Рональд Нокс

Убийство на виадуке

Ronald Knox

THE VIADUCT MURDER

© Lady Magdalen Asquith, 1925, 1927

© Перевод. У. В. Сапцина, 2015

© Послесловие. В. В. Воронин, 2016

© Издание на русском языке. AST Publishers, 2016

* * *

Примечание для читателей

В соответствии с духом «честной игры», очевидным в его декалоге, или десяти заповедей детективной литературы, автор вводит в повествование ряд дополнительных сведений ближе к концу этой книги и к развязке сюжета, направляя читателя по цепочке подсказок.

Расписание поездов Лондон-Бинвер

Глава 1. Дорми-хаус в Пастон-Отвиле

Ничто и никогда не происходит впустую. Смерть животного снабжает удобрениями растительный мир; пчелы роятся в заброшенном почтовом ящике; рано или поздно кто-нибудь найдет применение военным заводам. Так и старинные усадьбы феодальной Англии, которые греются на солнце в окружении своих фигурных террас, хмурясь при виде туриста-плебея среди вековых аллей и вынуждая шоссе, по которым он путешествует, почтительно двигаться в обход, – пригодятся и они, хотя владельцы давным-давно решили, что жить здесь слишком накладно, а агенты, словно умиляясь детскому лепету, улыбаются при одной только мысли о том, что эти усадьбы пополнят список сдаваемой в аренду недвижимости Англии нынешних времен. Даже если сам дом обречен превратиться в груду мусора, из парка всегда можно сделать поле для гольфа. Упрямый дерн прежних пасторских земель[1], на протяжении столетий с пренебрежением отвергавших тяжесть плуга, уже взрыт клюшками-нибликами[2], а многолюдным гринам остается лишь вспоминать о нежности и ухоженности былых лужаек. Может, по ним и бродят призраки прежних времен, но наносить удары можно и сквозь них.

Пастон-Отвил (не доверяйте автору, если он не указал конкретное место действия уже во втором абзаце) был, казалось, специально приспособлен неисповедимым провидением для того, чтобы занять именно эту нишу в жизни. Огромное здание в итальянском стиле, которое пятнадцатый лорд Отвил возвел как памятник своему величию (он благоразумно продал акции Компании Южных морей заранее), загорелся в девяностых годах минувшего века и полыхал всю ночь; помощь, оказанная местной пожарной бригадой, была скорее энергичной, нежели продуманной, и Ахелой довершил хаос, начатый Вулканом. Неприлично голый остов особняка стоит и по сей день, бесстыдно выставляя напоказ оклеенные обоями комнаты и резные каминные полки, словно интерьер кукольного дома, заднюю стену-дверцу которого повернули на петлях. Сколько тайн, должно быть, хранили этот бальный зал и эти туалетные комнаты с галантных времен, когда лепной фасад еще нес свою безмолвную службу! Бедные комнаты, не скрывать им больше никаких секретов. Сад тоже охватил упадок: мощеные дорожки заросли сорняками, оставленные без присмотра балюстрады обрушились; немногочисленные живучие цветы еще распускаются здесь, но, увы, полузадушенные бурьяном, напоминают обнищалых наследников ancien regime[3]. Владельцы даже не пытались отстроить большой дом заново; они благоразумно переселились на другой конец парка – в уютный особнячок из кирпича и дерева, полтора столетия прослуживший семье вдовьим жилищем. Со временем даже эта измельчавшая роскошь была признана чрезмерной, и семья продала дом.

Но оплакивать Пастон-Отвил незачем: его поместные земли – святыня столь же незыблемая, как гольф. Один предприимчивый клуб, воодушевленный близостью железной дороги, придал сельскому уединению поместья пригородный оттенок; от Лондона до него всего час пути, и будь этот клуб менее фешенебельным, это расстояние можно было бы преодолеть за три четверти часа. Бунгало с собственными гаражами при каждом и коттеджи с бильярдными выросли по соседству – тридцать или сорок, оштукатуренные, под красными черепичными крышами, с помощью ряда продуманных различий скрывающие, что своим существованием все они обязаны воображению одного и того же архитектора. А посреди них, в окружении собора, мэрии и рыночной площади, средоточия всей местной деятельности, стоит бывший вдовий дом Отвила, ныне здание клуба – дорми-хаус. Комитет отстроил его, придерживаясь в целом того же архитектурного стиля, но в собственном понимании, и действительно, обновленное крыло возведено из кирпича и дерева, хотя в сырую погоду доскам свойственно коробиться и отваливаться. Разумеется, это не просто здание клуба, но и дорогой отель – если позволительно именовать его отелем, а не монашеской общиной, ибо обитатели его симпатичных номеров живут ради единственной цели – гольфа: дважды в день они проходят все лунки на поле, действуя с обстоятельностью и торжественностью бенедиктинцев во время молений, а по вечерам собираются вновь, чтобы в тесном кругу обсудить таинства своей религии.

Кстати, чуть не забыл упомянуть о деревенской церкви. Деревня все еще существует, загадочным образом, подобно множеству английских деревень, растянутая по периметру квадрата. В прежние времена церковь находилась между деревней и Большим домом поместья как своего рода «очистилище», где время от времени можно было умилостивить сквайра. Будучи гораздо более древней, нежели парк или состояние семейства Отвил, благодаря своему соседству церковь приобрела характер паразитического учреждения, поросли протестантского феодализма. Сегодня она почему-то воспринимается как побочный продукт гольф-индустрии; людей, спрашивающих, как пройти к церкви (таковых немного), направляют к пятнадцатому грину; воскресная служба начинается в половине десятого, словно в расчете на маловероятную ситуацию, когда кто-нибудь пожелает укрепиться духом перед утренней партией; а церковный сторож, он же могильщик, носит за игроками клюшки в те дни, когда некого хоронить. Сообразно с этим, приходской священник, одно из действующих лиц нашей истории, – гольфист, приобщенный отсутствующим сквайром к жизни, малопривлекательной с материальной стороны. Это духовное лицо умудрилось насовсем переселиться из дома при церкви, от которого было более двадцати минут ходьбы до первой метки для мяча, в клуб, небезосновательно утверждая, что именно там кипит вся жизнь прихода. Если желаете взглянуть на священника, достаточно только приоткрыть дверь курительной: вон он коротает этот дождливый и туманный октябрьский день, посиживая с тремя компаньонами, также застигнутыми врасплох непогодой, – потенциальными участниками игры двое на двое.

Этот мужчина, приближающийся к среднему возрасту, – непритязательный холостяк. Вы скажете, что у него одухотворенное лицо священника – знак предопределения или следствие естественной мимикрии? – но увы, отражающийся на нем энтузиазм направлен главным образом на единственный объект, и этот объект – игра. Нрав у него кроткий; известно, что он способен успешно сдерживаться в самых затруднительных ситуациях, даже у девятой лунки; никто и никогда не слышал брани из его уст, хотя кое-кто уверяет, что его неизменная фраза «Ч-что же это я делаю!» звучит как проклятие. Остальные трое присутствующих связаны со священником узами знакомства, какими они бывают в Пастон-Отвиле, где каждому известен гандикап, а также политические и религиозные убеждения остальных. И действительно, одного из компаньонов, по имени Александр Гордон, вряд ли могли знать иначе, нежели по его гандикапу, ибо, когда разговор заходил о религии, политике или иначе отклонялся от течения, общепринятого в клубе, точка зрения этого собеседника оказывалась совершенно ничем не выделяющейся и сугубо британской. В отличие от остальных, Гордон не жил в клубе постоянно, а приехал на отдыхе навестить своего более примечательного друга, Мордента Ривза.

Постоянное проживание Ривза в клубе объяснялось скорее силой обстоятельств, нежели прирожденной праздностью. Он закончил учебу к началу войны и был признан негодным к действительной службе по причине сильной близорукости, придававшей его лицу проницательный, если не сказать пронзительный, вид. Работа нашлась для него довольно легко, в смежном департаменте Военного министерства, и он, пожалуй, несколько злоупотреблял фразами, начинающимися со слов «Когда я служил в военной разведке…». В воображении непосвященного они вызывали картину, на которой Мордент Ривз с револьвером на полувзводе прятался за дверью, подслушивая совершенно секретные переговоры немецких супершпионов. На самом же деле его обязанность заключалась в том, чтобы к половине десятого утра являться в чрезвычайно неуютный кабинет, где уже ждала стопка газетных вырезок, присланная из другого департамента. Выискав особо воинственное высказывание какого-нибудь профсоюзного деятеля из Глазго, он велел перепечатать его, вкладывал в конверт, поперек которого небрежно писал: «Можно ли что-нибудь предпринять? Будьте добры, (инициал)», и этот документ подхватывал гигантский водоворот из никому не интересных конвертов, бесцельно циркулирующих между департаментами Уайтхолла. Сирота с приличным доходом, Ривз с наступлением мирного времени обнаружил, что он не в состоянии довольствоваться заурядной работой. Он поместил в ежедневные газеты несколько романтических объявлений, выказывая готовность выполнять любые таинственные поручения, какие только могут потребовать услуг «деятельного и неглупого молодого человека, склонного к авантюризму», однако в то время предложения авантюристов-дилетантов значительно превосходили спрос, поэтому ответа он не получил. В отчаянии Ривз удалился в Пастон-Отвил, и даже его недоброжелатели признавали, что в гольф он играет все лучше и лучше.

В мистере Кармайкле, четвертом компаньоне, распознать преподавателя не составляло труда, стоило ему только открыть рот. Никакая другая профессия не придала бы его высказываниям такую точность, взгляду – такую доброжелательность, а стремлению делиться знаниями – такую спонтанность. Неиссякающий источник занимательных бесед, он обескураживал слушателей чувством интеллектуального пресыщения, более тягостным, нежели скука. Не то чтобы он рассуждал на профессиональные темы, ориентируясь на знатоков, – его специальностью была греческая археология, говорил он о местных помещиках, о путешествиях на Ближний Восток, о производстве авторучек и снова о местных помещиках. Кармайклу перевалило за шестьдесят, он единственный из присутствующих был женат и проживал в одном из бунгало с женой настолько бесцветной, словно ее выбелил многолетний сирокко красноречия мужа; в тот момент ее не было дома, и Кармайкл поселился в клубе, как остальные. Следует сознаться, что товарищи по клубу чуждались Кармайкла, однако он был незаменим как истина в последней инстанции, когда речь заходила об установлении фактов: только он мог вспомнить, в каком году на линкс[4] забежал бык и какой мяч стал победным на открытом чемпионате три года назад.

Мерриэтт (да, такова была фамилия священника; вижу, вы искушенный читатель детективов) еще раз поднялся, чтобы придирчиво оценить погоду. Туман рассеивался, но неумолимый дождь лил по-прежнему.

– Напрасно я надеялся, что к ночи дождь кончится, – заметил он.

– Любопытно, – подал голос Кармайкл, – что в старину баскские поэты всегда говорили, что ночь не опустилась, а поднялась. Полагаю, у них имелись на то свои причины. Что же касается меня, то…

Мерриэтт, к счастью, был достаточно близко знаком с ним, чтобы вовремя перебить.

– В такие дни, – мрачно произнес он, – так и хочется кого-нибудь убить, чтобы отвести душу.

– И совершенно напрасно, – отозвался Ривз. – Только подумайте, сколько следов вы неизбежно оставите в такой грязи. Вас поймают, не успеете вы и глазом моргнуть.

– А, вижу, вы читали «Тайну зеленого пальца». Но скажите, многих ли убийц в действительности разоблачили благодаря отпечаткам их ног? Обувщики сговорились убедить род людской в том, что существует всего полдюжины различных размеров обуви, и всем нам приходится втискиваться в кошмарные ботинки одного из этих размеров, которые оптом ввозят из Америки. Ну и как тут быть Холмсу?

– Видите ли, – заговорил Гордон, – детективам в книгах всегда везет. Как правило, убийца передвигается на деревянной ноге, так что долгих поисков не требуется. Беда в том, что в действительности мало кто из убийц перенес ампутацию. А ведь есть еще и левши – как это удобно! Однажды я осматривал старую трубку, и по тому, как она была обкурена, можно было утверждать, что она принадлежала правше. Но сколько же на свете правшей!

– В большинстве случаев, – подхватил Кармайкл, – люди считают себя левшами только по причине неврозов. Гораздо интереснее вопрос с пробором. Каждому человеку с рождения предначертано носить пробор на определенную сторону, но большинство тех, кому следовало бы делать пробор справа, расчесывают его слева, ведь это проще, если ты правша.

– А я думаю, вы ошибаетесь в целом, Гордон, – возразил Ривз. – У каждого человека в мире есть свои едва уловимые особенности, которые не ускользают от взгляда опытного детектива. Вот вы, к примеру, – совершенно стандартный представитель человеческого рода, если позволите так выразиться. Однако я точно знаю, какой из стаканов из-под виски, стоящих на каминной полке, ваш, хотя они и пусты.

– Ну и какой же? – заинтересованно спросил Гордон.

– Тот, который в середине, – ответил Ривз. – Он отодвинут дальше от края: вы осторожны по натуре, поэтому инстинктивно позаботились о том, чтобы случайно не смахнуть стакан. Я прав?

– Честно говоря, мне ни в жизнь этого не вспомнить. Но как видите, здесь речь идет о человеке, которого вы знаете. Однако среди нас нет убийц – по крайней мере, я на это надеюсь. А если бы вы попытались поймать убийцу, не входящего в число ваших знакомых, вы понятия не имели бы, на что обращать внимание.

– А вы попробуйте, – предложил Мерриэтт. – Ну, знаете, как этот фокус проделывает Холмс, когда строит цепочки логических выводов, начиная со шляпы-котелка или часов брата Ватсона. Возьмите, к примеру, хоть вон тот зонт – неважно, зачем он здесь. Какие умозаключения вы вывели бы из него?

– Мое умозаключение – недавно шел дождь, – со всей серьезностью отозвался Гордон.

– Собственно говоря, – сказал Ривз, продолжая вертеть в руках зонт, – от этого зонта очень трудно добиться хоть каких-то подсказок…

– Вот и хорошо, – вмешался Кармайкл, – потому что…

– …кроме одной, – продолжил Ривз, пропустив его слова мимо ушей, – притом довольно любопытной. Сразу видно, что зонт довольно новый, однако наконечник полностью сбит, значит, им постоянно пользовались. Вывод: хозяин зонта пользуется им не только в дождливые дни, такие, как сегодняшний, но и носит с собой постоянно, как трость. Следовательно, он принадлежит старине Бразерхуду; в этом клубе он единственный не расстается с зонтом.

– Вот видите! – воскликнул Кармайкл. – Так и бывает в жизни. Я как раз собирался сказать, что сам принес этот зонт. Я позаимствовал его по ошибке у совершенно незнакомого пассажира в подземке.

Мордент Ривз кисловато усмехнулся.

– Так или иначе, – заметил он, – принцип остается неизменным. У каждого предмета своя история, главное – удержаться и не нагородить ничем не подкрепленных предположений.

– К сожалению, – сказал Гордон, – я, видимо, по природе своей Ватсон. Я предпочитаю оставлять вещи на своих местах, а истории выслушивать от людей.

– Вот тут вы заблуждаетесь, – возразил Ривз. – Люди не в состоянии рассказать историю, не придавая ей ту или иную окраску, – именно поэтому в действительности так трудно собирать доказательства. Готов признать, в этом отношении детективные романы неправдоподобны: в них свидетели всегда излагают факты с предельной точностью, тем языком, который выберет сам автор. Кто-нибудь вбегает в комнату и выпаливает: «Труп прилично одетого мужчины средних лет найден в четырех ярдах от северной оконечности кустарников на аллее. На теле покойного обнаружены следы насилия» – в точности как репортер в заметке о расследовании. А в жизни он бы воскликнул: «Господи боже! Какой-то человек застрелился там, на лужайке» – разом перескакивая, как видите, от наблюдения к умозаключению.

– Это все журналистика, – объяснил Кармайкл, – это она испортила нам детективные романы. Ибо что такое журналистика? Это стремление, независимо от того, возможно оно или нет, привести все реальные факты в соответствие с примерно двумя сотнями шаблонных фраз. Особенно пагубны заголовки: вы наверняка уже замечали, что современные заголовки больше напоминают цепочки существительных при почти полном отсутствии других частей речи. К примеру, фраза вроде «она отправилась в сад нарезать капустных листьев для яблочного пирога» превращается в «Погоню за капустой с целью фальсификации яблочного пирога», а «Как это нет мыла? Значит, ему крышка» в «Катастрофу в связи с дефицитом мыла». В таких условиях все нюансы обстановки и мотивов теряются; мы ищем истину, пытаясь уложить ее в готовую формулу.

– Насчет умозаключений я с вами согласен, – кивнул Мерриэтт, пренебрегая последним замечанием Кармайкла – его последними замечаниями вечно пренебрегали. – Но задумаемся о том, в какой степени наши представления о других людях в действительности являются умозаключениями. Что мы, в сущности, знаем о ближнем своем? Попутчики в потоке жизни – вот кто мы такие. Возьмем хоть старину Бразерхуда, о котором мы недавно упоминали. Нам известно, что он занимается чем-то в Лондоне, но мы понятия не имеем, чем именно. Мы знаем, что по будням, начиная с понедельника, он каждый вечер приезжает сюда, а с субботы до понедельника куда-то исчезает – но откуда нам знать, как он проводит выходные? Или юный Давенант из Хэтчерис: он является сюда каждый субботний вечер, в воскресенье играет свои две партии, а в понедельник исчезает, чтобы снова кануть в Ewigkeit[5]. Что мы, в сущности, знаем о нем?

– А я полагал, о Бразерхуде вы уже узнали все, что хотели, – усмехнулся Ривз. – Разве не он договорился до опровержений существования Бога в среду вечером на деревенской площади?

Мерриэтт слегка покраснел.

– Ну и что из того? – ответил он. – С таким же успехом вы могли бы сказать, что мне известно, что Давенант – католик. Но наверняка я знаю лишь то, что он изредка по воскресеньям бывает в Пастон-Бридж – полагаю, местному священнику что-нибудь известно о нем, но он вам вряд ли расскажет.

– Со мной однажды произошел удивительный случай, – объявил Кармайкл, – в Албании. Мне пришлось переводить исповедь умирающего на французский – для священника, который не знал языка. Потом священник попросил меня никому не рассказывать о том, что услышал.

– Он просто не знал, что вы за человек, Кармайкл, – предположил Ривз.

– А я, в сущности, и не говорил об этом никому, хотя услышанное было весьма любопытным.

– Не делать умозаключений, – резюмировал Ривз, – невозможно, но полагаться на них – значит допускать ошибку. В повседневной жизни нам приходится рисковать; мы вынуждены садиться в кресло к брадобрею, хотя мы и понимаем, как легко он в процессе бритья может перерезать нам горло. Однако в расследовании рисковать недопустимо, верить на слово никому нельзя. Половина нераскрытых преступлений в мире – следствие нашего нежелания подозревать всех и каждого.

– Но нельзя же совсем не принимать во внимание характер! – напомнил Мерриэтт. – Когда-то я был учителем, и хотя знал, что маленькие сорванцы способны почти на все, некоторые из них оставались вне подозрений благодаря одному только характеру.

– В этом случае опять-таки вы прекрасно знали их, – возразил Гордон.

– Вообще-то нет, – признался Мерриэтт. – Между учителями и учениками идет непрекращающаяся война с взаимными обманами. По-моему, в этом случае полагаешься в основном на безотчетные впечатления.

– Будь я детективом, – гнул свое Ривз, – я подозревал бы даже родных отца с матерью, не говоря уже обо всех прочих. Я рассматривал бы каждую версию, изучал каждую зацепку, намеренно запрещал себе думать и смотрел, куда ведет каждая ниточка.

