Александр Хаминский

Пейсбук

© Александр Хаминский, 2016

Моим читателям

Как-то очень незаметно подошло и вступило в свои права новое время. Не спросив разрешения и ни с кем не советуясь.

Сегодня в моем окружении нет ни одного человека, который не имел бы логина или ника, аккаунта или профайла. Новая информационная среда, новые правила игры и новый стиль поведения диктуют, как жить, с кем дружить, о чем говорить. Мы разучились пользоваться языком, который для каждого когда-то считался родным. Лидеры мнений, гуманитарии с университетским образованием путают тире с дефисами, двоеточиями и запятыми. Хипстеры, возомнившие себя нонконформистами, отказываются от знаков препинания, как от ненужных анахронизмов. Ум стал лишним или, в крайнем случае, бесплатным довеском к стандартному набору материальных благ и умению подать собственную персону дорого и красиво. Вернее, продать себя обществу в качестве его бесценного члена. Выйдя один раз на эту орбиту, остановиться практически невозможно. Потому что падать больно и страшно, а подниматься и снова взлетать с обломанными крыльями, увы, не получится.

Большинству людей знакомых и незнакомых я могу показаться эдаким счастливчиком, баловнем судьбы, которому небесная лотерея подарила шанс выиграть миллион, чем не воспользоваться было невозможно. Особенно, когда в пятьдесят выглядишь на сорок, а нормы ГТО сдаешь, как в тридцать. На самом деле никаких секретов нет. Просто я патологически не приемлю две вещи: лень и неумение держать слово. Все остальное можно пережить.

Скорее всего, мне не удастся в нынешней жизни заработать миллиард. Есть слишком много вещей, которые я должен успеть сделать, пока есть на то силы, и миллиард в списке приоритетов стоит далеко не на первом месте.

Мысли вслух. Примерно так должна была называться эта книга. Но, отдавая дань современным реалиям, я назвал ее так, как вы видите на обложке. Одни заметят в этом влияние социальных сетей, другие вспомнят о моем еврейском происхождении, третьи просто-напросто переведут с английского слово pace… И каждый будет по-своему прав.

Книга основана на реальных событиях, которые стали следствием реальных мыслей автора, которые, в свою очередь, изложены в настоящей книге.

Еврей в России

Еврей в России – Больше, чем еврей[1]

Свобода – это право жить так, чтобы не было стыдно

Хаминский, Высоцкий, Вознесенский, Маяковский.

Практически, как в детской считалочке: выбери одного еврея из четырех фамилий, оканчивающихся на «-ский».

Троих из этого списка знают практически все, кому русский язык приходится родным. Четвертый же, как сегодня принято говорить, широко известен в узких кругах. Правда, кругов этих оказалось достаточно много: юристы и медики, промышленники и банкиры, издатели и журналисты, раввины и философы, защитники животных и сторонники здорового образа жизни, артисты, художники, поэты и музыканты…

Так случилось, что для большинства из них он – свой, тонко разбирающийся в нюансах, как минимум, дюжины профессий, хронический трудоголик и неутомимый выдумщик и, при этом, верный и надежный друг, готовый придти на помощь в любой из двадцати четырех часов в сутках.

Читает наизусть упомянутых выше Высоцкого, Вознесенского и Маяковского, называя их уважительно по имени-отчеству: Владимир Семенович, Андрей Андреевич и Владимир Владимирович. И вообще, считает их своими духовными наставниками.

«Правда у каждого своя, но истина – одна на всех. Совесть же – расстояние между правдой и истиной, которое ты можешь себе позволить».

Это не просто слова, это жизненное кредо нашего сегодняшнего героя – Александра Хаминского, энциклопедиста, нонконформиста, большого знатока и ценителя жизни.

Мы знакомы почти двадцать лет, но всякий раз, независимо от частоты наших встреч, я как бы заново открываю этого несколько странного, но удивительного человека. Будучи практически всегда во власти, он умудряется оставаться вне политики, не связывая себя круговой порукой и не греша против собственной совести.

В Москве после затяжной весны только-только стали появляться летние веранды, и, воспользовавшись хорошей погодой, договорились встретиться в самом центре мегаполиса на одной из них, приветливо спрятавшейся в излучине реки и скрытой от городского шума огромной сталинской высоткой. Я неотвратимо опаздывала и в душе надеялась, что московские пробки внесут коррективы и в его маршрут, снивелировав мое отставание. Но он, как обычно, уже сидел за столом с неизменной чашечкой эспрессо в руке. Я плюхнулась на диван напротив, пытаясь на ходу придумать оправдания, но никакие позитивные идеи в голову не приходили. Хаминский (а именно так, по фамилии, я чаще всего его называю) сидел, подставив лицо теплому июньскому солнцу, чему-то радостно жмурился, как чеширский кот, и никак не хотел меня замечать. Так, помолчав с минуту и не придумав ничего более-менее оригинального, я набрала полную грудь воздуха и… произнесла банальное «привет».

«… Сегодня дождь и скверно, а мы не виделись, наверное, сто лет», – Хаминский передразнил меня словами известной песни и рассмеялся в голос. В этом он весь: сгладить любую неловкость, пошутить на контрасте для него так же естественно, как и дышать. Он вообще все делает естественно, будто бы родился уже все знающим и все умеющим, а последующие годы просто шлифовал свое мастерство. Конечно, никакого дождя не было и в помине, солнце светило радостно и звонко, я расслабилась и улыбнулась в ответ.

– В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, – не унимался мой визави, – знаешь, обзавелся новой фотографией Маяковского, вернее, друг подарил. История такая: отдыхали Вова, Ося (Осип Брик, авт.) и Лиля на море, и был у них на троих один фотоаппарат. Все как сейчас: волшебную кнопку нажимать умели, а проявлять и печатать – увы и ах. Тут к ним на пару дней заехал Александр Родченко, который и навел порядок с фотоэкзерсисами. Так я стал счастливым обладателем редчайшего фото!

– Ты хочешь сказать, что девяносто лет назад Брик снял, а Родченко распечатал это фото специально для тебя?

– А как иначе? Я же на чужое не претендую, но и свое не отдам.

Вот такой у меня друг – Александр Михайлович Хаминский, блестящий юрист, основатель психиатрической клиники, благотворитель, защитник животных, личность творческая и неординарная во всех отношениях, спортсмен, журналист и просто красавец-мужчина.

Я достала диктофон, блокнот и ручку. Он взмахнул рукой и, вместо сакраментального «поехали», с улыбкой произнес:

– Только, чур, с перерывом на кофе!

Корр.: Существует такая дразнилка у одесских евреев – заканчивать каждое предложение вопросом. Александр, скажите, еврей в России – больше, чем еврей?

А. Х.: Скажу по секрету: еврей и в Монголии больше, чем еврей, и в Киргизии, и в Румынии, и даже в Аргентине. За исключением, пожалуй, Израиля. Там он ни больше и не меньше, там – ровно в точку! (смеется)

Ну, а если серьезно, здесь дело не столько в национальности, сколько в человеке. Моих предков несколько тысячелетий гоняли по миру, жгли, стреляли, травили. Но они смогли не только выстоять, но и сохранить язык, культуру, книги, национальное самосознание и самовосприятие. Последние шестьдесят семь лет, с момента образования государства Израиль, им удается уже не только защищаться, но и защищать. Всем известно, что Израиль не прощает своих врагов, преследует до последнего, где бы они не находились, как бы не прятались. На мой взгляд, очень честный способ отдать долги погибшим за то, что ты сегодня можешь жить на этой земле.

Я родился в Советском Союзе и при нем прожил половину жизни. Кто-то с тоской сегодня ностальгирует по тем временам, но я все очень хорошо помню. И неформальный, а потому ненаказуемый антисемитизм, причем на самом высоком государственном уровне. И закрытый на замок рот, и кухонные пересуды, и самиздат, и первые размышления о том, где жить, как жить и с кем жить.

Уже четверть века нас окружает другая страна. Да, нам разрешают заниматься бизнесом и зарабатывать деньги. Нам разрешают, вернее, пока не запрещают тратить деньги на совсем нескромные товары. Наши дети имеют возможность поступать и учиться в престижных ВУЗах. Но где вы видели еврея, к примеру, губернатора? Или премьер-министра? Нигде. Потому что нельзя. Что люди скажут? Как это, еврей и вдруг он – наша власть. Нехорошо.

Но если на одной восьмой части суши ты смог дорасти до того, что не защищаешься, а защищаешь, значит, ты уже больше, чем привычный всем советско-российский еврей.

Корр.: Для вас свобода – категория нравственная, политическая или материальная?

А. Х.: Я бы привел еще один критерий свободы: условная и безусловная. В обществе она всегда условная. Отдельные же граждане вряд ли задумываются о таких тонких материях. Положите на две чаши весов «пока свободою горим, пока сердца для чести живы…» и «одет-обут, накормлен-напоен, что же ты, зараза, двойку принес» и посмотрите, какая из них перевесит. Вот Вам и ответ.

Но, как ни странно, себя я считаю вполне свободным человеком. Для меня свобода – не отсутствие рамок и ограничений, а возможность самому их устанавливать и самому их же соблюдать.

Корр.: Мне казалось, что свобода, в первую очередь, это право говорить и возможность быть услышанным. У нас выйти на площадь уже преступление, а Вы говорите о какой-то эфемерной безусловной свободе в рамках отдельно взятой личности!

А. Х.: Я вышел на площадь в августе 91-го. Мы стояли перед Белым домом и пели «Перемен!» Виктора Цоя и «Битву с дураками» Андрея Макаревича. Было не страшно, но не от своей безудержной смелости, а от полнейшего незнания возможных последствий. У «врагов» с совестью все было более-менее в порядке, и нас не расстреляли. Но те, за кого мы тогда вышли, всего лишь два года спустя, не найдя иных аргументов, расстреляли своих оппонентов из танковых пушек. С тех пор я, однозначно, вне политики.

У меня теперь своя площадь: люди с душевными расстройствами, различными отклонениями. Взрослые, дети, старики. Борьба не просто за их жизнь, а, скорее, за выживаемость. И у этой площади есть одна особенность: если ты на нее вышел, уже не вправе уйти.

Принесли кофе, и мы взяли паузу, чтобы поболтать о жизни и обменяться последними новостями. Кризис вмешался в мои текущие планы, среднесрочные обязательства превратились в краткосрочные. Мой бывший вернулся, чтобы через два месяца снова стать бывшим. Я зацепилась штатно на одном региональном канале, параллельно пишу новости для трех газет и готовлю редакционные материалы для двух журналов. Мама стала чаще хворать, у отца проснулась совесть, и он начал потихоньку из своей Эстонии присылать ей на лекарства. Рассказ получился настолько будничным и скучным, что мне на какое-то мгновение стало жалко себя. Конечно, сейчас я услышу истории о великих победах и веселых похождениях и или развеюсь, или еще больше впаду в хандру.

Хаминский отодвинул в сторону кофе и как-то пристально посмотрел на меня. Или сквозь меня. Конечно, когда у тебя собственная психиатрическая клиника, а ты – психоаналитик и психотерапевт в одном флаконе, скрываться и что-либо скрывать бесполезно.

– А знаешь, буквально на днях пристроили Терру на испытательный срок. Б-г даст, приживется. Чулпан шлет приветы с фотографиями. На участке ее ждал жених, но она быстро объяснила, кто в доме хозяин, вернее, хозяйка. Жужа всем устроила веселую жизнь: еще в феврале умудрилась распахнуть ворота и удрать. Все столбы в округе обклеили объявлениями, на всех сайтах отметились – как в воду провалилась. Не веришь в чудеса? Через два с половиной месяца нашлась в пятнадцати километрах от дома. Донецкому Малышу повезло дважды: его буквально вытащили из-под огня и смогли довезти до Москвы, а через неделю появился новый хозяин…

Хаминский говорил все громче, глаза горели все ярче, сидевшие за соседними столиками посетители пытались понять, кто все эти люди, о которых с такой страстью говорил мой друг. И невдомек им было, что речь шла о бездомных алабаях, которых или уже пристроили, или предстояло пристроить в семьи.

Я смотрела на него и думала: а не в таких ли поступках и делах проявляется то, о чем Г-дь пытается докричаться до каждого из нас со своего высокого далеко? Во всем мире войны, кризисы, безработица и катастрофы, а он каждый день следит за своими подопечными, оплачивает проживание в приютах, питание, прививки, операции…

Я как-то поинтересовалась, а почему именно алабаи? Ведь когда ты много-много лет жил под одной крышей с самым известным российским лабрадором, который был тебе больше чем просто другом, чем обусловлен такой неожиданный выбор?

– Понимаешь, у алабаев главное предназначение – охрана дома и хозяина. И что интересно, они знают об этом практически с рождения, их можно ничему не учить. Но эта красивая и гордая собака становится беспомощной и уязвимой, если ее выбросить на улицу. Бездомный алабай всегда тянется к людям, они же зачастую бьют его палками или ногами, чтобы отогнать. Он не сопротивляется, его бьют еще больше. Горько, но с этой породой происходит больше всего подобных случаев. И у человеческого предательства всегда находится оправдание. Если тебе хоть раз приоткрылась эта сторона жизни, забыть о ней ты уже не можешь.

Корр.: Много раз слышала такие заявления: как можно выбрасывать деньги на каких-то собак, когда вокруг так много больных людей.

А. Х.: Обычно так говорят люди, ни разу в жизни не сделавшие ничего полезного и доброго ни по отношению к другим людям, ни по отношению к собакам. В моей клинике всегда открыты двери детям, чьи родители не в состоянии оплатить лечение. Это моя принципиальная позиция. Да, действительно, это благотворительность. И мне очень нравится само словосочетание: благо творить. Но, помогая детям, мы лечим их души, помогая же бездомным собакам – лечим свои.

Корр.: В обществе бытует мнение, что благотворительность – это некий способ уйти от налогов, отмыть деньги под видом помощи, а сирым и голодным достаются лишь крохи. И то, чтобы создать видимость помощи.

А. Х.: Полная ерунда. У нас нет никаких льгот для благотворителей, в том числе налоговых. Механизм простой: покажи прибыль, уплати налоги, убеди акционеров и начинай помогать. Хочешь – через фонды, хочешь – напрямую. С личными финансами еще проще. Заработал, заботливо разместил в банке или в собственном кошельке, остановился, огляделся по сторонам, понял – кто, если не ты? – раскрыл кошелек и отдал. Для 99 % последний шаг – задача из области фантастики.

Корр.: Вот как раз в этом вся проблема. Считается, что богатые отдают, бедные получают. На самом деле граница размыта, что позволяет всегда найти миллион отговорок. А вопрос, мне кажется, лежит все-таки в морально-этической сфере, а отнюдь не в материальной. Может, нужно популяризировать эту деятельность, призывать, приглашать к ней присоединиться?

А. Х.: Это как в анекдоте: «А черную икру не пробовал? Нет? А фуа гра, а осетрину? Ну, что ты, батенька, заставлять себя надо, заставлять»! Только ситуация, на самом деле, очень грустная. Один знакомый, зная о моем не безразличии к детям с синдромом Дауна, поинтересовался, как можно присоединиться и чем можно помочь. Дело было в конце декабря, я как раз сделал новогодний взнос в фонд Даунсайд Ап, о чем и рассказал ему. Мой товарищ загорелся, выделил некую сумму и помчался вручать. Это был первый и последний благой шаг в его жизни. Не случилось фанфар, эйфории и передовиц в центральных газетах. Не нашел, не почувствовал он удовлетворения внутри себя, а внешних регалий настоящая благотворительность не предусматривает. Хорошо, хоть на один раз хватило, и на том спасибо.

Корр.: А почему бы не обратиться в крупные корпорации, ведь у каждого богача в нашей стране найдется или скелет в шкафу, или дедушка-пират?

А. Х.: Скажу честно: когда я кого-то о чем-то прошу, даже в пользу больных детей, мне кажется, будто про меня думают, что я прошу для себя, но под благовидным предлогом. Возможно, я несколько путано объяснил, но мне проще сделать самому, чем просить других.

Но однажды, наступив на горло собственной песне, я отправил обращение в 49 крупнейших частных и государственных компаний с предложением принять участие в программе оказания медицинской помощи детям-аутистам. Расписал до копейки все расходы, сроки, процедуры и, самое главное, рассказал об ожидаемых результатах. 47 писем остались без ответа, одна компания отписалась, что план участия в подобных мероприятиях расписан на три года вперед, еще из одной позвонили, поинтересовались подробностями и обещали подумать. У меня появилась надежда. Ведь речь шла о государственной компании «Транснефть», которая является, к примеру, главным спонсором московской программы «200 церквей». Вот, думаю, если бюджетный кодекс не позволяет государству напрямую участвовать в благотворительной деятельности, всегда найдется способ, например, через распределение прибыли госкомпании. Было бы желание. Но за звонком ничего не последовало! Очевидно, стройки дороже. В прямом и переносном смысле.

Корр.: Сейчас очень популярно во всем мире не оставлять в наследство заработанные миллиарды, а передавать их в благотворительные фонды. А наследники пускай сами выкарабкиваются, сами доказывают, на что способны и чего достойны.

А. Х.: Существуют целые отрасли – управление рисками, управление имиджем, пиар. То, о чем Вы говорите, относится именно к этой сфере. И причины таких заявлений имеют совсем иную подоснову, чем официально озвучивается. Пускай попробует хоть один крупный предприниматель сменить юрисдикцию нахождения своих капиталов! Когда у тебя есть пять, десять, двадцать миллиардов, место их хранения – это уже вопрос национальной безопасности. Это правило работает всюду: в России, в Америке, в Израиле. А публичное заявление о выходе из бизнеса и передаче активов в благотворительные фонды позволяют почти безболезненно сменить прописку. Не у всех же такие способности договариваться, как, скажем, у Романа Абрамовича!

Корр.: Вы утверждаете или предполагаете?

А. Х.: Здесь нет никаких секретов. Шила в мешке не утаишь, тем более, такое немаленькое шило. Помните, лет десять назад Билл Гейтс отдал все, что заработано непосильным трудом, бедным? А теперь скажите, кто сегодня по версии того же «Форбс» самый богатый человек в мире? Правильно, Билл Гейтс, глава наблюдательного совета и главный бенефициар фонда Билла и Мелинды Гейтс. При этом данный бенефис – наследственный, а с завещанием у Билла все в порядке.

Наши тоже не отстают. Один известный никелевый король аккурат перед разводом с женой вдруг надумал избавиться от активов. Дети, мол, взрослые, сами себя найдут по жизни, а мне, мол, многого и не надо. И чтобы все поверили в подобную чушь, даже любимую мега-яхту, названную именем любимой дочери, переименовал и сдал в аренду. Думаете, каждый рубль, доллар или евро из его запасов стали от него хоть на микрон дальше? Нет, конечно. Как жил, так и живет себе на Лазурном берегу, распугивая ко всему привыкших французов и монегасков эскортом черных мерседесов, что по местным понятиям считается форменным жлобством.

В общем, с собственной совестью всегда можно договориться, просто выключив тумблер.

Я слушала и одновременно наблюдала за своим героем. По идее, рассуждая на такие серьезные темы, собеседник должен выражать соответствующие эмоции на лице: хмурить брови, закатывать глаза, сжимать в струнку губы. Но ничего подобного я не заметила за Хаминским. Все та же полуулыбка, спокойный тон, приветственный взмах рукой сидящим через столик знакомым. На самом деле ничего удивительного в этом нет, когда человек не рассказывает сочинение на заданную тему, а просто выражает свои мысли вслух. Он говорит, как живет, и живет, как говорит.

Снова принесли кофе, я поставила диктофон на паузу, и разговор как-то сам собой перешел на тему искусства. Признаться честно, я вообще не понимаю, как столько информации может уложиться в одной отдельно взятой голове.

– Знаешь, почему Scorpions на сцене так фирменно звучат? Потому что никаких дешевых компьютерных ритм-секций. Три акустических гитары, два ударника, двое клавишей, басы и куча бэк-вокалисток. Но секрет не в этом. Элтон Джон обходится куда меньшим составом, но какая харизма! А ZAZ на сцене целые представления устраивает: только что кабаре было, через мгновение улицы Монмартра. Кстати, Большой филармонический оркестр Монако – на самом деле большой. Прикинь, 14 скрипок, 14 альтов, 8 виолончелей, 6 контрабасов, 24 медных, 5 ударных, 2 арфы и 3 клавесина. По одному: рояль, синтезатор, гитара и аккордеон. Теперь представь себе все это великолепие во внутреннем дворе княжеского дворца – сидишь, словно в одной большой оркестровой яме. А вот оркестр Андрэ Рье берет другим: у него безумная подача, темперамент каждого музыканта зашкаливает. Аня Нетребко – что-то из области фантастики. Я ее слушал до беременности в Большом зале консерватории, на седьмом месяце беременности в опере Бастилия и совсем недавно на Красной площади. Одно могу сказать – красавица!

Если не остановить, эти истории он может рассказывать часами, а, возможно, и сутками. Это же как интересно можно жить, если все видеть и слышать самому, и даже считать инструменты!

В Москве его окружают множество творческих людей. С одними он дружит, с другими просто хорошо знаком.

– Я очень близок с Левой Оганезовым. Мы разговариваем о чем угодно, только не о психиатрии, юриспруденции и фортепианных концертах Рахманинова. Как-то изобрели и даже получили патент на клавишный электро-музыкальный инструмент одновременно для правшей и левшей, на этом с работой и закончили. А вот с поэтами у меня история другая. Люблю подколоть их на день рождения эпиграммами. Вот Саше Вулыху написал:

Вулых! Как много в этом звуке

И для друзей, и для подруг.

В аплодисментах ноги, руки —

Гремят овации вокруг!

Эрот и Марс в одном стакане.

Отелло, мачо и бунтарь.

Сквозь ночь я слышу голос Сани:

Аптека, улица, фонарь…

Пока немытая Россия

Гоняет всех своих врагов,

Тебе на все хватает силы,

И острых стрел и метких слов!

А это совсем коротенькое стихотворение для Саши Шаганова:

Поднимают бокал непьющие,

Те, кто пьет, начинают заново…

За поэта, стихи поющего,

За Есенина наших дней – Шаганова!

Корр.: Мне кажется, в судьбе каждого человека участвует провидение. Наверное, неспроста случилась и эта история с фотографией В. Маяковского, которую Вы считаете своей. Я даже вижу, что, живи великий поэт сейчас, он был очень похож на Вас. И внешностью, и характером, и повадками.

А. Х.: Когда мне подарили ту самую фотографию Маяковского на море, я любовался ею и фантазировал, будто бы Владимир Владимирович отдыхал не на Черном, а на Средиземном море. Где-нибудь в Монте-Карло, возможно, в наше время. И сочинил за него такие стихи:

Я поэтом

Лазурного берега стал.

Нет, скорее,

лет 20 уже им был.

В Белокаменной

густо-бурлящей устал.

В самолет!

Белым облаком след мой простыл…

Имена соседей в Ле Гри

ласкают слух,

Слева, вроде, министр,

справа рок-звезда.

Сколько нужно иметь

земных заслуг,

Чтобы взять, да остаться

здесь навсегда!

Я поняла, что погорячилась, выключив диктофон, и поспешила продолжить интервью.

Корр.: Александр, может вы не совсем правильно определились с основным видом деятельности? Вам бы сочинять да сочинять, а юриспруденцией и психиатрией заниматься на досуге!

А. Х.: Я порой сам путаюсь, где работа, а где хобби. Как журналист выдаю на-гора по 15–20 статей в год, сочиняю массу стихов и читаю их на заседаниях Виторган-клуба. Один раз умудрился написать блюзовую балладу и сыграть ее с известным гитаристом-виртуозом Ромой Мирошниченко. Так что с реализацией у меня все отлично!

Корр.: Вы дружите с семьей Эммануила Виторгана, много общаетесь не только в Москве, но и приезжаете к ним в Юрмалу. А что это за история с вашим стихотворением, которое читает Эммануил Гедеонович на своих вечерах?

А. Х.: История, действительно, забавная, из серии «нарочно не придумаешь». Была у нас большая встреча, по-моему, закрытие театрального сезона. Основная часть присутствовавших – люди творческие, мне давно знакомые. Решил я их порадовать стихами. Сочинил, прочитал, сорвал аплодисменты и, как обычно в таких случаях происходит, отдал листок с текстом Виторганам. Только забыл подписать. Как-то Эмма готовился к очередному творческому вечеру, перебирал бумаги и наткнулся на стихотворение неизвестного автора. В общем, с того момента мое произведение стало обязательным номером его выступлений. Авторство вскрылось спустя почти год, меня объявили, и нам всем было безумно приятно, особенно мне.

Корр.: После такого рассказа я вас без этого стихотворения не отпущу.

А. Х.: Попробую, но только в авторском исполнении и без фирменных виторгановских интонаций.

Итак, «Моим друзьям».

Мои друзья поэты и прозаики

Чуть-чуть ворчливы, ветрены чуть-чуть.

Слагают из причудливой мозаики

Такое, что полночи не уснуть.

Мои друзья маэстро, боги музыки

Творят, играют, дергают струну.

Под пальцами волшебными и узкими

Их звуки разрывают тишину.

Мои друзья безумные художники

Смешали краски солнечного дня,

Рванули за пределы невозможного,

Слепив из пепла нового меня.

Мои друзья артисты театральные,

Балетные, киношные мои,

Открыли двери вечного, астрального

И души обнаженные свои.

Согреюсь под лучами их блестящими,

Но среди ночи сразу не пойму,

Как в полусне, но так по-настоящему

Нас всех прибило к кругу одному.

Рассвет прогонит сон. И с ним мечтания

Растают в ожидании бытия,

Вернется прагматичное сознание…

Но как я вас люблю, мои друзья!

Корр.: Аплодисменты! Блестяще! Это зенит, это слава! Вам обязательно нужно продолжать в том же духе.

А. Х.: А я и продолжаю. Только давайте не будем путать понятия. Известность – это когда тебя узнают в лицо люди, которых ты никогда в жизни не встречал. Знаменитость – когда узнают в лицо и помнят по имени. Слава – когда узнают, помнят и знают за что.

Я же, как вы успели заметить, широко известен, но только в узких кругах.

Мне в этих кругах хорошо, комфортно и уютно.

И совсем не хочется из них выходить.

Я отключила диктофон уже окончательно. Мы перешли на чай, болтали о погоде, курсах валют и общих знакомых. Только одна мысль не давала мне покоя.

Казалось бы, двадцать лет – достаточный срок, чтобы узнать человека. Но только не в этом случае. Мой старый-престарый знакомый Александр Хаминский всякий раз открывает в себе что-то новое и щедро делится этим с миром, который его окружает.

Что он придумает к нашей следующей встрече, одному Б-гу известно.

Возможно, это будет очередной закон Хаминского: двадцать пять часов в сутки, восемь дней в неделю, пятьдесят три недели в году.

Глагол подставьте сами.

Поговорим? (Интервью журналу n-Style)

Как русский с евреем родину делили

Кто я? Русский? Еврей?

Прожив всю жизнь в России в качестве «русского еврея», Александр Хаминский решил побывать каждым из них по отдельности.

И сразу открыл в себе массу противоречий.

Возможно, на Земле до сих пор царил матриархат, если бы не события относительно недавней истории, которые разделили мир на «до» и «после».

За последний год мне довелось немало поездить по заграницам. Трижды Франция и Монако, дважды Англия и Израиль, Голландия, Шотландия, Болгария…

Каждый раз, улетая из России и возвращаясь в Россию, передо мной вставал почти гамлетовский вопрос: жить или не жить. В смысле: где, как и в качестве кого.

Возможно, причиной подобных рассуждений явилось то, что места моих путешествий в разные годы становились знаковыми для российских граждан. Голландия – колыбель идей о новой России, Болгария – мечта советского человека о социалистическом будущем, Франция – прародительница русской эмиграции, Англия – политическое убежище для несогласных, Монако – экономическое убежище для согласных, Шотландия – родина напитка, который пьют и те, и другие.

Израиль…

Так и подмывает написать, что Израиль – моя историческая родина, и на этом поставить точку.

Но это не так. Моя малая и историческая родина совпадают, это – Россия, а Израиль мог бы стать моей второй родиной. Но не стал.

Может, оттого, что мне хорошо там, где я есть. Начиная с конца 80-х, лично для меня самореализация и ожидания от будущего здесь оказались более понятны, чем возможные, но туманные перспективы там. Близкие уехали, но самые близкие остались.

Я родился при режиме, чуть-чуть подышал свободой, и опять вернулся в режим. Вернее, меня вернули. Вместе со страной.

Если набрасывать на обе чаши весов одинаковые гири, в конечном итоге одна да перевесит. Какая, предугадать невозможно.

Так и во мне десятилетиями уживаются русский и еврей, еврей и русский.

Я решил поговорить с ними обоими.

А. Х.: Бьют, как известно, не по паспорту, а по морде. Насколько я понимаю, в этом основная причина репатриации евреев. Хотя вслух можно долго рассуждать об экономической, социальной или духовной составляющей…

Еврей: Рассуждать, конечно, можно долго. Но в кои веки у евреев появилась родина! И не просто родина, а то самое место, откуда началась история всего человечества. За сколько лет и через какие испытания пришлось нам пройти, чтобы, наконец, добиться исторической справедливости. Ведь хочется уже пожить в своем государстве, где все во имя человека, все во благо человека! И в Израиле этот человек – еврей.

Русский: Вот-вот! А мы-то живем и всегда жили на родине. Были княжества, стали области, был царь, стал президент, вера одна на всех уже второе тысячелетие. На месте не стоим – эволюционируем! И ксенофобией не страдаем, нет. Наоборот, зла не помним, всех привечаем. И татар, и евреев, и армян, и даже таджиков. Но все должны помнить: они здесь дома, пока не сели на голову хозяевам. Потому и приходится порой подсказывать, как себя вести, чтобы не борзели. А вы, не разобравшись, всюду антисемитизм видите.

А. Х.: Вот как раз в вопросе «гостей» и «хозяев» вся проблема! Ощущение, что ты в гостях, заставляло миллионы людей по всему миру сниматься с насиженных мест и отправляться на землю обетованную, причем незнакомую и неизведанную. Напоминает покупку джинсов по каталогу Quelle: на картинке понравилось, а доставили – то цвет не тот, то размер. И не сдать, и не поменять.

Еврей: А что, скажите, здесь можно поменять? Что вас держит, кроме собственных цепей? Могилы предков и малогабаритка в хрущевке? А там, по крайней мере, есть свет, а не только туннель. И защищенность: работа, зарплата, здравоохранение, учеба, обеспеченная и спокойная старость.

Русский: Это вам хорошо сегодня так говорить. Мучились-мучились, и вот на тебе – подарок от Бога, Израиль! А без СССР, без русских никакого Израиля до сих пор бы не было. Забыли, как в 1948 году наш Громыко еврейский вопрос в ООН продавил? Это уже после они к американцам переметнулись, а сначала только нам были благодарны!

Еврей: Да что ты все заладил: русский да русский. Когда грузин страной управлял, что-то вы, русские, по углам попрятались и в тряпочку молчали!

Русский: Вы еще прадедушку вспомните! Забыли, за кого Сталин, будучи грузином, тост произносил? За великий русский народ! Оттого что в душе сам был русским, потому и фамилию такую выбрал – Сталин.

А. Х.: По-моему, Сталин в душе был бандитом. И не в душе тоже. Кстати, железный занавес при Иосифе работал только в одну сторону – на выезд. Въезд в страну Советов был практически свободный. И ехали к нам со всего света, евреи в том числе. Как в свое время в США итальянцы, китайцы, ирландцы.

Еврей: Правильно, ехали. Летели во весь опор напрямую в ГУЛАГ.

А. Х.: ГУЛАГ принимал всех, независимо от места происхождения и национальности. Сталин был изощренно мудр: интернационализм во всем, по обе стороны колючей проволоки.

Еврей: Зато сейчас, когда давным-давно нет официального ГУЛАГа, интернационализм тоже куда-то пропал.

Русский: Про интернационализм, если он имеет место быть, никто и не вспоминает. Вот в наши годы, допустим, в детском саду или в школе кого вообще волновали национальности! Кто Абрам, а кто Рустам, кто Иван, а кто Ваграм – какая разница, на всех была одна песочница.

Еврей: Зато после школы следовало крепко призадуматься, в какой институт поступать: здесь заваливали, там даже документы не принимали.

Русский: А ты не думал, что государство таким образом за равноправие боролось? Ведь сними ограничения, и все врачи с юристами оказались бы евреями, а токари со слесарями – русскими. Не честно. Вот дети спросят: что за страна такая Россия, где умные – евреи, а русские – все остальные?

А. Х.: Ну, если перегибать палку, то окажется, что Россия для русских, а Израиль для евреев. Опасные заявления. Мы подобное уже слышали 80 лет назад в Германии и знаем, чем все закончилось.

Еврей: Знаешь, русский, а ведь когда разбирались с Гитлером, мы с тобой одной национальности были! Если что делили, так только хлеб, патроны и спирт, и то – пополам!

Русский: Да и родина у нас была одна, и победе вместе радовались. Это потом уже нас потихоньку разводить стали. Все закрутилось, как в калейдоскопе: 1946 год – Жданов фактически разделил страну на правых и неправых, 1948 год – возродился Израиль, 1952 год – дело врачей, а дальше пошло-поехало. Просыпаешься утром и думаешь: вчера, вроде, братья, а сегодня кто?

Еврей: Вот так наше сознание замутилось. Танк можно остановить, самолет сбить, а когда работает идеология, наши мозги плавятся и становятся беззащитны. Все путается: и национальности, и государства, и религия. Особенно, когда все детство и юность программа «Время» начиналась и заканчивалась критикой израильской военщины. Да, были такие слова: израильская военщина и китайские гегемонисты! Хоть сейчас наступило какое-то перемирие: мы если не союзники, то не враги, это точно.

А. Х.: За сегодняшние добрососедские взаимоотношения, безвизовые поездки и возможность иметь двойное гражданство нам следует благодарить, как ни странно, Михаила Сергеевича Горбачева. При нем были восстановлены дипломатические отношения, им, вопреки мнению большинства в ЦК КПСС, был назначен послом замечательный журналист и честнейший человек Александр Бовин. С этого и началась новейшая история взаимоотношений России и Израиля. Кстати, наши государства очень похожи: живем в не самом дружественном окружении; несмотря на тысячелетнюю историю, современные реалии очень коротки во времени и не успели обрасти социальными традициями как, например, в Европе. Титульное население составляет 75–80 %, имеют место локальные военные конфликты. С коррупцией, кстати, и здесь, и там все в порядке: цветет и пахнет. Различий, впрочем, тоже не мало. Самое главное – менталитет. И как ни горько об этом говорить, но российские евреи, попадая в Израиль, мгновенно превращаются в русских.

Русский: Да что вы говорите? Мне-то казалось, что еврей – он и в Африке еврей!

А. Х.: Дело в том, что еврей и израильтянин – это не одно и тоже. Израиль можно понять и принять, настроить свои мысли и поведение в соответствие с местными порядками и попытаться жить как все, причем жить неплохо. Это удается примерно половине приезжающих. Но есть и вторая половина. Они с самого начала не приемлют новые обычаи, им все не так: климат, язык, арабы на улицах, воинская повинность и налоговая обязанность. Все, от чего они бежали, начинает вызывать ностальгию, иногда да слез. Я видел не туристический Израиль, а настоящий. Районы, где можно жить по-русски, разговаривать только по-русски и называть новую родину Израиловкой.

Еврей: Теперь и Хаминский учить нас будет. Да мы в Москве и Одессе на своих кухнях и то могли себе большую свободу позволить! Вы сначала нам что-то дайте, потом и требуйте!

Русский: Вам сначала Россия все дала: образование, работу, жилье. Но вам мало, пусть теперь Израиль раскошелится! Почему мы принимаем все, как есть, на выборы ходим, за Путина голосуем, идем своим, русским путем? Потому что у нас есть любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам: предки здесь жили, мы живем, наши дети родились, внуки и правнуки здесь родятся и будут жить.

А. Х.: Опять все возвращается к вопросу «где жить?». Евреи, в отличие от русских, в какой-то мере космополитичны. Но на это есть свои исторические причины. Веками, даже тысячелетиями фактически не имея родины, евреи расселялись по всей Европе и Северной Африке. Иврит дробился и обрастал наречиями. В Европе для простоты общения появился идиш. Марокканские евреи заговорили на еврейско-арабском языке, ближневосточные – на арамейском. Также свои языки или диалекты возникли у иранских, горских и даже индийских евреев.

Еврей: И все равно мы остались единым народом. В 1948-м еврейское государство возродилось на раз-два-три! Какие вожди были! Даже приснопамятному Сталину не верили так, как поверили великому Бен-Гуриону. Откликнулись евреи со всего мира. И не просто евреи, а лучшие люди. Знаете, кто такой Бен-Иехуда? Человек, возродивший иврит после 2000 лет забвения. Моше Даян – герой, славный военачальник, человек, без которого современный Израиль мог просто не состояться. Голда Меир – выдающаяся государственница, можно сказать, Рахиль XX века и, кстати, первый посол Израиля в СССР. Посмотрите на сегодняшний Израиль: лучшие в мире медицина, армия, разведка, силиконовая долина, наконец!

Русский: Чем хвастаешься? Пока израильтяне все это строили, ты-то сам где был? А теперь, на готовенькое, каждый горазд. Знаешь, я, кажется, понял, откуда растут ноги у еврейского вопроса. Все дело в том самом космополитизме. Как вам можно доверять, когда у вас даже если попа на стуле сидит, глаза все равно в сторону двери смотрят. Так всегда было. Как калитка приоткроется, два свистка, и вас нет и в помине! И ничто не остановит: ни секреты доверенные, ни долг не отданный, ни имущество нажитое. Летите, как бабочка на огонь, и горите как бабочка!

Еврей: Я, вроде, понял, о чем ты говоришь. Только причем тут два свистка?

Русский: Первый свисток – «внимание», второй – «марш»!

Еврей: А «на старт»?

Русский: А вы и так всегда на старте, на низком таком старте! Ха-ха-ха!

А. Х.: Мне кажется, что у нас вся страна на низком старте. Ситуацию спасает только невиданная инертность народа. Помните, как у Бисмарка: русский медленно запрягает, но быстро ездит. Может, давно запряг, но ехать не на чем и некуда. Так вот, будь у русских свой Израиль, абсолютно неясно, как сложилась бы их судьба, и кто считался бы большим космополитом.

Русский: Что-то я устал спорить. Если бы, да кабы, то у всех на подоконнике народились ананасы, да сразу с шампанским. Вы тут еще поболтайте, а пока я пойду, займусь чем-нибудь полезным. Книжку напишу о вреде курения и алкоголизма, чтобы не думали, будто мы в этом понимаем только одно.

Еврей: Давай-давай! Если что, я в спортзале, подтягивайся. Будет скучно, там нам тоже будет, о чем поспорить!

А. Х. (оставшись один): Находясь по разные стороны круглого стола, мои герои порой отпускали в отношении друг друга чересчур острые шутки, допускали не всегда корректные высказывания, иногда даже на грани фола. Но, оказавшись внутри меня, их взгляды становились не так уж радикальны. Несмотря на то, что им бывает порой очень тесно друг с другом, найти общий язык оказывается все-таки проще, чем разрешить дело сварой. И невольно задумываешься, а что, если меньше слышать себя, но больше других. И не просто слышать, а еще и слушать. Конечно, прерогатива принимать решения всегда за тобой, но как здорово будет жить, если эти решения будут удовлетворять всех, и кто рядом, и кто далеко!

По-другому засияет солнце, шире откроются глаза. Сознание и душа сделают массу удивительных открытий. И либо убедишься в своей правоте и правильности суждений, либо наоборот, ломая стереотипы, откроешь для себя абсолютно новые видения мира.

Со временем понимаешь, что все значительно тоньше и глубже. Беседуя с двумя, казалось, такими разными персонажами, я сделал для себя несколько удивительных умозаключений.

Родина – понятие абсолютно не географическое, оно скорее характеризует субъективное ощущение комфорта в данном месте и в данное время. Причем, родину нельзя назначить. Она или есть, или ее нет. Нашел себе такое место, значит, ты счастливый человек. Но есть и космополиты, которые чувствуют себя одинаково комфортно повсюду, будь то Россия, Америка, Израиль, Япония… Дай Бог им быть успешными и счастливыми.

Как ни странно, не всякий русский любит Россию, и далеко не всякий еврей любит Израиль. Часто бывает наоборот. Хотя, можно поспорить. Но я не навязываю никому свое мнение. Пусть каждый выбирает сам. Где, как и с кем жить. Кстати, две глобальные в мировом масштабе личности, внесшие неоспоримый вклад в еврейское движение, – Альберт Эйнштейн и Марк Шагал – никогда не рассматривали для себя даже теоретической возможности перебраться в Израиль. А Высоцкий, который задыхался и в конечном итоге задохнулся в Союзе, без того же Союза свою жизнь не представлял. Его учитель, режиссер мирового размаха, Юрий Петрович Любимов, столько хлебнувший и столько натерпевшийся, при первой возможности вернулся домой.

И самое главное. В отношениях людей не существует ни русского, ни еврейского вопроса. Проблема начинается, когда мы находим собратьев по нашим неудачам, комплексам или неуменьям, и вместе пытаемся установить, а кто же виноват? Крестовые походы и инквизиция, черносотенные погромы и Холокост – порождение идеологии, следствие массового помутнения рассудка. Ведь если одним хорошо, то другим обязательно должно быть плохо. А виноватые найдутся всегда: русские, американцы, китайцы, чукчи, в крайнем случае, китайские гегемонисты или израильская военщина.

Так недалеко и до…

Прости, Господи, бес попутал!

Вместо эпилога

Их спор закончился также внезапно, как и начался. Сидя на террасе Salle Empire в Hotel De Paris, Монте-Карло, русский, сам не понимая почему, вдруг заказал местному оркестру попурри из еврейских песен. Еврей не заставил себя жать и ответил «Романсом» Свиридова. Потом они уже вместе попросили оркестр исполнить Show Must Go On. Музыканты развели руками и, в свою очередь, предложили Hey, Jude. Русский с евреем, не задумываясь, согласились, ведь эта песня была написана в те далекие времена, когда Леннон и Маккартни считались закадычными друзьями.

Еврейская бабушка как эволюция матриархата

Возможно, на Земле до сих пор царил матриархат, если бы не события относительно недавней истории, которые разделили мир на «до» и «после».

Чуть больше двух тысяч лет назад в Бейт-Лехеме родился мальчик, у которого не было бабушки по отцовской линии. Про бабушку по материнской линии мальчик и сам толком ничего не знал, да и не мог знать: подробности ее жизни и появления на свет придумали и записали греки лет через 200 после того, как повзрослевший мальчик закончил свой земной путь.

Непростая получилась у мальчика жизнь, изрядно поносило его по миру. И пригляда за ним надлежащего не было: отец круглосуточно, практически вечно пребывал на работе, в то время как мать покорно исполняла отведенную историей роль и ни во что не вмешивалась.

Родной народ мальчика, даром, что считался богоизбранным, настрадался в те годы в полной мере. То свой собственный царь не давал ни вздохнуть, ни выдохнуть, то сменивший его наместник лютовал не по-детски. А с чего им быть добрыми? Ведь оба росли без бабушек. По крайней мере, ни в Библии, ни в Википедии о них не сказано ни слова.

Но наша история началась значительно раньше.

В те далекие-далекие времена, когда мы еще не были людьми, у нас не было и бабушек. Жизнь была настолько короткой, что родители родителей обычно не доживали до того момента, когда могли увидеть детей своих детей. А даже если и доживали, то вряд ли могли осознать и почувствовать родственную близость. Ведь изначально все отношения строились исключительно на потребности в еде и защите. Кормила самка, защищал самец. Родители родителей в силу скоротечности жизни быстро становились обузой для племени, и потому в них ценности не было никакой. И как результат – нравы, которые, кстати, иногда живут и поныне, но называются всегда одинаково – дикие.

Не могу согласиться с Дарвиным, который вдруг решил, будто бы труд сделал из обезьяны человека. Труд, вернее продуктивные движения (не путать с репродуктивными!) возникли значительно раньше человечества. В противном случае наши далекие предки просто замерзли от холода. Лично у меня не вызывает никаких сомнений, что первопричина нашего появления на свет как людей – огонь, вернее его укрощение. Научившись управляться с огнем, предки научились греться. А чуть позже – и готовить. И в этот удивительный момент на свет появилась первая бабушка. Именно бабушка в сегодняшнем понимании, а не родительница родителей.

Скажу больше. Как только питекантроп понял, что сидящая у костра красивая старуха – это и есть его бабушка, он начал уважать свою семью, своих предков. И – стал человеком.

Историю, как известно, творит тот, кто ее записывает. Царивший на Земле тысячелетиями матриархат с легкой руки историков-мужчин превратился в полумиф-полусказку. До нашего сознания написанные мужчинами учебники доносят имена лишь единичных представителей слабого пола, который оказался отнюдь не слабым. Клеопатра, Ярославна, Мария Медичи, Жанна Д’Арк, Екатерина II (Романова), Елизавета II (Виндзор)… Ну, возможно, еще несколько десятков женщин вселенского масштаба и две-три сотни – местного. Историки-мужчины пытаются убедить всех, что на этом роль дам в истории заканчивается, и, самое странное, большинство им верит безоговорочно!

Но как тогда оценить появление на свет величайших антигероев нашего времени?

Грабитель банков Коба с трудом помнил родителей и, повзрослев, стал страшнее Ирода, убивавшего младенцев. Адольф, стыдившийся кровосмешения в своей родословной, вообще избегал упоминания о предках и придумал религию, в сравнении с которой деяния первосвященника Каиафы казались детской шалостью…

Вы не задумывались, почему планета Земля насчитывает миллиарды лет, живой мир на ней – сотни миллионов, но в то же время, если верить святому писанию, современному человечеству никак не более десяти тысяч лет?

Может потому, что именно тогда наступила пора начать называть все и всех своими именами, включая людей? Ввести в оборот такие понятия, как любовь и ненависть, верность и предательство, честь и подлость, вера и неверие?

А может, каждое живое существо в своем развитии достигло того уровня индивидуализации, когда ячейкой общества, наконец, стала семья, а не стадо или племя.

Впоследствии сотни поколений предков придумывали и совершенствовали законы и правила, по которым, в принципе, мы живем и поныне.

Но есть ли на свете абсолютная истина или непогрешимая правда?

Нам нужно во что-то верить – мы принимаем то, что нам дают. Мы хотим иметь свою не только новейшую, но и древнюю историю – пожалуйста, для нас ее сочинят в два счета. Места для каждого, как ниши в кремлевской стене, распределены заранее, согласно купленным билетам.

На вещи понятные и доступные мы порой закрываем глаза, подчиняясь чужим приказам и утверждениям.

А теперь без шуток! Просто представьте себе, что будто бы в действительности Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его, Иуда родил Фареса и Зару, Фарес родил Эсрома… Вот так, один мужчина – другого мужчину!

Думаю, на этом представители традиционных религий в лице духовенства обвинят меня в еретичестве и, не дай Бог, в разжигании национальной розни на религиозной почве, только разве не они сами с высоких трибун и экранов телевизоров призывают жечь каленым железом то, с чего начинается одна из самых почитаемых ими книг?

Все-таки, крути не крути, но Исаака родила Сара, Иакова родила Ревека, а Иуду – Лия. А то, что библейские патриархи в те годы сплошь и рядом позволяли себе многоженство, история умалчивает. Вернее, не кричит во все стороны. Конечно, тому же Иакову нужно было родить двенадцать сыновей, по одному на каждое колено Израилево. Так он просто заботился о женщинах, одной же такое не осилить! И заботливый Иаков женился сразу на двух сестрах – Рахили и Лии, да так берег их, что сначала разродился потомством от двух жениных служанок – Валы и Зелфы. В какой, скажите, еврейской семье потерпели бы такое безобразие?

Правильно, ни в какой! К тому же семейная драма могла привести и к серьезному международному конфликту, ведь служанки были то ли египтянками, то ли самаритянками. Сам же Иаков ничего менять не хотел и даже не задумывался об обязательствах перед всем человечеством: из двенадцати потомков, родоначальников двенадцати колен, одному – Иуде – еще только предстояло родиться.

Почему мы так печемся об Иуде? Да просто потому, что именно от него и произошел много поколений спустя тот самый мальчик, не имевший бабушки по отцовской линии!

Кто-то должен был проявить мудрость и тем самым спасти будущий мир! При всем многообразии и многочисленности еврейских мудрецов, отнюдь не они выступили спасителями! Немолодая уже жена Иакова Рахиль проявила недюжинную прозорливость и толерантность и смогла сохранить величайшие ценности и спокойствие главной семьи всех времен и народов, когда-либо живших на Земле. Все двенадцать стали для нее родными. Своим она стала лучшей в мире матерью, приемным – в силу возраста – лучшей бабушкой. Да и вообще, она просто взяла и стала бабушкой целого народа!

Сколько она молилась, уже не сосчитать. Но тот, кого она просила, уже принял решение: народ его должен испить предназначенную ему чашу до дна. Но то ли Он все же услышал Рахиль, то ли она сама смогла укрыть своих и научить их выживанию, сейчас уже не так и важно. Любовь, забота и сострадание позволило этой женщине, пожалуй, единственной в мире заслужить титул матриарха, который почитаем за нею до сих пор.

И не спрашивая никого и ни с кем не советуясь, умерла она при рождении своего второго ребенка, отдав ему свое последнее дыхание и вложив в его грудь последний удар своего сердца. И повелела похоронить себя в Бейт-Лехеме, именно в том месте, где годы спустя родился мальчик, не имевший бабушки по отцовской линии.

По прошествии двух тысяч лет с того момента, как наш мир разделился на «до» и «после», я очень многое понял. Великая еврейская бабушка Рахиль ждала своего далекого прапрапра…внука, чтобы донести через него до нас грешных десять простых правил о том, что в жизни делать нельзя, а повзрослевший мальчик своим примером показал нам то, что в жизни делать можно.

А чтобы мы не забывали об этом, Господь ниспослал нам наших добрых и верных еврейских бабушек.

Сексуальность «под прикрытием»

В современном мире соблюдение религиозных традиций, в частности, связанных с внешним видом, зачастую сопряжено с рядом проблем. Так, например, во многих странах Европы запрещено ношение мусульманских женских головных уборов – хиджаба и паранджи. Прочие виды религиозных головных уборов тоже, как правило, не приветствуются в повседневной жизни светских государств.

С аналогичной проблемой сталкиваются и ортодоксальные иудейки. Согласно цниюту – иудейскому закону о женской скромности женщина не должна появляться на людях с непокрытой головой. Традиционно еврейские женщины покрывали волосы платком, однако, в светском современном обществе, как было сказано выше, ношение платка, из-под которого не выбивался бы ни один волосок, было бы связано с проблемами на работе или в учебных заведениях. Относительно недавно был найден выход – вместо платка ортодоксальные иудейки стали надевать парики. Сейчас изготовление париков, их укладка и уход за ними – это огромный и невероятно прибыльный бизнес с ежегодным оборотом в сотни миллионов долларов.

Однако, несмотря на то, что любой парик, полностью покрывающий собственные волосы или бритую голову женщины, «технически» соответствует цниюту, многие ортодоксальные иудеи отмечают некоторое противоречие, связанное с тем, что современные парики зачастую ничем не отличаются от настоящих волос и популярных женских причесок. Проблема, по их словам, заключается в том, что, хотя изначальная функция головного убора – это демонстрация скромности его владелицы, нынешние парики, создающиеся в виде красивых, игриво распущенных волос, или же уложенные в сложные прически, скорее приводят к обратному эффекту – громко заявляют всему миру о сексуальности тех женщин, что их носят, и желании привлечь внимание. В сочетании же с одеждой, макияжем и, что самое главное, поведением, прическа может не просто о заявлять о сексуальности, а уже прямо-таки кричать о ней. Психологи соглашаются: действительно, распущенные, слегка кудрявые волосы считаются наиболее желанной с точки зрения мужчин женской прической.

Таким образом, парик принимает два противоположных значения – и символ скромности, и атрибут сексуальности. И, хотя женщина в парике формально не нарушает правил, она способна вызывать недовольство религиозных лидеров и непонимание со стороны единоверцев.

В защиту своих «нескромных» париков выступают сами ортодоксальные женщины, не чуждые эмансипации. Они утверждают, что ношение парика, как и скромность, не должны обязательно лишать женщину ее привлекательности. Головной убор в таком случае становится чем-то вроде «психологического барьера». Да, современные парики зачастую неотличимы, как вы могли и сами убедиться выше, от настоящих волос. Это позволяет избегать неловкостей в обществе. Но для самой женщины ношение парика означает то, что, хотя она и «открыта», на самом-то деле ее настоящую не видит никто, кроме мужа. Настоящая скромность, утверждают они, должна проявляться через поведение и поступки.

