под вытертой сизалевой шалью.

– Нет, – решительно произнесла она. – Не я, а мы, мы с тобой. У меня есть только ты, а у тебя – только я.

Тилли взялась за шитье, но вскоре вколола иглу в ткань будущего платья Молли и откинулась на стуле, устало потирая глаза. Взглянула на пустой стул Тедди, на ящик для дров, куда он обычно ставил ноги, и остановила взгляд на оранжевых языках пламени, весело плясавших в очаге.

Молли разложила газету на кухонном столе, сощурилась за толстыми двухфокусными очками, сползшими на кончик носа, и проскрипела:

– Куда ты подевала мои очки? Ничего без них не вижу!

Тилли дотянулась до стола и перевернула «Объединенную газету Уинерпа и Дангатара» вверх ногами, в правильное положение.

– Ишь, – ехидно улыбнулась Молли, – у них новая портниха из Мельбурна. Что-то будет! Теперь сюда толпами повалят торговые агенты из компании «Зингер», оставляя после себя разбитые сердца.

Тилли заглянула через плечо матери. Заголовок статьи в колонке «Сарафанное радио Бьюлы» гласил: «В город приходит высокая мода». Ниже было помещено фото, на котором президент, секретарь и казначей Дангатарского общественного клуба, все трое в нарядах от Тилли, улыбались суровой на вид даме с прямым пробором, рассекавшим «вдовий мысок» на лбу. «На этой неделе Дангатар радостно встречал мисс Уну Плезанс, известную своими портновскими талантами. Дангатарский общественный клуб от лица горожан приветствует мисс Плезанс. Мы все с нетерпением ожидаем грандиозного открытия ее швейного ателье под названием «Модный салон». В настоящее время мисс Плезант гостит у супругов Петтимен. Ее ателье временно располагается в их доме. Торжественное открытие состоится в пятницу, 14 июля, в 14.00. Дам просят принести угощение».

Первым, что они услышали с утра, был рокот мотора «триумф-глории». Автомобиль подъехал к дому и остановился. Тилли подкралась к задней двери, осторожно выглянула в щелочку. За рулем находился Лесли, сзади сидела Элсбет, прижимавшая к носу платок. Новая портниха рядом с ней разглядывала глицинию, ветви которой обвивали столбики веранды и крышу. Мона стояла на веранде и без конца крутила в руках стек. Тилли открыла дверь.

– Мама говорит, что хочет забрать… все недошитые вещи – ее, мои и Труди… Мюриэль, Лоис… – Она робко умолкла.

Тилли скрестила на груди руки и прислонилась к дверному косяку. Мона выпрямила спину.

– Можно их забрать?

– Нет.

– Ох…

Мона побежала к машине и наклонилась над ухом Элсбет. Между ними состоялся короткий, но резкий разговор, после чего Мона, нерешительно ступая, вернулась на веранду.

– Почему?

– Потому что мне никто не потрудился заплатить!

Тилли захлопнула дверь. Ветхое жилище жалобно скрипнуло и накренилось к земле еще на сантиметр.

Вечером в дверь дома на холме постучали.

– Это я, – шепотом сообщил сержант Фаррат.

Открыв, Тилли обнаружила, что сержант одет в черные полотняные шаровары, белую косоворотку, стеганый красный жилет и черную шляпу с плоскими полями, дерзко сдвинутую на ухо. В руках он держал белый бумажный пакет, а из-за пазухи достал высокую бутылку темного стекла. Он поднял бутылку над головой – вокруг него заплясали мотыльки – и, радостно улыбаясь, сказал:

– Лучшее, что может предложить Скотти.

Тилли открыла дверь-ширму.

– Выпьем по стаканчику на сон грядущий, а, Молли? – подмигнул старухе сержант.

Та в ужасе посмотрела на него.

– Не надевай эти жуткие вещи! Ночью они обмотаются вокруг шеи и задушат тебя во сне.

Тилли поставила на стол три охлажденных бокала, сержант Фаррат разлил самогон, а затем развернул свой сверток.

– У меня тут кое-что интересное. Я читаю о вторжении испанцев в Америку, а это – костюм для моей коллекции. Его нужно переделать. – Сержант Фаррат встал и приложил к своей широкой груди маленький, явно не по размеру, костюм матадора из ярко-зеленой шелковой парчи, расшитый золотом, затейливо отделанный кантом из ламе и украшенный кисточками. – Я подумал, может, возьмешься расставить его? Что-нибудь в том же цвете или из похожей ткани, чтобы сохранить блеск. В Дангатаре есть только одна пара умелых рук, которым под силу эта задача, и эти руки – твои. Согласна?

– Я слышала, в городе теперь новая портниха, – произнесла Тилли.

Сержант Фаррат пожал плечами.

– Сомневаюсь, что она поездила по миру или сколь-нибудь серьезно обучалась своему ремеслу. – Он окинул взглядом блестящий зеленый костюм. – Что ж, на благотворительном балу и увидим.

Сержант выжидающе посмотрел на Тилли, однако она лишь скептически изогнула бровь.

– Праздник устраивают дамы из Общественного клуба. Будут спортивные состязания, игра в бридж, угощение и концерт… Конкурс на лучшую декламацию стихов. Уинерп и Итека тоже участвуют, победителей наградят призами. Объявление напечатано в еженедельнике и вывешено в витрине Праттов.

Тилли провела рукой по богатой отделке костюма, улыбнулась себе под нос. Сержант Фаррат просиял:

– Я знал, что иголка с ниткой поднимут тебе настроение.

Он сел в старое кресло у огня, откинулся на спинку и положил ноги в мягких кожаных туфлях на ящик для дров, как обычно делал Тедди.

– Это верно, – кивнула Тилли. Интересно, как бы ее учителям – Бальмену, Баленсиаге, Диору – понравился сержант Фаррат, дефилирующий по подиуму в зеленом с золотом костюме матадора? – Декламация стихов, говорите? – Тилли сделала глоток из стакана.

– Да, все будет очень культурно, – подтвердил сержант.

22

Уильям, согнувшись, полулежал в стареньком шезлонге на «заднем дворике», как это теперь называлось. Труди, расплывшаяся из-за беременности, была в доме. Зажав телефонную трубку между плечом и многочисленными складками подбородка, она полировала ногти.

– …я сегодня так и сказала Элсбет, у нас нет никаких шансов вернуть платья. Безумие, знаешь ли, передается по наследству. Молли наверняка укокошила кого-нибудь, прежде чем перебралась в Дангатар. Одному богу известно, что они там замышляют в своей ужасной лачуге наверху. Бьюла видела, как она доит корову, а еще не стесняется среди бела дня собирать на берегу реки сухие ветки, точно последняя крестьянка. И никакого раскаяния на лице! Мы с Элсбет как раз говорили на днях – хорошо, что теперь у нас есть Уна!

– Да уж, – пробурчал Уильям, – это важнее всего на свете.

Он достал из-под шезлонга бутылку виски, щедро плеснул в бокал, поднес к глазам и сквозь янтарную жидкость посмотрел на лошадь, резвившуюся на переднем выгоне. Труди продолжала болтать по телефону.

– …возьму чековую книжку Уильяма, хотя вообще-то мне стоит подождать с новыми нарядами до родов… Ой, все, убегаю. Лесли уже подал машину, увидимся на празднике.

Дождавшись, пока утихнет дробный стук каблуков и хлопнет парадная дверь, Уильям со вздохом опорожнил бокал, налил себе еще виски, выбил трубку о деревянный подлокотник и потянулся за табаком.

Уна Плезанс стояла перед парадной дверью Петтименов в темно-синем костюме силуэта «трапеция» и лодочках в тон с полосатыми бантиками.

– Прошу снимать обувь, – говорила она гостям, прежде чем они ступали на идеально-чистый пол в доме Мэриголд.

Бьюла кружила по гостиной, разглядывая фотографии, выискивая пыль на плинтусах и рейках для картин.

– Какой необычный сервант, – восхитилась она, выдвинув верхний ящик.

– Старинная вещь, досталась мне от бабушки, – ответила Мэриголд. Она уже беспокоилась, как бы на полировке не остались отпечатки пальцев.

– А я выбросила весь бабкин хлам на свалку, – сказала Бьюла.

В этот момент появилась толстуха Лоис. Пыхтя и топая, как слон, она толкала перед собой коляску, в которой сидела миссис Олменак. Между колесными спицами застряли обрывки крапивы, ось блестела от масла. Мэриголд задрожала, метнулась в свою комнату, запрокинула голову и высыпала в рот пакетик аспиринового порошка. Сморщилась, ощутив кислоту на языке, потянулась за бутылкой тонизирующей микстуры, стоявшей на прикроватной тумбочке, открутила крышку и запила лекарство. Секундой позже в спальню вломилась Бьюла.

– А, опять перенервничала? – понимающе спросила она, с улыбкой попятилась и закрыла за собой дверь.

Мэриголд ощупала сыпь на шее, сделала еще один большой глоток микстуры и на всякий случай закинула в рот две таблетки окиси олова.

В гостиной Бьюла выбрала кресло в уголке с самым выгодным обзором и уселась в него, уткнув подбородок в шею. Руки она сложила на груди, обтянутой белой блузкой, тощие ноги спрятала под клетчатой юбкой. Остальные дамы устроились на стульях с пластиковыми сиденьями. Они потягивали чай из чашек, едва заметно пахнувших нашатырем, и цокали языком, угощаясь пирожными с кремом. Когда Лоис плюхнулась на кушетку рядом с Рут Димм, в спертом воздухе распространились удушливые волны смрада. Рут закрыла нос платком и отошла к двери. Появление Мюриэль Пратт тоже взбудоражило публику: она пришла в платье, сшитом «той ведьмой». «Просто чтобы показать вам, к чему мы привыкли», – пояснила она Уне, которая окинула платье цепким взглядом, а затем встала поближе к экспозиции.

К открытию «Модного салона» Уна приготовила образец своей работы. В углу гостиной стоял манекен, наряженный в платье на пуговицах в деревенском стиле из легкой ткани в цветочек с воротником-кокилье и короткими рукавами-фонариками. В качестве аксессуаров на манекене были надеты мокасины из искусственной кожи и маленькая соломенная шляпка. Наряд только что прибыл из магазина женской одежды «Рокманс», что на Берк-стрит в Мельбурне, и предназначался для «не слишком худощавой фигуры».

Войдя в гостиную, Перл бросила на стол овальную изогнутую губку и промурлыкала:

– Чудесный денек.

Затем она повернулась к Уне и смерила ее взглядом с головы до ног.

– Устанете от Эвана с Мэриголд, перебирайтесь к нам в бар. – Перл закурила сигарету с фильтром и, оглядываясь в поисках пепельницы, обратила внимание на манекен в углу. – Это первая вещь, которую вы изготовили в школе шитья? – полюбопытствовала она.

Бьюла повернулась к Бомонтам, которые тесным рядком стояли у окна, будто на суровом свадебном фото конца XIX века, и громко сказала:

– Боже, Герти, то есть Труди, ну тебя и разнесло! Когда рожаешь?

Мона вновь обнесла по кругу блюдо с пирожными. Скоро все тарелки были завалены толстыми ломтями лимонного бисквита, чайного кекса с корицей, печеньем в шоколаде, глазурованными лепешками с розовым кремом, и гостьи уже отряхивали с платьев крошки и кокосовую стружку.

Когда Мэриголд, дрожащая и красная как рак, вернулась в гостиную, Мона передала ей чашку чая и кремовое пирожное на блюдце. Нэнси, вошедшая следом, нечаянно толкнула Мэриголд, отчего и чашка, и блюдце с пирожным, и сама Мэриголд оказались на ковре. Лицом хозяйка дома угодила прямо в смесь крема и чая, на ее ушах повисли два пухлых кругляша сдобного теста. Кудахчущие дамы в пестрых платьях отвели ее в спальню и уложили в постель. Когда они вернулись, Элсбет подошла к столу, хлопнула в ладоши и начала формальную церемонию открытия:

– Мы рады приветствовать мисс Уну Плезанс в нашем городе и хотим пожелать…

В этот момент Труди взревела, как раненая корова, и согнулась пополам. Раздался звук, похожий на хлопок разорвавшегося бурдюка. Из-под платья потекло что-то красное, теплое и липкое, ковер под ногами Труди потемнел. Огромный живот ходил ходуном, как будто сам дьявол шуровал в нем раскаленной кочергой. Она опустилась на четвереньки, продолжая реветь. Перл одним глотком допила чай, схватила свою губку и поспешно удалилась. Лесли грохнулся в обморок, Лоис взяла его за лодыжки и оттащила на свежий воздух. Мона некоторое время наблюдала, как невестка тужится прямо у нее под ногами, потом зажала рот ладонью и тоже выбежала за порог, где ее вырвало.

Элсбет побагровела и крикнула:

– Вызовите врача!

– У нас нет врача, – пожала плечами Бьюла.

– Да позовите же хоть кого-нибудь! – Элсбет опустилась на колени рядом с Труди. – Прекрати истерить, – скомандовала она.

Труди вновь испустила вопль.

– Заткнись, безмозглое отродье торгашей! – заорала на нее Элсбет. – Ты рожаешь, и только!

Лесли лежал навзничь на лужайке, Лоис поливала его водой из шланга. Парик, смытый с лысой головы, лежал на траве, как сморщенная мошонка.

Мона села за руль «триумф-глории». Мотор трижды глох, прежде чем она кое-как вырулила на газон, снесла палисадник и, спалив колодки ручного тормоза, с ревом вылетела на дорогу. Сорванная ограда осталась болтаться на одном гвозде. В этот момент Перл трусцой выбежала из-за угла с криками:

– Идет! Идет!

– Идет! – передала Уне Лоис.

– Идет! – по цепочке крикнула Уна Элсбет.

Труди ревела и выла.

– Прекрати орать! – взвизгнула Элсбет.

В паузе между схватками Труди прорычала сквозь стиснутые зубы:

– Это все из-за твоего сынка, старая карга! Уберись от меня, не то я всем расскажу, что ты собой представляешь!

Не прошло и двадцати минут, как Фелисити-Джой Элсбет Бомонт скользнула между липкими бедрами своей матери на свет божий и приземлилась рядом со стерильными полотенцами Мэриголд в присутствии мистера Олменака, который, впрочем, старался сохранять дистанцию.

Бьюла Харриден склонилась над ухом Лоис:

– Они женаты всего восемь месяцев!

Вернувшись домой в тот вечер, Эван обнаружил, что его газон перепахан, ограда палисадника сорвана, все двери и окна открыты нараспашку, а в доме ощущается странный запашок. На ковре растеклось большое пятно и валялась куча испачканных полотенец, а поверх них темнел послед, похожий на протухшее заливное из печени. Мэриголд, полностью одетая, лежала в постели без чувств.

23

Три жительницы Уинерпа стояли перед воротами Тилли. Крохотные чешуйки пепла с тлеющей свалки кружились в воздухе и оседали на плечи и шляпки. Женщины восхищенно разглядывали сад. Глициния была в полном цвету: дом утопал в свисающих побегах нежно-лилового оттенка. Толстые ветки мирта обвивали угол, пробивались сквозь глицинию к веранде, закрывая доски сетью из глянцевитых зеленых листьев и ослепительно-белых цветов. У стен росли пышные кусты красных, белых и голубых рододендронов, на всех четырех углах дома пылали вишневым и малиновым массивные олеандры. Тут и там виднелись кустики розового волчеягодника, а наперстянки колыхались, напоминая прощальные взмахи пассажиров отплывающего корабля. Гортензия, жасмин и дельфиниум сплелись в хороводе вокруг садовой бочки, в теньке раскинулся ворсистый ковер из ландышей. Заросли бархатцев, выстроившихся в ряд, точно часовые, обозначали место, где когда-то стоял забор. Воздух был тяжелым, сладкие ароматы сада смешивались с едким дымом и вонью горящих отбросов. Огород располагался с южной стороны: блестящие зеленые листья шпината с белыми черешками терлись друг о друга, чуть слышно поскрипывая на ветру, лохматые хвостики моркови соседствовали с высокими прямыми стеблями чеснока и лука, сочные кустики ревеня топорщились под живой изгородью из бирючины, которая полностью окружала сад. По внешнему краю изгороди росли травяные кустарники.

Молли открыла дверь и крикнула в дом:

– Тут какие-то кошелки приперлись, верно, с той стороны, из-за «Пердячих ветров».

Тилли вышла на веранду.

– Что вам нужно?

– Ваш сад… – смущенно сказала самая старшая из трех. – Так буйно все цветет, весна сюда еще не добралась.

– Ну, почти, – кивнула Тилли. – Зола – отличное удобрение, и у нас тут много солнца.

Симпатичная женщина с малышом, усаженным на бедро, посмотрела на свалку.

– Почему городские власти не тушат пожар?

– Пытаются нас выкурить, – фыркнула Молли. – Только ничего у них не выйдет, мы привыкли к дурному обращению.

– Чем могу помочь? – спросила Тилли.

– Вы ведь все еще шьете, так?

– Шьем, но наши услуги обойдутся вам недешево.

Тилли улыбнулась и накрыла рот матери ладонью.

– А что бы вы хотели?

– Крестильную рубашечку…

– Повседневное платье…

– Новый вечерний наряд… если, если возможно.

Молли стряхнула руку Тилли, извлекла из недр пледа сантиметр и объявила:

– Беремся за все. Раздевайтесь.