– И действовали бы неразумно, – возразил Гордон. – В прежние времена, когда ответом в любой задаче всегда оказывалось целое число – если не заблуждаюсь, теперь так не бывает, – находились более мудрые решения. Если становилось ясно, что в ответе получится две трети полицейского, вы сразу понимали, что находитесь на ложном пути, и начинали заново, зная об ошибке в своих действиях.

– Но в жизни, – парировал Ривз, – не каждая задача сводится к простому ответу. И если полицейский, которому поручено расследование, рассуждает так, как вы, он должен пенять лишь на себя, если преступник разделит его натрое раньше, чем следствие будет закончено.

– Но хотя бы принцип cui bono[6] достоин уважения!

– Просто удивительно, – вмешался Кармайкл, – сколько людей повторяют давнюю ошибку насчет значения…

– Cui bono – худшее из зол, – жизнерадостно отозвался Мордент Ривз. – Вспомним только тех двоих мальчишек из Америки, которые убили третьего, только чтобы узнать, каково это.

– А вот это уже патология.

– Если уж на то пошло, какой процент преступлений не относится к патологии?

– Однажды я месяц провел на Святом острове, – сообщил Кармайкл. – Вы не поверите, но одного из местных жителей тошнило всякий раз, стоило ему увидеть собаку! Тошнило в прямом смысле слова.

– Как вы думаете, каково это на самом деле – убить человека? – спросил Мерриэтт. – Я что хочу сказать: как правило, убийцы вроде бы всегда теряют голову, совершив преступление, и чем-нибудь да выдают себя. Но с другой стороны, если все было продумано и спланировано, у человека должно возникнуть ощущение, что все идет по плану, значит, осталось только обезопасить себя, и самое главное – повидать как можно больше людей и вести себя в обществе естественно.

– Это почему же? – спросил Гордон.

– Чтобы обеспечить себе алиби. Им люди зачастую пренебрегают.

– Кстати, – спохватился Кармайкл, – вы не привезли с собой из Лондона газету? Я не прочь узнать вердикт по делу Стейнсби. Я слышал, тот юноша состоит в родстве со Стейнсби из Мартингтона.

– Увы, я уехал из Лондона в три, а к тому времени вышли лишь бюллетени тотализатора. Между прочим, господа, дождь кончился.

Глава 2. В высокой траве

Вид, открывающийся от третьей метки, был таким, что даже гольфист замирал в невольном восхищении. Что бы там ни говорили приверженцы Вордсворта, железные дороги облагородили наш ландшафт; они придают нашим невзрачным долинам оттенок мотива и направления. В особенности главная ветка с четырьмя путями, опирающаяся на изгиб высокой насыпи и неспособная пересечь извилистую местную речушку, кроме как на ходулях – широких опорах из долговечного гранита, поражает если не взгляд, то по крайней мере воображение. Такова железная дорога, протянувшаяся вдалеке, параллельно полю, по которому перемещаетесь вы, таков огромный виадук в сотне футов прямо по курсу, старательно перешагнувший четырьмя гигантскими арками речушку Гаджен, самую непримечательную из местных. Мелкая и узкая, она бежит, окаймленная зарослями кипрея и таволги, и поплескаться в ней любят как коровы, так и болтающиеся без дела кедди[7]. Там и сям разбросаны заплаты лозняка – одну из них, угнездившуюся у опоры виадука, особенно боятся гольфисты. Впереди, чуть выше железной дороги, там, где она убегает на север, видны соломенные и черепичные крыши Пастон-Уайтчерча, следующей станции по той же ветке. Правее раскинулось старое поместье во всем своем меланхоличном великолепии, а за ним – деревня Пастон-Отвил и местная церковь. Прекрасная аллея вязов соединяет старый дом в поместье с дорогой между двумя деревнями. Солнце только что вышло, под его лучами трава кажется зеленее, а земля – темнее после недавнего дождя; примитивные запахи дерна и взрытой почвы приветствуют его возвращение.

Сомнительно, чтобы Мордент Ривз был особенно восприимчив к влиянию красот природы, но если все же был, возможно, именно поэтому его драйв[8] превратился в слайс[9]. Мяч скатился по пологому склону к реке, пропрыгал, огибая пару кустиков густой травы, усеивающих маленькую долину, и наконец юркнул в лозняк у подножия арочной опоры. Ривз со своим партнером Гордоном сразу же направились за мячом, не доверяя нерадивому кедди, хотя тот находился ближе к тому месту. Лишь при ближайшем рассмотрении выяснилось, насколько удачно выбрал себе убежище этот мяч, скрываясь от погони. Земля здесь была сплошь в кустиках высокой травы, которые канавки между ними превращали в островки; упрямые прутики лозняка мешали разворошить траву клюшкой. Бесплодные поиски заняли бы не меньше получаса, если бы взгляд Ривза вдруг не зацепился за то, чего он никак не рассчитывал здесь увидеть, – более темное пятно среди зелени, возле самой опоры первой арки. Пятно имело очертания человеческой фигуры.

Пес спит чутко, выказывая явную готовность проснуться в любой момент. Сон человека подобен сну лошади и похож на смерть. Поначалу Ривз решил, что лежащий неподалеку человек – бродяга, который свернул с шоссе, ведущего в Лондон, и устроил себе сиесту в тени виадука. Но жизненный опыт, не исчерпывающийся службой в военной разведке, убедил его, что в такой дождливый день неизвестный прилег бы скорее под аркой, чем рядом с ней.

– Эй! – тревожно окликнул Ривз Гордона. – Тут, кажется, что-то стряслось.

Вдвоем они приблизились к простертому телу; неизвестный лежал ничком и не подавал никаких признаков жизни. Неприязнь, побуждающая здоровую натуру отпрянуть при виде разложения, охватил обоих игроков. Гордон прослужил три года в армии и видел смерть, однако там она неизменно прикрывалась жертвенными одеждами цвета хаки, и совсем другим делом оказалось увидеть смерть в городском пиджаке и серых брюках в полоску, не подходящих для ясной погоды. Казалось, солнце утратило толику своего сияния. Ривз и Гордон наклонились, перевернули тело и, повинуясь общему инстинкту, тут же отпустили его. Не только безвольно болтающаяся голова указывала на то, что здесь утратил целостность сам каркас тела: лицо отсутствовало, до неузнаваемости расквашенное. Подняв головы, Ривз и Гордон сразу поняли, что наклонный устой арочной опоры, облицованный нешлифованным гранитом, должно быть, и помешал роковому падению, и нанес дополнительные увечья. От головы неизвестного мало что уцелело для опознания, если не считать коротко подстриженных седых волос.

– Бедолага, – сипло выговорил Гордон. – Видимо, свалился сверху.

– Знаете, – отозвался Ривз, – кедди не стоит на него смотреть. Отправим его лучше за остальными.

Мерриэтт и Кармайкл уже нагоняли их, поэтому ждать их оставалось недолго.

– Кто-то умер? – спросил Мерриэтт. – Какой ужас…

И он принялся вышагивать туда-сюда, словно охваченный беспокойством, повторяя вполголоса: «Какой ужас…» Кармайкл в кои-то веки онемел. Новый голос подытожил ситуацию:

– Здорово ему досталось, так, что ли? – и все, обернувшись, обнаружили, что кедди явно доволен новыми впечатлениями.

– Послушайте, надо его куда-нибудь перенести, – предложил Гордон. – Может, в сарай для инструментов под той аркой?

– Не уверен, что смогу его поднять, – отозвался Ривз.

– Да ничего, сэр, – заверил кедди, – сейчас свистну Имбиря – он к скаутам ходил, их там учили, что делать с трупами. Эй, Имбирь! – крикнул он, и, дождавшись, когда приблизится его товарищ, другой кедди, объяснил: – Вон тот малый свалился с путей и расшибся будь здоров!

Имбирь присвистнул.

– Преставился, что ли?

– А то нет! Думаешь, прикидывается? Так сам подойди да глянь.

Имбирь не замедлил удовлетворить свое любопытство, после чего два хладнокровных юнца подняли труп на хитроумной конструкции из жердей и понесли, как велел Гордон, к сараю для инструментов.

Казалось, чары злополучного незнакомца наконец рассеялись, смятение и ужас Ривза немного отступили, оставив у него ощущение, что давать дальнейшие распоряжения должен именно он.

– Где сейчас может быть Бизли? – спросил он о местном враче.

– Он вышел в дождь, – ответил Мерриэтт. – Наверное, сейчас уже возле десятой или одиннадцатой лунки. Погодите, я сейчас за ним сбегаю, – и, не дожидаясь ответа, он припустил через фервей[10].

– Рад, наверное, что сбежал, – заметил Ривз. – Ну что ж, навещать больного уже поздновато, а хоронить умершего еще слишком рано. Кармайкл, вы, как мне кажется, тоже на нервах; вы не сходите на станцию в Пастон-Уайтчерч и не вызовете полицию? Ближайший полицейский участок, кажется, в Бинвере. Сходите? Вот и хорошо. – Когда и Кармайкл удалился, Ривз продолжил: – Слушайте, Гордон, как же нам теперь быть? Меня не покидает ощущение, что здесь что-то не так. Что скажете, если мы сами займемся расследованием, или вы не в себе?

– О, я в порядке, – откликнулся Гордон, – только как же быть с полицией? Они ведь захотят в первую очередь увидеть имущество покойного, верно? Неловко получится, если мы пойдем против закона. Забавно: я понятия не имею, существуют ли законы, запрещающие обыскивать трупы; но если нет, как полиция вообще находит хоть какие-то улики?

– А, ерунда, полиция прибудет сюда не раньше чем через полчаса, а если Бизли подоспеет первым, он не станет возражать. Словом, давайте немного осмотримся. Он упал с высоты арки и расколошматил себе лицо об облицовку опоры моста – это ясно как день. Но откуда он свалился – с путей или из поезда?

– Если хотите знать, лично я считаю, что он упал с парапета. Иногда я обращаю внимание на то, как на самом деле велико расстояние от двери вагона до парапета: выпав из вагона, человек неизбежно окажется довольно далеко от края.

– Так… – отозвался Ривз, глядя вверх. – Но поезд представляется вам неподвижным. Его неизбежно бросило бы вперед по инерции, если бы он выпрыгнул из поезда на ходу. И потом, полагаю, падение могло произойти на насыпи справа, там, где ограждения еще нет. Он катился вперед и вбок, если вы понимаете, о чем я, пока не достиг вон того места наверху, где начинается каменная облицовка, а потом – шмяк, и готово.

– Пожалуй, вы правы. Так или иначе, если мы хотим осмотреть труп, нам лучше поспешить.

Они уже направлялись к сараю для инструментов, когда Ривз вдруг воскликнул:

– Бог ты мой, его шляпа! И она… ну-ка, посмотрим… я бы сказал, ярдах в пятнадцати к северу от тела. Но почему?

– Что вы имеете в виду?

– Сегодня ветра нет. Если бы его шляпа упала вместе с ним, она лежала бы рядом с трупом. А поскольку она лежит в десятке ярдов от него, похоже, шляпу бросили следом. Участливый попутчик едва ли поступил бы так, верно?

– Вы полагаете, здесь есть какой-то злой умысел?

– Полагаю, все выглядит так, будто этот злой умысел и вправду есть. А теперь – к сараю.

Обыск трупа – непростая задача, справиться с которой поможет разве что спешка и необходимость. Большую часть работы взял на себя Гордон, а Ривз оценил результаты. В карманах покойного обнаружились носовой платок с меткой «Мастермен», самый обычный портсигар с сигаретами марки, которую курил каждый второй мужчина в округе, полупустой коробок спичек, трубка и пустой кисет, два шиллинга, два письма, личное и деловое, адресованные С. Бразерхуду, эсквайру, и часы с цепочкой. На обороте личного письма нашелся также написанный карандашом список покупок, словно в напоминание о необходимости зайти в магазин.

– Подозрительно выглядят эти часы, – заметил Ривз, – потому что на запястье у него еще одни. Интересно, сколько людей одновременно носят и карманные, и наручные часы? Остановились, наверное?

– Если остановились, тем лучше! Явно спешат на час, но идут. Неплохая реклама для часовщиков, а?

– А наручные?

– А вот они остановились.

– Когда?

– Без шести пять.

– Что я говорил насчет поездов? Поезд в 4.50 из Пастон-Отвила как раз и проезжает здесь без шести пять. Как вам такое умозаключение?

– Звучит логично. Ах, черт, вот и билет в одну сторону от города до Пастон-Уайтчерча. Сегодня шестнадцатое? Да, значит, все сходится. А теперь подождите, я посмотрю, нет ли меток на одежде.

Но ни на пиджаке, ни на рубашке, ни на воротничке и ни на брюках не оказалось никаких меток, указывающих на их владельца. Костюм был приобретен у Уоткинсов на Нью-Оксфорд-стрит, упоминать марку рубашки и воротничка здесь значило бы просто-напросто сделать ей рекламу. Все это время Ривз разбирал три документа, испытывая при этом неловкое чувство вторжения в частную жизнь покойного. Когда Гордон перешел к осмотру обуви, Ривз шикнул, предупреждая, что вдалеке появился полицейский (ибо на мотоциклах сейчас передвигается даже полиция). Паника охватила сыщиков с Бейкер-стрит, и они (позабыв о своем юридически признанном праве на осмотр тела покойного) пристыженно возобновили поиски потерянного мяча. Беспокойство о мяче выглядело неуместным – должны же существовать какие-то правила насчет того, как себя вести, если находишь на линксе труп! Само собой, партию пришлось отменить, а явно разочарованных кедди отослать прочь вместе с клюшками.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнес полицейский, внимательно глядя на присутствующих. Не то чтобы он подозревал в чем-либо их или кого бы то ни было: просто оценивал в силу привычки, выясняя, к какому роду людей они принадлежат – к тем, при встрече с которыми следует вежливо козырнуть, или к тем, кому строго велишь посторониться. Осмотр настроил полицейского благосклонно, и он позволил обоим побродить неподалеку, вороша высокую траву и с плохо скрытым любопытством наблюдая за официальными действиями представителя Скотленд-Ярда.

Скотленд-Ярд действовал точно так же, как независимые наблюдатели, но с поразительно несообразной скрупулезностью. В блокнот были переписаны не только место назначения, класс и дата билета, но и его цена, и даже правила железнодорожной компании на обороте вызвали секундное замешательство. Незафиксированными не остались ни название компании – импортера сигарет, ни марка воротничка; обе часовые компании, почтовые марки на письмах, дата выпуска шиллингов – ничто не ускользнуло от внимания полицейского. Устав ждать, когда прибудут врач и карета «Скорой помощи», Гордон и Ривз махнули рукой на беглый мяч и в задумчивости побрели к клубу.

На пороге их встретил клубный сплетник Уилсон.

– Слыхали про старину Бразерхуда? – спросил он и тут же продолжал, не давая слушателям опомниться: – Он обанкротился, сегодня слышал в Сити.

– Правда? – отозвался Ривз. – Пойдемте выпьем.

Но если он рассчитывал, что и ему представится случай кое-что рассказать, то ошибся: из открытой двери до него донесся хорошо знакомый голос:

– Да, бил драйв и крупно промазал – вот что было с Ривзом. И вот что примечательно: в гольфе о мячах чаще говорят «крученые», а в крикете – «резаные», хотя, по сути, речь идет об одном и том же действии, хотя, конечно, при этом никто ничего не вертит и не разрезает. Так о чем это я?.. Ах да. Прямо напротив виадука – а вы видели большой виадук в Уэлвине, даже больше нашего, – он нашел…

И сразу стало ясно, что мистер Кармайкл уже завел на свой лад рассказ о главном событии того дня.

Глава 3. Собирание головоломки

Если в целом удобства клуба в Пастон-Отвиле не подпадали под определение монастырских, следует признать, что комнаты в нем, где можно было рассчитывать на уединение, мало чем отличались от келий. Однако Мордент Ривз кое-что предпринял, дабы превратить свою комнату в приличное обиталище цивилизованного человека: в ней имелись картины, отсутствовавшие в других помещениях, и книги, посвященные не только бесчисленному множеству возможных ошибок при игре в гольф. У Гордона и Ривза было по удобному креслу и по личному уголку камина, куда можно щелчком сбить сигаретный пепел, чем они и занимались тем вечером, встретившись, чтобы обсудить дальнейшее развитие сложившейся ситуации.

– Если вы заметили, – говорил Ривз, – все уже начали воспринимать предположение как установленный факт. Все говорят, что мы нашли мертвым Бразерхуда, все говорят, что он покончил с собой, потому что разорился. Но на самом деле мы понятия не имеем, Бразерхуд это был или нет. От него нет никаких вестей, но и времени прошло не так много, а для человека, который разорился, попытка исчезнуть бесследно вполне вероятна.

– Да, но кто-то же умер; следовательно, надо найти брешь в рядах нашего сообщества, чтобы соотнести с пропажей найденный нами труп.

– Тем не менее все эти рассуждения неверны. Вдобавок есть несколько моментов, опровергающих предположение, что это Бразерхуд. Во-первых, билет. Бразерхуд ездит туда-сюда ежедневно, и вы намерены уверять меня, что у него нет сезонного проездного? Во-вторых, если это действительно Бразерхуд, совпадение более чем странное: он погиб в десяти минутах ходьбы от собственного бунгало – почему именно там, почему не в каком-нибудь другом месте по той же ветке?

– Совпадение заключается в том, что Бразерхуда убили так близко к его собственному бунгало. Однако убийство, нравится нам это или нет, было совершено именно там, и я не понимаю, почему это не может быть он – с той же вероятностью, как и любой другой человек. Но идем далее.

– Третий момент – носовой платок. Зачем Бразерхуду понадобилось носить с собой чужой платок?

– Но если уж на то пошло, зачем кому-то другому понадобилось держать при себе письма Бразерхуда?

– О, Бразерхуд прекрасно вписывается в эту схему, вот увидите. Еще один момент, который следует учесть, – было ли это несчастный случай, самоубийство или убийство?

– Несчастный случай из списка можно сразу исключить. Вот это совпадение и вправду было бы удивительным: некто с письмом Бразерхуда в кармане по чистейшей случайности выпал из поезда как раз там, где живет Бразерхуд.

– Хорошо, пока что зададимся вопросом: убийство или самоубийство? В настоящий момент против самоубийства у меня есть несколько доводов. Первый из них, как я уже вам говорил, – шляпа. Значит, когда он вывалился из вагона, с ним кто-то был, иначе кто выбросил вслед за ним шляпу?

– На шляпе, кажется, не было метки?

– Только ярлык шляпника; вот что раздражает во всем этом деле. Шляпы, воротнички, рубашки – люди покупают их не задумываясь, расплачиваются наличными, так что нигде не остается никаких записей. Да еще часы – разумеется, их не пересылают по почте, их уносят с собой, чтобы избежать ущерба при пересылке. В самом крайнем случае я проверю все указанные торговые компании; вероятно, полиция уже занимается этим, но ручаюсь, что ничего у них не выйдет.

– Каков же ваш следующий довод против самоубийства?

– Билет. Четыре шиллинга лишних – и он совершил бы поездку в первом классе вместо третьего. А человеку, который вознамерился покончить с собой, нужны не лишние четыре шиллинга, а возможность побыть одному.

– Но самоубийство могло оказаться порывом в последнюю минуту.

– В это я не верю. Он упал в единственном месте в округе, где мог именно погибнуть, а не просто покалечиться. Оно выглядит обдуманным заранее.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Нет, но, по-моему, пока достаточно. Более вероятным мне представляется убийство.

– Вы и в этом случае высказываетесь против случайного совпадения. Зачем кому-то понадобилось убивать Бразерхуда в тот же самый день, когда он разорился?