Открытым остается вопрос – где же, все-таки, проходит грань между «скромным париком» и лукавством сексуальной прически?

А с какими случаями подмены понятий и ханжества доводилось сталкиваться вам?

Особое мнение

Москва – Тель-Авив: национальная идея в многонациональном обществе[2]

Главный редактор журнала «Москва – Тель-Авив» – о современных медиа, свободе слова и социальной ответственности

Мы встретились с главным редактором журнала «Москва – Тель-Авив» Александром Хаминским в ресторане, едва поймав его между бесконечными встречами с банкирами и депутатами, промышленниками и юристами, докторами и учеными, артистами и издателями, рестораторами и представителями общественных и благотворительных организаций.

Корр.: Александр, кто вы? Юрист? Психиатр? Меценат? GR-менеджер? Журналист? Блогер?

А. Х.: В ближайший час я только главный редактор замечательного журнала «Москва – Тель-Авив» («МТ»). Хотя все остальное в моей жизни также присутствует, причем, перманентно. Поэтому я очень ценю те редкие моменты, когда удается побыть кем-нибудь одним.

Корр.: Это, случаем, не диагноз? Когда человек с виду один, а внутри его живет несколько разных… Причем, перманентно!

А. Х.: Я научился различать, где диагноз, а где просто умение работать в условиях многозадачности. Все-таки многолетний опыт управления психиатрической клиникой не проходит даром. Возвращаясь к Вашему предыдущему вопросу, наверное, стоит пояснить читателям: действительно, кроме Центра клинической психиатрии я руковожу юридическим обществом, консультирую органы государственной власти, оказываю медицинскую и финансовую помощь детям, страдающим аутизмом, задержками психического и речевого развития, синдромом Дауна. Также помогаю волонтерским командам и приютам для бездомных собак. И в качестве must be три раза в неделю посещаю спортзал – занимаюсь фитнесом и боксом.

Корр.: После такого перечисления, должно быть, следуют вопросы о времени на семью, отдых и сон. Так для чего вам еще и журнал? Ведь явно не для самоутверждения?

А. Х.: Считайте, что это эволюция. Я всю жизнь много писал. Практически с детства – стихи и рассказы. Затем пришла пора бизнес-планов, юридических заключений и даже проектов нормативных актов. Последние десять лет я пишу статьи, эссе, очерки, колонки в журналы, даю интервью и экспертные заключения в СМИ по самым острым правовым, медицинским и социальным вопросам. Мои блоги на Снобе и в ЖЖ находят сотни тысяч читателей. Человек должен расти, и потому должность главного редактора явилась для меня чем-то неизбежным.

Корр.: Обычно с приходом нового главреда издания ждут серьезные изменения, а порой и потрясения. Можете хотя бы намекнуть, каким станет «Москва – Тель-Авив» под Вашим руководством?

А. Х.: Не дождетесь! Это я про потрясения. Изменения, скорее всего, будут, но также минимальными. Мы полноценно выйдем в интернет. Сейчас в сети существуют отдельно сайт и pdf-версия журнала, но мне хочется построить современный портал с фирменным интерфейсом, удобной навигацией, возможностью общаться и обсуждать публикации. Одновременно появятся десктопная и мобильная версии. Мы пришли к пониманию, что необходимо усовершенствовать структуру оглавления, оптимизировать ее одновременно под сайт и «бумагу». Но основные принципы будут сохранены. Это интересные авторы, интересные события и первоклассная подача.

Корр.: Вы сменяете на этом посту Юдит Бабаеву, идейного вдохновителя и, по сути, создателя журнала. Сами же были одним из авторов «МТ». Обычно подобные рокировки порождают кучу слухов.

А. Х.: Лучший способ развеять слухи – это изложить авторскую версию событий. Мы с Юдит и Арсением Нахимовым, издателем журнала, очень близки. Это тот случай, когда дружеские отношения теплее родственных. Некоторое время назад Юдит с мужем приняли решение кардинально изменить место жительства, а дистанционно управлять изданием не очень получается. Здесь важны личные коммуникации, живое общение с героями публикаций и контроль за работой сотрудников. У меня такие возможности есть. Но Юдит продолжит присутствовать в журнале, только в ином качестве.

Корр.: Вам придется научиться лавировать между интересами различных групп, возможно, угождать вкусам и ожиданиям читателей. Еврейская община при этом неоднородна и неоднозначна. Вы же известны авторитарным стилем управления. Не приведет ли это к внешним и внутренним конфликтам?

А. Х.: Посмотрите номера нашего журнала. Он интернационален как по составу авторов, так и по тематике представленных материалов. Безусловно, для нас важен еврейский взгляд на современные события, на исторические факты, на традиции иудаизма. Но мы не делим читателей по национальности или вероисповеданию. Журнал, его контент и подача обращены к очень широкой аудитории. С момента основания стояла задача делать светское издание для всех, и эта тенденция продолжится.

Корр.: Сегодня самый больной вопрос для СМИ – свобода слова. Не хочу ничего формулировать, просто изложите свое мнение по этому поводу.

А. Х.: Свободу слова для меня никто не отменял, для журнала тоже. Но хочу внести несколько ремарок. Свобода слова это не право гавкать во все стороны, как многие привыкли делать в социальных сетях. Это, прежде всего, возможность высказать собственное мнение и право быть услышанным. Культуру общения и традиции русской словесности при этом никто не отменял.

Корр.: Странно слышать о приоритете русского языка в еврейском издании. Мы привыкли, что исторические, культурные, религиозные корни каждого народа основываются, в первую очередь, на его родном языке, сохраняясь и передаваясь из поколения в поколение.

А. Х.: Только не забывайте, что мы с вами живем в XXI веке. Сегодня коренным образом изменились способы коммуницирования, техника передачи и распространения информации. На первое место выходят средства межнационального общения, и в первую очередь это касается языка. Мы посредством журнала объединяем людей, живущих не только в России или Израиле, но и волей судьбы оказавшихся в других странах. Для них русский язык родной, и было бы странно заставлять их читать на через гугл-переводчик.

Корр.: В одном из недавних интервью вы рассказывали, что доходы приносит только юридическая деятельность. Все остальное – медицина, благотворительность, журналистика, общественная деятельность – это расходная часть Вашего личного бюджета, и, взвалив на себя столько «социалки», Вы выходите, практически, в ноль. Означает ли это, что отдав приоритет контенту, а не рекламе и product placement, придется содержать журнал за счет личных сбережений?

А. Х.: Чтобы я ни делал в жизни, каждый мой шаг преследует только одну цель. Я хочу жить в здоровом обществе. Да, лечить людей, рассказывать им о культуре, Б-ге, истории, традициях, о собственной боли и преодолении с точки зрения бизнеса – предприятие весьма убыточное. А с точки зрения совести – единственно возможное. Что же касается денег, так их нужно просто больше зарабатывать. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Coming-out по настоящему

Пусть смолкнет барабанная дробь, захлебнутся фанфары и потухнут прожектора.

Сенсация отменяется. Стриптиза не будет тоже.

Чрезвычайно распиаренное и скандальное понятие, да еще вынесенное в заголовок статьи в самом умном глянце страны, по смыслу оказалось значительно шире, чем представлялось в воспаленном сознании некоторых сограждан.

Вы разочарованы тем, что мне не в чем признаваться и на одно саморазоблачение в прессе окажется меньше?

Полноте, постараюсь не расстраивать вас. Не собираюсь читать морали или мучить нотациями. Будут вам и геи с лесбиянками, и силиконы с поролонами, и папики с мамиками, а заодно ананасы с шампанским, какао с чаем и любовь к трем апельсинам (последнее исключительно для эстетов).

Что, уже перестроились на outing? Нет, давайте, все-таки, про coming-out. Возможно, с точки зрения современной словесности было бы правильнее говорить об альтернативе между «я про себя все расскажу» и «я про тебя все расскажу». Возможно. Только насколько это применимо в обществе, где подчинение меньшинства большинству на века парализовало мышление нескольких поколений? Объявили модным гламур – вся толпа рванула стройными рядами изображать из себя позолоченных магнатов и аристократов. Показали надутые губки – вот уже некоторым экземплярам и руки не нужны, двери можно открывать резиновыми шарами, растущими прямо под носом. И не только двери. Голубая мечта – не разрешение однополых браков на одной восьмой части суши, а наличие своей мордочки на маленькой фоточке в светской хронике модного журнала.

Кстати, о фото. Жуткая популярность инстаграм и селфи многим кажется парадоксом. Многим, но не фотографам. Эти ребята точно знают, сколько трудов нужно приложить, чтобы получилась более-менее приличная фотография. А у глянцевого экрана смартфона есть одна чисто техническая особенность: что ни загрузи, все будет выглядеть блестяще и красиво. Пока не распечатаешь на обычной бумаге…

Так что, друзья мои, никакие мы не человеки, в лучшем случае – народ, а если проще – пипл.

Потому правильнее будет говорить во множественном числе «мы расскажем все про вас» или «вы расскажете все про нас».

И вместо «или» поставить знак равенства.

Кстати, если кто-то забыл: я хотел сегодня рассказать о красоте и здоровье и непременно это сделаю! А как говорят мои братья-евреи, главная красота – внутренняя, и вторят им коллеги-психиатры, главное здоровье – душевное.

Но, как подсказывает мне мой Старший, истина всегда лежит где-то посередине.

Я не знаю, как остальные,

Но я чувствую жесточайшую

Не по прошлому ностальгию —

Ностальгию по настоящему.

Когда не знаешь с чего начать, лучше всего начинать с Вознесенского.

Удивительное дело, еще во времена моей юности поэты первого эшелона на своих выступлениях собирали стадионы, а их миллионные тиражи сегодня могли бы украсить книгу рекордов Гиннеса. Именно тогда, гордо называясь самой читающей в мире страной, мы разговаривали на прекрасном и красивом русском языке, старались называть вещи своими именами и точно знали, что счастье – категория не сиюминутная.

Поэты. Сегодня они не то чтобы никому не интересны, скорее – неизвестны. Как тот безымянный солдат, который в моменте точно знал, за кого погибает, искренне надеясь, что жертва окажется не напрасной.

Если бы Высоцкий не умер от водки и дури, нынче он бы точно сошел с ума от стыда и позора.

Да что там Высоцкий! Относительно недавно никто не мог предположить, что дорогой и эффективный пиар на деле может оказаться дешевым и громким скандалом.

Одна известная блогерша со своим не менее известным дружком-блогером не так давно в буквальном смысле слова сожрала четырех ни о чем не подозревающих мужиков. Можно сказать, невинных аки агнцы. К своему несчастью бедолаги оказались священнослужителями, представителями уважаемых религий: по одному от православных, католиков, иудеев и мусульман. Поддались на соблазн дать интервью, рассказать о трудах-заботах праведных, а их взяли и развели как детей малых. Посадили, что называется, на шпагат. Не знаете, что это за упражнение такое? Все очень просто. В футболе, хоккее или заурядной драке, если двое против одного – результат почти всегда предсказуем. Слово за слово, мур-мур-мур, ми-ми-ми, халва-халва и тут, на тебе, вопрос, на который имеется всего два ответа. Один плохой, другой – еще хуже. «А как вы, батенька, относитесь к геям?» Задачка несложная, но попали все четверо. Варианты: «жечь их каленым железом, стирать с лица земли» или «пускай себе живут, все здесь дети Б-жьи». И так плохо, а этак еще хуже: либо не поймет народ, либо заклюет начальство. Для священника назваться гомофилом или гомофобом в сегодняшних условиях равносильно аутодафе.

В итоге, пост размещен, растиражирован, миллионами прочитан и комментариями отмечен. Наши гапоны потерли потные от удовольствия ладошки, успокоились и побежали дальше корм подножный собирать.

Но, как говорится, не рой другому яму и не руби сук…

Пока девушка рвала на груди рубаху за чистоту рядов, дружок возьми, да подложи ей жирную свинью. Мало того, что сделал самый настоящий coming-out, о котором все вроде бы и забыли, так ни с того, ни с сего начал напоминать о своем бубновом интересе нашему не самому толерантному по этой части народцу. Вроде, и ничего такого, дело житейское и сугубо личное, но получилось как в старом анекдоте: и эти люди запрещают мне ковыряться в носу!

Блогерша публично стерпела, виду не подала, но камушек за пазухой на всякий случай притаила. А камень как шило, долго в себе не утаишь. Знаете, если каждый день кушать, в конечном счете, захочется и в туалет сходить. Недолго девушка смогла строить из себя принцессу без дырочки, прорвало-таки ее. И вот новый пост, уже без соавтора-предателя. Гей-гей-гей, гей-гей-гей, ты один среди людей! И рассказала историю про парня в Москве известного, человека творческого, но о пристрастиях своих во весь голос не заявляющего и такой подлянки не ожидающего.

Снова толпа прилипла к мониторам, читает жадно, аж слюной давится. Что, хлебом не корми, дай на чужие трусишки изнутри поглазеть? Знали бы ротозеи, что нюхать нижнее белье, разглядывать использованные презервативы и сниматься статистами в порно – вовсе не комильфо.

Но Б-г милостив. И помимо всей этой мышиной возни Он подарил нам большой и чудесный мир – место нашего обитания. В нем мы совсем другие – богатые, красивые и здоровые – живем счастливо, творим великие дела и сеем добро. Наши благородные предки гордятся нами, тайком смахивая слезу умиления, а благодарные потомки учатся жизни по нашим рассказам и дневникам. Генеалогическое древо где-то в девятом колене пересекается с Виндзорами, а в одиннадцатом – с Бурбонами. Семейная библиотека хранит оригинал Евангелия от Луки и первый рукописный экземпляр Торы. Представительницы последних шести поколений по материнской линии истово пользуют духи от Шанель, полюбив их задолго до рождения самой мадемуазель. И это далеко не все секреты нашего славного древнего рода. Привидения и перстни с ядами, амурные заморочки с венценосными особами, личные биографы и летописцы…

Одна беда: кроме нас самих никто об этом ничего не знает.

Но проблема ли это в эпоху интернета, поддельного Луи Вюиттона и чудес пластической хирургии? Главное – правильно рассчитать стартовый капитал и вовремя сделать ход конем. Вернее, лошадью. Помните историю про провинциальную красотку, которая приехала в столицу прибарахлиться, сходила на шопинг в ЦСКА, а за шапочкой отправилась в Центральный детский мир? Случайно перепутав стороны Театрального проезда, оказалась не на Лубянке, а в Третьяковском. А тут, естественно, принц на заднем сиденье белого мерседеса, снова шопинг, ужин в Baccarat, «Кармен» в Большом, стайлинг и эпиляция в Альдо Коппола, перелет на джете в Ниццу и сумасшедшая неделя на Лазурном. На восьмой день коробочка с двухкаратником и полунамек-полувопрос… И, как всегда, два варианта ответа. Радостно кричишь: «а шапочка, а шапочка?» – и так же радостно попадаешь в анекдот. Или, томно закатив глаза, чуть хрипловатым от возбуждения голосом шепчешь: «милый, я тебя ждала всю жизнь»! И, выбрав правильный ответ, начинаешь строить свой собственный замок с привидениями, знаменитыми предками и оригиналом Шагала, якобы подаренным автором твоей бабушке полвека назад во времена их бурного романа.

Так сказка становится явью. В качестве гаранта конституции выступают ко времени и месту народившиеся дети, но хочется еще и страховки. А что может защитить женщину, кроме вечной молодости и неземной красоты? Особенно, если ум, образование и чувство юмора в расчет не идут. И тут на авансцену выходят кудесники, силиконовых дел мастера. Все начинается с малого. Тут губку поправить, там морщинку разгладить. Но аппетит приходит во время еды. Батарея среднего калибра стреляет уже на поражение: отжимаем, отсасываем, вставляем, вправляем, рихтуем. Принц начинает тихонько скулить в тряпочку и летать в командировки чаще обычного. Оставшись без контроля, ядерная реакция вступает в необратимую стадию. Закачивание филлеров в скулы и эндопротезирование ягодиц, срубание переносицы и шлифовка кожи… Очередность и стоимость операций уже не имеют никакого значения, когда тормоза выброшены за ненадобностью.

Годам к тридцати возраст этих барышень, порхающих как бабочки с курорта на курорт, стремится к неопределенному. Мне знакомы такие экземпляры. После сорока они начинают выглядеть сразу на вечные пятьдесят пять, становясь похожими друг на друга как однояйцевые близнецы. Посещая самые благородные московские дома, эти курицы с презрением отворачиваются от неподобных себе, продолжая один нудный, начатый лет десять назад разговор, почему у доктора с еврейской фамилией Левин такое некошерное имя – Сергей.

Какое-то время назад на одном примечательном юбилее супруга именинника пригласила целую стайку кибернетических красоток в весьма привлекательном возрасте. Конечно, они сразу же сбились в кучки, этакие мини-клубы по интересам, а затем первыми расселись, заняв все столы в центре зала. Не иначе, чтобы мне было удобнее за ними подглядывать.

Мысленно я их разделил как машинное масло на три категории – синтетику, полусинтетику и минералку. Одни вызывали чисто исследовательский интерес, другие же были мне вполне симпатичны. Забавно! Но потом вместо комедии начался триллер, незаметно переходящий в ужастик. Девушки немного выпили, расцвели, порозовели. Не секрет, что под действием алкоголя мышцы имеют обыкновение расслабляться, а силикон, поролон и гель – нет. Только что я видел одни лица, и вдруг через совсем короткое время они стали уже другими. Сквозь безвольно повисшую кожу то тут, то там начали выпирать некие искусственные бугорки и вставки, все стало разниться по цвету и форме. Моя нервная система, не выдержав испытания, дала сбой. Чтобы сбросить оцепенение, я оглянулся на танцпол. Самые молодые и, как мне показалось, неиспорченные скальпелем девицы зажигали там по полной программе. Будто спасаясь от наваждения, я, как Майкл Джексон, вихрем ворвался в их круг. И это была моя очередная ошибка. Еще не один пластический хирург не смог отменить законы гравитации. Взявшись за руки, сопливые девчонки замкнули вокруг меня свой хоровод. Различные части их лиц колебались точно под ритм музыки, но как-то разнонаправлено: натуральные в одну сторону, искусственные – в другую. Г-споди, взмолился я, ну, почему все это происходит со мной? И в этот момент эхом из сабвуфера раздался даже не голос, а, скорее, просто направленная в мой горящий мозг мысль: «Ничего, ты выдюжишь. У тебя на крайний случай есть психиатрическая клиника, если что, выпишешь себе рецептик, я разрешаю». Верую, сказал я, и отключился.

То, что еще какие-то десять лет назад вызывало удивление, пять лет назад – усмешку, сегодня перешло в фазу стойкого разочарования.

Мой образ жизни абсолютно не способствует социализации и привыканию к новым реалиям. Дело в том, что я практически никогда не хожу по улицам и не пользуюсь общественным транспортом. В связи с чем лишен возможности вступать в тактильный контакт с людьми посторонними. Дом, машина, офис, машина, чужой офис, переговоры, машина, ресторан, встреча, машина, офис, машина, Азбука вкуса, машина, дом. Конечно, в моем графике прекрасно уживаются концерты, кино, выставки, презентации, светские мероприятия, но тоже в режиме от двери до двери. Ежедневный цикл на протяжении долгих лет. Чужие, как говорится, здесь не ходят. Поэтому если случается оказия встречи где-нибудь на Пушкинской, в ГУМе или среди улочек Замоскворечья, я это воспринимаю как праздник. Живые люди, живые эмоции, живой звук. Я разглядываю их, прислушиваюсь к ним, пытаюсь запомнить. «Они торчат под рейв и чем-то пудрят носы, они не такие как мы». Но, максимум, меня хватает минут на двадцать. Сначала начинает раздражать сленг, не имеющий никакого отношения к привычному русскому языку, затем – непонятная, мягко говоря, одежда, не отличающаяся ни красотой, ни функциональностью, ни какими-либо иными достоинствами. Кольца, пирсинг и тату в количествах, определенных по принципу «чем бы дитя ни тешилось…». Тогда чем отличаются одни герои от других? Да ничем, разве что, количеством денег на свои причуды.

Если от такой обстановочки периодически не сбегать, можно положительно сойти с ума.

Так случилось, что, пожалуй, единственное место на земле, где я могу по-настоящему расслабиться, это Монте-Карло. Здесь все мое: закрытый пляж Ле Меридиен, Арт Хаус и Форум, Твига и Джимми’з, Робюшон и набережная Художников, и ставшее привычным обращение “heureux de vous voir, Monsieur Khaminskiy”. Ощущение дальней дачи, великолепный климат, безопасность, бесподобные вкусы и запахи в ресторанах в этом уголке настолько всеобъемлющи, что все остальное отходит на задний план.

Интересный парадокс. В Княжестве, где количество силикона на квадратный сантиметр пляжа побивает все мыслимые и немыслимые рекорды, меня это абсолютно не раздражает. Ощущение такое же, как от прогулки по Пушкинской у Макдоналдса, только подороже и значительно посимпатичнее.

Ага, вот автор и попался, – воскликнет читатель, – лицемер, ханжа и сноб! Это же надо, разбить в пух и прах все московские устои, чтобы, блаженно развалившись среди тюнингованных красоток и получая все тридцать три удовольствия, критиковать тот самый тюнинг, новые идеалы и методологию жизнеобеспечения.

Сам такой, – заорут в голос ангелы и ангелицы всех возрастов, случайно узнав себя в героях моего повествования.

Уж не дурак ли он, – радостно зашипят пациенты моей же клиники.

Нет, нет и еще раз нет! – отвечу я всем вместе и каждому в отдельности и даже постараюсь объяснить почему.

В мире существует множество кандидатов на звание «страны контрастов»: Индия, Россия, Америка… Правда, никак не пойму, какой смысл сравнивать миллиардера на Роллс-Ройсе и нищего на своих двоих. Поставь их вместе в Антарктиде, Вьетнаме или Китае, и всюду окажется та самая страна контрастов.

Другое дело Монако. И совсем другое дело ежегодный Бал Красного Креста или Gala Croix Rouge de Monaco. Здесь есть Принц, но нет нищих. Случайных людей даже с миллионерским статусом здесь тоже нет. Зато полным полно князей, графов и баронов, миллиардеров и нобелевских лауреатов, сияющих бриллиантами старух и ослепительных красоток.

Если вспомнить, что coming-out дословно переводится как «выйти из тени», то этот выход происходит именно здесь. Не буду лукавить, безусловно заводит, когда с моей примелькавшейся физиономией здоровается сам Альберт, в качестве приглашенных звезд выступают Стинг и Скорпионс, а на дискотеке блины крутит ни много ни мало Бой Джордж.

Но это все ерунда в сравнении с тем, что сама старушка-Европа вышла из тени. Более того, она выжила из ума от своего же кровосмешения. Знаете, что бывает с геномом, если не соблюдать инцест? До начала XX века им это как-то удавалось, голубой крови (в тогдашнем понимании этого слова) хватало, если что, у соседей можно было занять. Но с развитием демократии начался сплошной разврат. Сначала закончились троюродные сестры, затем двоюродные братья… И вот, сгибаясь под тяжестью фамильных бриллиантов, старая аристократия перемещается с одного бала на другой. Не забывая между выступлениями отдать дань все тем же пластическим хирургам. Но представьте: одно дело наша здоровая тамбовская дивчина после скальпеля, и совсем другое – генетически неблагополучная бабушка известных княжеских кровей. Да что там бабушки, аналогичные дедушки порой опережают их на раз-два. Страх, страх Г-сподень!

Не бросайте в меня камни, я описал только кунсткамеру. Конечно, там хватает и своей синтетики, и своей минералки. Тетки с атлетично сложенными белозубыми красавцами, явно не тянущими на сыновей. Подуставшие кряхтуны со звездами подиума обоих полов, будто сошедшими с глянцевых обложек. И пара сотен абсолютно нормальных людей, монегасков, французов, американцев и русских, прибывших откусить свой кусок от сладкого пирога нескромного веселья и удовольствия.

Неделю спустя, возвращаясь привычным SU-2473 домой, я задумался о тенденции, мысль о которой каких-нибудь четверть века назад была бы недопустима даже для обсуждения. Принц Альберт на шестом десятке женился на пловчихе из ЮАР, принцесса Виктория, наследница шведского престола, вышла замуж за личного тренера, испанский принц, а ныне уже король Фелипе женился на журналистке, английский принц Уильям нарушил традиции дважды, сначала родившись в обычном госпитале за пределами дворца, а затем выбрав в жены простую девушку по имени Кэтрин…

Да, принцы и принцессы точно знали, что делали: они спасали свою кровь, своих будущих детей и, соответственно, свой род. Их избранники и избранницы оказались все как на подбор физически и душевно здоровы, спортивны, образованы и препотентны. Возможно, так выбирают скаковых лошадей, но я уверен, что любовь в их отношениях стояла отнюдь не на последнем месте.

Многих из этих счастливчиков я видел на расстоянии вытянутой руки, но так и не узрел в их внешности ни одного видимого улучшения. Думаю, если бы потребовались лучше, любой принц без труда выбрал другую.

В общем, минеральным достаются принцы на белом коне, синтетическим – на белом мерседесе. И это тот случай, когда конь будет явно понадежнее.

Все как всегда: Б-гу – богово, Кесарю – кесарево, а лошадкам и коникам – стойла. Лишь бы овса в яслях побольше.

Наверное, сегодня мне проще, чем остальным. Меня не мучает похмелье, потому что я не пью. Мне не приходится голодать, потому что я сыт. У меня не опускаются руки, потому что есть воля. И я могу кого угодно вынести на руках, потому что есть сила. Я хочу жить, и стараюсь делать это 24 часа в сутки.

«Не судите и не судимы будете». Я не сужу, просто наблюдаю и делюсь своими мыслями на досуге. Иногда ностальгирую. По тому настоящему, которое настоящее. По тому будущему, о котором мечтали в прошлом. Но никогда – по прошлому, которое навсегда осталось вчера.

А если прибавить ко всему сказанному пристрастие к огромным английским автомобилям, то можно считать, что я вышел из тени.

Если бы я оказался Б-гом и начал изобретать этот мир с нуля лет двадцать тому назад, то вряд ли сегодня обрадовался содеянному.

Нам только кажется, что мы шагнули далеко вперед, за горизонт своей мечты. Пора признать, что уже не вы управляете андроидами и айосами, а они вами. И если согласиться, что жизнь движется по кругу, то сегодня мы далеко позади нас же, только вчерашних. Снова одна партия, одно лицо и один голос. Снова страна разделилась на Карабаса, марионеток и Буратино. Отличие лишь в том, что раньше говорили «авторитетный бизнесмен Разгребай Раздолбаев», абсолютно четко понимая, что за этой фразой стоит, а теперь говорят «авторитетный журналист Перегар Тропинкин», тоже абсолютно четко понимая…

Сегодня мы как никогда рискуем вечером заснуть, а утром проснуться… героями фильма «Суррогаты». Лежишь такой небрежно-ленивый, окна зашторены, чтобы не отвлекаться по пустякам. Пластиковая собака Айба лизнет тебе пятку каучуковым языком, пластиковый пупс в люльке вместо будильника заорет оперным голосом «Солнечный круг, эппл вокруг», текстовый редактор с искусственным интеллектом напишет новости, руководствуясь свежесоставленным гороскопом, а волшебные очки прочитают их аккурат в тот момент, когда электронная домработница-филиппинка будет чистить тебе зубы продвинутой щеткой на базе процессора i-70. Мир будет экономить на электричестве миллиарды долларов в день, так как от освещения откажутся все поголовно. Свет и зеркала объявят врагами человечества № 1. Зачем смотреть на себя настоящего, хилого и слабого, когда вокруг царство красавцев и красавиц, неплохо существующих в нашем, вашем и их воображении.

А меня будут катать по миру и показывать в цирке за бешенные деньги, перевозя из города в город в прочной клетке с табличкой «ПОСЛЕДНИЙ НАТУРАЛ ПЛАНЕТЫ».

От XXC-1994 до Сочи-2014

Россия. Новейшая история. Заметки реалиста

Нам повезло.

Мы живем в стране, где дважды можно войти в одну и ту же воду, трижды наступить на одни и те же грабли, четырежды переболеть ветрянкой и пять раз подряд разбивать молотком один и тот же палец. А если совсем повезет, то и лоб.

То, на что терпеливые европейцы тратили века, а мудрые китайцы – тысячелетия, нам предстояло пройти за десятилетия, годы, а порой месяцы и недели. Мы хотели успеть все и сейчас, в пределах одной жизни.

Да, мы такие. Особенные и отличные от других.

Спотыкаемся и идем дальше, снова спотыкаемся и идем, опять спотыкаемся и – дальше…

И не беда, что спотыкаемся на одном и том же месте, и идем, не очень представляя куда.

К черту подробности!

Зато сколько новых откровений и открытий, находок и разочарований, объяснений и непониманий достанется тому, кому хватит энтузиазма пройти этот путь до конца.

И пусть завистники шипят, что день сурка – это наше будущее.

Это наша жизнь и это наше все.

Как прошлое и настоящее.

Как женщина, которая поет.

Как зебра, которая черно-белая.

Как кошка, которая просто черная.

Как спорт, который – мир.

И как мир, который – наша жизнь.

Как-то двадцать лет назад по одному очень грустному поводу я подвозил до дома православного батюшку. Отец Александр был внешне справедлив, мудр и не распиарен, чем вызывал мое искреннее уважение. Чтобы скоротать время мы философствовали вслух, обсуждая темы вечные и насущные. Времена были лихие, еще зиял опаленными глазницами расстрелянный Белый дом, герои минувших дней рядились в черные водолазки и черные костюмы, мы никому не верили и верили во все одновременно, экономика лежала в руинах, а в сознании пребывала разруха. Злая и холодная январская ночь, особенный попутчик – самое время расставить все точки над «и».

Нас вполне устраивала вялотекущая игра в вопросы-ответы, мы не переходили границы, не касались конфессий, пока мне вдруг не показалось, что открылась некая истина, доселе неведомая, и все тайны прекратили быть таковыми.

И у нас произошел следующий диалог:

Я: Отец, в Москве началось строительство разрушенного шестьдесят лет назад храма. Никак не пойму, праведное это дело или нет. Старого ведь не вернешь, а новодел, боюсь, уже не так значим.

Он: Строительство любого храма – благое дело, а такого большого – тем более. Мы не просто храм восстанавливаем, а совесть лечим, прощения просим и очищаемся. И веру в душе людей возрождаем.

Я: Согласен, отец, только вера способна вылечить совесть. А сколько церквей, мечетей и синагог в советские времена разрушили да превратили в склады и амбары. Вот и не осталось у людей ни стыда, ни совести, ни веры.

Он: Правильно мыслишь, сын мой. Построят храм, глядишь, и сознание людям вернется, жить начнут и по-людски, и по совести.

Я: А в Сибири да в центральных областях, на востоке и на севере что людям делать? Им что коммунисты, что демократы – один черт, денег как не было, так и нет. Живут без свету и просвету. Негде даже религиозные нужды справить, не в Москву же ехать? Что им до храма-то московского…

Отец Александр задумался на минуту и снова продолжил свою длинную и грустную историю про возрождение и веру, героев и злодеев, Христа и нехристей. Я же подливал масла в огонь, еще и еще напоминая про бедных христиан, мусульман и иудеев, горюющих и страждущих, но без надежды иметь свой храм. Он был благодарным собеседником и потому со мной соглашался, не чувствуя подвоха. И тогда настал мой черед.

Я: Отец, страна бедна как церковная крыса, дырка на дырке, а тут, на тебе – три миллиарда долларов на новый храм, из которых половину (наивно думал я тогда) разворуют! Для кого храм? Для президента с премьером и иже с ними? И кому какое дело до безвестной старухи из Челябинской или Читинской области, которая мечтает хотя бы разок перед смертью до какой-нибудь церкви добраться? Да за эти три миллиарда можно три тысячи церквей построить по всей стране. С иконами и прочими хоругвями, коллег Ваших жильем обеспечить и людям долги начать возвращать. Миллионам и миллионам. Так к чему золотой дворец на Москве-реке, когда денег – или на одно, или на другое! Где благо-то?

Как говорят шахматисты: шах и мат.

На этом наш разговор и закончился, остаток дороги мы проехали молча. Каждый думал о своем, не понимая, как в одних и тех словах может оказаться две правды.

Батюшки того уже давно нет, а мне до сих пор горько, что вот так, игрой в слова поставил его в неловкое положение.

А еще горько, что у людей нет совести. Еще горче, когда совести нет у целой страны.

А тогда, в начале девяностых, мой сосед по дому, мент-криминалист и тоже уважаемый мной человек, был вынужден держать лоток с матрешками на подведомственной ему территории – смотровой площадке МГУ.

– Саша, – говорил он мне с гордостью, – вот смотри, я простой московский мент, но с лотка по двести баксов в месяц имею и семью свою кормлю.

И я был горд за него. За то, что зарабатывает именно так, а не превращается в оборотня или еще какого зверя.

Дикая страна, пляски на костях и смех сквозь боль.

Тогда нам всем казалось, что если выдюжим, вытерпим и справимся, нас ожидает награда, сытая, спокойная и богатая. И мы наивно полагали, что после 91-го и 93-го нам сам черт не страшен.

Но жизнь проходила мимо, год сменялся годом, курс рубля неизбежно катился под гору, а мы научились наивно надеяться на Запад и на всякий случай с опаской относиться к Востоку. Залоговые аукционы похоронили надежду обменять ваучер на «Волгу». Выборы прошли под странным лозунгом «Или проиграешь». И хотя большинство проголосовало «за», все равно страна по привычке проиграла. Кризисы стали нормой жизни: 94-й, 95-й, 98-й, 2004-й, 2008-й… Черный вторник, черный четверг и черные выходные. Первая чеченская, вторая чеченская… Казалось, что не за горами и третья мировая.

Перестроечный сквозняк и первые пьянящие глотки свободы сменились тяжелым похмельем конца девяностых. Главная твердыня и безусловная русская валюта – бутылка водки – продавалась за гроши и стремительно теряла свою ценность. Работать стало лень, и кто-то догадливый приоткрыл калитку, в которую тотчас потек ручеек мигрантов из Средней Азии.

Москва превратилась в город контрастов: блестящие лимузины и яркие витрины, банки и биржи, красавицы и чудовища, но вместе с тем темные подворотни старых районов, бомжи и попрошайки, бомбилы на машинах-убийцах и обедневшие коренные москвичи, как вымирающий класс.

Страна стояла на пороге перемен, и они не заставили себя ждать.

Нас так умилила честность старого президента, что мы пошли и проголосовали за нового. Одни просто так, другие – потому, что так велели.

И почти никто не заметил, что цены на главные наши активы – нефть и газ – стали медленно, но верно расти. Власть впервые с 1913 года поняла, что может быть богатой. Правда, новоиспеченные хозяева жизни, они же олигархи, на минутку забылись. Им, как наивным детям, вдруг показалось, что скважины и трубопроводы, леса и поля, министры и депутаты приватизированы ими безоговорочно и навсегда. Мгновение затянулось, и даже самые прозорливые не заметили, что вновь избранный абсолютно свободен от старых обязательств и никак не намерен обрастать новыми. Удивлялись лексическим оборотам и полагали, что «мочить в сортире» будут исключительно северо-кавказских и примкнувших к ним террористов. И даже когда главный режиссер театра современной трагикомедии, он же БАБ, еле унес ноги в Лондон, это тоже не послужило уроком. Если в 17-м году был отдан приказ брать почту, вокзал и банк, нынешние приоритеты сместились в сторону трубы и телевизора. Труба определяла бытие, а телевидение – сознание. Разобрались как всегда, по-нашему. Помните, что такое собственность? Правильно, право (и возможность) владеть, распоряжаться и использовать. Березовский, иммигрировав, такое право объективно утратил, и место ОРТ прекрасно занял Первый. Гусинского просто напросто взяли в заложники, и последний оплот громкого оппозиционного слова – НТВ – пал. Лучшие из лучших, Киселев и Парфенов, десять лет не могут найти работу. Клеймо. Сменившее акционеров «Эхо Москвы» стало похоже на львицу в цирке: вроде и укусить может, да хозяин не велит. Дрессировщик на радость толпе засовывает голову в широко раскрытую пасть, парализованную и абсолютно безопасную. А довольный зритель, знай себе, хлопает и хохочет! Ну да, лишь бы нравилось.

Наконец пришло время труб и скважин. Их уже, вроде, один раз как бы продали, и это «как бы» создавало главную проблему и головную боль. Мы на весь мир объявили на своей территории главенство закона (читай – игру по правилам), рыночные отношения и демократию. По привычке оглядываясь на Запад, очень не хотели, чтобы вместо привычного поглаживания по головке нам отвесили крепкий подзатыльник. Президент собрал олигархов и объявил новую политику: хотите иметь – имейте, хотите качать – качайте, хотите богатеть – богатейте. Но все должны платить, как минимум, законно установленные, да не забывать про социальную ответственность. И название всему этому придумал – равноудаленность. Получилось, как езда по улице с односторонним движением: правила нужно учить до того, как сесть за руль, а не после. Иначе проскочишь, а обратного пути уже нет.

Но в обычной жизни так ли часто мы ездим по правилам? Или правила созданы, чтобы их нарушать? Да, хоть в чем-то у нас есть преимущество перед миллиардерами. Мы можем вести свои дела как считаем нужным, а они – как прикажут.

И им приказали, выбрав на заклание интеллигентного, красивого, образованного и, в целом, практически эталонного Михаила Ходорковского. Да к тому же на «Х», что симптоматично. Зря он надеялся на здравый смысл и уповал на свой неподдельный патриотизм. «Не улечу», – сказал Миша. «Ну и дурак», – подумал Большой брат и пригвоздил, не раздумывая.

Несколько лет страна бухтела, Запад вопил, а демократы возмущались. Но пошумели-пошумели, вспомнили о делах насущных, и пошли каждый решать свои проблемы.

Прошло десять лет. Выросли дети, сменился очередной ipad, мобильный интернет поставил новый рекорд скорости и 3d-принтер распечатал стреляющий пистолет, а из тюрьмы выпустили Ходорковского. Именно «выпустили», а не «освободили». И с креста забыли снять.

Ну да, произошла сенсация, которую отчаялись дождаться. Но на этот раз тема не продержалась и недели. Да и о чем было говорить? Все как в кино: получил перед самолетом загранпаспорт, прилетел в Германию, дал очень корректную пресс-конференцию, в своем стиле взвешивая каждое слово, запросил, скорее всего, специальную швейцарскую визу и вылетел в Женеву проверить свои активы. Ну, и встретился в Израиле с Невзлиным.

Не страшен. Потому что не был страшен и десять лет назад. Просто так получилось. Жребий.

День сменяет ночь, солнце – луну, Москву – Лондон, а Лондон – Монте-Карло. Самые преданные и проверенные мигрируют между властью и бизнесом, но над всеми, словно крестное знамение, висит реальный крест с распятым на нем Ходорковским. И никто не ворчит и не ропщет. Потихоньку платят и ответственность несут. Дрессировка – великая вещь. Подтверждение теории академика Павлова на практике.

А то, что среди распятых оказались в основном евреи, так это не более, чем совпадение, сказала власть. Страну такое объяснение устроило, тем более оно оказалось весьма традиционным для одной шестой части суши. Чтобы представители Богом избранного народа не сильно волновались и не апеллировали к институтам мировой демократии, им предложили душещипательную историю, будто бы второй муж бабушки (сами знаете кого) был ни кем иным, как самым настоящим чистокровнейшим евреем. На местах намек поняли, команда не бить жидов прошла, и в стране наступило временное идеологическое спокойствие.

Между тем, фискалы научились собирать пошлины и акцизы, Центробанк – экспортную валютную выручку, а Правительство создало два каких-то очень странных фонда, зачем-то разместив свободные денежки в государственные обязательства своего главного конкурента. Нам рассказали очередную байку, будто таким способом мы почти купили Федеральную резервную систему и практически приватизировали всю Америку. Не знаю, как там было на самом деле, но сдается, что на наших кровных одновременно крупнейшая экономика и крупнейший банкрот мира вылез из долговой ямы мирового кризиса.

Да, в России как всегда крепки задним умом. Но что сделано, то сделано, лицо нужно как-то спасать и верхи задумались о реализации очередной национальной идеи. БАМ с собором уже есть, новый Большой театр на подходе, даже в космос проклятые империалисты летают на отечественных кораблях. Дураки воюют с дорогами, а дороги – со всеми нами.

Все темы и идеи разобрали. Методом исключения осталось одно – спорт. Памятуя о великих хоккейных победах 70-х и даже европейском футбольном чемпионстве 50-х, кто-то очень мудрый рассудил, что любое недовольство, голод и холод можно если не победить, то снивелировать, если усадить народ перед телевизором. Тем более, что откровенно голодные если и остались, то сидели тихо, не высовываясь. Причем, катализатором должно служить проведение какого-нибудь глобального спортивного форума непосредственно в пределах нашей Родины.

Сказано – сделано. Тут перешептались, там переговорили, не обошлось и без авторитета старших товарищей, но в результате выиграли-таки право провести у себя зимние Олимпийские игры.

Опять нам объяснили, что Олимпиада – тот же храм, только в профиль. И одно, и другое нацелено на возрождение веры. И если в первом случае – в Господа, то во втором…

Со школьной скамьи нас учили, что спорт больших достижений это не просто боль от обид и стертых в кровь ладоней, сломанные руки, ноги и судьбы, короткий миг триумфа и десятилетия забвения. Спорт – прежде всего, престиж и слава государства. Большой спорт, как всякий политический аргумент, жизненно важен для любой страны. Взгляните, Америка – во всех вопросах первая держава в мире, и в спорте также первая. Китай – вторая экономика мира, и в спорте – второй. Дальше с большим отрывом, полагаясь в основном на традиционно развитые виды спорта, следуют остальные страны. Странным образом ранжир спортивных достижений атлетов напрямую корреспондирует с экономическим благополучием или мощью внутренней политики их родины.

30–40 лет назад, когда в Союзе реально было голодно, все мальчишки играли в хоккей. И не нужно искать этому причины, они налицо. Разбивались на тройки и пятерки, и отнюдь не амплуа с номерами себе присваивали. Просто говорили: ты сегодня Якушева играешь, ты – Харламова, а ты – Мальцева. Не потому ли сегодня, тридцать лет спустя, пацаны, которые не бросили хоккей после окончания школы, по вечерам съезжаются на закрытые коробки, но уже на черных АМР’ах?

Да, победы в большом спорте поднимают патриотизм. Кстати, в моем детстве желающих быть похожими на Третьяка или Сальникова было значительно больше тех, кто видел себя, к примеру, Брежневым, Андроповым или Черненко. Да и девочки в юности чаще любили «плохих» мальчиков, которые не в пример большинству «хороших» отличались выраженной спортивностью.

А еще нас учили, что для страны очень важно принимать крупные спортивные соревнования. Олимпиады, чемпионаты Мира и Европы, Спартакиады. К таким событиям строятся стадионы, бассейны и ледовые дворцы, спортивные деревни и объекты инфраструктуры. Игры закончатся, а площадки останутся. И хлынет туда бурный поток неопределившейся еще молодежи, и страна сделает свой выбор в пользу здорового образа жизни, навсегда отвернувшись от сигарет, водки, наркотиков и прочей нечисти. Как говорится, в здоровом теле здоровый дух!

Такова теория. А на практике у нас уже была и Олимпиада, и Спартакиада. Впереди Чемпионат мира по футболу. Как-то тревожно становится за народную игру.

…А мне грустно. Не хватает отца Александра, чтобы обсудить с ним, сколько же десятков тысяч спортивных залов можно было построить на закопанные в прямом смысле слова в землю билаловские миллиарды. Сколько миллионов бесплатных абонементов можно было раздать всем желающим… И еще на тысячу спортивных школ осталось бы.

Смотрю в небо, и видится мне отец Александр, согласно кивающий мне головой в знак одобрения и консенсуса. Наконец мы с ним договорились.

Почти каждый день я проезжаю по Олимпийскому проспекту мимо одноименного спорткомплекса. И каждый раз мне режет глаза висящая на нем огромная перетяжка, на которой метровыми буквами написано: «Сдаются коммерческие площади. На любой вкус. Недорого».

В самой дорогой церкви мира – Храме Христа Спасителя – очень бойко идет торговля всяческими сувенирами, книжками, золотыми крестиками без пробы и прочими причиндалами. Между прочим, без НДС и кассового аппарата.

А в Сочи…

Сочи – как рулетка, главное знать, на кого поставить.

Впрочем, про казино нам уже рассказали.

Легенды – не мифы

Жить, чтобы оставить после себя не только горстку спекшегося пепла

Эврика! – воскликнул Архимед более двух тысячелетий назад, поскользнувшись в каменной ванной.

Вертится! – подписал себе приговор безумный итальянец Бруно на рубеже прекрасной и ужасной эпох.

Яблоко! – подумал, потирая шишку на лбу, англичанин со странным именем Исаак и побежал записывать формулу.

Поехали! – абсолютно спокойно сказал наш Юра, распечатав ворота в небо.

Я – легенда, – произнес 60 лет назад великий Ричард Мэтисон. Видимо, для того, чтобы сегодня, летом 2013, уйти в небытие и, наконец, убедиться на собственной шкуре в существовании или отсутствии точки во вселенной, в которой, возможно, сходится несовместимое: время, место и та призрачная субстанция, которая когда-нибудь останется после каждого из нас.

Его герой, Роберт Нэвилль, последний человек среди существ, заполонивших тогдашнюю Землю, оказался один на один с неизвестным вирусом, превращающим в вампиров все живое. Извечные вопросы «что делать?» и «кто виноват?» отошли на задний план, уступая место инстинктивным и судорожным попыткам выжить. Становится совершенно не важно, кем ты был в детстве – пионером или скаутом, как звали твою соседку – Маша или Мэри, кто в конечном счете победит – коммунизм или здравый смысл… Когда ты оказываешься один на один перед всем миром, причем, и мира этого уже, по сути, нет и до полного безразличия остается меньше, чем полшага или полвздоха… Когда голова отказывается не то чтобы верить, но и думать, все равно безумно хочется одного – жить!

Ведь нам доподлинно известно, что из тысячи шагов, из миллиона шансов обязательно есть один единственный, твой, тот, с которым в мгновение все изменится и вернется на свои места. Потому что это с человечеством уже когда-то происходило. Мы точно знаем, мы верим, мы читали.

И это было с нами всегда.

Это – ЛЕГЕНДЫ, КОТОРЫЕ СДЕЛАЛИ НАС ТАКИМИ, КАКИЕ МЫ ЕСТЬ.

Моя первая взрослая книжка была мне прочитана папой в возрасте шести лет и, ей Б-гу, отец сделал правильный выбор. Вы, наверное, помните толстенький серо-синий том Николая Куна «Легенды и мифы Древней Греции». Эта книга – Тора и Библия одновременно – предлагала читателям свою версию сотворения мира и начала жизни на Земле. По мере того, как продвигалось наше чтение, я представлял себя попеременно то богом, то героем, учился размышлять, как поступил бы на месте одного или другого и удивлялся тому, что мои представления о добре и зле порой очень разнились с оценками поступков главных персонажей.

Тем не менее, эта книга послужила мне и азбукой, и библией, и учебником жизни одновременно. Уже в шестилетнем возрасте я изобрел формулу, которая четко позволяла отличать легенду от мифа. За несколько десятилетий ни разу не разочаровавшись в собственных выводах, я решился отнести свои умозаключения почти к непреложной истине.

Итак, Легенда – это почти недостижимые и непостижимые события либо поступки людей, равно как и результаты их действий, которые при определенном стечении обстоятельств могли иметь место на Земле и в силу этого являются примером для подражания. Совсем не факт, что герои той или иной легенды на самом деле жили на свете и поступали так, как нам сегодня представляется, но, самое главное, что это могло быть. Другим повезло больше или они более постарались, но их имена сохранились нам со всей определенностью и биографичностью. Третьи – просто счастливчики – до сих пор живут среди нас и греются в лучах нашего обожания или содрогаются от нашего же дремучего непонимания.

Миф имеет почти такую же природу, за исключением одного, но самого важного обстоятельства: миф – это чистой воды сказка, придуманная на досуге и призванная запудрить мозги страждущим и прививающая им веру в мечту, несбыточную изначально.

Сразу вспоминается не единожды слышанная в детстве поговорка про двух зайцев. Даже если погонишься за одним, не факт, что выбор окажется правильным. Так и мы, имея выбор почти всегда, делаем его, не прислушиваясь ни только к собственному опыту, но и к знаниям, которые история приобрела за все свои долгие и долгие годы.

Последние две тысячи лет мы стали в массе своей больше думать, но меньше задумываться. Несмотря на все попытки Иоанна Богослова донести людям свои откровения, предупредить об апокалипсисе, мы шли особенным путем, не жалели ни своих, ни чужих, изобретая все более изощренные способы уничтожения и унижения, ставя во главу угла нет, не легенду, а именно миф. Ведь только миф мог порой оправдать нас, безумных и наивных.

Господи, насколько же локален был Дракула Брэма Стокера в сравнении с вампирами Ричарда Мэтисона! И это при том, что между ними какие-то 60 лет – песчинка в часах истории.

Сегодня как-то принято называть провидцев вслух фантастами, а про себя фантазерами. Странно, мы не задумываемся, что тот же Мэтисон писал свои пророчества в годы, когда над Европой не развеялся дым коричневых костров, а над Японией – белая пелена ядерных туманов. Он точно знал, как близка была катастрофа. Практически сразу вслед за ним поведали о Солярисе и сбежавшим мистере МакКинли поляк Станислав Лем и русский Леонид Леонов. Фантастика, решили советские книгоиздатели. Фантастика, сказали советские читатели. А ведь это был крик, почти вопль: спасайтесь, люди, спасая мир!

Нет, отвечали мы, это все мифы, выдумки и домыслы, так не бывает. И шли в кино, заменяя шестисотстраничное повествование полуторачасовым действом.

Мы в наивности своей пытались предусмотреть и предугадать, как бы не споткнуться и не ушибиться, простелить соломку на все случаи жизни. Мы первые, а вовсе не страусы, начали закрывать глаза на непонятное и непонятое, надеясь через тьфу-тьфу-тьфу, авось и чур-меня отменить страхи и сомнения, забывая, что именно страх является главной движущей силой жизни, ее ангелом-хранителем и самой мягкой соломкой.

Я на секунду представил, что мне поручили, как некогда Ною, построить ковчег и запастись исключительно самым необходимым.

Распределив каюты среди тех, без кого прибытие в конечную точку теряло бы всякий смысл, я, как заправский путешественник во времени, попросил уголок для малой толики личного груза. Не зная точно, сколько и куда плыть, и кто увидит первым берег – я сам, мои дети, а может будущие внуки, было важно не ошибиться с выбором. Ведь сколько раз уже в жизни бывало: видишь блеск, думаешь золото, а это – «оно», просто на солнце блестит. Ну, да ладно, это тот самый случай, когда судить за собственные ошибки будет самый строгий судья.

Говорят, что у каждого в последний миг перед глазами пробегает вся жизнь, включая эпизоды незаметные и ничем не выдающиеся, но, так или иначе, как кирпичики эту жизнь сложившие. А если это последний миг вовсе не твой, а всего человечества?

В будущем путешествии у меня окажется времени предостаточно, потому буду читать, смотреть и слушать. Без всякого сомнения мой багаж составят книги, картины и музыка.

Слова. Как бездумно мы порой относились к тому, чей смысл делает разумной всю нашу жизнь. Все наши сегодняшние слова вышли из Илиады и Одиссеи великого Гомера. Ведь до него не было литературы, не было языка и слов в том виде, как мы это сегодня понимаем. Все, что возникло после него, писалось и строилось на фундаменте, который заложил слепой и слабосильный греческий старик. Нам сегодняшним ошибочно кажется, что самые жестокие войны мира уходят своими корнями в разночтения между святыми для каждой религии книгами – торой, библией, кораном. На самом деле, люди, их написавшие, шли путем, пройденным Гомером много ранее, не почитая к стыду своему в нем учителя. А ведь Троянская война по праву может называться Первой мировой; и началась она с яблока, трех красавиц и одного дамского угодника, а вовсе не с убийства эрцгерцога Фердинанда.