Молли опять разбудило щелканье портновских ножниц, стук лезвий о деревянную поверхность стола и хруст разрезаемой ткани. Выйдя на кухню, она не обнаружила завтрака; Тилли сидела, согнувшись над швейной машинкой. На полу валялись обрезки двойного атлас-дюшеса с рельефным узором, шерстяного крепа, букле, фая, зеленой шелковой тафты и розовой тафты-шанжан – все это идеально подходило для украшения кресла-каталки. Маленький домик вибрировал от глухого жужжания колеса и ритмичной работы педали машинки. Время от времени звякали ножницы, которые Тилли то использовала, то откладывала в сторону.

Однажды вечером Молли сидела на веранде и смотрела на заходящее солнце. Едва последний луч погас над горизонтом, на вершине холма показалась худая фигура, которая волочила два чемодана. Перед домом женщина остановилась. Молли внимательно осмотрела острый «вдовий мысок» на лбу незваной гостьи, бородавку над верхней губой, темную помаду. Мелкие хлопья пепла налипли на выпуклости сосков, проступавших сквозь свитер, и юбку-карандаш, которая обтягивала острые бедра.

– Тилли дома? – наконец заговорила женщина.

– Знакома с Тилли? – осведомилась Молли.

– В общем, нет.

– Значит, слышала о ней?

– Можно сказать, да.

– Ладно, засчитано. – Молли развернула кресло к двери-ширме. – Тилли, Глория Свенсон теперь будет жить у нас! – крикнула она.

Уна непроизвольно взялась рукой за шею, по лицу промелькнул испуг. На веранде зажегся свет.

– Мы недавно смотрели «Бульвар Сансет», – проговорила Тилли из-за двери. Через плечо у нее было перекинуто кухонное полотенце, в руке она держала толкушку для картофеля.

– Меня зовут Уна Плезанс, – представилась гостья.

Тилли молчала.

– Я…

– Я знаю, кто вы, – перебила Тилли.

– Перейду сразу к делу. Я сейчас буквально завалена работой и нуждаюсь в ассистентке по пошиву одежды.

– По пошиву?

Уна замялась.

– Ну, в основном речь идет о починке, обработке подолов, вставке молний, переделке вытачек – ничего особо сложного.

– В таком случае боюсь, вы ошиблись с выбором, – сухо промолвила Тилли. – Я – квалифицированная закройщица и портниха, а вам просто нужна помощница, которая умеет держать в руках иголку с ниткой.

Она закрыла дверь перед носом Уны.

– Я заплачу́! – крикнула та.

Тилли, однако, уже ушла в дом, а Уна осталась на веранде. Ночные мотыльки бились крылышками о фонарь; в темноте, сгустившейся вокруг дома, стрекотали сверчки и квакали лягушки.

– Вот-вот, у тебя отлично выходит, – расплылась в улыбке Молли. – В том фильме ты делала точно так же. Глаза выпучены, зубы оскалены, и верхняя губа чуточку дрожит. Тебе идет.

Миссис Флинт из Уинерпа стояла перед зеркалом в доме Тилли и любовалась своим новым нарядом: модным полукомбинезоном из шелкового атласа с набивными розами.

– Это… это просто великолепно, – выдохнула она. – Голову даю на отсечение, больше ни у кого не хватит храбрости носить такой фасон.

– Вам к лицу, – сказала Тилли. – Говорят, будет концерт?

– Да, – подтвердила миссис Флинт, – конкурс на лучшее чтение стихов. Миссис Бомонт дает уроки мастерства речи, видимо, хочет блеснуть. Рассчитывает обскакать нас и в бридже.

– Да уж, главное – показать свое превосходство, – пробормотала Тилли. – А вы тогда объявите конкурс по пению и танцам.

– К сожалению, мы не сильны ни в том, ни в другом, – грустно улыбнулась миссис Флинт.

– А если поставить пьесу? Посоревноваться за лучшие декорации, костюмы, за звание лучшей актрисы? – предложила Тилли.

Лицо миссис Флинт просветлело.

– Пьеса. Именно. – Она открыла сумочку, собираясь расплатиться.

Тилли протянула ей счет.

– Пьесы так интересно ставить! Они помогают выявить все самое хорошее и плохое в человеке, не правда ли?

Перл всегда была хорошей барменшей – умела слушать посетителей.

– Ну, ну… – Она ободряюще похлопала Уильяма по запястью.

– Это ужасно, – простонал он. – Я не знал, что так будет. От нее воняет кислым молоком, на постели повсюду засохшие кровяные пятна, ребенок вечно в какашках… Мне очень одиноко. Я хотел сына.

– Может, дочка вырастет в деда, я имею в виду твоего отца, а, Уильям? – утешила его Перл.

Он оторвал голову от барной стойки и попытался сфокусировать взгляд на ее лице.

– Ты ведь хорошо его знала, да?

– Еще бы.

Фред и посетители заведения согласно закивали – да, еще бы.

– Он тоже не был идеальным отцом, – сказал Уильям.

Мужчины за стойкой замотали головами – нет, не был.

Уильям пил стакан за стаканом, пока наконец опять не остановил мутный взгляд на лице Перл.

– Это еще не все, – глухо произнес он.

– Что еще?

Уильям поманил Перл пальцем и, когда она наклонилась поближе, громко прошептал сережке в ее ухе:

– Я не люблю свою жену.

– Ну, – Перл вновь похлопала его по руке, – ты тут не один такой.

Публика на другом конце стойки закивала.

– О боже, – простонал Уильям.

Все тактично отвернулись к окну, заказав страдальцу через Фреда еще пива и сигарет.

24

Мэриголд не было в палисаднике, поэтому Лоис осторожно подошла к двери и негромко постучала.

– Тебе назначено?

От неожиданности Лоис подскочила. Перед ней стояла Мэриголд в синем халате, шапочке для душа, холщовых перчатках до локтя и наколенниках, примотанных к ногам эластичными бинтами. Рот и нос были закрыты платком на ковбойский манер, в руках она держала банку с восковой политурой и тряпку.

– Ты записывалась?

– Да.

– Принесла ткань? Бархат?

– Нет, я на примерку. Разве она не говорила?

– Платье уже раскроено?

– Почти, нужно кое-что подправить.

– Пущу, только если оно не из бархата. Бархат страшно сыплется. Ненавижу, когда она кроит бархат или лен! Пыль от них так и стоит в воздухе.

Лоис, теряя терпение, вонзила ногти в ладонь.

– Ладно, входи и не забудь разуться, я только что пропылесосила. Ступай по краешку ковра, а то середина уже начала истираться. Придется поднять ей плату за жилье.

«Значит, Уна опять вздует цены», – подумала Лоис.

Мэриголд извлекла из кармана чистый носовой платок и взялась им за дверную ручку, затем проследила, как Лоис вдоль стены прошла к комнате Уны и тихонько постучала.

Уна приоткрыла дверь, выглянула в щелочку.

– Где эта?

– Натирает воском веранду.

Пока Лоис натягивала обновку, облегающее платье с заниженной талией и веселенькой гофрированной юбкой, Уна смотрела в сторону. Повернув голову обратно к клиентке, она закусила нижнюю губу, ее глаза слегка заблестели. Платье морщило в плечах, линию выреза перекосило, в том месте, где предполагалось наличие груди, лиф уродливо топорщился; живот был так туго обтянут, что складки разошлись, а подол не закрывал колен.

– Прекрасно, – оценила Уна. – С вас десять шиллингов.

Эван ждал, спрятавшись за перечным деревом позади дома. Лоис прошла по двору – аккуратно сложенное новое платье было перекинуто через руку – и остановилась поболтать с Мэриголд, которая смывала с дорожки листья водой из шланга. К ним присоединилась Бьюла. Пока женщины сплетничали, Эван прошмыгнул через заднюю дверь и на цыпочках прокрался в комнату Уны. Она сидела в кресле. Эван рухнул перед ней на колени, схватил за руки, прижался губами к кончикам пальцев и начал осыпать поцелуями, поднимаясь вверх, к шее. Когда его рот впился в ее, Уна откинулась в кресле, раздвинула ноги и расстегнула блузку.

– Быстрее, – выдохнула она, высоко задрав юбку.

Эван высвободил орган из штанов, взял его в руку и подвинулся ближе, целясь в заветное местечко. Внезапно послышалось резкое «тр-р-рр-р-р-р-р»: в оконное стекло ударила струя воды. Уна подпрыгнула, выпрямила спину. Ее колени сжались, сдавив яички Эвана, отчего они дернулись вверх и едва не разорвали пустую, сморщенную мошонку. Эван сложился пополам, точно лист фольги, и стукнулся лбом о лоб Уны. Оба беззвучно вскрикнули. Незадачливый любовник, задыхающийся, красный как рак, отлетел на ковер и остался там лежать, изучая орнамент и направление ворса. Большой, напряженный член сдулся и обмяк, словно мокрая тряпочка.

…Мэриголд стояла на газоне и водила шлангом туда-сюда по пыльному подоконнику.

Через год после смерти Тедди Максуини Лоис одолела подъем на холм и забарабанила в заднюю дверь.

– Тилли! Молли! – как ни в чем не бывало выкрикивала она.

Тилли открыла.

– Должна сказать, Тил, – начала Лоис, перешагнув через порог на кухню, – садик у тебя просто волшебный.

Она положила на стол сумку и конверт. Конверт был от Ирмы Олменак. Когда Тилли его вскрыла, оттуда вылетела банкнота в один фунт.

– У тебя случайно нет тех кексов, что ты раньше пекла для нее? Бедняжку опять скрутило, от боли ни рукой, ни ногой пошевелить не может. Ну, ты-то знаешь, что добавить в тесто, – подмигнула Лоис.

– Масла и травы из моего сада, – спокойно сказала Тилли.

– Можно забрать прямо сейчас?

– Готовых нет, нужно испечь.

Лоис порылась в сумке, вытащила пакет муки и полфунта масла, оставила продукты на столе и направилась к выходу.

– Передам ей, что ты занесешь кексы завтра, ладно? – Видя, что Тилли колеблется, она добавила, взявшись за дверную ручку: – Если бы Эд Максуини не съехал из наших мест, можно было бы передать через него, верно?

Лоис плотно закрыла за собой дверь.

На следующий день Тилли спустилась к подножию холма, перешла дорогу возле здания городского Совета и неохотно побрела по мягкому, мшистому берегу реки к дому Ирмы.

– Рада тебя видеть, – сказала Ирма Олменак, – и не только из-за кексов.

Тилли поставила чайник на плиту, разломала один кекс на маленькие кусочки, чтобы Ирме удобно было брать их распухшими пальцами.

– Мне не хватает прогулок к воротам, – призналась она, положив ломтик кекса в рот, – а уж как со мной обращается Лоис…

Она ела медленно и сосредоточенно. Тилли заваривала чай, когда на кухню ворвалась Лоис.

– Бьюла сказала, ты здесь, – обратилась она к Тилли, потом скинула халат и встала перед ней в своем новом платье за десять шиллингов. – Завтра мы репетируем пьесу, и я хочу, чтобы ты немного переделала это платье. Оно что-то не очень сидит.

Тилли молча разглядывала изделие Уны.

– Обещаю не говорить мистеру Олменаку, что ты приходила сюда, если успеешь с переделкой до завтра.

Тилли вздернула бровь.

– Повернитесь, – сказала она.

Лоис послушно повернулась.

– Пожалуй, тут можно кое-что сделать.

Лоис захлопала в ладоши и принялась стаскивать платье.

– Заберу его завтра, да? – уточнила она.

– Это не бесплатно, – предупредила Тилли.

Ирма перестала жевать и перевела взгляд на Лоис, застывшую с поднятыми над головой руками. Ее неопрятные панталоны собрались на бедрах, бордовые и коричневые синяки на голенях еще сильнее выделялись на фоне светлого линолеума.

– Сколько? – задушенно спросила она из-под платья.

– Смотря как много времени займет работа, – ответила Тилли.

Лоис наконец сняла свой наряд.

– Мне нужно, чтобы было готово к четырем часам.

– Заходите без десяти четыре. – Тилли потянулась к бесформенной груде складок.

Вечером, сидя у огня, она заложила вытачки вокруг выреза, немного выпустила лиф, потом отпорола юбку и пришила ее заново – переднее полотнище на зад, заднее – на перед.

Уна, Мюриэль, Труди и Элсбет разглядывали гостей из-за кулисы. Представительницы объединенного драматического кружка Уинерпа и Итеки вышли из автомобиля и остановились полюбоваться усадьбой и окрестностями. Они держались, будто жены европейских аристократов, по какой-то нелепой случайности сбившиеся с пути. Статная женщина с прической а-ля Вероника Лейк[36] была одета в топ из джерси без бретелей и парео из шелковой органзы с цветочным принтом. Шею закрывал шарф, плотно повязанный на манер колье. На другой даме была надета облегающая юбка с асимметричной баской и джемпер с высоким завернутым воротником-поло. Третья посреди бела дня надела юбку-годе – вечерний наряд! – из черного фая. На пышногрудой девице были широкие свободные брюки с подворотами и блузка с глубоким вырезом «капля» и косыми срезами рукавов. Пятая гостья была одета в полукомбинезон.

Дамы из Дангатарского общественного клуба разгладили клешеные подолы летних сарафанов из хлопчатобумажного сирсакера, специально пошитых Уной для этого события, и нахмурились. Набрав в грудь побольше воздуха, Элсбет распахнула парадную дверь. Последовало шумное знакомство – охи-ахи, милое воркование, тоненькие вскрики, – в общем, члены комитета встретили гостей чрезвычайно приветливо. Уильям слышал все это из детской, где Фелисити-Джой в своей колыбельке счастливо агукала, пускала пузыри и хваталась за пальчики пухлых ножек. Уильям еще глубже засунул руки в карманы шортов, пнул плинтус, а потом принялся несильно биться головой о стену.

Приехали Лесли и Мона. Мона, в лимонно-желтом нанковом сарафане на перекрещенных бретельках и с зауженным книзу подолом (сарафан сшила Тилли), выглядела загорелой и посвежевшей.

Светские дамы расселись на кожаном диване и в креслах из новенького гарнитура и завели беседу. В гостиную протиснулась Лоис, которая толкала перед собой сервировочный столик на колесиках. Чашки и ложки на подносе немилосердно дребезжали.

– Благодарю, – самым снисходительным тоном произнесла Элсбет.

Лоис, однако, и не подумала уходить.

– Доброго денечка, – с улыбкой кивнула она гостям. – Ой, ну и красавицы же вы!

– Спасибо, – хором ответили дамы.

– У меня тоже новое платьишко, – похвасталась Лоис Уне, – наша местная портниха смастерила.

Лоис расставила руки в стороны и медленно повернулась вокруг своей оси, приговаривая:

– Сейчас принесу сэнввичи с огурцом, уж такие вкусные, за уши не оттянешь.

Она направилась на кухню, гофрированные складки на крутых боках заколыхались. Неровный подол, перешитый Тилли с переда на зад, подтянулся наверх, и всем присутствующим в гостиной открылась рыхлая, подрагивающая плоть под коленками, в том месте, где заканчивались панталоны Лоис.

Уна побледнела. Элсбет извинилась и вслед за Лоис вышла на кухню. Некоторое время спустя хлопнула задняя дверь. Элсбет с невозмутимым лицом вернулась в гостиную обсудить программу предстоящего концерта.

– У нас есть идея, – сообщила миссис Флинт.

– Идея? – заморгала Элсбет.

– Устроим айстедвод. И не простой, а театральный, – продолжила миссис Флинт. – Тут вам и декламация, и драматическое искусство – все, что угодно.

Элсбет заметно напряглась. Труди испуганно посмотрела на свекровь.

– Что такое айстедвод? – спросила Мона.

– Сейчас объясню, – любезно произнесла миссис Флинт.

– Будьте так добры, – сдвинула брови Мюриэль.

Самой удобной театральной площадкой сочли зал городского Совета в Уинерпе и решили, что будут вручены призы лучшему актеру, лучшей актрисе, а также награды за лучший сценарий и костюмы. Пальцы Элсбет нервно нащупали марказитовую брошь, Труди закашлялась.

– Полагаю, нашими костюмами займется Уна… – промямлила Мюриэль.

Миссис Флинт из Итеки радостно хлопнула себя по коленке:

– Отлично, потому что нам нужна ваша Тилли.

– Нет! – вырвалось у Труди. Она вскочила с места, но подол ее сарафана зацепился за каблук, и длинная юбка с треском оторвалась от пояса, словно вощеная бумага от свежеиспеченного кекса, обнажив сероватую нейлоновую комбинацию. – Мы ее не отдадим. Как раз сегодня утром я разговаривала с Миртл Даннедж, – соврала она.

– Тогда попросите ее привести в порядок ваш сарафан, – парировала миссис Флинт. – Теперь так не носят.

25

Хэмиш протянул через гладкий прилавок билет для мисс Плесень, как прозвала ее Фейт. Мисс Плесень взяла его одними ногтями, не промолвив ни слова, отправилась на дальний конец платформы и, поставив чемоданы у ног, устремила взгляд на убегающие рельсы и закатное солнце.

Начальник станции подошел к Бомонтам. Посмотрел на часы, покрутил кончики усов и сказал:

– Сегодня ждем «Хадсон» 4-6-4», класс Р. Приходит минута в минуту. Прокатиться на таком – одно удовольствие.

– Угу, – кивнул Уильям и покачался на носках.

Хэмиш неторопливо зашагал вдоль рельсов к сигнальным рычагам, а Уильям подошел к Уне.