– А вы по-прежнему исходите из предположения, что погиб Бразерхуд. В интересах нашей беседы допустим, что у Бразерхуда остались некие сбережения и он попытался ускользнуть от кредиторов – что может быть лучше, чем попытка сбить с толку преследователей мнимым самоубийством?

– Иными словами, сбросив с виадука совершенно незнакомого человека.

– Я и не говорил, что совершенно незнакомого. А если его кто-то преследовал? Или ему только казалось, что его преследуют?

– Но он никак не мог знать заранее, что лицо окажется настолько обезображенным. Был лишь один шанс из тысячи, что он проедется лицом по каменной облицовке опоры.

– Бразерхуд мог просто стремиться убить этого человека, не надеясь выдать его труп за свой. В конце концов, нам еще только предстоит дать объяснение билету; человек, который берет билет в один конец, чтобы добраться сюда, почти наверняка не местный житель – билет с половинной скидкой очень дешев. Шпион, идущий по следу, или некто, кого приняли за шпиона. В итоге Бразерхуд напал на этого шпиона, застав его врасплох, а потом сбросил с поезда. Не забывайте, что он в отчаянии.

– Ну, при таких объяснениях все вроде бы сходится.

– Но я совсем не уверен, что эти объяснения верны. И нисколько не уверен в том, что убит не Бразерхуд и что убийца неизвестен; такое убийство может быть связано с банкротством, к примеру, с разорившимся кредитором.

– И как же вы в этом случае намерены искать убийцу?

– В этом мне поможете вы. Мы устроим себе небольшой детективный отпуск и ненадолго оставим гольф в покое. Конечно, в первую очередь понадобится разузнать всю подноготную Бразерхуда – просто удивительно, как мало людям известно о нем. Здесь, в клубе, я спрашивал у четверых, носил он наручные часы или нет: двое так и не смогли вспомнить, третий сказал, что носил, а четвертый клялся и божился, что нет. Но за его бунгало наверняка присматривает какая-нибудь прислуга, вот я и собираюсь завтра же выведать все подробности у нее.

– Представившись мистером Ш. Холмсом с Бейкер-стрит или?..

– Нет, я выдам себя за репортера из «Дейли мейл», если только не столкнусь в дверях с настоящим репортером. А вы не могли бы разобраться с зацепкой «Мастермена»?

– Какой зацепкой «Мастермена»?

– В телефонном справочнике значатся всего два Мастермена. У человека, который так одевается, наверняка должен быть телефон.

– Но мне казалось, вы уже решили, что это отнюдь не местный житель, судя по билету.

– Помню, и эта затея, скорее всего, окажется напрасной, но в данном случае это лучшее, что мы можем предпринять. Оба Мастермена живут в Бинвере, один юрист, другой врач. Адреса я вам дам.

– А я, стало быть, должен явиться к ним и спросить, какими носовыми платками они пользуются? Или же подстроить встречу и обратиться к ним со словами: «Прошу прощения, сэр, вы не одолжите мне носовой платок? Свой я забыл дома»?

– Видите ли, может оказаться, что кто-то из них умер.

– А если оба еще живы?

– Ну, тогда проведите разведку как сумеете. Действуйте так, как сочтете нужным. Расследование обещает быть увлекательным, если мы проявим хоть какую-то находчивость.

– А пока давайте еще раз взглянем на наши документы. До сих пор они мало что нам дали – что верно, то верно.

Несколько минут они сидели молча, перечитывая копию, снятую Ривзом с анонимного письма. Дата в нем не была проставлена, адрес написали большими печатными буквами; одна почтовая марка свидетельствовала об отправлении из Лондона, другая – о прибытии в Пастон-Уайтчерч. Письмо содержало только несколько рядов чисел:

– Если только это не денежные суммы, – сказал Гордон, – ума не приложу, что к чему. А если денежные суммы, то расставлены они в странном порядке.

– Минутку, – отозвался Ривз, – кажется, до меня дошло. – Он приложил ладонь ко лбу. – Да, похоже на то. Конечно же, это шифр, иначе здесь значились бы хоть какие-нибудь пояснения. Речь идет о книжном шифре, в котором первое число – номер страницы, второе – номер строки, а третье – номер слова в этой строке. Ну, что скажете?

– Чертовски гениально, – признал Гордон, – но подтвердить догадку вам нечем.

– На самом деле ее можно подтвердить, – возразил Ривз. – Вот посмотрите: этому человеку понадобилось зашифровать сообщение из десяти слов. Была взята книга, о которой каким-то образом условились заранее. Первые несколько слов – самые заурядные, какие можно найти на любой странице, и естественно, чтобы избавить себя и получателя от утомительных подсчетов, отправитель взял слова с верхней части страницы, в итоге мы получаем строки номер 7, 4, 2, 6 и 4 на страницах с номерами 8, 18, 21, 25 и 31. Шестое слово, которое ему понадобилось, оказалось довольно редким, возможно, даже именем собственным. Ему пришлось листать страницы до семьдесят четвертой, и даже там это слово нашлось лишь на тринадцатой строке. Следующие два слова нашлись сравнительно легко, а вот с девятым пришлось помучиться: оно обнаружилось только на странице 113, притом в строке 17. К тому времени он долистал книгу почти до конца, следовательно, в ней всего 120 страниц, видимо, дешевое издание в бумажной обложке – потому он был вынужден снова вернуться в начало, хотя и не собирался этого делать.

– Браво! – воскликнул Гордон. – Впрысните себе еще кокаину.

– Хуже всего то, – продолжил Мордент Ривз, – что книжный шрифт невозможно разгадать, если у тебя нет той самой книги. Думаю, нам надо выяснить личность покойного, прежде чем мы сумеем вновь заняться шифром. Давайте теперь посмотрим второе письмо.

Это было краткое официальное сообщение от железнодорожной компании, отпечатанное на бланке, куда чернилами от руки вписали лишь несколько слов:

Железнодорожная компания Лондона,

Мидленда и Шотландии

10.10.19XY

Уважаемый господин!

Подтверждаю получение Вашего письма от 9 числа текущего месяца и отданное распоряжение о бронировании места в спальном вагоне, прицепленном к поезду 7.30 в четверг (исправлено на среду) 18 (исправлено на 17) октября и следующем до Глазго. Отмечу, что Вам предстоит сесть на поезд в Кру.

С. Бразерхуду, эсквайру.

– Подозрительный вид у этих исправлений, – заметил Ривз. – Может, они значились в постскриптуме письма самого Бразерхуда? Дело вот в чем: если предположить, что Бразерхуд действительно намеревался дать деру, он вполне мог отправиться в Глазго – в сущности, это даже оригинально, – но почему тогда не сегодня, шестнадцатого, а завтра вечером?

– Возможно, он не мог уехать раньше… или все-таки мог? У вас Брэдшо под рукой?

С раздражающей педантичностью Гордон принялся изучать справочник с расписанием поездов, а Ривз ерзал от нетерпения – ибо нет нетерпения острее, чем когда видишь, как кто-то другой изучает справочник Брэдшо.

– Все верно, – наконец заключил Гордон. – Чтобы успеть на шотландский поезд в Кру, ему следовало сесть на более ранний поезд, тот, которым прибыл Мерриэтт, и сойти в Бинвере. Но, полагаю, он сел на поезд в 3.47, потому что не успел на предыдущий. Если мы не ошиблись в предположении насчет побега, он, возможно, завтра собирался совершить поездку на машине и немного запутать следы.

– Теперь происходящее напоминает попытку сбежать в меньшей степени, чем раньше. Ради всего святого, будем остерегаться предвзятости в этом деле. Так или иначе, он собирался отбыть в Глазго в среду вечером – то есть завтра, не так ли? А теперь посмотрим еще раз на тот дурацкий список на обороте анонимного письма.

Список был скопирован в точности, так как отличался предельной краткостью. Он гласил:

Socks

vest

hem

tins[11]

– По крайней мере, такое создавалось общее впечатление, но почерк был настолько неразборчивый, что чуть ли не каждая буква внушала серьезные сомнения.

– Полагаю, это что-то вроде списка покупок. Если бы последним значилось слово «бинты», он читался бы лучше, – заметил Гордон.

– Тогда кайма в этом списке лишняя.

– А может, это ветчина.

– Ветчину не покупают там же, где носки.

– И вообще, почему он писал вплотную к краю листа?

– Если уж на то пошло, кто такой этот «он»? Это не почерк Бразерхуда – я сверился с клубной книгой. По-моему, это важная зацепка. Смотрите-ка, вот еще задачка для сыщика. Слева на листе видна линия обрыва, так? И вот вопрос: когда лист разорвали – до того, как была сделана запись, или после?

– Безусловно, до. Иначе первые буквы не были бы такими четкими – разрыв проходил бы через них.

– А я в этом не уверен. Кто вообще пишет вплотную к краю бумаги? Вспомните, я в точности скопировал список, и каждое слово находилось почти у самой линии обрыва.

– И все-таки я не понимаю, что это меняет, – возразил Гордон.

– Возможно, больше, чем вы думаете. Не удивлюсь, если этот клочок бумаги принесет нам удачу, стоит только нам как следует задуматься о нем. Но кое-что озадачивает меня не на шутку.

– Что же?

– Те двое часов. По-моему, эта находка не имеет никакого смысла… Словом, пора ложиться спать – утро вечера мудренее.

Глава 4. Неиссякающие улики

Нет лучшего снотворного, чем фраза, что утро вечера мудренее, нет более ошибочного метода поисков решения, нежели этот. Трижды пробормотав себе под нос: «Посмотрим… что-то с ними не так, с этими часами», Мордент Ривз погрузился в сон, который всякий, кроме психоаналитика, назвал бы лишенным сновидений. Утром он пробудился в твердой решимости пройти девятую лунку четырьмя ударами, но в состоянии полусна эта решимость растворилась, сменилась ощущением, что прежде ему следует сделать нечто иное. Вчерашние происшествия и заботы наступившего дня вернулись к нему. Он был уже почти одет, когда вспомнил, что выбрал для утреннего расследования амплуа репортера из «Дейли мейл», и хмуро принялся снимать привычные топорщащиеся брюки гольф и ханжески длинные носки. Как бы броско они ни выглядели, но для Флит-стрит все же не годились. Признаться, представления Ривза о гардеробе репортеров были несколько беспорядочными, и в столовой, куда он вышел к завтраку, его встретили вопросами о том, не надел ли он траур по Неизвестному Пассажиру.

Гордона он застал уже за столом, в компании Мерриэтта – Мерриэтта в высоком пасторском воротничке, который его близкие друзья непочтительно называли «ежеутренней новинкой».

– Ну, как ваше самочувствие? – спросил Ривз. – Вчера вы были явно не в духе. А теперь, полагаю, вам нашлось занятие.

– Да, чтоб его, – согласился Мерриэтт, – в том-то и беда. Присяжным во время коронерского расследования придется признать случившееся самоубийством, а значит, похоронить этого человека на кладбище при церкви я не могу, и все в деревне скажут, что я отказался со зла, потому что бедняге было свойственно разглагольствовать об атеизме на деревенской площади.

– Чушь! – воскликнул Гордон. – Если его признают самоубийцей, это будет означать, что он был не в своем уме.

– Да, – подтвердил Ривз, – если речь действительно пойдет о самоубийстве.

– Но в этом же не может быть сомнений! – убежденно воскликнул Мерриэтт. – Человек только что обанкротился, и, насколько я слышал, банкротство было скандальным; несколько ни в чем не повинных людей, имевших глупость поверить ему, остались на бобах. В то же время банкротство оказалось громом среди ясного неба, поэтому маловероятно, чтобы кто-то захотел сразу же убить его. Вот увидите, это действительно самоубийство.

– Ну что же, – суховато отозвался Ривз, – мы сделаем все возможное, чтобы выяснить это. При всем моем глубочайшем уважении к полиции не думаю, что она способна исследовать каждую улику. Когда я служил в военной разведке, в распоряжении полиции постоянно передавали сведения, которыми она так и не воспользовалась, уж не знаю, в силу инертности или глупости.

– В таком случае удачи вам в расследовании, но помяните мое слово: вы убедитесь, что это было самоубийство. А я собираюсь сыграть сейчас партию, чтобы развеяться и отвлечься, но вряд ли смогу нанести удар у третьей лунки после… в общем, после того, что мы увидели вчера.

Оставшись вдвоем, Мордент Ривз и Гордон договорились вновь встретиться за обедом и сообщить друг другу, как прошли утренние расследования.

– И знаете что? – добавил Ривз. – Я убежден, что необходимо изучить все обстоятельства дела и отчетливо представлять себе место, где произошло преступление. Поэтому предлагаю после обеда прогуляться к железной дороге, подняться на виадук и осмотреться, а потом доехать поездом в 4.50 от Пастон-Отвила до Пастон-Уайтчерча, чтобы в общих чертах понять, что произошло.

Они расстались, и Ривз пешком направился к бунгало Бразерхуда, расположенному неподалеку от станции Пастон-Уайтчерч, а Гордон оседлал мотоцикл и покатил в Бинвер, сонный и тихий базарный городок, он же железнодорожный узел небольшого значения, до которого было миль двенадцать.

Экономка мистера Бразерхуда, миссис Брэмстон, держалась с достоинством домовладелицы. Она изъяснялась предельно правильным английским языком, гораздо более убийственным, чем местный кокни, и скрывающим ровно столько же смысла, сколько он и открывал. Она «приступала» к тому, что другие «начинали», «затворяла» двери, которые обычно «закрывают», и «вызывала» что-либо в памяти, а не «вспоминала». Все ее конечные согласные были свистящими и, казалось, входили в состав последующих слов. Она была неумолимой и в целом никчемной болтуньей, и поскольку визит незнакомого человека привел ее в восторг, чувство собственной значимости легко восторжествовало над остатками сопереживания покойному. Экономка даже не усомнилась в том, что Ривз репортер, но, скорее всего, разговорилась бы с той же готовностью, даже если бы он назвался настройщиком роялей.

– Из «Дейли мейл»? Ну конечно, сэр. Я всегда не прочь почитать газету, а что касается «Дейли телеграф», я ею прямо-таки зачитываюсь. Вы, наверное, насчет бедного мистера Бразерхуда; ну, с ним, несчастным, все ясно… Вовсе не мистер Бразерхуд? Не стоит заблуждаться, юноша: это он, кто же еще? Полицейские хотели, чтобы я съездила и опознала труп, но едва ли я смогла бы согласиться – говорят, сильно обезображен и выглядит ужасно. Его одежда? Разумеется, это его одежда; уж не думаете ли вы, что он оделся в чужое, чтобы совершить самоубийство? Да, он был одет так же, как всегда, в простой черный пиджак и серые брюки в полоску, в точности как сказано в газетах… Кто его портной? Так сразу не скажу, хотя много раз заутюживала на них складки; в личных привычках он был очень опрятным человеком, мистер Бразерхуд. О, безусловно, так одевается не только он, но, видите ли, я считаю, что если одежда была на мистере Бразерхуде, значит, это должна быть одежда мистера Бразерхуда, вот как я думаю.

Одинокий джентльмен? Да, он был одиноким джентльменом, одиноким и единственным в своем роде, прошу простить мне эту jeu de mots[12]. Весьма своеобразным в своих привычках. Каждое воскресенье он уходил из дома, в точности как писали в газетах, а вот куда уходил, не могу сказать, хотя и работаю у него чуть ли не целый год. С понедельника по субботу каждый день он возвращался домой пятичасовым поездом, затем шел играть в гольф, а к его возвращению я готовила легкий холодный ужин…

Нет, не могу сказать, что в последнее время я замечала за ним какие-либо странности. Видите ли, мистер Бразерхуд всегда был чрезвычайно сдержанным, немногословным, если вы понимаете, о чем я. (Ривз счел, что этой особенностью отличается большинство собеседников миссис Брэмстон.) Время от времени он просил меня оставить его, так как у него много дел. Помнится, две недели назад он чуть не вспылил, когда не смог найти свое пальто, собираясь выйти побеседовать с деревенскими, но я нашла его… Нет, к своим проповедям он приступил никак не больше двух месяцев назад. Никогда не могла понять, зачем ему это; сама я в церковь не хожу, но, видите ли, считаю, что, если люди хотят ходить в церковь, зачем же им мешать? Живи и не мешай жить другим – вот мое мнение. Прошу учесть, что я не назвала бы себя набожной, но я предпочитаю видеть, как каждый идет своей дорогой, не навязывая ее другим. Мисс Фробишер, вот она часто являлась сюда с душеспасительными брошюрками, но я говорила ей: «Мисс Фробишер, вы зря теряете время, оставляя их здесь», и это чистая правда…

Сумасшедший, сэр? Боже, нет, какое же это сумасшествие? Конечно, у каждого свои странности – а у кого их нет, сэр? И как я уже сказала, мистер Бразерхуд был своеобразным человеком, но отнюдь не помешанным; будь он не в своем уме, я не стала бы прислуживать ему… Самоубийство? Конечно, это было самоубийство, и, как теперь говорят, мистер Мерриэтт отказывается хоронить его на освященной земле, ведь так? Ну так можете поверить мне на слово: мистер Бразерхуд не стал бы возражать. Некоторым людям нет дела до того, что будет с ними после смерти; вот и мистер Брэмстон был такой, предоставил все мне – он не стал бы возражать, даже если бы мы взяли лопату и зарыли его в саду за домом, так уж он был устроен. Но, само собой, ничего подобного я бы не сделала, и его похоронили как полагается на кладбище при церкви, мистера Брэмстона то есть, и священник отслужил по нему прекрасную панихиду… Что? Вам уже пора, сэр? Безусловно, для меня было большой честью предоставить вам сведения… доброго вам утра, сэр.

Это сокращенный пересказ беседы, однако содержащий все, что сообщила миссис Брэмстон по существу вопросов. Неожиданно для себя Ривз посочувствовал коронеру, которому еще только предстояло столкнуться с этим бурлящим словесным потоком. Вернувшись в клуб, Ривз обнаружил, что обеденное время уже близко и что Гордон ждет его, успев побывать в Бинвере.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросил Гордон.

– Да, – ответил Ривз. – Нашел жену для Кармайкла. Нашел женщину, которая в любой беседе его за пояс заткнет. – И он перешел к повествованию о пространных рассуждениях миссис Брэмстон и ее незначительном вкладе в раскрытие тайны.

– А вам повезло больше? – наконец спросил он.

– Действуя согласно полученным указаниям, я проследовал в первую очередь к адвокатской конторе господ Мастермена, Формби и Джарролда. Она располагается в одном из прелестных особнячков времен королевы Анны на Хай-стрит – с мощенной плитами дорожкой до входной двери и голубой калиткой, которую следовало бы покрасить – хотя покраска лишь испортила бы ее. Особняк превращен в контору, пропахшую внутри плесенью и ветхой бумагой. Сильнее всего плесенью несет от старого клерка, к которому я обратился с вопросом, нельзя ли мне увидеться с мистером Мастерменом. Он ответил: «К сожалению, нельзя, сэр. Мистер Мастермен умер».

– Умер?.. Как? Когда?

– Именно так я и спросил. И старый джентльмен сообщил: «Примерно двадцать три года назад. Не хотите ли встретиться с мистером Джерралдом?» И тут я совсем растерялся, потому что, даже если старина Мастермен завещал свои носовые платки Джерралду, маловероятно, что старина Джерралд до сих пор пользуется ими, пусть даже они удачно сочетаются с мебелью.

– И как же вы в конце концов выкрутились? Ведь вы оказались в весьма затруднительном положении.