Но если Гомера в оригинале я не читал никогда, то пушкинского Онегина прочитывал аж четырежды! Первый раз – в школе, второй – после посещения одноименной оперы, третий и четвертый – с промежутком лет в десять уже совсем во взрослом возрасте. И что самое удивительное, Пушкин (если хотите – Онегин) – всегда современен. Тусовки, селебрити, джетсеттеры, клубы (да-да, и в 19 веке тоже), проблемы отцов и детей, города и деревни, столицы и провинции, любви и холодности – все это происходило ранее, мы лишь повторяем уже пройденное. Знаю, прочитав роман в пятый раз, я в нем увижу то, что меня будет ожидать, когда сойду на новый берег. Пушкина беру без сомнений!

Любовь. И сказано, и написано, и пережито… Казалось, что еще можно придумать? Наверное, не стоит и пытаться. Я давным давно для себя решил, если станет подобный вопрос, отвечу однозначно: «Альтист Данилов» Владимира Орлова. Чувство, которое если есть, превращает демона в человека, если нет, то того же человека – в чудовище, камень, воду, растение…

– А как же твои любимые Вознесенский и Высоцкий? – спросите вы.

– Не беспокойтесь, – отвечу, – уж их я помню наизусть.

Если останется место на что-то более-менее объемное, а Роден никак влезет, ответ тоже имеется. Для меня, так случилось, среди художников есть Ван Гог, и есть остальные. С собой в путешествие я возьму, пожалуй, «Цветущий миндаль». Интересна история создания этой картины. Самый дорогой художник мира при жизни был не то чтобы беден, просто у него не было ничего. Практически все свои годы он жил на содержании брата. Тот был понятлив, милосерден и благочестив. Винсент не тяготился таким положением вещей, сначала он был озабочен учебой, потом совершенствованием мастерства, затем жизнью в Европе, а вскоре страшная болезнь поразила все его сознание. В минуты просветлений он неожиданно открывал для себя, что существует другая жизнь, по которой его ведет ангел-хранитель Тео Ван Гог. И узнав о рождении племянника, сына Теодоруса, Винсент создает свой последний позитивный шедевр. В отличие от «Пшеничного поля с воронами» «Миндаль» воплощает в себе уверенность в новой жизни и веру в свет. Вживую я видел картину только один раз в Амстердаме. Пускай теперь она украшает мою каюту в долгом путешествии.

Найдется место и Андрею Вадимовичу Макаревичу. Немного «Машины», немного «Песен под гитару», но вот для «Креольского танго» как-то места не нашлось. Зато за время долгого путешествия мне станет абсолютно ясно, почему Андрей Вадимович последние лет пятнадцать излучает такой грустный пессимизм. Когда все от правого до левого, от первого мента до последнего братка, от кремлевского начальника до тюменского нефтяника под крики «Давай, Макар, играй, Андрюха» искренне верят, что песня «Мир прогнется под нас» написана исключительно про них, Макару, ей Б-гу, не до смеха. Грустно, что никто из них так и не прочитал слова этой песни с листа. Но пока есть одна на всех «Свеча» и «Три окна», мне проще прокладывать маршрут.

Отправляясь в никуда, я могу писать свою Белую книгу вечно. Возможно, я упомянул лишь тех, кто откликнулся в унисон моему сегодняшнему настроению. Б-г щедр, в том числе и на учителей, пускай очно мне не знакомых.

Что я буду делать, когда сойду на новый берег? Читать в оригинале песни Queen, в них все об этом сказано.

Поставив в конце повествования точку, я задумался, а тот ли знак препинания выбрал? С одной стороны, сказал то, что хотел, с другой – многоточие, к примеру, оставляет за тобой возможность хотя бы пофантазировать.

У легенд такая судьба: обрастая новыми подробностями и свидетельствами, они либо превращаются в мифы, заставляя нас забыть о величии подвигов или невосполнимости утраченного, либо принимают форму хроники, почти с репортажной точностью излагая нам новую правду о вещах доселе никогда не существовавших, но очень искусно выдуманных.

Мы порой упускаем из виду тот факт, что главными героями любой легенды являются, все-таки, люди со всеми их достоинствами и недостатками, добродетелями и пороками, роялями в кустах и скелетами в шкафу. Окунаясь в океан собственных проблем, мы ошибочно полагаем, что все самое интересное или уже свершилось, или произойдет в туманном будущем. И нам все чаще и чаще кажется, что айфоны и айпады вместе с 8-м виндоуз и андроидом навсегда вытравили в душе удивительную способность удивляться и радоваться, смотреть на мир широко открытыми глазами, учить стихи и рисовать акварели, смеяться просто хорошей погоде и помнить дни рождения друзей без какой-либо электронной подсказки.

Не обращал внимания раньше и только сейчас заметил, как любят в нынешнее время использовать декадэнское словечко «последний». Последний бойскаут, последний девственник Америки, последний император, последний романтик, последний киногерой… Как будто все давно позади и впереди только последний бой за право называться последним человеком…

Слава Б-гу, это все неправда.

А правда в том, что вокруг нас продолжают происходить события, возможно, не оцененные современниками то ли в силу их кажущейся обыденности, то ли неготовности самих современников. Что ж, мифы забудутся, легенды останутся.

…Теплым парижским утром в августе 91-го Мстислав Леопольдович Растропович вышел в ближайшую булочную за привычными круассанами. Все было как всегда за исключением записки, которую он оставил Галине Павловне на тумбочке в прихожей. Вышел на пять минут, чтобы к обеду оказаться на Краснопресненской набережной с автоматом в руках. Вышел, чтобы дать нам свободу, которой, по его мнению, нам так не хватало. Да-да, именно нам, так своей свободы в Париже у него было предостаточно.

…Миллиардер Ричард Брэнсон потратил безумные деньги, чтобы доказать всему миру, что новый Ноев ковчег может и должен вернуться назад в порт приписки, а не прибиться по воле волн к пустынному и неизведанному берегу. Сегодня он один делает то, что величайшие державы мира считают своими главными приоритетами, чтобы, в свою очередь, претендовать на звание великих. Один за всех и один против всех, как тот безумец, для которого существовало только одно слово: вертится! И для этого не надо считать себя равным Б-гу, нужно просто быть ближе к небу.

…И о Б-ге. Мой друг Эммануил Виторган, жизнелюб, мудрец и человек, всю жизнь игравший самого себя, поставил моноспектакль «Выход». О жизни на грани и о жизни за гранью. Но, все-таки, о жизни. Потому что, даже если на тебя в какой-то момент снизойдет последнее откровение, все равно останется еще несколько мгновений, чтобы изменить этот мир.

…Юрист Александр Хаминский открыл психиатрическую клинику. Чтобы лечить душу, а не мучить мозги. Но это пока остается за кадром.

Выход есть всегда. Главное, не захлопывать за собой дверь.

Размышления у парадного подъезда

Благотворительность не терпит суеты,

Не рвет рубашку, не рыдает звонко.

От сердца к сердцу тропки и мосты

Соединяет паутиной тонкой.

Зажжет очаг впотьмах, согреет всех вокруг,

И льдинки на душе твоей растают.

Все для нее не важно: враг и друг

В обнимку как младенцы засыпают.

Слова без дела тщетны и пусты,

Любовь без жертвы смысла не имеет.

Благотворительность не терпит суеты,

Но промедления тоже не приемлет.

Мы все когда-нибудь окажемся в суде,

Где нас не ждут прощения и прощания.

Скажу спасибо, Господи, судьбе

За жизнь свою без лишних обещаний.

Но ставки сделаны и планка высока,

Дай не упасть, дойдя до той черты…

Когда-то все случится, а пока

Благотворительность не терпит суеты.

Похвально заработать миллион, за 10 % его обналичить, на вырученные деньги купить свою мечту, уплатив 10 % посреднику, а потом закатить по этому поводу званый ужин, не забыв оставить 10 % на чай официанту.

И затем долго разводить руками, вздыхая и сожалея, что на благотворительность ничего не осталось…

Чтобы начать любить других, нужно научиться любить себя.

– Это шутка? – спросите вы.

– Нет, это утверждение, – отвечу я.

Безусловно, большинство из нас искренне и безоговорочно любят свои лицо, волосы, кожу, руки-ноги и прочие части тела. Но больше всего нам удается любить желудок и попу. Причем, слова «больше всего» означают, в первую очередь, именно количественную составляющую, но никак не качественную. Убедиться в этом совсем несложно, достаточно внимательнее присмотреться к соседям по ресторану или пляжу.

Сразу вспоминается бытовавший веками способ определения благосостояния, который имел место у среднеазиатских народов. Все было очень просто: чем больше достаток, тем жирнее плов. В отсутствие таких благ цивилизации, как электричество и водопровод, стирка и мытье посуды считались непростительным излишеством. Так вот, тот самый плов ели руками, руки вытирали о полосатый халат, халат покрывался жирными пятнами и красноречиво сообщал окружающим о числе баранов в отаре своего владельца.

Думаю, что подобные сравнения вряд ли понравятся пассажирам мерседесов и БМВ, не говоря уже об обладателях Бентли, Роллс-Ройсов и прочих Майбахов. Но научившись скрывать свою истинную сущность за лакированными бортами черных лимузинов и отутюженными лацканами итальянских пиджаков, мы почему-то уверовали в верховенство собственной материальной доктрины над остальными категориями этого бренного мира. Да и как может быть иначе, когда так приятно ощущать себя состоятельным и состоявшимся в кругу сытых и довольных чад и домочадцев, с любовью глядящих на тебя и окружающую действительность, закрывшись каменной стеной и крепостным рвом от чужой боли, слез и неустроенности.

Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Три обезьянки в характерных позах обычно вызывают у нас однозначные реакции от умиления до безудержного смех а. Но редко кто задумывался о том, какой смысл изначально заложен в этих выражениях. Всякий раз, посещая зоопарк, какое место является обязательным в нашей программе? Правильно, обезьянник. Нас необъяснимо тянет туда! Еще бы, приматы смотрят на приматов, только по разные стороны клетки. Одни гримасничают, другие повторяют. Третьи чешут всякие причинные места, четвертые хохочут в ответ. Все смешалось и уже не поймешь, кто «в», а кто «вне». Финал-апофеоз всего этого действа приходится на раздачу обеда: вот где четкая иерархия и дисциплина. И кажется, что прочная решетка, разделяющая их и нас, нас и их, фантастическим образом растворилась в воздухе, лишний раз подтвердив бессмертную теорию старика Дарвина.

Но где-то совсем рядом, в том же городе и, возможно, на той же улице есть другие клетки, о существовании которых большинство из нас старается даже не догадываться. И абсолютно неважно, какой толщины в них решетки, главное, что они делят мир на реальность и ирреальность, как зеркало отражая наше отношение к другим, живущим рядом, но в чем-то отличным от нас самих.

Представьте себе государственный приют для бездомных собак.

Вернее, даже не так.

Отложите все свои дела и поезжайте в государственный приют для бездомных собак. Их там пятьсот, семьсот, тысяча. Именно так. И такой приют не имеет ничего общего с пасторальными картинками, нарисованными философами-идеалистами, или со слюнявыми роликами рекламы кормов для животных. На тебя смотрят несколько сотен пар недоверчивых глаз и лохматых морд, в сравнении с которыми булгаковский Шариков – просто красавчик. Эти же внешне страшны, недружелюбны и не вызывают никаких симпатий. Да и как же может быть иначе, если, перед тем как попасть сюда, их годами били, травили и загоняли. Спросите, кто же эти злодеи? Да это мы, люди. Мы, которые своим самоназванием обязаны, в том числе, слову «любовь». Благодаря нам ни один из этих четвероногих уже никогда не сможет стать чьим-то другом, потому что все дружеское из них выдавили мы, человеки. И теперь 99,9 % из нас даже не хотят видеть, слышать или говорить о них. Наверное, чтобы не марать свою чистую совесть.

Впрочем, кто мешает добраться до любого из немногочисленных частных приютов? Все то же самое, только собак поменьше, но присутствует ежедневная необходимость покупать за свои кровные корм, оплачивать ветеринаров и слушать угрозы от властей, что землю, мол, отнимем, приют закроем, а собак усыпим. И страх, что угрозы вот-вот реализуются.

Наверное, кто-то на меня обидится, решив, что я пытаюсь измерить человеческую совесть, так сказать проверить на вшивость, через отношение к собакам. Что же, не с собак жизнь начинается и не собаками заканчивается. Может, людские проблемы нам больше по душе?

Когда у нас что-то получается, мы относим это на свое трудолюбие, наличие талантов, в чем-то избранность. А если наоборот, то ищем причину во врагах, кознях, чаще – в несправедливости мира.

Заработал лишний миллион – ах, какой я молодец, защитил диссертацию – просто умница, построил дачу – можно памятник поставить. Не получил повышение – так у тебя не коллеги, а сволочи, не поступил в институт – наверняка евреи виноваты, проявилась хроническая болезнь – Господи, ну как несправедлив мир! Почему, за что со мной так?

А если это происходит не с тобой, что, снова не вижу, не слышу, не скажу? Или, все-таки можно набраться сил и, переступив через себя, заглянуть в глаза ребенку, у которого волею судьбы оказалось на одну хромосому больше? Ни он, ни его родители уж точно в этом не виноваты. Просто так устроен мир. Несправедливо. На одного из тысячи выпадает то, что удается избежать остальным девятьсот девяносто девяти. Но мы ничего не хотим знать, чтобы, не дай Бог, не почувствовать себя обязанным отдавать долги, которые с нас никто не спишет.

Наверное, по тем же причинам для нас не существует детей с психическими отклонениями. А если такие есть, то они чужие и об их болезнях нам знать ничего не хочется, потому что страшно. Страшно осознавать собственное нежелание участвовать в их судьбе. И даже неприятно думать. О себе и о них. «У меня от этого портится аппетит», – сказал некто, называющий себя человеком. И это не выдумка, я слышал лично.

На таком фоне миллионы сирот, беспризорников, одиноких и немощных стариков и инвалидов считаются уже статистикой.

Ровно год назад, все еще надеясь на лучшее, я обратился к руководителям и бенефициарам 49 крупнейших российских компаний с предложением принять участие в программе помощи пациентам, страдающим ранней детской шизофренией. Речь шла о детях, которых еще можно было спасти. В результате получил два отрицательных ответа, остальные скромно отмолчались.

Помните тост-притчу про врагов, про золотой дворец с тридцатью золотыми комнатами, в каждой из которых по три золотых кровати? Вот и мне непонятно, зачем главному покровителю самого инновационного российского фонда аж целых три квартиры в Нью-Йорке. Не иначе, как прятать золотые яйца. Впрочем, у каждого своя голова и свой путь.

Для меня эта тема вечная. Она началась не вчера и закончится не завтра. Всякий раз, переступая порог парадного подъезда, условно разделяющий невеселую жизнь за окном и твою сытую и счастливую, мысленно обращаюсь к Господу с просьбой не стереть в памяти способность помнить, чему и кому мы обязаны в этом мире правом называться людьми.

Для тех, кто не в курсе, кричу: два мешка собачьего корма стоят дешевле одной заправки вашего автомобиля Mercedes, две сотни сладких подарков к Новому году для детей с синдромом Дауна стоят дешевле одной пары ваших ботинок John Lobb, генетические исследования и назначение лечения для двух десятков детей с задержкой психического развития стоят дешевле недельного отдыха вашего ребенка на Ривьере…

И только совесть не стоит ничего. Потому что она бесценна.

Кому нужен холодный мертвый олигарх?

Единственное, что мы не сможем оставить в наследство, это свою жизнь

Что нас всех объединяет, независимо от социального статуса, сбережений в швейцарском банке или дачи на Рублевке? Что открывает нам глаза на саму жизнь или закрывает их, когда поступает соответствующая команда? Что объективно есть вокруг нас всегда, но при этом неощутимо? Что можно потерять, как любовь, но, в отличие от любви, невозможно обрести снова?

Время… Единственное мерило, нивелирующее наши различия, взгляды и привычки. Я никогда не жил в стране, где семейный капитал и семейные традиции передаются из поколения в поколение. Все, что у нас есть, создавалось здесь и сейчас, ну, может быть, в течение последних двадцати лет. Для вечности – миг. Но для жизни – возможно, то самое поколение, которое, как минимум, должно смениться, чтобы прежняя эпоха считалась уже историей.

Помните в детстве: камень, ножницы, бумага? Нехитрая, в принципе, игра-считалка учила нас сноровке, смекалке и, самое главное, правильному позиционированию себя как личности сначала в компании соседских мальчишек, затем в школе-институте, да и вообще в жизни как таковой.

Дилеммы нам всегда было мало. Нам трилемму подавай. Чтобы монетку подбросить на удачу уже было нельзя: орел ли, решка, но на ребро не становится.

Всем известный Цезарь два тысячелетия назад произнес veni vidi vici и оказался, по-моему, первым, последним и единственным, у кого все получалось одновременно и одинаково хорошо. Ко всем прочим в полной мере применима поговорка про охотника и двух зайцев. Кстати, тоже трилемма. Но почему, пока существует мир, нас так тянет объять необъятное, заработать все деньги или, к примеру, жениться на королеве? Я знаю парочку испанцев, которые в прошлом веке смогли смешать реальную жизнь и ирреальное искусство, но они скорее исключение, чем правило.

А может, это все оттого, что из двух точек фигура не складывается? Но существуют ли какие-то объективные взаимосвязи кроме сложившихся в нашем воспаленном мозге?

Тем не менее, очень многое в мире тяготеет к тройственности.

Два капитана, Саня Григорьев и Миша Ромашов, вместе с Катей Татариновой образовали треугольник. Ленин. Крупская и Арманд. Менелай, Елена и Парис. Антанта. Президент, Правительство и Федеральное собрание, кстати, тоже триптих, а не тандем.

Карты, деньги, два ствола. Охотники на привале. Три мушкетера. Три товарища…

Или нам равновесие 50/50 уже кажется слишком обыденным и неинтересным? Или очень нестабильным?

Гемма, Гемма, Вита. Кровь, Камень, Жизнь. Можно построить любой ребус, загадку, лабиринт. Три вещи, а вариантов миллион. Но почему тогда все сводится к банальному «дай-дай-дай»? Конечно, формула «кошелек или жизнь» обрастает все новыми подробностями, но суть от этого не меняется.

Интересно, как устроена система ценностей и как она видоизменяется со временем, которое сегодня течет настолько быстро, что не изобрети Эйнштейн в середине прошлого века свою теорию относительности, нынче это могло бы оказаться по плечу любому аспиранту?

Вспоминаю себя двадцатилетнего. Если камнями считать бриллианты, то я их не видел и ничего о них не знал. Ювелирные магазины казались мне к уда дальше и недоступнее, чем Марс. И хотя все в мире относительно, меня беспокоили совсем другие вещи. Имея на руках старую, полностью парализованную бабушку, вся семья думала о двух взаимоисключающих вещах: как продлить ей жизнь (вернее, отдалить наступление горя, которое непременно наступит, когда ее не станет), и попытаться облегчить ее страдания, связанные с невозможностью не то что пошевелиться, а произнести хотя бы одно слово. Но нам удалось еще и третье: победив обстоятельства, мы каким-то неимоверным образом научились отпускать друг друга отдохнуть, причем далеко за пределы Москвы. Я улетел последним, но мне пришлось вернуться на неделю раньше, уже на похороны. Тогда я сделал для себя первый очень важный вывод: если ощущение себя зарождается с первым глотком материнского молока, то понять что, как и зачем должно быть в этой жизни я смог к тем самым двадцати годам.

Мне двадцать пять. Под колеса бросается полубезумная женщина. Не успел открыть рот, чтобы сказать все, что о ней думаю, как она уже оказалась в моей машине. Разбился муж, лежит в реанимации в двадцатой, нужно ее отвезти домой в Бибирево за какими-то то ли вещами, то ли документами, а потом опять в больницу. Отказаться было нереально, да я и не задумывался об этом. Уже на подъезде к больнице выяснилось, что у мужа существенная потеря крови, а нужной, первой отрицательной, как всегда просто нет. Зато у меня ее было сколько хочешь, минимум литров пять! Уже потом, в процедурной, врач, отводя глаза, спросил: а может, грамм 600–700? Стандартных 400 может не хватить. Так, значит так. Видимо наверху уже решили, чтобы покалеченного татарского парня спасет моя еврейская кровь.

А когда у отца признали онкологию, я ничего не смог сделать. Хотя цеплялся за его жизнь ногтями, зубами, всеми своими мыслями. Не удержал. Отец подарил мне умение мыслить и право поступать по своему разумению. И научил отвечать за свои поступки. Только не оставил свою жизнь. Конечно, все десять лет, как его не стало, он живет со мной, я с ним советуюсь, спорю, не всегда соглашаюсь. Пользуясь его рекомендациями, достигаю в жизни чего-то большего, а чего-то, наоборот, меньшего. Вырастил сына, посадил лес и построил дом. Заработал деньги, уважение и авторитет. Но не научился возвращать жизнь.

Между мной юным и мной взрослым уместилось целое поколение. И стало как-то очень тревожно от случайной догадки: а вдруг это то самое поколение, которое разделило нашу жизнь на «до» и «после»? Все еще помнят, что Пушкин был поэт, но почти никто не читал «Евгения Онегина». Да и Толстого уже не всегда ассоциируют как автора той самой «Анны Карениной», по которой в Голливуде сняли блестящий фильм. И невдомек, что будь Толстой не столь категоричен в своих суждениях, первая в мире Нобелевская премия по литературе досталась бы именно Льву Николаевичу.

Мельчаем. Главный вопрос вместо «быть или не быть?» теперь «сколько?». Пытаемся всему найти эквивалент, гребем под одну гребенку: конфета, игрушка, джинсы, машина, квартира, родина, совесть, любовь, жизнь. Этот список можно уверенно разделить на две части: на то, что можно купить, и то, что не продается, сколько не предлагай. Ни первый, ни сто первый миллион здесь ничего не решают. У Стива Джобса не получилось.

Я не призываю отменить деньги. Нет. Но, только достигнув зрелости, начал осознавать: деньги имеют ценность только тогда, когда приносят радость или спокойствие. Не знаю, что конкретно мне понадобится в старости, но немного лишних денег не явно помешает.

Но пока до старости далеко, я все-таки рискнул. Видимо, захотелось в какой-то момент стать ближе к Богу. Научиться возвращать жизни. Вот так. Ни больше, ни меньше.

Сколько времени, сил, нервов и денег потрачено, уже и не сосчитать. Но теперь у меня есть собственная психиатрическая клиника. И там у нас получается возвращать живым в общем-то людям их старую жизнь, а кому-то, наоборот, дарить новую.

До сих пор не понял, что меня толкнуло на это: попытка договориться с совестью, попросить налоговую амнистию или купить билет в рай?

Возможно, в этот раз я чересчур задрал планку. Надеюсь, Бог поймет. И простит.

Кому нужен холодный мертвый бриллиант? Это раньше за него проливали кровь и отдавали жизнь. Чтобы в итоге он достался кому-нибудь другому.

Кому нужна бесцельно прожитая жизнь и испорченная сгоревшими нервами кровь? Разве найдется такой бриллиант, который был бы способен компенсировать утраченные любовь, спокойствие и радость?

А может, я просто созрел для того, чтобы сказать самому себе, своим и чужим, друзьям и врагам, и вообще всем людям на Земле:

– Мы живем в этом мире только для своих близких, любимых людей. Никто, как они, не сможет радоваться за нас, тревожиться за нас, охранять нас и плакать по нам, когда мы уйдем. Никакие золото и бриллианты, нефть и газ, газеты, пароходы и небоскребы мы не возьмем в другой мир, потому что другого мира, скорее всего, уже не будет. И самый главный, самый дорогой алмаз на свете – это сама жизнь. И дай Бог каждому камней на последней плите не меньше, чем число славных дел, оставленных после себя.

Чтобы никогда не задаваться вопросом: кому нужен холодный мертвый олигарх?

Москва – не город для джентльменов

Сага о глаженых рубашках и хамах на дорогах

Быть джентльменом – состояние души.

Это как еврейская красота: сначала внутренняя и лишь потом внешняя. При всей своей немногочисленности джентльмены – украшение любого цивилизованного общества. Я встречал подобных господ практически во всех европейских столицах: в Париже, Вене, Амстердаме, Таллинне… Бывая в Лондоне, люблю рано утром выйти из Ритца и, прогулявшись вдоль Арлингтон и Беннет, оказаться на Джермин. Кафе Франко’с, коих в английской столице тысячи – мой наблюдательный пункт за местными джентльменами. И, глядя, как они одеваются, как разговаривают, в конце концов, как заказывают кофе или омлет, я понимаю: хочу так же!

Но можно ли вообще быть джентльменом в Москве?

Можно, если соблюсти 3 условия: нужно родиться в приличной семье, уметь отличить Моне от Мане и при этом подобающе выглядеть и себя вести. Допустим, с первым тебе повезло. Со вторым ты справился сам. Остается третье, как говорится, десерт. Вот в этом вся проблема. Я не сторонник формального стиля, но предпочитаю пиджаки, рубашки, брюки. И очень не люблю кофты и свитеры. Потому каждое утро испытываю 40 минут ада. Поясню. Когда умылся, побрился, позавтракал – необходимо одеться. В том числе, выбрать свежую рубашку. В этом вся загвоздка! Надеваю одну – мала, вторую – мала, третью – мала, четвертую – перекошена… Я, конечно, хожу в спортзал три раза в неделю, но это еще не повод вырастать на размер от тренировки к тренировке. «Если я не расту, – подумал Штирлиц, – значит, рубашки становятся меньше». Логично!

За последние 10 лет я поменял 20 химчисток. Причина одна: прошу, требую, угрожаю, пишу ручкой в квитанции и маркером на стекле: только сухая чистка и правильная глажка воротника и манжетов. Через три дня получаю результат: усевшие от стирки, аквачистки, экочистки и прочей водной обработки с заглаженными по-деревенски воротниками-манжетами рубашки. Поблекшие, грустные и не сходящиеся на спине и в вороте. Я с тоской гляжу на неизбежную стопку свитеров в гардеробе и начинаю медленно, но верно выходить из себя. Перебираю еще кучу висящих в гардеробе рубашек. Все с бирками различных химчисток и все малы. Полчаса нервотрепки и какое-то компромиссное решение принято. Правда, затем следует поход в ЦУМ, приличная трата денег и смена сервисного предприятия. И снова все сначала!

Но пару месяцев назад мне вроде повезло: в одной известной фирме появилась услуга «персональный технолог». Все просто: сдаешь рубашку, платишь цену, за которые другие граждане покупают себе новые, и в итоге получаешь то, что требуешь. То есть, выкупаешь свои нервы за свои же деньги. Какое-то время я ликовал. Но на 4-й или 5-й раз история расставила все на свои места: мне опять привезли рубашки с искореженными воротниками. Крики, вопли, гнев, возврат. А в окошке невозмутимо объясняют: мол, гран пардон, ваша гладильщица приболела, а другой забыли сказать, что работать надо хорошо.

Все, точка! Мы живем в городе, где хорошо работать надо заставлять. Я наивно полагал, что за работу нужно платить. За хорошую работу нужно хорошо платить. Оказывается, деньги не играют никакой роли. И это повсеместно. В автосервисе после замены колодок не докручивают колесные болты. В не самом дешевом ресторане официант приносит подслащенную маргариновую бурду, приговаривая: «а че, десерты у нас ни че». В дорогой клинике ошибаются с содержимым инъекции, не забывая обвинить пациента в его же бедах. С дорог снимают хороший асфальт и укладывают асфальтовую крошку, снятую только что с соседней улицы… Строители строят, продавцы продают, сапожники… Прости, Господи, да все у нас сапожники!

Не так давно я купил новую машину (кстати, джентльменскую по происхождению). Будучи многолетним правым задним пассажиром, вдруг пересел за руль, оттеснив водителя на соседнее кресло. Еду и балдею, в этой машине все мое: потрясающая плавность хода, салон, габариты, мощь и имидж. Но, оказавшись за рулем, я увидел то, о чем пытался забыть на заднем сиденье – перманентное хамство коллег по дорожному движению. Глубокий красный, подрезы, перекрытия рядов, ногти, тени, лак, бутерброды, смартфоны, кофе, курительные трубки… И пофигизм к тебе, к себе и ко всему миру. И если Толстой – зеркало русской революции, язык – зеркало пищеварения, то россиянин за рулем – зеркало состояния внутренней культуры.

Действительно, не ту страну назвали Гондурасом!

Конечно, можно попытаться создать свой собственный мирок и жить в нем джентльменом. Обращаться ко всем на «вы», читать умные книжки и стараться быть замкнуто-счастливым.

Только на языке психиатров это называется коротко – аутизм.

Скрепы

Universal vs. Professional (Интервью журналу Rabbit)

Юрист, психиатр, бухгалтер, аудитор, инженер, видеопродюсер, меценат, благотворитель, кинолог, боксер-любитель, финансист, разработчик систем электронного документооборота, организатор праздников, журналист, сео-оптимизатор, общественный деятель…

Это не справочник специальностей и не перечень категорий в Википедии.

И даже не выдержка из самоучителя по составлению анкет в социальных сетях.

Трудно представить, но это – сферы интересов одного человека, вернее актуальные области его самоидентификации в окружающем пространстве.

Договариваясь о встрече, я была практически уверена, что она не состоится. Чтобы все успеть, нужно работать 48 часов в день, 14 дней в неделю, 24 месяца в году. Какие уж тут интервью!

Но время и место определены, карандаши заточены, диктофоны заряжены, и добрая половина редакции напросилась со мной посмотреть на этого уникума.

Мы все вместе гадали, кем он окажется в реальности: изможденным работой трудоголиком, надутым полуолигархом или фантазером местного значения.

Журналистский опыт всегда помогал выхватить из группы незнакомых людей того единственного, с кем приходишь брать интервью. Дважды обведя глазами полупустой зал ресторана, я замерла в недоумении. Он специально договаривался на более раннее время, ссылаясь на чрезвычайную занятость, а сам опоздал…

В сумке зазвонил телефон, я раздосадовано поднесла трубку к уху, и мужской голос мягко и уверенно произнес:

– Здравствуйте, я – Александр Хаминский.

Ломая стереотипы

Войдя в ресторан и обведя глазами полупустой зал, я ничего и никого заслуживающего внимания не заметила. За исключением, пожалуй, интересного мужчины, одиноко сидевшего за столиком у окна с чашечкой кофе. Есть такая категория: немного от плейбоя, немного от инвестора, немного от экспата; цепкий взгляд, крепкие руки, короткая стрижка…

Ну почему, подумала я, мне все время достаются интервью с юристами, менеджерами, переводчиками с одного мертвого языка на другой мертвый язык, в то время как такие мужики скучают за чашкой кофе!

Обведя зал взглядом во второй раз, полезла в сумку за разрывающимся от звонка телефоном…

…Тот, который у окна, сначала улыбнулся, потом просто рассмеялся мне в глаза. Хорошее начало дня: один опаздывает, другой смеется! И только в этот момент я поняла, что он держит в правой руке трубку и указательным пальцем левой постукивает по клавиатуре.

– Привет, – услышала я уже знакомый голос, – меня зовут Хаминский. Можно по имени, можно по фамилии. Присаживайтесь.

Вот это поворот! Пока приходила в себя, мельком заглянула в блокнот. Заранее выстроенная четкая линия разговора рассыпалась на глазах. Мой визави не был похож ни на врача, ни на кинолога и уж тем более на общественного деятеля.

Мы привыкли представлять себе людей тех или иных специальностей по образам, навязанным нам кино или взятым из литературы. Все эти внешние атрибуты: костюмы, рубашки, галстуки, шейные платки, джинсы, мокасины на босу ногу, ручки, часы, телефоны, планшеты, крокодиловые визитницы… Must have и must be.

Передо мной сидел человек вне рамок, вне правил и вне шаблонов.

Я пыталась представить его в кресле директора юридической фирмы, в кабинете главного врача клиники, на трибуне на Болотной площади или за соседним столом в редакции. Тщетно, образ не складывался. Если только в спортивном зале и боксерском ринге?

Кто он на самом деле?

Я была уверена, что не найду ответа на этот вопрос, или, что еще неприятнее, меня постигнет горькое разочарование.

Пройдет каких-то пару часов, и я пойму, насколько ошибалась. Не имея возможности удержать все эти мысли в себе, я поделилась ими со своим героем, и мы потом вместе от души посмеялись до слез.

Но все по порядку.

Стиль, как выражение образа жизни

Обычная вроде одежда – джинсы, пиджак и поло, – сидели на нем как вторая кожа. В буржуазных генерациях это иногда передается по наследству, у нас вырабатывается десятилетиями, и то, если повезет.

Корр.: Александр, оставим профессиональные вопросы на потом. Встречают, как известно, по одежке, провожают по уму. Почему различные люди в одинаковой, казалось, одежде выглядят так по-разному?

А. Х.: Существует много причин и мотивов, которые движут людьми при покупке одежды. Одни идут на поводу веяний моды, другие – профессиональных обстоятельств, третьи торжествуют в своей безвкусице, четвертые следуют взглядам окружающего их социума. Но большинство, к сожаленью, руководствуется принципами доступности, и результат, в полном смысле, налицо.

Корр.: Как мягко вы обходите острые углы! «Окружающий социум» – вы имели ввиду толпу?

А. Х.: Я имел ввиду то, что имел ввиду. Быть частью толпы – понятие глубоко личное, ты таковым себя ощущаешь внутри или нет. А все остальное – уже внешние проявления.

Корр.: Но все внешнее стоит денег. Получается, если их нет, то ты обречен выглядеть всю жизнь серой мышью?

А. Х.: Для меня нет разницы: большие полчища бедно одетых мышей либо полчища поменьше, но в богатых одеждах. Повторяю, толпа – она живет внутри черепной коробки. Одевая определенную вещь определенного бренда только для того, чтобы внешне подчеркнуть свой статус, в душе становишься беднее.

По моему убеждению, встречают и по одежке, и по уму.

Корр.: Не во всем с вами согласна. Ведь мода на то и существует, чтобы делать людей красивее и индивидуальнее!

А. Х.: Индивидуальным человека делает не мода, а умение этой модой правильно пользоваться!

Корр.: Вы хотите сказать, что самые известные мэтры модной индустрии, денно и нощно бьющиеся над новыми коллекциями, и простые обыватели могут оказаться на одной доске, а их мнения сопоставимы?

А. Х.: Я хочу сказать, что стиль жизни определяет поведение, в том числе социальное. А поведение подсказывает, что и как нужно надеть.

Корр.: Насколько я понимаю, вы зарабатываете на жизнь, руководя предприятиями. А это влечет за собой соблюдение требований определенного дресс-кода: костюм, галстук, часы, портфель. Вы же подчеркиваете своей одеждой некий unformal style.

А. Х.: Я зарабатываю, в первую очередь, реализацией идей и четким выполнением поставленных задач. Мне все равно: исполнитель, руководитель… Не этим определяется социальный статус.

Предвижу ваш следующий вопрос, но постараюсь ответить по-своему.

Перед Богом и в бане все голые. Зайдите в любой спортзал и поймете: не одежда красит человека, а человек одежду! Если этого мало, то – на пляж! Там одежды почти нет, не видно, кто миллионер, а кто нет. Зато видно другое!

Корр.: И что же видно на пляже?

А. Х.: Видно, кто сильный, молодой и красивый! Причем молодость – это далеко не паспортные данные. Моя мама на 80-м году в спортзале даст фору многим сорокалетним!

К вопросу о костюме. Я три раза в неделю, причем в рабочие дни, хожу в фитнесс. И мне, как минимум, неудобно проделывать в раздевалке все эти манипуляции с костюмом, рубашкой, галстуком и вешалками. Да и работать сподручнее в более удобной одежде.

Корр.: Но ведь бывают серьезные встречи, переговоры, когда требуется соблюдать формальности!

А. Х.: Понимаете, я всегда одет, как бы правильно выразиться… Я всегда одет корректно. Обычно тонко чувствую настроение окружающих и знаю, что ни мой внешний вид и ни одежда вызывают раздражение окружающих.

Корр.: Догадываюсь. В нашей стране в любые времена люди никогда не могли простить другим наличие достатка.

А. Х.: Не угадали. Если мне что-то и не могут простить, то это наличие свободы.

Свобода в эпоху победившего неосоциализма

Корр.: Мне кажется нелепо говорить о свободе в стране, в которой в списке приоритетных ценностей эта самая свобода находится чуть ли не на последнем месте! Нам казалось, что свобода была в 90-е, но последние годы нас убеждали, будто страна то десятилетие жила в пьяном угаре, а не в свободе вовсе. Или вы исключение?

А. Х.: А Высоцкий и Сахаров были исключениями? Они были свободными гражданами в несвободной стране! А интеллигент высочайшего полета Аркадий Исаакович Райкин, а Фаина Георгиевна Раневская? Так тонко высмеивать то, чем велели гордиться с трибун и телеэкранов, – высший пилотаж!

Корр.: Про Высоцкого как-то сказали, что если бы он не умер, то делать ему в наше время было бы нечего.

А. Х.: Это говорят те, кто его не читал и не жил в те годы. А если и жил, то прятал свое мнение в области окончания спины. А теперь пытается порассуждать. Это обычная практика: если человек ноль, но сыплет фамилиями великих, называя их по имени, другим кажется, что он в теме, приближен к телу, а может и сам есть это самое тело.

Высоцкий настолько современен и актуален, что я всегда могу привести цитату из него к абсолютно любой ситуации.

Корр.: К бытовой ситуации?

А. Х.: К любой! Помните, как начинался написанный 40 лет назад «Диалог у телевизора»? Ой, Вань, гляди какие клоуны!

Комментарии?

Корр.: Излишне!

Пожалуй, вы меня убедили. Свобода – внутреннее ощущение, никто ее нам не подарит и на блюдечке не принесет. Она или есть, или ее нет, независимо от погоды во дворе.

Страна просыпается. Осенние и весенние выборы вывели людей на улицу!

А. Х.: На улицу людей вывели попы-гапоны.

Корр.: Вы так называете тех, кто последние десятилетия является надеждой демократии и либерализма?

А. Х.: Нельзя до старости считаться подающим надежды!

Я уверен, и на это есть свои основания, что инициаторы митингов и демонстраций последних месяцев имеют от своей деятельности вполне определенную материальную выгоду. Они за деньги ведут толпу на баррикады.

Корр.: А вот вы опять проговорились: люди для вас – толпа!

А. Х.: Я знаю, как отличить людей от толпы. Возьмите, к примеру, современных, много и успешно работающих управленцев, инженеров, преподавателей, коммерсантов. Можете представить их на митинге? Нет. А почему? Да потому, что после рабочей недели им хочется побыть дома, с близкими. Они уже состоялись, у них все хорошо. К чему выходить на улицу? Если уж было невтерпеж высказать свое мнение и политические взгляды, эти люди приходили семьями, заявляли свое мнение, в том числе и присутствием на том самом митинге, и отправлялись также семьями в кино, кафе или зоопарк. Но они не интересны организаторам, ведь таких не спровоцируешь ни на хулиганство, ни на драку.

Ставка делается на тех, кто как-то вышел на Манежную и разобрал новогоднюю елку на стальные прутья. Но это, скорее, уже диагноз.

Корр.: Александр, а вы все-таки ультра! Разрешая свободу себе, вы отказываете в ней другим.

А. Х.: Я не могу отказать в том, чем не распоряжаюсь. А можно я задам вопрос вам?

Корр.: Попробуйте!

А. Х.: Помните, несколько раз власти в полном объеме удовлетворяли требования демонстрантов о предоставлении тех или иных мест для проведения акций протеста в самом центре города? Согласовывали численность до ста тысяч человек? Договаривались о маршрутах движения и перекрытиях улиц? Тысячи сотрудников полиции обеспечивали безопасность не столько протестующих, сколько простых москвичей!

А теперь скажите, как называются те «товарищи», которые по окончании митинга спровоцировали толпу вне имеющихся договоренностей и за пределами разрешения выйти на неперекрытые Тверскую и Новый Арбат, Площадь Революцию и Пушкинскую и бросали людей под колеса машин или на ОМОН со спецназом?

Корр.: Попы-гапоны!

А. Х.: Комментарии?

Корр.: Излишне!

Стирая грани привычного

Я поймала себя на мысли, что какими бы парадоксальными и неожиданными не казались мне высказывания и мнения Александра Хаминского, каждый раз убеждалась в его правоте.

Может, это его профессиональное свойство, убалтывать людей? Убеждать и переубеждать?

Что я знаю точно, так это то, что нигде в мире нет такого человека, который одновременно руководит юридической фирмой и психиатрической клиникой, причем делает это весьма успешно.

Корр.: Александр, что было в начале: яйцо или курица? В смысле, психиатрия или юриспруденция?

А. Х.: Сначале было слово (смеется). Которое я дал себе сам. Что и я, и все, кто рядом со мной, будут жить хорошо.

А если серьезно, вначале была инженерия. По первому образованию я инженер-механик.

Корр.: А по второму?

А. Х.: Моя специальность по второму образованию бухгалтерский учет и аудит, по третьему – юриспруденция.

Я это называю «мои университеты»: Московский университет сервиса, Московский государственный университет, Российский государственный гуманитарный университет.

Есть еще и четвертый: Хаминский университет, это моя жизнь.

Корр.: А как же медицинский университет?

А. Х.: В медицине я – Ломоносов!

Корр.: Александр, у нас уже кухарки управляли государством, и все знают, что из этого получилось! А здесь речь идет о здоровье, тем более о психическом. Ну разве так можно?!

А. Х.: Мой главный врач, Соловьева Надежда Валентиновна, считает, что можно. А она, ни много ни мало, лучший психиатр России 2010 года.

Корр.: Это вы так считаете?

А. Х.: Это так считает Путин. У нее премия Правительства РФ как лучшему психиатру.

Корр.: С этим не поспоришь. А вы в чем лучший?

А. Х.: Я лучший в юриспруденции.

Корр.: А я вот знаю совсем других лучших в юриспруденции. Их показывают по телевизору, о них пишут в газетах, они у всех на виду, а вот вас в этом списке нет.

А. Х.: Это потому, что у меня нет соответствующего костюма (смеется в голос).

Корр.: Что, не заработали (тоже смеюсь, и тоже в голос)?!

А. Х.: В том-то и дело, что заработал, только по-другому распорядился заработанным.

Корр.: Как, если не секрет?

А. Х.: Вовсе нет. Я построил уникальный психиатрический центр.

Корр.: Построил как строитель, а потом докторов и медсестер вылепил из глины и пластилина?

А. Х.: Именно шулай! Сначала построил помещение, а потом передал его Научно-диагностическому центру клинической психиатрии. До сих пор продолжаю оказывать материальную помощь Центру, в том числе на зарплату, новое оборудования, научные и учебные мероприятия.

Корр.: А что, негосударственная медицина денег заработать сама уже не может?

А. Х.: Смотря какая. У нас прекрасно работает и зарабатывает гинекология, стоматология, урология. Но так случилось, что клиническая психиатрия априори не может быть самоокупаемой.

Корр.: Вам приходится исполнять предусмотренные Конституцией государственные гарантии на бесплатную психиатрическую помощь?

А. Х.: Я исполняю свои гарантии на предоставление бесплатной и льготной помощи некоторым категориям граждан. Дети-сироты – бесплатно, сложные клинические случаи – бесплатно, наука – бесплатно, дети из неблагополучных семей, инвалиды, ветераны – скидки до 50 процентов. Плюс каждый вторник у нас проходят научные мероприятия, которые среди психиатрической общественности получили название «Вторники в НДЦ». Создали на базе Центра Школу душевного здоровья, но вместо групповых занятий за небольшие деньги там проходят практически индивидуальные за те же самые небольшие деньги. Зато сколько людей, которые по разным причинам не хотят идти именно к психиатру, обрели себя как личность, открыли в себе новые возможности, приобрели вкус к жизни!

Нет, психиатрия это не бизнес!

Корр.: Хорошо, но почему именно психиатрия?

А. Х.: Это был мой собственный выбор.

Никому не хочет встречаться с алкоголиками, психопатами и маньяками на улицах и в подъездах. Конечно, при желании можно окружить свой дом забором, а себя телохранителями. Ну, построишь вокруг себя тюрьму, но в итоге сам в ней и окажешься, да еще и окруженный той самой действительностью, от которой хотел спрятаться.

И я решил не ждать. Ведь психиатрия – это истина в предпоследней инстанции.

Корр.: Что ж, у богатых свои причуды. Но лучше так, чем никак.

А. Х.: Помните поговорку: богат не тот, у кого много, а тот, кому достаточно. Так вот, когда становится достаточно, возникает потребность поделиться. Философский смысл состоит в том, что помогая слабым, ты помогаешь самому себе. Становишься чище, честнее, лучше. И если меня спросят: ты что, хочешь изменить мир, отвечу: не просто хочу, я его изменяю.

Корр.: Тогда, пожалуйста, хоть пару примеров!

А. Х.: Как-то оказался на необычном благотворительном аукционе, все средства от которого предназначались Чеховскому детскому дому. Продавались не вещи знаменитостей, а время знаменитостей, например, мастер-классы с оперной дивой Любовью Казарновской или балериной Инной Гинкевич. Я приобрел главный лот – учебный бой с абсолютным чемпионом мира по боксу Костей Цзю.

Корр.: Я смотрю, вы до сих пор живы и здоровы?

А. Х.: И даже более. Можно было встретиться с Костей в спортзале, поболтать минут сорок, «отработать» спарринг за чашкой чая. А смысл? Я поступил по-другому: через некоторое время в нашем фитнессе начал брать уроки бокса.

Корр.: А юриспруденция и психиатрия от этого не пострадали?

А. Х.: Нет, только выиграли! После занятий боксом я стал значительно спокойнее, увереннее, чем раньше. А самое главное, теперь не вздрагиваю и не моргаю, когда бьют в лицо.

Вот вам пример, как помощь детям обернулась победой над собой.

Корр.: Миром управляют взрослые. Возможно, многое пошло по-другому, если бы им уделяли больше внимания, когда они были детьми.

А. Х.: Согласен. В прошлом году мы за свой счет провели Первый общественно-политический форум «Душевное здоровье подрастающего поколения – общая забота государства и общества». Дело в том, что на протяжении многих десятилетий педагоги и врачи обвиняли друг друга в том, что у детей слишком поздно диагностируются психические заболевания. Подчинение разным ведомствам, нежелание нести ответственность и портить статистику привели к тому, что уже к 14–15 годам около 30 % школьников имеют отклонения в психическом развитии. Пришлось в буквальном смысле пробивать двери и стены, чтобы убедить высокое начальство направить своих сотрудников на Форум.

В итоге, в работе Форума приняли участие 1100 депутатов, президиум возглавили главные профильные специалисты России и Москвы, академики и члены-корреспонденты, представители органов государственной власти. По окончании мероприятия люди выходили из зала одухотворенные, им стало ясно, что нужно делать и куда двигаться.

Корр.: Слушаю вас и начинаю понимать: чтобы заниматься общественной деятельностью, вовсе не надо выходить на Манежную или Болотную!

Блиц. Штрихи к портрету

Корр.: Александр, о двух пристрастиях, психиатрии и юриспруденции, можно говорить бесконечно. А мне бы хотелось хотя бы коротко коснуться и других аспектов вашей жизни.

А. Х.: Давайте попробуем.

Корр.: В 22 года по окончании института вы распределились сразу начальником. По блату?

А. Х.: Сам пробил. Как раз в борьбе с блатными.

Корр.: Вы зарабатываете в основном юриспруденцией?

А. Х.: Я зарабатываю в основном тем, что разрешаю проблемы, возникающие между бизнесом и государством, используя юридические знания и опыт.

Корр.: А не в основном?

А. Х.: У меня есть интересы в аудиторско-консалтинговой и финансовой сферах.

Корр.: За сколько вас можно купить как юриста?

А. Х.: Как юриста меня можно только нанять. Не нравится? Ищите кого попроще. Моя дорога – мои правила.

Корр.: Ни одно образование даром не проходит? Даже инженерное дело не забыли?

А. Х.: До сих пор могу починить швейную машинку.

Корр.: На хобби время остается?

А. Х.: Люблю заниматься организацией праздников. Еще интересуюсь машинами.

Корр.: И как, успешно?

А. Х.: Надеюсь, что да. Мои мероприятия в светской хронике печатают. Да и в гараже, думаю, 2000 л. с. припарковано.

Корр.: Отношение к спорту?

А. Х.: Фитнесс, бег, любительский бокс.

Корр.: А как обстоят дела со всякими гаджетами, виджетами, интернетами и программами?

А. Х.: Без этого сегодня как без рук. Куда бы я не уехал, со мной всегда ультрабук и смартфон – мой центр управления. В принципе, мог бы обойтись только смартфоном, но глаза жалко.

Корр.: А чем управляете из своего центра?

А. Х.: Практически всем: у меня организован доступ к хранилищу документов, к ведению интернет-маркетинга, к Инфоклинике, к рабочим календарям, личной и корпоративной почте… Можно за ненадобностью мой кабинет в офисе сдать в аренду (смеется).

Корр.: Некоторое время назад Яндекс на вашу фамилию выдавал информацию о лабрадоре-чемпионе.

А. Х.: На протяжении 13 лет я имел близкого друга. Так получилось, что он был одним из лучших в Европе лабрадоров.

Корр.: Вы снимаетесь в кино?

А. Х.: Я снимаю кино. Сейчас у меня в производстве цикл роликов, посвященный психическим заболеваниям, психологической помощи, взаимоотношениям мужчины и женщины. Выступаю одновременно автором идеи, постановщиком и продюсером.

Корр.: На этом в моем диктофоне, кажется, разрядился четвертый запасной аккумулятор…

Остался еще один вопрос, который остался не заданным.

И уже прощаясь, я все-таки спросила, как ему хватает сил на все это?

Ответ был обезоруживающе краток:

– Просто надо быть, а не казаться.

Who are you, Mr. Haminsky?

Таким, как он, тесно на земле и скучно на небе. Быть рядом с ним непросто, но без него – невозможно. Таких порой недолюбливают по причине непонимания. Но он ничего не скрывает: попробуй, повтори, если получится. Но не получится.

Также как не получится в одной статье собрать воедино образ этого человека.

Он цельный, но чересчур многогранный, как детская игрушка-калейдоскоп.

Я встречалась с ним несколько раз, и порой мне казалось, что все вопросы заданы, ответы получены, можно ставить точку.

Но вдруг я начинала ощущать себя той самой девочкой Алисой, которая попала в другую реальность. Хотя давно уже не верю в сказки и знаю, что Страны чудес попросту не существует.

Это артисты на сцене или в кино могут проживать несколько жизней. Их актерский талант позволяет им на короткое время перевоплощаться в героев, антигероев, принцесс и золушек. Порой они убедительны, порой не очень, а мы знаем, что это все не по-настоящему. Но нам хочется верить в то, что добро побеждает зло, мы стремимся к этому и хотим стать добрее и лучше.

Я бы очень хотела поверить в сказку, которую нарисовал этот человек, и никогда не просыпаться. Но…

Но никакой сказки нет.

Есть юридическая компания, которая не бросит вас ни при каких обстоятельствах, есть единственный в своем роде психиатрический центр, не имеющий аналогов в России, есть одинокие дети в Чеховском детском доме, которым досталось чуть-чуть тепла, есть дети, еще вчера больные, но сегодня живущие надеждой, есть взрослые, которые обрели новую «старую» жизнь, есть Школа душевного здоровья, которая просто помогает мужчинам и женщинам обрести себя и друг друга в этом сумасшедшем мире…

И есть Александр Хаминский, человек, который любит жизнь.

Культурный слой

Какая разница, с чего все началось?

С древних греков, некогда сочинивших свои легенды и мифы?

С Моисея, записавшего Б-жьи откровения и назвавшего их Торой?

Или с первого растительного красителя, позволившего придать цвет одеяниям египетских красавиц времен фараона Тутенхамона?

С высоты прожитых человечеством тысячелетий это абсолютно не важно.

Мы живем в другом мире.

Нам не отведено, как некоторым еврейским патриархам, прожить 900 лет. Потому изменилось само ощущение времени, которого у большинства просто нет.

Изменилась форма вопросов, но никак не их суть.

Что было раньше: яйцо или курица?

С чего началась жизнь: с бытия или сознания?

Что важнее: базис или надстройка?

И можно ли оторвать культуру от искусства или они, как сиамские близнецы, вечно обречены следовать друг за другом?

Вспоминая эскапады скандальной Леди Гага, вместо платья натянувшей на себя куски мяса, я задумался, а имеется ли сегодня мерило красоты, духовной ценности и целостности, которое можно было бы в качестве эталона примерить к событиям нашей сегодняшней жизни? И сам себе ответил: нет.