– Паровоз типа «Хадсон», класс Р, прибывает вовремя. Вас ждет приятная поездка, – сообщил он и, пыхтя трубкой, поплелся к семье.

Хэмиш, зажав свисток в зубах, встал у края платформы и развернул флажок. Слеза, пробежавшая по щеке Уны, капнула на шарфик из искусственного шелка в крупный горох, повязанный вокруг шеи.

Эван Петтимен стоял у постели жены и аккуратно наливал в чайную ложку густой сироп.

– Эван, сегодня мне нужно две ложки, – сказала Мэриголд.

– Уверена, что этого хватит, дорогая? Мистер Олменак говорил, для лучшего эффекта можно употреблять и больше.

– Да, Эван, уверена.

Он дал Мэриголд еще одну ложку сиропа, взбил подушки, поправил фотографию Стюарта на тумбочке, подоткнул одеяло. Мэриголд сложила руки на груди и закрыла глаза.

– Мэриголд, на днях мне придется съездить в Мельбурн, – сказал Эван. – Ненадолго, всего на несколько дней. Дела Совета графства, очень важные.

– Значит, по вечерам я буду совсем одна…

– Я попрошу Нэнси навещать тебя.

– Она мне не нравится.

– Тогда попрошу сержанта Фаррата или еще кого-нибудь.

– Эван, ты такой авторитетный человек… – сонно пробормотала Мэриголд.

Скоро ее рот открылся, дыхание стало ровным, и Эван вышел из спальни. Заперевшись у себя в кабинете, он отпер сейф, достал фото Уны, поставил на стол перед собой, затем откинулся в кожаном кресле, распустил завязки на пижамных штанах и запустил туда руку.

26

Тилли снился сон. Пабло пришел и сел в изголовье ее кровати. Он был в подгузнике, пушистые волосики на идеально-круглой головке в свете лампы казались ореолом. Малыш посмотрел на мать и засмеялся во весь рот, показывая два коротких белых зубика, потом захлопал в ладошки. Тилли потянулась к нему, но мальчуган обхватил ручонками свой пухлый белый животик, озадаченно нахмурился и серьезно посмотрел на мать. То же самое выражение появилось на его лице в тот день, когда он впервые услышал новый звук – теплые шоколадные переливы гобоя, на котором играл уличный музыкант. Пабло, сидевший у нее на руках, изумленно вытаращил ясные голубые глазенки и дотронулся до ушка, через которое к нему попал звук. Тилли показала на музыканта, малыш все понял и радостно захлопал в ладоши.

Она вновь с надеждой протянула к нему руки, однако Пабло отрицательно покачал головой, и у нее упало сердце. «Я должен сказать тебе что-то важное», – произнес ребенок старческим голосом. «Что?» Образ Пабло начал меркнуть. Тилли закричала, но он таял слишком быстро. Маленький Пабло посмотрел на нее и промолвил: «Мать».

Наступил день, яркое солнце било в окно. Тилли встала с кровати и пошла проведать Молли. Мать с прямой, как аршин, спиной сидела в своей коляске у очага, одетая и причесанная. Она подбросила дров в огонь и теперь кормила его шерстяными нитками и обрезками ткани, которыми были обвязаны подлокотники: Молли задумчиво разматывала их и бросала в очаг. Жесткие, лоснившиеся от грязи подушки, которые обычно подпирали ее бока и спину, тоже исчезли. Горели все сокровища Молли: старые вареные яйца, салфетки, куриные ножки съеживались и превращались в алые угли. Молли прервала свое занятие и взглянула на дочь.

– Доброе утро, Миртл, – негромко сказала она.

Тилли так и застыла с чайником в руке. Она задумчиво разглядывала сушеные стебельки лемонграсса, плававшие на поверхности чашки, когда Молли заговорила опять.

– Сегодня ночью я видела сон, – сказала она. – Мне снился малыш, пухлый, красивый малыш с ямочками на ручках и ножках и двумя белыми зубками. – Старуха пристально посмотрела на Тилли. – Это был твой ребенок.

Тилли отвернулась.

– Я тоже потеряла ребенка, – произнесла Молли. – Мою маленькую дочурку.

Тилли села в кресло Тедди и подняла глаза на мать.

– Я… работала в Париже, – запинаясь, начала она. – У меня было свое ателье, много клиентов, друзей… любимый мужчина, англичанин. Ормонд был моим партнером по бизнесу. У нас родился сыночек. Мы назвали его Пабло – нам просто нравилось это имя. Мы собирались привезти его к тебе, а потом забрать тебя в Европу, но однажды, когда Пабло было семь месяцев, я подошла к его колыбельке и увидела, что он… мертв. – Тилли умолкла и испустила тяжелый вздох. Она никому не рассказывала эту историю – никому, кроме Тедди. – Он умер, просто умер. Ормонд не понимал, как такое могло случиться, обвинял меня, но доктора сказали, что это скорее всего был вирус… хотя Пабло не болел. Ормонд не смог простить меня и ушел, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как вернуться домой. Все это было так жестоко и бессмысленно… Я решила, что могу хотя бы позаботиться о матери. – Тилли пригубила чай. – По крайней мере, считала я, здесь у меня по-прежнему что-то есть. Я думала, что сумею жить здесь, что больше никому не причиню вреда и буду приносить людям пользу. – Она посмотрела на огонь. – Это несправедливо.

Молли протянула руку и погладила дочь по плечу мягкими тонкими пальцами.

– Если бы тебя не выслали из города, ты навсегда застряла бы в этой дыре и всю жизнь пряталась бы на холме вместе со мной. Твое время еще придет.

– Это несправедливо по отношению к тебе.

– Пожалуй. Я была не замужем, когда твой отец… В общем, я была наивной девчонкой. Но все это не важно, ведь у меня родилась ты. Представить только, я чуть не стала женой этого человека, и мы бы сейчас мучились, живя с ним! Я никогда не называла тебе его имени…

– Мисс Димм просветила меня еще в начальной школе, – сказала Тилли. – Сперва я ей не поверила, но когда Стюарт….

Молли поежилась.

– Я не хотела отказываться от ребенка, поэтому была вынуждена уйти из дома, оставить родителей. Он приходил и пользовался мной. Что у меня было? Ни работы, ни денег, да еще незаконнорожденный младенец на руках. Он содержал нас… – Молли вздохнула. – А потом, когда он лишился сына, то и меня лишил дочери. – Она вытерла слезы и посмотрела в глаза Тилли. – Я сошла с ума от одиночества, потеряла единственного друга, единственное дорогое мне существо, но с годами я стала надеяться, что ты не вернешься в это ужасное место. – Молли опустила голову. – Иногда только кажется, что судьба к тебе несправедлива.

– Почему ты не уехала?

– Некуда, – произнесла Молли еле слышно. Она вновь взглянула на Тилли, и на ее бледном морщинистом лице с высокими скулами отразилась любовь. – Он запретил говорить мне, где ты. Я этого так и не узнала.

– Ты ждала?

– Тебя просто увезли в полицейской машине, и все.

Тилли встала на колени и зарылась лицом в колени матери. Молли нежно гладила ее по голове. Обе плакали и просили друг у друга прощения.

Вечером Молли упала. Тилли рвала в огороде мыльнянку для салата, когда вдруг услышала сухой стук, с которым трость Молли ударилась о дощатый пол. Тилли уложила Молли поудобнее и помчалась в универсам Праттов. Сержанта Фаррата она нашла в галантерейном отделе. Так же бегом Тилли вернулась домой, села на пол рядом с матерью и принялась что-то говорить, держа ее руку в своей, но Молли было трудно даже дышать, и при малейшем движении ее лицо искажалось болью. Она то погружалась в забытье, то вновь приходила в сознание.

Сержант Фаррат привел мистера Олменака. Аптекарь встал над Молли, которая лежала на полу в кухне.

– Кажется, перелом бедра, – сказала Тилли. – Она мучается от страшной боли.

– Ну, поскольку Молли упала не из-за того, что споткнулась, должно быть, с ней случился удар, – вынес вердикт мистер Олменак. – Тут ничем нельзя помочь, предписан только полный покой. Господь позаботится о ней.

– Нельзя ли дать ей обезболивающее?

– От инсульта лекарств нет. – Мистер Олменак засеменил к двери.

– Пожалуйста, моей матери очень больно.

– Скоро она впадет в кому, – предрек аптекарь, – а к утру умрет.

Тилли вскочила и набросилась на мистера Олменака, намереваясь вытолкать его взашей, чтобы он кубарем скатился по холму и рассыпался на части, но сержант Фаррат остановил ее и прижал к своему крупному, теплому туловищу. Он помог перенести искалеченную старуху на кровать. Молли выла от боли, без разбору лупила по всему, что можно сломать или разбить, однако удары ее костлявых кулаков по толстому шерстяному пальто сержанта Фаррата были не сильнее дождевых капель. Сержант отвез мистера Олменака, а сам вернулся с обезболивающими таблетками.

– Я звонил доктору в Уинерп, но его нет на месте. Он в тридцати милях от города, принимает сложные роды.

Тилли растолкла в ступке коноплю, высыпала ее в нагретый мед. Когда смесь остыла, она намазала ею язык Молли, чтобы снадобье стекло в желудок. С лезвием и чашкой Тилли пошла в огород и попыталась нацедить макового молочка, но перезрелые коробочки были слишком твердыми и белая жидкость не выходила. Тогда Тилли и сержант Фаррат просто нарвали маков, измельчили коробочки до размеров крупного песка и бросили в кипяток. Тилли совала ложку с маковым чаем между мягкими губами Молли. Та хмурилась и упрямо мотала головой, повторяя «нет».

Сержант помог натереть сухую, тонкую кожу Молли маслом окопника, смачивал холодный лоб настойкой из одуванчиков и удалял из уголков ее глаз зеленоватую слизь при помощи салфетки, смоченной в соленой воде. Вдвоем с Тилли они обтерли старуху влажной губкой, присыпали кожу лавандовым тальком и, держа ее за руки, начали петь: «Охрани меня, Господи, ибо на Тебя полагаюсь я…».

Незадолго до рассвета Молли откинула с тяжело вздымающейся груди простыни и крепко вцепилась в них. Она хватала воздух пересохшей черной дырой, в которую превратился ее рот, хрипела и сипела. К тому времени, как появились первые проблески зари, она совсем ослабела. Дыхание стало коротким и прерывистым. Тело обмякло, грудь какое-то время еще поднималась и опадала, повинуясь толчкам сердца, но в конце концов замерла навсегда. Тилли держала ладонь матери, пока та не остыла.

Сержант Фаррат уехал и вернулся, когда солнце было уже высоко, привез гробовщика и доктора из Уинерпа, с появлением которых в доме запахло виски и антисептиком. Договорились о похоронах.

– Хоронить будем завтра, – сказал гробовщик.

– Завтра? – растерялась Тилли.

– Санитарные нормы. В вашем городе трупы можно держать только в холодильной камере Реджа за универсамом Праттов, – объяснил доктор.

Тилли до самой ночи сидела на пропахшей дымом веранде. Волнами накатывали горе и озноб. На волосах оседали частички пепла со свалки, а неровная кромка пожара мерцала в темноте, словно городское освещение с высоты птичьего полета. Теперь можно подвести черту, уехать в Мельбурн, принять предложение той женщины, что звала на работу прошлой осенью. Но как же быть с дангатарцами, угрюмыми, озлобленными, настроенными против нее? Учитывая все, что они сделали, чего не сделали или решили не делать, нельзя оставить их просто так. Пока нельзя.

Некоторые страдают больше, чем заслуживают, некоторые – меньше. Тилли встала на вершине холма и завыла, как волчица, как банши. Она выла и стенала долго, пока не засветились темные окна домов внизу.

Тилли обогнула универсам Праттов, зашла в холодильную камеру. Простой прямоугольный гроб, скорбная тень в скорбном месте. Такой же при жизни была и Молли.

«Отныне боль не будет нашим проклятием, мама, – промолвила Тилли. – Она станет нашей местью, нашей целью. Вот что движет мной с этого дня. Так будет справедливо, согласна?»

За окном всю ночь лил проливной дождь. Тилли спала в материнской кровати – спала плохо, то и дело просыпаясь. На краткий миг они пришли к ней, и ее сердце наполнилось радостью. Тедди помахал ей рукой, взглянул на Пабло на руках у Молли, лица всех троих озарились светлыми улыбками… а потом они исчезли.

Часть IV. Парча

Парча — тяжелая, сложноузорчатая художественно-декоративная ткань с шелковой основой, включающая металлические нити из золота, серебра или имитирующих их материалов.

Из парчи шьют костюмы, платья, культовую одежду, шторы, используют в обивке мебели.

Энциклопедия тканей

27

Сержант Фаррат подпер лоб ладонью и склонился над регистрационным журналом.

– Во сколько похороны? – осведомилась Бьюла.

– В два часа.

– Вы пойдете?

Сержант убрал руку со лба и посмотрел в светло-карие глаза Бьюлы, горящие любопытством.

– Да.

– А остальным можно?

– Можно, Бьюла, но только тем, у кого на сердце нет зла. На похороны приходят, чтобы отдать дань уважения, верно? Тилли со своим талантом, терпимостью и щедростью привнесла много добра в наши жизни, и в мою особенно. Поскольку вы не испытываете к ней сочувствия, не скорбите о смерти Молли и просто желаете поглазеть на чужое горе, с вашей стороны заявиться туда было бы подло и мерзко. – Говоря это, сержант Фаррат покраснел, но не отвел глаз.

– Тоже мне! – фыркнула Бьюла Харриден и отправилась в магазин Праттов.

– С добрым утром, Мюриэль.

– С добрым утром, Бьюла.

– Она там? – вполголоса спросила Бьюла, мотнув головой в сторону холодильной камеры.

– Если хочешь посмотреть… – замялась Мюриэль.

– Идешь на похороны? – резко перебила Бьюла.

– Ну, я…

– Сержант Фаррат сказал, мол, она всем сделала кучу добра, а в нас ни уважения, ни сочувствия, нам лишь бы повсюду совать свой нос да упиваться чужим горем.

Мюриэль скрестила руки на груди.

– Я никуда не сую свой нос.

Из кабинета вышел Элвин. Не сводя глаз с Бьюлы, Мюриэль сухо произнесла:

– Представь, сержант Фаррат говорит, раз мы не уважали Молли, то и на похоронах нам делать нечего. Дескать, мы только любопытничаем.

– По правде говоря, следует захлопнуть окна и двери перед похоронной процессией, только вряд ли вообще будет какая-то процессия, – заявил Элвин, беря папку с квитанциями.

Лоис Пикетт протиснулась в парадную дверь и подошла к прилавку со словами:

– А по мне, так надо бы сходить на похороны, разве нет?

– С какой стати ты туда собралась? – прищурилась Мюриэль. – Записалась в подружки Тилли или просто хочешь поглазеть, как сказал сержант Фаррат?

– Она переделывает для меня кое-какие вещи…

– Прийти на похороны – это притворство, Лоис, – язвительно произнесла Бьюла.

– Даже хуже: это подло и мерзко, как говорит наш сержант, – подхватила Мюриэль.

– Я, чай… – Лоис поскребла затылок. – А может, между сержантом и Тилли это самое?

– Ты про что? – выпучила глаза Мюриэль.

– Шуры-муры, – сказала Бьюла. – Я всегда подозревала.

– Не удивлюсь, если так, – покачала головой Мюриэль.

Элвин закатил глаза и ушел в свой стеклянный кабинет.

Когда сержант Фаррат приехал за Тилли, на нем было надето черное платье до колена из шерстяного крепа с вырезом «качели» и стильной верхней юбкой-колпаком асимметричного кроя, черные чулки и строгие черные лодочки, украшенные на пятке кожаным цветком.

– Молли бы не одобрила, – улыбнулся он. – Так и вижу скептическое выражение ее лица.

– Этот ливень погубит ваш наряд.

– Ничего, еще сошью. Кроме того, в машине у меня есть отличный синий плащ и зонтик.

Тилли нахмурила лоб.

– Мне уже все равно, Тилли, – спокойно сказал сержант. – Плевать, что подумают или скажут. Уверен, в городе не осталось ни одного человека, который не знал бы, что сушится на моей бельевой веревке. В любом случае я собираюсь на пенсию. – Он выставил локоть, предлагая Тилли взять его под руку.

– Дождь отпугнет зевак, – заметила Тилли.

Они прошли через веранду и сели в полицейскую машину.

Реджинальд привез Молли к месту ее последнего пристанища, погрузив покойницу в продуктовый фургончик Праттов. Прислонившись к борту машины, он наблюдал за сержантом Фарратом и Тилли. Ливень прилепил волосы к их головам, заставил плотно сжать челюсти.

Сержант сложил ладони под плащом и повысил голос, перекрикивая шум серой стены дождя.

– Молли Даннедж приехала в Дангатар с младенцем на руках, чтобы начать здесь новую жизнь. Она рассчитывала, что все плохое осталось позади, однако проблемы и сложности не отпускали ее до самого последнего дня. Она вела скромное, добропорядочное существование, несмотря на то, что жить приходилось под постоянным прицелом осуждающих глаз, сплетен и оскорблений. Теперь, когда Молли вновь обрела дочь, ее душа упокоится с миром. Трудно поверить, что Молли Даннедж больше нет. Мы прощаемся с ней и, скорбя, молим Господа даровать ей лучшую жизнь на небесах, наполненную любовью и добром, а также вечный покой, ибо именно о покое всегда мечтала сама Молли. Того же самого желала она в своем сердце и для каждого из нас.