– Да, оказался, и мысленно бранил вас на все корки. Тем не менее я улизнул, избежав разговоров по душам с мистером Джерралдом. Я просто ответил: «О, прошу меня простить, я, должно быть, перепутал… если не ошибаюсь, это дом доктора Мастермена?» Убив этим выстрелом сразу двух зайцев, я не вызвал подозрений и в то же время узнал, как пройти к дому другого Мастермена – по словам моего собеседника, большому дому по другую сторону заливного луга за церковью.

– И вы отправились туда?

– Нет. Мне пришло в голову, что человек, живущий в доме таких размеров, скорее всего, держит мужскую прислугу – одного или двух человек, и я мог бы попытаться выдать себя за кого-нибудь из них. И я зашел в бинверскую паровую прачечную, где никто не знал меня в лицо, сказал, что я от доктора Мастермена, и спросил, не будут ли они так любезны сообщить вышеупомянутому доктору, как они намерены поступить в отношении двенадцати новых носовых платков, не вернувшихся из стирки. Звучит рискованно, но на самом деле никакого риска тут нет: всем мужчинам кажется, что они сдают в стирку больше вещей, чем на самом деле. Ответственная дама оказалась довольно доброй и терпеливой и, очевидно, привычной к жалобам такого рода; она ответила, что все носовые платки доктора Мастермена уже отосланы ему. К счастью, я сблефовал и потребовал, чтобы она поискала как следует; немного погодя она вернулась со стопкой носовых платков, которые я забрал с собой. Их было пять – четыре платка Мастермена и один Бразерхуда.

– О, так, значит, похоже…

– Вот именно: похоже, нам придется признать, что к этому делу причастна бинверская паровая прачечная. В сущности, если бы мы нашли у мертвеца его собственный носовой платок, это выглядело бы крайне подозрительно. Ну, и поскольку оставлять платки у себя было бессмысленно, я бросил всю стопку в почтовый ящик Мастермена. Да, неординарное решение, но мне казалось, оно избавит меня от объяснений.

– Без сомнения, все мы чрезвычайно признательны мистеру Гордону за блистательную работу в кругу Мастерменов. Но, судя по всему, мы вернулись к тому, с чего начали. Мы по-прежнему не знаем, чей это был труп.

В дверь постучали, и возник незваный гость – Кармайкл.

– Простите, если помешал, – заговорил он, – но я думал, вам будет небезынтересно узнать о том несчастном, которого мы нашли вчера. Сегодня утром мой кедди поделился со мной последними известиями. Поразительно, как эти кедди подхватывают что угодно, кроме мячей.

– Какими известиями? – встрепенулся Ривз.

– Говорят, Бразерхуд был застрахован в одной из американских контор. А они гораздо разборчивее, чем наши страховщики. В конце концов, они в своем праве: принято считать страховые компании стаями акул, тогда как на самом деле они всего лишь защищают интересы владельцев их полисов.

– Допустим, – отозвался Гордон. – Далее.

– Так вот, едва услышав о банкротстве и увидев в утренней газете сообщения о «трагедии на линксе», страховая компания насторожилась. По-видимому, в сфере страхового дела банкротства с последующими сомнительными самоубийствами случаются чуть ли не каждый день, поэтому у них имелись свои подозрения. Вот почему я утверждаю, что они вправе требовать освидетельствования человека по его родимым пятнам, прежде чем застраховать его. Поразительная штука эти родимые пятна; на самом деле мы мало что о них знаем…

– И не желаем знать, – перебил Ривз, – пока что. И что же дальше?

– Об этом я как раз и рассказываю. Человек из страховой компании явился опознать труп. Мой кедди услышал об этом от…

– О чем именно услышал?

– Как это о чем? Что это действительно Бразерхуд. Его узнали по родимому пятну.

– Вот, значит, как, – с оттенком разочарования заметил Мордент Ривз. – Будем надеяться, что страховщики не ошиблись. Признаться, после провала версии с носовым платком я уже начинал думать, что погиб действительно Бразерхуд. Полагаю, ваш кедди не удосужился упомянуть, что это было – самоубийство или убийство?

– Он считал, что речь идет о самоубийстве, но, видимо, никакими секретными сведениями не располагал. Как известно, день был туманный. А вы знали, что с точки зрения статистики в ноябре случается больше самоубийств, чем в любом другом месяце?

– Возьму себе на заметку, – пообещал Мордент Ривз.

Глава 5. На железной дороге

Нынешний день казался компенсацией предыдущего, октябрьское солнце сдержанно озаряло поле для гольфа – так добродушный пожилой джентльмен вдруг предлагает конфетку. Щедрое, но недолговечное золото летних вечеров было, казалось, скрыто в этом кратком возвращении тепла к Дню святого Луки; воздух был уже не отяжелевшим от неприятного зноя, а прозрачным и ласковым; листва не поражала летней роскошью, а с чувством собственного достоинства демонстрировала благородно приглушенные оттенки осенней позолоты. Идеальный день для гольфа – такое впечатление сразу же создавалось у завсегдатаев Пастон-Отвила, но к Ривзу мигом явилась и вторая мысль: не самый удачный день для расследования убийства.

– Все замечательно, – сказал он Гордону, – видимость отличная, дождь нам не помешает, но атмосферу мы не прочувствуем – я имею в виду, духовную атмосферу, со вчерашним моросящим дождем и туманом. Мы увидим место, где этот человек скатился с насыпи, но не ощутим подавленность и слезы, побудившие его броситься вниз или заставившие кого-то другого избавить погибшего от таких трудов. Словом, мизансцены этой трагедии мы не найдем.

Вдвоем с Гордоном они поднялись по зигзагообразной тропе на высокую насыпь неподалеку от здания клуба. Взобравшись на уровень путей, тропа пролегала вплотную к подстриженной живой изгороди, обозначавшей границу собственности железнодорожной компании, и тянулась до самого начала виадука, где под рискованным углом ныряла под первую арку и выныривала с другой стороны. Добродушные носильщики из Пастон-Отвила все до единого знали, что кратчайший путь от этой станции до следующей, Пастон-Уайтчерч, проходит по железнодорожным путям – кратчайший потому, что избавляет от необходимости спускаться по крутому склону в долину. Поэтому у местных жителей вошло в привычку в случае спешки взбираться по тропе на виадук, перелезать через запретную живую изгородь и шагать по железнодорожному мосту до продолжения тропы со стороны Пастон-Уайтчерча. Этой местной привычке и следовали сейчас Ривз и Гордон, чтобы достичь той самой точки, откуда двадцатью четырьмя часами ранее тело некоего человека было сброшено на гранитную облицовку опоры моста и в лозняк у его подножия.

– Как видите, это я и имел в виду, – заговорил Ривз. – Мы, конечно, не знаем, с какой скоростью двигался поезд – в тумане она заметно меняется. Но в интересах наших рассуждений, если мы примем силу, с которой я брошу этот камень, за импульс, приданный поездом, то увидим, что изгиб склона уведет его вправо, вон туда, и он упадет либо точно на опору, либо совсем рядом с ним. Вот как мне представляются вчерашние события: погибший делает резкий прыжок – или получает резкий толчок, и падает на самый край; схватиться здесь не за что, и под действием инерции, а также уклона насыпи он падает прямо на опору. Не знаю другого места на этой ветке, где подобное падение получилось бы столь же кратким. Коронер наверняка привлечет внимание к этому факту – поразительно, как коронерам удается привлекать внимание к наименее значимым обстоятельствам дела. Однажды я читал в газете заметку о человеке, которого сбил автомобиль сразу после выхода из церкви, и провалиться мне на этом месте, если коронер не указал на опасную привычку стоять возле церквей.

– Не могу не отметить, что это место кажется специально созданным для подобных инцидентов. Видите, какой изгиб делают пути с этой стороны?

– А его здесь быть не должно?

– Я о том, что увидеть, как Бразерхуд выпал из поезда, мог лишь человек, путешествующий в том же вагоне – находись этот человек в другом вагоне, ему пришлось бы высунуться в окно просто потому, что пути здесь делают изгиб, так что соседний вагон попросту не виден. И конечно, скрыть случившееся помог туман.

– Верно, черт возьми. Должен сказать, что я остаюсь верен своей гипотезе убийства, как бы там ни считали присяжные. Вообще-то я даже надеюсь на то, что они сочтут случившееся самоубийством, потому что в этом случае сюда вряд ли нагрянет полиция. Но по-моему, это все-таки убийство, притом тщательно спланированное.

– Хочу еще раз попробовать этот ваш фокус с бросанием камня. Вот, смотрите, я наклонюсь над самым краем и проверю, как он упадет. Только камень понадобится размером побольше, если удастся найти такой.

– Ладно, только все камни между шпалами мелкие. Сейчас поищу на насыпи… черт, а это что такое?

Зрелище, которое предстало им обоим, в любое другое время почти не вызвало бы удивления: внизу, в долине, оно было привычным, а здесь, наверху, – неожиданным. Застряв в кустике травы, примерно в двадцати ярдах от железнодорожных путей в сторону Пастон-Отвила лежал мяч для гольфа.

– Невероятно! – воскликнул Гордон. – Ни за что не поверю, что Кармайкл в худший из своих дней способен одним ударом подбросить мяч в воздух на сотню футов и закинуть его сюда, на этот куст.

Ривз внимательно осматривал находку.

– Не нравится мне это, – признался он. – Мяч практически новый, не из тех, которые человек небрежно бросит, шагая по путям. Насколько я вижу, «Буффало» – проклятье, у нас по меньшей мере дюжина человек играет такими! Ну и как узнать, был ли в их числе Бразерхуд?

– Да успокойтесь вы! Вы слишком много думаете об этой истории с убийством. Что, если этот мяч пролежал здесь много недель?

– Как видите, мяч сломал стебель цветка – кажется, он называется «скабиоза», – и цветок еще не увял. Когда я нашел мяч, он лежал прямо на стебле. Провалиться мне на этом месте, если мяч упал сюда ранее чем двадцать четыре часа назад.

– Пожалуй, нам пора возвращаться в Отвил, если мы хотим успеть на этот поезд, – напомнил Гордон. – Уже половина пятого, а нам надо еще выбраться на тропу и дойти до сигнальной будки. Дежурному на самом деле все равно, но он притворится, что недоволен.

Гордон был из тех пассажиров, которые всегда слишком спешат, чтобы сесть на поезд. Кстати говоря, до станции Пастон-Отвил они добрались еще до предупреждения о прибытии лондонского поезда в 3.47. Поезд из Пастон-Отвила отправлялся в 4.50 – с таким расчетом, чтобы на него успели пересесть пассажиры, направляющиеся в Пастон-Уайтчерч или Бинвер, поэтому он все еще передвигался туда-сюда по путям, заигрывал с парой молочных вагонов и явно был доволен происходящим. Пассажиров на перроне почти не было, на что Ривз не преминул ловко указать флегматичному носильщику.

– Мало пассажиров, говорите? Вы подождите, когда прибудет поезд из Лондона, сэр; на нем всегда приезжает много народу, который делает здесь пересадку.

– Полагаю, это первый поезд, на котором люди могут уехать после работы?

– Так точно, сэр, после дневного здесь больше никакие не останавливаются. Есть, конечно, еще скорый до Бинвера, но эту станцию он проезжает без остановок. А вам куда, сэр?

– Только до Бинвера. О, вот и касса наконец открылась. Вы не могли бы взять два билета первого класса до Бинвера, Гордон? Грустная эта история с мистером Бразерхудом, – продолжил он, снова обращаясь к носильщику.

– Это верно, сэр. Прямо тоска за душу берет, сэр.

– Вы, наверное, не видели, как он садился в поезд?

– Да здесь столько пассажиров, сэр, что каждого и не заметишь, особенно тех, кто ездит туда-сюда каждый день. А мистер Бразерхуд, он ведь был из таких, от кого лишнего слова не услышишь. Но, само собой, не все такие, как он; знаете мистера Давенанта, сэр, из Хэтчерис? Вот уж кто приятный джентльмен, это да, у него найдется слово для каждого. Я видел, как он сходил с лондонского поезда, он еще спросил, как дела у меня в саду, не погордился. Прошу прощения, сэр.

И поскольку вдалеке показался лондонский поезд, носильщик принялся вышагивать туда-сюда по перрону, невнятно повторяя что-то вроде «Пастон-Отвил» – к сведению не умеющих читать объявления на доске.

Лондонский поезд явно был набит до отказа, и хотя толпа пассажиров уменьшилась на количество прибывших жителей Пастон-Отвила, тех, кто ждал поезд на Пастон-Уайтчерч и Бинвер, осталось достаточно, чтобы среди купе не осталось ни единого незаполненного. Даже в вагоне первого класса Ривзу и Гордону лишь чудом удалось устроиться без попутчиков.

– Позвольте, – начал Гордон, – но почему до Бинвера? Мы же не собирались ехать дальше Уайтчерча, разве не так?

– О, мне пришла в голову одна мысль. Мы еще успеем вернуться на поезде как раз к ужину. Но если не хотите, можете не ехать… Внимание, мы почти на месте.

Они медленно проезжали по тому же участку дороги, который только что обозревали, стоя на твердой почве. Ривз приоткрыл дверь купе, бросил припасенный камень и удовлетворенно отметил, как тот скрылся из виду в точности так, как и предполагалось.

– А теперь, – продолжил он, – в нашем распоряжении есть четверть часа до прибытия в Бинвер. И я был бы несказанно счастлив, если бы вы объяснили мне два момента. Во-первых, как можно задумать и осуществить убийство в вагоне третьего класса, если он так же адски переполнен, как в этом поезде?

– Возможно, они путешествовали первым классом. Билеты никто не проверяет.

– Пусть так, но все-таки представьте, как велик риск. Сейчас мы соседствовали бы с той тучной престарелой особой, если бы я не пыхнул дымом ей в лицо, вдобавок в этом поезде очень мало купе первого класса. Человек, о котором мы говорим, сильно рисковал, это уж точно.

– А во-вторых?

– Почему Давенант вчера приехал этим поездом? Вы, конечно, не в курсе, в отличие от меня, но Давенант – превосходный игрок, он что-то вроде местной знаменитости. Каждому ребенку в округе известно, что Давенант приезжает сюда только по выходным, и сыграть с ним в другие дни, кроме воскресенья, невозможно. Так почему же он внезапно объявился во вторник днем?

– Ну, полагаю, он имел на то полное право, разве не так? Кажется, вы говорили, что здесь у него коттедж?

– Да, но при попытке восстановить прошлое невозможно не обращать внимания на любые отклонения от привычного хода событий. Смотрите, вот и Уайтчерч. Вы не против сойти здесь, побывать в Хэтчерис, вон в том доме, и под каким-нибудь предлогом выяснить, когда Давенант вернулся туда и где он сейчас? Вас, конечно, там не знают, но постарайтесь действовать как можно деликатнее, мы же не хотим кого-нибудь насторожить.

– Ясно! Предвижу, что без вранья не обойтись. Ох, какую же запутанную паутину мы плетем, обучаясь искусству обмана! Пока, Шерлок, встретимся за ужином.

Как выяснилось, когда Ривз сошел с поезда в Бинвере, его дела вновь имели непосредственное отношение к служащим железнодорожной компании. Подойдя к носильщику, он заговорил:

– Прошу прощения, на этой станции в вагонах убирают? Я вот о чем: если кто-то забыл в купе некую вещь, ее найдут здесь?

– Совершенно верно, сэр. Бюро забытого багажа – вот что вам нужно.

– Ну, речь идет всего лишь о книге в бумажной обложке. Я подумал, может, кто-то из ваших забирает такие вещи себе, как газеты.

– А, если это была книга, у нас нет приказа сдавать такие находки в бюро. Чаще всего мы забираем их себе; как называлась ваша книга, сэр?

Ривз совсем не желал услышать этот вопрос, но подготовился к нему.

– Это была «Скорбь сатаны» мисс Корелли, – сообщил он. – Вчера я оставил ее в одном из вагонов.

– Знаете, сэр, вчера я сам убирал в поезде, но такой книги не находил. Скорее всего, ее унес кто-нибудь из пассажиров. Я не нашел в вагонах никаких книг, кроме одной, – вот, сэр, пожалуйста, она лежала на сиденье, – и собеседник Ривза протянул отталкивающего вида том Дж. Б. С. Уотсона «Формирование характера».

Ривз затрепетал от волнения, демонстрировать которое, само собой, в этом случае не следовало.

– Ладно, даю вам за нее шесть пенсов, – предложил он, и носильщик с готовностью согласился, угадав, что шестипенсовик окажется половиной кроны.

Тащиться на малой скорости обратно в Пастон-Отвил и знать, что к расшифровке письма удастся приступить лишь после возвращения в клуб, было сущей мукой. Сама по себе книга воодушевления не внушала. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем Ривз снова очутился в клубе и узнал, что Гордон еще не вернулся. Тем лучше, значит, он сможет поработать над роковым посланием в одиночестве. В случайное совпадение ему не верилось – впрочем, как и в успех этой затеи. Книга такой толщины, убеждал он себя, вполне может оказаться выбранной для чтения в поезде. Бразерхуд мог условиться, чтобы послание ему зашифровали по книге, которую он постоянно носил с собой. Возможно, она была при нем в поезде, но ни у трупа, ни рядом с железной дорогой ее не нашли; убийца мог просто не подумать о том, чтобы избавиться от нее. Значит, книга обязана быть той самой.

Но разобрав послание, Ривз в этом усомнился. Оно гласило: «Держаться и оно мысли с это я высочайший и до».

– Черт, – процедил Мордент Ривз.

Глава 6. Перемещения мистера Давенанта

Гордон считал, что его положение благоприятствует расспросам о местопребывании загадочного мистера Давенанта. Самого Гордона в Пастон-Уайтчерче почти никто не знал, поскольку в клубе он пробыл всего месяц, а на прогулках не заходил дальше линкса. С другой стороны, из клубных сплетен он извлек немало сведений о привычках мистера Давенанта. Хэтчерис не принадлежал к числу оштукатуренных монументов под красной черепицей, которыми современный архитектор усовершенствовал пейзаж по соседству с линксом, – это был солидный коттедж, где в лучшие времена проживал местный рыбак из парка в Пастон-Отвиле, присматривавший за всеми водоемами в поместье. Теперь же коттедж постоянно занимал угрюмый джентльмен по фамилии Салливан, который ухаживал за газоном в гольф-клубе, выращивал на продажу фрукты и овощи, а время от времени (иначе говоря, на выходных) соседствовал с превосходным игроком и загадочной личностью – мистером Давенантом. С юридической точки зрения коттедж был собственностью Давенанта, а Салливан – ее сторожем, в действительности же положение вещей гораздо точнее можно было описать следующим образом: Салливан снимал коттедж у Давенанта, а Давенант каждые выходные гостил у собственного жильца.

Значит, и к мистеру Салливану следовало обратиться, представившись членом клуба; в итоге выбирать маску или предлог Гордону было почти не из чего. Он решил, что наиболее выгодным окажется полный блеф. Поэтому, едва Салливан открыл дверь на звонок, Гордон начал:

– Мистер Давенант не оставлял никаких сообщений для меня сегодня утром, перед уходом?

– А что такое?

– Вчера я встретился с мистером Давенантом на станции и пытался условиться с ним насчет игры в следующее воскресенье, а он пообещал оставить мне записку в клубе. Но там я ее не нашел, вот и подумал, что он, возможно, оставил ее здесь. Вам он ничего об этом не говорил?

– Не говорил. Мистера Давенанта я в глаза не видел с самого утра понедельника.

– Но вчера ведь он был здесь?

– Не был.

– Удивительно, я же встретил его на станции, и, насколько я понял, он направлялся сюда. А он не мог, случайно, остаться в клубе?

– Мог.

– Ну что ж, простите за беспокойство. Всего доброго.