Я даже на секунду не могу представить в двадцать первом веке не то что заочный спор между Микеланджело и Рафаэлем, но и бросанье ножниц безумным Ван Гогом в более здравомыслящего Гогена. Зачем, когда можно взять чье-то ухо, приложить свои ножницы, выложить рожденный впопыхах «шедевр» на суд зрителей и назвать все это современным искусством?

А потом, если вдруг что-то пойдет не так, торжественно заявить: «Какое искусство, такая и культура!»

Мне повезло родиться в Москве в те времена, когда наша страна пускай директивно, но считалась культурной столицей мира. Пускай не всего, но половины – точно. Помимо кино и парка Горького нас водили в Третьяковку и Музей изобразительных искусств им. Пушкина. Мы сами (представляете – сами!) читали того же Пушкина вкупе с Гоголем и Пастернаком. Но самое главное – мы точно знали, что хотели донести до нас эти люди, имевшие, по школьному обыкновению, приставки «великий», «выдающийся» или «знаменитый».

Сегодня же те, кто помладше, блистая скорее сноровкой, чем интеллектом, спокойно заявляют: да, безусловно, и мы все знаем, для этого вовсе не нужно было ходить в школу и делать вид, что учишься. Потому что у всех на слуху кафе «Пушкин», «Гоголь-центр» и ресторан «Живаго», не имеющие никакого отношения ни к перечисленным персоналиям, ни к искусству вообще.

Воспитанный в духе того искусства, которое по привычке называют настоящим, я с некоторой опаской знакомился с искусством современным. Возможно, мне повезло, и первая встреча состоялась двадцать лет назад в Центре Помпиду в Париже.

Я с детства читал Владимира Владимировича Маяковского и Андрея Андреевича Вознесенского. И форма, и подача, и экспрессия обоих замечательных поэтов не имела ничего общего с существовавшими на тот момент официальными канонами. Более того, даже с натяжкой их нельзя было отнести к представителям социалистического реализма. Именно они для меня послужили настоящими примерами настоящего современного искусства.

А что сегодня? Какие ассоциации возникают у подавляющего большинства в связи со словосочетанием «современное искусство»? Мысли о ярких цветах, необычных звуках, неожиданных сочетаниях и эмоциональных представлениях, шоу? Не будем брать в расчет узкую прослойку ценителей. Их восприятие закалено, обострено и пропитано глубочайшими знаниями о мировой истории и биографиях великих людей.

Современное искусство сегодня – это нечто дорогое, выстраданное и часто непонятное. Всегда оно требует каких-то подсказок, уточнений, предысторий, чуть ли не мануала, без которого не обходится ни одна выставка. Хочешь воспринимать, приобщаться? – будь готов получить на входе многостраничное глянцевое творение копирайтеров и дизайнеров. Тебе подробно расскажут, что именно ты будешь иметь честь лицезреть на протяжении ближайшего часа. Обычно те, кто погружен в такой буклет, лишь коротают время в ожидании начала фуршета…

Искусство живет веками лишь потому, что содержит в себе крупицы бессмертной истины. Культура лишь показывает отношение к ней ныне живущих. Но даже искусство древнее хранит в себе искру Творца, как даже опустевшая сеть хранит в себе запах рыбы. А искра чего в произведениях, выдаваемых за искусство сегодня? И на кого оно ориентировано?

Мне крайне жаль, что в моем родном и любимом городе не стало мест, сходить в которые – праздник. Ведь сегодня вы можете появиться практически в любом из них не в костюме, при галстуке и в соответствующей обуви, а выбрав то, что удобно лично вам. Вопрос даже не в том, что в чем попало пропускают. Проблема в головах людей, позволяющих себе в этом «чем попало» приходить. И в то же время, на концерте Филармонического оркестра, состоявшегося этим летом в резиденции принца Монако, дресс-код даже не был объявлен официально! Однако гвардейцы бдительно следили за стилем одежды входящих во внутренний двор и «нарушителей, поправших святое» рубашками поло и клубными пиджаками, не пропускали. Это – концерт. Это – мероприятие. Это – событие. И никакие регалии, статусы и прочая атрибутика здесь просто не работают.

Что важно по-настоящему, когда рассуждаешь об искусстве и культуре, их взаимосвязи и противоречиях? Видеть за яркой вывеской реальную ценность. За фотографической точностью – символизм. За внешними проявлениями – стержень. Культура может быть сколь угодно яркой. Но лишь искусство – по-настоящему многогранно. Культура – это зрительное, акустическое, тактильное восприятие. Искусство же затрагивает глубинные струны, душу, жизнь.

Можно и нужно восхищаться коллекцией музея BMW в Мюнхене. Но хранящиеся в нем ценные произведения науки и техники никто не называет искусством. Им никогда не встать в один ряд с работами Альбрехта Дюрера в галерее буквально по соседству. Можно раскачиваться и кричать со всем залом на концерте Карлоса Сантаны, забыв себя от обрушившейся на вас энергетики. Лишь только войдя в Даремский кафедральный собор Христа и Святой Девы Марии в Великобритании, я понял, как много я пропустил и сколько потерял, не успев посетить дававшийся в нем в 2009 году концерт Стинга… Но не уйти из зала, где давал представление (не могу сказать «концерт») Лени Кравиц, я тоже не мог. Что это? Это понимание разницы. Разницы уровней культуры, на которых строится современность. Разницы в том, строится ли она на базе незыблемого искусства, или же преходяща, как полезный, но безликий гаджет.

Большой театр не перестает быть Большим, когда от него остается остов, а внутрь ставят высокотехнологичную сцену вместо исторической. Большим он перестает быть, когда в его кресла садятся в свитерах и джинсах вместо костюмов и вечерних платьев. Это происходит из-за отсутствия внутренних рамок, воспитания, впитанного с молоком, из-за подмены понятий. Поэтому за современным искусством я лично вижу искусство подлинное, мать и отца, историю, предпосылки и архетипы. Но за актуальными проявлениями культуры – отсутствие памяти и уважения к былому, глубокому, истинному.

А что видите вы?

Критикан[3]

Априори: Я не люблю ресторанных критиков.

Вопрос: Может, я просто не умею их готовить?

Ответ: Нет, готовить я, как раз, умею. Но не их.

Наивный, я вдруг решил, что эпоха гламура осталась в недалеком прошлом. Что журналы стали читать как положено, слева направо, начиная со статьи главного редактора, а не задом наперед, жадно впиваясь взглядом в светскую хронику, расположенную на привычном месте в ж…

Странно, в том же фэйсбуке хроника относится к твоим событиям, ну, или, к действиям твоих друзей, и если кто-то из них оказался на каком-нибудь юбилее, презентации, выставке или премьере, хотя бы понятен и оправдан интерес. Но рассматривать чужие картинки с чужого праздника жизни… Странно и ни чуточку не весело!

Вот и получается, что одни где-то присутствуют, другие описывают, как там было весело, третьи – как было вкусно, а четвертым остается лишь прочитать, что написали вторые и третьи, и немного позавидовать первым.

О вкусах, конечно, не спорят, особенно, если их можно обмануть.

Если национальная кухня является частью национальной культуры, то приготовление блюд, их подача и, отчасти, потребление – уже относится к области искусства. Проживая локально на здешней территории, мы привыкли делить эпоху до 1991 года и после, не задумываясь о том, что независимо от учебников сначала наши прадеды бились в Первой мировой, потом деды – во Второй, родители строили ракеты назло идейным врагам, ну а нас судьба швырнула прямо в котел глобализации, хотя поначалу мы и не слышали такого слова.

Современная история началась не с открытия клуба Рай и не окончания реконструкции Большого театра, а значительно раньше.

Советские люди, как мы помним, были счастливы поглядеть на мир хотя бы глазами Сенкевича. Врач-путешественник затмевал своей харизмой и наспех снятыми кадрами программу «Время» и «Международную панораму» вместе взятые. Но если Сенкевич был на первое, то на второе вне конкуренции претендовал русскоязычный журнал «Америка». Кстати, не просто журнал, а первый глянцевый. По крайней мере, в нашей стране. Мелованная бумага, белозубые президенты и длинноногие красотки, фирменные джинсы и люди, одновременно так похожие и не похожие на нас…

Но, накушавшись интеллектуальной пищей, как же хочется десерта! Выбирать было не из чего, «Поле чудес» еще не придумали, зато ближе к выходным показывали «Кабачок 13 стульев». Там все было не наше: пане, а не товарищи; твист, а не полька-бабочка; ресторан, а не столовая. Мы искренне верили, что такое счастье где-то в мире существует. Люди после трудовой недели могли придти в кафе, ресторан или кабачок не столько поесть (для этого, как раз, существовали столовые), сколько пообщаться. И никто их не выгонял после ужина, можно было петь, танцевать, пересаживаться со столика за столик и рассказывать анекдоты. И пускай нам практически не показывали процесс поедания пищи, но, все-таки, это была первая ресторанная хроника!

Вода течет, годы, впрочем, тоже. Пройдя путь от советских ресторанов и кооперативных кафе до итальянских и японских заведений с сомнительной аутентичностью, одни из нас как-то сформировали свои вкусы и пристрастия, другие продолжали пребывать в извечной российской уверенности, что понаваристее – значит, повкуснее, пожирнее – значит, посытнее, запивая узбекский плов русской водочкой или шотландским виски. А третьи, и таких большинство, по крайней мере, среди посетителей общепита, во всем полагались на общественное мнение. И не важно, чем тебя заманивают. Будь то бургер за полтинник из Макдоналдса или дикая устрица за тысячу в Ла Маре. Становясь жертвой стереотипов, мы вроде бы и попадаем в тренд, но навсегда оказываемся заложниками чужого мнения.

В мировой кухне есть священная корова – Ален Дюкасс. Сослаться на него, все равно как ткнуть пальцем в небо и, нахмурив лоб, глубокомысленно произнести: «как только что доказали ученые…». Причем никто при этом не знает, какие ученые, когда и что доказали. Но вернемся к Дюкассу. Почти все его рестораны относятся к категории must-have или must-visit. Но может хотя бы один из них превратиться в «Кабачок 13 стульев», в хорошем смысле этого слова? Сомневаюсь. Монако. Место, где я отдыхаю не единожды за сезон. Луи XV, ресторан, столик в котором следует заказывать за неделю, а в период выставки яхт или гонки Формулы 1 – за месяц. Так вот, составляя кулинарный график на каждый свой приезд на Лазурный берег, я этим самым Луи Пятнадцатым заполняю свободные окна. Почему? Хотя бы потому, что там не понимают мои шутки про позолоченный самовар, именуемый у них почему-то чайником. И, самое главное, отказываются не переперчивать и не пережаривать традиционного для меня голубя. Типа, месье Дюкасс когда-то именно так и задумал. А то, что месье Дюкасс уже давным-давно не работает на кухне в Монако, им как-то невдомек. А вот месье Робюшон, расположившийся буквально напротив, через сквер, куда более если не демократичен, то приветлив. Не хочешь перец – не надо, не ешь жаренное – сделаем в духовке, не любишь уксус – заменим на лимонный сок. И от этого он не перестает быть Робюшоном! Видимо, поступившись долей пафоса, пришлось уступить одну звезду. Но поверьте, когда, вернувшись туда через год, официант обращается к твоей жене: «мадам, Вы любите пить шампанское на террасе, разрешите отнести Ваш бокал», это многого стоит.

Раз мы уже коснулись священных коров, не могу не упомянуть Гордона Рамзи. Как-то удалось посмотреть его мастер-класс по барбекю. Задача была простая: 14 молодых людей жарят филе говядины до состояния медиум рэ на жарких углях. То есть, по замыслу Рамзи снаружи мясо должно довольно сильно обгореть, а внутри остаться от розового по краям до красного в центре. Большинство с заданием справилось, заслужив похвалу повара. А я до сих пор недоумеваю: куда девать угли и что делать с запахом паленой плоти?

Возможно, я что-то не понимаю в высокой кухне, но вспоминается случай двухлетней давности. Сидим мы с моей подругой и по совместительству издателем этого журнала в известном мясном заведении – Beefbar Monaco, и захотелось нам, естественно, чего-то мясного. Цокая и гарцуя, официант наперебой предлагал мне все меню и даже больше. В какой-то момент, расхваливая одну из позиций, он, как мне показалось, произнес слово «Ramsay». Может в знак протеста против засилья французской кухни на курорте, но я повелся на это предложение и заказал говядину в готовности медиум рэ. Хотелось как лучше, а получилось как всегда. Именно так случается, когда я что-то делаю не на свой вкус, а с чужих слов. Конечно, мне принесли горелое, красное внутри мясо. Есть не стал. Но запомнить запомнил.

Даже не знаю, что сказали бы в ответ на мои слова ресторанные критики. Возможно, мы с ними разговариваем на разных языках. Но важнее, что смотрим на мир разными глазами. Или у меня всегда другая точка зрения? А может, я изначально был неправ, смешав в одной корзине понятия о кулинарии, право человека иметь свое собственное мнение или следовать советам других, попытки одних советских людей рассказать другим советским людям об иной жизни?

Прожив половину жизни, я научился допускать, что не во всем бываю правым. Но, в отличие от ресторанных критиков я сам оплачиваю свои обеды и потому, наверное, могу высказывать свое мнение, не оглядываясь на критиков вообще.

Я не понимаю, зачем портить продукты, запекая лобстер в сыре, а устрицы в шампанском.

Я не понимаю, зачем носить вещи Стеллы Маккартни, если за эти деньги можно приобрести Джорджио Армани.

К чему взывать, если в нашей стране каждый второй знает, кто такой Никас Сафронов, и лишь каждый тысячный что-то слышал о Иерониме Босхе. Но от этого Сафронов никогда не станет Босхом.

Глупо верить двум нашим самым авторитетным автомобильным изданиям, у которых в сравнительных тестах из номера в номер побеждают «корейцы». И потом слушать об их «непредвзятости».

Все, устал спорить и что-то доказывать. Раньше, чтобы показалось сладко, кричали «халва, халва». Теперь же пытаются накормить шоколадными плитками «Альпен Гольд», которые не имеют никакого отношения ни к Альпам, ни к шоколаду.

Путешествуя по кругу, всегда возвращаешься в точку старта.

Что такое гламур? Отнюдь не обтянутый матовой пленкой бледно-сиреневый бегемот Q7 и не отлитые из желтого металла монументальные LV на ботинках. И даже не малиновый Birkin.

Это такое странное мировоззрение, когда снаружи всегда блестит куда больше, чем стоит внутри. Или когда голодные ресторанные критики пытаются быть объективными, уплетая за обе щеки объект оценки. Или когда просто критики предпочитают сыто молчать, чем говорить. А общество, тем временем, наивно продолжает верить в сказки.

И значит, я пока побуду критиканом.

Изба-едальня

Заметки старого ворчуна

Я сразу родился консерватором. Так получилось, что мне были заранее известны каноны, знания и опыты, которые должен был обрести с годами. О чем-то догадывался, что-то читал, иное могло присниться или привидеться, но вот что всегда казалось очевидным: если воевать, то как греки с троянцами, гулять – как Евгений Онегин, сочинять – как Андрей Вознесенский, играть в хоккей – как Валерий Харламов. Пробелы касались только двух вопросов. «Руководить страной как Брежнев» мне претило даже в том юном возрасте, когда я еще застал этого загадочного лидера. И предложение «сходить в ресторан, который…» также не имело продолжения, но уже совсем по другим причинам.

Чтобы не превращать еду в сырье для иной жизнедеятельности, нужно, как минимум, иметь культуру потребления, врожденный или приобретенный аристократизм и придерживаться определенных правил поведения. То есть, обладать теми качествами, которые в нас выжигали каленым железом долгих семь десятилетий. Но история дала нам шанс спринтерским шагом пройти многоэтапную гонку, на которую у иных соседей по Европе уходили века и десятилетия. Чтобы потом, вырвавшись на простор, иметь право и возможность понять что есть, где есть, с кем есть и как есть.

Мне всегда хотелось свободы, богатства и шика. При этом свобода и богатство были средствами, а шик – непосредственно целью. Сегодняшние молодые люди, никогда не державшие в руках «Алых парусов» или «Человека-амфибию», вряд ли меня поймут, а вчерашние романтики, их стопроцентно читавшие, скорее всего не одобрят. Я искал симбиоз в пропорции два к одному между Доном Педро и Ихтиандром, понимая, что только здоровый цинизм помогает вкусно есть, крепко спать и надежно защищать собственные идеалы.

Как ни странно, но свое видение правильного ресторана и правильных же посетителей я подглядел в советских фильмах. Не французских, итальянских или английских. И, тем более, не американских.

Наверное, все началось с незабываемой сцены из «Рожденной революцией». Ранний НЭП, ресторан с цыганами, дамы под бриолином и господа под кайфом. Афиноген Полюгаев за казенный счет угощает Машу и, одновременно, выслеживает бандитов. При этом парень явно первый раз в ресторане вообще и в нэпмановском в частности. Но какой диалог с официантом!

– Равиоли, попьеты и «Кавказское 23».

– Ваше высокоблагородие, ничего этого нет-с!

– Тогда бифштекс ля беф, кампари…

– Да хоть казните – нет!

– Ну, хоть что-то есть?

– Самогон и студень из лошадиных мослов. Прикажете нести?

– Неси…

Маша:

– Вы что же, пажеский корпус закончили?

Афиноген:

– Ты знаешь, я вчера весь вечер репетировал перед зеркалом.

Сцена, имевшая место в начале двадцатых, и снятая полвека спустя… В середине семидесятых я, совсем еще мальчишка, фантазировал и представлял, что если судьба распорядится, и я окажусь на месте Полюгаева, тоже не ударю в грязь лицом!

…С тех пор прошло уже лет тридцать, я повзрослел, вместе со мной повзрослели и мои запросы. Страна победившего капитализма радовала постоянно открывающимися, как грибы после дождя, заведениями на любой вкус. В популярные рестораны приходилось записываться за неделю вперед, несмотря на порой запредельные цены в меню. Одни считали, что модно и престижно много тратить, другие же прекрасно зарабатывали на чужом тщеславии. Москва оказалась самой настоящей ярмаркой, vanity fair. Кооперативные шашлычные, бархатные скатерти и прочие ужасы этапа первоначального накопления капитала остались в глубоком прошлом. К нам потянулись именитые шефы, кто-то работать, а кто-то на гастроли. Когда есть, у кого учиться, чему учиться и кому учиться, результаты не заставляют себя долго ждать. В итоге столица оказалась поделена между тремя ресторанными империями, каждая из которых готова была ангажировать своего клиента миллионами предложений на любой спрос и кошелек.

Казалось бы, в ресторанной среде должна наступить тишь да благодать, но меня, старого ворчуна, все время что-то раздражало. Может, реальность не во всем соответствует моим детским фантазиям? Возможно. Или я очень хорошо знаком с кухней и обстановкой лучших ресторанов мира? Или обижен на инспекторов красного гида, которые по непонятным причинам игнорируют наши замечательные заведения? Или злюсь на невоспитанных официантов, на просьбу не перчить блюдо отвечающих вопросом: «а у вас что, аллергия»? Конечно, меня выводит из себя гардеробщик, заискивающе предлагающий повесить два пальто на одни плечики, и бесконечно злит администратор, оскорбленный просьбой заменить грустную устрицу на свежую…

Я нервничаю, раздражаюсь, строю планы блицкрига под знаменами Роспотребнадзора и Федеральной налоговой службы…

Почему, зачем? Ведь я же пришел отдыхать, кайфовать и наслаждаться!

Виноват ли кризис? Наверное, можно погундеть на эту тему и выстроить строгую зависимость между санкциями, исчезновением продуктов и наметившейся по этим причинам эмиграцией итальянских и французских гастрономов. Но покупатель, как известно, голосует рублем. Ему абсолютно не интересны причины, его беспокоят последствия. Стоило доллару подорожать в два раза, как мы сразу стали патриотами! Внимательно изучаем рублевые цены в готовности объявить бойкот рвачам и жуликам. А они, еще вчера наши добрые друзья, а сегодня – те самые рвачи и жулики, кряхтя и морщась, идут нам на встречу, то уменьшая порции, то упрощая ингредиенты, но сохраняя за нами право требовать святую корову всех смутных времен – величину среднего чека.

Лишь бы хавали. Вернее, ходили, ели, пили и платили. А для этого не грех пойти на аутодафе, простите, на даунгрейд. Я уже сбился со счета, загибая пальцы по числу любимых ресторанов, перепрофилированных в кавказско-китайские харчевни.

И уже не удивлюсь, если, переступив порог, вдруг услышу сакраментальное:

«Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста»!

Преувеличиваю, скажете вы. Боюсь, что нет. Проблема внутри нас, и она не решается под тиканье хронометра, даже если он с женевским клеймом. Проживая веками в гоголевском государстве, в котором каждый губернатор – вор, каждый ревизор – взяточник, а каждая Сонечка Мармеладова – б**дь, мы не можем, как сказочная Алиса, вдруг оказаться в стране Ростроповича, Бродского и Нуриева, тем более, что эти наши замечательные соотечественники, став знаменитыми, в своем отечестве подолгу и не жили.

Может, потому мы позволяем себе приходить в первоклассные рестораны и, гордо продефилировав мимо гардероба, усаживать свое важное тело в кресло и рядом швырять пальто, мотоциклетную куртку или бушлат. И также гордо бросать взгляд на соседние столики: ну что, быдло, изображаете из себя леди и джентльменов? А я здесь по своим законам, со своим пальтишком, словно по воровской привычке все ношу с собой. И халдеи вокруг меня суетятся как муравьи, значит, хозяина чуют. А чтобы всем было еще понятней, так я рядом с вашими декольте и смокингами в футболочке посижу, ноги в кроссовочках на стол заброшу и в салфетку посморкаюсь, чтобы вообще все вопросы снять. Раз и навсегда.

А захочу, приду завтра в костюме и галстуке и охранников с собой приведу. И не в машине их оставлю, а, как то пальтишко с бушлатиком, – за соседний стол в обеденном зале пристрою. Чтобы все вокруг знали: в ресторане только один стол – мой, а остальные – для охранников и прочих малодостойных граждан, несмотря на все их декольте и смокинги.

А то размечтались, решили, что здесь страна Достоевского и Пушкина, Маяковского и Есенина!

Нет, как была Шарикова и Швондера, так и осталась.

Возможно, я ошибаюсь.

Только почему ни один хостес не откажет нам в столике, ни один официант не откажет в заказе, ни один вышибала не закроет перед носом дверь? Ни один Новиков, Гусев или Гинза не встанет и не надерет нам задницу? А, заодно и себе, любимому?

Не потому ли у нас самих, как у той унтер-офицерской вдовы, не возникает желанья самих себя выпороть?

Я тридцать лет ждал шика. И только сейчас, в разгар кризиса, осознал простые, казалось бы, вещи. Шик не определяется количеством золотых финтифлюшек в декоре, широтой меню и толщиной винной карты. Шик – внутри нас. Он или есть, или его нет. Мы – это гости, повара, официанты, хостес, посудомойки, вышибалы и даже хозяева. Каждый должен быть на своем месте, уважать это место, не стыдиться этого места, не завидовать одним и не унижать других.

Человек – это звучит гордо.

«Эй, человек!» – это звучит низко. Прежде всего, по отношению к самому кричащему.

Как всегда, мы очень старались, но что-то пошло не так.

Шика нет. Нет шика.

Возьму лопату, пойду, покопаюсь в себе.

О культуре, субкультуре и немного о себе

Общество всегда было не готово к переменам. Независимо от времени года, времени суток или эпохи на дворе выскочкам первым доставалось по шапке. Послушник – хорошо, ослушник – плохо. Голодный Адам захотел пожевать что-нибудь послаще травы и загремел в ссылку. Слава Б-гу, не на каторгу. С этого все и началось.

Сначала гоняли за веру, потом за безверие. За цвет кожи и длину носа. За желание жить, а не готовность умирать.

Площадь во все века была открыта для тех, кто «за», и закрыта для тех, кто «против». Можно выйти и прокричать славу цезарю, пройти парадом (но не гей-) либо посмотреть как рубят головы. Тем, кто не понял или вовремя не разобрался.

Но потом как-то вдруг европейцы взяли, собрались с мыслями и придумали европейские ценности. Вчерашние изгои получили право голоса, как грибы после дождя стали расти сообщества новомодных импрессионистов, модернистов и декадентов. Поначалу их не принимали, но уже и не били. Они собирались в кружках, ночевали в борделях и перебивались с хлеба на воду. Тогдашние мэтры снисходительно посмеивались, за ровню их не считали, небрежно награждая несистемную культурную оппозицию приставкой «суб».

Но не прошло и сотни лет, как общественное мнение, а затем и мировые аукционные дома расставили точки над “i”, обеспечив признание истинно великим и забвение всем остальным.

Сегодня же, когда субтильные субчики делают субкультуру, убеждая таких же, но менее предприимчивых сограждан в своем величии, у меня остается все меньше оптимизма в отношении культурного здоровья окружающего мира.

Чем отличается двадцатый век от двадцать первого, спросите вы. Кому как не мне об этом знать. Четырнадцать лет века нынешнего пришлись на мои самые активные во всех отношениях годы. Я двигался вперед, чего-то достигал, на чем-то обжигался, но никогда не останавливался. Последние три десятилетия века ушедшего тоже не прошли даром: сформировались базовые знания, базовые принципы и базовые ценности.

Наверное, об этих ценностях и пойдет речь.

С детства я привык думать аллегориями. Так проще было познавать окружающий мир, впитывать и оценивать новую информацию, объяснять друзьям свои взгляды. Сначала все было просто: русский поэт – Пушкин, Пушкин – Онегин, Онегин – Печорин, Печорин – Лермонтов, Лермонтов – «На смерть поэта». Все, круг замкнулся. У соседей картина похожая. У нас Чайковский, Глинка, Мусоргский, затем Машина, Аквариум, Кино. У них Моцарт, Штраус, Верди, потом Леннон, Маккартни, Престли. В живописи также. Айвазовский, Серов, Поленов. Для разнообразия Левитан и Кустодиев. Красиво, понятно, безошибочно. Как сочинение на заданную тему.

Безусловно, откровения меня поджидали постоянно. И если в тринадцать «Декамерон» больше щекотал нежную душу пубертатного периода, то, наивная сегодня, но такая призывная в те годы «Ардабиола» Евтушенко заставляла задуматься о моем мужском предназначении. Я был еще школьником, когда в наш дом попал невесть откуда взявшийся альбом Иеронима Босха. Книжка эта казалась крамолой и отрицанием, бунтом на корабле и подрывом устоев. Но визуально мне все понравилось, даже открылся некий смысл, скорее всего, отличный от изначального посыла сумасшедшего гения и мнения докучливой критики. Глаза открывались шире, уши слышали больше, взгляд устремлялся дальше, а пытливый ум усваивал новые истины с аппетитом голодного кутенка.

Дальше – больше.

Понятные и политкорректные Джо Дассен и Луи Армстронг уступили место замороченным Deep Purple и Pink Floyd. Откуда-то взялись совсем не советские по подаче и настрою Шнитке и Губайдуллина. Вернувшаяся из Парижа Плесецкая показала нечто отличающееся от привычных па и па-де-де. И сразу вступила в конфликт с Большим театром. Но меня это волновало меньше всего, мне Майя Михайловна всегда казалась прекрасной.

Снова зачастив в музеи, я не пересматривал хрестоматийные шедевры великих русских, больших голландских или гениальных итальянских мастеров, а, скорее, выискивал и открывал для себя поначалу не до конца понятные, но от того еще более притягательные работы Ван Гога, Тулуз-Лотрека, Пиззарро. И даже неизвестно откуда взявшихся в Союзе Шагала и Пикассо.

Годы постепенно расширяли географию моих поездок. Я стаптывал в кровь ноги, прокладывая маршруты по европейским музеям и галереям. Будучи совсем взрослым и давным-давно состоявшимся, я превращался в юного мальчишку и искренне радовался свежим краскам и новым открытиям. Д’Орсэ в Париже, Альбертина в Вене, Вальраф и Рихартц в Кельне, Шагал в Ницце… Мои понятия об абсолютном изменились кардинально. И если всего двадцать лет назад я буквально навзрыд смеялся над странными творениями Пикассо в музее близ площади Вож, то спустя несколько лет уже гонялся за ним по всей старушке-Европе.

Музыка. Когда-то я наивно полагал, что музыка бывает двух видов: классическая и популярная. К первой смело относил оперы, симфонии, оратории и сонаты. Ко второй – поп, рок, диско, бит… Но к чему тогда отнести оперетту или джаз? Или тех же Pink Floyd? И только наслушавшись и насмотревшись на Больших музыкантов, я сделал для себя очередное открытие: бывает или музыка, или не музыка. Стиль не имеет никакого значения.

Так я приобщился еще к одному ни с чем не сравнимому удовольствию – ездить на первоклассные концерты. Я слушал Нетребко в консерватории, парижской опере и на Красной площади… Отрывался в Монте-Карло под Элтона Джона, Скорпионс, Рамаццоти и Пинк… Там же, но уже во дворе княжеского дворца, присутствовал на концерте Филармонического оркестра Монако… Неповторимый Андрэ Рье в Кельне, Штраус и Моцарт в Вене. Zaz в Париже и Земфира в Лужниках…

Я могу себе позволить захлебываться в восторге от Парижа и при этом не любить Версаль, влюбиться с первого взгляда в Эдинбург и более чем спокойно относиться к Лондону, испытывать неприязнь к духоте, но при этом жить в Москве…

Как-то я услышал брошенную мне в спину фразу: наверное, он легко живет, раз швыряет деньги направо и налево. Стало обидно. Потому что живу я как раз не легко. Мне непросто зарабатывать, но не сложно тратить. При этом я всегда делаю то, что считаю нужным и правильным, без тайных умыслов и подспудных расчетов. Просто мне сначала нужен воздух и лишь потом – пища. Мои вечные ценности значительно дороже денег, мои базовые принципы значительно крепче формальностей, мои дела значительно важнее моих же слов. Наверное, потому что мне есть на что опереться.

Чтоб я так жил, скажет завистник. И окажется прав.

You are welcome! Я поделюсь, подвинусь, приму. Только присоединяйся!

А. С. Пушкин, увлекшись сочинением «Онегина», забыл написать вступление. Он исправился, когда замысел был воплощен, и осталось лишь соблюсти приличия.

У меня получилось наоборот. Задумав поделиться мыслями о том, что внуки хиппи стали хипстерами, дети панков – гламурными падонками, а последователи митьков – почитателями Любарова, я увлекся описанием своих собственных пристрастий. А выбор, как всегда, предельно прост. «Что такое хорошо, а что такое плохо» у каждого свое. И я не пытаюсь противопоставить сегодняшнее и вчерашнее, зудя воспоминаниями о несостоявшемся будущем. У меня как раз все получилось, получается и, надеюсь, будет получаться впредь. Но выползая из собственной скорлупы, не могу не замечать происходящего вокруг. Хамство на дорогах, плевки в подъездах, игнорирование обычных, казалось, правил приличия, нежелание читать и, как следствие, неумение грамотно писать. Бесконечные сериалы по центральным каналам и «фанерные» концерты собирают беспрецедентные аншлаги. Интернет из средства превратился в цель, плагиат в науке, искусстве и моде стал нормой.

Происходящее на мониторе компьютера или на экране смартфона просочилось за пределы электронной памяти и подобно паразитам прочно засело в мозгах. Вышедшие пять лет назад и показавшиеся мне глупой шуткой «Суррогаты» превратились в сегодняшнюю реальность. Небритый парень, подаривший миру «Пятый элемент», «Леона» и «Голубую бездну», в муках рожает «Люси», искренне надеясь, что нам понравится. Правда, о какой искренности можно говорить, когда у тебя в производстве одновременно семь картин?

У моей бабушки одним из самых страшных ругательств было слово «некультурный». Это не столько звучало укоризной, сколько многое объясняло. Жаль, что сегодня аргументы уже другие.

Не прошло и полжизни, как сменилась целая эпоха.

Настало время поколения СУБ.

Тост за самых маленьких

Прописная истина не требует доказательств. Она как аксиома – всегда была, есть и будет.

Ее нельзя купить или продать, соответственно, она ничего стоит. А раз не стоит, значит, не ценится. Не потому ли у нас слов – много, а дел – мало?

Об обществе принято судить по сложившемуся в нем отношению к старикам и детям.

Это только сегодня ты взрослый, сильный и успешный. Но каких-то 20, 30, 40 лет назад ты был маленький, слабенький с неочевидными перспективами ребенок. Главные люди в твоей жизни, они же – первейшие защитники, всегда были рядом: мама, папа и, безусловно, бабушки и дедушки. Первые уроки, первые достижения и первые наказания – почти все связано с домом. Семья – первое общество, членом которого тебе посчастливилось стать.

Пройдет еще 20, 30, 40 лет и ты превратишься в старого, не всегда здорового и, к сожалению, чаще одинокого человека. Маленькие радости от общения с близкими будут перемежаться с бессонными ночами и многочасовыми сидениями перед телевизором. Наверное, к тому времени ты не потеряешь навыки пользования интернетом, и тогда сеть станет твоим новым обществом, источником информации, доктором и другом.

И только находясь в середине пути, начинаешь понимать самые простые вещи: нельзя стать лучше, чем тебя воспитали в детстве, нельзя получить больше, чем отдал сам, нельзя дела заменить словами.

Старики и дети – вот она, наша лакмусовая бумажка. Проверка на совесть и на вшивость.

Чужие старики и дети – это лакмусовая бумажка для всего общества. Пока не поймем это, будем жить так, как заслуживаем, пытаясь ненадолго укрыться в доме, который построили сами.

Давайте по поводу и без повода поднимать бокалы за успехи детей и здоровье стариков!

Давайте заботиться о тех, кто еще слаб или уже слаб.

Давайте видеть в чужих своих, а не наоборот.

Давайте…

Но сегодня я хочу сказать слово за тех, кто без нас беззащитней самых маленьких и беспомощнее самых старых.

За тех, без кого нам трудно называться людьми.

Эти истории всегда начинаются одинаково: теплый мягкий комочек, холодный мокрый нос, разъезжающиеся на полу лапы и неугомонный хвост. Пройдет время, комочек вырастет, лапы окрепнут, прорежется голос, у одних низкий и строгий, у других – тонкий и звонкий, и только нос и хвост останутся такими же, как и в день первой встречи.

Нам еще предстоит научиться понимать друг друга, смирится с погрызенной мебелью и обувью, испорченными коврами и вздувшимся паркетом. Мы принимаем эти жертвы, изменяем до неузнаваемости привычный образ жизни, минимум дважды в день, независимо от погоды, устраиваем себе часовые прогулки и встречаемся с ветеринаром значительно чаще, чем с участковым терапевтом или персональным психоаналитиком.

Со временем наши характеры становятся похожими, привычки одинаковыми. Нам уже неважно, выросли они чемпионами или просто домашними любимцами, какой они породы или масти, умещаются ли в дамской сумке или только в багажнике полноразмерного внедорожника. А им, вообще, абсолютно все равно, какие мы. Они приняли нас с первой минуты раз и навсегда.

Мы радуемся им, гордимся ими, заботимся о них. Бывает, ругаемся, наказываем и даже бьем. Со временем учимся прощать друг другу обиды и непонимания. Каждый год отмечаем их дни рождения, они же празднуют каждый день, проведенный с нами.

Пока мы вместе, кажется, что жить будем долго и счастливо и умрем в один день.

Это был тост. Или воспоминания из моего прошлого. А может, пожелание о чьем-то будущем. Потому что в настоящем все не совсем так.

Я очень хорошо понимаю, о чем пишу. Еще бы! Мы были вместе тринадцать лет, но так случилось, что не умерли в один день. Для окружающих он был великий и непобедимый. Интерчемпион, призер чемпионатов мира и Европы, чемпион нескольких стран и бесконечного количества федераций, счастливый отец многочисленного потомства. Им восторгались, ему аплодировали, его ненавидели, за право купить его детей выстраивались очереди… Волновала ли его слава, задумывался ли он о ней? Уверен, что нет. Я считал, что нужно идти в ринг, он шел и исполнял. Все эти дипломы, кубки и медали ни коим образом не могли сказаться на наших отношениях. Для кого-то – ch. Sretlaw West Is Best, для меня же – Марк или просто Песя. Как во всякой настоящей мужской дружбе у каждого из нас было право иметь свое мнение и придерживаться его. Это казалось странным для других, но очевидным для нас.

Уже пять лет мы не вместе. Он на радуге, я же иду своей дорогой здесь. И у меня есть множество причин не заводить нового друга. Хотя бы потому, что слово «заводить» для меня стало неуместным. Но мне открылись вещи, на которые раньше не обращал внимания, а, может, просто не замечал.

В обычной жизни мы стараемся держаться людей своего круга, одного социального уровня. И дело не столько в достатке и материальном благополучии, сколько в схожести взглядов, воспитании, образовании, в оценке того, что такое хорошо, а что такое плохо.

И вот мы, такие красивые, образованные и воспитанные, мерим жизнь на свой аршин, учим, подсказываем, делаем замечания. Наши ценности просты и понятны: дом, гуманизм, любовь, понимание. И этими понятиями, как циркулем, очерчиваем свой круг. И всех, кто не вписывается в него, не видим, не слышим, не считаем за людей, как минимум, достойных себя. Бомж, пьяница, немытый бродяга вызывают у нас отвращение, а порой и необъяснимый страх.

Я задаюсь вопросом: несмотря на то, что эти люди сами довели себя до подобного состояния, почему же мы никак не хотим им помочь, дать шанс или, хотя бы, накормить-напоить? Куда же делись наш гуманизм и всепоглощающая толстовская любовь? Я видел замерзших на смерть или умерших на летнем газоне людей. Не где-нибудь, а в Москве. И какая разница, были они пьяные или трезвые, с определенным местом жительства или без такового, если нам, по сути, все равно? Ведь лежачего пускай не бьют, но и не помогают. Видимо, у одних с памятью что-то стало, у других – с совестью.

«Восемьдесят в нимбе знака, как некий новый святой. Раздавленная собака валяется на осевой. Не я же ее зарезал, зачем же она за мной как по дрезинной рельсе несется по осевой? Рана черна от гнуса, скорость в пределах ста. Главное не оглянуться. Совесть моя – чиста».

Я не хотел первым произносить слово «собака», но как Андрей Вознесенский сорок лет назад смог не просто увидеть, но и сформулировать прямую зависимость между состоянием нашей души и смертью безымянного пса?

Собаки без определенного места жительства. В последнее время они стали разменной монетой в разговорах политиков всех мастей. Разговорах, не имеющих продолжения ни только в делах, но и в последующих обсуждениях. Да что там политики! Милые, тихие и интеллигентные люди, окружающие меня и вас, тоже милых и интеллигентных, не задумываются даже о возможности помощи этим несчастным, родившимся лишь для того, чтобы стать чьим-то другом.

Дорого одетые, очень богатые дядьки с присущим им снобизмом рассказывают по телевизору, что стерилизация может мгновенно решить проблему бродячих собак, их популяция начнет сокращаться, кобели прекратят звереть при виде течных сук, и скоро все закончится самым естественным путем.

Одни умышленно врут, другие наивно верят. Выживаемость потомства бродячих собак в условиях города практически равна нулю. Болезни, морозы, голод, жажда, техногенные причины и острые зубы соплеменников оставляют слепых кутят без единого шанса. Отстрелы и отловы, вообще, должны были бы поставить точку в жизни этих несчастных.

Но выглядывая из бронированных дверей своих квартир, мы снова видим бродячих и бездомных, голодных и замерзших, всегда беспомощных и беззащитных. Откуда же они берутся, когда весь мир, казалось, ополчился против них?

Ответ, одновременно, прост и горек. Мы, повторюсь, такие красивые, тихие и интеллигентные, воспитанные и образованные выбрасываем на улицу своих бывших друзей в таких количествах, что никакие внешние факторы не могут их истребить.

Знаете, как Сталин, убивший перед войной в лагерях сотни генералов, исправлял недостатки тактической мысли? Сначала – штрафбат, а затем в рукопашную на танки. Полегли? Снова штрафбат…

Объясните мне, с кем мы продолжаем воевать, что это за война, в которой в проигрыше всегда остается собственная совесть? Война, начинающаяся с того самого мягкого и теплого комочка, у которого помимо мокрого носа есть еще и шершавый, пахнущий молоком язык, лижущий твое лицо и руки, признавая хозяина… Не понимаю, за что мы с ними так.

Еще вчера сильные и бесстрашные, сегодня – самые уязвимые и слабые. Я говорю об алабаях, главное предназначение которых – охранять дом, тот самый, стоящий на позиции № 1 в списке наших главных ценностей. О тех, кто сам стоит на позиции № 1 в списке преданных друзей.

На самом деле порода, окрас, пол и меда ли не имеют никакого значения.

Как только кличка перестает быть именем, начинается другая жизнь. Вернее, навсегда заканчивается прежняя.

Я поднимаю бокал и произношу тост за самых маленьких.

Чтобы у них всегда был дом, полный верных друзей.

Чтобы те, кто все потерял, обрели новую жизнь, в которой не найдется места предательству.

И тогда, глядишь, упавший человек будет вызывать у нас сострадание, а не брезгливость, слабые и больные не будут делиться на своих и чужих, образованные и воспитанные окажутся таковыми не на словах, а на деле.

Мы будем спокойны за стариков и детей, а они будут уверены в нас.

И не придется договариваться с совестью.

Палата № 6

Это у вас дурдом, а у меня – психиатрическая клиника[4]

О себе и судьбе, о стиле и жизни, о стране и психиатрии

– Здравствуйте, Александр! Вы не первый раз в гостях у нашего журнала. Одно из последних интервью Вы закончили запоминающейся фразой «А я всегда играю белыми»! Скажите, это образ жизни или стиль ведения бизнеса?

А. Х.: Это, скорее, жизненное кредо. Я стараюсь не совершать поступки, за которые мне было бы стыдно. Не позволяю обижать своих близких. Не прохожу мимо, когда бьют слабых. Это жизнь, и она не всегда дает возможность подняться, когда удар уже пропущен. Даже в шахматах шансы на успех обычно больше у того, кто играет белыми. Я начинаю первым и, как минимум, не проигрываю.

Я родился и вырос в Москве. Очень хорошо знаю и люблю свой город. Считается, что приезжие более стойки к невзгодам и значительно трудоспособней, чем рафинированные москвичи. Согласен с этим утверждением, но я сам, наверное, исключение из этого правила. Мои детство и юность пришлись на самый застойный период нашей истории. Как мне хотелось стать юристом, дипломатом или врачом! Как волшебно звучали названия ВУЗов: МГУ, МГИМО, 1-й мед, 2-й мед… Но в далекие 80-е мальчику с еврейской фамилией путь туда был заказан. И в 1983 году я поступил в технологический институт. Так начались мои университеты. Потом были и экономический факультет МГУ, и юридический РГГУ, и кандидатские экзамены по конституционному праву в РГСУ… И везде приходилось биться: в школе с завучем по воспитательной работе за право свободно думать и говорить, в институте с историей партии и научным коммунизмом, по окончании института – за лучшее распределение на курсе… Первый мой оклад – внушительные для 1988-го года 200 рублей плюс премии. С 90-го года я в самостоятельном плавании. Были и штили, штормы, но я всегда за все отвечал сам.

Корр.: Вы, судя по всему, с юности не приемлите идеи коммунизма, которые в те годы были для всех нормой? Чуть позже, в годы перемен, нашли ли вы себя в политике?

А. Х.: Я с пеленок не приемлю идеи стадного инстинкта. Великолепный Маяковский с безумно красивыми словами «а Вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейтах водосточных труб?» одновременно является автором «Левого марша». Помните: «Кто там шагает правой? Левой! Левой!». Потому я с десяти лет взахлеб читал Вознесенского, а в тринадцать прочитал «Альтист Данилов» Вл. Орлова. Эта книга открыла мне глаза на жизнь. Главные герои – любовь и терпимость, я бы сказал всепобеждающие любовь и терпимость. И никакие обстоятельства не могут сломать человека, если он Человек и он свободен. Кстати, описываемые события происходят в начале 70-х в Советском Союзе, но читатель ни на секунду не вспоминает ни о программе «Время», ни о XXIV съезде КПСС, ни о пустых полках магазинов.

Конечно, потом, в конце 80-х – начале 90-х мы все были политизированы, заряжены сначала 1-м Съездом народных депутатов СССР, потом августом 1991-го и развалом Союза, расстрелом Белого дома… Именно с расстрела Белого дома началось мое аполитичное настоящее. Я не был на стороне ни одних, ни других. Но стране нужна была власть после двух лет безвластия и я принял тот исход, который произошел. Потом в течение 6-ти лет у нас был какой-никакой парламентский плюрализм, потом и это закончилось. А я к тому времени уже настолько охладел к политике, что даже родилось выражение «у них своя внешняя политика, а у меня своя внутренняя».

Корр.: Вашему мышлению не откажешь в индивидуальности! А каков ваш стиль и насколько он для вас важен?

А. Х.: Вы знаете, 20 лет я занимаюсь правом, и долгие годы моей спецодеждой были костюм, рубашка и галстук. Это была формальная одежда, я в ней выступал в суде, принимал посетителей, выезжал на переговоры. Мне было удобно и комфортно. До поры до времени. Пока я не услышал и не увидел себя со стороны в какой-то телепередаче. На меня с экрана смотрел дядька, на вид старше чем я, и говорил какими-то до тошноты правильными фразами, будто цитировал арбитражный процессуальный кодекс. Признаюсь, сначала я расстроился. Потом начал прислушиваться к себе в различных ситуациях, не связанных с работой. И ужаснулся! Даже в плавках на пляже я разговариваю, словно адвокат в судебном заседании! Я попытался по-другому – не получилось! Поехал в отпуск, вернулся – все то же самое! И тогда я снял галстук!

Потом я поменял костюм на пиджак и брюки, брюки на джинсы, рубашку на пуговицах на рубашку на запонках. Я двигался очень плавно, постепенно вживаясь в себя нового. Ведь здесь небольшой перебор – и уже китч, безвкусица. И в один прекрасный день я заговорил! Просто, понятно, доброжелательно. Сейчас я одеваюсь в основном smart casual и живу в гармонии сам с собой.

Корр.: А правда ли, что одежда дорогих брендов приносит некий лоск, или блеск своим владельцам? Что человек, одетый как с обложки глянцевого журнала, мыслит в соответствие со своим внешним видом?

А. Х.: (смеется) А вы сомалийского пирата оденьте в Версаче и спросите об идеалах гуманизма и красоты! Это и будет ответом на ваш вопрос.

Мне кажется, прямой зависимости здесь нет. Считаются очень хорошими костюмы Brioni. И у меня такие, естественно, есть. Я их покупаю, потом везу в ателье на улицу Королева за телецентром, мне там разбирают и пиджак, и брюки, потом собирают по моей, кстати, более чем стандартной, фигуре; так получается очень хороший костюм, но уже не совсем Brioni. Но, с другой стороны, это практически заказной Brioni, этакий be spoke. Становлюсь ли я от этого лучше, круче, интереснее? Да нет, конечно! Я же хожу в джинсах!

Корр.: Сейчас столько новых ярких талантливых имен, отечественные дизайнеры дают показы в Париже, Милане и Лондоне. Может не изобретать велосипед и обратиться к ним? Сразу сделают индивидуально и исключительно для вас?

А. Х.: К сожалению, основная масса вещей российских дизайнеров – это «качество ателье». Почти четверть века назад я сам начинал в индустрии моды и о качестве швейных изделий знаю практически все. Мы недалеко ушли от кооперативов 80-х годов: все те же оверлоки 51-го класса сорокалетней давности да прямострочные подольские или оршанские машины. И наш ручной труд – это не «их» ручной труд. Возвращаясь к своему костюму хотел заметить, что в моем ателье никто не трогает вшитый вручную рукав и не распарывает простеганные также вручную борта! А просто придают нужный мне силуэт. При заказном производстве в России никто не собирет правильно пиджак. Повторяю: никто! И на одном квасном патриотизме Savile Row не построишь!

Корр.: Александр, позвольте!!! Я могу назвать вам с десяток имен…

А. Х.: А вы позвоните в Mercedes и спросите, почему они здесь свои машины не строят? То ли место проклятое, ответят они, то ли руки не оттуда растут!

Корр.: Вы хотите сказать, что при нашей жизни, то есть в ближайшие 20–30 лет мы не дождемся никаких глобальных изменений в лучшую сторону?

А. Х.: Хочу обратить ваше внимание, что 20–30 лет – срок сам по себе не глобальный. Я на днях вернулся из Эдинбурга и знаете, что меня там поразило? Идешь по какой-нибудь забытой Б-гом улочке и какие же дома сменяют друг друга! 100 лет, потом вдруг 800, следующему – 500 и т. д. Подобное я видел лишь в Риме! Итальянцы последние лет 700 пекут потрясающе вкусный хлеб и как минимум 2000 лет строят ни с чем не сравнимые здания. Нам бы тоже обратить внимание на нашу историю и культуру! Попробуйте вместо кино сходить в музеи Московского Кремля и почувствуйте разницу!

Не дай нам Б-г жить в эпоху перемен! В 91-м мы так резко сменили курс, что ошибочно показалось, что и все остальное сможем поменять также быстро. Однако чудес не бывает. Тот самый пресловутый средний класс, который у нас рассматривается как экономическая категория, в странах с традиционной демократией скорее имеет политическую составляющую. Это самый устойчивый слой общества, не заинтересованный в революциях и реформах. Буржуа, бюргеры… Короче, электорат. Их не трогай, они проголосуют. Но знаете, они же и работать умеют. Я видел, как во Франции работают работники-французы, в Германии – работники-немцы, в Голландии – работники-голландцы. А такого качества сельскохозяйственной продукции, которого достигли английские крестьяне, я не видел ни в одной стране!

Нам сначала нужно вырастить собственные поколения специалистов, которые в массе своей смогут качественно работать в области, которую выбрали.

Корр.: Знаете, это уже скорее сослагательное наклонение: что будет через 30 лет, если через 20 у нас появятся качественно новые сограждане?! Мерседесы начнут выпекаться в русской печи?

А. Х.: С таким скепсисом мы еще вспомним, что олигархи страну разворовали! Не поленитесь, посмотрите и проанализируйте списки российского Forbs за последние несколько лет. Так крайне мало людей, которые успели поучаствовать в чековой или залоговой приватизации. Подавляющее большинство – self-made-men, люди, сами себя создавшие. И за ними сотни миллионов, миллиарды рублей, долларов и евро. А самое главное – миллионы созданных рабочих мест, оригинальные системы управления производственными процессами, интеграция в мировое экономическое сообщество. Наше современное общество еще очень молодо, и процесс накопления стартового капитала зачастую относительно более прост, чем взрослое и осознанное управление сформировавшимися ресурсами.

Корр.: А сколько светлых умов за последние десятилетия покинули страну, сколько продолжают уезжать? Останься они здесь, все могло быть лучше!

А. Х.: Знаете, люди уезжают не от хорошей жизни, а в поисках таковой. Я не говорю о диссидентах, которых власти просто выдавили из страны. Это позор той эпохи, и объективная оценка историей уже дана. Все остальные являются простыми трудовыми мигрантами. Они экономически здесь не состоялись и уехали в поисках новой, лучшей жизни. Как ирландцы в 19-м веке отправились в Австралию, итальянцы в 20-м – в Америку, таджики в конце 20-го – в Россию. Все они имеют разную квалификацию, кто-то метет улицу, кто-то строит дома и дороги, но кто-то работает врачом и программистом, ведет свой бизнес либо помогает соотечественникам советом. Есть такая закономерность: уезжают в экономически более развитые и благополучные страны, а социальный статус получают, в подавляющем случае, значительно более низкий, чем оставили на родине.

Корр.: И поэтому вы, такой благополучный и успешный, никуда не уехали. Или был искус?

А. Х.: А вы когда-нибудь представляли себе, что значит уехать? Закончить все дела, подвести черту, собрать 2–3 чемодана и…

Но на эти темы я рассуждаю чисто гипотетически. Понимаете, мне всегда было, чем заняться. И я выбирал «стену», упирался и не успокаивался, пока не вскарабкивался на нее. А не горизонте маячила уже другая «стена». И мне было не до глупостей, я всегда отвечал за своих близких, родных и друзей, за сотрудников, в конце концов! Я востребован, у меня миллион обязательств, работа!