Эван Петтимен от имени Совета графства прислал венок. Тилли подцепила его лопатой и бросила в вязкую глину себе под ноги, а потом разрубила на мелкие кусочки. Реджинальд помог опустить гроб в могилу. Крупные капли дождя забарабанили по крышке. Тилли бросила первый ком земли. Мужчины почтительно встали по обе стороны от худенькой девушки в большой мокрой шляпе. Дрожа от холода под низким свинцовым небом, она стояла, опершись о лопату. На туфли и обшлага брюк налипла глина.

– Я буду скучать по тебе, – сквозь слезы проговорила Тилли. – Буду скучать, как скучала всегда.

Реджинальд вручил сержанту Фаррату счет за гроб и аренду фургона Праттов. Сержант сунул его в карман, отобрал у Тилли лопату и сказал:

– Давай-ка закончим погребение, а потом будем пить чай с виски до тех пор, пока не придем хоть к какому-то пониманию Молли Даннедж и ее жизни.

Пока сержант закапывал могилу, Тилли держала над ним зонтик. Его синий плащ сбился складками, черные лодочки утонули в глине. Дождь стекал по ногам, насквозь вымочив чулки.

Спустя несколько часов Бьюла Харриден, тайком прокравшаяся на холм, услышала, как они распевают. Скрючившись у задней стены, она увидела в окно Тилли, которая склонилась на плечо сержанта Горацио Фаррата, одетого в женское платье. Стол на кухне был завален пустыми бутылками, одеждой и старыми фотоальбомами. Посередине лежала раскрытая Библия с исколотыми и порванными страницами – не найдя в книге ответов на свои вопросы, они ее уничтожили. Запрокинув головы, скорбящие раскачивались и пели: «Ты заставил любить тебя, но я не хоте-е-ла…»

– Нет, нет, только не эту, ведь все так и было! – запротестовала Тилли.

– «Он мне строил глазки, рассказывал сказки…» – затянул другую песню сержант.

– О нет, и не эту!

– «С кем ты ночку провела, там, на…»

– Нет.

– Ладно, Тил, тогда как насчет этой: «Когда я состарюсь и уйдут мечты…»

– Да, да, эта ей бы понравилась. Раз, два, три, поехали!

Тилли и сержант Фаррат вновь обнялись и запели: «Когда я состарюсь и уйдут мечты, в моем сердце будешь жить один лишь ты…»

– Черт, да Молли плевалась бы от этой песни. Все они на один лад, просто порнография какая-то!

– Неудивительно, что она попала в беду.

– Вот именно. Именно! – решительно подтвердила Тилли. Она сняла с головы чехол для чайника и подбросила его к потолку.

– Ты о чем?

– Всему виной сладенькие популярные песни и распутные мужики.

– Да, это понятно.

Сержант уселся за стол, разлил шампанское по бокалам, они чокнулись и выпили.

– Споем еще раз «Лессинг Лох-Ломонд»?

– Нет уж, хватит песен. Они только развращают.

Тилли нетвердым шагом направилась в гостиную и вернулась на кухню с радиолой в руках. Бьюла отскочила от окошка, распласталась на траве. Тилли вышла на веранду и швырнула радиолу во мрак ночи. Раздался звук падения, тяжелый и глухой. Тилли забежала в дом и вновь появилась на веранде со стопкой пластинок. Она стояла в треугольнике желтого света, падавшего с кухни, и одну за одной метала пластинки в сырую ветреную тьму.

Пролетающая радиола углом задела Бьюлу Харриден, отчего у последней оказался разбит лоб, сломан нос и приключилось небольшое сотрясение мозга. Бьюла на ощупь доковыляла до дома – благо она знала в городе каждую тропинку – и улеглась в постель. Рана на лбу начала кровить, посреди лица, вокруг мясистого пузыря, в который превратился нос, расцвел огромный черно-зеленый синяк. Он закрыл собой всю физиономию Бьюлы, от самой линии волос над жидкими бровями до бульдожьего подбородка.

Утром в понедельник сержант Фаррат принял тонизирующую ванну и стал ожидать Бьюлу, но та вопреки обыкновению не явилась. Во вторник, прождав до половины десятого, он сам отправился к ней домой. На стук хозяйка не отзывалась. Сержант Фаррат вошел в закопченную кухню Бьюлы и тут же вылетел обратно, закашлявшись. Метнулся к машине, достал из бардачка пузырек с маслом эвкалипта и смочил им носовой платок. Взявшись за дверную ручку, сержант закрыл нос платком и со второй попытки вошел в дом. Бьюла лежала в кровати, ее голова была обмотана задеревенелым, черным от грязи кухонным полотенцем. Там, где должен был быть нос, грязная тряпка вздымалась и со свистом опадала.

– Бьюла? – в ужасе выдохнул сержант Фаррат.

Она издала нечленораздельный звук, похожий на бульканье жидкости, которую пьют через соломинку, и слегка приподняла руки. Сержант потянул за край полотенца и отскочил назад. Тряпка упала на пол. Глаза Бьюлы превратились в багровые щелки, посреди лица зияла темная, вся в струпьях, дыра. На месте верхних клыков торчали два обломанных коричневых пенька.

Сержант Фаррат усадил ее в машину и отвез к врачу в Уинерп. Их проводили в приемную. Бьюла смутно различала беловатую фигуру, маячившую перед ней.

– Гм, – сказала фигура.

– Я споткнулась и упала, – прошамкала Бьюла сквозь распухшие миндалины. На ее губах пузырилась розовая пена.

– Споткнулись? – Доктор посмотрел на сержанта и характерным жестом показал, что пациентка, по его мнению, крепко выпивала.

– Было темно, – донеслось из глубин гниющей плоти.

– Вероятно, вы перенесли внутреннюю травму зрительных органов. Повреждена сосудистая оболочка глаз, – произнес доктор и вручил Бьюле направление к специалисту в Мельбурне. – Носовая кость воткнулась в слезную и расщепила ее. Это, в свою очередь, привело к разрыву слезных протоков, повреждению клиновидной кости, зрительных каналов и, самое печальное, сетчатки обоих глаз. К сожалению, время упущено, сейчас уже ничем нельзя помочь…

Свет для Бьюлы Харриден в буквальном смысле померк.

Сержант Фаррат надел на нее черные очки, повязал вокруг шеи шарф, дал белую тросточку и посадил на поезд до Мельбурна, прикрепив к спине табличку: «Бьюла Харриден, Дангатар, полицейский участок, для телефонного соединения набрать 9 (междугородный звонок)». После этого он отправился к Тилли.

Сержант Фаррат вышел из машины. Расшитый золотом зеленый костюм матадора из шелковой парчи мерцал в оранжевых отблесках заката. Тилли подогнала его по фигуре при помощи вставок из золотистого шелка, к которым он пришил зеленые кисточки. Тилли и сержант Фаррат стояли в глубине сада по пояс в цветах, травах и кустарниках. Воздух после недавних дождей был чистым и свежим.

– Кажется, Молли потушила пожар на свалке, – пошутил сержант.

– Да, – согласилась Тилли.

– Слышала насчет бедной Бьюлы?

– Нет.

– Ее положили в больницу. – Сержант смущенно потер руки.

– Что с ней стряслось?

– Видишь ли… – начал он и рассказал всю историю. – …видимо, это было крайне неудачное падение. Выглядела она так, будто ей в голову врезался летающий холодильник.

– Когда это произошло?

– В ночь после похорон Молли.

Тилли подняла глаза к небу и улыбнулась.

Вечером Нэнси, как всегда, пришла за мистером Олменаком. Он был в задней комнатке. Старик застыл на негнущихся ногах, уткнувшись головой в шкаф, где находились аптекарские весы, и упираясь сутулыми плечами в карниз полки. Нэнси аккуратно развернула мистера Олменака, подвела к двери, проверила, нет ли на дороге машин, и легонько толкнула в спину.

Он засеменил через дорогу, а Нэнси тем временем выключила свет, навесила замок на холодильник и заперла парадную дверь. Набирая скорость, мистер Олменак катился к своей супруге, которая дремала на солнышке. Он протопотал мимо нее и продолжил движение через сквозной коридор, ведущий от передней двери к черному ходу. Нэнси оглянулась на миссис Олменак, покрутила головой по сторонам, нахмурилась. Приложила руки к окошку и всмотрелась в темноту аптекарской лавки. Еще раз посмотрела на дремлющую в кресле старуху и вдруг рванула через улицу. Миссис Олменак почувствовала легкий ветерок и открыла глаза. «Матерь Божья, Пресвятая Дева!» – донеслось до нее.

Сержант Фаррат прошел по следам мистера Персиваля Олменака к реке. У воды следы обрывались. Он постоял на берегу, печально глядя на мутную гладь. Вокруг звенели москиты. Сержант снял синюю форменную фуражку, прижал к груди и отрешенно положил на бревно; медленно разделся, аккуратно сложил одежду. Когда на нем остались только красные атласные трусы, он вошел в почти неподвижную реку. На середине его седая голова скрылась под водой, а на поверхности забурлили мелкие пузыри, затем показалась голова мистера Олменака. Сержант вынес утопленника из воды, держа вертикально, точно негнущийся вопросительный знак. Скользкие зеленые водоросли облепили скрюченную шею старика, в мочки ушей вцепились речные раки, к губам присосались пиявки.

Тилли стояла у глинистой насыпи на могиле матери и размышляла над обстоятельствами несчастных случаев, которые произошли с Бьюлой и мистером Олменаком. «Все, как ты говорила, – тихо произнесла она. – Иногда только кажется, что все несправедливо».

Крики какаду она услышала еще на склоне холма. Птица загнала основательниц Дангатарского общественного клуба к стене веранды и теперь сердито раскачивалась, издавая громкие скрипучие звуки и нагоняя на непрошеных гостей страх своим вздыбленным хохолком и распростертыми крыльями. Дамы, одетые в наряды от Тилли, были явно напуганы.

Она подошла к веранде и сказала попугаю «тс-с-с».

Розовый какаду искоса посмотрел на нее и закрыл клюв. Его хохолок опустился. Птица вперевалочку подошла по земле к воротам, взлетела на столб, затем обернулась и напоследок еще раз коротко шикнула на чужих.

– У тебя такой красивый сад, Тилли, – начала Труди. – Ты столько труда в него вложила и при этом по-прежнему чудесно шьешь!

Гостьи любезно улыбались.

– Да-да, тут все прямо благоухает!

– Некоторые растения очень необычные!

Тилли сорвала травинку и принялась ее жевать.

Кашлянув, Труди перешла к делу:

– Мы устраиваем айстедвод и…

– Мы ставим «Макбета», – выпалила Элсбет, – шекспировского «Макбета». Это такая пьеса. Драмкружки Итеки и Уинерпа ставят «Трамвай “Желание”» и «Пинафор»…

– Так, легкие комедии, – пренебрежительно бросила Мюриэль.

– …а мы взялись за «Макбета» и решили, что костюмы для пьесы должна пошить ты.

Тилли спокойно смотрела на улыбающихся дам.

– «Макбет»? В самом деле?

– Да, – подтвердила Труди.

Элсбет продемонстрировала книги, которые принесла с собой: «Полное собрание сочинений У. Шекспира» и «История костюма».

– У нас есть кое-какие мысли по поводу костюмов…

– Показывай, – потребовала Тилли.

Элсбет суетливо приблизилась к ней и открыла закладку на странице, где были изображены мужчины в скучных тогах, подпоясанных веревками, блузах с широкими рукавами и фестончатыми воротниками, и женщины в тугих корсетах.

– Мне больше нравятся те, что на следующей странице, – сказала Труди.

Тилли перевернула страницу. Мужчины тут были одеты в широкие юбки с многослойными подъюбниками; рукава рубашек утопали в оборках и рюшах, кружева свисали до самого пола. На ногах у них были чулки, панталоны ниже колена с многочисленными оборками либо короткие колоколообразные штаны и цветные туфли на высоких каблуках, украшенные крупными розетками из лент. Непомерно большие шляпы изобиловали перьями и султанами. На дамах были трехъярусные юбки с турнюрами, муфты и верхние платья-манто с пышными жабо или кружевными отворотами. На головах у них красовались вычурные фонтанжи[37], больше похожие на многоэтажные архитектурные сооружения.

– Но это же барокко, семнадцатый век, – заметила Тилли.

– Именно, – кивнула Элсбет.

– Мы ведь ставим Шекспира, – напирала Труди.

– Надеюсь, ты слыхала о нем? – недоверчиво спросила Мюриэль.

– Может, и не слыхала, – пришла на выручку Тилли Мона. – Лично я узнала о нем только на прошлой неделе.

Тилли изогнула бровь и процитировала:

– Огонь, гори! Вари! Вари!

Жабу, тридцать дней проспавшую,

Острый яд в себя впитавшую,

Злой дурман, крыло совиное,

Желчь козла, глаза мышиные,

Волчий зуб, змею холодную…[38]

Основательницы общественного клуба озадаченно переглянулись.

Тилли еще больше наморщила лоб.

– Акт четвертый, сцена первая – ведьмы у котла, разве не так?

На лицах у всех четырех по-прежнему отражалась растерянность.

– Вообще-то мы еще не читали пьесу, – сказала Мюриэль.

– Правда же, я попала в точку с костюмами? – хвастливо произнесла Труди.

Тилли в упор посмотрела на нее:

– Да уж, смотреться будут потрясающе.

Труди радостно закивала спутницам. Элсбет шагнула к Тилли.

– Сможешь такое пошить? – резко спросила она.

– Смогу, только…

– Когда начнешь? – перебила Элсбет.

Тилли задумалась, изучая рисунки. Дамы из оргкомитета переглянулись. Наконец Тилли подняла глаза и с улыбкой сказала:

– Я буду счастлива принять участие в вашей театральной постановке в роли костюмера… при условии, что вы мне заплатите. – Она захлопнула книгу и прижала ее к груди. – Вы задолжали мне еще с прошлого года.

– Мы обсудим этот вопрос на следующем заседании, – неохотно сказала Мюриэль, исполнявшая обязанности казначея.

– Решено, – подытожила Элсбет. Вытерев ладони о юбку, она развернулась и зашагала вниз по склону.

– Я приступлю к работе только после того, как вы рассчитаетесь по старым долгам и уплатите мне вперед за костюмы. В противном случае я предложу свои услуги Уинерпу и Итеке. Они всегда платят вовремя.

Элсбет и Труди посмотрели на Мюриэль. Та выдержала их взгляд.

– Он ни за что не даст нам в долг, – пожала она плечами.

– Мама! – Труди подошла к казначею клуба и почти ткнула пальцем ей в лицо. – Ты должна попросить папу.

Элвин вновь отказался продлить кредит дочери и ее семье, занося на счет обитателей усадьбы «На семи ветрах» только продукты. У Бомонтов не было даже мыла.

Мюриэль скрестила руки на груди.

– Между прочим, Элвину тоже не платят, причем некоторые – и по десять лет. Мы не можем вечно кормить всех и каждого задарма, – надменно заявила она, гневно сверкнув глазами.

Обе миссис Бомонт злобно покосились друг на друга.

– Что ж, – сказала Элсбет, – Уильяму придется еще годик подождать с покупкой нового трактора.

– Он может сыграть Макбета, – вступилась за мужа Труди.

– Конечно! – в один голос промолвили дамы из оргкомитета и дружно направились к калитке.

Глядя, как они ковыляют вниз по склону, Тилли улыбнулась.

Тилли встала рано, оделась для работы в саду и пошла в атаку на густые заросли бархатцев. Нарезав большую охапку цветов, она принесла их в дом. Часть поставила в вазу, а с остальных срезала головки и листья, оставив голые толстые стебли, которые потом порубила на кусочки и бросила в кастрюлю с кипятком. Кухня наполнилась паром, запахом древесины и сладковатым дымным ароматом. Когда отвар из бархатцев остыл, Тилли разлила его по бутылкам. Вечером она собрала сумку и отправилась к зданию Совета.

28

Двумя днями позже Эван Петтимен проснулся в крайне скверном расположении духа. Проверил, как там его коматозница жена, и снова лег в постель. Он попытался вызвать в воображении непристойные образы Уны, но на него навалилось какое-то неприятное оцепенение – руки, ноги и прочие органы словно потеряли чувствительность. Эван встал и посмотрел на свой член, повисший, точно мокрая тряпочка. «Я просто нервничаю», – сказал он себе и начал собираться.

В девять утра он закинул кожаный чемодан на заднее сиденье и сел за руль «вулсли». Занавески на всех соседских окнах задернулись. Эван Петтимен поехал в Мельбурн, мечтая об Уне.

Сердце Тилли громко стучало, но она постаралась взять себя в руки. Когда Мэриголд открыла дверь, Тилли протянула ей букет бархатцев.

Рука Мэриголд взлетела к шее, прикрывая сыпь.

– Чего тебе нужно?

– Я принесла цветы, – сказала Тилли и переступила порог дома Петтименов.

Мэриголд чихнула.

– Какие необычные, – сказала она.

– Tagetes patula, бархатцы мелкоцветные, – просветила ее Тилли. – Отпугивают белокрылку с томатов, хороши против картофельной и стеблевой нематоды. В корнях содержится вещество, которое блокирует сигнал к вылуплению личинок нематод, глушит его полностью.

Мэригол посмотрела на ноги Тилли.

– В моем доме снимают уличную обувь.

Тилли села на диван в гостиной. Мэриголд внимательно рассмотрела ее: симпатичная девушка, чуть бледная – цветом лица в Эвана, а вот густые волосы и полные губы достались ей от Чокнутой Молли.