У Гордона создалось отчетливое впечатление, что Салливан подошел к двери не ответить на звонок, услышать который он бы попросту не успел, а потому, что куда-то направлялся. В конце дорожки, ведущей к Хэтчерис, высилась густая живая изгородь; с прискорбием сообщаю, что за ней и спрятался Гордон. Человеком он был самым заурядным и незлобивым, но и на нем начинал сказываться пыл охоты. Уже через полторы минуты Салливан вышел из коттеджа, держа в руках небольшую сумку, и направился по тропе, ведущей к полю для гольфа. Какое-то время наблюдатель размышлял, не последовать ли украдкой за ним, потом решил, что это было бы глупо. Если Салливан направится к полю, на открытой местности преследование невозможно не заметить, и кроме того, на линксе наверняка полно знакомых, которые могут остановить и задержать его. Внезапно Гордон отважился на еще более героический поступок. В коттедже больше никто не жил – так почему бы не проникнуть туда, пока Салливан отсутствует, и не поискать косвенные свидетельства, чтобы узнать, побывал Давенант здесь все-таки или нет?

Как правило, вломиться в дом непросто, даже если это ваш собственный дом, досконально известный вам. А вломиться в незнакомый дом, не зная даже наверняка, есть ли в нем собака, – поступок, требующий недюжинной отваги. Дверь была заперта, окна на нижнем этаже – закрыты и заперты на задвижки. Единственный шанс сулила крыша небольшой пристройки к дому: взобравшись на нее, можно было влезть в открытое окно второго этажа – окно ванной, судя по огромной губке, которая сушилась на подоконнике. Благодаря обуви на резиновой подошве Гордон взобрался на крышу пристройки довольно легко. Окно оказалось более серьезной задачей – мало того что узкое, так еще и заставленное изнутри рядами бутылочек и флакончиков. В такое окно легко просунуть голову и плечи, но в этом случае дальше придется пикировать на пол носом вниз. В то же время лезть ногами вперед означает вероятность ненароком что-нибудь разбить. Очень осторожно Гордон убрал все в пределах досягаемости хрупкие предметы и с величайшим трудом протиснулся в окно ногами вперед. Но несмотря на все предосторожности, был момент, когда ему уже казалось, что он неизбежно сломает себе хребет, не успев пролезть в окно даже наполовину. Наконец благополучно опустившись на пол, он поспешно отправился на осмотр безмолвного коттеджа.

Его интересовала только та часть дома, которую занимал Давенант, – ванная, спальня, маленькая столовая и кабинет. Все они носили следы недавнего присутствия хозяина, но можно ли было судить по ним о чем-либо? Так или иначе, возвращения Давенанта в будний день не ожидалось, а Салливан, по мнению Гордона, не принадлежал к числу людей, склонных наводить порядок по понедельникам, если для этого сгодится и пятница. И действительно, постель была заправлена, но из камина в кабинете не убраны окурки; стол в столовой чист, но газета за понедельник все еще валялась на стуле так, как ее бросили впопыхах. В целом все в доме указывало на понедельник как день отъезда: на отрывном календаре красовался листок с понедельником, а не вторником, принесенное в понедельник вечером письмо еще ждало в прихожей, корзина для грязного белья пустовала. Благодаря опыту, приобретенному в Бинвере, Гордон почувствовал себя таким авторитетом по части стирки, что исследовал и принесенное из прачечной белье, и прилагавшийся к нему список. И тут обнаружился любопытный факт: в списке значились два воротничка, два носовых платка и пара носков как возвращенные бинверским заведением, однако в действительности ничто из перечисленного так и не было обнаружено.

– Бинверу есть чем гордиться, – пробормотал Гордон себе под нос, – по крайней мере, так кажется…

Продолжая осмотр, он вновь заглянул в ванную: губка действительно была там, словно настаивая на том, что Давенанту принадлежат два комплекта того, что в магазинах именуют туалетными принадлежностями, но в таком случае где же бритва, мыло для бритья, зубная щетка? Значит, Давенант все-таки забрал их с собой, вместо того чтобы оставить «воскресный» набор в коттедже. Но… Боже милостивый! Еще любопытнее: в ванной не обнаружилось мыла, хотя следы его наличия еще виднелись. Но кто, проведя выходные за городом, увозит мыло с собой? Не было и полотенца для лица, однако о нем недвусмысленно упоминал список из прачечной. Нет, с отъездом Давенанта определенно было что-то не так.

И еще один любопытный факт: по всем признакам, Давенант курил, однако в кабинете не нашлось ни единой сигареты, ни трубки, ни унции табаку. Разумеется, Салливан мог настолько любить порядок, что убрал их куда-нибудь, или оказался настолько бесчестным, что попросту присвоил. Однако у Гордона сложилось впечатление, что Давенант собирался так, словно покидал временное обиталище надолго, а не так, словно в очередной раз уезжал из коттеджа, где жил с субботы до утра понедельника. Он как будто даже направлялся за границу, иначе зачем ему понадобилось забирать с собой мыло? Следующая любопытная деталь обнаружилась в кабинете. На письменном столе в нем стояла большая, украшенная орнаментом рамка для фотографии, однако снимка в ней не было, а задняя панель рамки снята, словно фотографию совсем недавно и поспешно вынули. Если косвенные улики хоть что-нибудь да значили, из них следовало, что Давенант покинул этот дом в последний раз, по-видимому, в понедельник, покинул так, как уходит человек, не рассчитывающий в ближайшее время вернуться и потому забравший с собой все самое необходимое.

Осмотр продолжался до тех пор, пока Гордон, случайно выглянув в переднее окно, не заметил с тревогой, что Салливан уже возвращается со стороны переулка. Терять времени не следовало; Гордон поспешно сбежал вниз и выскочил в переднюю дверь. Доверяться лабиринтам сада за домом означало бы идти на серьезный риск, поэтому он предпочел устремиться к живой изгороди. Но прежде чем он достиг ее, Салливан вывернул из-за поворота садовой дорожки и столкнулся с Гордоном нос к носу.

– Прошу прощения, – заговорил Гордон, на которого снизошло вдохновение, – не могли бы вы назвать мне адрес мистера Давенанта? Мне необходимо написать ему, а этот адрес – единственный, который известен в клубе.

– Мистер Давенант не оставил адреса, – ответил Салливан, и Гордон, несмотря на все старания, так и не смог понять, почудилась ему подозрительность в голосе собеседника или нет. Тем не менее неловкость была сглажена, и Гордон, мысленно поздравляя себя с удачей, направился к клубу.

По приходе он разыскал Ривза, уединившегося с Мерриэттом и Кармайклом, которым он во всех подробностях живописал свои приключения.

– Надеюсь, вы не сочтете это разглашением тайны, – добавил он, – но последнее разочарование, которое меня постигло, вызвало ощущение, что мы скорее всего на ложном пути и что нам двоим бесполезно проверять и поправлять друг друга. Это все равно что править гранки книги – для этого надо пригласить постороннее лицо. Вот я и подумал: поскольку Мерриэтт и Кармайкл были с нами с самого начала, лучше всего будет посвятить их в детали нашего расследования и действовать вчетвером.

– С удовольствием, – отозвался Гордон. – Мне удалось кое-что узнать, но не могу сказать, что я заметно продвинулся вперед.

– Вы спросили, был ли Давенант в коттедже вчера?

– Да, я расспросил Салливана, и он ответил «нет».

– Этого не может быть, – вмешался Кармайкл.

– Почему это? – с легким раздражением спросил Гордон.

– Я уверен, что Салливан не говорил «нет». Неужели вы никогда не замечали, что даже на простой и понятный вопрос ирландец не в состоянии ответить «да» или «нет»? Если спросить, перестал ли дождь, он ответит ни «да», ни «нет», а «перестал» или «не перестал». Объясняется это предельно просто: в ирландском языке нет ни того, ни другого слова, как и в латинском. А это, в свою очередь, проливает свет на очень важную особенность ирландского характера…

– А вот на это лучше ступайте проливать свет к уткам своей бабушки, – перебил Ривз. – Я же хочу узнать, чем кончилась беседа. Как думаете, Салливан сказал правду?

– Он держался так, что я ему не поверил. Поэтому дождался, когда он уйдет, дерзнул войти в дом и осмотреться, – и Гордон подробно описал, чем занимался тем вечером.

– Ей-богу, это вы погорячились, – заметил Мерриэтт. – Вас следовало бы сдать в полицию, Гордон.

– Так вы говорите, – перебил Ривз, – что вряд ли он побывал дома вчера, то есть во вторник, потому что не забрал письмо. Значит, он уехал в понедельник, взяв с собой все, что обычно берет мужчина, которому предстоит провести следующую ночь в другом доме, также захватил мыло с полотенцем, которые, как правило, в багаже с собой не возят?

– Других объяснений я не нахожу, – подтвердил Гордон. – И эта фотография – конечно, может, виной всему случайность, но я почему-то убежден, что он прихватил ее с собой в последний момент.

– И это чрезвычайно важная деталь, – добавил Ривз, – поскольку она явно означает, что в понедельник, когда Бразерхуд был еще жив, Давенант рассчитывал на некоторое время покинуть дом и при этом не вернуться туда, где он обычно живет, потому что там у него наверняка есть запас воротничков и прочего. Вместе с тем он собирался отсутствовать довольно долго, иначе не удосужился бы забрать с собой фотографию. Как выглядела рамка?

– Довольно современно; фамилии изготовителя на ней не было.

– Боюсь, все это означает, что убийство наверняка было обдумано заранее, – вставил Мерриэтт. – Как бы немилосердно это ни звучало, Давенанта я всегда недолюбливал. Не могу назвать себя человеком крайне ограниченных религиозных взглядов, вдобавок я знаком с католиками, с которыми довольно легко поладить. Но у Давенанта поистине буйный нрав, и об этом не следует забывать.

– Его буйный нрав имел бы больше значения, – возразил Гордон, – если бы убийство не было обдуманным заранее.

– Это еще не все, – настаивал на своем Мерриэтт. – Мне всегда виделось в нем что-то зловещее; у него случались припадки меланхолии, он придирался к окружающим и политикам, которых не любил, так что становилось даже страшно. Не может быть, чтобы такое впечатление сложилось только у меня.

– А как выглядел Давенант? – вдруг спросил Кармайкл.

– Боже мой, – отозвался Ривз, – кому об этом помнить, как не вам! Вы же наверняка встречались с ним в клубе каждые выходные, к тому же он довольно известная особа.

– О да, – подтвердил Кармайкл и пояснил: – Я-то знаю, как он выглядел. И спрашиваю, только чтобы узнать, помните ли вы. Если бы вас вызвали на свидетельскую трибуну, как бы вы ответили на вопрос о внешности Давенанта?

– Ну, полагаю, – растерянно начал Ривз, – можно с уверенностью сказать об очень темном оттенке. Я имею в виду, оттенке волос, вдобавок они густые, и по сравнению с ними его лицо ничем не примечательно. Обычно я обращаю внимание на глаза человека, но о глазах Давенанта ничего не могу сказать, поскольку он всегда носил очки в массивной роговой оправе. И конечно, играет он чертовски хорошо. Если это он убил Бразерхуда, в чем, кажется, уверен Мерриэтт, могу сказать вам, какой именно мотив этого убийства я никак не могу принять: игре Бразерхуда он ни в коем случае не завидовал. Бедолага Бразерхуд играл настолько же паршиво, насколько сам Давенант – превосходно.

– Что меня поражает, – заговорил Кармайкл, – так это то, что, несмотря на все рассуждения, вы так и не приблизились к очевидному факту, относящемуся к этой загадке. Я имею в виду основополагающий факт, который следовало принять во внимание еще до того, как расследовать все прочие обстоятельства. Вы просто не заметили этот факт, хотя он находится у вас под носом. И это чрезвычайно любопытно – то, как можно изучать всю совокупность фактов девяносто девять раз, а всю их суть уловить лишь на сотый. Феномен внимания…

– Довольно! – прервал его Гордон. – Какой факт мы не заметили?

– А-а, это, – беспечно отозвался Кармайкл. – Да просто-напросто что Бразерхуд – это Давенант, а Давенант – это Бразерхуд.

Глава 7. Дело в изложении Кармайкла

– Боже милостивый, – выговорил Ривз, едва оправившись от первого потрясения. – Расскажите об этом подробнее. Как вы узнали?

Кармайкл сложил руки, соединив кончики пальцев, и расцвел улыбкой, наконец завладев вниманием аудитории.

– Итак, признайтесь: все, чем вам запомнился Давенант, – это волосы и очки. То есть его маскировка. Разумеется, он носил парик. С самого начала и до конца он был фальшивкой.

– Во всем, кроме гольфа, – уточнил Гордон.

– Да, играл он по-настоящему – в отличие от Бразерхуда. Неужели вы не видите, что эти два персонажа дополняют друг друга, подозрительно точно дополняют? Бразерхуд проводит здесь всю неделю, но никогда не появляется по выходным; Давенанта видят лишь с субботы до понедельника. Давенант католик, словно для того, чтобы разительно отличаться от атеиста Бразерхуда. Давенант хорошо играет в гольф, поэтому Бразерхуду, чтобы отличаться от него, приходилось играть еле-еле, и по-моему, в этом заключается главная загадка этого дела. Насколько железным должно быть самообладание превосходного игрока, чтобы всю неделю он демонстрировал паршивую игру, лишь бы никто не заподозрил, кто он такой, – ума не приложу. Тем не менее подобные случаи известны; возьмем, к примеру, старого лорда Мерсингема…

– Вы хотите сказать, – потрясенно выговорил Гордон, – что Бразерхуд мазал при каждом драйве нарочно?

– Именно. А вы разве не помните тот день – позвольте, когда же? Кажется, в прошлом феврале, – когда Бразерхуд сыграл на пятьдесят фунтов и прошел партию за восемьдесят девять ударов? Разумеется, даже в гольфе возможно чистейшее везение. Помню, я сам…

– Так, – вмешался Гордон, – думаю, комитет должен что-то предпринять. Вот черт, я же был его партнером в игре двое на двое.

– De mortuis…[13] – напомнил Ривз. – И все-таки я, к сожалению, не понимаю, зачем это ему понадобилось. Ведь это продолжалось годами!

– М-да, никто из нас не в курсе, чем занимается Бразерхуд, но, судя по тому, что люди говорят о банкротстве, это был весьма сомнительный бизнес. Бухгалтерию он содержал в порядке, но если среди нас и есть человек, способный после банкротства дать деру (кажется, это так называется) вместе с тем, что в таких обстоятельствах именуют «награбленным», – так это Бразерхуд. Он годами предвидел вероятность такой ситуации и делал очень тщательные и незаметные приготовления к ней. В подобных случаях важно иметь alter ego. Второпях alter ego не создашь. Бразерхуд это понимал и потому над своим alter ego трудился годами.

– Прямо у нас под носом! – протестующе воскликнул Ривз.

– В том-то и заключалась хитрость, – продолжил Кармайкл. – Если бы некий мистер Бразерхуд жил в Пастон-Отвиле, а мистер Давенант каждые выходные проводил в Брайтоне, это никого не обмануло бы; это давно устаревшая уловка – держать два дома в разных местах. Гениальность выдумки Бразерхуда в том, что от одного его обиталища до другого можно докинуть камнем. Никто из присутствующих не смог бы сказать, что когда-либо видел Бразерхуда и Давенанта вдвоем, это само собой разумеется. Однако эти две персоны реально существовали в одном и том же мире, и найдется тьма свидетелей, способных подтвердить, что видели и ту, и другую. И когда существование Бразерхуда внезапно прекратилось, никому и в голову не пришло разыскивать его в соседнем доме.

– Боже милостивый, какой же я осел! – воскликнул Мордент Ривз.

– Такому человеку особенно полезен отдельный банковский счет, – продолжил Кармайкл. – Если бы мы могли выяснить, услугами какого банка пользовался Давенант, мы, несомненно, обнаружили бы на счету солидную сумму. Но конечно, в местный банк он не обращался.

– Почему? – спросил Гордон.

– Потому что это могло понадобиться Бразерхуду, а оставлять свою поддельную подпись весьма небезопасно. Поэтому Давенант пользовался услугами лондонского банка. Кстати, вот еще довод: вы заметили, что Давенант всегда печатал на машинке? Он не хотел рисковать, меняя почерк.

– Элементарно, мой дорогой Ватсон, – пробормотал Гордон себе под нос.

– И конечно, он заранее знал, когда ожидается крах; все было тщательно спланировано заранее. Он даже имел наглость забронировать место в спальном вагоне до Глазго.

– А вот тут возникает загвоздка, – вмешался Ривз. – Потому что он забронировал место на имя Бразерхуда, а не Давенанта. Как мы установили, Бразерхуд исчез не далее как вчера, а Давенант обрел постоянство. Так почему же он не забронировал место в спальном вагоне на имя Давенанта?

– Сколько еще раз мне повторить вам, мой дорогой Ривз, что мы имеем дело с гением? Если бы в такой момент место в спальном вагоне забронировал Давенант, это привлекло бы к нему внимание. Но бронирование места на имя Бразерхуда только усилило впечатление, что именно Бразерхуд исчез. Если так и обстояло дело, лично я считаю подобный план более дерзким. Я убежден, что Давенант намеревался уехать, по крайней мере, на время, притом именно этим поездом. В обычном вагоне первого класса он достиг бы места пересадки в Кру. Затем в Уигане… Господи помилуй!

– Что такое? – спросил Гордон.

– Я обнаружил, что непостижимым образом не могу припомнить, останавливается ли в Уигане поезд, отправляющийся в 7.30 с Юстонского вокзала. А в интересах разговора это не помешало бы знать.

В Уигане неизвестный пассажир – само собой, Давенант – спросит проводника, нет ли в спальном вагоне свободного места. А пассажир, место которого неизбежно останется свободным, – Бразерхуд. И единственный человек в мире, в котором никто не заподозрил бы Бразерхуда, совершенно случайно займет место последнего.

– Удивительно! – воскликнул Мерриэтт.

– Но конечно, все это лишь домыслы. А теперь переходим к обстоятельствам, о которых мы можем поговорить подробнее, – к планам, согласно которым Бразерхуд-Давенант осуществлял свою метаморфозу. Насколько я понимаю, она далась ему непросто: Бразерхуд и Давенант, что довольно естественно, не знали друг друга. Если бы Давенант выходил из лондонского офиса Бразерхуда, это навлекло бы подозрения, – значит, подмена ни в коем случае не должна была происходить в Лондоне. Если бы Давенанта вдруг заметили выходящим из бунгало Бразерхуда, он вновь попал бы под подозрение; следовательно, подмена не должна была происходить в Пастон-Уайтчерче. Должно быть, она совершалась в пути между двумя конечными пунктами. Вот почему Бразерхуд-Давенант носит ничем не примечательную одежду – носки, по которым после инцидента его невозможно опознать; носовой платок, который он берет с собой, оказался у него по ошибке, а вообще принадлежит другому человеку. У него при себе даже двое часов, для каждого персонажа свои. Таким образом, как видите, он может быть и Бразерхудом, и Давенантом по собственному желанию, достаточно только нацепить парик и очки.

Но действовал он отнюдь не грубо – не превращался разом из Бразерхуда в Давенанта в какой-то момент поездки. Он чередовал две своих роли всю дорогу – меня, кстати, всегда занимало происхождение любопытной фразы «всю дорогу»; здесь я, как вы понимаете, употребил его в сугубо буквальном смысле. Давенант вышел в Пастон-Отвиле – носильщик на станции видел его. Но как нам теперь известно, поездом в 4.50 из Пастон-Отвила ехал не кто иной, как Бразерхуд. Однако в Пастон-Уайтчерче он вышел как Давенант.

– Как вы узнали? – спросил Ривз.