А потом, на заграницу мы смотрим, обычно, глазами туристов, то есть через розовое стекло, принимая красивый фантик за их настоящую жизнь. Но реалии совсем иные. Да что говорить, проведите простой эксперимент: прилетев в Европу, выходя из самолета представьте, будто вы приехали сюда навсегда, на ПМЖ. Теперь здесь ваша новая родина. Первые и самые главные открытия это то, что ваша любимая Франция, Англия, Италия или Испания не только Париж, Лазурный берег, Лондон и Марбейя, но и портовые пригороды Марселя, шахтерский Йоркшир, этнические окраины Милана и скотобойни Каталонии; как хорошо вы бы не знали английский, но в Англии он недостаточно хорош, а в других странах нужен лишь для того, чтобы принять заказ в ресторане у туристов. А официант из Луи XV, который еще вчера танцевал около вашего столика польку-бабочку, на улице вас в упор не замечает, потому что вы ему никто и звать вас никак! И ваш новый дом далек от совершенства, так же как далек от авеню Георга V, где вы привыкли останавливаться туристом…

А русские «форбсы», как бы часто не встречали мы их в Монако, Майами и Милане, в большинстве своем живут в России, ведь у них здесь дела!

Корр.: Мне кажется, у вас на все есть безоговорочный ответ! Но не над всем же мы властны! Есть много вещей, таких как землетрясения, плохая погода, кризис среднего возраста, наконец!

А. Х.: А еще кризис раннего школьного и позднего пенсионного возраста! Почти в любом возрасте случаются переоценки действительности, только в промежутке от 30 до 50 лет происходят некоторые биологические изменения в организме и все вместе создает обычно психологические, но бывает и психосоматические неудобства.

За 20–30 лет взрослой жизни мы накапливаем различные опыты, положительные, отрицательные или наоборот, пустые. Человек сам себе судья и критик. Попробую процитировать по памяти Н. Островского: «жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»! Так вот, если похвастаться нечем, особенно на фоне более благополучных товарищей, то эта фраза в различных интерпретациях будет долго разрушать мозг.

Мне вроде бы такие проблемы не грозили, но и я не стал рисковать. Просто включил «шестую передачу», загрузился делами и не дал кризису ни одного шанса попасть в мое расписание!

Корр.: Я знаю, что вы уже несколько лет не употребляете спиртное. С чем это связано, если не секрет?

А. Х.: Алкоголь тоже прекратил укладываться в мой чересчур плотный график. Я работаю не просто много, а очень много. Если формат дневной встречи подразумевал возможность выпить вино или водку, то вечерние встречи переносились на завтра, придти на переговоры с запахом нереально! Плюс короткий сон вкупе даже с небольшим количеством спиртного не дает возможности восстанавливаться. В этом со мной все согласятся. Потому, чтобы не выяснять самому с собой, когда можно, а когда нет, я решил вопрос радикально.

Корр.: Это уже первый шаг к здоровому образу жизни!

А. Х.: Поверьте, все остальные я тоже прошел. У меня три раза в неделю спорт: фитнесс, бокс, растяжки. Я даже на отдыхе не расстаюсь со спортивной формой. Также я очень слежу за своим рационом: полностью исключил жаренное, острое, жирное; я не знаю, что такое колбаса, майонез, кетчуп и прочая химия. Моя формула питания: я ем только то, что видел сырым. Предвосхищая ваш вопрос, отвечаю: я знаю в Монако 2 симпатичных ресторана, один Алена Дюкасса, другой Жоэля Робюшона. И там тоже подсказываю, как мне приготовить!

Кстати, я еще и курить бросил! Как сказал один мой друг, это самый большой подарок, который я получил в жизни после того, который сделала мама в мой самый первый день рождения.

Я часто слышу, что так жить скучно, шуточки на ту тему, что мне еще осталось бросить, чтобы записаться в полные аскеты. Знаете, каждому свое. Я живу очень плотно, многогранно, весело и вкусно!

Корр.: Кстати, насчет многогранности. Это вы, или может ваш однофамилец открыл дурдом в Москве?

А. Х.: Это у вас дурдом, а у меня психиатрическая клиника. Уникальная и единственная в своем роде.

Корр.: А в чем уникальность? У нас же множество медучреждением занимается психиатрией.

А. Х.: Для специалистов не секрет, что на душевное здоровье влияют помимо психогенных еще и факторы из параллельных областей медицины – неврологии, эндокринологии, кардиологии, имуннологии. Но в нашей советской, а потом и в российской медицинской науке эти направления шли параллельно, но не пересекались. Замечательные традиции земской медицины остались далеко в прошлом. А мне удалось собрать под крышей Научно-диагностического центра клинической психиатрии одновременно лучших психиатров, психотерапевтов, кардиологов, терапевтов, эндокринологов, клинических психологов, узи и функциональных диагностов и многих других. Мы работаем в партнерстве с крупнейшими российскими и зарубежными научными учреждениями, основали свою школу, печатаем статьи, участвуем в конгрессах и конференциях. Накануне дня защиты детей полностью за свой счет провели Первый общественно-политический форум «Душевное здоровье подрастающего поколения – общая забота государства и общества». Нам удалось невозможное: никогда ранее в одном зале не собирались врачи и педагоги, чтобы совместно обсудить вопросы детской и подростковой психики.

Корр.: А что, в других частных медцентрах такие подходы не практикуются?

А. Х.: У нас в частных медцентрах магистральные направления – гинекология, урология, стоматология. Все можно заранее просчитать. В психиатрии это невозможно, здесь ты в первую очередь лечишь, а потом считаешь. Так случилось, что я пока первый и единственный частный инвестор в клиническую психиатрию в этой стране.

Корр.: А не боятся люди психиатров? Ведь столько лет ими пугали и детей, и взрослых.

А. Х.: Безусловно, стигма была и пока еще сохраняется. Но все больше людей начинает беспокоиться о своем душевном здоровье. Ведь серьезные психические заболевания зачастую начинаются с легких недомоганий, на которые многие машут рукой. Главное не забывать, что существует точка невозврата.

Любые аномалии в поведении уже повод обратиться к врачу. Мы всегда подчеркивали, что наши задачи это профилактика, диагностика и лечение душевных расстройств и дальнейшая реабилитация пациентов.

А потом, знаете, что в здоровом теле – здоровый дух! Центр является многопрофильным учреждением, и здесь можно вылечить все. Очень популярны сейчас программы коррекции веса и оздоровления организма. В отличии от большинства клиник мы не калечим пациентов хирургическим вмешательством или инъекциями, которые просто убивают живую плоть. Известны 2 основные причины ожирения: нарушение работы внутренних органов и неправильное питание. И пока эти причины не будут устранены, никакие липосакции не помогут получить вам молодое и красивое тело. Скорее это будет обвисшая и воспаленная кожа и, не дай Б-г, приобретенные заболевания крови. Наши же методы позволяют уменьшать вес на 2–3 кг сухого веса в месяц. Одновременно улучшается метаболизм, подтягивается кожа, оптимизируется работа желудочно-кишечного тракта. Достигается эффект навсегда.

Еще один очень важный плюс нашего метода. Для человека в лечении очень важны мотивация и наглядные результаты. Так вот, первые результаты видны достаточно быстро: через 2–3 недели вы проснетесь одним прекрасным утром совсем другим человеком, с новым ощущением собственного «Я».

Корр.: Не боитесь конкуренции? В Интернете каждое второе объявление о похудении, а каждое третье – о спасении души.

А. Х.: Абсолютно не боюсь! У меня такая комплексная психиатрия, усиленная полным набором врачей-интернистов и диагностов, что даже как-то неудобно с большинством из них проводить параллели: с одной стороны передовой край медицинской науки, с другой либо частнопрактикующие врачи с «конвертным» приемом, либо свежеиспеченные психологи, объединенные в различные лиги, союзы и «академии».

А потом, мы не выписываем пациентам волшебный рецепт. Мы их лечим, наблюдаем, всегда интересуемся состоянием здоровья. Они наши друзья и партнеры. И немногим в отрасли удается похвастаться такими взаимоотношениями.

Нет, конкуренции я не боюсь!

Корр.: С каждым вопросом я открываю вас заново. Как можно так быстро переориентироваться из успешных юристов в успешные психиатры? И почему, собственно, психиатрия?

А. Х.: Юриспруденция – моя основная работа. И медицина с недавнего времени – моя основная работа.

И вообще, я занимаюсь тем, чтобы жизнь стала лучше.

Я хочу, чтобы люди улыбались друг другу, чтобы открытая рука означала помощь, а не милостыню, чтобы новогоднюю елку не разбирали на стальные прутья, чтобы врачи лечили, а учителя учили, чтобы в тюрьме сидели только те, кто посягнул на чужую жизнь, чтобы всех сирот отдали новым родителям, чтобы родители были спокойны за нас, а мы уверены в своих детях, чтобы весь мир не сошел с ума. Поэтому я выбрал психиатрию. Я знаю, что нужно делать и как нужно делать.

Корр.: А вы не думаете, что богатые поедут лечиться заграницу, а бедным просто не хватит денег?

А. Х.: За границей можно вылечить все что угодно, кроме душевных расстройств. В психиатрии врач и пациент должны говорить только на одном языке. Поэтому богатые останутся здесь, и заодно помогут бедным.

Корр.: Александр, мне так хочется, чтобы у вас все получилось!

А. Х.: Спасибо, я очень надеюсь на это. Ведь я всегда играю белыми!

Душно!

О душе и бездушии, о Б-ге и безбожии, о том и о сём

– Александр Михайлович, милейший, – сказала мне как-то Зинаида Александровна Суслина, академик, выдающийся невролог и просто замечательный человек, – мы лечим голову, а вы – душу. Нам проще: мы врага знаем в лицо.

При этом она сначала постучала себя ладонью по лбу, а потом ударила кулаком в грудь, иллюстрируя, видимо, основное отличие неврологии от психиатрии и место обитания той самой души.

Эх, надо было верить академику на слово! Я же, наивный, считал, что душа как раз и живет в голове, той самой части тела, которая отвечает за высшую нервную деятельность.

У меня, как обычно, был на все свой собственный взгляд. Тем более, что недавно созданный Научно-диагностический центр клинической психиатрии уже вовсю набирал обороты.

Человек может прожить без совести всю жизнь, без еды месяц, без воды неделю, а без воздуха – минуту. Без души он вообще не проживет. Так, просуществует.

Люди-зомби, люди-роботы, люди-нелюди… Какое-то время назад казалось, что это персонажи мистических триллеров или фантастических сериалов. Проживая в самой читающей стране мира, на родине Пушкина и Гоголя, Тургенева и Некрасова, Есенина и Блока, я был уверен, что нас хоть хлебом не корми, хоть водой не пои, но даже каленым железом не вытравишь усвоенные с детства уроки любви, нравственности и добра. Ведь каждый, даже практически конченный наркоман или пьяница, в школьные годы все равно читал «Капитанскую дочку» или «Севастопольские рассказы», ну, на крайний случай, «Мастера и Маргариту» или «Конармию». И тогда он становился не просто изгоем, а нашим родным высоконравственным изгоем!

Когда случается что-то страшное, необратимое, как часто мы корим себя за беспечность и неразумие, говоря: о, Господи, верни меня на час, на день назад, я могу изменить жизнь! И почти никогда не задумываемся в тот самый момент, когда делаем страшный шаг, что нужно остановиться. Никто не подскажет, не одернет за рукав, не закричит, не развернет силой. Один на один – ты и судьба.

Раз – Каренина вздохнула последний глоток воздуха на пороге вечности, два – Аннушка ступила на масляную брусчатку, три – Клеопатра протянула руку шипящей гадине. Четыре…

Только бы не стать этим четвертым!

Кто сидит внутри нас? Когда он спит, а когда бодрствует, когда кричит, а когда молчит? Мы его никогда не видели, почти никогда не слышали, а большинство из нас даже не догадывались о его существовании. Складывается впечатление, что Его просто нет. Но тогда ответьте на простой вопрос: кто руководит всеми нашими поступками, от чистки зубов до управления космическим кораблем, кто подсказывает, когда нужно сказать «я тебя люблю», а когда «ненавижу тебя»?

Стоя в прошлом году в Иерусалиме у Стены плача, я вдруг не к месту вспомнил анекдот о Боге, Абраме и лотерейном билете. Анекдот, конечно, смешной, но мудрости в нем куда больше чем смеха. Действительно, прежде чем что-то просить, стоит задуматься, а что ты сам для этого сделал. И только тогда вступать в диалоги с Всевышним.

Я сам, кстати, с материальными просьбами к Нему не обращался никогда, предпочитая взывать о здоровье близких. Но что самое интересное, у нас связь была двусторонняя. Конечно, я не слышал никаких голосов ни на русском, ни на иврите, ни на древне-арамейском. Но я ощущал смысл!

Большое видится на расстоянии. Сегодня мне абсолютно очевидно, что тогда в Иерусалиме друг с другом общались Он и Он. Он Первый – это, ясное дело, Всевышний. Он Второй – тот самый, который во мне сидит. Вот, оказывается, кого я слышу внутри себя! Вот кто утром звенит будильником, а на ночь напевает колыбельную, останавливает на красный свет и заставляет заниматься психиатрией.

Пускай на меня поздно снизошло откровение, но все-таки это случилось. Я пробую вспомнить свои прожитые полжизни, оцениваю, что смог сделать в полную силу, а что наполовину, какие планки ставил и какие высоты брал. Спасибо Господу, мне не стыдно. Ни перед Ним, ни перед собой, ни перед людьми.

Может, именно поэтому я так болезненно реагирую на то сумасшествие, что происходит вокруг нас. Плевки под ноги и в спину, вездесущее хамство как стиль жизни. Слово потеряло цену, осталась одна себестоимость. А когда себестоимость стремится к нулю, прибыль несется к горизонту. Лучшей работой неожиданно стало воровство. Скажете, я перегибаю? Отнюдь нет. Загляните в любой дорогой отель, допустим, на Лазурном берегу. С мая по сентябрь он будет оккупирован «олигархами» от шаурмы и «бизнесменами» от московских дорог. И с каждым из них по две дюжины чад и домочадцев. А раньше не то что в калашный ряд не пускали, нет, они сами туда не совались. Что стоят возгласы любому отельному, от официанта до директора, «эй ты, иди сюда»? Стыдно. Не им, а мне, причем за себя, за одинаковый паспорт в кармане и почти одинаковый язык. Можно взять гитару и спеть, что «я не такой», только это вряд ли поможет. Большинство моих знакомых что-то производят, чем-то торгуют, кому-то оказывают услуги, дают другим работу, но при этом ездят все больше на хондах и нисанах, чем на мерседесах и бмв. И, слава Богу, не знают, что такое шаурма. Потому что с совестью все в порядке.

Я не тешу себя иллюзиями, что на круглой Земле можно от одних убежать, а с другими построить счастливую страну, закрыв все входы и выходы. Мы уже восемьдесят лет жили в подобном «счастье». Помните, как ловили любые новости, сплетни и байки о чудесной загранице? Как мечтали туда попасть, если не на совсем, то хоть на чуть-чуть, ощутить запах фирменности и сытого благополучия. При этом словосочетание «западная демократия» появилось значительно позже, когда нам уже разрешили гавкать.

Но только сейчас мир начал понимать, куда его привела эта хваленая демократия. Великобритания вынуждена оплачивать проживание в отелях и кормить три раза в день незаконных мигрантов. Во Франции число только пересчитанных выходцев из третьих стран, проживающих в стране в первом поколении, достигло 20 процентов. Генофонд Северной Европы уже трещит по швам под напором приезжих из Ближнего Востока. Вечером на улицах стало некомфортно, ночью просто опасно.

Саркози только попробовал вывезти безвизовых цыган автобусами к румынской границе, так это стоило ему поражения на выборах. Я боюсь, что нынешний московский мэр на подобных действиях обеспечит себе безоговорочную победу на сентябрьском голосовании. Взять власть на человеконенавистнических лозунгах? Мир это уже проходил в Германии восемьдесят лет назад. Неужто, уроков не хватило и надо повторить? Тем временем всего через пару месяцев зомби-москвичи унылыми рядами пойдут на избирательные участки… Что ж, рыба гниет с головы.

Все больше европейцев не справляются с эмоциями, все больше работы становится у психиатров. Мы от европейцев отличаемся тем, что они ходят к врачу, а россияне все больше стесняются. Остается угадать, когда наступит час “Х”.

Мне, как никому другому известно, что такое душевное здоровье. Оно как хрустальный цветок: если разобьешь, потом никогда не соберешь и заново не склеишь. Ведь несколько осколков всегда закатятся под плинтус. И уже не будет никакой разницы, произошло это случайно или нарочно.

Тем более, что часть тебя так и останется ниже плинтуса. Навсегда.

Тот, который во мне сидит, то ли дергает за струны моей души, то ли натягивает вожжи моих же нервов. А скорее, делает и то, и другое. Только в первом случае я могу радоваться и грустить, смеяться и плакать и даже любить и ненавидеть. А во втором мне кажется, будто душу зажали в кулаке. И стало душно. И страшно от собственного бессилия.

Выход? Нужно иногда прислушиваться к тому, кто несколько выше, чем просто человек.

Ведь Он всегда прав и с Ним не поспоришь. Тем более, я знаю, кто Его собеседник.

Лечиться – дорого, а дорого лечиться – еще дороже!

Спасение утопающих, как известно, дело рук самих утопающих. Впрочем, и лечение выздоравливающих зачастую дело рук самих выздоравливающих. И если в первом случае чтобы не пойти ко дну нам необходимо вспомнить полученные в детстве элементарные навыки плавания, то во втором все гораздо сложнее. Хотя бы потому, что путь от «заболеть» до «выздороветь» практически всегда непредсказуем, чреват неожиданностями и зачастую в наименьшей степени зависит от вашего собственного желания.

По-настоящему бесплатной медицины в нашей стране не было никогда, чтобы ни написали на этот счет историки. Даже не платя напрямую в кассу, мы носили врачам конверты с деньгами, коробки с конфетами и букеты с розами. Потому что знали, что собственное здоровье дороже любых денег, конфет и цветов. И у каждого из нас бывали случаи, когда между тобой и Б-гом стоял, в прямом смысле слова, конкретный врач. На него молились, его молили и ему несли деньги.

Сегодня, наконец, у нас есть абсолютно официальное право выбора лечащего врача как на бесплатной, так и на платной основе. Но трепет перед доктором и ожидание чуда настолько глубоко засели в нашем сознании, что мы наивно боимся его обидеть, а, быть может, даже оскорбить внимательным чтением предлагаемого договора на оказание платных медицинских услуг.

А читать в нем есть чего. Причем очень часто именно от содержания договора зависит качество предоставляемых нам платных медицинских услуг, их стоимость и, как следствие, получаемый результат.

При этом не следует забывать, что платная медицина в первую очередь – это бизнес. И как в любом бизнесе, перед тем как заключить сделку, необходимо провести преддоговорную компанию. Причем, проинформировать пациента о существенных условиях предлагаемого договора, таких как объем и стоимость услуг, квалификация врачей, особенности медицинских манипуляций, возможные риски и другие, является закрепленной законом обязанностью медицинской организации. Более того, если договор будет заключен, перед каждым мероприятием медицинского характера разъяснения проводятся снова и оформляются специальным документом – добровольным информированным согласием. Следует помнить, что с момента подписания договора и информированного согласия медики не вправе по своему усмотрению навязывать пациенту дополнительные медицинские услуги. Пациент же вправе отказаться от части услуг и назначений, но такие действия отменяют ответственность врачей за исход лечения.

Вообще, при заключении договора я настоятельно рекомендую разделить полномочия сторон. Действующее сегодня законодательство в целях защиты прав граждан при получении платной медицинской помощи позволяет заключать трехсторонние договоры, когда одной стороной является клиника, второй – сам пациент, а третьей – заказчик, то есть лицо, обладающее правами потребителя по Закону о защите прав потребителей. Это представляется разумным, так как здоровый родственник или друг семьи всегда может четче и эффективнее отстоять свою позицию, чем сам больной.

Не следует забывать, что результаты лечения во многом зависят от качества оказываемых услуг. При этом вопросы качества должны быть отражены непосредственно в договоре. К сожаленью, мы, будучи простыми обывателями, очень мало знаем о регулировании в данной сфере. Однако, существуют федеральные медицинские стандарты, утвержденные Минздравом, которые обязательны для всех. Помимо этого многие медицинские организации имеют утвержденные в установленном порядке собственные стандарты лечения и диагностики, с которыми пациенты и заказчики вправе познакомиться. Законом предусмотрено, что каждая клиника должна иметь систему контроля качества услуг, которая также находится в открытом доступе.

Оплачивая услуги также следует быть внимательными. Во-первых, всегда требуйте кассовый чек. Во-вторых, обязательно сверяйте реквизиты в чеке с реквизитами исполнителя по договору. В третьих, сравните перечисленные в договоре (смете) услуги с перечнем услуг, поименованных в лицензии на медицинскую деятельность. Случается, клиники в целях увеличения выручки начинают оказывать услуги, не входящие в лицензию, или расширительно трактовать сам документ. Например, неврологические манипуляции могут быть прикрыты медицинским массажем, косметологические операции – терапией и так далее. Любые сомнения нужно развеивать пояснениями врачей и администрации клиники до начала оказания услуг.

В недавнем прошлом существовала повсеместная практика оплаты медицинских услуг посредством заключения договора добровольного медицинского страхования. У такой формы сотрудничества имелось много подводных камней, и все они были не в пользу пациента. Например, в случае возникновения претензий было непонятно, кому их предъявлять. Стравщик считался исполнившим свои обязанности в момент выдачи направления к врачу и по договору страхования не отвечал за качество медицинских услуг. Для медучреждения пациент не считался потребителем, так не имел с ним с ним непосредственного договора и не оплачивал деньги. Такая практика была выгодна всем, кроме больных.

Сегодня ситуация изменилась. Лицензионные обязательства не позволяют клинике отказать пациенту в заключении прямого договора на условиях, установленных законом. Кстати, тот же закон обязывает врачей оказывать экстренную медицинскую помощь, то есть совершать любые действия, направленные на сохранение жизни и здоровья в экстренных ситуациях, совершенно бесплатно. И никакие расписки, взятые с пациента, о том, что он обязывается оплатить некие дополнительные услуги, если потребность в них возникнет в процессе оказания основных услуг, не действительны.

По окончании лечения или диагностики следует не забывать о завершающих процедурах. С точки зрения гражданско-правовых отношений составляется акт, в котором перечисляются все оказанные услуги с указанием их стоимости, с врачебной – передаются эпикризы, заключения, выписки, врачебные назначения, заверенные результаты анализов и обследований. При этом карточка пациента или история болезни остаются в клинике.

Итак, договор заключен, направление диагностического поиска и тактика лечения определены и закреплены, смета утверждена, информированное согласие получено. И, как и пять, десять или сто лет назад, мы оказываемся один на один с врачом и во многом зависим от его талантов и возможностей. Только теперь каждый знает о своих правах и обязанностях и вполне может защитить себя сам. Впрочем, с этого мы сегодня начали.

Здоровья вам душевного и физического!

Весеннее обострение[5]

Мой внутренний Психиатр анализирует, рассуждает и жаждет разобраться в такие моменты, когда Человек во мне зажмуривает глаза и затыкает уши…

Эпидемия детоубийств захлестнула страну. Детоубийств как тайных, так и демонстративных. Страшная находка в Коломенском. Безумные «мадонны с младенцами», сигающие из окон. Не хочу ставить ссылки. Вы видите те же ленты новостей, что и я… Что это? Страшная жатва «послеродовой депрессии»? «Новые нормы» решения проблем? Безумие?

Депутаты Госдумы, как это у них водится, быстро слетаются на происходящее, как стервятники на падаль, не скупясь на сравнения для женщин и мужчин, посягнувших на самое святое для каждого, независимо от возраста, пола и вероисповедания. То святое, которое не на бумаге, а по-настоящему уравнивает нас всех.

Детоубийц называют маргинальными элементами, которые в состоянии выбросить ребенка в окно, если он посмел помешать или, «психанув», выйти с ним на руках в окно. Предлагают за убийство ребенка стерилизовать и кастрировать нерадивых родителей. Несомненно, убийство ребенка, а тем более, убийство в пьяном виде – это отвратительное преступление, оправданий которому нет. Но проблема суицида молодых матерей и детоубийства, совершаемого недавно родившими, господа депутаты, является гораздо более глубокой, чем кажется на первый взгляд.

С чем обычно в обществе ассоциируется материнство? Со счастьем, с улыбками на лицах друзей и родственников, с тяжким трудом, приносящим только радость и приятную усталость? Все общество как будто кричит: «Материнство это прекрасно!» Во всем этом раю для мам и малышей, однако, теряется серьезнейшая проблема, которая, к сожалению, не является редкостью. Это проблема послеродовой депрессии у матерей. Ее вполне можно преодолеть при поддержке квалифицированного специалиста и любящей семьи, но далеко не каждая женщина, выросшая в обществе, которое культивирует образ матери-героини, превозмогающей все невзгоды без чьей-либо помощи, и считает человека, обратившегося к психиатру, как минимум социально-опасным элементом, может такую поддержку получить. Внутренние противоречия, вызванные депрессией, осуждение со стороны общества, реальное или надуманное – множество факторов могут привести к тому, что у новоиспеченной матери просто не остается сил заботиться о себе и ребенке. В такой ситуации у некоторых женщин и возникают мысли о суициде или инфантициде – убийстве новорожденного.

К сожалению, попытки суицида у женщин, недавно перенесших роды, не редкость. Иногда на фоне гормональных изменений в организме, происходящих в пост-родовой период, у рожениц действительно возникает состояние, называемое послеродовой депрессией или послеродовым психозом. Обычно оно характеризуется бессонницей, растерянностью, тревогой, при этом эти симптомы выражаются настолько сильно, что у женщины не остается сил на полноценный уход за новорожденным. При этом, существуют различные фабулы и нарративы послеродовой депрессии. Так, например, в одних случаях у матерей возникают навязчивые идеи о наличии угрозы жизни их ребенка, которые приводят к изоляции от общества и семьи. В других случаях мать начинает испытывать ненависть или безразличие к новорожденному.

Так как послеродовая депрессия – это глубокое психическое расстройство, нередки случаи попыток суицида и инфантицида у страдающих от нее женщин. Обычно к таким плачевным исходам приводят эпизоды навязчивого бреда, мании преследования или приступы ненависти к себе и ребенку. Подобные психозы наблюдались у женщин во все времена, поэтому нельзя утверждать, что их возникновение связано с социальными предпосылками – в подобных случаях все причины сугубо эндогенны, т. е. их источником является сам организм. Усугубить развитие расстройства может сезон – осень с низкой облачностью, зима с аномальными оттепелями, весна с проливными ливнями, лето с непривычной жарой. Или холодом. Да любой внешний фактор! Вплоть до непонимания со стороны родственников и отсутствие квалифицированной психиатрической помощи.

Самое же жуткое в совершаемых преступлениях такого рода то, что виновные, увы, понимали, что они делают. Ведали, что творят. И никакие обстоятельства не смогут их оправдать, если дела действительно дойдут до суда человеческого. Если будет, кого судить.

Эти «люди» – что не найденная пока что «мать» обнаруженного в Коломенском младенца, что «неудачливые прыгуньи из окон», – скорее всего, по результатам психиатрической или психолого-психиатрической экспертизы будут признаны вменяемыми. Даже если в результате освидетельствования будут установлены некие психические заболевания, экспертиза почти наверняка подтвердит, что они осознавали свои действия в момент их совершения.

Ведь как это происходит? В момент совершения преступления каждый человек сопоставляет то, что он делает, с «целью», которую он должен достичь. И, как это цинично не звучит, но должна быть «деловая» цель. В том числе и месть, и избавление от «мешающего» человека, и его «спасение» от неведомой внешней угрозы. Так вот, когда деловая цель перекрывает общечеловеческие ценности, это вопрос не вменяемости, не состояния аффекта людей, а их ощущения себя в психосоциальной среде, в которой они существуют.

Да, в их «системе координат» собственный, пусть даже сиюминутный комфорт зачастую стоит только что начавшейся жизни, на бумаге целиком и полностью принадлежащей им.

У нас в психиатрии термин «душевное расстройство», который почти всегда вносят в карты обвиняемых по преступлениям, связанным с инфантицидом, на самом деле обозначает психическое заболевание. Его используют для того, чтобы не травмировать население. Диагноз может быть абсолютно любой. Здесь могут быть и расстройства личности, такие как шизофрения, неврозы, психозы. Речь может идти как об эндогенных заболеваниях, тех с которыми человек родился, но которые у него проявились с годами, либо приобретенные вследствие злоупотребления алкоголем, наркотиками, неустроенности в жизни и так далее.

По-моему, если уж граждане, работающие с другими людьми, с оружием или другими предметами, представляющими опасность, ежегодно должны проходить психиатрическое освидетельствование, стоит пересмотреть отношение государства к человеческим жизням, по умолчанию доверяемым всем, кто имеет физическую возможность «оставить потомство». И это должен быть не осмотр, не тестирование, не посещение психолога, а именно полноценное освидетельствование.

Но насколько мне известно, все медучреждения, которые потоковым методом сегодня обследуют педагогов, воспитателей детсадов, полицейских, работают бланково – просто заполняя графы формуляра. Безответственная бессмыслица, существующая, как общепринятая практика, по той простой причине, что у психиатра есть от 6 до 15 минут на прием одного пациента, согласно государственным нормативам.

Мне также известно о тех государственных программах, которые направлены на поддержку семей и улучшение демографии. Но не кажется ли господам в соответствующих министерствах, что сохранить уже существующие жизни – не менее важно, чем мотивировать увеличивать количество новых? Что быть родителем – не менее рискованное мероприятие, чем, скажем, управление автомобилем?

Так почему же никаких «разрешительных документов» на родительство не существует ни в одном проекте?

Личное

Be cool!

– О – ля-ля! – воскликнула древняя, как бивень мамонта, француженка, приподняв свое сухонькое сорокакилограммовое тельце над пляжным лежаком. Кому был обращен ее возглас, для меня так и осталось загадкой. Но проходивший мимо израильский турист с огромной звездой Давида на груди и татуированной эмблемой спецподразделения на плече как-то незаметно втянул живот и расправил плечи. Загорелый официант, разносивший кофе и фрукты, сверкнул белозубой улыбкой и приподнял воображаемую шляпу. Земляк-француз, возрастом значительно младше, но все равно давно за шестьдесят, небрежно скосил глазами, но тут же получил журналом по коленке от вроде бы дремавшей под полуденным солнцем супруги. Да и само солнце, казалось, стало на мгновение еще ярче и теплее.

Я смотрел на старуху и восхищался. Представлял, как она давала жару лет восемьдесят назад на балах в Биаррице, как крутила романы в потрепанном войной Орлеане, а совсем недавно, возможно, консультировала Вуди Аллена на съемках «Полночь в Париже». Ее грассирующее «р» и простуженное «н», прическа, маникюр и макияж, аккуратно стоящие рядом друг с дружкой пляжные шлепанцы с бантиком и городские туфельки (тоже с бантиком), все это говорило об одном: бабка за свои сто лет прожила несколько среднестатистических жизней и на покой пока не собирается.

И это круто!

Мы всю жизнь куда-то торопимся, не успевая в этой спешке остановиться, оглянуться и непосредственно пожить. И ладно бы, если планов у нас – громадье, и все они, как знакомый пасьянс, в итоге сходятся. А когда приходится крутиться сначала от стипендии до стипендии, потом от зарплаты до зарплаты, а в конце концов – от пенсии до пенсии? И подводя последнюю черту, а может и значительно раньше, понять: жизнь странным образом прошла мимо.

Начинаешь с какой-то явно не белой завистью вспоминать и старуху-француженку, и Владимира Михайловича Зельдина, и Владимира Абрамовича Этуша, и совсем еще мальчишку в сравнении с ними Владимира Владимировича Познера. Мы (именно «мы», а не «я») любим их (хочется сказать «восторгаемся») вовсе не потому, что один выдающийся актер, а другой-известный тележурналист. Просто радостно, что кто-то подает тебе пример, подсказывает, как надо жить: без оглядки на возраст, погоду, режим за окном и курс рубля. Стильно и круто.

Каждый из нас в душе хотя бы единожды рисовал идеальный мир. Причем, идеальный-не в смысле рафинированно правильный, а, скорее, сбалансированный; тот, с которым сам будешь жить в ладу и согласии. Читать то, что нравится, общаться с тем, кого любишь, говорить о том, что считаешь нужным, отвечать за свои слова и требовать того же от других. И, самое главное, чувствовать себя свободным. Такое состояние не зависит от количества денег в кошельке или наличия титулов в родословной. Это особенная способность дышать, смотреть и ценить. И это круто.

Правда, чем шире открываются возможности, тем больше появляется отговорок.

А ведь никогда еще со времен «бульдозерных» выставок шестидесятых Москва не жила так свободно в духовном плане, как сегодня. Возможно, это последствия нашего весьма нестабильного политического климата, напоминающего погоду нынешней весной. Оттепель сменялась морозом по несколько раз в день, и даже самые приближенные провидцы порой не знали, что сегодня можно, а что нельзя.

Вывел для себя одно умозаключение: наши люди ходят в музеи и на выставки в десятки раз реже, чем в магазины. Исключения составляют различные светские мероприятия, проводимые по замыслу организаторов в этих самых музеях, но посещают их при условии, что там будут кормить и фотографировать у пресс-волла.

Не потому ли в лозунге «хлеба и зрелищ!» именно хлеб является тем кляпом, наличие которого заставляет народ безмолвствовать?

Но ведь за окном происходит и совсем другая жизнь!

Rijksmuseum в Амстердаме оцифровал и выложил в свободном доступе сотни тысяч своих шедевров. Смотри, изучай, радуйся; и все за какие-то 300 рублей безлимитного интернета в месяц.

Шагала в прошлом году привезли в Москву «живого». Приходи в Третьяковку, смотри, радуйся и дыши с Шагалом одним воздухом.

Брайан Адамс сам привез и показал в Мультимедиа Арт Музее не просто фотографии, а, скорее, фотоискусство. Возможно, я видел и более интересных фотографов, но среди них не было ни одного, перед кем королева Великобритании позировала на фоне резиновых сапог, сэр Бен Кингсли сидел в драном кресле, забравшись в него с ногами, а Наталья Водянова стояла абсолютно голая у стеклянной стены. Радуйся!

Хочешь больше звезд? Чтобы в одном месте и в одно время? Карл Лагерфельд доставил нам такое удовольствие, показав The Little Black Jacket в Artplay.

Еще больше звезд? Чаще надо посещать «Дом Нащокина». Как он порадовал выставкой «Как хороши цветы»! Сарьян, Кончаловский, Фальк, Нестерова, Любаров, Яковлев, Коровин… Не просто звезды первой величины, а Мастера.

А мастер Александр Журбин очередной раз доказал свою гениальность, представив премьеру оперы «Альберт и Жизель». И пускай Альберт был взволнован сверх меры, зато каков был Герман!

Я могу продолжать этот список до бесконечности. Не потому, что хвастаюсь. Так получилось, что мне удается приобщаться к искусству почти также часто, как некоторым модницам посещать магазины.

Вот те самые магазины, вкупе с интернетом, телевизором, медиа-и социопространством, как раз и формируют сегодняшний стиль жизни, но еще чаще – его отсутствие. Чтобы выбрать и сформировать свой собственный стиль, для начала необходимо иметь свое собственное мнение. Осталось понять, из чего оно должно сложиться.

Основа движения вперед – единство и борьба противоположностей. Жар и холод, плюс и минус, белое и черное. Нынче к этому списку можно добавить «мода и стиль». Да-да, именно мода и стиль сегодня оказались в оппозиции друг другу. Ведь зачем напрягаться, что-то для себя выдумывать, если за тебя уже все решили.

Утратив индивидуальность в угоду стереотипам, мода прекратила быть искусством. Мода и модная индустрия слились в едином экстазе, исчерпав себя в попытках изобрести что-либо ново-красивое. Посмотрите, как много продается и носится, мягко говоря, странных, несимпатичных, неудобных и плохо сидящих вещей!

А ведь когда-то имели место времена, когда моду выбирали между одним красивым и другим еще более красивым. Мода помогала формировать стиль, но не диктовала его.

Какие-то 30 лет назад почти все, за исключением, быть может, Шанель, Диора и Кардена, считались, как нынче принято писать в фэйсбуке, местными фирмами. Так вот, главной музой того самого Кардена на протяжении многих-многих лет была наша великолепная Майя Плесецкая, сама по себе икона стиля. Модельеры бились за право создавать платья для Жаклин Кеннеди и Грейс Келли и потому не имели право на ошибку.

Терминология диктует подходы. Не потому ли вместо слова «модельер» сегодня сплошь и рядом с пафосом произносят «дизайнер»?

Вообще, подмена слов синонимами и неологизмами незаметно, но неотвратимо меняет окружающий мир и привносит в него новый смысл. В разные годы нашей недавней истории мы рассыпались в аплодисментах мягкому маслу и таиландским джинсам, розовому варенью и корейским автомобилям, лелеяли несбыточную мечту об американском образе жизни, считая себя, по большей части, европейцами.

Я очень трепетно отношусь к слову «стиль». Для меня это, в первую очередь, некая внутренняя конструкция, мироздание и мироощущение, выразившиеся в манере одеваться, разговаривать, водить машину или писать статьи. Это очень личное, и я стараюсь не допускать к нему ничего и никого извне. Но у меня нет конфликта с модой. Скорее, она сама по себе, я-сам по себе. Возможно, поэтому смысл традиционного тоста-пожелания «чтобы ты оставался самим собой» для меня давно стал частью реальности.

В связи с этим вспоминается финал нашего замечательного фильма «Стиляги»:

– Мэлс, хочу открыть тебе один секрет. В Америке стиляг нет.

Слова, взорвавшие мозг и разнесшие мысли по окраинам вселенной.

Это была трагедия. Бедный Мэлс в мгновение превратился в бедного Йорика. Он не знал, что кроме стиляг в этом мире существуют Вознесенский, Высоцкий и Евтушенко.

Мэлс еще не знал, а нынешние уже не знают.

Да, впрочем, какая разница?

Бытие определяет сознание, равно как сознание определяет бытие. Не играет никакой роли, идешь ли ты по Круазетт, Пикадилли или Гоголевскому бульвару. И уж точно не важно, сколько стоит твой наряд, автомобиль или телефон. Просто они должны быть такими же твоими, как кожа, глаза и мысли.

Один старый-престарый еврей, прошедший голод и холод, 37-й год и войну, и лишь на пару лет переживший Сталина, каждую субботу, когда вся шестикомнатная харьковская коммуналка собиралась на совместный обед, вскакивал на табуретку и, заломив взъерошенную бровь, декламировал: «Пой, пока поется, живи, пока живется, лопни, но держи фасон»!

Однозначно, французская старуха тоже знала об этом.

Машины вне времени

– Папа, пойдем в гараж, – это звучало не просьбой, не предложением, скорее утверждением.

Мне четыре года, папе тридцать семь, у нас с ним на двоих одна тайна, один интерес и одна машина.

Волшебное место, практически Страна чудес. Лязг немного ржавых замков, щелчок электрического выключателя… Лампа под потолком освещает все наше богатство: старый патефон, потертые разнокалиберные баллоны, служащий столом верстак, неработающий, но от этого не менее ценный ламповый приемник «Балтика», банки, склянки, канистры, подвешенные на крючьях лыжи, велосипеды и неизменная репродукция «Охотники на привале» в покосившейся раме.

Посреди всего этого великолепия стоит Он – неопределенного возраста горбатый Запорожец серовато-голубоватого цвета. Сдерживая желание и внутреннюю дрожь, я сначала совершал различные ритуальные действия – помогал открывать ворота, подпирал их кирпичиками, раскладывал на стеллаже какие-то предметы… Возможно, я боялся, что папа подумает, будто я хожу в гараж только ради Него!

Через какое-то время я подхожу к Нему с левой, водительской стороны, открываю почти роллс-ройсовскую дверь (помните, против движения с петлями сзади?) и заныриваю на сиденье.

Ноги не достают до педалей, я рву кулису без сцепления, руль вправо, влево, сухие губы выдают: жжжжжж, рьрьрьрьрь! Слышу издалека папин голос: ручник вытяни, нельзя на нейтрале без ручника!

В четыре года я не знаю, что такое нейтраль и почему на нем нельзя, но знаю, что такое ручник и послушно вытягиваю его…

Прошло более сорока лет.

Я поменял великое множество машин. Нет, я не искал совершенство в чистом виде. Я коллекционировал впечатления от обладания техникой. Опыт помогал расставлять приоритеты: в идеале задний привод, немецкое происхождение и не менее 500 сил. И только два кресла: переднее левое или заднее правое. Звук правильно настроенного выхлопа и раскаленный асфальт под днищем в любое время года.

Арифметическая прогрессия: четыре цилиндра, шесть, восемь, двенадцать…

– Папа, поехали прокатимся!

Мне сорок пять, сыну двадцать три.

Впрочем, об этой поездке мы договорились накануне.

Разговаривая по телефону, я без всяких на то причин брякнул, что у нас никогда не было английской машины. Он ответил, что как раз в последнее время почитывал статьи на эту тему, приценивался, пристреливался, ну, в общем, интересовался.

Сказано – сделано. Воскресенье закончилось просмотром, понедельник начался с покупки.

Двенадцать немецких цилиндров сменились двенадцатью английскими.

Что изменилось? С точки зрения идеологии и техники – почти все, вернее, одновременно все и ничего.

Немец перемещался в пространстве тихо и быстро, шильдик V12 вызывал уважение, салон качеством сборки и материалов внушал самоуверенность, а «правильные» номера отворачивали взгляды гаишников прочь.

Англичанин – он и в России англичанин, создан для того, чтобы отличаться от других. И никакой левый руль не замаскирует его прошлое.

Он более тяжел, но вместе с тем и более быстр. Весь состоит из звуков: сидящие впереди наслаждаются свистом турбины почти с холостых оборотов, сзади – похрюкиванием выхлопа. И потому качество работы музыкального центра не имеет никакого значения: музыка здесь лишняя. Отстрочка салона неидеальна, но именно она создает ощущение полного hand made. Кожа, дерево, металл – все очень настоящее.

За две недели я к нему привык, и жизнь потекла дальше своим чередом, заставляя вращаться в колесе одинаковых рабочих будней.

То ли время притупляет чувства, то ли мы достигли какого-то предела, но сегодня смена одного очень мощного автомобиля на другой еще более мощный не вызывает практически никаких эмоций. Достигнув совершенства, мы понимаем, что старая машина была вовсе не хуже новой.

А может, мы совсем забыли Высоцкого? Вспомните: лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал.

Но дело, мне кажется, абсолютно не в том, что мы пока не готовы выйти за пределы разумного при покупке авто, либо шестизначные суммы со знаками +/– для нас еще имеют значение.

Самая навороченная, самая современная машина хороша в обычно в тех случаях, когда она только-только вышла, пока она самая-самая. Пройдет месяц, два, и их уже полным полно на Новом Арбате и на Тверской; полгода – и вместо GTS появляется Turbo S, и все начинается сначала.

И только время все расставляет на свои места. В историю входит даже не одна из ста моделей, а, дай Бог, одна из тысячи. Красота – вещь субъективная, но мне на ум приходят такие родившиеся в разные годы красотки и красавцы, как Alfa Romeo 8C Competizione, Mercedes-Benz 300SL Gullwing, Jaguar XK 150, Porsche Carrera GT, BMW 328 Roadster, McLaren F1 и уж точно Ferrari F12 Berlinetta…

Машины запредельной стоимости.

Они существуют для того, чтобы их владельцы могли выделиться из толпы. И не более того. Динамические качества и технические характеристики в этом случае не имеют существенного значения. Главное – цена.

Вы можете назвать хотя бы одну дорогу, где владелец Bugatti Veyron Super Sport может разогнаться до ста за 2,5 секунды и достичь немыслимых 430 км/ч? Теоретически такие места есть, но практически – нет. Электронные мозги Вейрона жестко следят за всеми параметрами работы механизмов, и если колеса отклонятся от прямой даже на небольшой угол, сразу включается ошейник, ограничивая максимальную скорость на уровне 300 с небольшим. Выехать на таком на кольцевую трассу? На той же Северной петле Нюрбургринга найдется немало машин, дарящих значительно большее удовольствие от пилотирования. Кстати, в книге рекордов Северной петли Вейрон записан только 36-м.

Удел Вейрона – фланировать на скорости до 40 по Родео Драйв или авеню Принцессы Грейс. Хотя некоторым мало просто Вейрона. Все чаще в Монако, европейской столице Bugatti, можно наблюдать машины, покрашенные в хромовую краску. Причем в какие-то ядовитые красные, зеленые и синие цвета. При желании можно найти алюминиевые или, например, матово-черные экземпляры под оптимистичным названием «Черная кровь».

Мир сошел с ума. Если поддержанный Bugatti с пробегом в несколько сотен или тысяч километров хоть как-то продаваем, то от хромированного красавца можно избавиться только тремя способами: подарить, перекрасить или разбить вдребезги. Или даже не вдребезги: замена колеса, переднего бампера и нескольких деталей подвески вследствие небольшой аварии обошлись московскому владельцу почти в четыре миллиона рублей. Будь повреждения посерьезней, и можно задуматься о новенькой Ferrari взамен ремонта.

Существуют ли вообще машины-легенды, машины мечты?

Не рассыпаются ли сказки о них вместе с ржавчиной с видавших виды кузовов?

Могу ответить однозначно: да, да и еще раз да!

Для тех, кто не в курсе: знаете ли вы, сколько ежегодно собирается на австрийском озере Вертерзее поклонников VW Golf GTI? Сто сорок тысяч! Для нас это просто Гольф, неважно, с каким мотором и подвеской, а для них – Икона. И они знают ответы на любые возражения: Бентли – это их Фаэтон, Фантом – семерка от конкурентов, Майбах – наполовину 140-й, а ожидаемая бомба, внедорожник от Мазерати, – вообще родной брат Гранд Чероки!

А фанатизм владельцев Феррари? На очередной тусовке расставили на площадке заброшенного аэродрома машины так, что с пролетавших самолетов на земле читалось слово FERRARI!

Любовь и фанатизм порой безграничны. И изменчивы, как погода в Лондоне. Машина может разонравиться, или выйдет новая, еще лучшая, или новый аукцион выведет на свет Божий очередной шедевр…

Каждый, у кого к крови подмешено хоть чуть-чуть бензина, проходил это и не раз.

Но, все-таки, есть почти вечные ценности. За них бьются, как за любимую женщину, продают душу дьяволу, совершают поступки, кажущиеся большинству безумством.

Единичными машинами владеют единицы. Даже если кому-то повезло в жизни, это вовсе не значит, что ему же повезло стать автоколлекционером.

Самое большое счастье – жить в ладу с самим собой и окружающим миром. Мне кажется правильным иметь классные, мощные, красивые машины, но в душе оставить место для неосуществимой мечты, такой как Bugatti Type 57, Ferrari 250 GTO, Mercedes-Benz 540K или Talbot Lago. А самые настойчивые всегда могут прикоснуться к мечте руками, пока существуют конкурс элегантности на вилле Д’Эсте, коллекция классических автомобилей князя Монако или Олдтаймер-Галерея, в конце концов. Да и Ральф Лорен иногда показывает публике то, что не увидишь нигде в мире.

Для моего же мироощущения Concorso d’Eleganza на вилле Д’Эсте куда ценнее, чем все Детройты, Женевы и Токио вместе взятые.

P.S. У меня никогда в жизни не будет ЗАЗ-965, по прозвищу Горбатый. Если купить легенду, она может перестать быть таковой. Если купить детскую сказку, впереди останется только старость.

Право на л…

Встать с левой ноги, поехать на выходные в Лугано, Люберцы или просто погулять по лесу, сделать на груди татуировку make love, купить билеты в Ленком или на концерт группы Ленинград…

Конечно, одной буквой “Л” наши желания не ограничиваются, особенно, если мы считаем себя людьми свободными и независимыми.

Возможность выбирать куда, с кем и зачем идти, при этом самостоятельно устанавливая уровень собственной открытости, и представляет собой Право На Личную Жизнь.

Право, данное человеку от рождения и защищаемое им самим, государством и законом на протяжении всей жизни, а, зачастую, и после смерти.

Жизнь соткана из противоречий.

Еще вчера нам хотелось фейерверков признания, ореолов славы и грома аплодисментов. В нашу честь, нашим талантам и успехам. Чтобы сначала заметили, потом узнали и, в конце концов, признали. Радио и телевидение, газеты и журналы, фанаты и поклонники, цветы, шампанское и конфеты…

Но сегодня возникает, нет, не желание, а психологическая потребность натянуть до самых глаз шапку, обмотаться до ушей шарфом и прошмыгнуть незамеченным в самолет, уносящий тебя как можно дальше от столичного блеска и вечного внимания досужей публики.

Может ошибочно показаться, что приведенные примеры касаются исключительно заслуженных селебрити в лице известных артистов и спортсменов, политиков первого эшелона и представителей списка Форбс. Вне своих звездных орбит (придуманных, кстати, то ли нами, то ли для нас) времяпрепровождение этих господ ничем не отличается от нашего с вами досуга.

В обычной жизни по выходным обычные люди обычно включают телевизор и смотрят, не отрываясь, практически документальный сериал из жизни звезд. Абсолютно постановочные передачи, в которых всевозможные Лени и Тимуры внезапно приходят в гости к знаменитостям и как бы случайно застают их не до конца проснувшимися, не накрашенными и не причесанными, стали для обывателей чем-то вроде наркотика, создающего ощущение причастности и сопричастности к чему-то закрытому и бесконечно интересному. Система, отработанная европейскими и американскими специалистами, прекрасно проявила себя в стране неожиданно победившего капитализма. Сначала, на пробу, сделали «За стеклом». Потом – «Пока все дома», «Дом», «Дом-2», «Ты не поверишь», «Новые русские сенсации» и прочие, и прочие. И вот они посыпались из телевизионного ящика как из рога изобилия. Не отставала и бумажная пресса: «7 дней», «Hello», «Ok!», «StarHit», «Лиза», «Отдохни» и пара сотен других глянцевых изданий. С первых до последних страниц сплошные жизнеописания и откровения. Но это для любителей более-менее чистого белья. Для особо продвинутых имеются в наличии Lifenews, «Жизнь» и различные «толстушки».

Впрочем, когда на кону с одной стороны – тиражи, гонорары, рекламные бюджеты и рейтинги, а с другой – известность, узнаваемость, слухи, сплетни и, как следствие, повышение спроса, приглашение на ТВ, корпоративы и, опять же, бюджеты, рейтинги и тиражи… Уравнение выстраивается с неизбежностью дождя в осеннем Лондоне. Несмотря на то, что дважды два в этом выражении зачастую равно пяти, семи, иногда – десяти.

В результате создается самодостаточная система, работающая по принципу замкнутого круга: формула товар-деньги-товар, помноженная на спрос, многократно превышающий предложение.

Мы хотим знать все обо всех. Нас больше не надо к этому подталкивать. И не важно, кто мы: брутальные ковбои, хрупкие леди или перспективные подростки. Жирную точку в вопросе доступности информации поставил его величество интернет. Фейсбук, инстаграм, одноклассники и вконтакте с нашего же позволения докладывают всему миру о каждом нашем шаге, сообщая меню вчерашнего банкета с точностью до калории, марку платья, сумму счета за аренду виллы и расписание на следующую неделю.

К тому же ни для кого не секрет, что любое действие владельцев тех же айфонов мгновенно протоколируется и ретранслируется на серверы яблочной компании в США. Только вдумайтесь: заграничная частная фирма владеет информацией, которую в нашей стране те же правоохранители могут получить только по решению суда. Считаете, андроид более милостив к своим пользователям? Ошибаетесь! Воспользовавшись хоть одиножды самым популярным сервисом – картами – вы тут же позволяете гуглу творить с вашим смартфоном все, что угодно: от копирования книги контактов и смс до управления папками, файлами и паролями, в том числе от кредитных карт. Облачные хранилища, в которых теперь только ленивый не хранит свою информацию, также не церемонится с правами на чужой контент. Не верите? Почитайте условия пользования любым подобным сервисом, прежде чем ставить галочку в графе «согласен».

Сегодня, приобретая практически любой товар или услугу, мы имеем риски, что сведения о наших доходах, предпочтениях, сбережениях, фактическом месте жительства и наличии близких родственников станут предметом торга или обмена между заинтересованными в них лицами. И этот интерес будет явно не бескорыстным.

Хотите оформить абонемент в фитнес-клуб «Зебра»? Не вопрос, но подпишите в четырех местах согласие на обработку персональных данных, включая их передачу неограниченному кругу третьих лиц. Просите исключить из договора незаконное требование? С вами просто не заключат договор.

Вам повезло, и появилась возможность приобрести новенький автомобиль Порше? Но именитого немецкого автопроизводителя просто так ваши миллионы не интересуют! Только в комплекте с персональными данными, причем, не в том количестве, которое необходимо и достаточно для заключения и исполнения договора (как того требует закон), а в значительно большем объеме. В противном случае не видать вам Порше как своих ушей!