– Сожалею по поводу смерти матери, – сказала Мэриголд.

– Нет, не сожалеете, – спокойно возразила Тилли.

Мэриголд вытаращила глаза, вены на ее шее раздулись, словно ящерки, приготовившиеся к нападению.

– Эван прислал венок!

– Это самое меньшее, что он мог сделать. Не поставите букет в вазу?

Мэриголд схватила цветы и умчалась на кухню, держа их как можно дальше от себя. Бархатцы роняли на пол пыльцу.

Тилли взяла со столика фотографию Стюарта и стала ее рассматривать. Мэриголд, вернувшись с кухни, села напротив.

– Что тебе нужно? – повторила она вопрос.

– Ничего, просто пришла в гости.

– Я плохо помню… Кажется, ты уехала после того, как у твоей матери начались проблемы со здоровьем?

– Хронология не совсем верная.

– Где ты выучилась портновскому ремеслу? – Мэриголд нервно крутила пуговицу домашнего платья.

– В разных местах.

Цепкий взгляд Мэриголд скользнул по лицу Тилли.

– Например?

– Перед возвращением в Дангатар я была в Париже, до этого – в Испании, а еще раньше – в Мельбурне. Работала на швейной фабрике. Когда я училась в мельбурнской школе, ходила на курсы кройки и шитья. Школа была не самая хорошая, мой благодетель…

– А благодетель – твой отец? – Мэриголд отчаянно крутила пуговицу на воротнике, жилы на висках пульсировали.

– Ему все вернется, – сказала Тилли.

– Я отложила приличную сумму на обучение Стюарта, – Мэриголд отвернулась к окну, – но эти деньги пропали. – Пуговица осталась у нее в руке.

– Хотя ученикам платят мало, – продолжала Тилли, – мне удавалось совмещать путешествия и дальнейшую учебу, поэтому…

– Как бы там ни было, наряды, которые ты нам шила, всегда всем нравились. Ты – прекрасная портниха, не то что Уна… – Мэриголд охнула и прикрыла рот ладонью. – Не передавай Элсбет моих слов, ладно?

– Ни за что, – уверила Тилли. – Хотите, я сошью вам новое платье к айстедводу?

– Да, – оживилась Мэриголд. – Что-то совсем, совсем особенное, не такое, как у остальных. Меня выбрали королевой бала – ты, наверное, в курсе. Чашечку чая? – Мэриголд унеслась в кухню и вскоре вернулась с чайным подносом. – Послушай… – начала она, усаживаясь на диван, – я знаю, ты не хотела, чтобы погиб тот мальчик… – Мэриголд сделала глоток чая. У Тилли все сжалось внутри. – …Тедди Максуини, однако мне понятны чувства Мэй. Видишь ли, мой сын тоже погиб. Упал с дерева и сломал шею.

Мэриголд показала Тилли все свои фотоальбомы. На снимках были запечатлены Эван и маленький Стюарт, Мэриголд с родителями, дом в прежнем виде, еще без палисадника, а на одной из школьных фотографий Стюарта Тилли даже нашла себя.

Мэриголд спросила:

– Как получилось, что твоя мать переехала в Дангатар?

Тилли долго смотрела ей в глаза.

– Хотите послушать эту историю?

– Да.

– Ладно. – Тилли глубоко вздохнула и начала: – Молли была единственным ребенком в семье. Она долго не выходила замуж, особенно по тем временам. Наивной девушке легко вскружил голову обаятельный и честолюбивый мужчина. В жизни он ничего особенного не добился, но на каждом углу рассказывал о своих успехах. Родители девушки, добрые христиане, чистосердечные и простые люди, верили ему и разрешали дочери встречаться с ним. Очаровательный ухажер проявил большую настойчивость. Вскоре девушка обнаружила, что разобьет сердце отца и матери и навлечет на семью позор, если в самое ближайшее время не выйдет замуж…

– Мне известна эта история! – резко перебила Мэриголд.

– Знаю, – вздохнула Тилли.

Эван лежал на спине, укрывшись до подбородка. Простыни вокруг его колен бугрились и пучились. Уна Плезанс, красная и потная, вылезла из-под них, тяжело дыша, и упала на плечо Эвану. Чуть погодя она приподняла простыню, поглядела на мягкий, сморщенный «червячок» Эвана, печально завернутый набок, и хихикнула. Эван заплакал.

Домой он приехал рано, разделся на задней веранде и направился в ванную. Его жена сидела у радиоприемника и спокойно вязала.

– Здравствуй, Эван, – негромко сказала она. – Как прошла поездка в Мельбурн?

– Хуже, чем я рассчитывал, – рассеянно ответил он.

Эван сидел на унитазе, зажав в руке смятый кусок туалетной бумаги, как вдруг дверь распахнулась. Мэриголд встала на пороге и оперлась на косяк, продолжая работать спицами.

– Мне плохо, – пожаловался Эван. – Я, наверное, чем-то болен.

– Мне тоже было плохо. Из-за тебя, Эван, мне постоянно было плохо, но Тилли Даннедж меня вылечила.

– Что?

Мэриголд вздохнула:

– Ты все время мне изменял, да?

– Она сумасшедшая, мы можем упечь ее в…

– Она не сумасшедшая, Эван, она твоя дочь. – Мэриголд недобро улыбнулась и проговорила издевательским голоском: – Бедному Эвану нехорошо, и я знаю почему. Тилли умница!

Эван встал и закрыл дверь, однако Мэриголд вновь распахнула ее ногой.

– Яд в электрическом чайнике у тебя в кабинете. Больше ты не будешь по ночам делать со мной то, что привык делать все эти годы, ясно?

Усмехнувшись, Мэриголд ушла. Эван приплелся на кухню, где его жена разглядывала темную каплю мушиного дерьма на подоконнике – единственное пятнышко на безупречно чистой поверхности.

– Ты хоть знаешь, что твоя новая подружка убила Стюарта?

– То есть Тилли, твоя дочь, убила твоего сына? – Мэриголд обернулась к Эвану. – Твоего наглого, бессовестного сына? Этот грубый, невоспитанный, вонючий мешок жира толкал меня локтями, подглядывал за мной в ду́ше и унижал маленьких девочек. Если бы не он, мне не пришлось бы выходить за тебя замуж и жить с тобой! – Ее передернуло от отвращения.

– Давай, Мэриголд, падай без чувств или изобрази приступ головной боли. Ты окончательно сошла с ума!

– Ты украл все мои деньги!

– Наркозависимая невротичка! Доктора знают про твою больную психику!

– Да-да, меня нужно принудительно госпитализировать, – безмятежно проговорила Мэриголд. – Бьюла говорит, в больнице хорошо.

Она со вздохом опустилась на колени. Эван озадаченно посмотрел на нее. В воздухе мелькнуло серебристое лезвие, и острый разделочный нож прошелся по пяточным сухожилиям обеих ног Эвана. Они лопнули с громким щелчком, как будто бы захлопнулась крышка деревянной шкатулки. Эван рухнул на линолеум, ревя, точно подстреленный слон. Разорванные ахиллесовы сухожилия подтянулись вверх, словно улитки в своих домиках, и уютно устроились в суставных капсулах под голенями.

– Мэриголд, ты совершаешь ошибку, – простонал Эван.

Жена посмотрела на мужа, дергавшегося в луже крови на натертом до блеска линолеуме.

– Я много лет находилась под страшным давлением, – спокойно проговорила она. – Это всем известно, как известно и о твоей интрижке с Уной Плезанс. Люди меня поймут. Впрочем, это совершенно не важно.

Мэриголд встала над Эваном, широко расставив ноги, вытерла нож о передник, затем бросила его в ящик стола.

– Прошу тебя, помоги! Я же умру от потери крови!

– Наконец-то ты сдохнешь, – сказала она и вырвала из стены телефонный аппарат.

– Мэриголд! – закричал Эван.

Она закрыла за собой дверь, оставив Эвана корчиться от боли на полу. Порванные сухожилия лохматились из-под кожи распухших голеней, а дверная ручка находилась вне досягаемости.

– Мэриголд, прости, мне очень жаль… – провыл он.

– А уж мне-то как жаль, – проговорила Мэриголд.

В спальне она села на кровать, перелила весь пузырек снотворного в кувшин, добавила туда хереса, перемешала, закрыла глаза и выпила.

29

«Фараоны!» – проверещал попугай. Дробные шаги застучали по веранде Тилли. Задняя дверь распахнулась, и перед Тилли возникла огромная, размером со стог сена, шуршащая охапка ярких разноцветных платьев, боа из перьев, шляп, шалей, шарфов, хлопка, шифона, шелка, бело-синего гинема, зеленой с золотом парчи – все содержимое тайного гардероба сержанта Фаррата. Из-под этой груды одежды и тканей торчали его темно-синие брюки и начищенные ботинки.

– Приезжает окружной инспектор, будет жить у меня, – выдохнул сержант и побежал в комнату.

Свалив кучу на диван, он вновь вылетел во двор и принес из машины свои фотоальбомы, картины, проигрыватель и коллекцию пластинок. Все это он сложил на столе.

– А то еще подумает, что я извращенец, – пояснил сержант и задержался у стола, заметив материю, которой прежде не видел. – Шелк или подесуа? – поинтересовался он, щупая ткань.

– Зачем приезжает инспектор? – спросила Тилли.

– Сперва погиб Тедди, потом Молли, потом произошли несчастные случаи с Бьюлой и мистером Олменаком… Но в основном его заинтересовал мой отчет по инциденту в семье Петтимен. Поступок Мэриголд ужасен, однако Эван… Боже, чего мы только не нашли в его доме! Наркотики, непристойные картинки, даже порнографические фильмы. Ко всему прочему, он оказался растратчиком.

Сержант снова убежал к машине.

– Я бы хотела встретиться с инспектором, – сказала Тилли.

– Зачем? – удивился сержант.

– Просто посмотреть… хорошо ли он одевается, – пожала плечами она.

– Смеешься? Он носит коричневые костюмы, прости господи, из обивочной шерсти.

Она заснула в полуразломанном кресле. Тилли снился ее пухлый розовощекий малыш, который сосал грудь, и Молли, еще молодая, веселая, с волосами цвета пшеницы, – Молли спускалась по холму, встречая дочь после школы. Тилли опять сидела вместе с Тедди на крыше элеватора – на крыше мира. В лунном свете она видела его лицо, озорную мальчишескую улыбку. Он протянул к ней руки и промолвил: «Тогда она берет добычу страстно, Но жадности не может утолить…»[39]

А потом вдруг ее румяный мальчик посинел, затих и оказался завернут во фланелевую пеленку. Мертвая Молли, окоченелая, с перекошенным от боли лицом, посмотрела на нее из намокшего гроба, а Тедди, тоже мертвец, задыхаясь и цепляясь за воздух скрюченными руками, начал вылезать из-под горы сорго. Эван Петтимен и Персиваль Олменак грозили Тилли пальцами, а за их спинами толпились жители Дангатара, которые пробрались на холм под покровом темноты, вооружившись факелами и дрекольем. Однако стоило Тилли выйти на веранду и просто улыбнуться, как все они развернулись и побежали прочь.

По участку прокатился звук выпускаемых из кишечника газов, затем громкий зевок. Окружной инспектор еще лежал на нарах – ему постелили в камере. Это был мужчина средних лет, неряшливый и крайне невоспитанный. В обеденный перерыв сержант Фаррат садился поближе к радиоприемнику и увеличивал громкость, чтобы во время еды его не стошнило, потому что окружной инспектор гонял во рту вставную челюсть при помощи языка, выдувая остатки пищи. Вместо салфетки он утирался рукавом и не вытаскивал из раковины заглушку после бритья, мочился мимо унитаза, постоянно забывал закрывать краны и выключать свет. Когда сержант Фаррат спросил, не нужно ли инспектору постирать что-нибудь из одежды («Я как раз затеял стирку»), тот понюхал свою подмышку и сказал: нет.

Окружной инспектор – «Зовите меня Фрэнком» – оказался чрезвычайно разговорчив.

– Да уж, мне довелось побывать под пулями. В меня трижды стреляли. Пришлось уйти от жены. Конечно, я разбил ей сердце, но так было надо: постоянные скандалы ни к чему. Это позволило мне раскрыть целую уйму запутанных преступлений – заметь, в одиночку! В свое время я поймал банду беглых преступников, они получили сполна. Такая опасная у меня работа, что даже на женщин времени не остается. Несправедливо, правда? Понимаешь меня, Горацио?

– Да-да, – отозвался сержант. – Теперь понятно, почему вас перевели в нашу глушь. – Сержант Фаррат мечтал о своих прежних вечерах с радиосериалами, книгами, пластинками, шитьем и скучал даже по девятичасовому объезду территории в тишине и покое.

– Что у нас сегодня на ужин, Гори?

– Мы едем в гости. Будем есть рубец, – сказал сержант и отложил карандаш.

– Обожаю рубец в соусе из петрушки! – Инспектор пошел в ванную комнату. – Мне тут нравится! – крикнул он и принялся насвистывать.

Гости приехали рано. Увидев Тилли, ожидавшую их на пороге в изящной позе, инспектор снял шляпу и отвесил поклон. В этот вечер она надела облегающее платье фасона «рыбий хвост» из шерстяной фланели с вырезом чуть не до талии. Сержант разлил по бокалам шампанское, Тилли завела беседу.

– Мы слышали, инспектор, вы – известный борец с преступностью?

Окружной инспектор покраснел от удовольствия.

– Что есть, то есть.

– Вы ведь еще и хороший детектив?

– Потому-то меня сюда и прислали.

– Расследовать дело Петтименов?

Инспектор не мог отвести взгляд от дерзкого декольте Тилли. Указательным пальцем она приподняла его подбородок, заставила посмотреть в глаза.

– Вы изучали криминалистику?

– Нет, то есть пока нет.

– Инспектор больше занят сбором фактов и составлением отчетов, верно? – Сержант Фаррат передал коллеге бокал с шампанским.

– Угу, – ответил инспектор и одним глотком осушил искрящийся напиток. – На ужин у нас рубец?

– Ножки индейки, фаршированные любистоком, виноградными листьями и артишоками под соусом равигот! – объявила Тилли и поставила на стол блюдо с птицей.

Физиономия инспектора разочарованно вытянулась. Он бросил вопросительный взгляд на сержанта Фаррата, уселся во главе стола, придвинул стул и закатал рукава.

Тилли положила ему на тарелку мясо, нарезанное сержантом, и инспектор приступил к трапезе. Сержант Фаррат налил вино, втянул ноздрями аромат. Они с Тилли сдвинули бокалы.

– Вы очень шумно едите, инспектор, – сделала замечание Тилли.

– Очень уж она вкусная, эта ваша фаршированная… – Его взгляд упал на розового какаду, который чистил перышки на карнизе для штор.

– Индейка, – подсказал сержант.

– Вы мешаете нам есть. Будьте добры, не чавкайте, – строго произнесла Тилли.

– Да, мэм.

Они прикончили все спиртное (инспектор принес с собой пиво), после чего Тилли предложила мужчинам сигареты. Сержант прикурил и глубоко затянулся.

– Хм, необычный запах, – сказал инспектор, понюхав сигарету. – Перуанские?

– Почти угадали. Британский Гондурас.

– А-а, – одобрительно протянул инспектор.

Тилли поднесла ему горящую спичку, включила громкую музыку, и начались танцы. Все трое кружились и скакали вокруг кухонного стола под убыстряющуюся мелодию «Свадебной самбы» в исполнении Микки Каца. Потом они залезли на стол и протанцевали под все остальные композиции с пластинки «Музыка для свадеб и бар-мицвы». Спрыгнув со стола, троица начала исполнять на цементном полу перед камином фламенко, барабанить деревянными ложками по блюдцам, выделывать па румбы, самбы и удалой шотландской пляски хайленд-флинг. В конце концов они с хохотом повалились на стулья, отдуваясь и держась за бока.

– Мне пора, – внезапно сказал инспектор и направился к двери. На его лысой голове красовалась лохматая насадка на швабру. Сержант Фаррат, пожав плечами, двинулся следом. Из-под эполет его короткой красной куртки торчали салфетки.

Тилли тоже поднялась, поставила руки на бедра и недоуменно выгнула бровь.

– Куда это вы?

– Двадцать один ноль-ноль. Я должен произвести объезд территории, – вздохнул сержант Фаррат и, закатив глаза, кивнул в сторону инспектора.

Фрэнк стоял посреди сада, покачиваясь на нетвердых ногах. Он по колено залез в заросли болиголова. Белые цветки роняли на его штаны капельки дурно пахнущей жидкости.

– Хотите с нами? – пригласил инспектор.

– Вас не должны видеть со мной, – сказала Тилли. – Я – городская убийца.

Инспектор засмеялся, помахал рукой и рухнул в полицейскую машину. Сержант Фаррат посигналил на прощание, автомобиль пополз вниз по склону. Тилли медленно побрела в дом. Посмотрела на попугая и сказала сама себе: «Я могу начать хоть сегодня, тут нечего бояться». Окинула взглядом свои запасы, смутно белевшие в полумраке: ситец, сукно-«бокс», атлас, шелк, шерсть викуньи, полубархат, корсажная лента, кружевная тесьма, бумажные цветы, пластмассовый жемчуг, золоченый картон, – все, что нужно для костюмов эпохи барокко.