– По билету, конечно. У Бразерхуда, естественно, имелся сезонный проездной, поскольку он ездил туда-сюда ежедневно. Следовательно, в Пастон-Уайтчерче Бразерхуд предъявил бы сезонный билет. Обычный билет в один конец требовался Давенанту. Цель всех этих действий – одновременно создать впечатление, что тем днем в Пастон-Уайтчерч вернулись и Бразерхуд, и Давенант, причем одним и тем же поездом. В этом плане был лишь один изъян, который вряд ли удалось бы предвидеть. Если бы вышло так, что Бразерхуда по дороге убили, это выглядело бы, словно его убил Давенант. А его, к сожалению, действительно убили.

– Значит, вы не считаете эту смерть самоубийством? – спросил Мерриэтт тоном, в котором сквозил подвох.

– Если это и было убийство, то оно явилось результатом минутного помешательства, почти до невероятности внезапного в своем возникновении. Самоубийство в этот план определенно не входило. Такая уловка, как инсценировка самоубийства, вполне возможна; она могла бы стать единственным способом избавиться от нежелательного существования Бразерхуда. Но задумаемся о том, что это означает. А означает это необходимость разыскать подмену, в точности похожую на Бразерхуда – предвидеть, что лицо окажется обезображенным до неузнаваемости, невозможно, – застать этого человека врасплох и убить его. В конечном итоге Давенант стал бы подозреваемым в убийстве. Более сложный и неудобный план трудно себе представить.

– Так вы имеете в виду, – отозвался Мерриэтт, – что нам надо искать убийцу, которого мы совсем не знаем?

– Этого я не говорил, – возразил Кармайкл, и на его лице возникло странное выражение. – Я имел в виду, что мы должны искать убийцу среди тех, кого мы до сих пор не заподозрили. Если Давенант убил Бразерхуда, это определенно было самоубийство, ибо Давенант и был Бразерхудом. Но по-моему, это невозможно. Все указывает на то, что предполагалось осуществить тщательно продуманный план, которому воспрепятствовал совершенно непредвиденный контрплан.

– Но послушайте, – заговорил Ривз, – значит, если бы изначальный план увенчался успехом, он собирался вернуться сюда и жить дальше под именем Давенанта?

– Напрасно вы считаете, что мне известно все; я ориентируюсь лишь по некоторым признакам. Но должен заметить, что он действительно вернулся бы сюда как Давенант, возможно, недели через три, и прочно поселился бы в Хэтчерис, а может даже – он ведь был незаурядным человеком, – купил бы бунгало Бразерхуда. Видите ли, ему нравились здешние места, нравилось общество, не нравилось лишь одно: скверно играть в гольф, а необходимость в этом отпала бы, как только он решил бы остаться Давенантом. Парик – неудобство, но, с другой стороны, и лысина тоже. А искать мистера Бразерхуда, последняя известная подробность из жизни которого – отъезд в Глазго, лишь в последнюю очередь стали бы в Пастон-Уайтчерче, где мистер Бразерхуд жил ранее.

– Видимо, я безнадежно туп, – признался Гордон, – как я сказал вчера, один из прирожденных Ватсонов. А как же быть с теми нелепыми, хоть и мелкими, свидетельствами, которые я обнаружил в Хэтчерис час назад? Они подкрепляют вашу теорию или не имеют к ней никакого отношения?

– Все идет так, как и было задумано, – объяснил Кармайкл, – но по причине, разительно отличающейся от всех, какие вы только можете вообразить. Следует учесть, что, оказывается, по-настоящему трудно изменить не такие важные вещи, как наши нравственные, религиозные или политические взгляды, а наши самые обычные, повседневные житейские привычки. Пусть Бразерхуд атеист, а Давенант – католик; Бразерхуд – воинствующий радикал, а Давенант – убежденный тори. Но у каждого мужчины есть свои предпочтения в выборе бритв, мыла для бритья и зубного порошка, и если подойти к делу с этой стороны, то мы обнаружим следующее: если Давенант пользовался мылом А, то же самое делал и Бразерхуд, а если Бразерхуд чистил зубы порошком В, то и Давенант поступал так же. Вот где кроется истинная опасность разоблачения. Существовал риск, что кто-нибудь – допустим, назойливый старый профессор – случайно узнает тайну и приступит к расследованию. Значит, надо избавиться от мелких следов и улик. И от них избавились: Давенант предусмотрительно увез их с собой. Как и фотографию – копия которой, подозреваю, хранилась в доме Бразерхуда: дело в том, что ни Бразерхуд, ни Давенант жить без нее не могли.

– А как же воротнички и носки? Ведь никто не предан одной конкретной марке воротничков настолько, чтобы…

– А это для отвода глаз. Давенант делал вид, будто бы укладывает вещи перед отъездом, поэтому ему пришлось взять с собой и одежду, а не только принадлежности для бритья.

– Но как же быть с полотенцем и мылом? Уж они-то совсем необязательны для полноты иллюзии!

– Нет, их роль гораздо важнее. У Давенанта – неужели не помните? – брови гораздо темнее, чем у Бразерхуда. Это впечатление достигается очень просто с помощью краски. Но ее надо чем-то смыть, а в поездах, идущих с малой скоростью, проходных коридоров нет.

– Да, но послушайте, – продолжал возражать Ривз, – зачем ему понадобилось брать все эти вещи с собой в понедельник? Ведь исчезнуть он должен был во вторник, или, скорее, в среду: место в спальном вагоне было забронировано на среду.

– Не думаю, что он собирался провести ночь вторника в Хэтчерис. Он уже перебрался в другое место – полагаю, в Лондон, – а в Пастон-Уайтчерч якобы за оставленными вещами приезжал на самом деле для того, чтобы продемонстрировать нам: он не Бразерхуд, а другой человек.

– В таком случае еще один момент, – произнес Мерриэтт. – Сожалею, но это нечто вроде профессионального возражения. Возможно ли, чтобы человек, который на самом деле придерживается атеистических взглядов, удосужился каждое воскресенье ходить к мессе в Пастон-Бридж? Видите ли, Давенант был пунктуален в этих посещениях. Или же, если исходить из предположения, что на самом деле он католик, мог ли он заставить себя проповедовать атеистические учения на деревенской площади?

Кармайкл поморщился.

– Увы, Мерриэтт, вы чересчур доверчивы. Неужели вы не поняли, что он был католиком и трудился на благо своей церкви, настраивая жителей деревни против вас и ваших учений? Неужели не ясно: если бы ему удалось сделать из ваших прихожан атеистов, тогда священнику из Пастон-Бридж было бы легче обратить их в католичество?

– По сути дела, – заметил Гордон, – отсюда следует вот что: нам надо искать преступника. Что толку искать Давенанта?

– В этом случае вы погнались бы за призраком, – ответил Кармайкл.

Глава 8. Коронерское расследование и новая улика

Коронерское расследование было проведено на следующий день (то есть днем в четверг) в школе Пастон-Уайтчерча. Сидя в ожидании, когда придет его черед давать показания, Ривз обнаружил, что в нем, как обычно бывает в такие моменты, почти всецело преобладают неуместные чувственные ощущения. В классной комнате присутствовал своеобразный запах, по непонятной причине неизменно напоминающий про мел и чернила. Снаружи в открытые окна врывались пыхтение и ворчание автомобилей и мотоциклов. По стенам были развешаны неизбежные изображения животных, похожие на эмблемы чуждых тотемистических культов. Картинка напротив Ривза была очень крупно подписана: «СВИНЬЯ – МЛЕКОПИТАЮЩЕЕ», как будто для того, чтобы развеять у юных школьников даже малейшие сомнения в том, что же такое на самом деле свинья. На партах красовались вырезанные и написанные чернилами имена; особенно интригующе выглядела подпись «Г. Прешес»[14] – откуда у жителей провинции такие имена? И почему в лондонском телефонном справочнике их встречается так мало? У Кармайкла наверняка есть теория на этот счет…

Вот такие мысли вяло шевелились у Ривза в голове как раз в те минуты, когда он считал своим долгом принять важные решения. Что сказать, когда его вызовут давать показания? Намекнуть ли на то, что он подозревает нечестную игру, или пусть лучше полицейские дойдут до этого своим умом, без посторонней помощи? А если все-таки высказать свои подозрения, стоит ли упоминать про мяч для гольфа, найденный на насыпи? А если его спросят, как он провел время между моментом обнаружения трупа и приездом полиции? Ривз жалел, что не успел обсудить эти вопросы заранее с Гордоном – или это был бы заговор с целью помешать правосудию? Так или иначе, он с нетерпением ждал, когда закончатся предварительные действия по делу.

Когда же Ривза наконец вызвали, он обнаружил, что никто и не собирается выяснять его мнение по каким-либо теоретическим вопросам, и действительно, ему ни разу не представилось возможности хотя бы словом упомянуть о впечатлении, которое оставило у него рассматриваемое дело. Ривза спросили лишь о том, когда именно он нашел труп (этот вопрос порядком озадачил его) и в какой позе этот труп лежал. Вместо того чтобы раскритиковать за уничтожение улик в процессе переноски трупа, Ривза поблагодарили за то, что труп был убран с прежнего места. В целом судебные процедуры поразили его странной непродуманностью в том, что касалось раскрытия тайны. Скорее казалось, что общество производит некий торжественный акт очищения над останками покойного. Наконец Ривз сел на место, чувствуя себя (в том числе и благодаря атмосфере) в точности так, словно он вернулся в школу, был вызван провести синтаксический разбор, но не отрывка, который специально вызубрил, а соседнего, и справился с этой задачей лучше, чем мог рассчитывать. Это ощущение усилилось, когда поднялся Мерриэтт: тот по-прежнему изводился, опасаясь вердикта «самоубийство», и отвечал на вопросы, которые ему задавали, путано и наобум, совсем как школьник, пренебрегший соблюдением такой условности, как выполнение домашних заданий.

Безусловно, героиней дня стала миссис Брэмстон. Коронер оказался не готов к встрече с ней, а она, воспользовавшись тем, что он застигнут врасплох, обрушила на него поток беспорядочных сведений, о которых он не спрашивал и слышать которые не желал. Затем пришла очередь незнакомых людей – из лондонской конторы Бразерхуда, из страховой компании, представителей кредиторов, а также представителей железнодорожной компании, подолгу распространявшихся о том, что по чистой случайности вывалиться из поездов их компании невозможно. В сущности, никому из них, по-видимому, не было ровным счетом никакого дела как до обезображенного храма человеческой души, лежащего в соседней комнате, так и до того, взывает оно к небесам об отмщении или нет. Значение имели лишь два момента: будет ли платить страховая компания и причитается ли компенсация с железнодорожной компании. Как выяснилось, у Бразерхуда не было в этом мире ни родных, ни друзей, поэтому, пожалуй, не удивительно, что его смерть сочли самоубийством. Однако и Мерриэтта избавили от сомнений и опасений: в последнее время в конторе замечали, что Бразерхуда что-то беспокоит, он жаловался на головные боли и даже как-то раз прикрикнул на лифтера: «Да отойдите же с дороги, черт бы вас побрал». Он покончил с собой явно по причине душевной болезни, поэтому ничто не мешало Мерриэтту организовать похороны.

На состоявшейся позднее встрече товарищей, желающих обсудить дело, Мерриэтт казался помолодевшим на пять лет. Странно, размышлял Ривз, как в некоторых натурах стремление порождает мысль. Не далее как вчера вечером Мерриэтт рвался исследовать свидетельства убийства, чтобы отделаться от навязчивой идеи самоубийства; теперь же, когда акт самоубийства был признан безоговорочно, он не проявлял желания это оспаривать.

– Это загадка, – твердил он, – и вряд ли мы когда-либо разгадаем ее. Если бы мы могли выследить Давенанта, нам было бы чем заняться далее. Но теперь, когда нам известно, что Давенант – вымышленный персонаж, к чему беспокоиться? У нас нет никаких улик, способных помочь нам в дальнейших действиях. Если, конечно, вы не хотите отправиться в полицию и рассказать там все, что вам известно.

Но на это Ривз не соглашался. С тех пор как он служил в военной разведке, а полиция проявляла очевидное безразличие к его предостерегающим письмам, Ривз ждал подходящего случая, чтобы доказать полицейским, как они ошибаются.

– Осталось одно или два обстоятельства, – указал он, – которым еще предстоит найти объяснения. А именно: зашифрованное послание, найденное в кармане Бразерхуда, и список на его обороте: всего четыре слова – и множество предположений. А также мяч для гольфа, который мы нашли на насыпи: вот эта настоящая улика у нас в кармане.

– Не бог весть какая улика, – возразил Гордон. – Оставьте этот мяч валяться где-нибудь, и каждый третий в этом клубе будет готов забрать его себе, как свою давно потерянную собственность.

По-видимому, Кармайклу было суждено и впредь ошеломлять их неожиданными заявлениями. В этот момент он вдруг заметил:

– Знаете, а ведь это не все улики, которыми мы располагаем. Еще одна вывалилась из кармана бедняги Бразерхуда, пока кедди переносили труп в сарай для инструментов. По крайней мере, кедди сами так сказали, но лично я полагаю, что юные негодники обшарили его карманы…

– Но с какой стати им это понадобилось? – спросил Ривз.

– Ну вы же знаете этих кедди – их развращает род занятий. Не то чтобы я свято верил в ценность учебы, однако чем больше мальчишки ходят в школу, тем меньше проказничают. А эти двое, по-моему, сами додумались порыться у покойного в карманах.

– И оставили там четыре шиллинга, – напомнил Гордон.

– Да, забрать деньги они побоялись: в их представлении кража денег прочно связана с тюрьмой. Но от кражи других вещей они не удержались; по-моему, они могли бы рассказать, почему кисет был пуст, а в портсигаре осталась всего одна сигарета – они слишком сообразительны, чтобы полностью опустошить и то, и другое. Знаете, ведь не так много времени прошло с тех пор, как в Корнуолле отказались от «берегового права»[15]. Помнится, я имел прелюбопытную беседу с одним человеком в гостинице «Логгер» в Фой…

– Вы собирались рассказать нам про улику, – мягко прервал Гордон.

– Ах да: один из кедди позднее обратился ко мне – тот, которого другой звал Имбирем. Странно, почему рыжим мальчишкам достается такое прозвище? Ведь, если вдуматься, имбирь имеет зеленовато-желтый оттенок… так о чем я? Да, он принес мне снимок, сказав, что тот выпал из кармана покойного, пока они несли труп. Но видите ли, это практически невозможно, так как мужчины носят снимки в нагрудных карманах, а содержимое нагрудного кармана может выпасть лишь в том случае, если перевернуть мужчину вверх ногами и потрясти. Видимо, Имбирь побоялся скрыть то, что посчитал уликой, – он сам так назвал ее, – но и нести ее в полицию не хотел, поэтому отдал мне.

– И что же вы?

– Она здесь, у меня в кармане, – заметьте, в нагрудном. Сказать по правде, я немного рассеян, поэтому вспомнил про фотографию только на коронерском расследовании и решил, что уже слишком поздно упоминать о ней при всех.

– Кармайкл, – с предельной серьезностью произнес Гордон, – если вы не выложите этот снимок сейчас же, полагаю, придется перевернуть вас вверх ногами и потрясти.

– Конечно, конечно. – Кармайкл сунул руку в карман и со всяческими предосторожностями извлек из пухлой записной книжки предмет, вызвавший нетерпение слушателей. Это был погрудный портрет молодой женщины с тонкими и, наверное, в жизни красивыми чертами лица. Фотоаппарат не лжет, но фотоаппарату местного фотографа обычно бывает непросто говорить одну лишь правду, а снимок был сделан мистером Кэмпбеллом, студия которого располагалась не далее чем в Бинвере. Между тем женщина была запечатлена на снимке отнюдь не в первом цвете юности, а прическа (как и видимая часть платья) указывала, что фотографию сделали примерно десять лет назад. Ни инициалов, ни других надписей на снимке не обнаружилось.

– Ну что ж, – заговорил Ривз, пока находку передавали из рук в руки, – это еще не значит, что мы хоть сколько-нибудь продвинулись вперед. Но мы, кажется, узнали о той стороне жизни Бразерхуда, о которой на коронерском расследовании ни словом не упомянули.

Гордон пожал плечами.

– Только представьте себе: некто внезапно отдал концы, а люди собрались и роются в его прошлом, судят о нем по старым фотографиям и памятным вещицам, спрятанным в дальних углах ящиков комода! Нет, надо уничтожать их, определенно надо уничтожать их все до единой.

Но Ривзу была чужда сентиментальность; он походил на ищейку, ведущую носом по следу.

– Посмотрим… – задумчиво произнес он. – Что-то я не припомню фамилии нынешнего бинверского фотографа.

– Вы найдете ее, – подсказал Кармайкл, – у себя над головой.

Смысл его слов дошел до Ривза не сразу.

– Да, точно – Кэмпбелл, – спохватился он. – Итак, если кто-нибудь из нас отправится в Бинвер, объяснит, что нашел этот снимок, и спросит, не будет ли мистер Кэмпбелл так любезен сообщить нам адрес, по которому этот снимок был отправлен, чтобы мы могли вернуть его, уловка должна сработать. У фотографов есть своя профессиональная этика, но в нашем случае я не вижу оснований для отказа.

– Я не прочь съездить туда, – отозвался Мерриэтт. – Вообще-то мне как раз туда и надо, встретиться с одним человеком по делу.

– Боже упаси меня, – заметил Ривз, – от каких бы то ни было дел с жителями Бинвера!

– С этим человеком вам все равно рано или поздно придется иметь дело.

– Почему это? Кто он такой?

– Гробовщик, – ответил Мерриэтт.

– Гробовщики, – подхватил Кармайкл, – ужасно оклеветаны в литературе. Их вечно изображают исполняющими свои обязанности мрачно или с подчеркнутым цинизмом. На самом же деле я слышал, что нет более внимательных или деликатных людей.

– Я вернусь минут через сорок пять, – пообещал Мерриэтт, бережно убирая снимок. – Кармайкл, надеюсь, в мое отсутствие вы не предоставите никаких новых улик.

Когда Мерриэтт ушел, а Кармайкл решил прогуляться до бильярдной, Ривз остался ерзать в нетерпении и обсуждать возможное значение недавней находки.

– Странно, – начал он, – как можно годами вести двойную жизнь в клубе, подобном нашему, и не иметь ни малейшего представления о том, кто находится с тобой рядом. Мы – целый мир в себе, и лицо постороннего человека ничего нам не говорит; скорее всего, даже имя не сказало бы. Но чего я сейчас не понимаю в этой фотографии, так это… насколько давно она была сделана, по-вашему?

– Увы, я не знаток дамских мод, но несомненно, снимок довоенный.

– Вот именно. А Бразерхуд появился здесь лишь в самом конце войны, по крайней мере, тогда он вступил в клуб – я выяснял у секретаря. Давенант же вступил в него еще позднее, год или два назад. Когда человек находит здесь дом, подразумевается, что он приехал исключительно ради гольфа. Но похоже, Бразерхуд, или его призрачный двойник Давенант, к тому времени уже успел познакомиться с обществом Бинвера – по крайней мере, настолько, чтобы обзавестись снимками местных красоток.

– Необязательно, – возразил Гордон. – Может, у нее просто не было более поздних фотографий и она подарила ему эту год или два назад.

– Верно. Однако женщины обычно не забывают обновлять запас своих портретов. И еще одно: по словам кедди, этот снимок лежал в кармане, но не могли же всегда держать его там… Боже милостивый, какой же я остолоп! Какого размера была рамка в коттедже Давенанта?

– Как раз такого. Размер, конечно, самый обычный, но мне думается, вероятнее всего, именно этот портрет Давенант прихватил с собой в спешке, покидая дом, и сунул в карман. При условии, разумеется, что Кармайкл прав.