В мебельном центре на Киевском шоссе мне отказались продавать книжную полку, если я не предоставлю для ксерокопирования свой паспорт и не заполню анкету покупателя.

Зато за месяц до окончания срока страхования автомобиля начинают звонить представители страховых компаний, наперебой предлагая значительно более комфортные условия, чем те, что я имею сегодня. При этом никто не просит назвать текущий размер страховых премий или мои персональные данные. Страховые агенты волшебным образом знают это значительно лучше меня.

Уже становится закономерным, что если вы прекрасно выглядите, достигли в жизни и в бизнесе несколько больше идущих рядом коллег, самореализовались и самоутвердились, то ваши фото, имя, должности и званья станут предметом чужих публикаций, реклам и самореклам значительно чаще, чем это покажется допустимым.

Стоит ли удивляться, что устав от повышенного внимания и решив, наконец, не просто отдохнуть, но и расслабиться, так сказать, душой и телом, некоторые категории наших сограждан не могут этого позволить ни в Сочи, ни в Ницце.

Звезды, у которых публичность, в том числе в сфере личной жизни, является частью их же звездного имиджа, страдают от этого в первую очередь.

Неутомимый борец с папарацци Валерий Меладзе ведет многолетнюю войну с фото– и видеолетописцами. В результате судебные разбирательства, сожженные нервы и перманентные конфликты. Зато тиражи бульварной прессы растут, рейтинги взлетают.

Филипп Киркоров, единожды набедокуривший с розовой кофточкой, годами позже стал звездой скандала с участием некоего второго режиссера. Сегодня, по прошествии времени, мы видим, что та история, по всей видимости, была больше пугалкой, чем реальностью. Но бедному Филиппу пришлось со страху прятаться в психиатрической больнице в Израиле. Сколько заработали на этом журналисты, одному Б-гу известно.

Читая сплетни о жизни знаменитостей, вороша чужое белье, стоит задуматься, что у тебя в жизни есть хотя бы несколько человек, для которых ты куда более бесспорная звезда, чем Пугачева, Киркоров и Меладзе вместе взятые. И потому достойное отношение к себе, к своей личной жизни можно требовать только в том случае, если ты сам с уважением относишься к другим.

Как говаривал незабвенный профессор Преображенский: «Господа, не читайте перед обедом советской прессы»!

Мужской стриптиз

Долгих три столетия Америка шла к тому, чтобы избрать президентом афроамериканца. При этом еще каких-то 50 лет назад не то что общественные туалеты, но и раздельные автобусные остановки для черных и белых там считались нормой.

Что ж, американцы смирились.

Североафриканские и ближневосточные арабы после второй мировой эшелонами и пароходами прибывали в прибитую недавними пожарами Европу в качестве дешевой рабочей силы. Никто и не догадывался, что они могут остаться там навсегда да еще потребовать равные с местными аборигенами права.

Когда европейцы спохватились и поняли, что мириться с таким соседством они больше не хотят, было уже поздно. Издержки толерантности тяжкой ношей легли на их терпеливые шеи.

И даже мы, дорогие россияне, вдруг по высочайшему указанию ставшие считать ближайших друзей и соседей заклятыми врагами, без каких-либо причин отказались от собственного мнения в угоду непонятному народному единению.

Так устроен мир, что даже разброд и шатание из броуновского движения под действием всепроникающих информационных потоков превращаются в стройную систему ценностей, общественного сознания и новой морали.

Я же, в чем-то повторяя судьбу героев Тургенева, имею, казалось бы, счастливую возможность не принимать все за чистую монету, порой ниспровергать авторитеты, больше сомневаться, чем утверждать, и не идти на поводу у большинства.

Моя система мировосприятия принимает множество допущений, но до известных границ, перейдя которые ваш покорный слуга может превратиться в нетерпимого монстра, поедаемого изнутри червем несогласия и неприятия.

Слава Богу, таких раздражителей немного, но к ним наравне с отрицанием Холокоста, непризнанием Волынской резни, непроходимой тупостью отдельных членов общества относится и мужской стриптиз.

С тех пор, как биологический мир вышел из одноклеточного состояния, наметились гендерные различия. Произошло это за миллионы лет до появления хотя бы самых первых зачатков человечества, так что вместе с каменным топором новоиспеченные гомо сапиенс получили в наследство от предков врожденный опыт разделения прав и обязанностей, основанный на наличии тех или иных половых признаков.

За последние несколько тысячелетий понятие «у кого больше» существенно видоизменилось и почти потеряло первоначальный смысл. Грубая мужская сила в качестве последнего аргумента по эффективности стала уступать хитроумным комбинациям и ядовитым каплям из потаенного флакона. Троянский конь и стрелы с кураре пришли на смену прямолинейным мечу и топору, хотя впоследствии уменье работать шпагой еще какое-то время считалось признаком благородства не столько происхождения, сколько души.

Но время текло неумолимо, до нельзя изменяя основы и устои общества. Сначала портные и ательеры, а затем целая модная индустрия, закатав рукава, денно и нощно рисовали, кроили и шили новую одежду на дряхлеющие тельца молодых пижонов. И чем большую роль в дифференциации общества начинали играть деньги, тем больше требовалось одежды, скрадывающей то, чем хвалиться было, в общем-то, не принято. Слабые мальчики стали одеваться, сильные девочки, наоборот, раздеваться. Наверное, так было всегда, но поводы существенно разнились. Добытые через кровь, боль и страх туша мамонта или сундук с затонувшего фрегата, трофейное золото или ордена в полгруди – какая разница, за что из перечисленного можно и нужно нами восхищаться, нас любить и перед нами раздеваться. Главное, что поводы были правильные и неоспоримые.

Не вызывает никакого сомнения веками существовавшая формула предложения руки и сердца. Некоторым, которым повезло от рождения чуть больше остальных, удавалось ее разбавить фразой «и полцарства в придачу». А представьте, как бы звучало то же самое, но с точностью до наоборот: «предлагаю полцарства, а руку и сердце – в придачу»! Что двести, что двадцать лет назад такое представить себе было трудно. Полцарства если и отдавали, то только за коня. А если, все-таки, хотелось царство и полцарства? Так их можно было построить вместе, было бы желание.

Правда, потом нам на много десятилетий запретили зарабатывать иначе, чем на так называемой работе, где пределом мечтаний были заоблачные двести рублей в месяц годам, этак, к сорока. Но разве такая мелочь могла смутить настоящих мужиков? Разгружая вагоны, решая задачки для заочников или приторговывая джинсами, каждый по-своему, но мы доказывали свое право называться мужчинами и добытчиками.

Как-то незаметно разрешили заниматься бизнесом, но отменили ГТО. В стране, голодной до всего блестящего, любое действо или вещь с приставкой супер– или гипер– автоматически возводилось на пьедестал. В их тени истинные ценности стали казаться чем-то серым и скучным, обыденным до ненужности. И вправду, к чему нам Пушкин и Гоголь с их пятнадцатью тысячами лексических единиц, когда новоиспеченный сленг доносил короткие мысли до любых ушей с неотвратимостью выпущенной пули. Малиновые пиджаки с ватными плечами скрывали издержки фигуры, а наличие десятилетней иномарки возмещало отсутствие коня.

К началу девяностых двести рублей превратились в пшик, но за двести долларов можно было кормить семью целый месяц. А если у тебя этих долларов тысяча, десять тысяч, миллион? По колено становились не то что моря – океаны. Покупались лошади, собаки, особняки из красного кирпича и… И женщины. Появилась мода на певиц и моделей. Первые подороже, вторые подешевле. Когда певицы закончились, вспомнилась фраза товарища Сталина, обращенная в 1946 году А. Фадееву: «где ж я возьму тебе других писателей»? Но спрос рождает предложение. В стране мгновенно открылись фабрики по производству певиц. И – пошло, поехало.

Одновременно на свет появилось слово «папик». Причем не в уменьшительно-ласкательном значении, а, скорее, в уничижительном. Это такой преимущественно низенький, обязательно неспортивный, пытающийся одеваться в одежду, не свойственную его положению, возрасту и телосложению, дядька. Обязательно ведущий за собой высоченную красотку лет на 20–25 себя моложе. При этом не догадывающийся, как все это выглядит со стороны. Опять же, баланс спроса и предложения.

А между тем жизнь продолжалась. Цумы-гумы и пассажи завлекали рекламами и витринами, рестораны удивляли заморскими яствами, одни получали по заслугам, другим от этих заслуг кое-что обламывалось.

А девочки, между тем, как любили плохих мальчиков, так и продолжали их любить. И хотя в большинстве случаев хотели выйти замуж за банкиров, спать предпочитали с футболистами.

Но иногда предпочитали ставить кого-то из нас на сцену, чтобы было как на фабрике, только наоборот.

Удивительно, но начав размышления с такого громкого заголовка, я, практически, ни слова не написал по заявленной теме. Потому позвольте сказать хотя бы пару слов в заключение. Есть соблазн просто поменять местами слова «мужчина» и «женщина», но это окажется далеко от истины.

Как бы правильно ты в этой жизни не жил, каких бы принципов не придерживался, но собирательный образ представителя мужского пола последних двадцати лет, возможно, и дал неким дамам право и желание видеть некоторых из нас в виде клоунов и проститутов.

Помните поговорку, что мужчина должен быть могуч, дремуч и вонюч? Не придираясь к словам, считаю это правильным. При этом в природе встречаются этакие кобельки с бритыми животами, эпилированными ногами, стероидными мышцами и татуированной попой. Кстати, живущие и среди людей, и среди зверей.

Даже домашние кобели на прогулке в сквере легко путали их с сучками и делали на них садку.

Что ж, у людей все прозаичнее. А главное – жестче. И без права на ошибку.

По гендерному счёту

или Кто в доме хозяин?

Самый первый вопрос в истории человечества, он возник задолго до того, как наши далекие предки научились разговаривать. Достаточно было жеста, взгляда, неосторожного движения, чтобы в поисках ответа разгневанные особи начинали даже не драться, скорее, биться не на жизнь, а на смерть.

Уходя на охоту, самец-добытчик вряд ли задумывался о том, как разделить бразды правления в пещере с остающейся на хозяйстве самкой. У каждого было полно своих обязанностей. У него – добыча мамонта, у нее – выкармливание потомства. Другое дело, всегда существовал риск вернуться из командировки и застать дома какого-нибудь дезертира, белобилетника или просто никчемного уклониста, мирно пожирающего твои консервы в обществе твоей же благоверной. Нетрудно догадаться, чем заканчивались подобные открытия.

Прошли миллионы лет, и наши безмолвные пращуры, наконец, дождались, чтобы их создали в последней на сегодняшний день редакции. Как всегда, первый блин получился комом. Если с мужчиной все было более-менее ясно, то его лучшая половина на деле таковой не являлась. Стервозная по характеру да еще со своим собственным мнением, практически всегда не совпадающим с мнением Автора, она не давала покоя ни партнеру, ни Создателю, пытаясь быть в каждой бочке затычкой. Даже когда вокруг, казалось бы, тепло, светло и сыто, ей всегда чего-то не хватало. И ладно бы не давала житья-бытья своему законному и, на тот момент, единственному, так еще во всем и вся перечила Самому главному. Просто, так, из принципа. В общем, судьба ее оказалась предрешена, оставалось сослать девицу куда подальше, с глаз долой, из сердца вон. Правда, эта спецоперация особым успехом не увенчалась, потому тогдашние летописцы, редакторы и цензоры с большим трудом вписали ее в скрижали истории, что-то приукрасив, а о чем-то умолчав.

Вторая, сотворенная по образу и подобию по очередной оригинальной технологии, с виду казалась попроще и попокладистей, покорно заглядывала в глаза и на все отвечала согласием. Но в тихом омуте, как известно, черти водятся. И пока муж ответственно собирал всякие травки, корешки да орешки, она обсуждала с невесть откуда взявшимся советчиком вкусовые качества продукции яблоневого садоводства. Наивный Создатель, уверенный в своем творении как в себе, этой болтовне особенного значения не придавал, надеясь на здравый смысл, веру и уважение к старшему члену семьи. Тем более, что охоту на мамонта Он отменил, объявив в Эдеме вегетарианство. Муж кружил в поисках пропитания обычно недалеко от дома, имея возможность в любой момент вмешаться и расставить все на свои места. То, что произошло дальше, напомнило детсадовскую игру под названием «сними трусики». Еще до начала спора было ясно, что спустят трусы оба, вопрос лишь в том, кто кого уговорит первым. Не знаю статистику наших дней, но шесть тысячелетий назад, как говорят шахматисты, «белые начинали и выигрывали». В общем, Адам не устоял и яблочную тему вкусил в полной мере.

Понял Создатель, что в жизни есть что-то, кроме веры и созданного им мира, и авторство этого «что-то» принадлежит вовсе не ему. Вздохнул, задумался на мгновение и отпустил молодых на все четыре стороны.

Все, что происходило с человечеством потом, нам известно с той или иной долей достоверности. Женщины, войны, победы и снова женщины. Конечно, скорее всего, никакой прекрасной Елены никогда не существовало. Но даже если так, у Гомера все равно не было ни единого шанса ее не придумать. Великий слепец видел мир в таких подробностях, в каких не снилось ни одному зрячему ни до него, ни после. Илиада и Одиссея для народов мира сыграли такую же роль, как хрестоматия по литературе для старших школьников. Вроде и не прочитал все четыре тома самого известного русского романа, но, тем не менее, и в обществе можно эрудицией блеснуть, и на кроссворд несколько слов останется.

В общем, как бы не звали на самом деле эту красотку, была ли она персонажем вымышленным или собирательным, но греки с троянцами друг друга порубили достаточно, вырезая героев и простых воинов целыми поколениями. И победа по итогам оказалась не так сладка, как горька. И обратная дорога случилась сложнее и опасней, чем путь на войну. Тот же хитроумный Одиссей, возвратившись из многолетнего похода в родную Итаку, обнаружил Пенелопу, возлежащую в царских покоях в окружении воздыхателей. Все повторяется, как и миллион лет тому назад…

Примерно в то же самое время неподалеку от описываемых мест другая волоокая красавица решала отнюдь не детские задачи одним известным способом. Звали ее Клеопатра, она была обладательницей титула Мисс Африка и по совместительству работала царицей Египта. По всем законам и понятиям римляне должны были давно разгромить и поработить южного соседа, но, очевидно, что-то пошло не так. Сейчас уже не разобраться, сколько раз, когда и за кого она выходила замуж, только в результате Египет долгие годы чувствовал себя спокойно за ее хрупкой спиной, пока уважаемые Антоний и Октавиан рвали на куски Римскую империю, оставляя в колее своих побед одну братскую могилу за другой.

Разбирая давно минувшие века не по эпохам, а по женщинам – героиням своих времен, можно составить куда более интересный учебник истории, чем все ранее написанные. И хотя сослагательное наклонение в данном случае неуместно, очень хочется посмотреть, каким бы мог стать наш мир, не будь в нем английской королевы Маргариты, главной виновницы войны Алой и Белой розы, или Жанны Д’Арк, благодаря которой Франция не превратилась в провинцию Англии. Сколько ответов можно было бы получить, или, наоборот – не получить, выпив по бокалу бургундского с Марией Медичи, или разложив пасьянс с мадам Помпадур, дамой, обладавшей в тогдашней Европе возможностями несравнимо более широкими, чем у нынешнего председателя Еврокомиссии. Вспомните удивительную историю бедной цербстской принцессы, ставшей впоследствии императрицей Екатериной Великой. Пока двор сомневался в ее способности понимать русскую речь, она получила неограниченную власть, сначала опираясь, а затем подчинив себе самых могущественных мужчин Российской империи.

Можно еще долго рыться в анналах. Но сколько удивительных имен есть среди наших современниц или женщин, живших буквально недавно! Выдающаяся премьер-министр Израиля Голда Меир и не менее выдающаяся премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, железный канцлер Ангела Меркель и первая в мире руководитель исламского государства Беназир Бхутто, Елизавета II, Индира Ганди и Грейс де Монако…

Список бесконечный. Мы их знаем по глянцевым фото на банкетах, пресс-конференциях и ассамблеях. По фотографиям военной хроники в бронежилетах и с автоматом в руках. По выступлениям с высоких трибун, по словам о мире и о войне. Или нам только кажется, что мы их знаем? И знают ли их те, кто обращается к ним просто по имени за утренним кофе или вечерним чаем?

Наверное, нужно быть очень сильной женщиной, чтобы повторить слова многократной чемпионки мира по боксу Натальи Рагозиной о семейном укладе: «Дома главный – муж. Как сказал, так и будет. Точка».

Так было всегда: мужчины перманентно доказывают друг другу у кого толще, больше и туже. И что примечательно, способ доказывания не имеет никакого значения. Выясняют отношения на кулаках, мечах, шпагах, с применением систем залпового огня и стратегической авиации. Лоб в лоб, путем обходного маневра или заманивая в вологодские леса. Из-за дня в день, из года в год, из века в век. Чтобы все вокруг знали и ни на йоту не сомневались: ты выше, а не длиннее, ты умнее, а не хитрее, ты просто сильнее.

Так было, есть и будет.

В шахматах, самой древней игре на земле, самый старший, безусловно, – король.

Но почему почти всегда шах и мат ставит королева?

Наличное

Кто хочет стать миллионером?

Детская сказка для взрослых, или Как создать антигероя нашего времени

Мы все родом из детства. Зачатие в любви, молоко матери, первый шаг и первое слово. Наивный розовый мир, в котором всегда так тепло, сухо и комфортно. Уже потом начнутся взрослые университеты: ясли-сад-школа-институт, кнопка на стуле, клей в ботинке и пластилин в волосах. Но мы еще не знаем об этом. И не догадываемся, что кроме нас есть на свете другие мальчики и девочки, их папы и мамы, бабушки и дедушки, водители такси и трамваев, государства и континенты и даже, тьфу-тьфу-тьфу, президенты и премьеры.

Время первого букваря еще не наступило, но любимые книжки уже появились. Это сказки.

Всю жизнь нас преследуют логические формулы. Действие следует за действием, категория за категорией, вывод за выводом. Помните, у Маркса «товар-деньги-товар», у Македонского «пришел-увидел-победил», у Ульянова «сегодня-рано-завтра-поздно»? Кто первый застолбил свою делянку, тот и взял прикуп. Но гениями, как известно, не рождаются, гениями становятся. Как, впрочем, и героями. И то, что гении в последнее время попадаются все больше злые, а герои – с приставкой «анти-», мы чаще всего узнаем в качестве подтверждения событий, в которые здоровым людям верить не очень хочется.

Почему? Наверное, потому, что у нас в детстве были разные сказки.

В моих, например, добро всегда побеждало зло. Причем в борьбе совсем нешуточной. Затаив дыхание, я слушал рассказы о похождениях главных героев. Ради этого был готов кушать ненавистную манную кашу и засыпать в девять вечера. Порой становилось боязно, порой жутко, но всегда было страшно интересно узнать, чем же все закончится.

Да, в моих сказках добро всегда побеждало зло.

Но все в мире меняется: вместо РСФСР теперь РФ, вместо двадцатого века – двадцать первый, вместо книжек – интернет, а добрые сказки, заснув, поутру проснулись злой реальностью. Дурацкая шутка начала двухтысячных о том, что бабло побеждает зло, ушла в народ и быстро нашла отражение не столько в анекдотах и поговорках, сколько в образе жизни.

Вряд ли сказки меняются сами по себе. Скорее, новые времена диктуют иной смысл и иную мораль.

Все чаще мне кажется, что пресловутые умный и дурак тоже поменялись местами. Обещание, что кто был никем, тот станет всем – сбылось! А так как в нашей стране привычно соображать на троих, то в компанию к «новому русскому» можно смело добавить «нового умного» и «нового дурака»!

А пока что каждая лягушка просто обязана стать царевной, каждый идиот – царем, а каждый Емеля – олигархом. Сказки с подобным оптимистичным финалом теперь считаются добрыми, все остальные – злыми. В злых сказках не просматривается щучьего веления, волшебной палочки, прекрасного принца или даже самой захудалой феи. Зато в них приходится работать, потеть, что-то постоянно придумывать, хитрить и изворачиваться. И все ради чего? Чтобы получить, в конечном счете, никому не нужную купеческую дочь? С прыщами, кривыми ногами, собственными заморочками и тараканами, но с отцовской скобяной лавкой в придачу! Либо прозябать инженером в трижды перепроданном НИИ, варить сталь в горячем цеху, бурить скважины или толкать телефоны в салоне сотовой связи. В общем, горбатиться на дядю, который вряд ли когда-нибудь о тебе что-то узнает и оценит.

Какое-то наваждение, бег по замкнутому кругу.

Становится безумно обидно, когда детские мечты сплошь и рядом разбиваются вдребезги о бетонную стену непонимания, равнодушия и безысходности. Подтверждая горькую правду: ты и мир – независимы друг от друга. Действительно, мир от тебя никак не зависит.

И тогда наступает момент переосмысления всего того, что ты знал ранее. Очередной момент истины.

Чтобы построить новый мир, нужен, как минимум, фундамент. А еще средства, воля и поддержка друзей. Но когда мать уже не в состоянии дать тебе молока, а о любви речь вообще не идет, наступает время новых сказок.

Сказок, где бабло побеждает добро…

Странное время. Когда в каждом втором предложении присутствует слово «новое», лично у меня создается впечатление, будто до нынешней навязчивой рекламы, «убойных» сериалов и информационных технологий мир не существовал вовсе. Не было всей нашей истории, миллионов погибших и десятков миллионов спасенных, троянской войны и египетских пирамид, мальчика из Назарета и графа Дракулы, Моцарта и Верди, Шекспира и Пушкина… Не было никого и ничего. Даже джинсов Levi Strauss!

Старое время. Как я по нему тоскую. Не по развитому социализму с уставшим Брежневым. А по людям, по отношениям между ними, по поздравительным открыткам к каждому празднику ввиду отсутствия телефона в отдельно взятой советской семье… Знаете, когда в стране в дефиците книги, они по определению не могут быть плохими.

А теперь в цене все больше журналы. Яркие, красивые, манящие. Вселяющие надежду на светлое будущее. Особенно, если их читать перед сном. Как когда-то сказки.

Зажмуриваешь глаза, накрываешься с головой одеялом и… Ласковый шепот пальм сливается с нежным всплеском бирюзовой волны на Лазурном побережье. Голубой омар с нетерпеньем ждет, когда розовый Роллс-Ройс подвезет тебя к не менее чем трехзвездочному мишленовскому ресторану. Томные красотки на оксфордском английском или ломаном русском, который они учили долгими зимними вечерами перед встречей с тобой, рассказывают забавные истории о своей нескромной жизни в протестантском пансионе для девочек. При этом твой белоснежный костюм не топорщится ни одним карманом, будто их нет вовсе. Зачем, когда мобильный телефон и бумажник за тобой носит специально обученный человек? И если этот телефон звонит, то на том конце не иначе как…

Да, он звонит. Причем не телефон, а будильник. Час на то, чтобы умыться-позавтракать-одеться, еще полтора на дорогу в офис. В метро от недружеского пинка просыпаешься окончательно и, чтобы хоть как-то убить время, достаешь вчерашний журнал.

И тут начинается де-жа-вю. Некто Доронин подарил некоей Кэмпбелл дом в форме египетского амулета за 30 миллионов долларов. Некто Михайлов умудрился за год «поднять» аж двадцать один миллион долларов (“21” – очень сочетается с его имиджем). Более симпатичные для меня братья Запашные отстали значительно, но все равно показали неплохой результат – четыре миллиона. Даже, гм, балерина Волочкова умудрилась заработать около двух миллионов, как утверждает, балетом. А выступающую вне конкурса Шарапову угораздило в своей кондитерской лавочке на Манхэттене за три дня продать, вслушайтесь в эту цифру, 250.000 коробок фирменных конфет.

Красивые новые сказки. И почему-то больше всего в них верится, когда невыспавшийся и злой хмурым московским утром трясешься в метро на «любимую» работу, чтобы в конце месяца получить денежный эквивалент того самого голубого омара или полного бензобака для розового Ройса.

А вечером, бросив ненавидящий взгляд на продавленный диван и выпив без закуски очередную рюмку, начинаешь тихо ненавидеть весь свет, в котором «лишь для тебя рассветы и закаты…»

В одиннадцать ты уже спишь, так и не поняв до конца весь смысл нынешних сказок.

Ведь ровно через час розовый кабриолет превратится в тыкву, специально обученный человек – в крысу, мишленовский ресторан – в прокуренную кухню, а знойные красотки – в генномодифицированных телок.

Во сне ты так и не узнаешь, что египетский дом так и остался проектом на бумаге, выручку от концертов Михайлова разделили между собой многочисленные устроители и продюсеры, Волочкова уже давно живет на дочкины алименты, а запашные миллионы съели на завтрак тигры и львы. Феей выглядит лишь Мария Шарапова, давно обошедшая на повороте Бундхен и Лиму вместе взятых. Что же касается шоколадной лавки с оборотами ГУМа с его тремя этажами на трех линиях… Что ж, пускай это останется на совести сказочника.

Ведь в каждой сказке есть доля сказки.

Жаль, об этом так и не узнает несбывшийся миллионер, спящий пьяным сном на продавленном диване.

Тем временем Олишер Буранович Туманов, владелец заводов, газет, пароходов, мучаясь отсутствием бизнес-преемника и размышляя о несовершенстве мира, насупил лоб в поисках новых объектов для вложения своих честно заработанных. Целая армия инвестбанкиров, высунув языки и тяжело дыша, ждала двух зеленых свистков, чтобы ринуться скупать никому не нужные активы в погоне за собственными комиссионными.

«Господи, ну прямо как дети малые» – со светлой грустью произнес Олишер Буранович и принялся перелистывать принадлежащий ему же «КонсультантЪ». Взгляд зацепился за ординарный вроде бы материал о падении котировок Apple. Осиротевший без Стива Джобсакомпьютерный гигант на фоне технических проблем пятого Айфона за полгода потерял более 40 % стоимости несмотря на убедительный рост продаж самого скандального гаджета. Олишер думал не более минуты, потом достал простенькую Nokia и тихо прокряхтел своему личному брокеру: «а прикупи-ка мне…»

Через неделю после закрытия сделки Apple презентовал совершенно новый лэптоп с немыслемым экраном, поставив большую и жирную точку в споре о лучшем ультрабуке среди ныне существующих. По крайней мере, на ближайший год.

Акции Apple медленно, но верно, пошли вверх.

Что ж, в каждой правде есть доля сказки.

Главное – ничего не перепутать.

Краткий курс политэкономии, пройденный на собственном опыте

Деньги бывают разные.

Большие и маленькие. Зеленые и деревянные. Подаренные и заработанные.

Их количество, безусловно, влияет на нас, на наши ощущения, на мировосприятие и, как следствие, на понимание своего места в жизни, как в прямом, так и в переносном смысле.

Говоря проще, количество денег определяет качество жизни.

Но качество самих денег, вернее, качество процесса их добывания раз и навсегда делает нас теми, кем мы будем пребывать в течение всей жизни. А скелеты в шкафу, дедушки-пираты и прочие прелести, часто скрываемые от постороннего взгляда, вряд ли исчезнут из твоей биографии, даже если ее главным редактором выступишь ты сам.

Возможно, это звучит странно, но главная задача денег – давать человеку свободу от этих самых денег.

Я хорошо помню те времена, когда денег хронически не хватало. Ни на что. Мы мечтали, надеялись, ложились спать и просыпались в ожидании чуда. Но чуда не происходило, и выкручиваться приходилось иными способами, кому как везло. Учась в школе, я получал от родителей по 50 копеек в день на всякие завтраки-обеды, и из этих поступлений, как сейчас принято говорить, приходилось верстать свой бюджет. Шесть учебных дней в неделю, считай, доходная часть – целых три рубля. Целых – это пока не наступало время расходов. Полдня голодным не высидишь, выручали круглые булочки из школьной столовой. По пятачку за штуку. Плюс компот или чай. Также по пятаку стоили автобус и метро, единственные на тот момент способы передвижения. Единый проездной за шесть рублей считался форменным мотовством, но к началу восьмидесятых некие светлые головы придумали специальный школьный билет, по полтора рубля на месяц. Это здорово выручало. Потом мы научились делать самодельные билеты, и таким образом одну из расходных статей удавалось секвестрировать. В течение некоторого времени даже существовал небольшой бизнес: собирали старые, но хорошо сохранившиеся карточки, переклеивали цифры и буквы, вставляли в популярные тогда клеенчатые чехольчики, и дубликат на следующий месяц готов. Одноклассники с удовольствием покупали их за полцены к обоюдному удовлетворению.

К началу седьмого класса все поголовно закурили. Удовольствие оказалось тоже не из дешевых, но оно того стоило. Можно было повоображать перед девчонками и повыпендриваться перед некурящими пацанами. Благодаря сигаретам удавалось даже прорываться на вечерние сеансы в кино и на фильмы, которые «детям до 16 смотреть не разрешается». Сегодняшние 12+, 14+, 18+ и прочие условности – цветочки в сравнении с тогдашними «детям до 16». Кто постарше наверняка помнят этаких строгих, но справедливых старушек – билетных контролеров. Вот мимо кого даже муха не пролетит, и мышь не проскочит! Мы подходили компанией вплотную к дверям кинотеатра и раскуривали на всех одну-две сигареты по кругу. Главное, чтобы побольше дыма. Тогда одержимые вселенской ответственностью бабульки выскакивали из-за своих рабочих мест, подбегали к нам и, сделав страшные глаза, начинали нас стыдить. Дальше все зависело от мастерства и везения. Вперед выходил самый высокий, усатый и басистый из нас и деловито сообщал старушке, что нам всем, мол, уже по шестнадцать, а некоторым и по семнадцать, мол, родители курить разрешают, и вообще, сейчас докурим и пойдем кино смотреть. Логика слов действовала железобетонно, за клубами дыма мелких не было видно, контролерша махала рукой и всех пропускала.

Меня по малости лет от сигарет подташнивало, что было, в какой-то мере, на руку: одной пачки хватало на два-три дня. Но молодой организм уже требовал пива, а это еще 45 копеек за один прием. Впрочем, иногда позволялось и вино. Чаще всего это были российское «Арбатское» по два двадцать или молдавская «Фетяска» по два пятьдесят. По особым праздникам удавалось выторговать из-под полы румынский «Старый замок», с переплатой он обходился в трояк.

В общем, кино, вино и домино ставили финансовую систему стандартного старшеклассника за грань дефолта. Способов заработать было крайне мало, а честных – тем более. Мы перебивались, как могли: собирали и сдавали бутылки, играли с младшими в «трясучку», накручивали круги на автобусах – «не бросайте пять копеек, я уже двадцать опустил», прибивались к компаниям старших парней, где по дружбе с нас брали не более, чем могли выдержать наши тощие кошельки.

А нам хотелось совсем другого – свободы! Чтобы родители отпускали до одиннадцати вечера, чтобы в кафе не приходилось экономить гривенники, а после кафе – считать копейки на метро. Всем поголовно хотелось иметь американские джинсы, рубашки на кнопках и туфли на каблуках. Мы фантазировали, что когда-нибудь появится возможность купить югославскую дубленку, а сдачи хватит на индийский мохеровый шарф. По мере взросления большинство из нас расставались со подобными мечтами, давая возможность родителям вздохнуть спокойно: ну, наконец, переросли всякие детские глупости. Но оставалось меньшинство, которое явно не хотело верить в светлое коммунистическое будущее. То ли мне повезло, и я оказался среди них, то ли просто не спешил расставаться с детством.

Институт меня встретил до боли обидным неравенством. Если в средней школе наиболее преуспевающие родители старались не допускать, чтобы их чада сильно отличались от друзей из менее обеспеченных семей, то высшая школа подобными условностями не озадачивалась. Представители местечковых элит, всеми правдами и неправдами пристраивающие своих детей в столичные ВУЗы, и после поступления никак не могли остановиться. То, что нельзя было выставлять напоказ где-нибудь в Тамбове или Ростове, в Москве оказывалось можно. Но и в такой ситуации я не опускал руки. Читал запоем Маркеса, Арагона, Булгакова, Маяковского, Орлова, Вознесенского и Евтушенко. Мог подолгу цитировать любого из них, чем приводил в восторг любую компанию. Когда случилась оказия устроиться на выпускную кафедру лаборантом всего-то на полставки, я отказываться не стал. Летнюю практику оттрубил на заводе, закрывая наряды по двести пятьдесят рублей в месяц. Понравилось, остался еще на полгода. Вследствие чего запустил пару предметов и попал в цейтнот с курсовыми – пришлось нанять стороннего кандидата наук для их написания. Но нет худа без добра. Еще через месяц на меня работали уже два кандидата, а я собирал денежки с заочников, не успевавших сдать к сессии контрольные работы.

На диплом я вышел умудренным опытом и матерым студентищем. Отгуляв последние каникулы, за короткий февраль написал работу целиком, отрецензировал, переплел и сдал на кафедру. И устроил себе еще одни каникулы до самого дня защиты. Наверное, с тех самых пор поговорка «не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня» стала для меня законом.

Четырехмесячная фора дала мне главное преимущество: я смог заняться своим распределением. Для тех, кто не в курсе: в Союзе не выпускник выбирал себе работу, а работа выбирала его. Среди унылого списка предложений, предназначенных нашему курсу, странным образом затесалась строчка с должностью начальника отдела. Конечно, пришлось попотеть, побегать и поубеждать, на одном повороте обойти сына директора завода, а на другом – внука профсоюзного лидера, но игра стоила свеч. Перечень побед пополнился еще одной галкой.

А через год воздух свободы уже начал потихоньку проникать в наши головы, сердца и мысли. Я открепился от перспективной должности и ушел в совместное предприятие. Мы учились на ходу, учебников не было, правил, впрочем, тоже. Шишки и синяки набивались разной степени тяжести. Кому-то сносило голову от успехов, кому-то – от бейсбольной биты. Именно тогда пришло главное понимание: зарабатывать можно больше, чем тратить.

Спустя еще год я возглавил первое в своей жизни предприятие, и ответственность перешла на принципиально иной уровень.

Не могу сказать, что на тот момент мое образование закончилось. Нет, затем было еще два университета, одно соискательство, десять кризисов и несколько сотен крайне непростых решений.

Мне удалось построить дом, вырастить сына и посадить дерево.

И попытаться ответить на вопрос, что сложнее: пережить ремонт, совершить переезд или жить в эпоху перемен? Мне досталось и первое, и второе, и третье, причем одновременно и неоднократно. Как будто тот самый школьный обед, сэкономленный еще в десятом классе, решил догнать меня и вернуть долги.

Я стал настолько взрослым, что некоторым окружающим меня более молодым товарищам стало казаться, будто жизнь вообще и современная действительность в частности начались с них самих. А мы, старшие, в эту их жизнь вошли уже состоятельными и состоявшимися. Людьми, без детства и юности, некими менторами, которым все досталось если не с неба, то уж точно по чьему-то высочайшему указанию.

И, видимо, поэтому им нужно все и сейчас.

Разубеждать их бессмысленно, да и, в общем-то, ни к чему.

Если только прочитать несколько любимых строчек любимого поэта:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы ноктюрн сыграть могли бы

на флейте водосточных труб?

А вы ноктюрн сыграть смогли бы?

Золотой гребешок

Дождались. Бабахнуло. Перекрестились. Оглянулись. Живы

Во всем нужно искать хорошее. Ну, пожировали несколько лет на дорогой нефти, с кем не бывает. Ну, рухнул рубль в два раза, и это проходили. Гастарбайтеры бегут? Отлично, своим больше работы достанется. Экспатов – в шлюпку и тоже вон с корабля. Скоро российский футбол станет реально российским. Когда жирно – думать не хочется, бегать тоже. Голод, все-таки, великая сила. По крайней мере, заставляет шевелить ягодицами. А там и до мозгов недалеко. Касается всех – и финансистов, и футболистов.

Надеюсь, скоро поумнеем. На мой взгляд, только идиоты могли гордиться тем, что их столица стабильно входила в пятерку самых дорогих городов мира. Слава Б-гу, это позади.

Недвижимость дешевеет на глазах. Антиквариат стареет на витринах. Машины пылятся в салонах. Торгуются все, только покажи живой рубль или евро. В пересчете на доллар бензин подешевел в два раза. Нашу лояльность покупают баснословными скидками и нездешней вежливостью.

Рестораны радуют небывалой стабильностью цен. Вернее, балуют. А как может быть иначе, если вариантов три: удержаться на плаву в минимальном плюсе, перепрофилироваться в кавказское кафе или попросту закрыться.

Но и на старуху бывает проруха. Как-то в одном из моих любимых ресторанов случился не день Бэкхема. Это непостижимым образом коснулось всех: официантов, поваров и даже хостесс. Было невкусно и как-то недоброжелательно. До сих пор не пойму, зачем надо было портить гребешок, один из немногих деликатесных продуктов, который добываем сами, а не везем из-за границы? И при этом убеждать меня, что я, очевидно, что-то не понимаю в тонкостях здешней гастрономии.

Последнее обстоятельство побудило меня разместить пост в самой популярной социальной сети. Видимо, тема задела. Среди множества лайков и звонков был один очень странный комментарий: а сколько Вам, уважаемый, заплатили за подобное критиканство?

– Кому заплатили? – удивился я. Мне, человеку, ни разу в жизни своим словом не торговавшим?!

Возможно, каждый судит по себе.

А у нас теперь другая жизнь: технологии, продукты, курорты, финансовые заимствования и даже… гребешки – все теперь родное, отечественное.

А я оставляю себе единственный и последний американизм:

THE TRUTH, THE WHOLE TRUTH AND NOTHING BUT THE TRUTH.

Кризис. Это слово застыло зловредной пломбой в зубах, ржавой занозой в голове и навязчивой идеей в мыслях. Добрая половина всех разговоров не о любви, отметках детей и здоровье стариков, а о ценах на автомобили, тунисские устрицы, импортные шмотки и авиабилеты. И, конечно же, падающие рубль, баррель и кубометр в долларовом, естественно, эквиваленте. Все ожидают холод, голод и разруху. Хотя разруха, как говаривал незабвенный Филипп Филиппович Преображенский, в первую очередь в головах, и лишь во вторую – в клозетах.

Не сказать, что я радуюсь, но мне спокойно. Восемь лет назад, даже помню точную дату – 31 января 2008 года, Михаил Прохоров в своем твиттере рассуждал о перспективах мировой экономики, надвигающемся кризисе и переоценке ценностей. О том, что нужно выходить из мыльных пузырей и бумажных активов в твердые и, желательно, абсолютные. Я оказался одним из немногих, кто этот твит прочитал, и, не мудрствуя лукаво, сделал соответствующие выводы. Когда через полгода нежданно-негаданно грохнуло по всему миру, я не стал даже ради приличия подпевать расстроенным собратьям. Развернулся и уехал отдыхать в Монте-Карло.

Правда, затем ситуация подравнялась и мы получили несколько лет стабильности. Квартиры и машины номинировались и торговались в рублях, нефть дорожала и рынок рос. Вместе с доходами росли и расходы, что давало повод подтрунивать над прижимистыми европейцами и расчетливыми американцами. Позиционирование между Китаем и Венесуэлой устраивало всех, и в стране воцарился относительный мир и порядок.

Подкопили жирку, почистили перышки и снова потянулись на Лазурное побережье. Аэрофлот добавил пару рейсов Москва-Ницца-Москва, московские клубы пробавлялись краткосрочной арендой Jimmy’z, а прокатные конторы срочно преумножали парк Роллсов и Бентли. И только чудом уцелевший Потанин, не изменяя московской привычке, рассекал по местным серпантинам в кавалькаде из четырех S-klasse, распугивая не самых бедных аборигенов траурно-черным цветом своего кортежа.

Стало модным катание верхом на кабриолете. Никогда не видели? Омерзительное зрелище. Едет, предположим, Continental GT по авеню принцессы Грэйс, крыша откинута, музыка ревет всеми своими полуторакиловаттами. Как говорится, гуляй, босота, на все деньги! На спинке заднего дивана сидят две-три-четыре полупьяные девушки и, как кенгуру лапками, батят шпильками в английские кожаные подушки. При этом визжат на немыслимой смеси рязанского с нижегородским, преследуя единственную очевидную цель – привлечь внимание смердов к своим царственным персонам. Видя подобные аттракционы, каждый раз хочется спросить, нет, не их, а того молодого парня или пузатого дядьку за рулем: эй, чувак, а тебе за себя не стыдно?

Да, давно прошли те времена, когда на определенные курорты съезжались богатые и благородные. Потом растворились в утреннем тумане богатые и образованные. Затем закончились просто богатые. Наступило время ребят, которым повезло. Рвануть, украсть, хапнуть, в общем, пристроиться. Вы в курсе, что владелец тридцати палаток с шаурмой «поднимает» вдвое больше мажоритария приличного завода? А умелец, научившийся снимать хороший асфальт с одних московских улиц, перемалывать его в крошку, смешивать с гудроном и укладывать эту гремучую смесь на другие московские улицы, каждую неделю вырастает не меньше, чем на миллион? Долларов, разумеется. Не будучи большим специалистом в области коррупции все-таки не могу не заметить: пока имеется бизнес с прибылью в тысячи процентов, всегда будет, что давать. И получать индульгенции.

Наевшись и напившись здесь, наконец, захотелось и других посмотреть, и себя показать. Тем более, что Турции и Египта давно стало мало.

Я лет пятнадцать наблюдаю эту эволюцию. Парни за пятьдесят, прибывающие во главе своих многочисленных семейств, поначалу стеснялись (а может, и боялись как черт ладана) всех этих эрмитажей, де пари и метрополей. Еще бы, если ты кроме ломаного русского не изъясняешься больше ни на чем, при этом начиная каждую фразу сакраментальным «слющай», куда же тебе в посудную лавку? На тебя косо поглядывали даже горничные, не говоря уже об официантах. Но наличие денег потихоньку брало свое, и окрик «эй, поди сюда», сдобренный лишней двадцаткой, уже заставлял халдеев подобострастно улыбаться и вытягиваться во фронт.

И наступление началось. Один за другим сдались Монако, Канны, Париж, за ними Берлин, Рим и Лондон. И еще десятки и сотни культурных столиц Европы. Русский мат в ресторанах, гостиницах и на пляжах… И даже в музеях. Лувр в Париже, БМВ в Мюнхене и Долмабахче в Стамбуле уже краснели от нашего специфического красноречия.

Кризис, господа, он, как и разруха – в голове! И нечего пенять на отсутствие фуа гра, устриц и рокфора. Рыба, как известно, гниет с головы, а у нас давно уже попахивает.

Надоело!

Хочу импортозамещения!

Хочу, чтобы вместо лицензионного глянца читали Пушкина, Гоголя и Булгакова, вместо неприкрытой фанеры слушали Крамера, Мацуева и Розума, вместо пальмового масла и маргарина в булки замешивали с добу.

Хочу, чтобы все те, кто так яростно радеют за страну с высоких трибун, пересели, наконец, на отечественные «Волги» и отправились в народ руководить этим самым народом. Захватив, по необходимости, русскую водку и малосольный огурец.

Хочу расширить экспорт, пока нефть дешевеет и зима мягчает. Почему бы не продавать на Запад за валюту крабов, гребешков и некоторых, особо выдающихся соплеменников?

Тем более, многие уже там. Осталось лишь их правильно затаможить, вернуть экспортный НДС и на том поставить точку.

Или жирную галку в списке особо важных дел.

А там, глядишь, и кризис закончится!

Интересно наблюдать за мыслительными процессами в своей голове. Как мне хотелось показаться вам в новой ипостаси неподкупного ресторанного критика! И тему подобрал, и кучу ресторанов исходил. Теперь я точно знаю, что в «Варварах» гребешки были лучше, чем в сменивших их «Русских сезонах». В «Светлом» долгое время они казались эталонными, пока на первое место не вышел «Татлер». В «Сайберии» подают в панцире и с бахромой, получается дико и вкусно. Но беда в том, что взвешивают их тоже с панцирем, а это уже не смешно, особенно, когда видишь счет. Далее как ромашка: в «The Сад» – да, в «Пушкине» – нет, в «Le Mere Germaine» – безусловно и безоговорочно, в Montiroli теперь нет Монтироли…

Но сколько философа гребешками не корми, он все равно зрит в корень.

Полночи читал сказку о Петушке, золотом гребешке. Среди миллиона интерпретаций выделяются два финала: в одном каждый раз кот и дрозд спасают нерадивого и глупого петуха, в другом лиса его все-таки съедает. Мораль проста: если ты ведешься на семечки, зернышки и златые горы, то кончишь, наверняка, русской рулеткой.

Берегите себя, мои дорогие. Кризисы имеют обыкновение заканчиваться. Главное, до этого момента правильно дожить.

Закон – он и в отпуске закон

Порой как манны небесной мы ждем очередного отпуска, чтобы вырваться из круговорота работы, бытовых обязанностей, плохой погоды и прочих привычно-надоевших явлений. И чем ближе час “Х”, тем радостней становится на душе в предвкушении путешествий, экскурсий, теплого моря и приятного времяпрепровождения.

Новые лица, города и страны.

И, как не странно, новые законы, которые придется соблюдать.

Итак, списки написаны, чемоданы собраны, документы проверены, до будильника три часа, а сна ни в одном глазу. Привычное состояние отпускника. Ничего страшного, перспектива уже сегодня оказаться где-нибудь на берег у Средиземного моря ласкает сознание в большей степени, чем приказ о повышении зарплаты. Гонка последних дней в надежде все успеть наконец-то закончилась, в ближайшие две недели ни начальники, ни подчиненные не будут терзать твой телефон бесполезными звонками и присылать бессмысленные письма. Из этой битвы ты уже вышел победителем, и всего несколько часов отделяют тебя от заслуженной нирваны.

Но кто бы мог подумать, какие риски поджидают путешественника еще до того, как он, груженный коробками, картонками, собачонками, чадами и домочадцами, доедет до ближайшего аэропорта?

Расслабились, потеряли нюх, решили, что казусы происходят или в кино, или в другой стране, но никак не с нами. Ведь уже сто крат бывали во всех этих турциях, грециях и египтах, и все всегда начиналось и заканчивалось хорошо. Памятуя, что спасенье утопающих – дело рук самих утопающих, предлагаю составить самый важный список, который, как ллойдовская страховка, поможет избежать большинства рисков, способных испортить долгожданный отпуск.

Для начала еще раз проверим документы. Паспорта должны быть у всех, за исключением маленьких детей, которые в силу возраста могут вписываться в паспорта родителей. Далее – визы. Обязательно проверьте срок действия и страну назначения. Мы ошибочно приравниваем всю Европу к Шенгенскому соглашению. Это не так, шенгенских стран значительно меньше чем нешенгенских. Визы должны быть на всех, включая детей. Если ребенок вписан в паспорт родителей, соответствующую отметку нужно найти в визе.

За несколько дней до отъезда следует уточнить наличие неоплаченных штрафов и неисполненных денежных обязательств. При наличии тех и других выезд из страны может быть запрещен. Штрафы можно уточнить на сайте госуслуг, иные обязательства – в службе судебных приставов.

Если вы путешествуете с ребенком, а супруг или супруга остается в России, нужно заранее составить нотариально заверенное согласие на выезд детей. То же самое касается случаев, если ребенок выезжает с бабушками, дедушками, учителями или воспитателями. Только плюс ко всему потребуется доверенность, также нотариальная. Несоблюдение этих простых правил может привести к самым неприятным последствиям в пункте погранперехода. Вас просто не выпустят.

Не забудьте перед отъездом проверить аптечку. Причем ни столько на наличие необходимых лекарств, сколько на наличие документов, их оправдывающих. Существует целый ряд препаратов, в основном успокоительного действия, которые, несмотря на почти свободное обращение внутри страны, имеют ряд ограничений при выезде за границу Таможенного союза. Подробный перечень таких лекарств имеется на сайте Федеральной таможенной службы. Там же можно познакомиться с порядком декларирования. Также не будет лишним обратиться в посольство страны назначения с целью уточнения требований к провозу отдельных видов фармацевтической продукции.

Деньги, дорожные чеки и ювелирные изделия подлежат декларированию, если их количество или другие показатели выходят за установленные нормы. Часто случается, что при возвращении в страну таможенники обращают внимание на ювелирные украшения и часы стоимостью свыше 10.000 евро. Отсутствие декларации может привести к возникновению обязанности уплаты таможенной пошлины и штрафа за провоз ваших же собственных вещей.

В последнее время стало модно брать в поездки домашних любимцев. Но и здесь кроется множество подводных камней. В зависимости от размера животного устанавливаются правила их перевозки: маленьких можно брать в салон, средних и больших размещают в контейнере в багажном отделении. Исключение составляют случаи, когда собака сопровождает инвалида. Но для этого потребуются соответствующие документы, даже если у вас явные проблемы со зрением. Но при любых обстоятельствах необходимо иметь ветеринарный паспорт и ветеринарное свидетельство установленного образца.

Наконец, все формальности пройдены, самолет взлетел и взял курс в порт назначения. Следует помнить, что воздушное судно – это особый объект, на котором действуют специальные правила. Нельзя совершать любые действия, которые могут представлять опасность для других пассажиров и членов экипажа, в том числе курить, употреблять спиртные напитки, за исключением предлагаемых на борту, вести себя ненадлежащим образом, сквернословить, не исполнять требования сотрудников авиакомпании. Даже неудачная попытка пошутить может быть расценена как основание для принятия к пассажиру мер воздействия, в том числе уголовного преследования.

Кстати, несколько слов в отношении алкоголя. В некоторые арабские страны, в частности в Иран, запрещен ввоз алкогольных напитков. Попытка пронести в багаже водку или вино, равно как и нахождение на территории страны в состоянии алкогольного опьянения, однозначно будут расценены как уголовно наказуемое деяние.

Кстати, осторожность следует проявлять и при высказываниях в адрес руководителей страны пребывания. Неуважительное выражение собственного мнения о главе Северной Кореи без сомнения закончится тюремным сроком. Впрочем, и старушка-Европа не отстает от азиатских коллег: попробуйте нелицеприятно высказаться о королеве Норвегии, и вам в лучшем случае запретят въезд в страну лет на тридцать.

Но вот полет подошел к концу. Самолет приземлился, пассажиры выгрузились и стали стройными рядами на прохождение паспортного контроля. И здесь нас также могут ожидать не самые приятные неожиданности. Возьмем, к примеру, все ту же шенгенскую зону. Как ни странно, наличие визы не является стопроцентным основанием к тому, чтобы вас впустили в страну. В государствах-членах конвенции есть свои правила, несоблюдение которых позволяют властям ограничить въезд иностранцам. Латвийские пограничники могут потребовать предъявить медицинскую страховку и ваучер на проживание. И при отсутствии указанных документов (даже если они лежат в чемодане) абсолютно законно не впустить вас в Латвию. В безвизовой Украине тоже есть свои особенности. Ровно год назад местный Кабинет министров принял постановление, устанавливающее особый порядок пересечения государственной границы для мужчин из России. Достаточно быть призывного возраста, спортивного телосложения и путешествовать одному, чтобы навсегда расстаться с надеждой полюбоваться каштанами Киева или бульварами Одессы. Если вы имеете горячее желание посетить нашего юго-западного соседа, необходимо иметь при себе в оригиналах страховку, приглашение, ваучер на отель, обратный билет и… честную внешность. Иначе вам не поверят!

Шутки шутками, но доля истины в них есть всегда. Казалось бы, что может быть проще, чем пройти паспортный контроль в стране, с которой у нас установлен безвизовый режим. Например, в Израиле. Ан, нет. Когда пограничник задает вопросы о том, не везем ли мы в багаже оружие, не передают ли через нас ядовитые вещества, не имеем ли родственников в Саудовской Аравии, многие считают это шуткой. А на шутку принято отвечать тоже шуткой. Типа, и атомную бомбу везем, и арабского террориста, и Барака Обаму заодно. И жить собираемся в военном лагере в секторе Газа. На этом шутки кончаются. И начинается вечное пребывание в черном списке государства Израиль.

Одни и те же вещи в разных странах могут расцениваться по-разному. Если во Франции в хиджабе однозначно не впустят в школу, университет или госучреждение, то в Иране и Саудовской Аравии женщина любого вероисповедания не должна появляться в общественных местах без головного платка. Если на Испанской лестнице в Риме каждая вторая парочка целуется, и это считается более чем нормальным, то в Арабских эмиратах такое поведение за пределами отеля, предназначенного для иностранцев, наказуемо. Кстати, супруги, имеющие разные фамилии, должны держать при себе свидетельство о браке. На всякий случай.