Она пошла в спальню Молли, где хранилась пикейная ткань в сине-белую полоску, матово-бежевая некрашеная шерсть, поплин, легкий нинон, фильдеперс, швейцарская кисея, шелк, кружево, атлас-дюшес для балов, свадеб и крестин, потом вернулась в гостиную. Застыла в задумчивости, глядя на портновские ленты, булавки, пуговицы, манекены по углам. Тайный гардероб сержанта Фаррата был заперт в шкаф справа от входной двери. Тилли наступила на ножницы – они валялись на полу, где она раскраивала ткань. Выкройки барочных платьев были приколоты к занавескам, под ногами лежала разложенная папка-гармошка с обмерами актрис, занятых в пьесе.

Тилли сменила вечернее платье на рабочий комбинезон, вооружилась молотком и коротким ломиком. Сорвала с окон занавески, накрыла ими ткани и швейную машинку, затем встала перед стеной, разделявшей кухню и гостиную, поплевала на ладони, размахнулась молотком и ударила. Тилли била до тех пор, покуда в стене не образовалась большая дыра, после чего взяла ломик и отодрала часть досок. Она продолжала это занятие некоторое время, и в конце концов между кухней и гостиной остались лишь старые сосновые балки, покрытые мелкой темной пылью. Таким же образом она сломала двери и стены, отделявшие от гостиной обе спальни, выкрутила шурупы на дверных ручках и сняла их. Переложила обломки досок, утыканные ржавыми гвоздями, в кресло-каталку Молли и отвезла на свалку. Туда же отправилась ее старая кровать. Вернувшись в переделанный дом, Тилли соединила две двери при помощи гвоздей и прибила их к кухонному столу. На рассвете она подошла к своему новому раскройному столу, стоявшему посреди огромной студии, и улыбнулась.

Чтобы избавиться от грязи и налипшей паутины, Тилли решила принять ванну. Отмокая в горячей воде, она напевала себе под нос и зажимала большим пальцем ноги отверстие в кране, пока вода не вырвалась из-под пальца и не ударила ей в лицо острой тонкой струей.

30

Дангатарцы собрались в зале Городского совета на прослушивание и отбор актеров к пьесе «Макбет» в постановке Общественного клуба. Ирма Олменак приехала на коляске и остановилась в дальнем конце прохода рядом с Тилли. Нэнси толкнула в бок Рут и хмыкнула, участники прослушивания тоже стали оглядываться. Наряд Ирмы – ярко-красное платье и белые туфли на высоком каблуке, плохо умещавшиеся на подножке кресла, – никак нельзя было считать траурным.

Большинство конкурсантов читали стихи или исполняли песни, окружной инспектор вполне сносно изобразил шаффл. Главный режиссер и продюсер удалились за кулисы, чтобы обсудить актерский состав и принять решение, после чего объявили о своем выборе.

Первой слово взяла Труди.

– Я – главный режиссер, поэтому все должны меня слушаться.

– А я – продюсер, – вмешалась Элсбет, – поэтому отвечаю за постановку в целом, в том числе и за режиссуру.

Труди резко повернулась к свекрови:

– Строго говоря, Элсбет…

– Труди, будь добра, зачитай состав исполнителей.

– Итак, как уже было сказано, я – главный режиссер и одновременно леди Макбет. Роль Макбета, генерала и будущего короля, исполнит…

Уильям напрягся.

– …Лесли Манкан.

Зал одобрительно загудел, раздались жидкие аплодисменты. Лесли мечтал играть в пьесе и на прослушивании выложился по полной. Мона чмокнула его в щеку, он смущенно захлопал ресницами и порозовел. Уильям буравил глазами пол.

Труди откашлялась и продолжила:

– Уильям может сыграть Дункана.

Сержант Фаррат, Фред Бандл, Большой Бобби, окружной инспектор, Скотти и Редж, качая головами, принялись ехидно подталкивать друг друга, а когда Труди объявила, что роли Малькольма и Дональбэйна будут исполнять Бобби Пикетт и Скотти Пуллит, они закатили глаза и скрестили на груди руки.

– …Септимус Кресант будет играть Сиварда, а сержант Фаррат исполнит роль Банко. Правда, Банко по сюжету вроде как случайно убивают. В остальное время вы все – лорды, дворяне, офицеры, солдаты, убийцы, слуги и гонцы. Перл, ты – леди Макдуф. Ведьмами будут Фейт, Нэнси и окружной инспектор.

Выбранные актеры зашаркали ногами и начали перешептываться.

– Я тоже хотела играть Ведьму, – послышался слабый голосок.

– Мона, повторяю, ты – призрак и служанка.

– Но у меня нет ни одной реплики…

– Мона, в пьесе всего три Ведьмы.

Нэнси шагнула вперед.

– Я сыграю леди Макдуф лучше Перл.

– Я – мужчина, почему мне досталась роль Ведьмы? – захныкал инспектор.

Элсбет вскочила с места:

– Прекратите перебранку, если не хотите, чтобы вас выгнали!

Она гневно посмотрела на труппу. Инспектор щелкнул каблуками и коротко, по-военному кивнул. Элсбет метнула гневный взгляд на Труди.

– Уйми свою труппу!

Труди втянула щеки и сказала:

– Миссис Олменак, вы назначаетесь костюмершей.

Ирма посмотрела на свои распухшие суставы, негнущиеся пальцы.

– Завтра приготовлю отвар, – шепнула ей Тилли. – Двойной крепости.

После первых репетиций дело продвигалось туго.

– Так, – вздохнула режиссер. – Входят Банко и Макбет.

– «Как странен день…»

– «До Фореса далеко ли?..»[40]

– Стоп, стоп! Сержант, все это, конечно, очень хорошо…

– Я – Банко.

– Да, Банко. Килт замечательный, но шотландский акцент тут не нужен и волынки тоже.

Хэмиш отвечал за реквизит и декорации.

– Мистер О’Брайен, зачем вы мастерите балкон? – осведомилась у него Труди.

– Для любовной сцены.

– Сцена под балконом – из «Ромео и Джульетты»!

– Ну да, верно.

– А мы ставим «Макбета».

Хэмиш растерянно заморгал.

– Эта пьеса про честолюбивую жену генерала, которая подговаривает своего слабохарактерного мужа убить короля. Действие происходит в Шотландии.

Привычный румянец схлынул со щек Хэмиша.

– Шотландская пьеса? – прошипел он.

– Вы должны изготовить ходячий лес и призрака, – объяснила Труди.

– Меня обманули! Септимус, чтоб его! – взревел Хэмиш.

Бросив инструменты на пол, он выбежал из зала.

Для Тилли февраль миновал быстро. Каждый день она вставала на заре и все утро шила костюмы, устраивала примерки, а потом вносила необходимые изменения. Работая, она напевала себе под нос. По вечерам иногда спускалась в город – посмотреть, как проходят репетиции.

Дангатарцы, занятые в пьесе, выглядели усталыми и замученными. Драматическое искусство явно не доставляло им удовольствия. Труди сидела в первом ряду.

– Сцена третья, еще раз, – проскрипела она. У нее сел голос.

Септимус, Большой Бобби, сержант Фаррат, Реджинальд, Перл и Фред, нервно оглядываясь, заняли свои места на сцене.

– Входит первая ведьма. Не слышу ведьму! – шепотом крикнула режиссерша.

– Я ничего не говорила.

– Почему?

– Потому что забыла следующую реплику! – Фейт залилась слезами. Остальные актеры подбежали к ней и принялись утешать.

Режиссер отшвырнула сценарий.

– Замечательно! Перерыв пять минут, черт возьми! Надо же дать всем выплакаться. Есть еще желающие пореветь?

– Нет…

– Ты зачем опять поднял руку? – хрипло спросила она Бобби Пикетта, стоявшего на сцене.

– Можно задать вопрос?

– Нет, нельзя!

– Почему это нельзя? – Элсбет поднялась на сцену и встала рядом с Бобби.

– Потому что я так сказала!

– Ты не слишком сознательный режиссер, Гертруда, – ледяным тоном проговорила Элсбет.

Уильям поплелся на задний ряд, сел с Моной и уронил голову в руки.

– Справитесь лучше? – огрызнулась Труди.

– Конечно. Любой справится лучше тебя.

Элсбет и Труди пронзили друг друга уничтожающими взглядами.

– Вы уволены! – прошипела Труди.

– Нельзя уволить продюсера, дура!

Труди вплотную подошла к Элсбет, склонилась над ее ухом и громко зашептала:

– Вы постоянно указываете, чего мне нельзя! А я могу делать все, что захочу. Убирайтесь отсюда!

– И не подумаю.

– Вон! – Труди указала на дверь.

– Уйду я, уйдут и деньги на пьесу.

Уильям с надеждой поднял голову.

– Кто заплатит за аренду зала? – продолжала Элсбет. – За транспорт, не говоря уже о декорациях? Кроме того, нам не отдадут костюмы солдат, пока мы не рассчитаемся с долгом.

– В… вздор, – выдохнула Труди, сжав виски.

Фейт опять заревела. Одна половина актеров воздела к небу руки, другая – сердито побросала сценарии. Уильям поднялся на сцену.

– Мама, ты все портишь!

– Я? – выпучила глаза Элсбет. – Нет уж, не я!

Тилли, наблюдавшая за происходящим из темного угла, улыбнулась.

Перл шагнула вперед.

– Да, да, вы. Постоянно влезаете в постановку.

– Да как ты смеешь! Ты всего лишь…

– Она знает, кем вы ее считаете! – рявкнул Фред и встал за спиной Перл.

– Да, – подтвердила Перл, нацелив на Элсбет указательный палец с красным ногтем, – и знаю, кем считал вас ваш муж.

– И между прочим, Элсбет, я прекрасно могу расплатиться за костюмы солдат. В сейфе на почте до сих пор лежат деньги за страховку жилья! – торжествующе заявила Рут.

Все изумленно вытаращились на нее.

– Ты разве не отправила их в страховую компанию? – спросила Нэнси.

Рут помотала головой.

– Видите? – крикнула Труди. – Мы прекрасно обойдемся без вас. Можете идти и покупать Уильяму его дурацкий трактор!

– Выходит, наши дома не застрахованы? – возмутился Фред.

Рут испуганно отошла в глубь сцены, а Нэнси, уперев руки в бока, метнула гневный взгляд на актеров.

– А что, у нас недавно было землетрясение? Или, может, пожары и наводнения не случаются только потому, что мы платим страховые взносы? Надеюсь, вы так не думаете?

– И то верно, – согласилась Труди.

Актеры смущенно потупились.

– Без костюмов нам не выиграть первый приз, – робко сказала Фейт.

– Как и без декораций. – Труди тоже уперла кулаки в бедра.

Члены труппы переглянулись, затем медленно собрались вокруг главного режиссера.

Элсбет топнула ногой и завизжала:

– Кучка идиотов! Тупицы, бездарности, недоумки и лавочники! Грубые, неотесанные пеньки! – Стуча каблуками, она направилась к выходу, но у двери обернулась и напоследок выплюнула: – Меня от вас тошнит! Видеть никого больше не желаю!

Элсбет так сильно хлопнула дверью, что в окнах задребезжали стекла, а с абажуров посыпалась пыль.

– Ладно, – сказала Труди, – начнем сначала.

– Я так и не задал свой вопрос, – заметил Бобби.

Труди скрипнула зубами.

– Задавай.

– Когда ты произносишь «Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю я![41]», где этот человек?

– Какой?

– Ну, этот, по прозвищу Пятно.

Наступил март. Стало жарко, горячие северные ветра швырялись пылью в развешанное на веревках белье и оставляли на карнизах тонкий слой коричневого песка. Уильяму Бомонту – Дункану, королю Шотландии – первая примерка была назначена на 11.30. Он поднялся на веранду Тилли в 11.23. Она проводила его в дом.

– Раздевайся.

– Хорошо.

Уильям долго возился с пуговицами. Тилли подала ему сорочку из ситца.

– Это и есть моя рубашка? – разочарованно спросил он.

– Это макет. Всегда так делают: добиваются идеальной посадки на макете, чтобы избавить заказчика от лишних примерок.

– Значит, она будет желтая, с кружевами, как мы договаривались?

– Да, да, все, как ты хотел.

Пройму пришлось поднять (руки оказались тонковаты), однако с линией воротника Тилли не ошиблась. Она заново сколола булавками плечевые швы, подогнала полноту рукавов, потом сняла рубашку-макет с Уильяма и вернулась к своему большому раскройному столу.

Уильям остался стоять на кухне в одной майке с разведенными в стороны руками. Тилли, зажав во рту булавки, склонилась над желтой материей и принялась колдовать при помощи мелка и иголки с ниткой. Когда она подняла глаза, Уильям сделал вид, что смотрит на светильник, и покачался взад-вперед, но потом вновь перевел взгляд на портниху и ее длинные, тонкие пальцы, которыми она пришивала кружево к воротнику. Закончив, Тилли помогла Уильяму надеть рубашку, походила вокруг него, нанося метки мелком. Ее прикосновения приятно щекотали ребра и позвоночник, отчего у Уильяма по коже побежали легкие мурашки.

– Уже выучил текст? – вежливо поинтересовалась Тилли.

– О да. Мне помогает Труди.

– Она относится к постановке очень серьезно.

– Очень, – кивнул Уильям и сдул челку со лба. – Пьеса невероятно сложная.

– Как считаете, у вас есть шанс на победу в конкурсе?

– Конечно, – уверенно произнес Уильям. – У нас все получится. – Он посмотрел на меховую оторочку кафтана, которым занялась Тилли. – Костюмы просто отличные.

– Не спорю, – улыбнулась Тилли.

Она кое-что переделала, и Уильям примерил кафтан. С довольным видом разглядывая свое отражение в зеркале, он спросил:

– Мы успеваем с костюмами?

– Все идет по плану, – ответила Тилли.

Уильям восхищенно огладил плотный узорчатый атлас, провел рукой по меху.

– Можешь снимать, – сказала Тилли.

Он покраснел.

Ночью Уильяму не спалось, поэтому он вышел на веранду, зажег трубку и устремил взор на залитую лунным светом крокетную лужайку, четкие белые линии теннисного корта, заново отстроенные конюшни и старый разломанный трактор – несколько крупных железяк под эвкалиптом.

За три недели до премьеры, после прогона первого и второго актов, Труди спросила:

– Мисс Димм, сколько у нас сегодня ушло времени?

– Четыре часа и двенадцать минут.

– Боже.

Режиссер закрыла глаза и с силой дернула себя за волосы. Труппа потихоньку начала расходиться – кто в кулисы, кто в гримерную, с нетерпением глядя на дверь.

– Так, актеры, вернитесь на сцену. Повторим все еще раз.

Потеть пришлось и в субботу, и в воскресенье, и всю следующую неделю. Наконец назначили просмотр костюмов. Тилли заметила, что Труди изрядно похудела, сгрызла все ногти, а из-за того, что она постоянно дергала себя за волосы, на голове появились проплешины. Труди постоянно бормотала текст пьесы, а по ночам во сне выкрикивала непристойные ругательства.

Сейчас она стояла перед труппой в замусоленном платье и непарных туфлях. Тилли сидела чуть позади с портновским сантиметром на шее и безмятежным выражением лица.

– Поехали, – скомандовала Труди. – Леди Макдуф!

Перл выплыла на сцену в пышном платье из атласа с огромным турнюром. Она напудрила и нарумянила лицо, на голове высился фонтанж с каскадом из кудрей, украшенных лентами. Красивое лицо обрамлял широченный стоячий воротник на проволоке, верхний конец которого упирался в фонтанж. На конце каждой складки гофрированного воротника блестела бусинка. Рукава в форме тыквы тоже были чрезвычайно пышными. Глубокое квадратное декольте спускалось до середины бюста, так что аппетитные груди соблазнительно выпирали из туго затянутого корсета. Мужчины с вожделением воззрились на Перл, ведьмы искривили губы в ухмылке.

– Костюм слишком тяжелый, – простонала Перл.

– Я так и задумывала, это мода семнадцатого века. Правда же, костюмер? – Труди обратилась за поддержкой к Тилли.

– Правда. Точно такие наряды в конце семнадцатого века надевали придворные аристократы, – подтвердила она.

– Мне трудно дышать, – пожаловалась Перл.

– Сидит великолепно, – прокомментировала Труди.

Мужчины закивали.

– Следующий – Дункан!

Уильям вышел из-за кулис. Густо напудренное, нарумяненное лицо с карминно-красными губами обрамляли огненно-рыжие кудри, на обеих щеках чернело по мушке. Голову венчала массивная золотая корона, инкрустированная изумрудами, напоминая Тадж-Махал. Вокруг шеи был повязан огромный кружевной бант, закрывавший грудь до пояса. Поверх кружевной рубашки на Уильяме был желтый атласный кафтан длиной до колена, отороченный мехом. Манжеты рукавов с глубокими заложенными складками свисали вровень с подолом кафтана. На ногах, обтянутых белыми шелковыми чулками, красовались ботфорты, широкие голенища которых были завернуты до икр. Уильям встал в элегантную позу и широко улыбнулся жене, однако она лишь спросила:

– А корона не свалится?

– Прикреплена к парику, – ответила Тилли.

– Теперь давай посмотрим, что удалось сделать с Макбетом.

Лесли выбежал на сцену в высокой конусообразной шляпе с закругленным кончиком, украшенной целым ворохом перьев. Шея и мочки ушей утопали в кружевном гофрированном воротнике. Полы широкой белой шелковой блузы спускались до колен и терлись об искусственные цветы, которыми были отделаны круглые штаны-ренгравы с многочисленными кружевными оборочками. На Лесли был бархатный алый жилет, алые чулки в тон и туфли на высоком каблуке с такими огромными бантами, что цвет туфель не поддавался определению.