– Да, в этом случае все ясно как день – по крайней мере, пока. Надеюсь, Мерриэтт потратит время не зря. Только подумайте, как медленно мы движемся по следу убийцы: мы уже дали ему целых два дня.

– Кстати, – сказал Гордон, – только сейчас вспомнил: четверг в Бинвере – сокращенный рабочий день.

Глава 9. Оживший снимок

– Итак? – нетерпеливо спросил Ривз, когда Мерриэтт, припозднившись, вошел в столовую. – Вы узнали?

– Да, я заходил к Кэмпбеллу…

– Но сегодня сокращенный рабочий день.

– Да, вот только… у Кэмпбелла почему-то было открыто. Он не затруднился узнать портрет или дать мне адрес. А когда я услышал имя этой дамы и ее адрес, я довольно много вспомнил о ней.

– Так кто же она?

– Мисс Рэндолл-Смит. Ее отец, старый каноник Рэндолл-Смит, долгое время служил священником в Бинвере – бесспорно, образованный старик, но довольно нудный. Он умер за несколько лет до войны, кажется, году в 1910-м, и оставил дочь практически без средств к существованию; тогда она покинула округу – это было перед самым моим приездом. В начале войны она вернулась, и, видимо, дела ее заметно поправились, потому что она поселилась в старом кирпичном доме с белыми наличниками, который стоит рядом с церковью и выглядит как дом священника, но на самом деле не является таковым. Она и теперь там живет; во время войны она вела большую общественную работу – собирала пожертвования и прочее, но лично я с ней не сталкивался. Кэмпбелл сказал, что она все еще хороша собой – кстати, самого Кэмпбелла молчаливым и сдержанным не назовешь. Он показал мне сравнительно недавно сделанную фотокарточку той же особы – этим портретом он чрезвычайно гордится – и выразил сожаление, что такая дама не замужем. Словом, мы имеем дело с общественной деятельницей и замечательной женщиной, судя по тому, что о ней говорят.

– Хм… – отозвался Ривз, – и Бразерхуд хранил ее портрет… точнее, Бразерхуд в образе Давенанта хранил этот портрет и забрал его с собой, собираясь на некоторое время покинуть эти места. Сдается мне, мисс Рэндолл-Смит могла бы кое-что поведать нам о нем.

– Боже милостивый! – воскликнул Мерриэтт. – Вы же не собираетесь и ей представляться репортером из «Дейли мейл»? Господи, да ведь одно дело – обмануть миссис Брэмстон…

– И совсем другое – обмануть мисс Рэндолл-Смит, потому что она леди? Увы, для меня это пустые сантименты.

– Я хотел сказать, если вы представитесь мисс Рэндолл-Смит репортером, она выставит вас за дверь.

– М-да. Вполне возможно. Но я могу и не говорить, что я из «Дейли мейл», а назваться репортером из «Каунти геральд», сказать, что мне поручили написать о Бразерхуде как об известной фигуре в здешних краях.

– Но чем вы объясните сам факт, что вы явились к ней? – возразил Кармайкл. – Не забывайте, что она может и не знать, кто такой Бразерхуд. Дело в том, что фотографию она подарила не Бразерхуду, а Давенанту. И неудивительно: окажись я в том же положении, я скорее добивался бы ее расположения как Давенант, а не как Бразерхуд.

– Я мог бы просто сказать, что обратился к ней как к одной из старейших жительниц наших мест.

– Деликатное вступление номер один, – подсказал Гордон. – Нет, Ривз, так не пойдет. Я не прочь вновь увидеть вас в образе репортера – по-моему, в нем есть нечто весьма привлекательное. Но не думаю, что даже в этом обличье вам удастся завоевать сердце зрелой женщины. Вам придется придумать другую уловку.

– Полагаю, вы хотели бы, чтобы я вломился к ней домой в ее отсутствие, – с излишним раздражением отозвался Ривз.

– Но вы же хотели увидеть не ее дом, – возразил Гордон, привыкший мыслить буквально, – а ее саму.

– Прекрасно, – сказал Ривз, – тогда я пойду и скажу ей правду. По крайней мере, объясню, что мы расследуем убийство Бразерхуда и что этот снимок нашли у покойного. Я постараюсь убедить ее рассказать мне, не было ли у Бразерхуда врагов или каких-нибудь секретов, которые могли бы пролить свет на его кончину.

– Пока что это лучшее из решений, – согласился Гордон. – Всегда говорите правду, и люди вам ни за что не поверят.

– Но с чего ей не верить мне?

– Для этого нет ни единой причины, просто не поверит, и все. Хотя это и выглядит сатирой на человечество, но я неизменно убеждаюсь, что самый надежный способ скрыть что-нибудь – прямо заявить об этом факте. При этом люди всякий раз полагают, что ты морочишь им голову или язвишь, в итоге тайна остается тайной.

– Вы старый недоверчивый саддукей[16]. Ни за что не поверю, что такая женщина столь низкого мнения о людях.

– Какая «такая»?

– Как на снимке.

– Вы уже влюбились в нее? Мерриэтт, сдается мне, у вас прибавится хлопот со всеми этими похоронами и свадьбами.

– Не болтайте чепухи, – перебил Ривз. – О женщинах я не имею ни малейшего представления – разве что некоторые из них настолько уродливы, что я узнаю их, встречая на улицах. Эта явно не относится к их числу. Но я немного научился судить о людях по лицам, и, по-моему, это лицо женщины, которая откровенна сама с собой и ждет от окружающих такой же прямоты.

– Давайте посмотрим еще раз, – предложил Гордон. Мерриэтт вынул снимок, его снова пустили по рукам. – Пожалуй, вы правы, – признал Гордон. – Меня занимает то, что женщина привлекательная, но не красавица – я о том, что ее красоту не назовешь классической, – приняла столь серьезный вид, пока фотограф снимал ее. Мне кажется, мистеру Кэмпбеллу могло бы хватить сообразительности пошутить с ней или, по крайней мере, посоветовать ей облизнуть губы.

– Вы правы, – согласился Кармайкл. – Вид у нее чрезвычайно серьезный, но мне кажется, тем лучше, когда речь идет о портрете. Вы когда-нибудь задумывались о том, какое преимущество по сравнению с нами будут иметь историки будущего? Вспомните, как поздно сама портретная живопись вошла в историю: пожалуй, справедливо будет указать, что миниатюрный набросок Эдварда II на полях старинной хроники – самый ранний из портретов, какой только сохранила для нас английская история. А когда портретная живопись наконец появилась, как быстро это искусство стало искажать действительность! Мы видим, что Гольбейн говорил правду, но уже к временам Ван Дейка ее начисто вытеснила придворная лесть. А историки будущего смогут увидеть, какими мы были на самом деле.

– А мне это лицо, – признался Ривз, – кажется печальным – лицом женщины, которая видела немало бед. Почему-то мне кажется, что она привыкла вот так серьезно сжимать губы.

– Едва ли вы получили представление о типичном для нее выражении лица, – вставил Мерриэтт.

– Откуда вы знаете? – изумился Ривз.

– Видите ли, Кэмпбелл показал мне ее недавний снимок, и на нем она выглядит совсем иначе.

– В таком случае, – высказался Гордон, – бессмысленно обсуждать портрет, если завтра же Ривз намерен увидеть прелестный оригинал. Я хотел бы узнать вот что: есть какие-нибудь возражения против игры в бридж?

– Удачная мысль, – ответил Мерриэтт, – так мы отвлечемся от убийства. По-моему, все вы слишком увлеклись этим делом.

– Ладно, – согласился Ривз, – но тогда не внизу, а у меня. Что толку иметь собственный камин, если не разводить огонь в октябре?

Комната Ривза заслуживает, пожалуй, более подробного описания, нежели приведенное ранее. Некогда она была лучшей спальней вдовьего дома, а к моменту перестройки под клуб, когда другие комнаты разделили перегородками, ее по какой-то причине пощадили. В итоге бывшая спальня осталась почти не пострадавшим образцом архитектуры ранней эпохи Тюдоров: здесь были окна в частых переплетах, помещающиеся в глубоких нишах; темные несимметричные балки поддерживали оштукатуренный белый потолок; стены были обшиты дубовыми панелями, а открытый камин сложен из настоящего старого кирпича. Когда огонь в нем, нехотя после долгого бездействия, наконец разгорелся и принялся отбрасывать мерцающие отблески там, где электрическое освещение создало приглушенные полутона, возникшее ощущение комфорта будто бы рассеяло все мысли о сложностях расследования, об убийцах, безнаказанно разгуливающих по всему миру, и о разверстой могиле, ждущей на кладбище в Пастон-Отвиле.

Гордон пристроил фотографию на выступающий карниз стенной панели.

– Вот, Ривз, – объявил он, – садитесь напротив дамы и вдохновляйтесь, глядя на ее изображение. Не стану обнадеживать вас и обещать, что она улыбнется в ответ на ваши старания, но эта перспектива и вправду могла бы воодушевить.

Вскоре все присутствующие погрузились в почтительное молчание и сосредоточенность, которым способствовала игра, и портрет мисс Рэндолл-Смит почти не удостаивался их внимания, хотя, вероятно, и с самой дамой, присутствуй она здесь, обращались бы столь же бесцеремонно. Ривзу, однако, было сложно отвлечься от этого предмета, и когда ему, как «болвану», недолго приходилось бездействовать, его взгляд сам собой устремлялся на снимок. Может, это лицо и заманило Бразерхуда к его необъяснимой участи? И эта женщина даже была сообщницей, ныне обремененной хранением постыдной тайны? А может, в этом деле она потерпевшая, тщетно ждущая вестей от Давенанта и понятия не имеющая, что это Давенант ждет погребения в Пастон-Уайтчерче? Несчастная женщина, в любом случае казалось, что ее ноша слишком тяжела – гуманно ли причинять ей боль настойчивыми и докучливыми расспросами по расследованию? Ривз растоптал в себе росток слабости: другого пути нет, мисс Рэндолл-Смит придется поставить перед фактами. В отблеске огня в камине, заслоненное от яркого света лампы, это лицо казалось еще милее. Ривз подошел взглянуть на него как раз в тот момент, когда сыграл последний козырь.

– Боже милостивый!

Обернувшись в раздражении от прерванного хода мыслей, остальные увидели, как Ривз в ужасе уставился на фотографию. Быстро шагнув к лампе, Ривз повернул ее в сторону, чтобы она светила прямо в стену. И тогда все присутствующие тоже слегка побледнели. Дама на снимке улыбалась.

Конечно, это был лишь легчайший намек на улыбку, которому невозможно дать определение или обвести очертания. Тем не менее у всех четверых мужчин одновременно сложилось впечатление, что выражение лица, находящегося перед ними, и характер его обладательницы в целом изменились за то время, которое понадобилось, чтобы сыграть три партии в бридж. Неопределенным образом лицо стало более одушевленным и красивым, но почему – неизвестно.

– О, ради всего святого, давайте покончим с этим ужасом! – воскликнул Мерриэтт. – Ни к чему ввязываться в такие дела, неизвестно, с чем столкнешься. Ривз, я понимаю, что незаконченное расследование ранит ваше самолюбие, но, по-моему, продолжать его было бы ошибкой. Видите ли, Бразерхуд не производил впечатления благоразумного человека, я всегда чувствовал в нем какую-то ненадежность. Так что давайте на этом и остановимся.

– Это невероятно, – с расстановкой выговорил Ривз. – Видимо, все дело в разнице освещения; внизу свет не такой яркий. Забавно, как устроено воображение.

– Сам я никогда не бывал в домах с привидениями, – произнес Кармайкл, – но прекрасно помню, что колледжу принадлежала раньше земля в Латтеркомбе, знаете, где жили де Мамфорды, так вот наш старый казначей вечно уверял, что там по ночам он слышал вопли. Впрочем, я в такие вещи не верю; фантазия еще и не на такое способна.

– Но послушайте, мы же все заметили разницу, – возразил Мерриэтт.

– Ну, есть такая штука, как групповая галлюцинация. Кто-нибудь говорит нам, что некое лицо выглядит мрачно, и наше воображение приписывает ему мрачность; потом кто-то другой утверждает, что лицо изменилось, и мрачности на нем мы уже не видим.

– Вот-вот, – поддержал Ривз, наливая себе крепкого виски с содовой. – Это групповая галлюцинация. Не иначе.

Гордон действовал типичным для него образом: не высказывая никаких мнений, он единственный из четверых с готовностью поднялся и взял снимок. И теперь держал его на свету, разглядывая под разными углами.

– Провалиться мне на месте, если он не выглядит по-другому, – наконец высказался он. – Симпатические чернила? Нет, это же абсурд. И все же чертовски подозрителен этот случай со снимком: хотел бы я знать, может, от тепла в комнате проступила какая-то тень на лице, которой мы прежде не замечали?

– Скорее было какое-то влажное пятно, – предположил Ривз, – которое поблекло. Снимок ведь находился довольно близко к огню. Но к чему терзаться напрасными вопросами? Идемте спать. А снимок я запру здесь, в ящике комода, и мы снова рассмотрим его утром. Сейчас все мы переволновались.

– Вот именно, – согласился Кармайкл, открывая дверь. – Помню, однажды в Восточной Румелии… – Но, к счастью, воспоминания оказались забытыми, как только он вышел в коридор.

Глава 10. В которой книга оказывается разговорчивее дамы

Утром, как и следовало ожидать, мнения разделились. Теперь Мордент Ривз не находил разницы между тем, каким он видел снимок в настоящий момент и за ужином накануне вечером. Кармайкл соглашался с ним, хотя продолжал разглагольствовать о групповых галлюцинациях. Гордон никак не мог принять решение, и только Мерриэтт был убежден, что фотография все-таки изменилась. Как бы там ни было, Ривз положил недавно ужаснувший его предмет в карман и после завтрака отправился в путь в коляске мотоцикла Гордона. Гордон вызвался подвезти его, хотя решительно заявил, что в дом мисс Рэндолл-Смит ни за что не войдет; Кармайкл пытался отговорить их, прибегая к мудрым изречениям и современным примерам, но его оставили в дверях клуба, multa volentem dicere[17].

Следует признаться, что Ривз испытывал некоторые опасения, ожидая в гостиной мисс Рэндолл-Смит. Интерьер отражает характер хозяина, и эта гостиная говорила о волевой натуре; со стратегической точки зрения обстановка была идеальной, цветы расставлены продуманно, книги явно коллекционировали, а не просто накапливали. Как впоследствии сказал Ривз, в этой комнате пахло так, словно в ней никогда не курили. Хозяйка дома подтверждала первое впечатление о нем. Ее красота по-прежнему была несомненна, но обезоруживала отнюдь не она. Сразу же чувствовалось, что эта женщина и добра, и властна, но если бы она могла выбирать, то предпочла бы скорее властность, чем доброту. Ей пришлась бы впору должность старшей медсестры в большой больнице – вместо положения праздной домовладелицы в провинциальном городке.

– Доброе утро, мистер Ривз, – заговорила она, – с вашей стороны было очень любезно навестить меня. Мы ведь, кажется, не знакомы? Разумеется, я знаю секретаря клуба и еще нескольких членов, но мы здесь почти не соприкасаемся с миром гольфа. Однако моя горничная говорит, вы хотели увидеться со мной по срочному делу – прошу, объясните, чем я могу быть вам полезна.

С непостижимым чувством, будто из следователя он вдруг превратился в подследственного, Мордент Ривз вынул из кармана снимок и драматическим тоном спросил:

– Прошу прощения, мисс Рэндолл-Смит, вы узнаете эту фотографию?

Последовала краткая пауза, еле заметный намек на изумленный возглас. Потом женщина ответила:

– Ну конечно! Правда, не знаю, способно ли мое зеркало… но ведь без ведома человека это невозможно, верно? Кажется, снимок был сделан, когда я приезжала сюда раньше, еще при жизни моего отца. Что вы хотите узнать о нем?

– Боюсь, мои расспросы могут показаться неслыханной дерзостью, но речь идет о чрезвычайно важном деле. Думаю, лучше будет изложить ситуацию полностью. Вы, конечно, слышали прискорбные известия о бедном старине Бразерхуде из Пастон-Уайтчерча?

– Разумеется, я читала о нем в газете.

– Так вот, некоторые его друзья, то есть знакомые по клубу, недовольны позицией, которую заняли полицейские. По мнению этих друзей… то есть по нашему мнению, полиция слишком легко поверила в версию о самоубийстве, не изучив все факты, и… словом, нам кажется, что тут не обошлось без нечестной игры.

– Нечестной игры? Но зачем кому-то понадобилось…

– О, мы тоже не можем даже представить себе, каковы могли быть мотивы. Вот мы и подумали, что вы нам поможете. Видите ли, тело нашел я и один из моих друзей, и по некоторым признакам мы смогли предположить, что Бразерхуда… убили. К примеру, место, где была найдена его шляпа… но не будем вдаваться в подробности. Наши подозрения весьма сильны, вот только улик в нашем распоряжении недостаточно, чтобы проверить их, – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Единственное, что, как нам кажется, могло бы нам помочь продвинуться в расследовании, – эта фотография. В руки полиции она не попала ввиду чистейшей случайности, к которой я не имею никакого отношения.

– Так полиция ничего о ней не знает?

– У нас нет оснований полагать обратное. Но снимок обнаружился в кармане Бразерхуда – по крайней мере, был найден при обстоятельствах, ясно свидетельствующих о том, что он выпал из кармана, когда… когда тело Бразерхуда переносили в другое место.

Мисс Рэндолл-Смит снова взглянула на портрет, который по-прежнему держала в руках.

– В таком случае, – произнесла она, – как же я, по-вашему, должна поступить с ним?

– Ну, вам, разумеется, следует понять, что нам совсем не хочется поднимать тему, которая может оказаться тягостной для вас. И в то же время, поскольку вам, по-видимому, кое-что известно о прошлом Бразерхуда и обстоятельствах, о которых мало кто знает, мы думаем, что вы могли бы поделиться с нами своими соображениями о его смерти, если они у вас сложились. Спрошу напрямик: вы не знаете, у кого могли быть причины желать Бразерхуду зла? Или кто мог бы лишить его жизни?

– Понимаю. Вы хотите, чтобы я помогла правосудию. Только не полиции, а вам.

– Мы сами помогаем полиции. Вот только в полиции не всегда… – как бы выразиться? – не всегда приветствуется помощь со стороны, в их методах работы немало формализма. Во время войны я сам служил в военной разведке и имел возможность видеть злополучные последствия соперничества и зависти между различными отделами полиции. Мы не обращались к полицейским, решив, что лучше всего будет проделать работу самостоятельно, а затем представить ее как fait accompli[18]. Вот почему мы ни словом не упомянули в присутствии полиции о существовании снимка, найденного у погибшего.

– Мистер Ривз…

Женщина способна орудовать фамилией, как дубинкой. Уважительное обращение «мистер Такой-то», выражающее наши взаимоотношения с внешним миром, зачастую звучит зловеще. Священники пользуются им, протестуя против нашего пренебрежения посещениями церкви; прокторы – когда убеждают, что неприлично являться к ужину без мантии и шапочки. Но никто не в силах придать ему столько уничижительной силы, как исполненная презрения женщина. «Мистер» – вы мужчина, а я беззащитная женщина. «Мистер» – вы называетесь джентльменом, а ведете себя по-хамски. «Мистер» – как видите, я обращаюсь с вами предельно вежливо, хотя вы вообще не заслуживаете моего уважения. В обращении «мистер» чувствуется ирония: оно вынуждает жаждать титула.

– Мистер Ривз, к сожалению, вынуждена сказать, что вы говорите неправду.