В Европе тоже больше нельзя, чем можно. Возьмем Амстердам с его, казалось бы, свободными нравами. Кексы и курительные смеси иностранцам уже запретили. Вход в квартал, в котором проживают одинокие женщины (не путать с кварталом красных фонарей) мужчинам запрещен. Как местным, так и приезжим.

Спокойная и неприметная Финляндия. Попробуйте наругать или, тем более, наказать за любой проступок своего же собственного ребенка. Сразу появится службы опеки и отберет у вас малыша. А через месяц суд подтвердит правомерность их действий. Итог: дите – в приют, родителей – вон из страны. И ходи потом, жалуйся в ООН, МИД или Юнеско.

Кстати, в той же Финляндии штрафы за нарушение правил дорожного движения назначаются не в твердых суммах, а в процентах от месячного дохода. В свое время ходила такая история. У одного перегонщика на границе спросили, на какие деньги он приобрел дорогущий мерседес (это была вторая или третья машина, которую он перегонял через страну за короткое время). Но у наших собственная гордость, и бедолага радостно заявил, что он на такой мерседес зарабатывает ровно за месяц. А километров через сто его остановили за превышение скорости… Надо ли говорить, что в Финляндию он больше не въездной!

Кстати о правилах движения и о езде. Садясь за руль арендованной машины с обычными российскими правами, мы почти всегда нарушаем местные законы. У подавляющего большинства из нас в кармане водительское удостоверение национального образца, не признаваемое в других странах. Обычно на это смотрят сквозь пальцы. Правда, до первого серьезного происшествия. Не приведи Г-дь, но случись что, ни полицейские, ни страховщики не примут ваш документ за документ.

Хочется сказать пару слов о соблюдении визового режима. Если вас впустили в страну как туриста, это вовсе не означает, что вам можно заниматься чем-либо иным. Например, петь за гонорар на свадьбе местного олигарха в Монте-Карло или, наоборот, учиться за свои деньги в английском университете. Для этого существуют визы соответствующих категорий, и нарушение режима пребывания грозит все тем же черным списком.

И последнее, но самое главное. Обычно люди в форме, будь то полицейские, военные, спасатели, охранники, пожарные и другие нештатские, находясь в этой самой форме, исполняют различные служебные обязанности. Как бы вам не казалось, что они придираются, несправедливо относятся, ущемляют в правах или угнетают любыми способами, в большинстве случаев они охраняют общественный порядок, законы и обеспечивают безопасность, в том числе и нашу с вами. Не кричите, не оскорбляйте и, тем более, не поднимайте на них руку. Вас нигде не поймут. Ни у нас, ни в любой другой стране мира.

Получается, что отдыхать тоже надо уметь. В любом деле нужны сноровка, правильный подход и правовая грамотность. Особенно в таком важном, как долгожданный и заслуженный отдых.

Понаехали!

Четыре чуда

Хорошо быть главным редактором! О чем хочу, о том и пишу. Но когда я обмолвился, что в своей первой главредской статье собираюсь поговорить о чудесном в нашей жизни, то натолкнулся на некоторое непонимание. «Ой, да о чем ты, право! Оставь эти свои чудеса поэтам и романтикам. Жизнь прозаична и рациональна, мир не вертится сам по себе. Самому-то не смешно? Взрослый же человек, тем более юрист, психиатр. Давай лучше о делах да о здоровье. О насущном».

Нет, друзья! Я себя считаю человеком вполне рациональным и даже приземленным. Но именно поэтому я абсолютно убежден, что именно вера в чудо и умение увидеть чудесное в обыденном делают нашу жизнь осмысленной, а нас с вами – человечными.

Итак – о чудесах и людях, которые их творят.

Чудо первое. Ханукальное

Есть ли более подходящее время для реальных чудес, чем Ханука? Этот светлый еврейский праздник ненавязчиво, но уверенно стал органичной частью российской и европейской культуры. В минувшем декабре мне повезло быть свидетелем того, как самые разные люди, в Москве и Лондоне, искренне радуются и веселятся по случаю исторической победы сил Света.

Я видел, как в первый день Хануки в Москве еврейская молодежь зажигает на танцполе на вечеринке, которую организовали мы с Александром Каргиным, руководителем ШАХАР. Разве не удивительно то, как восстановление служения в Иерусалимском храме во II веке до нашей эры отмечается в XXI – дискотекой с лазерным шоу в центре заснеженной Москвы? В тот же день я успел побывать на открытии еврейского культурного центра в Жуковке – самого большого на сегодняшний день в России. Разве не чудесно, что элитный подмосковный поселок, «приютивший» синагогу, станет местом общения и взаимодействия многих людей, вне зависимости от их материального положения и силы религиозного чувства?

Потом меня ждал Лондон. Чудеса начались уже в аэропорту – Туманный Альбион встретил не по-зимнему солнечной погодой. На третий день праздника я присутствовал при зажжении свечи главным раввином Украины Моше Асманом в культовом клубе Bag O’Nails – любимом месте рок-н-ролльщика всех времен и народов Мика Джаггера. Поскольку Ханука символизирует собой победу духовного над материальным, присутствующие активно участвовали в сборе пожертвований для детей-беженцев с востока Украины и на оборудование мицва-танков для Израиля. В этом не было пафоса, самопиара – только чувство личной ответственности за все, что происходит в нашем маленьком тревожном мире.

Пятую ханукальную свечу зажигали торжественно – на Трафальгарской площади в присутствии мэра Лондона Бориса Джонсона и старшего раввина Великобритании Эфраима Мирвиса. Это мероприятие было признано самым массовым празднованием Хануки в Европе в 2015 году. Праздник Чуда и Света оказался близок тысячам лондонцев, независимо от вероисповедания. Я вижу в этом добрый знак.

Вообще, весь мой декабрьский вояж в Лондон был насыщен чудесами, удивительными открытиями и приятными неожиданностями. И это при том, что поездка была спланирована, никаких приключений и авантюр не предполагалось, да и был я здесь не в первый раз – знал, к чему себя готовить. И все-таки этому удивительному многослойному, мультикультурному, имперскому в лучшем смысле этого слова городу удалось меня поразить.

Чудо второе. Виндзорское

Во время очередной поездки в Великобританию я никак не мог обойтись без посещения Виндзорского замка. Основанный еще Вильгельмом Завоевателем, как форпост для контроля за дорогами, ведущими в Лондон, сегодня это летняя резиденция королевской семьи. Когда же венценосные особы пребывают во дворце Букингемском, все желающие имеют возможность воочию познакомиться с тем, как обустроена бытовая часть жизни английской королевы и ее приближенных. А заодно – и осмотреть шедевры живописи и другие экспонаты, имеющие непреходящее культурно-историческое значение.

Когда мы прогуливались по Виндзорскому парку, навстречу вышел королевский лакей в парадной ливрее, который сопровождал человека, выгуливавшего бассет-хаунда. На ошейнике собаки был хорошо различим флаг Англии – не «Юнион Джек», а именно красно-белый флаг английских королей! Следовательно, по верному признаку, это оказался пес самой королевы Елизаветы! Ее Величество, как известно, завзятая «собачница», одно время она даже увлекалась разведением вельш корги пемброков. И вот перед нами – ее – королевская! – собака. Бассет гулял на длинном поводке-рулетке – видимо, пес хорошо воспитан, как и положено высокопоставленной персоне, и к прохожим приставать не склонен.

И вдруг, этот вислоухий красавец с печальными глазами направляется прямо ко мне! Я его тихонько позвал:

– Какой хороший песя! Давай поглажу!

И королевский коротколап подходит, доверчиво валится передо мной на спину, подставив морду под одну руку, а пузо – под другую. «Гладь!» Выгульщики просто обалдели. Однако призывать к порядку «королевича» не стали. Чудо? Для меня – да.

Чудо третье. Живописное

Чем удивить человека, знающего Лондон, как свои двадцать пальцев? Оказывается, возможно и это. Главное – позволить чудеса происходить с тобой, а уж обстоятельства и правильные люди подтянутся сами…

Гид предложила пройтись по Мейфэр – району самых дорогих офисов и магазинов в Лондоне. Что тут скажешь – красиво! Город в предрождественском убранстве, все светится, искрит и переливается. Попетляли улочками, вышли на Олд-Бонд-Стрит и оказались напротив главного офиса аукционного дома Sotheby’s. Любопытно, что по этой улице я уже многократно проходил, и череда вывесок даже несколько примелькалась: LV, Prado, D&G, FENDI, GUCCI – настоящий фешн-рай для дам. Особняком стоят ювелирные бутики, в витринах которых бриллиантовые «кирпичи» как бы намекают на то, что не счесть алмазов в каменных пещерах, и только грамотный маркетинг заставляет любителей блестящих камней выписывать нули на чеках.

Кого-то трогает «цена вопроса», кричащая с лейблов. У меня же особый пиетет всегда вызывал Sotheby’s: отчеты об очередных торгах буквально «припечатывают к полу» своим масштабом. Речь не о суммах. Но здесь продают и покупают историю цивилизации. И вопрос цены в данном случае – это вопрос цены вечности.

Под козырьком парадного входа стоял прямо-таки образцовый, классический швейцар – англичанин, а не негр, как возле «Луи Виттон» по всему миру – добродушное лицо, корректные манеры, в отличном пальто. Ну как тут не зайти?

Мы входим, и я буквально шалею от действа, разворачивающегося перед нами. Я видел, как готовят зал к вечерним торгам! Нечто подобное происходит накануне любой выставки – художественной или отраслевой, рядом с моим офисом в гостинице «Космос». Только у нас монтажом и декорированием занимаются минимум сутки, а тут на все про все – 2–3 часа! Это чудо – нормальное человеческое, высокотехнологичное и высокоорганизованное, идеально выверенное и отрепетированное чудо: определяют, сколько людей придет, ограничивают «зал» стенами, ставят кресла, кафедру – и можно заносить лоты!

Нас встретила милая девушка по имени Агнес и повела в «святая святых». В полумраке небольшой комнаты, подсвечиваемая специальными лампами, висела «Даная» за авторством Орацио Джентилески – ученика Караваджо. Стартовая цена картины XVI века была заявлена в 30 миллионов фунтов, продали ее в январе 2016 – финальная цена увеличилась на полмиллиона. Я узнал, что перед продажей картины такого уровня «гастролируют» по миру, чтобы их могли увидеть как можно больше агентов, работающих с аукционным домом. Эта «Даная»-путешественница побывала в Гонконге, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Возвращаемся в зал с лотами. На стенах – рисунки и картины Рафаэля. Рядом роскошные столешницы из камня полуторотысячелетней давности. И тут же притулилась картина Джона Констебла – на фоне романтического пейзажа человек с усилием открывает шлюз на канале.

За жизнь я обошел немало музеев, и узнать Констебла по его особой манере мне не сложно. На рубеже XVIII–XIX веков из моды вышли пасторальные сюжеты: скучающей в поместьях аристократии приелись пейзажи. И правда: когда вокруг сплошная природа, что за интерес рассматривать ее и на картинах! Однако Джон Констебл считал для себя единственно важным и достойным занятием изображение родных мест. И он-таки заставил аристократов ценить простые сюжеты, мигрировав от пейзажа к жанровой живописи. При этом он выработал свой уникальный стиль. Его богатую палитру зеленых цветов ни с чем невозможно перепутать. Плюс, чтобы «вычислить» его картины, нужно обратить внимание на такую особенность «почерка», как яркие вкрапления красного цвета. Красная юбка крестьянки, собирающей урожай. Проблеск солнца в облаках. Эти небольшие акценты служат своеобразной подписью мастера. Это был главный лот вечерних торгов, проданный потом за 9 с небольшим миллионов фунтов стерлингов – почти по оценочной стоимости.

Чудо четвертое. Закулисное

Во время той же – третьей, считая от Хануки, поездки в Лондон, внезапно открыл для себя не только Sotheby’s, но и его настоящую сокровищницу – «зал частных продаж». Удалось не только подсмотреть внутреннюю кухню аукционного дома, но и встретиться с шедеврами, само существование которых и сохранность на протяжении веков сродни чуду.

В этот зал попадают лоты, владельцы которых не афишируют факт «родства» с ними. Во мне немедленно проснулся юрист, почуяв криминальный след, и я спросил у нашей провожатой: «Это вопрос происхождения предмета?» «Нет-нет, – заверила меня эта милая барышня. – Но, вы же понимаете, лорду Такому-то ни к чему кривотолки соседей и знакомых, что, видать, у его светлости штаны прохудились, и ему приходится продавать картину из комнаты, где высокое общество по вторникам изволят чай с бисквитами вкушать».

Доступ в этот зал имеют только агенты частных покупателей, которые постоянно что-то приобретают в аукционном доме. Там своя охрана, на входе посетителям ставят особую отметку. Кстати, далеко не всегда повышенные меры безопасности связаны с ценой. Но в этих помещениях всегда находятся только по-настоящему уникальные вещи.

Например, мы встретили «Портрет Валерио Белли» кисти Рафаэля. Чудо? Чудо! Рафаэля практически никогда не бывает на торгах, да и вообще в частных коллекциях! Это придает лоту особую ценность и привлекательность. И вот я смотрю на портрет мужчины в маленькой круглой рамочке – диаметром сантиметров десять, не больше. Кстати, из коллекции Альфреда Таубмана – бывшего владельца Sotheby’s К слову, сам Таубман купил эту картину тысяч за 300 долларов в 1987 году. Выставлен миниатюрный шедевр был с эстимейтом 2–3 млн долларов. Разумеется, произведения искусства не оценивают по квадратным сантиметрам, но если бы это делали, то «Портрет…», наверное, стал бы рекордсменом. Цена «за погонный сантиметр» получилась невероятной. Ну или за квадратный, если вам так интереснее.

Еще там была работа «Святой Павел», авторство которой приписывается Эль Греко. В качестве атрибуции, то есть доказательства, используется письменное свидетельство сына самого Эль Греко. Согласитесь, что такое свидетельство – само по себе уже является культурной и исторической ценностью!

На Sotheby’s продается много работ моего любимейшего Марка Шагала – по несколько картин, эскизов и рисунков в месяц. Я радуюсь каждой счастливой возможности еще раз погрузиться в загадочный мир его персонажей. И в тот день случилась еще одна чудесная встреча – с картиной 1949 года «Цветы в вазе с рисунком в виде плитки» – сирень, влюбленные и странная птица. Как всегда – незабываемая палитра и многослойность смыслов. В декабре этот букет был продан за 843 тысячи евро.

Сам факт того, что при наличии горячего желания и отнюдь не баснословных денег можно стать владельцем рисунка Франсуа Буше или Люсьена Фрейда невероятно волнителен. Вообще, помимо громких продаж мировых шедевров на Sotheby’s, о которых трубят на всех углах, пугая почтенную публику космическими цифрами, цены на большинство лотов абсолютно реальны и адекватны их культурной и исторической ценности.

Как нам рассказали, на торгах многое зависит непосредственно от аукциониста, который должен уметь красиво «раскачать» покупателей. Ну и, конечно, когда в зале одновременно находятся два и более заинтересованных в приобретении лота людей, его стоимость может взлететь далеко за пределы разумного. Увы, азарт соперничества и желание обладать уникальным артефактом – сильный наркотик для многих.

И напротив: в частных продажах, где аукционный дом выступает лишь посредником, торг более приближен к рыночным реалиям, так как и со стороны продавца, и со стороны покупателя выступают эксперты, а консультации оказывают совершенно не заинтересованные финансово искусствоведы аукционного дома. Они лишь определяют аутентичность предмета, временные характеристики, состояние и тому подобные факторы. В результате – продавец и покупатель сходятся на цене, которая устраивает обоих.

Опережая вопросы: нет, я ничего не купил и не уверен, что куплю. Хотя по жизни я коллекционер самых дорогих, действительно бесценных «лотов»: я собираю впечатления. Стараюсь видеть вокруг себя то, что отличает этот день от всех прочих – уже прожитых и еще предстоящих.

И знаете – жить в потоке чудес куда интереснее, чем скучать, иронизировать и коллекционировать разочарования. Нет, я не призываю вас смотреть на мир через розовые очки. Но превращать ее в безрадостную рутину точно не стоит. Ведь жизнь – прекрасна! И это – главное Его Чудо!

В Париж? В Париж!

Пособие «Как провести выходные» в авторском исполнении

Когда я был маленьким, деревья были большими.

Когда я был маленьким, мороженое было вкуснее.

Когда я был маленьким, мы играли в солдатиков, и «наши» всегда побеждали.

Когда я был маленьким, вопросы были конкретными, а ответы – однозначными.

Все знали о загранице, но никто не видел даже границу.

Мир был поделен на две части, мы жили в одной из них и о другой могли только догадываться.

Потом, когда я стал чуть старше, мир вокруг меня разделился на тех, кто читал «Трех мушкетеров», и тех, кто их не читал. В моей половине играли в Д’Артаньяна, Бэкингема, Де Тревиля, Ришелье, Рошфора и Миледи. Во что играли на другой половине, мне было неведомо и ни на йоту не интересно.

Еще через пару лет в нашу жизнь ворвались «Жандарм», «Высокий блондин», «Фантомас», «Невезучие» и «Игрушка».

Наконец мы увидели, пускай пока только на экране, то, о чем читали в книгах и фантазировали в мечтах.

Наши представления о мире расширились настолько, что мы смогли со знанием дела произносить неведомые до тех пор имена: Диор, Шанель, Сен Лоран, Карден, Лапидус…

Сегодня это звучит крамольно, но в относительно недавнем прошлом никто не слышал ни о Дольче с Габбаной, ни о Версаче, ни даже, прости, Господи, об Армани. Хотя бы потому, что Синдикат уже давно был, а их на тот момент просто не было.

На фоне вечных, как тогда казалось, Брежнева и руководителей братских коммунистических партий как же фирменно звучало имя тогдашнего президента Франции – Валерии Жискар Д’Эстен! Практически так же, как Non, Je ne Regrette Rien или Ciao, Bambino, Sorry.

Но затем на одной шестой части суши наступили те суровые времена, когда каждый уважающий себя мужчина вышел кто за мамонтом, а кто за цыпленком. Стало не до юношеских фантазий.

Но свежий ветер пробил-таки железную стену. На фоне «Увидеть Париж и умереть» и «Окно в Париж» мои соотечественники начали планомерно и уверенно осваивать Турцию, Египет, Грецию и Болгарию.

Когда же наступила моя очередь покупать первые в своей жизни билеты, однозначно требующие загранпаспорта и въездной визы, сомнений никаких не было.

Только в Париж!

Париж не любит суеты. Это вам не Лондон с его вечно несущимися, с брауни в одной руке и американо – в другой, жителями.

Париж не терпит медлительности. Это Рим настолько вечен, что может уже никуда не спешить.

Париж же так уверен в себе и самодостаточен, что ему нет нужды сравниваться с Москвой, Нью-Йорком или Токио. Он не заискивает ни перед горожанами, ни перед гостями, ни перед сильными мира сего.

Хочешь с ним дружить – дружи, хочешь его любить – люби, хочешь не замечать – не замечай, только второго шанса у тебя уже не будет.

Мне изначально повезло: мы породнились с первого раза.

Мы можем видеться чаще, можем реже, это не имеет уже никакого значения. Наши ритмы совпадают последние двадцать лет, и он одинаково гостеприимен ко мне независимо от времени года, моего настроения или срока пребывания.

Знаете, бывает так: приходишь в компанию очень хороших друзей, но не один, а вместе со старым и, пожалуй, лучшим другом. Судьбе угодно, чтобы все о нем слышали, но знакомы были или заочно, или совсем мельком. И тогда ты, чтобы подчеркнуть вашу близость и особые отношения, делаешь шаг вперед и торжественно объявляешь:

– Прошу любить и жаловать – Париж!

…И словно очнувшись от собственных мыслей, автоматическим кивком головы реагируешь на забавное, с прононсом, произнесение вслух собственной фамилии:

– Bienvenue, monsieur Khaminskiy!

После чего абсолютно незнакомый, но от этого не менее приветливый портье легендарного отеля Le Meurice переходит на английский, чем существенно облегчает мне жизнь. Не знаю его реального отношения к россиянам вообще и к российским евреям в частности, но, очевидно, открытый в мониторе компьютера профайл моей скромной персоны заставляет его улыбаться как можно шире. Я останавливался здесь в разные годы и находясь в разной степени достатка. Моим пристанищем бывали и специальный подписной номер с тремя балконами, и небольшая комнатка под крышей, и множество промежуточных вариантов. Их объединяло лишь одно – все имели вид на сад Тюильри. Признаюсь, это мой маленький фетиш.

На самом деле, можно остановиться где угодно. Помните, как у Генри Форда: автомобиль может быть любого цвета, при условии, что этот цвет – черный. Так и в моем Париже.

Но к черту Le Meurice! Вот, вам, пожалуйста: улицы Мон Табор, Риволи, 29 июля, Камбон, Сен-Рош и Пирамид… В общем, любое место в бермудском четырехугольнике Конкорд – Тюильри – Комеди Франсез – Сент-Оноре. Возможно, это только мой Париж, как театр с вешалки, начинается с самого сердца 1-го округа. Спорить не буду, но аксиома проверена временем, как коньяк ХО.

Зная, что никакие, даже самые искренние чувства не заставят местных отельеров предоставить номер до обеда, стараюсь не терять времени даром. Бросаю вещи портеру и почти бегом через Риволи мчусь в сад. Что ни говори, Тюильри прекрасен при любой погоде. Зная, что впереди еще предстоит прогулка от Конкорда до Лувра, все равно не могу отказать себе в удовольствии нарезать несколько зигзагов по центру сада. Но первая цель практически всегда традиционна – это, безусловно, Д’Орсэ. Будучи помешанным на импрессионистах и их более поздних коллегах, я, как заядлый гурман, начинаю с легких закусок. Первый этаж, правая сторона. Там почти всегда выставляют что-нибудь новенькое, для затравки. Правда, в этот раз место закуски заняла тяжелая артиллерия: Леви-Дермер, Тулуз-Лотрек, Клод Моне, Пикассо… Пикассо? Пикассо! Представленная в этот раз его дама с абсентом перевернула все мои прежние представления о безумном Пабло.

Так, находясь под впечатлением, я незаметно для себя оказался на пятом, самом важном для меня этаже бывшего вокзала. О, Создатель! Сегодняшняя подборка может свести с ума любого: Моне и Мане, Поль Сезанн, Камиль Писсарро, Огюст Ренуар, Гюстав Кайботт, Поль Синьяк… Причем, все работы шедевральны. Один только «Завтрак на траве» представлен сразу в двух полотнах!

Уже напрочь забыто, что тебя ждет номер в отеле. Часам к пяти-шести выбираешься на улицу в полупьяном состоянии, голова отказывается заниматься мыслительным процессом. Остатками сознания понимаешь, что здорово, все-таки, иметь гостиницу напротив музея, по крайней мере, не заблудишься. Короткий обратный путь в обратном же порядке: мост через Сену, сад, Риволи, улыбчивый портье, лифт, дверь, кровать. Краем глаза замечаешь конверт на журнальном столике. Ах, да, сегодня же концерт! Олимпия, Зенит, Лидо – нужное подчеркнуть, ненужное вычеркнуть.

Еще час-другой, и ты переходишь с английского на русско-французский, события этого бесконечного дня перемешиваются в бешенном калейдоскопе самолетов, переездов, музеев, фуа гра и шансона. Ты даже не помнишь, как очередной раз попал в отель. Но это уже не важно. Ты в Париже, и сегодня это твой город.

Утро напоминает, что я не в каких-нибудь новоиспеченных пяти звездах, а именно в Le Meurice. Брюки, свежая сорочка и начищенные до блеска туфли – на завтрак только так, чтобы не сойти, невзначай, за пришельца или случайного нувориша. При этом обстановка в ресторане вполне демократичная. Ровно настолько, насколько это может быть допустимо в подобном месте.

Безумно вкусно и свежо. Быстро забегаешь в номер, чтобы… переодеться. Джинсы, кроссовки, футболка – город давно заждался!

Но сегодняшний мой город – это Версаль. Скажу сразу: любви у нас с ним так и не случилось, максимум – симпатия. То ли мне с погодой здесь не везет, то ли с настроением… Гигантизм этого природно-исторического явления меня поражает невозможностью охватить и оценить. Так и хочется вспомнить крылатую фразу: ты что, краев не видишь?! А краев, действительно, нет. Может, это оттого, что мне во всем требуется узреть законченный смысл, построить логические цепочки и разложить все по полочкам? Возможно. Нагуляв положенные километры по парку, я возвращаюсь в Шато Версаль. Именно так – шато – французы называют версальский дворец. Конечно, он поражает и убранством, и богатством, но, признаться честно, мало чем отличается от себе подобных. На мой взгляд, вилла Боргезе или Мюнхенская резиденция восхищают никак не меньше.

Впрочем, Версаль – не Париж, и в вечной любви мы с ним друг другу не клялись.

Подремав в машине на обратном пути почти час и оказавшись снова в центре Парижа, чувствую себя отдохнувшим и готовым на новые подвиги. Для разнообразия можно выйти на углу Елисейских полей и авеню Монтень. Короткий перекус во внутреннем дворе Плаза Атене и такая же короткая прогулка по самой респектабельной из главных шопинговых улиц Европы. Кстати, большой плюс Le Meurice заключается в том, что туда все твои покупки приносят не просто бесплатно, но еще и с удовольствием.

Переход на северную сторону Елисейских полей через площадь Франклина Д. Рузвельта – процедура совершенно особенная. Главное – не бежать и никуда не торопиться. Доходишь ровно до середины и ждешь красный свет для пешеходов и зеленый для машин. Спокойно достаешь камеру или, на худой конец, смартфон и начинаешь снимать. Поверьте, лучших снимков, селфи и панорам на Елисейских не сделает даже профессиональный фотограф!

Но вот снова зеленый, и прогулка продолжается через Матиньон к Елисейскому дворцу. На углу Фобур Сент-Оноре и Сосе есть небольшая галерея с соответствующим месту названием de la Presidence. Несложно догадаться, что именно здесь каждое утро притормаживают автомобили всех французских президентов перед тем, как въехать в ворота дворца. И каким же нужно быть демократом, несмотря на всю свою социалистическую или республиканскую сущность, чтобы из-за дня в день с умилением разглядывать выставленные в витринах галереи изображения голых дамочек неизвестной национальной принадлежности и считать это абсолютно нормальным! Это вам не Аполлона на фасаде Большого театра в плавки одевать…

Еще каких-то пять минут и ты снова на распутье. В этот раз – площадь Мадлен. В восьми случаях из десяти я выбираю бульвары. На них всегда найдется парочка шоколадных ателье, которые я не могу обойти стороной.

Даже находясь в Париже, я не перестаю ностальгировать по нему. Проскочив неприметную улочку Дону и дойдя почти до Гранд Опера, почти всегда возвращаюсь. American Dream, одним фасадом выходящий на Дону, другим – на Волне, – не просто чудом сохранившийся настоящий американский бар в самом сердце Парижа. Он – часть моей истории. В самый первый день того первого визита в Париж произошло несколько необычных совпадений: случайный поворот с бульвара в переулок, случайно оказавшиеся свободные места за барной стойкой и потрясающее кавер-шоу, когда на той самой стойке танцевали, пели и готовы были прыгнуть на тебя Мадонна, Майкл Джексон и Далида одновременно! Говорят, у заведения сменились владельцы, и новые в угоду веяниям времени украсили здание вывеской Japanese Bistro, но, слава Богу, все остальное осталось по-прежнему американским, несколько вычурным и ярким, но чрезвычайно веселым и гостеприимным. Традиционная чашка кофе, пара шариков потрясающего парижского сорбэ, и дальнейший путь можно проходить с закрытыми глазами.

Площадь Опера, улица де ла Пэ, Вандом… И снова назад, через цирюльни на Даниэле Казанова к пассажу де Жакобен. Опять же, это мой Париж, мои уютные улочки и площади, и, конечно, я не могу не навестить их, старых знакомцев и любимцев. Мне безумно нравится идти вдоль бесконечной стеклянной стены пассажа между традиционными парижскими домами и их зеркальными отражениями.

Так, незаметно, по Марше Сент-Оноре и Альже добираюсь до своего отеля.

Наверное, я настолько часто бывал в Париже, что блеск мишленовских звезд и хрустальных люстр уже не так манит, как в относительно недавние времена. К концу второго дня мой выбор разрывался между la Truffere и de la Truffe. Тот случай, когда однозначное предпочтение практически невозможно. И здесь, и там царство вкуса, замешанное на безумно вкусном трюфеле, гениальные шефы и свежайшие ингредиенты. На самом деле, хочется взять и прилететь в Париж без всяких обязательств, программы и планов, чтобы, не мучаясь в душе, в первый день пойти в la Truffere, а в последний – в de la Truffe. Конечно, я в тот вечер голодным не остался, попробую воспроизвести меню ужина, а место отгадайте сами. Начнем: тунец с зеленым горошком, земляникой и устричной губкой, сорбэ, дикая рыба в подорожнике с лесными травами и лисичками, ядрами абрикосов и клецками, канелоне с крабами и черной икрой, мулизенская говядина со спаржей, фенхелем и лисичками, сложный легкий шоколадный десерт и сорбэ с ягодами. Слово «трюфель» умышленно упустил, чтобы избежать многочисленных тавтологий.

Как бы ты не любил и не знал наизусть свой любимый город, всегда найдутся люди, которые знакомы с ним лучше. Хотя бы в силу своей профессиональной деятельности. В последние годы, приезжая в новые места, я загружаю практически все свое время экскурсиями. Мне часто везет на гидов, которые помимо знаний обладают качествами тонкого собеседника и занимательного рассказчика. В этот раз не избежал общения через посредника и Париж. Еще одно везение: девушка, с первых слов догадавшись о наших особых отношениях с объектом изучения, отбросила прочь клише и прочие штампованные истории для невзыскательных туристов. И путешествие получилось, действительно, увлекательным и интересным.

Мы встретились около Нотр-Дам де Пари. Для знакомства гид рассказала об истории строительства храма, его месте и значении в различные годы французской истории. Для меня стало откровением, что так называемая Галерея королей, украшающая фасад собора, представляет собой собрание из 28 скульптур царей древней Иудеи. Пройдя на западную оконечность Сите, так называемый еврейский остров, я услышал интереснейшую историю о жизни последнего магистра ордена тамплиеров Жака де Моле, сожженного инквизицией здесь же семьсот лет назад. Удивительно ощущать, что каждый камень вокруг тебя помнит описываемые события с хронографической точностью.

Вернувшись вдоль Консьержери по набережной Корс, мы перешли на другой берег Сены и оказались перед одним из самых величественных зданий города – Hotel de Ville, мэрией Парижа. Мне стало немного грустно и завидно по отношению к парижанам. Когда твой мэр работает в таком здании и видит из окна такой город, наверное, процент ошибок в его работе объективно меньше, чем у некоторых временщиков. Что ж, время рассудит.

Еще несколько шагов и мы уже в Маре. Истории этого района хватило бы на десяток не самых скучных европейских городов. Частные владения, сохранившиеся практически в первозданном виде со средних веков, веселый и бесшабашный еврейский квартал, христианские церкви, дома тамплиеров и кондитерская «Пушкинъ», та самая, московская. Музей Пикассо, еврейский музей, музей Карнавале, Архивы, музей Виктора Гюго и всемирно известная площадь Вож… Действительно, место, из которого не хочется уходить.

И снова мне повезло. Много лет назад в одной из художественных лавок Маре я приобрел картину яркого представителя Парижской школы Жака Шапиро, до отъезда во Францию из царской России известного как Яков Александрович Шапиро. Опять же, по случайному стечению обстоятельств, владельцем этой лавки являлся бородатый господин, также носивший фамилию Шапиро. Он был сыном уже советских иммигрантов, но по-русски не разговаривал. Мы все-таки смогли пообщаться на некоем подобии эсперанто и выяснили, что и у него, и у меня имелись прямые предки по фамилии Лапидус.

И вот, гуляя по Маре через, без малого, десять лет, я также случайно вдруг обнаружил эту лавку! Жаль, что господина Шапиро уже в ней не было…

Пришло время выходить из внутренних кварталов Маре на прекрасную улицу Сент-Антуан. Конечно, здесь не может не впечатлить великолепный собор Сен-Поль. Но здесь хочу дать наводку специально для гурманов. Даже во времена, когда ни о каких санкциях не шло и речи, мы, живя в России, не могли и мечтать о некоторых сортах французского сыра, которые невозможно вывезти за пределы региона. Их путь очень короток: из сыроварни – в магазин, из магазина – на стол. Так вот, совсем рядом с Сен-Полем есть сырная лавка Fromagerie Laurent Dubois. Я бы сказал, не лавка, а магазин искушений. Купить с собой в отель несколько коробочек – даже не обсуждается. Чтобы потом с бокалом Sancerre и с видом на Тюильри…

Помимо собора Сен-Поль есть еще и улочка с тем же названием. Спуститесь по ней вниз и по правую руку в подвале старинного дома найдете музей магии. Must visit! Сразу становится понятно, откуда Гудини, Копперфильд и Кио брали идеи для своих фокусов.

Ближе к реке находится библиотека фонда семьи Форней. Не знаю, кто они такие, эти Форней, но их бывший замок – реальный архитектурный деликатес. Отсюда прямо через мост Марии – остров Сен-Луи, незаслуженно обиженный нашими туристами. А у него, между прочим, своя история, более древняя, чем у Сите, здесь, по сути, начинался Париж.

В качестве бонуса нужно обязательно съесть мороженое в кафешке на Жан дю Беле. Ведь разве найдется на Сене еще одно кафе с роскошным видом на Нотр-Дам, мосты и реку?

Последний переход сегодняшнего дня – по набережным Монбелло и Сен-Мишель в Латинский квартал. Конечно, если останутся силы, можно пройтись до Люксембургского сада, дворца Медичи, Пантеона и Сорбонны. Если нет, никто не обидится, если ты оставишь их до следующего раза.

В отель могу добраться исключительно на такси, да простит меня Париж.

Последний вечер. Пускай он будет посвящен отелю. Память должна вобрать в себя скопившиеся за три дня впечатления. Лучшее место для того, чтобы все разложить по полочкам, безусловно, Bar 228. Главное, не переесть пирожных или просто отказаться от них. Через полчаса у меня заказан ужин в обновленном ресторане le Meurice. Не волнуйтесь, Филипп Старк ничего нового, кроме кресел в интерьер ресторана не внес. Просто раньше кухней руководил непосредственно Янник Аллено, шеф, носящий на рукаве своей поварской куртки три личных звезды, а теперь ресторан называется Alain Ducasse – le Meurice, и вы догадываетесь почему. Конечно, мсье Дюкасс здесь лично не появляется, но все же три звезды имеют место быть, правда, на гербе самого заведения. Не думаю, что стало лучше или хуже, главное, что осталась прежняя легкость, всегда присущая главному ресторану отеля. Для тех, кто на слух определяет вкус, запах и картинку, позволю себе перечислить заказ (включая комплименты и дегустационные блюда): пюре из кальмара на кукурузном сухарике с белым соусом, овощи на пару, впоследствии запеченные в специальной кастрюле под соусом из маслин, спаржа с трюфельным соусом, баклажаном и тунцом, телячьи щечки в корочке из тонкого теста с соусом из телячьего же бульона и шпинатом, тюрбо, выложенное на песто с подорожником, печеным луком разных сортов и лепестками сирени, сорбэ со свежими ягодами и бесконечные комплименты от шеф-кондитера.

Да, Париж гостеприимно встречает и абсолютно не хочет отпускать.

Уже настроившись на Москву, в каждом моменте ищу повод остаться. Еще бы, ведь даже умываясь в ванной комнате своего номера, я видел на стене два прямоугольника: чуть правее – зеркало, чуть левее… А чуть левее было то самое окно в Париж, тот самый, с рыжими крышами, бесчисленными трубами, мезонинами и мансардами, деревьями на крыше и куполами.

Что ж, и у любви тоже есть кухня.

Мне было важно представить на суд читателя не собирательный образ Парижа, а воспоминания об одной поездке в этот город на выходные. Знаете, когда описываешь те или иные события, по окончании повествования всегда перечитываешь текст в поисках ответа на вопрос: «а не забыл ли что-то важное?»

Не буду лукавить, из четырех полных дней я описал только три. И то, сократил все, что только можно. Что нельзя – оставил. Но как в конце обеда, спрашиваешь сам себя, а есть ли место на десерт, так и в истории с Парижем хочется перечислить все места, где ты был, пускай без подробностей.

Итак, начнем. Подземелье Сулли начала XII и круглые башни середины XIII века. Здесь можно по периметру обойти Лувр в том виде, каким он был почти тысячу лет назад. И только в XVI веке Франциск I сделал из замка дворец и начал перестройку в итальянском стиле. VI округ – Сен-Жермен. Бульвар и переулки. Два идола, сотни антикварных магазинчиков, музей Родена. Собор инвалидов, Марсово поле, Трокадеро и Эйфелева башня. Ресторан 1728 – настоящая аутентичная жемчужина на Анжу. Монмартр с его развалом, музеем Дали, Сакре-Кер и ресторанчиком Poulbot. Авеню Габриель с бесчисленными аллеями и бронзовый Пьер Карден работы Андрея Ковальчука. Сокровищница Нотр-Дам де Пари и цветочные базары Сите. Верхняя терраса Д’Орсэ и счастье видеть так много Ван Гога…

И ставший знакомым портье, почти безошибочно научившийся произносить мою фамилию.

Голландосы, витебский еврей и рок-н-ролл

Собрать лучшую в мире коллекцию и не разориться

Последние годы я привык ко всему самому лучшему. Не буду конкретизировать, чтобы не раздражать друзей, не дразнить врагов и не гневить Б-га. Но я твердо усвоил, что все имеет свою цену. Дай Б-г, когда эквивалент выражается в деньгах. Но ведь бывают случаи, когда валюта платежа приобретает форму и содержание, отличные от привычных нам рублей, долларов или евро. Хорошо, если тебя настолько много, что ты можешь отдать в обмен часть самого себя, особенно в тех случаях, когда твои деньги не имеют большого значения. Впрочем, мне повезло: чем больше я отдаю, тем больше получаю.

Когда в среднем на этом свете отведено лет 70, в лучшем случае 80, глупо тратить время на подсчет лошадиных сил под капотом своей машины, самих лошадей или количества съеденной черной икры. Ведь, в конечном итоге, лошадиные силы оказываются на свалке, лошади на погосте и икра в унитазе.

Не потому ли хватаешься за любые ценности, которые, возможно, переживут тебя, бренного?

Думая, что такого материального оставить своим ближайшим потомкам, мы забываем о самом главном. Люди на этой Земле уже пытались построить вечный храм, точнее, целых два. И оба были разрушены. Что уж говорить про рублевские дачи, московские квартиры и английские лимузины! Третий храм возможно построить только в своем сознании и мироощущении. Это и есть то главное, что мы можем позволить себе при жизни и впоследствии передать своим детям.

Господь иногда спонтанно выбирает среди нас неких избранных, которые творят красоту и делают это так, что у всех остальных захватывает дух. Так рождается искусство.

Я как-то задался вопросом, а чем искусство отличается от культуры? Ответ оказался чрезвычайно прост. Культура – это искусство, выставленное на всеобщее обозрение.

Неслучайно сокровищам Третьякова, Гуггенхайма, Жоржа Помпиду, Бернара Арно и ряда других, не менее выдающихся господ оказалось тесно в их замках и запасниках.

Но в обычной жизни все происходит несколько по другому, приземленнее и прозаичнее.

Собирая различные картины-картинки, скульптуры-скульптурки, фигуры-фигурки, я всегда руководствовался одним принципом: все эти вещи должны быть произведениями искусства лично для меня, и лишь потом представлять ценность для окружающих. Иногда наши (мое и остального мира) мнения совпадали, иногда нет. Я вообще стараюсь не спорить на темы творчества ни с близкими, ни с далекими. Зачем? Ну, считает человек, что Сафронов пишет правдивей Босха, что же здесь поделаешь? Каждому свое. Правда, накопив вполне приличный багаж впечатлений от посещения нескольких достойнейших музеев мира, я попытался выделить в памяти уголок, где смог бы откладывать образы самых значительных для себя ощущений от созданных человеком произведений. То есть сделать то, что нельзя купить.

Получилась своеобразная галерея. Причем я заметил, что наполняется она сама собой, но в полном соответствии с моими сегодняшними взглядами и приоритетами.

Порой случаются события, с виду незначительные, мимолетные, но, если их не проглядеть в суматохе дел, открывающие абсолютно новый взгляд на привычный казалось бы мир.

Оказавшись в забытом Б-гом Вансе в соборе La Cathedrale Notre-Dame de la Nativite, я остановился перед незамысловатой библейской мозаикой, случайно заметив в уголке летящего по небу каменного человечка. И вдруг понял – Шагал! Сразу вспоминаешь простую бетонную плиту на его могиле в Сен-Поле… А ведь если бы Он пожелал, только намекнул, что хотел быть похороненным со всеми мыслимыми и немыслимыми почестями, гранитами и мраморами, салютами и фейерверками, уверен, не только первая сотня Форбс, но и первая десятка ООН бросилась бы исполнять любой его каприз. Только трехэтажный склеп с собой туда не заберешь, да и этому человеку бетонная плита понятнее. И вряд ли кто-то по еврейской традиции положит камни на мрамор и золото.

Только сейчас заметил, что местоимение «Он» по отношению к Шагалу я написал с большой буквы. И, кажется, догадался, кто нажал shift на моем компьютере.

Не потому ли библейская тема является лейтмотивом его творчества и, пожалуй, всей жизни?

Мне повезло, вернее посчастливилось видеть Шагала разного и в разных местах.

А знаете, как трудно нежно, трепетно и преданно любить Ван Гога, вгрызаясь взглядом в его работы, единично представленные в европейских музеях, от Д’Орсэ в Париже до пушкинского в Москве? Разглядывать репродукции и представлять их вживую?

Оказавшись в прошлом году в Амстердаме, я заранее знал главную цель своей поездки – музей Ван Гога. Рейксмузеум, каналы и красный квартал – все попутно. Всего 37 лет жизни, включая детство, отрочество, юность и очень странную зрелость. Картины говорят о художнике лучше всякого биографа или искусствоведа. Поздно начавший писать, Винсент, будучи еще психически нормальным, изображал в основном голландских крестьян с картофельными лицами. И только безумие сделало из него Ван Гога! Развешенные в хронологическом порядке картины напоминают историю болезни. Последние два года – почти сплошная рецессия. Но насколько гениальная рецессия! И как взрыв цвета и света – Цветущий миндаль и Ирисы с Подсолнухами.

Когда говорят, что есть голландцы большие и малые, мне кажется, люди лукавят. Большие голландцы – это большие мастера, а малые – всего навсего жанр национальной живописи. Большого голландца нельзя купить и спрятать в своем подвале, он без зрителя умрет. А малого – пожалуйста, можно повесить хоть на входную дверь!

Я умышленно упустил Рембрандта. Он велик и гениален, но на этом этапе мне, как коллекционеру, не сказать, чтобы очень интересен. Зато я сделал другое открытие. Ян Стен – это Ван Гог XVII века! К сожалению, никакие иллюстрации не предают то море юмора, позитива и художественного мастерства, которыми так щедро наполнена практически каждая картина этого удивительного художника. Несмотря на «разницу в возрасте», Ян Стен – это мой мир, мое мировоззрение и моя культура.

А знаете, как круто кого-то не взять, кого-то исключить из своей коллекции?

Я не застал Джоконду без саркофага, хотя видел ее не единожды. У всех советских слово «саркофаг» ассоциируется, в первую очередь, с Лениным. Я понимаю, Леонардо велик, и, возможно, Мона Лиза – венец его творчества, но… Или это тот уникальный случай, когда Ленин и Леонардо оказались в одной компании, как герои программы «За стеклом»?

Хотел взять в коллекцию Большой театр, но не взял. Если отбросить в сторону море наклеенной и покрашенной из пульверизатора лепнины, чересчур бросаются в глаза стены, покрашенные простенькой такой краской с претензией на венецианскую штукатурку. И вместо духа старого театра запах нового метро.

Вы считаете, что я ничего не понимаю в том, что должно ощущаться в храмах культуры? Бросьте! Вдохните воздух Гранд-опера в Париже или театра им. Моссовета в Москве. Разница налицо!

Театр, танец, игра, драматургия, музыка… Для меня, пожалуй, только музыка сравнима с изобразительным искусством по силе воздействия на разум и чувства. Но об этом я расскажу, пожалуй, уже в другой раз.

Спросите меня, причем здесь рок-н-ролл?

Притом, что рок-н-ролл – это образ жизни и стиль мышления, который появился задолго до того, как выросшие из джаза белые музыканты сложили на грифах своих гитар три мажорных аккорда в размере четыре восьмых.

Я все это видел и слышал, и знаю, о чем говорю.

Ван Гог и Ян Стен в Амстердаме – это рок-н-ролл.

Пинк и Скорпионс в Монте-Карло, Нетребко в «Капулетти и Монтекки» в Париже, Журбин в Большом зале консерватории – это рок-н-ролл.

Даниил Кремер в доме Виторганов, впрочем, как и сами Виторганы – безусловно, рок-н-ролл.

«Простите все, чем жил я и живу, простите все, чем буду жить еще. Простите то, что на поминки не зову, мне нынче помирать какой расчет»! Александр Яковлевич, и вы – тоже!

Мы так жили, живем и будем жить дальше.

И пока в поиске Google по запросу «Марк» на первом месте Шагал, а вовсе не Цукерберг, за Третий храм я спокоен жив!

Мода на две родины?

История одной самоидентификации

Как известно, родителей не выбирают.

Существуют люди, события и явления, на место и роль которых в нашей жизни мы не можем повлиять при всем своем желании. Связка «семья – детский сад – школа – друзья – институт – работа – снова семья – карьера – пенсия» работает как часы и предопределена каждому заранее. Перефразируя столетнюю поговорку, могу с уверенностью сказать: главное – родиться в нужном месте и в нужное время.

Это аксиома, интернациональная истина.

Можно, конечно, хлопнув дверью, взять билет в одну сторону и попытаться изменить линию судьбы на своих ладонях, но лишь единицам из миллиона удавалось взять новую высоту в незнакомом месте.

Смельчаки уезжали в неизвестность, набивали шишки, ломали шеи, сами себя называли счастливцами, ненавидели чужой и малопонятный язык, но продолжали надеяться на лучшее. В прежней жизни мягкие, тихие и интеллигентные, в новой они не могли позволить себе одного – признать свои же собственные ошибки.

Но самая большая проблема заключалось в другом. Раньше эти люди жили на родине, теперь на чужбине. Здесь их окружало какое-никакое, но общество, там же – диаспора.

Одна волна эмиграции сменяла другую, история повторялась с точностью до запятой, но заморская морковка на вид была так сладка, что удержаться казалось невозможно.

Но с какого-то момента все изменилось.

Заработав чуть больше или чуть меньше, продав доставшуюся по наследству дедушкину квартиру, можно попробовать изменить географию своего места жительства, не меняя собственного паспорта. Многие из моих друзей имеют недвижимость в Латвии и Германии, на Юге и Севере Франции, на Бали и Кипре, в Турции и Египте. Для одних это дальняя дача, для других – возможность жить и работать в более комфортных для себя условиях, для третьих – вынужденный или добровольный даун-шифтинг, для четвертых…

Но во всех случаях, если речь идет о временных выездах, не нужно переламывать себя в поисках единственно правильного решения.

С родиной все значительно сложнее. Относительно недавно, во времена моего детства, она могла быть только одна. Если возникала острая необходимость получить новую родину, от старой приходилось отказываться навсегда. Другого варианта не было. Выбора, впрочем, тоже.

Та, в которой мы жили с рождения, гордо называлась «Родина». Для всех остальных – итальянцев, австрийцев, голландцев, поляков – тоже допускалось использовать такое понятие, но исключительно с маленькой буквы. Чтобы подчеркнуть разницу между одной шестой и всеми остальными частями суши.

Советским евреям в этой истории приходилось тяжелее, чем всем остальным. Ту страну, куда их иногда выпускали на ПМЖ, вслух нельзя было называть родиной даже с маленькой буквы. В ОВИРе просили не произносить само название государства, эволюция которого за последние пять с половиной тысячелетий стала учебником истории всего человечества.

Но вернемся на сорок пять лет назад. Я жил на окраине Москвы. Между несколькими четырех-пятиэтажками гуляли две-три коровы, на болоте по осени собирали клюкву, с одной стороны дороги был пруд, с другой располагался квартал, построенный еще немцами-пленными. Говорят, среди них были архитекторы, потому эти темно-красные кирпичные домики не были похожи на весь окружающий ландшафт. Невольно обращали на себя внимание немолодые мужчины в галифе и черных хромовых сапогах – фронтовики, так и не сменившие свои военные привычки на современные веяния. По дорогам ездили в основном 401-е «Москвичи» и «Победы», изредка встречались довоенные экземпляры. Ветка метро заканчивалось на ВДНХ, до которой за полчаса можно было доехать на 9-м или 93-м автобусе. Бабушка, по привычке, такой вояж называла «съездить в город». Но и ездить приходилось нечасто. Своя молочница, своя овощница, почти свой лосиноостровский хлебозавод, работавший сначала на дровяных, затем на газовых печах. Все было свое.

Это была моя родина, о существовании других в то время я просто не знал.

– Сашка, ты из евреев? – спрашивала милейшая соседка, тетя Клава.

– Наверное, – наивно отвечал я, не понимая вопроса, но и не ожидая от тетки никакого подвоха.

– Значит, жиденок! – радостно резюмировала Клава и гладила меня по голове.

Это чуть позже, поступив в школу и став октябренком, я понял, что таких расспросов следовало избегать. Не всегда могло повезти на тетю Клаву, и тогда вместо поглаживания меня бы ждал в лучшем случае подзатыльник. А пока мое детство ничем не омрачалось, у меня имелись две бабушки, папа с мамой, брат и куча друзей разных возрастов и национальностей.

Мы все были русскими, жили в советской стране и принимали это как должное.

Но я взрослел и с годами стал понимать, что различия между мной и моими друзьями все-таки существуют. У меня была несколько иная фамилия, имена моих родственников вызывали хихиканье у окружающих, дома мы отмечали праздники, о существовании которых друзья и не догадывались… А вскоре один хулиганистого вида старшеклассник ни с того, ни с сего вдруг назвал меня грузином.

С того момента я отчетливо осознал себя евреем, живущим в многонациональной стране, в которой у людей титульной национальности было все-таки чуть больше прав, чем у остальных. При этом у грузин была Грузия, у казахов – Казахстан, у молдаван – Молдавия. Даже у прибалтов остались их собственные республики, пускай с приставкой «советская социалистическая». Как позже выяснилось из учебника географии, у нас тоже имелась некая Еврейская автономная область, каменистая равнина, занесенная Б-гом, или, скорее, партией, куда-то на Дальний Восток. И как ни странно, первым секретарем обкома этой самой партии там разрешали избирать не кого-нибудь, а именно еврея.

Прислушиваясь к разговорам старших, я догадывался, что кто-то из наших знакомых куда-то уезжает, причем, явно не на Дальний Восток. Но все мои более-менее близкие долгое время никуда не собирались, и я не слишком задумывался о перспективах жизни в других странах.

Когда в начале девяностых распахнулись, нет, не калитки, а целые ворота, в очередь за билетами выстроились уже мои двоюродные и троюродные. Теоретически эта же очередь могла дойти и до меня. Но к тому времени я уже хорошо зарабатывал, имел отдельную квартиру, машину; директор пансионата «Голубой залив» в знаменитом Коктебеле всегда держал для меня блатной номер с видом на море. Мой приятель Боря Беркович, балагур и весельчак, уехавший, по его словам, ради счастливого будущего своих детей, уже полгода слал слезливые письма о нелегком житье-бытье в маленьком израильском городке. Поэтому перспектива бросить все и встать рядом с Борей на конвейер упаковщиком одноразовой посуды меня отнюдь не радовала.

Но шли годы. Я открывал новые страны, города. Внутри я почти не изменился, нет, но уже вполне мог отличить импрессионистов от постимпрессионистов и итальянскую ривьеру от французской. В моей жизни появились Марк Шагал и Джордж Гершвин, Хаим Сутин и Давид Ойстрах, отец и сын Пастернаки и Иосиф Бродский…

В какой-то момент мне стало понятно, что я просто еврей, а не российский, московский или советский…

Да и как могло быть иначе. Ведь неважно, кто ты – ашкенази, сефард, литвак или тат, твои предки пришли на новую землю именно оттуда, из Израиля. В тебе течет та же самая кровь, что и у любого соплеменника, где бы он не проживал: в Америке, в Европе, в России или, даже, в Марокко.