– Идеально, – оценила Труди.

Труди обошла свою труппу, разглядывая актеров в костюмах эпохи барокко, собравшихся играть в шекспировской пьесе о честолюбии и убийстве, действие которой происходит в жестоком шестнадцатом веке. Они толпились на маленькой сцене, словно статисты из голливудского фильма, выстроившиеся в очередь в студийную закусочную, – вереница цветистых кафтанов с разрезами и пышных платьев, юбок с фижмами, огромных бантов, ремней через плечо и круглых шлемов с приклепанными полями, шляп с перьями и прическами, едва не задевавшими стропила. Белые, точно перепачканные мукой лица, на которых выделялись ярко-красные рты, казались портретами в обрамлении белоснежных круглых или высоких остроконечных воротников.

– Идеально, – повторила Труди.

Тилли с улыбкой кивнула.

31

У Тилли сильно затекли плечи и спина, руки ломило от боли. Кончики пальцев покраснели и распухли, в глазах щипало, под ними набухли мешки, растекшиеся почти до безупречных скул, однако она все же была счастлива, то есть почти счастлива. Пальцы вспотели и стали скользкими, поэтому она сделала себе поблажку: обшивая галуном красные мундиры солдат и отделывая кружевом дутые штаны из джерси-жаккарда, использовала гольбейновский стежок, хотя по правилам требовался обметочный. Закрепив нитку, Тилли собралась перекусить ее зубами, и в ее ушах зазвучал голос мадам Вионне: «Милочка, вы едите при помощи ножниц?»

Сержант Фаррат в красках описывал репетиции.

– Лесли-то хорош! Постоянно надувается от важности, всюду встревает, подсказывает реплики. Мисс Димм ужасно на него злится, ведь обязанности суфлера возложены на нее. Инспектор переигрывает, зато Мона очень хороша, она заполняет паузы, когда на сцене нет героев. У многих болит горло, заложен нос, мы мучаемся сенной лихорадкой, Элсбет не появляется на репетициях, а Труди все уже просто ненавидят. Из меня и то вышел бы режиссер лучше, чем из нее. По крайней мере, я хоть бывал в театре.

Тилли и сержант Фаррат привезли на репетицию охапку дутых штанов и бархатных кафтанов с отделкой из страусиных перьев. Жаркий северный ветер на улице завывал в проводах. Труппа выглядела испуганной и притихшей. Режиссер согнала актеров в глубь сцены за загородку из треснувших деревянных стульев и смотрела на участников пьесы остекленелыми глазами, под которыми залегли темные круги. Пуговицы на вязаной кофте Труди были застегнуты неправильно.

– Еще раз, – скомандовала она драматическим шепотом.

Леди Макдуф, которая держала на руках куклу, завернутую в тряпки, посмотрела на своего «сына». Фред Бандл набрал в грудь побольше воздуха…

Сын: И всех, которые клянутся и лгут, надо вешать?

Леди Макдуф: Всех.

Сын: А кто же должен их вешать?

Леди Макдуф: Честные люди.

Сын: Так глупы же лгуны: их столько, что они могли бы перевязать и перевешать всех честных людей.[42]

– Нет! Нет! Вы безнадежны! – в неистовстве закричала Труди.

– Он все правильно сказал, – вмешалась мисс Димм. – На этот раз нигде не ошибся.

– Ошибся!

– Нет, не ошибся, – хором произнесли актеры.

Труди медленно подошла к краю сцены и устремила на труппу безумный, демонический взгляд.

– Вы смеете мне перечить? – Голос подскочил на октаву вверх. – Да чтоб у вас всех приключилась дизентерия, чтоб вы подхватили оспу и покрылись сочащимися язвами и сдохли от обезвоживания! Чтоб у мужиков члены почернели и отвалились, а женщины сгнили изнутри и начали источать смрад, как рыбацкие лодки в жару! Чтоб…

Уильям подошел к жене и с размаха ударил ее по лицу так, что та завертелась волчком. По занавесу пронесся вихрь. Глядя в лицо Труди – потное, в пятнах, – он тихо произнес:

– Я случайно узнал, что доктор сейчас находится в отеле. Если ты сегодня издашь еще хоть один звук, мы привяжем тебя леской к стулу, приведем его и все как один поклянемся на Библии, что ты сошла с ума. – Он повернулся к труппе: – Поклянемся?

Актеры закивали.

– Да. – Мона подошла к невестке. – Ты не способна воспитывать дочь; Уильям получит право опеки над бедным младенцем, а тебя отправят в дурдом. – Мона передала ребенка Уильяму.

Труппа снова согласно закивала. Фелисити-Джой на руках отца сперва принялась жевать кончик его кружевного воротника, а потом протянула пухлую ручку и нежно засунула средний пальчик ему в ноздрю.

– Думаю, надо устроить выходной, – заявила Мона.

– Верно, – сказал Уильям, – идемте в бар. Перенесем генеральную репетицию на завтра.

Усталые актеры, переговариваясь и смеясь, двинулись по главной улице, погруженной в темноту. Перья на шляпах покачивались в такт шагам, кружевные манжеты болтались, свисая до колен.

Труди повернулась к Тилли, которая спокойно сидела у прохода, и невидяще уставилась на нее. Тилли недоуменно изогнула бровь, пожала плечами и последовала за остальными.

Поздно ночью актеры разбрелись по домам и улеглись в постели. Изнемогая от тревоги, сомнений и нервного напряжения, они смотрели во мрак, мысленно повторяли текст, представляли себя на сцене и молились – хоть бы зрители не заметили, что каждый из них играет по три роли. Все они до утра не сомкнули глаз.

32

День айстедвода выдался неожиданно жарким и ветреным. У Ирмы Олменак так сильно ломило кости, что во время утреннего чая из чертова когтя пришлось съесть еще один кекс Тилли.

Сержант Фаррат особенно долго принимал ванну с лавандовым маслом и корнем валерианы. Перл приготовила завтрак для постояльцев отеля, доктора и Скотти, а потом занялась прической и маникюром. Фред полил из шланга дорожку, навел порядок в баре и погребе. Лоис, Нэнси и Бобби присоединились к сестрам Димм, и все вместе плотно позавтракали. Реджинальд заглянул к Фейт и угостился жареной печенью барашка с беконом, приготовленной Хэмишем. Септимус предпринял долгую пешую прогулку. Его поразила красота пыли, которую горячий ветер гонял по унылым желтым равнинам. После легкого завтрака из овсянки и грейпфрута Мона и Лесли приступили к дыхательной гимнастике и упражнениям на растяжку.

Уильям обнаружил, что Труди лежит под кучей одеял, свернувшись в клубочек, трясется от страха, невнятно бормоча, и грызет костяшки пальцев.

– Труди, – сказал он, – ты, как-никак, наш режиссер и леди Макбет. Будь добра, веди себя соответственно!

Он отправился в детскую. Его мать стояла у колыбельки, держа на руках Фелисити-Джой.

– Как она? – осведомилась Элсбет.

– Хуже, чем вчера, – вздохнул Уильям.

Мать и сын обменялись удрученными взглядами. Элсбет крепче прижала малышку к груди.

Тилли вскочила с кровати и сразу вышла во двор. Стоя по колено в душистых зарослях, она смотрела на пустынный город и вереницу машин, которая ползла в сторону Уинерпа.

Бобби опаздывал – мотор не хотел заводиться. Автобус с ревом пронесся по главной улице и едва успел затормозить перед Городским советом, как главный режиссер и она же леди Макбет собственной персоной вылетела из парадных дверей, точно холостой патрон из патронника. В лучах яркого солнца Труди шлепнулась на пятую точку посреди дорожки, дважды подскочила, а потом с энергией человека, одержимого бесами, вспрыгнула на ноги, точно цирковой акробат. Вскинув над головой кулаки, она подбежала обратно к дверям и принялась колотить и скрести их ногтями.

– Это моя пьеса! Без меня вы и двух слов не связали бы! Я должна быть на айстедводе, вы не можете бросить меня здесь! Я, я режиссер-постановщик!

Труппа забаррикадировалась изнутри при помощи стульев и ведра с песком, в котором когда-то стояла рождественская елка. Труди еще раз толкнула дверь, вновь безуспешно. Она обернулась и посмотрела на автобус. Бобби рванул рычаг – дверца закрылась, – потом вытащил из замка зажигания ключи и бросился на пол автобуса, распластавшись, как камбала. Труди стала пинать дверцу, но та не поддавалась, поэтому несостоявшаяся режиссерша взобралась на крышу и забарабанила кулаками по лобовому стеклу.

В окнах показались белые от пудры, испуганные лица Макдуфов и солдат. Уильям замахал рукой доктору, который наблюдал за сценой с балкона отеля. Допив виски и поставив пустой бокал на перила, доктор подхватил свой чемоданчик, спустился вниз и неторопливой походкой приблизился к буйнопомешанной, кидавшейся на автобус. Похлопав ее по плечу, он поинтересовался:

– Что случилось?

Труди яростно скрежетала зубами, на ее губах выступила пена.

– Они, они! Кучка жалких бездарностей! Дрянные актеришки собираются меня уволить! – Труди резко выбросила руку, показывая на Мону. – А эта хочет отобрать у меня роль! Вся в мамашу!

Она подбежала к запертым дверям и попыталась выбить их плечом. От удара ее отшвырнуло назад, но Труди вновь кинулась на двери всем телом.

– Мона Манкан не получит роль леди Макбет!

Я – леди Макбет!

Доктор поманил пальцем Бобби, который опасливо выглядывал из кабины. Тот замотал головой. Доктор повторил свой жест.

– Я помогу! – крикнула Нэнси.

– Автобус тоже мой! – заорала Труди.

Бобби метнулся к ней и сгреб, не давая вырваться. Труппа зааплодировала. Крепкими руками футболиста он удерживал запястья Труди.

– Я – леди Макбет! Я! – продолжала выкрикивать она.

Доктор взял большой шприц, постучал по нему пальцем, с недоброй усмешкой прицелился, вколол иглу в толстую ягодицу Труди и отступил назад. Она неуклюже повалилась на дорожку и осталась лежать там, как старая брошенная шаль.

– Скорпионами полна сия душа[43], – пробормотал доктор, глядя на Труди.

Больную перенесли в его машину.

Актеры, выстроившись цепочкой, погрузили декорации на крышу автобуса и надежно их привязали. Мона стояла у кабины с папкой-планшетом на сгибе локтя, обтянутого бархатом, и галочкой отмечала всех входящих в салон. Подол платья леди Макбет сбился в складки вокруг туфель, отделанных кружевом. Тут же находился и сам Макбет. Заняв места в душном салоне, актеры принялись обмахиваться кружевными платками. Лесли встал в проходе и дважды хлопнул в ладоши. Труппа умолкла.

– Прошу внимания. Моя жена, исполняющая обязанности режиссера и продюсера, хочет сказать что-то важное.

Мона откашлялась.

– Нет Банко, – сообщила она.

– Я сыграю Банко! – воскликнул Лесли и затряс в воздухе поднятой рукой. – Я, я, я!

– Заберем его на вокзале, – буркнул Бобби, поворачивая ключ в замке зажигания.

Мотор несколько раз чихнул и заглох. Воцарилась тишина.

– Так, – сказал Бобби, – все на выход.

Тилли смотрела вниз на унылые здания и медленную желто-бурую реку. Крыша элеватора блестела на солнце; над сухой, грязной дорогой, ведущей к стадиону, клубилась пыль, жаркий ветер гнул деревья. Тилли вошла в дом, остановилась перед напольным зеркалом, изучая свое отражение. Лучи, падавшие из дверного проема, будто подсветка на сцене, создавали вокруг нее сияющий ореол, на одежде белели следы от портновского мелка, в столбе света кружились мелкие пылинки. Скудно обставленное жилище было завалено клочками и лоскутками, оставшимися от модных нарядов различных эпох, начиная с шестнадцатого века и до современности. Покосившаяся хижина на холме была снизу доверху набита мешками с обрезками материалов, отовсюду торчали языки лент, лохматились ворсинки, свисали нитки. Ткани выглядывали из темных углов, из-под стульев, волны шерсти смешивались с волнами шелков. Куски бархата, плюша, ламе, хлопок, расшитый пайетками, клетчатые, полосатые, узорчатые и однотонные ткани были свалены в кучу с простыми майками, школьной формой, боа из перьев и свадебным кружевом. Рулоны материи всех цветов стояли под окнами, занимали место вокруг кресла. Выкройки и эскизы – изящные фасоны для дам, считавших себя стройными, – висели на пыльных шторах, прикрепленные с помощью булавок и прищепок. Пол был замусорен журнальными картинками, обрывками грубой оберточной бумаги с карандашными набросками костюмов, измятыми, потрепанными выкройками. Сантиметровые ленты свисали с гвоздей, вбитых в стены, вились по плечам голых манекенов. Из консервных жестянок торчали ножницы, тут же стояли старые коробки и склянки, доверху полные пуговицами и кнопками – точь-в-точь банки с глазированным драже на детском празднике. Застежки-«молнии» свешивались из коричневого бумажного мешка, змеились по полу до самого очага. Швейная машинка, готовая к работе, застыла на столе, у зияющего дверного проема одиноко притулился оверлок. Ситцевые макеты роскошных костюмов эпохи барокко занимали целый угол.

Вдоль косяков и балок вились электрические провода, на потолочных перекрытиях шеренгами выстроились катушки и бобины. Холодная плита, которой давно никто не пользовался, была завалена грязными чашками, тарелками и мисками.

Тилли приблизила лицо к зеркалу и пристально всмотрелась. На нее смотрело худое, изможденное лицо с крестьянским загаром и покрасневшими глазами. Тилли взяла в руки канистру, что стояла у нее под ногами. «Пусть доживает день свой, – Ночь безрассветная близка[44], – процитировала она и начала поливать все вокруг керосином.

В тишине полицейского участка Банко продумывал свою главную сцену, пытаясь кончиком языка достать до носа. Он тоже стоял в ореоле солнечного света, лучи которого падали на большую декоративную розу, украшавшую щегольские лакированные туфли в барочном стиле. Банко стиснул эфес меча, как бы собираясь вытащить его из ножен, и продекламировал:

«Здесь холодно; пойдем набросим платье

На нашу бренность и сойдемся вновь.

Такой кровавый беспримерный случай

Мы постараемся разоблачить…»[45]

Взмокшие от пота, измученные актеры в роскошных нарядах вытолкали безжизненное транспортное средство на середину дороги, поправили свои высокие прически и пышные шляпы, подобрали юбки и опять принялись толкать автобус, теперь уже сзади. Мотор затарахтел, автобус вздрогнул и поехал, выпуская клубы черного маслянистого дыма.

Услышав рев двигателя, сержант Фаррат глубоко вздохнул и снял с вешалки фетровую шляпу, отделанную страусовыми перьями.

– Пора! – окликнул он инспектора.

Окружной инспектор вышел из тюремной камеры, одетый в замызганную дерюгу. В руке он держал большую деревянную ложку.

– Как думаешь, Гори, взять это с собой? Для большей выразительности?

– Как хотите, – пожал плечами сержант.

Автобус, пыхтя, затормозил перед полицейским участком, где стояли Банко и третья ведьма.

– С добрым утром! – зычным голосом поздоровался Банко. Отвесив затейливый поклон, он нахлобучил шляпу на кучерявый парик цвета пшеницы. Никто не улыбнулся.

– Карбюратор барахлит? – поинтересовался инспектор, усаживаясь рядом с другими ведьмами.

– Видать, в солярку навоз попал. Ладно, как-нибудь доедем, – хмуро сказал Бобби.

– Вы тогда поезжайте, а я – следом на полицейской машине, – решил Банко, – уж с ней-то все в порядке.

– Теперь я – леди Макбет, – сообщила Мона. – Гертруда… э-э-э…

– Ясно, – произнес Банко и, сняв шляпу, приложил ее к груди.

– Скверная новость, – проговорил Уильям, отвернувшись к окну.

Автобус, громыхая, отъехал от тротуара. Банко еще некоторое время махал ему шляпой. За спиной сержанта Фаррата из трубы домика на холме показался синий дымок.

Тилли отвязала корову и шлепнула ее по костлявому боку. Животное рысцой двинулось вниз по склону, звякая колокольчиком и тряся выменем. Тилли в последний раз прошла по опустевшему городу.

По пути она спускала с цепи собак, открывала курятники, выпустила всех питомцев Бобби Пикетта, освободила овец, привязанных к старым железнодорожным вагонам, и всех пони, отправив их пастись на равнину.

Захватив сценарий, сержант Фаррат еще раз насладился своим отражением в зеркале, а затем пошел к машине. Ключи, обычно лежавшие на полу салона под рулем, куда-то исчезли. Сержант похлопал себя по бокам и сообразил, что одет не в форму. Над ржавой гофрированной крышей дома на холме уже поднимались серо-синие клубы дыма, прорываясь сквозь лиловый ковер цветущих побегов глицинии, что оплетали хижину.

Тилли Даннедж сидела на вокзальной платформе, на сундуке с надписью «Зингер», и смотрела, как ветер гонит по золотистому небу темный дым. В дорогу она надела узкие драпированные брюки из глянцевого синего матлассе, завязанные на талии алым шелковым шнурком. Блузка была простой и изящной: Тилли смастерила ее из полутора ярдов белой шерстяной вуали, выписанной из Испании. Она бросила взгляд на часы – минута в минуту! – и подмигнула розовому какаду в клетке рядом с чемоданом. Позади нее плотная серая дымка накрыла Дангатар.