Но мало быть евреем по крови, если ты не чувствуешь себя сопричастным к истории и культуре страны, из которой когда-то произошли твои предки. Да что там предки! Предки предков сменяли поколения, когда Моисей выводил их из египетского рабства. Они были рядом с ним, когда Г-дь даровал Тору. Они переписывали строчку за строчкой книгу, которую полмира сегодня почитает священной. И это они сегодня живут как на иголках, а, точнее, как на пороховой бочке, в полной боевой готовности, чтобы не допустить разрастания страха и ненависти по всему миру. Есть на земле место, откуда вышло, по сути, все человечество, и маленький шестимиллионный народ именно там защищает весь мир и свое право на свободу и счастье.

Я к этим мыслям шел много лет. Нельзя считать себя евреем и жить отдельно от Израиля. Это не означает, что нужно взять и перечеркнуть всю свою предыдущую историю. Вовсе нет. Но нас, живущих в России, Америке, Англии, Франции, Германии и еще десятках странах мира, все-таки больше чем тех, кто проживает именно в Израиле. Здесь мы ходим на работу или на службу, лечим, учим, строим, если повезет, руководим банками и адвокатскими конторами, сочиняем музыку и пишем стихи. Независимо от достатка живем спокойно и безопасно. Но «они», живущие там, такие же, как «мы», не лучше и не хуже. Только там неизвестно, когда и откуда прилетит ракета или взорвется бомба. Там в каждой квартире есть комната безопасности, и вой сирены означает именно тревогу, а не проезд на красный свет зарвавшегося чиновника. То, что мы видим в «горячих» новостях по Первому, CNN, BBC и Euronews, для них – обычная жизнь.

А мы стараемся из-за всех сил жить красиво и богато. Даже если это не всегда получается, либо не получается вовсе, очень важно показать, создать картинку. Так и делаем вид, что история творится здесь и сейчас. Поем чужие песни и танцуем под чужую дудку, лишь бы исполнители заметили, что мы тоже в тренде. Десять лет безучастно смотрим, как наши американские и европейские «партнеры» жарят землю вокруг Израиля ракетами и напалмом, не брезгуя кассетными бомбами и противопехотными минами. Мне страшно смотреть на карту и отмечать красным маркером пламя. Пожар уже настолько плотно горит вокруг нас, что, кажется, еще чуть-чуть, и от огня придется спасаться в Средиземном море. Потому что Иордан будет с обеих сторон чужим. Но стоит об этом напомнить все тем же «партнерам», как вся Европа начинает обижаться так, что антисемитизм всплывает даже на государственный уровень. Чтобы мы не забывались и не забывали, куда двигались крестовые походы во все времена.

А Израиль, тем временем, тоже старается жить красиво и богато. Строит здания, какие и не снились нашим строителям, превращает пустыню в цветущий сад, создает лучшие в мире бриллианты, лекарства и оружие, разбивает парки посреди городских небоскребов… Единственная в мире развитая страна, которая дает гражданство только по факту национальной принадлежности.

Но за все в жизни приходится платить. Мальчики и девочки в военной форме, у которых, пожалуй, нет выбора, служить или не служить, враждебное окружение, обязанность перед миром хранить его же главную святыню – Иерусалим, и готовность без промедления придти на помощь любому, кто в ней нуждается.

От нас же никто ничего не требует. Хочешь, закрой глаза и заткни уши и ничего не знай об Израиле. Хочешь, собери чемодан и попробуй новую жизнь на новом месте. Хочешь, просто приезжай и посади хотя бы одну оливу…

Только не нужно фотографироваться на фоне израильского флага и с криком «поддержи Израиль» размещать свое фото во всех социальных сетях, чтобы через минуту даже не вспомнить об этом модном порыве.

Безусловно, моя главная родина там, где я родился и вырос, продолжаю жить и, очевидно, умру. Я вряд ли смогу ощущать себя в ином месте также комфортно, как в стране, жители которой говорят на моем родном языке. К тому же, у меня в России столько принятых на себя обязательств, что отказаться от них было бы просто нечестно.

Но у меня есть вторая, точно такая главная родина – Эрец Исраэль. И абсолютно неважно, что я никогда не перееду сюда жить, возможно, даже не получу израильский паспорт и иврит для меня так и останется чужим языком. Но когда-то я вышел отсюда, здесь мои корни.

Люди, чьими именами названы улицы израильских городов, сохранили культуру и искусство моего народа, создали государство, благодаря которому каждый еврей может иметь вторую, а то и первую родину.

Родину, как и родителей не выбирают.

Возможно, мода диктует нам, как одеваться, какие петь песни и даже какие носить фамилии.

Но не бывает моды на родину. Родина – она вне тебя, меня и вне времени. Но ты можешь оказаться в ней.

И если даст Г-дь, у тебя их будет две.

Москва – Тель-Авив – Иерусалим – Вифлеем – Герцлия – Хайфа и далее везде

Человеку свойственно ошибаться.

Двадцать лет назад, впервые попав в Израиль, я испытал странное чувство разочарования. Мне все казалось странным: люди, язык, города, природа, границы… И это сюда стремились, прорываясь сквозь железный занавес и политическую демагогию, миллионы моих соотечественников в надежде обрести новую родину и новое еврейское счастье?

Сейчас уже понимаю, что их ожидания просто не совпали с реальностью. Свобода выбора на поверку оказалась обязательством приехать и закрепиться на территории, которая в мгновение никак не могла стать новой родиной. Представления о будущей жизни в силу недостатка опыта диаметрально расходились с действительностью.

Я прекрасно помню советское бытие в 70-е и 80-е. Четыре кнопки в телевизоре, подписка на «Правду» в нагрузку к «Московскому комсомольцу», сарафанное радио на волне соседских сплетен, легальный Райкин и запрещенный Жванецкий, Эфрос, Любимов и Высоцкий как психотерапия для посвященных, «Тиль» в Ленкоме и «Улица Шолом-Алейхема» в Станиславском, отчетный доклад Леонида Ильича и 16-я страница в «Литературке»… А если добавить очередь за водкой, колбасные электрички и авоську в кармане на всякий случай, то, можно считать, паззл сложился.

Слова «прекрасное» и «несбыточное» превратились в синонимы, изменив на десятилетия жизненные приоритеты. Находясь взаперти, мы все были обречены смотреть на мир глазами Юрия Сенкевича, Валентина Зорина или Генриха Боровика. Микеланджело и Рафаэля нам еще разрешали, но вот Уорхолла и Бэкона – ни-ни. Картины, конечно, в музеях висели, но учебники безапелляционно вещали про загнивающее буржуазное искусство. А как могло быть иначе, если само наличие собственного мнения приравнивалось к крамоле и святотатству?

И только определенная степень врожденной интеллигентности и огонек оптимизма в душе позволяли видеть себя несколько иным на фоне серого пейзажа и надеяться на лучшее.

Но была и другая жизнь, далекая настолько, что даже мечты о ней казались утопией. В те годы нам не довелось ее не то чтобы потрогать, а даже почувствовать. Разве что понюхать, если выпадал случай угоститься валютной сигаретой или глотком «Наполеона». Мы осаждали кинотеатры, когда в них крутили «их» фильмы, бережно передавали из рук в руки журналы «Америка», а каталог «Квелле» по значимости был сравним с книгами из серии «ЖЗЛ». Даже билеты на дискотеку, единственное место, где в разгар развитого социализма можно было «потрястись» под западную музыку, распространялись через комитеты комсомола среди, так сказать, морально устойчивых и идейно выдержанных…

Когда фантазии достигли предела, но выхода так и не нашли, общество разделилось на две неравные части: большая стройными рядами уселась перед телевизором следить за похождениями неоднозначной девушки по имени Изаура, меньшая отправилась собирать чемоданы.

С бесчисленными пересадками, поездами и самолетами, автобусами и пароходами, без гражданства и без квартир бывшие наши сограждане добрались, наконец, до земли обетованной.

Израиль. Слово, запрещенное для большинства из нас еще со школьной скамьи. Если Америку мы представляли небоскребами Нью-Йорка и неонами Лас-Вегаса, Францию – картинами Лувра и шиком Елисейских полей, Англию – Тайм-сквером и Британским музеем, то о родине Господа было неизвестно почти ничего. Государство, находящееся в самом уважаемом месте мира, само было безумно молодо и как воздух нуждалось в резидентах. К тому же враждебное окружение, террористические угрозы, каменистая пустыня и нестабильность союзников отнюдь не способствовали спокойствию и оптимизму.

И все-таки туда уезжали. Одни объясняли это заботой о детях, другие, упершись в стену антисемитизма в Союзе, искали возможность учиться и работать без оглядки на пятую графу, третьи, достигнув определенной экономической состоятельности, хотели начать тратить не боясь… Неважно, у кого были какие резоны, но все искали лучшей жизни.

Да, их ждала страна почти равных возможностей, протянутая рука помощи и какая-никакая опека, но все это сопровождалось необходимостью признать и принять иной менталитет, порядок и правила. И самое главное, что отличает любую самую сытую заграницу от самой постылой, но родины, – необходимость выучить местный язык.

Для большинства этот язык и стал камнем преткновения. Я встречал в Израиле людей, которые, живя там десятилетиями, не утруждали себя выучить иврит даже на бытовом уровне. А зачем, удивлялись они. Кассир в магазине прекрасно говорит по-русски, соседи – большей частью русские, газеты и телеканалы также не отстают, работа… Самое горькое, что работа – определяющее звено социального статуса в любом обществе – бывшим нашим доставалась совсем не аховая. Инженер крутил баранку такси, парикмахер укладывал пластиковые стаканчики на конвейере, врач работал санитаром, а учительница домработницей. Вот такое еврейское счастье!

Но мы, оставшиеся, поначалу ничего не знали. Уезжая тридцать-сорок лет назад, уезжали навсегда. Писать нельзя, звонить нельзя. Изредка передавались приветы, фотографии или открытки. Мы сами придумывали за них истории, в которых больше отражались наши мечты о свободной и сытой заграничной жизни.

Потом железный занавес решительно рухнул, и нас захлестнуло потоком информации. Хотелось верить и не верить одновременно, но еще больше – увидеть. И я увидел свой первый Израиль – экскурсионный. На фоне почти нестерпимой жары пронесся дайджест из храмов, гор и стен; пейзаж за окном, никак не напоминающий Южную Европу; арабские полицейские в Вифлееме, плюющие и бросающие окурки себе в ноги; лица родни, радостные больше от встречи со мной, чем от местной жизни… То ли не понял, то ли не разглядел.

Говорят, в одну воду дважды не входят. Мне повезло открыть для себя Израиль дважды.

Можно нескончаемо писать про летний сезон продолжительностью восемь месяцев, низкие цены, смешные в сравнении с Москвой пробки, низкий уровень преступности и высокий – обеспеченности жильем. Можно припомнить отсутствие блеска, лоска и гламура, запредельные цены на автомобили, средний по качеству сервис и исчезающее малое количество первоклассных ресторанов…

Но смысл Израиля совсем в другом.

Страна, где все чувствуют себя немного, но семьей. Чувство локтя, плеча и руки. Уважение к стране и к себе. Немыслимая забота о стариках.

Дети – отдельный разговор. Идет по улице дама с коляской, и расступаются все. Дорогу еврейскому ребенку!

Люди сами идут служить в армию. В горячие точки – только по контракту. Солдат бесплатно подвозят все и всегда. Отдал долг родине, за родиной не заржавеет: на тебе образование, трудоустройство и социальное обеспечение.

ВВП на душу населения – один из самых высоких в мире. Источники – информационные технологии, разработка и продажа вооружений, медицина, гранильная промышленность, сельское хозяйство. Оказывается, можно и без нефти, и без газа!

Сады в пустыне. Оазисы, а не миражи. У соседей камни, у евреев цветы. На месте тех же камней.

Полиция работает. Защищает людей и раскрывает преступления. Не по заказу, а по присяге и по совести…

Можно продолжать бесконечно.

Конечно, люди все разные, города разные, да и доходы разные.

Как говорят сами израильтяне, пока Хайфа работает, Тель-Авив не спит, а Иерусалим за всех молится.

Молюсь и я. Как минимум, раз в год в Иерусалиме. В месте, где забываю, что я еврей. Просто – гражданин мира и адепт веры.

Во время первой, очень короткой поездки в Израиль, меня разрывали противоречия. Я не понимал, как мне смотреть на страну: глазами туриста или потенциального иммигранта. В середине 90-х у меня было еще много не начатых дел в России, в середине 10-х – так же много не оконченных. Ни тогда, ни сейчас у меня не было и нет мотивов переехать в Израиль. Но если судьба распорядится жить на несколько домов, один из них точно окажется там.

Человеку свойственно ошибаться. Наверное, только путь исправления ошибок ведет к истине.

От отпускника до путешественника

Метаморфозы во времени, пространстве и сознании

Мне удалось застать те славные времена, когда отпуск нам «давали», а мы его «брали». В иерархии советских ценностей отпускной месяц располагался очень высоко, где-то между югославскими сапогами и финской колбасой. Далеко не всем и не всегда удавалось отправиться отдыхать летом, и, обычно, молодым и пока еще не слишком ценным специалистам были положены неудобья – ноябрь да март. Следующим этапом оценки трудовых заслуг считалась зима с возможностью выехать по профсоюзной путевке в дом отдыха и покататься на беговых, а кому везло – и на горных лыжах где-нибудь на Кавказе или в Карпатах. Отпуск летом считался этаким практически однозначным показателем положения сотрудника в трудовом коллективе, помноженном на особом отношении начальства.

Позже, когда отпуск я начал давать себе сам, советская привычка покидать рабочее место один раз в год и только летом еще какое-то время превалировала над разумом и чувствами… И лишь первая заграничная поездка, открывшая мне железное окно в Европу, подсказала, что можно безболезненно разделить законные четыре недели на несколько частей.

Так я потихоньку начал превращаться из отпускника в путешественника. Правда, лет тридцать-сорок назад я уже бывал в таком качестве. Конечно, родителям давали отпуск, но уезжали мы, безусловно, в путешествия. Если в Прибалтику, то месяц колесили по всем трем республикам; палатка на крыше и тушенка в багажнике служили гарантией нашей свободы. Если на юг, то могли начать с Киева, а закончить в Одессе. Кременчугское водохранилище, Северский Донец, Черное и Азовское моря и десятки тысяч километров дорог и впечатлений.

Возможно, в середине 90-х у меня в крови проснулась дремавшая до поры, до времени охота к перемене мест. Отправиться в Париж, а вернуться из Ниццы. Улететь в Ниццу, прилететь из Милана, рвануть в Милан и перебраться без визы (в те годы незаконно) в Швейцарию. Были и более экстремальные вояжи. Как-то мы с другом (это был мой лабрадор Марк) поехали на машине в австрийский Тульн на Eurodog (чемпионат Европы). Мало того, что заняли третье место, так еще и напутешествовались всласть: Москва-Минск-Брест-Варшава-Острава-Братислава-Вена и обратно через южную Польшу и Западную Украину. И всего за шесть дней, включая выступления на чемпионате, празднование победы и экскурсию по Вене. Сейчас бы не решился! Зато в прошлом августе у меня случился не менее интересный и тоже шестидневный маршрут. Мы с супругой вылетели в Амстердам, прямо в аэропорту встретились с сыном (он прилетел из Англии) и все вместе провели два потрясающих дня в этой необычной европейской столице. Ван Гог, Рейксмузеум, каналы, гей-парад, этническая деревня, квартал красных фонарей и кофе-шопы. А потом махоньким боингом перелетели через Северное море в Нью-Касл, где нас уже встречал старина Рэй, чтобы доставить в крохотный игрушечный Дарем. В местном университете, третьем по возрасту и рейтингу в Великобритании, Роман заканчивал магистратуру, и нам хотелось увидеть этот город своими глазами. Чуть придя в себя от перелета, мы втроем поехали на поезде через Северную Англию в Шотландию, в Эдинбург. И если Лондон отличается от всех европейских столиц, то Эдинбург просто разительно отличается от любого виденного мной города. Это тот случай, когда отсутствие прямого перелета не должно останавливать путешественника.

А вообще, отпуск ли, путешествие, но поездки у меня всегда ассоциируются с югом, с теплом и морем. И произнося слово «сезон», я в первую очередь имею в виду летний. Правда, в силу собственных пристрастий летний, вернее, купальный сезон у меня берет перерыв на зиму. И совсем не потому, что зима – время горных лыж. Я на лыжах не катаюсь и в горах отдыхать не люблю. Просто еще больше я не люблю «банановые республики», как в кавычках, так и без. По мне крайне странно, как, имея возможность останавливаться в The Ritz London за 400 фунтов в великолепном номере с видом на Пикадилли или Грин-парк, можно платить на тысячу больше где-нибудь на Мали или Бали только потому, что ни в России, ни в Англии никогда не будет тропиков. Зато у них уж точно не будет своего Шекспира, Толстого, Леонардо или Винсента.

Я люблю, чтобы было как дома. Только покомфортнее, потеплее и без привычной нервотрепки. Такие ощущения у меня в Монте-Карло и в Израиле. Ницца, Прованс тоже вызывают приятные ощущения. Париж – мой первый любимый европейский город. А Лондон и Рим – из серии must have. Надо, значит надо. Я туда летаю нечасто, но с удовольствием.

Знаете, если год грамотно разделить, то и поездки планировать значительно легче и приятнее. Мне нравится открывать лето в Израиле, в конце марта в Эйлате, затем прилетать на майские в Герцлию. Как-то повезло нанять правильного гида, и нам показали не туристический, а реальный Иерусалим. Получили непередаваемое удовольствие. А у моих друзей Израиль вызывает двойственное чувство. Одним не хватает Большого, Галереи или Рэббита. Другим кажется, что Armani представлен только с приставкой Casa или Emporio. Видимо, они плохо искали. Пускай меню Mul Yam по ассортименту и уступает La Maree да и антураж попроще, но это никоим образом не влияет на свежесть морепродуктов и превосходное качество кухни. А выполненный в стиле лондонского Asia de Cuba тель-авивский Messa вообще безумно вкусный по любым меркам. Но главное, что мне там спокойно.

А непосредственно летние месяцы я с удовольствием провожу на Лазурном берегу, предпочитаю Монако. Развлечений море: Суперкубок УЕФА, Бал Красного креста, Бал цветов, Фестиваль фейерверков, джазовые фестивали… Всего и не охватишь! Плюс бесконечные поездки по Провансу. Кстати, несколько лет назад я открыл для себя отдых в Монако в июне и сентябре. Меньше народу и ненужных понтов, больше кайфа и позитива, свободный пляж и только твое море.

Конец октября, он же конец лета, я предпочитаю проводить снова в Израиле, на Средиземном море, в окружении англо– и франкоговорящих евреев. Не зря, видимо, они выбирают одинаковую со мной географию.

Как для природы нет плохой погоды, так и для меня сезон для путешествий – всегда. Ведь кроме пребывания на пляже и осмотра местных достопримечательностей можно просто путешествовать по Европе. Остается подобрать погоду и страну и – вперед! Апрель – страна тюльпанов Голландия, август – Юрмала с ее русской «Новой волной», сентябрь – пронизанный морским бризом Таллинн с неизменным Мангусом в аэропорту, ноябрь – практически весенняя Барселона с нестареющим Гауди…

Январь. Отдаю на откуп гурманам Индийский океан и Карибское море, швейцарские и французские Альпы, себе оставляю лишь «взрослые» европейские столицы. Мне несколько раз везло: обычно не самый теплый Париж как-то встретил непривычными +9; в Лондоне в этом году термометр показывал +13 (!), в клумбах цвели цветы, а белки в парках по весеннему сходили с ума; а семь лет назад в Риме я загорал при +16! И это в начале января и в Центральной Европе.

А если вдруг хочется от всего спрятаться быстро, недалеко и ненадолго, то сажусь в машину и мчусь на дачу. Я городской житель, и каждая поездка на природу для меня сродни небольшому путешествию. Очень люблю Подмосковье зимой. Легкий белый снег мягко заглушает все посторонние звуки, воздух безумно вкусен, а купальный сезон нескончаем. Жалко, Марка уже нет.

Я искренне люблю все места, о которых написал. Наверное, только там удается по-настоящему отдохнуть сердцем, душой и телом.

Но еще больше я люблю свою квартиру, свой город и страну, в которой живу. Даже если ругаю ее, на чем свет стоит.

Потому что быть путешественником получается лишь в том случае, если у тебя есть дом, в который всегда возвращаешься. Иначе однажды можно проснуться эмигрантом.

С чего начинается Франция

Самый правильный путь на Лазурный берег

Попробуйте спросить француза, проживающего на юго-восточном побережье, откуда он. Ответы услышите самые разные, но все они окажутся до боли типичными: из Ниццы, из Мужена, из Грасса, из Жуан Ле Пана, из Канн, из Босолей и т. д. И ни один из них, я уверен, не произнесет, раздувая от гордости щеки: «я – с Лазурного берега»!

Мы же, подгадывая отпуска, правильные месяцы и хорошую погоду, отправляемся именно на Лазурный, Лазурку, французскую Рублевку или как ее там еще… И лишь потом, прибыв в аэропорт Ниццы, разъезжаемся по Монако, Сен-Тропе, Кап-Ферра и прочим сюр-мерам.

Нас влечет довольно-таки близкий пляжный отдых, привычные развлечения, всемирно известные рестораны и калейдоскоп знакомых по Москве лиц. Конечно, оказавшись в глубоком кресле у Робюшона, на балкончике Ле Гри или поднявшись в цветочное чудо Эз, можно порассуждать под бокал Клико о том, есть ли жизнь на Марсе или за МКАДом, все ли пути приводят в Рим, или с чего начинается Родина, а с чего Франция…

На последний вопрос отвечать хочется меньше всего, чтобы не разрушить иллюзию нахождения в некоем обособленном райском уголке средиземноморья без точных географических координат, национальностей и прочих присущих бренному и скучному миру проблем.

Все правильно сделал!

Не помню, к рекламе какого продукта относился этот слоган, но девять из десяти отправляющихся отдыхать на юг Франции россиян хоть единожды, но повторяли его во время короткого прямого перелета из Москвы в Ниццу. При этом почти никто из них не вспоминал открывших этот курорт наравне с англичанами представителей российской императорской семьи, но многие прокручивали в голове фамилии сегодняшних «форбсов», потенциальных соседей по отдыху: Абрамович, Потанин, Бойко, Мельниченко… И хотя ни один из перечисленных персонажей никогда и не догадывался о вашем существовании, сама мысль о причастности к одному кругу грела душу и оправдывала расходы на отдых в одном из самых дорогих европейских курортов.

Правда, сам этот отдых частенько напоминает сказки про Золушку на балу или Алису в стране чудес. Вместо олигархов рядом с тобой на пляже располагается крикливое итальянское семейство явно не аристократического происхождения, отель, такой красивый на картинках и расписанный турагентом в самых ярких красках, на поверку не тянет на заявленные звезды, рестораны, названий которых ты или не помнишь, или не знаешь, расписаны на месяц вперед, а количество роллс-ройсов на квадратный сантиметр площади портит настроение и ставит под сомнение твои скромные достижения. И начинают подкрадываться крамольные мысли, а не вернуться ли к привычному отдыху в изъезженном вдоль и поперек азиатско-тихоокеанском регионе, где и отели пороскошнее, блеск поярче, и чувствуешь себя в прямом и переносном смысле белым человеком?

Но мне повезло. Двадцать лет назад моим первым выездом за границу стал вояж именно во Францию.

Сам о том не догадываясь, я совершил, нет, не поездку, а самое правильное путешествие в своей жизни. Секрет оказался предельно прост: даже при практически полном отсутствии интернета на одной восьмой части суши в середине девяностых я смог заочно изучить Францию, прочитав от корки до корки все имевшиеся в продаже путеводители. Еще до отлета я чувствовал себя практически гидом, оставалось лишь глотнуть свободного французского воздуха. Но, самое главное, собираясь отдохнуть на Ривьере, билеты были куплены до Парижа!

Будучи еще совсем советским, я оказался в самом центре того, что у нас было принято называть таким емким словом «заграница». Маленький отель, расположенный непосредственно в сердце первого округа, пятиугольный крохотный номер с окнами во двор-колодец… Но это был Париж! За шесть дней, вернее суток, я насквозь наполнился этим городом, пройдя пешком, наверное, под сотню километров. Я и сейчас стараюсь передвигаться по Парижу только пешком в любую погоду, останавливая такси лишь в случае крайней необходимости. Мои маршруты развивались по спирали и завершались точно так же. Еще бы, ведь если мысленно прочертить круг, соединяющий Мадлен, Оперу, Пале Рояль, Лувр, Тюильри и Конкорд, моя гостиница оказалась бы ровно в середине.

Вечером шестого дня, прибыв на Лионский вокзал, мы отправились поездом в Ниццу. Именно тогда, перемещаясь под стук колес между двумя французскими городами, я понял, чем простая поездка на море отличается от настоящего путешествия – именно дополнительным переездом-перелетом. Ведь прежде чем упасть в шезлонг и предаться ординарному пляжному отдыху, у тебя появляется возможность разложить по полочкам самые свежие воспоминания о новом или хорошо знакомом месте.

Потом я много раз повторял этот маршрут. И даже порой прилетая только в Париж или на Лазурный, меня уже не покидало ощущение своей причастности к этой стране, ее людям, ее местам и ее культуре, особенно, последних полутора столетий.

И точно так же, как родная Москва, у меня есть свой Париж. Мой собственный. С особыми взаимоотношениями, привычками и повадками.

Первым самолетом в Шарль де Голль, затем знакомым маршрутом через объездную и Мальзерб все в тот же первый округ. Правда, теперь моим временным домом служит Ле Мюрис, чему я несказанно рад. Надеюсь, что и он отвечает мне взаимностью.

Сразу по приезду – через Тюильри в Д’Орсэ. В этом году мне несказанно повезло: такой подборки импрессионистов, как сегодня, у них на моей памяти еще не было. Но и этого мало. На втором этаже нас ожидала невероятная выставка Ван Гога: 45 картин, 2 акварели и 6 рисунков, собранных со всего мира. И все работы 1887–90 годов, самого яркого и трагического периода жизни гениального художника.

И снова километры и километры пешком. Марэ, Латинский квартал, Ситэ, Сен-Жермен, Елисейские, Марсово, Шийо, Форум, Вож, Бульвары, Монмартр, конечно же, Лувр и Пале Рояль. ЗАЗ в Зените и Нетребко в Бастилии, Лидо и Олимпия, Помпиду и Версаль. Серебряная башня, Бристоль, 1728, Трюфье и самый дружелюбный трехзвездочный ресторан – Ален Дюкасс все в том же Ле Мюрис.

И примерив очередной раз на себя этот великий город, приходит уверенность, что Париж так же близок мне, как и Москва, и, чем черт не шутит, я смогу здесь не только гостить, но и жить. Пускай не подолгу, наездами, но именно жить.

Хотя уже сейчас мне кажется, что здесь я уже не просто гость.

И пока простенькое французское такси везет меня к ночному поезду на Ниццу, я без спешки оглядываю знакомые бульвары и проспекты, радуясь и улыбаясь людям, домам и мостам.

А в это время утреннее Шереметьево жило своей жизнью. Пассажиры рейса SU 2470, дружно уткнувшись в свои планшеты, то ли по привычке изучали последние события на РБК, то ли, вспомнив, что они уже в отпуске, вчитывались в новости на lazurka.ru.

Сегодня, в эпоху информационных технологий, когда электронная мысль опережает нашу собственную, лениво фланирующую между правым и левым полушарием, мы наивно полагаем, что делаем историю здесь и сейчас. Мы забываем наши знания, почерпнутые из книг, опровергаем опыты, полученные еще вчера, называем прямоугольные безликие предметы модерном, а настоящий модерн, тот самый, столетней выдержки – классикой. Неспособность сначала создать, а потом объяснить и донести породила такое спорное явление, как современное искусство. Хотя, вернее было бы сказать современное «современное искусство».

Конечно, в новаторов камни летели всегда, в разные годы, века и тысячелетия. Но и сами новаторы были, согласитесь, другими. Безумный Винсент, неистовый Сальвадор, непредсказуемая Коко, абсолютно потрясающий Марк, легендарный Пабло. Можно продолжать до бесконечности: Матисс, Бюфи, Модильяни, Сутин, Синьяк, Ренуар, Кокто… Конечно, кто-то возразит, что и они не всегда были поняты и приняты современниками. Но, в отличии от нынешних, мои герои еще при жизни были признаны гениями. Они понимали, что творили, и точно знали себе цену.

Их также объединяло одно, на первый взгляд, несущественное, но очень важное обстоятельство: все они прибывали на Ривьеру из Парижа и, в основном, поездом.

Что ж, порой самое главное не время, не деньги, не вино и не положение.

Просто, была бы хорошая компания!

– Доброе утро, мсье Хаминский, – старина Эдмон, вечный, казалось бы, консьерж Le Meridien мельком взглянул на часы и, быстро освежив в памяти расписание прибытия в Ниццу самолетов-поездов-кораблей, приветливо поинтересовался, – как погода в Париже?

– К вечеру пошел дождь, но рассвет в Провансе был прекрасен, – ответил я и, получив от портера багажный номерок, отправился в бар выпить кофе. Эдмон удовлетворенно цокнул языком и кивнул мне вслед. Спешить было некуда, номер подготовят только через час, можно расслабиться и растворить себя в пьянящей атмосфере Лазурного Берега.

Московский самолет прибудет ближе к обеду, и тогда холл отеля наполнится нетерпеливой суетой, спорами о видах из окна и толкотней у лифта.

Ноя к тому времени уже буду лежать на пляже и с видом старожила наблюдать за тем, как бело-голубой баклан ворует орешки у отошедших искупаться соседей.

Интересно, а какая сейчас погода в Москве?

Рифмоплетение

Посвящение отцу

Я не беден, не богат,

Но на жизнь хватает.

Говорил тебе сто крат

Деньги – лишь число.

Может «нет», а может «да»,

Кто ж об этом знает?

Раз живой, кругом вода,

Значит – повезло.

Кулаки разбиты вкровь,

На стекле ладони.

Рикошет не в глаз, а в бровь,

И как-будто цел.

Я пощаду не зову,

Лучше смерть в погоне,

Чем остаться наплаву,

Только не у дел.

Трубы медные звенят

В Иерусалиме.

Чую, бойню возвестят,

Только рано мне

Покидать своих солдат,

Чтоб зарыться в глине.

Б-г не фраер, черт – не брат,

Раз я на коне.

На любой вопрос ответ

В голове родится.

Зажигалки тусклый свет

В зеркале дрожит.

В нем блестят мои глаза,

И родные лица

Тех, кого взяла гроза,

Тех, кто вечно спит.

Мне долги не позабыть,

Ну, а это значит,

Надо море переплыть

И на гору влезть.

Не могу спокойно спать,

Если кто-то плачет.

Рано радугу искать,

Дел по горло здесь.

Бесу хвост скрутить узлом,

Пусть чуть-чуть поскачет.

Каждой шельме поделом

Кол меж глаз всадить.

Развернуть весь мир верх дном

Так, а не иначе.

Бог простит меня потом,

Сейчас же надо жить!

Или зеркало разбить,

Чтобы в зазеркалье

Без оглядки полюбить

Грешников своих.

Я – такой же, как они.

И горячей сталью

Колокольчик зазвонит

Где-то среди них.

Я прощенья не прошу,

Сам прощать не смею,

Днем следы припорошу,

Ночью не зову.

Мысли вслух произношу

Просто, как умею.

Правосудье не вершу,

Видно, так живу.

Песня о Родине. Сны

Однажды в суровую смутную пору

Я вылез из Бентли, прекрасен и горд.

Гляжу: поднимается медленно в гору

(а может под гору) российский народ.

К тележке приладив пилу и лопату,

Скупые пожитки к бортам подвязав,

Мы место под солнцем искали когда-то,

Кого-то забыв, а кого-то распяв.

Все носим с собой, патефон и транзистор,

Дырявую кружку, она ж – решето.

Нам лозунг сложил как-то первый министр,

Что будет ничем тот, кто нынче никто.

И мысли сверяя с сигналом желудка,

Воздвигнув желаньям своим пьедестал,

От солнца спасаясь в тени предрассудков,

Народ очень нужные вещи достал.

Пилу – отпилить золотишка чужого,

Лопату – сгрести все деньжищи вокруг.

А в детстве, ты помнишь, хотелось простого:

Поменьше врагов да побольше подруг.

Поэты, артисты, писатели в блоге,

Спортсмены, крестьяне, бойцы на броне,

Мы все как один вечно строим дороги

В великой могучей советской стране.

Еще собираем из тел монументы,

Конвейеры, шнеки из резьб винтовых.

На стройке бывают такие моменты,

Когда вместо скрепок вбивают живых.

Но люди не гибнут и даже не гнутся,

Тверды как из стали, как гвозди крепки.

Ударишь по шляпке – винтом завернутся.

Такие простые у нас мужики.

Один посмотрел на меня с укоризной:

«Где винт ты увидел, пархатый задрот?

Стою я на страже великой отчизны,

А значит не винт, а, как минимум, болт.

Мы вас, тунеядцев, кормили-поили,

А вы позабыли, наверное, о том.

Ну все, пи****сы, пи***ц, разозлили,

Как сейчас ох**чу по морде болтом!»

Засунул поглубже я в уши беруши,

До самых бровей воротник натянул.

Не думал, не видел, не знал и не слушал,

И здесь даже не был. Я просто уснул.

Мне снилась Россия, просторы и дали,

Хлеба и гречиха, жара и мороз.

Проснуться боюсь. Вдруг опять на***ли?

Я снова лошадка и хвороста воз…

Меня не спросили: хочу ли, желаю

Играть мизансцены статистом немым.

Хозяин сказал: «все, построились в стаю,

И – строем шагайте за счастьем своим.

Кто будет послушен, тот сможет пробиться

В опричну мою охранять монастырь.

Лояльные тельца оставят в столице,

А всех остальных – напрямую в Сибирь».

Идут не спеша, с хрипом воздух глотают.

Последние молча сжигают мосты.

Приказ есть приказ, шавки больше не лают,

Клыков тоже нет. Лишь виляют хвосты.

Меж тем разгораются всякие страсти.

Летят Д’Артаньяны Москву покорять.

Им мало красавиц, им хочется власти,

Когда можно тихо чужое отжать.

Все дыры, что были, мы напрочь прос**ли:

Глаза, рот и уши, и, кажется, ж…

Нам в эти места быстро гайки загнали.

Готовят болты. Нет, вкрутили уже.

А может, все это у нас понарошку,

И утром проснусь, и исчезнет кошмар?

Опять миру мир, булка, миска и ложка,

Разлитый в стаканы портвейн «Солнцедар»?

Мы вечно играем в слепую рулетку,

Поставив на кон и жену, и постель.

Где тот психиатр, что выдаст таблетку,

Чтоб больше не видеть в глазах карусель?

За белых и синих, за красных и черных

Не выйду на площадь и в строй не пойду.

По мне – это просто расейское порно,

Где лают и пляшут под чью-то дуду.

В потемки спросонья и без сожаленья

Сорвусь, не удержат блатные дружки.

В уме и в сознании без капли сомненья

Высоцкий ведь тоже рванул за флажки.

За мною бежали, кричали: Иуда!

И эти, и те. Через силу ушел.

Не верю я в сны и смотреть их не буду.

Я вышел из Бентли… и снова вошел.

Моим друзьям

Мои друзья поэты и прозаики

Чуть-чуть ворчливы, ветрены чуть-чуть.

Слагают из причудливой мозаики

Такое, что полночи не уснуть.

Мои друзья маэстро, боги музыки

Творят, играют, дергают струну.

Под пальцами волшебными и узкими

Их звуки разрывают тишину.

Мои друзья безумные художники

Смешали краски солнечного дня,

Рванули за пределы невозможного,

Слепив из пепла нового меня.

Мои друзья артисты театральные,

Балетные, киношные мои,

Открыли двери вечного, астрального

И души обнаженные свои.

Согреюсь под лучами их блестящими,

Но среди ночи сразу не пойму,

Как в полусне, но так по-настоящему

Нас всех прибило к кругу одному.

Рассвет прогонит сон. И с ним мечтания

Растают в ожидании бытия,

Вернется прагматичное сознание…

Но как я вас люблю, мои друзья!

Евреи

Посвящается автору поэмы «Цыгане»

Александру Сергеевичу Пушкину

Евреи шумной толпой

Меж синагогами кочуют.

Одних пусти на водопой,

Другие тут же заночуют.

С прямой спиной идет сефард,

Тебя признает он не сразу.

А если малый вечно рад,

Наверное, это ашкенази.

У братьев столько разных лиц,

Одних – грубей, других – добрее,

Но ближе мне из всех столиц

Мои московские евреи.

У них ведь все как у людей:

Бурлит любовь, вскипают страсти.

Горжусь я нацией своей

С ее простым еврейским счастьем.

Абрам и Сара – мой народ,

Все перед ним благоговеем.

Не жизнь, а просто анекдот,

Где Штирлиц тоже был евреем.

Давно известен постулат:

Стремясь за долей золотою,

По миру чайками летят

Евреи шумною толпою.

Где рады нам, где мы гонимы,

Где обретем себе покой?

Пути Твои непостижимы

Ни сном, ни духом, ни рукой…

Но есть в столице дом один,

Где нас не просто привечают,

Где всем известный господин

На входе радостно встречает,

Где верховодит атаман

С своей красавицей женою.

Не зря фамилия Виторган

Гремит полвека над страною.

Есть по кому ровнять успехи,

Ведь жизнь – то поезд, то вокзал.

«Не люди мы, а Человеки!» —

Однажды Эмма подсказал.

Все потому, что Человек

Звучит и весело, и гордо.

Есть смелый здесь? Рискни при всех

Назвать меня жидовской мордой!

Сильны мы и по одиночке,

Вдвоем-втроем – в сто крат сильней.

Хватает в Торе нам по строчке,

Черпаем силы от корней.

И ханукальная свеча,

И пирожок на пурим сладкий…

Слезу смахнув я невзначай,

Отвечу так: здесь все в порядке.

Евреи вы иль не евреи,

Всегда делите пополам

Вино и хлеб. Тогда скорее

Для всех построен будет Храм!

Разговор с Пушкиным

Лениво сыпет с неба снег,

И город в пробках замирает.

Кому провал, кому успех

Судьба в рулетку разыграет.

Кому-то просто не везет,

Кому-то попа встать мешает,

Насквозь, как тот шуруповерт,

Корнями в кресло прорастает.

Я тихо в офисе сижу,

От монитора на снежинки

Глаза устало отвожу.

А за окном парят картинки.

Я вижу, как бреду в ночи,

Озябли ушки на макушке,

Темно и страшно, хоть кричи!

Вдруг мне навстречу Саша Пушкин.

Меня спокойно осмотрев,

Сказал: любезнейший, послушай,

Есть свежий чай на разогрев,

Зайди ко мне, десерт откушай.

Проедем быстро по Тверской,

Здесь за углом моя двуколка.

Под стук копыт по мостовой

Промчимся радостно и звонко.

Ай, Саня, ай да сукин сын,

Меня впихнув в тепло трактира,

Махнул рукой, и след простыл…

Исчез бродяга, плут, проныра!

Присев тихонько у огня,

Заморский кофе попиваю.

Душа тревожна у меня,

Я словно что-то ожидаю.

Передо мной в окне бульвар,

Пролетки, брички пролетают,

А в зале пышет самовар,

Теплом и дымом согревает.

Я прикорнул и задремал,

Мне снились наши и не наши,

Во сне, похожем на реал,

Запомнил даже имя – Саша.

Я просыпался, засыпал,

Менял кафе и рестораны,

Побриться утром забывал,

Когда вставал излишне рано.

Мелькали страны, города,

Дома, районы, люди, лица

Ну а со мной с тех пор всегда

Твоя рука, твоя десница.

Уже забыл, а был десерт?

А был ли тот замерший вечер?

Я знал тебя так много лет

Еще до той, реальной встречи.

Александру Вулыху

2014

Банкир, нефтяник, вот вам мой совет:

Курите молча, нервно и в сторонке.

Поэт в России – больше, чем поэт.

Ему цветы, шампанское, девчонки!

2015

Вулых! Как много в этом звуке

И для друзей, и для подруг.

В аплодисментах ноги, руки —

Гремят овации вокруг!

Эрот и Марс в одном стакане.

Отелло, мачо и бунтарь.

Сквозь ночь я слышу голос Сани:

Аптека, улица, фонарь…

Пока немытая Россия

Гоняет всех своих врагов,

Тебе на все хватает силы,

И острых стрел и метких слов!

2016

Не скрываясь стальными забралами,

За спиной у друзей не маячили,

Но гордились мужскими началами

И поэтому кое-что значили.

Не боясь не труда и не бремени.

Так скажу с твоего позволения:

Ты – герой настоящего времени,

Я – герой своего поколоения.

Делом, словом, бейсбольною битою

Как умеем, как знаем, как можется

Мы несем в мир свободу умытую

От дерьма. Ну, а дальше как сложится.

Насмотревшись кино черно-белого,

Начитавшись романов и повестей,

Я не встретил бойца более смелого

Чем поэт с обострившейся совестью.

И пускай мы по-разному мыслим, но

В этой жизни не все одинаково…

А назвали нас крайне осмысленно

Александрами, именем знаковым.

Ресторан ли, простая столовая,

Лишь бы скатерть была чисто-белая.

Для себя принимаю на слово я

Твои рифмы горячие, зрелые.

Остряки пропадают, сдуваются,

Смельчаки – будто лед быстро тающий,

Мужики никуда не теряются…

Ты – тафгай, я – тебя прикрывающий.

Левону Оганезову

В одном из залов ЦеДеэЛа

Собрал друзей своих артист.

Поэт, гурман, и, между делом,

Был знаменитый пианист.

Он армянин с душой еврейской,

А, может, русской, не поймешь.

Для нашей местности для сельской

Он – царь и Б-г, ядрена вошь!

Левон Саркисыч Оганезов

Для нас как антидепрессант.

Он вынимал страну из стрессов

И отдавал ей свой талант.

Ему толпа рукоплескала,

А он вводил ее в астрал.

Но запирали дверь от зала,

Чтоб он играл, играл, играл.

Его история простая,

Он искру вовремя поймал,

Но дар – не просто ключ от рая,

А путь тернистый между скал.

Пришла пора, герой влюбился,

И счастье встало у дверей.

Наш Лева правильно женился

На Соне – девочке своей.

Такого нет нигде второго,

Никто сравниться не посмел.

Так вышел Лева из Перово

И оказался в ЦеДеэЛ.

Тебе здоровья пожелаю,

И миллиона славных дел.

Люблю, ценю и обожаю,

Иначе б я тебе не спел.

Александру Шаганову

Поднимают бокал непьющие,

Те, кто пьет, начинают заново…

За поэта, стихи поющего,

За Есенина наших дней – Шаганова!

Маяковский в Монте-Карло

Я поэтом

Лазурного берега стал.

Нет, скорее,

лет 20 уже им был.

В Белокаменной

густо-бурлящей устал.

В самолет!

Белым облаком след мой простыл…

Имена соседей в Ле Гри

ласкают слух,

Слева, вроде, министр,

справа рок-звезда.

Сколько нужно иметь

земных заслуг,

Чтобы взять, да остаться

здесь навсегда!

Ода Виторгану

О, да! Герой высок как Петр,

И мудр, словно Соломон.

Он дорог будто царь-осетр

И ярок аки солнце он.

О, Виторган, о, Рыцарь сцены,

Смог разделить добро и зло,

Когда в тебя родные стены

Вдыхали радость и тепло.

Он – пересмешник, наблюдатель,

Источник шуток и тирад,

Ролей и образов создатель

И режиссерам старший брат.

Ломая рамки строгих правил,

Топча злодеев словно блох,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог!

Эммануилу Виторгану

Главное, чтобы костюмчик сидел.

Шерстью струился и шелком искрился…

В Эмму я с первого взгляда влюбился.

Главное, чтобы костюмчик сидел!

Главное, чтобы костюмчик блестел.

Что украшает веками мужчину?

Ну-ка, целуй поскорее Ирину.

Главное, чтобы костюмчик блестел!

Главное, чтобы твой голос звенел,

Пел про костюмчик и плакал Молитву.

Мысли в словах – словно острая бритва.

Главное, чтобы твой голос звенел!

Спорят Зоил, и Платон, и Плутарх.

Спорят друг с другом как малые дети.

Сколько людей – столько мнений на свете,

Ты же в театре – простой олигарх!

Спорят раввин, кардинал, патриарх,

Спорят политики и бизнесмены…

Эмма выходит спокойно на сцену —

Мир на лопатках и аист в руках.

Дети и внуки, народ и страна,

Вова и Дима, друзья и подруги

Выпьют-закусят. И в зимние вьюги

В дом на Остоженке бьется весна.

Астрахань, Питер, Москва и Баку,

Юрмала, Псков и полмира в придачу…

Вот, наконец, Бог дал в Латвии дачу,

Лихо в Европу влетел на скаку!

Семьдесят с хвостиком нам не предел,

Слышал, 120 Господь напророчил,

Значит, вся жизнь впереди, между прочим.

Главное, чтобы костюмчик сидел!

Хвастограм

@ Психиатрия – истина в предпоследней инстанции. Психическое здоровье нации достойно качественной защиты!

@ В работе, как и в жизни, важно брать на себя то, что другими не под силу. С д. м. н., профессором Евгением Макушкиным, главным детским психиатром России.

@ С Ириной Антоновой, президентом ГМИИ им. А. С. Пушкина. С Ги Кожевалем, президентом парижского музея Д’Орсэ.

@ На презентации своей автобиографической книги в Москве Джорджио Армани неожиданно получил в подарок сборник научных работ «Актуальные вопросы психиатрии, неврологии и психотерапии» с автографом автора ©

@ С Левоном Оганезовым, Всеволодом Шиловским, Людмилой Бодровой, Кларой Новиковой, Марией Кравцовой и Эммануилом Виторганом.

@ С поэтом Александром Вулыхом.

@ Алла Сурикова, Лев Дуров, Лев Прыгунов и Юрий Розум.

@ С очаровательной Кларочкой.

@ C гениальным художником – равом Александром Айзенштатом. С Александром Иншаковым. С Викторией Лопыревой и Андреем Ковалевым. С издателем Аннэтэс Розенберг-Рудман.

@ Вице-мисс Мира-2015 София Никитчук. Великолепные Стефано Габбана и Крис Бэнгл. Талантливый писатель и адвокат Амария Рай. Истинный гламур – это всегда нечто большее, чем «просто красота»!

@ С президентом ФЕОР Александром Бородой. С главным раввином Украины Моше Асманом, равом Ицхаком Коганом и равом Давидом Нахманом.

@ Пурим должен быть бесшабашным, шумным и бесконечно веселым! И, конечно, в отличной компании! С равом Шаломом Капланом и руководителем Шахар Александром Каргиным.

@ Стена Плача и улочки старого города… Иерусалим прекрасен!

@ У могилы Оскара Шиндлера.

@ 50 оттенков Лазурного.

@ Здесь ты можешь быть любым. Но Монако так и хочется соответствовать!

@ Royal Albert Hall – великолепен, культовый клуб Bag O’Nails – аутентичен, бассет Ее Величества Королевы – просто милаха! А Шагал в зале частных коллекций Sotheby’s – на своём месте!

@ Именно это полотно Джона Констебла было продано за $14,5 млн. аукционным домом Sotheby’s. Не мне ©

@ Бельгия, Италия и Франция. Целой жизни мало, чтобы охватить все их чудеса!

@ Что общего между Дюрером в Мюнхене, Ван Гогом в парижском Д’Орсэ, «Олимпией» Мане, побывавшей с официальным визитом в Москве, и домиком Петра I? Это важнейшие точки соприкосновения истории и настоящего.

@ Владислав Третьяк и Костя Цзю. В спорте без вдохновения не обойтись!

@ В здоровом теле – здоровый дух. А в сильном – сильный.

@ С Александром Серовым, Владимиром Пресняковым, Ниной Шацкой, Олегом «Агеичем» Агеевым и Владимиром Кузьминым.

@ В жизни всегда есть место песне! С Игорем Сарухановым, Игорем Николаевым, Иосифом Кобзоном и Михаилом Шуфутинским.

@ Что главное, когда все время занят? Быстро и на 100 % переключаться!

@ Играю дуэтом с Ромой Мирошниченко – одним из лучших гитаристов мира!

@ ТВ дает возможность примерить на себя разные роли ©

@ Когда вы встречаете меня в СМИ, вы слышите правду, только правду и ничего, кроме правды. Какой бы она ни была.

@ Чулпан, Умар и Терра. В прошлом – подопечные приюта. Слава Б-гу, они обрели новую – лучшую жизнь! Мои хорошие. Мои добрые. Мои друзья.

Примечания

1

Интервью журналу «Москва – Тель-Авив»

2

Интервью

3

Критика-1. Обсуждение, разбор чего-нибудь с целью оценить, выявить недостатки; 2. Отрицательное суждение о чем-нибудь, указание на недостатки (разг.). Критик-1. Человек, занимающийся критикой; 2. Специалист, занимающийся критикой. Критикан – Человек, склонный все критиковать, во всем видеть недостатки. //Толковый словарь русского языка С. И. Ожегова. СССР, 1949 г.

Правильное питание-важнейший фактор здоровья, оно положительно сказывается на работоспособности человека и его жизнедеятельности и в значительной мере определяет длительность жизни, задерживая наступление старости. //Книга о вкусной и здоровой пище. СССР, 1952 г.

4

Интервью журналу n-Style

5

Интервью журналу «Компания»

Content

Александр Хаминский
Пейсбук

Моим читателям

Еврей в России

Еврей в России – Больше, чем еврей Свобода – это право жить так, чтобы не было стыдно

Поговорим? (Интервью журналу n-Style) Как русский с евреем родину делили

Еврейская бабушка как эволюция матриархата

Сексуальность «под прикрытием»

Особое мнение

Москва – Тель-Авив: национальная идея в многонациональном обществе Главный редактор журнала «Москва – Тель-Авив» – о современных медиа, свободе слова и социальной ответственности

Coming-out по настоящему

От XXC-1994 до Сочи-2014 Россия. Новейшая история. Заметки реалиста

Легенды – не мифы Жить, чтобы оставить после себя не только горстку спекшегося пепла

Размышления у парадного подъезда

Кому нужен холодный мертвый олигарх? Единственное, что мы не сможем оставить в наследство, это свою жизнь

Москва – не город для джентльменов Сага о глаженых рубашках и хамах на дорогах

Скрепы

Universal vs. Professional (Интервью журналу Rabbit)

Ломая стереотипы

Стиль, как выражение образа жизни

Свобода в эпоху победившего неосоциализма

Стирая грани привычного

Блиц. Штрихи к портрету

Who are you, Mr. Haminsky?

Культурный слой

Критикан

Изба-едальня Заметки старого ворчуна

О культуре, субкультуре и немного о себе

Тост за самых маленьких

Палата № 6

Это у вас дурдом, а у меня – психиатрическая клиника О себе и судьбе, о стиле и жизни, о стране и психиатрии

Душно! О душе и бездушии, о Б-ге и безбожии, о том и о сём

Лечиться – дорого, а дорого лечиться – еще дороже!

Весеннее обострение

Личное

Be cool!

Машины вне времени

Право на л…

Мужской стриптиз

По гендерному счёту или Кто в доме хозяин?

Наличное

Кто хочет стать миллионером? Детская сказка для взрослых, или Как создать антигероя нашего времени

Краткий курс политэкономии, пройденный на собственном опыте

Золотой гребешок Дождались. Бабахнуло. Перекрестились. Оглянулись. Живы

Закон – он и в отпуске закон

Понаехали!

Четыре чуда

Чудо первое. Ханукальное

Чудо второе. Виндзорское

Чудо третье. Живописное

Чудо четвертое. Закулисное

В Париж? В Париж! Пособие «Как провести выходные» в авторском исполнении

Голландосы, витебский еврей и рок-н-ролл Собрать лучшую в мире коллекцию и не разориться

Мода на две родины? История одной самоидентификации

Москва – Тель-Авив – Иерусалим – Вифлеем – Герцлия – Хайфа и далее везде

От отпускника до путешественника Метаморфозы во времени, пространстве и сознании

С чего начинается Франция Самый правильный путь на Лазурный берег

Рифмоплетение

Посвящение отцу

Песня о Родине. Сны

Моим друзьям

Евреи

Разговор с Пушкиным

Александру Вулыху

Левону Оганезову

Александру Шаганову

Маяковский в Монте-Карло

Ода Виторгану

Эммануилу Виторгану

Хвастограм

Примечания