До сержанта Фаррата донесся отдаленный шум поезда. Паровоз прибыл на станцию, постоял, дал гудок, а затем уехал. Сержант помахал шляпой, разгоняя дым. Озабоченно нахмурил брови, принюхался, резко развернулся и посмотрел вверх. Его бледное лицо побагровело.

– Мои платья! – вскрикнул он. – О господи, Тилли…

Сержант отбросил шляпу и принялся хлопать себя по щекам. Пожарная бригада в полном составе направлялась в этот момент в Уинерп, на айстедвод.

Сержант Фаррат побежал. Впервые за сорок лет он мчался вверх по холму, к горящему дому Тилли. На бегу сержант громко кричал, и жар обжигал ему горло. Добравшись до вершины, красный и взмокший, он остановился, шатаясь и тяжело дыша. Пот, катившийся градом, и потекший грим застилали глаза, но сержант видел, что языки огня не только подбираются к его лакированным туфлям, но и ползут, выжигая кусты и траву, вниз по склону, в город. Пламя вырывалось из окон и дверей покосившейся хижины, тонкие струйки дыма пробивались через щели гофрированной металлической крыши. Выглядело это очень красиво, совсем как сочетание шифона и тюля – в таком костюме, наверное, могла бы танцевать Марго Фонтейн[46]… Сержант Фаррат рухнул на землю лицом вниз. Он упал там, где раньше буйно цвел мирт, между зарослями олеандра и грядкой ревеня. Может быть, в другой обуви он успел бы добежать до водопроводного крана, но и это ему бы не помогло, потому что Тилли перекрыла воду.

Автобус привез труппу «Макбета» к зданию Городского совета в Уинерпе. Актеры высыпали на дорожку и прислушались к бурным аплодисментам, доносившимся из зала. Участники постановки «Трамвай “Желание” в последний раз вышли на поклон, занавес опустился. Овации не прекращались.

Дангатарцы гурьбой вошли в фойе, однако публика, выстроившаяся в очередь в туалеты, не обратила на них внимания. Зрители с радостным возбуждением обсуждали Бланш и Стэнли. Проницательный инспектор, почувствовав нервное напряжение и низкий моральный дух коллег, твердо сказал:

– Мы – лучше всех, нас ждет победа.

– Еще неизвестно, черт побери, – огрызнулся Фред.

В течение томительного часа на сцене шел «Пинафор». Дангатарцы сидели в гримерной в окружении бокалов, чашек, ваз с цветами и прикрепленными к ним карточками, на которых было написано «Итека, поздравляем!» и «Удачи, Уинерп!». Публика хлопала в такт бравым песням моряков. Лесли начал было притопывать, но Мона тут же наступила ему на ногу. Грим потек, клей, на котором держались накладные ресницы, почти растаял, под мышками расползались пятна пота.

– Очень эффектно, – заметил Лесли. – Актеры эпохи Шекспира выглядели точно так же. У них не было стиральных машинок, и они вообще не мылись.

– Некоторые до сих пор считают, что мыться не надо, – сквозь зубы процедила Фейт, нацелив веер в сторону Лоис.

– А некоторые забыли, что такое – соблюдать брачные обеты, – парировала Нэнси.

– По крайней мере, я предпочитаю мужчин, а есть такие извращенки…

– Хватит! – рявкнула Мона.

– Стала тут главной, да, Мона? – ледяным тоном произнесла Перл.

– Ну, ну, тише, – попытался успокоить женщин Уильям.

«Пинафор» громовыми аплодисментами вызывали на бис одиннадцать раз. Когда зрительские восторги стихли, леди Макбет вывела свою труппу на сцену. Рабочий, разбиравший декорации, горланил: «Я – сов-ре-мен-ный ге-не-рал, я э-та-лон…»

Мона выразительно кашлянула, гневно сверкая глазами.

– Быстренько прогоним главные места, потом выполним физразминку, но сперва сделаем упражнения для голоса, – распорядилась она.

Актеры встали в кружок и несколько раз исполнили «Три слепых мышонка». По настоянию Лесли, в конце разминки все обнялись. После этого труппа удалилась за кулисы, чтобы сосредоточиться.

Занавес вот-вот должны были поднять, а Банко еще не приехал. Лесли хлопнул в ладоши.

– Минуточку внимания.

– У нас нет Банко, поэтому его роль будет играть Лесли, – объявила Мона.

– Он же не знает текста, – возразил Уильям.

– Я приклеила листок с текстом на колонну возле кулис, – сказала Мона. – Прочтет по бумажке.

– Но…

– Он справится, – уверила Мона. – Он актер.

Зрители – мужья и жены актрис и актеров, матери с детьми из Уинерпа, Итеки и Дангатара – занимали места на задних рядах рядом с табличкой «Выход». Судьи сидели в первом ряду за столом на ко́злах. Занавес поднялся.

Спустя примерно час действие дошло до пятой сцены первого акта. Мона извивалась на кровати под балдахином.

«И ворон

Охрип, закаркав на приезд Дункана.

Сюда же, сюда, о демоны убийства!

В мой женский дух вселите лютость зверя!»[47]

Она мастурбировала под юбками, ахала, стонала и билась в конвульсиях. Скучающая публика ерзала, скрипя стульями. Первый акт завершился, огни рампы погасли.

Выйдя на сцену всего через тринадцать секунд на второй акт, Банко и Флинс обнаружили, что зрителей в зале нет. Четверо судей, склонившись друг к другу, о чем-то переговаривались. Немолодая дородная дама в соломенной шляпке встала и объявила: «На этом все», после чего члены жюри тоже покинули зал, ни разу не оглянувшись. Актерам, вышедшим из-за кулис, осталось только проводить их взглядами. Судьи отправились в буфет на праздничный ужин и вручение наград.

33

По дороге домой почти не разговаривали. Все по очереди пили арбузный самогон из кубка, врученного труппе за лучшие костюмы, лениво развалясь на сиденьях душного автобуса.

– Сержант Фаррат будет доволен, – заметила Мона.

Нэнси обернулась к ней:

– Надо было ставить мюзикл. Кто вообще выбрал Шекспира?

– Других пьес в библиотеке не нашлось, – мрачно сказала Мюриэль.

– Все равно никто не умеет петь, – пожала плечами Рут.

– Никто не умеет играть! – не сдержалась Фейт.

Вечером автобус и автомобили горожан остановились перед зданием Совета, точнее, перед тем местом, где прежде был Совет. Актеры медленно вышли из автобуса и застыли, не веря своим глазам. Вокруг дымились черные развалины – город выгорел дотла. Там и сям торчали тлеющие деревья и телеграфные столбы. Встревоженные собаки не понимали, куда девались ворота, куры копались в земле между покореженными резервуарами для воды, обрушенные железные крыши не добавляли привлекательности закопченному пейзажу. Труппа стояла в едком дыму, закрывая лица носовыми платками и стараясь не вдыхать запах горелой резины, сожженного дерева, краски, машин и занавесок. Дангатар исчез с лица земли. Не осталось ничего, кроме трубы Тилли Даннедж. Мона показала пальцем на фигуру человека, который сидел подле трубы и махал рукой вверх-вниз.

Они всей толпой подошли к шоссе, дождались, пока проедут машины, а потом двинулись по засыпанной золой тропинке мимо скрипучего каркаса, оставшегося от универсама Праттов. Там еще лопались консервные банки и поблескивали тлеющие рулоны материи. Реджинальд пошел посмотреть, что стало с его пилой для мяса, но обнаружил лишь абстрактную скульптуру из расплавленного металла.

На вершине холма, по щиколотку в обгорелых балках, они остановились и устремили взгляды вниз, туда, где раньше стояли их дома, а теперь виднелись только горы серо-черных дымящихся углей и щебенки. Штанги ворот на стадионе жжеными спичками валялись на поле, а от ив, густо росших у изгиба реки, остались мертвые скелеты с голыми съежившимися ветками.

Сержант Фаррат, весь в саже, сидел на каменной плите под трубой, расставив ноги в лакированных туфлях, кожа на которых вздулась пузырями, и шлепал по земле черной горелой веткой.

– Что произошло? – спросил инспектор.

– Пожар. – Сержант Фаррат продолжал подметать землю веткой со свернувшимися сухими листьями.

– Моя школа… – всхлипнула мисс Димм.

Все начали плакать, сперва тихонько, потом громче и громче. Люди стонали и раскачивались, рвали на себе волосы, выли и ревели, широко разинув рты. Их искаженные лица налились краской, точно у перепуганных детей, потерявшихся в большом городе. Они лишились крова и теперь с болью в сердце смотрели на пепелище, похожее на отпечаток черной руки с ладонью и пальцами. На севере огонь дошел до самого кладбища и остановился у городской противопожарной полосы.

– Что ж, – вздохнула Лоис, – мы все делали страховые взносы и отдавали деньги Рут, так ведь?

Эти слова приободрили дангатарцев.

– Да, да, – закивали они, смахивая слезы и утирая носы рукавами.

Рут в ужасе посмотрела на остальных.

– Я же расплатилась этими деньгами за костюмы солдат, разве не помните?

Горожане ошеломленно уставились на Рут. Толпа молча застыла на обожженном холме. В горячем воздухе не было ни малейшего дуновения ветерка; струйки дыма, поднимавшиеся от земли, ползли вверх по чулкам, пробирались в складки пышных юбок. Обугленные доски хижины Тилли негромко потрескивали, рассыпая искры. Сержант Фаррат начал истерично хихикать.

– Что же мы теперь будем делать? – растерянно спросил Фред.

– Выпьем, – сказал Скотти и глотнул самогона. Инспектор тоже потянулся за бутылкой.

– Отсюда виден наш старый дом, – сказала Мона, лукаво улыбаясь брату.

Уильям расплылся в улыбке. Взоры дангатарцев переместились с сожженного города на усадьбу Бомонтов. Целая и невредимая, она стояла на возвышении вдалеке. Волнистая металлическая крыша поблескивала в лучах заходящего солнца.

– Старые добрые «Пердячие ветра», – растроганно проговорил Уильям.

– Идем повидаемся с мамой, – сказала Мона.

Все как один встрепенулись. Пестрая толпа в роскошных костюмах эпохи барокко молча зашагала к усадьбе «На семи ветрах».

Выражение признательности

Автор выражает благодарность преподавателям Мельбурнского королевского технологического института, курс писательского и редакторского мастерства. Отдельные благодарности Гейлу Маккаллуму, Мерси О’Миэра, Ферну Фрейзеру, Патрисии Корнелиус, Крусейдеру Хиллису, Натали Уоррен и Иэну.

Примечания

1

Поле для игры в австралийский футбол имеет вид овала размерами 185 м в длину и 155 м в ширину (допускаются небольшие отклонения). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Мельбурнский кубок – знаменитые скачки на ипподроме Флемингтон-парк в пригороде Мельбурна, самый престижный двухмильный гандикап в мире.

3

Веджимайт – густая горьковато-соленая паста темно-коричневого цвета на основе дрожжевого экстракта, национальное блюдо Австралии. Используется в качестве спреда, который намазывают на хлеб, сэндвичи и крекеры, а также для начинки типичных австралийских булочек. Веджимайт изготавливают из остатков пивного сусла и различных вкусовых добавок.

4

Роберт Мензис (1894–1978) – австралийский государственный и политический деятель, 12-й премьер-министр Австралии.

5

Ровер – в австралийском футболе – свободный игрок.

6

В австралийском футболе каждая команда имеет двое ворот, внешние и внутренние. Гол во внутренние ворота приносит 6 очков, во внешние (боковые) – 1 очко. Запись 11-11-77 означает, что команда Дангатара забила 11 голов во внешние ворота, 11 – во внутренние и набрала в матче 77 очков. Таким образом, Дангатар победил Уинерп с минимальным перевесом в одно очко.

7

«Общество плоской Земли» – организация, основанная в XIX веке в Англии и позднее возрожденная в США и других странах, пропагандирующая идею, согласно которой Земля имеет форму плоского диска.

8

«Городок и город» (1950) – роман американского писателя Джека Керуака, важнейшего представителя литературы «бит-поколения».

9

Воэн Монро (1911–1973) – популярный американский баритон, трубач и тромбонист, композитор, дирижер, руководитель оркестра.

10

«ДС-3» («Дуглас ДС-3») – американский ближнемагистральный транспортный самолет с двумя поршневыми двигателями.

11

«Юг Тихого океана» – мюзикл, созданный Р. Роджерсом и О. Хаммерстайном по мотивам романа Дж. Микенера «Тихоокеанская история» (1948). В центре сюжета находится вопрос расовой дискриминации. «Юг Тихого океана» сразу завоевал широкую популярность, был номинирован на десять премий «Тони» и выиграл во всех категориях.

12

Кармен Миранда (1909–1955) – популярная бразильская и американская певица и актриса.

13

«Бики» – ателье, основанное одной из самых знаменитых портних Италии 40–60-х гг. ХХ в. Эльвирой Леонарди Буйер (1906–1999), известной в мире моды под именем Бики (Biki). Ателье было местом встреч популярных деятелей культуры, здесь одевались самые знатные миланские дамы.

14

Рита Хейворт (1918–1987) – американская киноактриса и танцовщица, одна из наиболее знаменитых звезд Голливуда 1940-х гг.

15

Принц Али Хан (1911–1960) – старший сын Ага Хана, лидера мусульман-исмаилитов, одного из богатейших людей мира, и матери-итальянки, танцовщицы из казино Монте-Карло.

16

«Ассоциация сельских женщин Австралии» – крупнейшая женская общественная организации Австралии. Ставит своими задачами улучшение условий жизни женщин и детей в сельской местности.

17

По российским меркам приблизительно от 42-го до 56-го.

18

Айрон – клюшка для гольфа с плоской головкой. Существует 29 разновидностей клюшек для гольфа (различаются по весу, длине, углу удара), которые образуют пять групп – вуды, айроны, веджи, паттеры, гибриды. Внутри каждой группы все клюшки пронумерованы.

19

Мадлен Вионне (1876–1975) – французский модельер, одна из самых значительных кутюрье Франции. Мадлен Вионне оказала огромное влияние на формирование моды в первой половине ХХ века. Ее называли «королевой косого кроя» и «архитектором моды».

20

Коллинз-стрит – одна из центральных улица Мельбурна, место сосредоточения престижных магазинов и бутиков.

21

Айстедвод – конкурс непрофессиональных певцов и поэтов, часто молодых.

22

Уильям Харрисон Демпси (более известный как Джек Демпси, 1895–1983) – американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.

23

Турак, Южная Ярра – пригороды Мельбурна.

24

Праран – район Мельбурна.

25

«Бульвар Сансет» (1950) – фильм-нуар американского режиссера Билли Уайлдера о трагедии забытых «звезд» Голливуда.

26

Глория Джозефина Мэй Свенсон (1899–1983) – американская актриса, одна из самых ярких звезд эпохи немого кино.

27

Фейт пишет слово belle (красавица, королева бала) как bell (колокольчик).

28

Соня Делоне (1885–1979) – французская художница-абстракционистка. Известна также как иллюстратор книг, разработчица узоров для тканей «haute couture» и театральных костюмов.

29

Луиза Брукс (1906–1985) – американская танцовщица, модель, актриса немого кино.

30

Дороти Паркер (1893–1967) – американская писательница и поэтесса, известная своим едким юмором, остротами и проницательностью в отношении пороков городской жизни XX в.

31

Игра слов: от англ. holiday – выходной, праздничный день, каникулы, отпуск.

32

У. Шекспир. «Как вам это понравится», акт III, сцена 5; пер. П. Вейнберга.

33

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт II, сцена 2; пер. А. Григорьева.

34

Джин Харлоу (1911–1937) – американская актриса, кино-звезда и секс-символ 1930-х гг.

35

Липицанер – порода лошадей.

36

Вероника Лейк (1922–1973) – американская актриса, которая ввела в моду длинные волосы, закрывающие один глаз.

37

Фонтанж – дамская высокая прическа эпохи Людовика XIV (по имени герцогини де Фонтанж, одной из многочисленных фавориток короля) и одноименный чепец, состоящий из ряда накрахмаленных кружев, между которыми распределены пряди волос. Укреплялся при помощи шпилек и проволочных конструкций, высота обычно составляла 50–60 см.

38

У. Шекспир. «Макбет», действие четвертое, сцена I; пер. А. Кронеберга.

39

У. Шекспир. «Венера и Адонис»; пер. А. Федорова.

40

У. Шекспир. «Макбет», действие первое, сцена III; пер. А. Кронеберга.

41

У. Шекспир. «Макбет», действие пятое, сцена I, пер. А. Кронеберга.

42

У. Шекспир. «Макбет», действие четвертое, сцена II, пер. А. Кронеберга.

43

Аллюзия на реплику Макбета «О! Скорпионами полна душа!» (действие третье, сцена II; пер. А. Кронеберга).

44

У. Шекспир. «Макбет», действие четвертое, сцена III; пер. А. Кронеберга.

45

У. Шекспир. «Макбет», действие второе, сцена III; пер. А. Кронеберга.

46

Марго Фонтейн (1919–1991) – выдающаяся английская балерина.

47

У. Шекспир. «Макбет», действие первое, сцена V; пер. А. Кронеберга.

Content

Розали Хэм
Месть от кутюр

Пролог

Часть I. Гинем

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть II. Чесуча

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть III. Войлок

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть IV. Парча

27

28

29

30

31

32

33

Выражение признательности

Примечания