Ривз ошеломленно замер. Обидно было сознавать, что он, сбросив маску, добился лишь обвинений во лжи. И еще обиднее – понимать, что Гордон оказался прав, уверяя, что нет лучше обмана, нежели правда. Пристыженный Ривз сидел и ждал продолжения.

– Разумеется, я понятия не имею, почему вы и ваши друзья сочли возможным так обойтись со мной. Единственное, что кажется мне ясным, – несправедливо ждать от меня откровенности по отношению к вам, если вы не были откровенным со мной. К сожалению, я ничем не могу помочь вам.

– Вы позволите мне высказаться? Боюсь, вы считаете, что вас оставили в неведении, потому что я не рассказал вам обо всех подозрениях, которые возникли у нас, а также о фактах, ставших известными нам. Если именно это вы имеете в виду, я могу вас понять, но…

– Ничего подобного в виду я не имею. Я хотела сказать лишь одно: мне достоверно известно – все, что вы сказали мне, неправда.

Ривз принужденно улыбнулся.

– Вы не могли бы объяснить мне, в каких именно словах вы усомнились?

– Право же, мистер Ривз, вы слишком многого от меня хотите. Вы, совершенно незнакомый человек, явились ко мне с просьбой о приватных сведениях. Вы просите о них на том основании, что вы якобы проводите частное расследование, о котором и рассказываете мне. Я не знаю, есть ли в вашем рассказе хоть слово правды. Мне известно только, что одна деталь в нем – заведомая ложь. И теперь вы хотите, чтобы я объяснила вам, что это за деталь, чтобы вы могли исправить единственную часть вашего рассказа, которая, как мне известно, является неправдой; разумно ли это? Ну же, мистер Ривз, расскажите мне свою историю еще раз, в точности такой, какова она на самом деле, и я посмотрю, смогу ли я помочь вам.

– Мне действительно очень жаль, но я уже рассказал вам всю правду так хорошо, как только мог. Боюсь, я не в состоянии уточнить «мою историю», как вы ее назвали, не исказив ее.

– В таком случае, боюсь, наши цели прямо противоположны. Пожалуй, лучше будет, если вы продолжите свои изыскания самостоятельно, поскольку договориться мы так и не смогли.

Не уловить в последних словах намек на входную дверь было невозможно. Со всем достоинством, на какое он был способен, Ривз поднялся и вышел. Следует с прискорбием отметить, что Гордон, выслушав его отчет, разразился буйным хохотом, так что Ривз порадовался тому, что в движении мотоцикл с коляской окутан плотным звуконепроницаемым коконом.

Кармайкл, который встретил их у дверей клуба, проявил больше сочувствия. По его мнению, мисс Рэндолл-Смит подарила фотографию Давенанту, не подозревая, что он и есть Бразерхуд, и считала, что Давенант никак не мог расстаться с этим ценным даром. Сам Кармайкл был в духе – как он объяснил, ему удалось сделать маленькое открытие.

– Помните, вы рассказывали мне, как пытались выяснить, из какой книги взят шифр – тот самый, в письме? Так вот, вы шли по верному пути, вот только, если мне будет позволено так выразиться, приняли во внимание далеко не все возможности. Допустим, вышеупомянутая книга действительно была при Бразерхуде, когда он покидал Лондон. Как вы помните, он сделал пересадку в Пастон-Отвиле. И я задал себе вопрос: а если по небрежности или с неким умыслом он оставил эту книгу в вагоне первого класса? Этот поезд, видите ли, делает конечную остановку в Пастон-Отвиле, и тем же вечером в вагонах проводят уборку.

– Ну конечно! Я сглупил, не подумав об этом.

– Словом, пока вы были в отъезде, я отправился на станцию и повторил ваш фокус.

– И, полагаю, назвали другую вымышленную книгу?

– Нет, вдали от больших городов одна история предпочтительнее двух. Я объяснил, что один мой друг потерял экземпляр «Скорби сатаны» и очень хотел бы вернуть его. Один носильщик отправил меня к другому, и тот другой сообщил мне, что нашел в поезде экземпляр книги под названием «Бессмертие».

– Но книги с таким названием нет.

– Знаю. Их могло быть много, но нет ни одной. Вскоре выяснилось, в чем дело. Проследить ход мыслей носильщика я так и не сумел, однако он отнес книгу домой, своей жене, и я ничуть не удивился, когда она показала мне проповедь Момери «Бессмертие». По-видимому, жену носильщика она разочаровала, поскольку та без сожалений рассталась с находкой.

– Но есть ли у вас причины полагать, что это та самая книга, которую мы ищем?

– Есть. Множество пометок на полях, а также восклицательных и вопросительных знаков убедили меня, что это издание побывало в руках Бразерхуда. И конечно, теперь нам нужна только ваша копия шифра, чтобы прочитать письмо.

– Молодец. Пойдемте сразу же наверх. Мне надо немедленно найти письмо, хотя я не уверен, что получится. С горничной, которая убирает мои комнаты, я веду нескончаемую игру: почему-то ей кажется, что с бумагами легче иметь дело, если они собраны в высокую стопку, а не разложены повсюду. Каждое утро я раскладываю их, и каждое утро они неизменно оказываются вновь в стопке. – К тому времени они вошли в комнату Ривза. – Посмотрим… это налоговые бумаги, это от моей тетушки, это от того человека… Так, что это? Нет-нет… не может быть… чтоб мне провалиться! Оно, похоже, исчезло.

– А вы уверены, что не клали его в карман?

– Вряд ли… нет, и в кармане тоже нет. Вот, посмотрим еще раз… Знаете, это выглядит чертовски странно, потому что я изучал шифр не далее как прошлой ночью.

– А теперь он исчез. Больше ничего не пропало?

– Насколько я могу судить, нет. Ну, знаете, это уже слишком! Сначала у меня был шифр без ключа, а теперь есть ключ без шифра.

– Такова жизнь, – высказался Гордон.

– А это что? «Держаться и оно мысли…» А, прекрасно! Смотрите, я воспользовался для расшифровки не имеющей к ней никакого отношения чудовищной книгой «Формирование характера». При этом я открывал все требуемые страницы и подчеркивал найденные слова. Значит, и старина Ватсон еще на что-то годится. Погодите минутку… да, именно. Ну что, готовы? Слово «держаться» – пятое в седьмой строчке на восьмой странице. А что на этом месте у Момери?

– Там «вы». Очень похоже на начало письма.

На этот раз работа над расшифровкой прошла более плодотворно. Когда процесс завершился, Кармайкл взял половину листа, слова на котором сложились в предложение: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры».

– Да, – задумчиво произнес Гордон, – слишком гладко для простого совпадения. Значит, вот какое сообщение – что это, угроза или предостережение? – прислали Бразерхуду, и старина Бразерхуд расшифровал его, очевидно, по своему экземпляру Момери, но никакой пользы из этого знания извлечь не успел. Теперь мы знаем, о чем говорится в письме, вот только это мало что нам дает.

– Полагаю, письмо означает, – заметил Кармайкл, – что Бразерхуд пообещал что-то предпринять, а потом решил пойти на попятный.

– Вполне возможно, – согласился Ривз.

– А почему «возможно»? Что еще могут значить эти слова?

– О, даже не знаю… Разумеется, не знаю, в том-то и дело. Как говорит Гордон, это мало что нам дает.

– Само по себе – да, – согласился Кармайкл. – И в то же время случайным образом обеспечивает нам еще одну улику.

– Это какую же? – спросил Гордон.

– Скажу в другой раз. Позвольте, пора обедать. Идемте вниз.

И лишь внизу он объяснил, что имел в виду:

– Еще одна улика – исчезновение шифра. С ним дело обстоит не так-то просто – конечно, если я не ошибся.

Глава 11. Похороны и вигилия

– Не вполне понимаю вас, – признался Ривз, когда они сели за стол.

– Не беда, – сказал Кармайкл, – еще посмотрим, прав я или нет. И кроме того, похороны сегодня днем, а до них предпринимать что-либо едва ли было бы прилично, так? Эй, Мерриэтт, когда начинается?

– В половине третьего. Присутствовать пожелали многие члены клуба, и желательно, чтобы они успели вернуться как раз к дневной партии. Признаться, клуб проявил великодушие к бедняге Бразерхуду, учитывая, что его знал мало кто из нас. Комитет клуба прислал превосходный венок.

– И венок этот, видимо, оказался единственным, – добавил Гордон.

– Как ни странно, нет. Есть еще один – на вид весьма дорогой, присланный из Лондона. Но на нем нет ни имени, ни каких-либо надписей.

– Хм… – отозвался Ривз. – Любопытно.

– Дорогой мой Ривз, – принялся увещевать его Гордон, – я не позволю вам изучать венки у гроба с помощью ваших луп и пинцетов. Существуют же пределы приличия.

– А я и не собирался, пока Кармайкл не… эй, постучите-ка его по спине, Гордон!

Кармайкл зашелся в припадке кашля, которым порой подвержены даже самые благовоспитанные из нас.

– Любопытная штука, – откашлявшись, заговорил он, – как когда-то, в моем детстве, было принято говорить, что питье «не в то горло попало». Но насколько я понимаю, трахея тут ни при чем.

Похороны, признаться, оказались разгулом иронии. Присутствующие члены клуба постеснялись брать на кладбище с собой клюшки, но их одежда явно была компромиссом между уважением к памяти покойного и решимостью заняться любимым делом сразу же, как только все будет кончено. Никто из этих людей не пролил ни слезинки. Жители Пастон-Отвила явились все, вплоть до малых детей, из чисто патологического любопытства – посмотреть, как «хоронят того малого, который вывалился из поезда». Высокопарные заверения заупокойной службы пришлось читать в пределах слышимости от деревенской площади, на которой менее чем неделю назад Бразерхуд старательно опроверг учение о бессмертии души. Отвилских вельмож с тех самых пор, как они отступились от прежней веры при Вильгельме III, под те же возвышенные каденции провожали на покой в этих же стенах —

Доблесть, что гроша не стоит, жизнь, что кончилась, как тень…[19] —

однако в их манере оставлять сей мир чувствовалось благородство феодалов. А этот временный житель, не знающий в местном приходе ни души, не любивший в окрестностях ничего, кроме восемнадцати маленьких ямок на поле для гольфа, – каким мог быть траур по нему, покойнику с обезображенным телом и душой, само существование которой он отрицал?

Нетрудно понять, почему люди соглашаются на кремацию. Мы приберегаем всю свою серьезность для пустяков, и что удивительного, если у людей возникает чувство несоразмерности при виде традиционных и торжественных ритуалов погребения? С деревенскими жителями, однако, дело обстоит иначе: было бы справедливо отметить, что час, ради которого они живут, – это час их похорон. В этот момент они становятся единым целым с землей, которую возделывали, наконец-то получают свое, личное владение среди полей, где работали с незапамятных времен. «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями»[20] – сами того не осознавая, они учатся измерять свою жизнь вековыми дубами в большом парке, обветшалой древностью самой деревенской церкви. А эта чуждая раса беспечных интервентов, для которых каждая пядь земли не более чем удобна или же неудобна для удара, – какую роль они играют в общественной жизни долин, которые наконец-то обрели покой? Для пришельцев ничто не имеет значения.

За заупокойной службой мы наблюдали глазами Гордона; Ривз, по всей вероятности, терялся в догадках насчет дарителя таинственного венка, а Кармайкла, несомненно, происходящее наводило на тысячи мыслей. Но наконец все кончилось, и Ривз, которому не терпелось вновь взяться за дело, принялся умолять Кармайкла изложить свои соображения насчет исчезновения зашифрованного письма.

– Подождите, когда мы вернемся к вам в комнаты, – был единственный ответ. А когда желанный приют был достигнут, Кармайкл объявил: – Еще раз пересмотрите бумаги и убедитесь, что вы не пропустили письмо по ошибке.

– Боже милостивый, – вдруг воскликнул Ривз, – вот оно! Но я готов поклясться, что когда я искал его раньше, его здесь не было. Послушайте, Кармайкл, неужели вы сыграли с нами шутку?

– Нет, – ответил Кармайкл. – Ничего подобного.

– Тогда кто же?

– В том-то и вопрос. И я был бы рад, имея возможность просветить вас. Видите ли, я точно знаю, что в пропаже этого документа горничная не виновата. Она убирает комнаты лишь рано утром; так вот, а я заходил после завтрака, когда вы уехали в Бинвер. Я собирался еще раз взглянуть на шифр – на случай, если вдруг мне удастся разобрать его. И письмо было на месте.

– А вы уверены, что не уносили его с собой?

– Абсолютно. И заметьте: должно быть, документ унесли, пока вы с Гордоном находились в Бинвере, а я – на станции.

– Но как же он вновь попал сюда?

– Его вернули на прежнее место. И вернули не во время обеда, потому что после обеда я снова заходил, чтобы удостовериться, а пока мы были на похоронах. Отсюда следует, что этим днем никто из нашей компании не трогал ваши бумаги – к примеру, могу с радостью отметить, что секретарь избежал подозрений.

– Но вы и вправду считаете, что в этом доме есть кто-то, кто заходит ко мне в комнаты и роется в моих бумагах с некими корыстными целями?

– Не стоит так возмущаться по этому поводу. Последние три дня вы провели, шпионя за другими людьми; что же такого невозможного в том, чтобы другие люди шпионили за вами? Смотрите: письмо находится в вашей комнате в половине одиннадцатого, в половине первого его здесь уже нет, а в четыре часа оно снова здесь. И вы уверяете, что никто из людей, знакомых с вашими привычками, не рылся в ваших бумагах?

– Но как вы это заподозрили?

– Вот в этом и заключается странность. Вам не случалось замечать, как порой ошибочный расчет подводит нас к верному решению? Ломая голову над удивительным случаем, который произошел вчера вечером с фотографией, я вдруг задумался вот о чем: могло ли быть так, что кто-то проник в комнату и подменил снимок в ваше отсутствие? Поразмыслив, я понял, что это невозможно, ведь мы вчетвером все время находились в комнате. Однако вместе с тем я сообразил, что мы, пожалуй, слишком открыто вели расследование. Задумайтесь, как много в этом дорми-хаусе сравнительно незнакомых людей; любой из них, насколько нам известно, может быть убийцей Бразерхуда или, по крайней мере, его сообщником. А когда вы обнаружили, что зашифрованное письмо пропало, меня сразу же осенило: я был прав, здесь есть тот, кто следит за каждым нашим шагом! Вот почему за обедом я изобразил приступ кашля: вы как раз собирались завести разговор об исчезновении зашифрованного письма в переполненной столовой, и я счел это неблагоразумным.

– Но послушайте, что за игру ведет этот человек? Зачем ему понадобилось сначала уносить вещь, а потом возвращать ее на прежнее место?

– Дорогой мой Ривз, вам не следовало присутствовать на похоронах – это зрелище оказало угнетающее воздействие на ваш интеллект. Зашифрованное письмо унесли сегодня утром, когда оно могло бы вам пригодиться, – подозреваю, это сделал тот, кто видел, как я разглядываю его, и понял, что это важный документ. А потом по чистой случайности выяснилось, что письмо вам ни к чему – вы и без него сумели прочитать зашифрованное сообщение. Я догадался, что будет дальше: если мы покинем вашу комнату, бесполезный зашифрованный документ вернут на прежнее место. Так и вышло. Гипотеза превратилась в достоверный факт.

– Боже мой! – воскликнул Ривз, шагая туда-сюда по комнате. – И что же теперь нам делать?

– Прежде всего – не распространяться о наших намерениях. По мере возможности я не стал бы обсуждать их даже с Мерриэттом – он, видите ли, недогадлив, а поболтать любит, поэтому все, что вы скажете ему, может стать известным кому угодно. Гордон – другое дело, при нем говорить можно. Следующий шаг очевиден. Мы должны подстроить некую ловушку и поймать его с поличным.

– Вы имеете в виду убийцу?

– Не обязательно убийцу. Человека, который следит за нами; возможно, он и не убийца вовсе.

– И как же вы предлагаете поймать его?

– Предлагаю двоим из нас – предпочтительно вам с Гордоном, я слишком уж люблю поспать – сегодня ночью покараулить под дверью. Вместе с тем мы должны так распалить любопытство вашего гостя, чтобы вызвать у него желание наведаться в вашу комнату и провести в ней поиски. Предлагаю повесить объявление – разумеется, с разрешения секретаря, – в котором сообщить, что у вас есть одна-две книги Бразерхуда, а также вещи, которые вы хотели бы отдать на память тем, кому он был дорог, просьба обращаться к вам завтра. А теперь пойдемте выпьем чаю.

– Но у меня же нет никаких вещей Бразерхуда! – возразил Ривз, пока они спускались в столовую.

– Вот именно. И память Бразерхуда никто в грош не ставит. Вместе с тем есть немалая вероятность, что неизвестный джентльмен пожелает узнать, что же все-таки у вас есть, и явится к вам в комнаты с ночным визитом. Если вы заметите кого-нибудь, можете неожиданно накинуться на него и поймать. Если никто так и не появится, на вашем месте в час ночи я бы отдался сновидениям. Обидно отказываться от возможности поспать.

– В таком случае мы поработаем на совесть. Сегодня вечером я куда-нибудь уйду и вернусь с саквояжем, словно сходил за вещами домой к Бразерхуду.

– Неплохая мысль. Минутку, мне надо отойти к юному Ван Берену за жевательной резинкой.

– Кармайкл, – заговорил Ривз, когда его собеседник вернулся, – в последнее время вы часто удивляете нас, но об одном я даже не догадывался и вообразить себе не мог, что вы жуете резинку.

– А я и не жую, – отозвался Кармайкл и больше на подобные вопросы не отвечал. Впрочем, и Ривзу не представилось шанса задать их, так как подошел Мерриэтт и подсел к ним. – Это правда? – спросил у него Кармайкл. – Что Бразерхуд – первый член гольф-клуба, похороненный здесь?

– Правда. Был, конечно, еще Перри, который умер здесь, но похоронили его в Лондоне. Владельцы Отвила, которые на протяжении последних двух столетий устраивали себе здесь пышные похороны, удивлены, должно быть, тем, что пришлось потесниться и дать место постороннему.

– Двух столетий? А почему не трех? – спросил Ривз.

– Просто, видите ли, Отвилы были католиками – вплоть до правления Якова II. Говорят, комната, которой мы ныне пользуемся как бильярдной, одно время служила часовней. И кажется, Отвилов не хоронили здесь до времен королевы Анны.

– Вот как, Мерриэтт? – переспросил Кармайкл. – Очень интересно. Видимо, они умирали за границей, поскольку в Англии законным считался только протестантский обряд погребения. Вы не замечали, как мало образцов архитектуры раннего Ренессанса можно увидеть в английских деревнях? Вот, по-моему, еще одно свидетельство живучести католицизма. Разумеется, тут не обошлось и без пуританства, но если вспомнить, какую тягу к архитектуре принес Ренессанс, мы видели бы его наследие чаще, если бы лодианская вера упрочила свое положение.

– Судя по приходской книге записей, Отвилы были ревностными диссидентами и доставляли немало неприятностей моим предшественникам. Кроме того, в округе они занимали видное положение еще до того, как построили большой дом, – в то время они жили во вдовьем доме.

Гордона ознакомили с программой на вечер лишь после ужина; свою роль он согласился сыграть с недовольной миной, но с приятным внутренним возбуждением. Он пообещал зарядить револьвер впервые с тех пор, как расстрелял последние патроны в ноябре 1918 года. Напротив комнат Ривза, дверь в дверь, располагалась маленькая, никем не занятая комнатушка; обычно ее дверь оставалась приоткрытой, и вероятность, что ее вдруг займет без спросу какой-нибудь нежданный гость, была невелика. Гордон и Ривз тихонько прокрались в комнатушку в двенадцать часов и просидели в полной темноте до часу ночи. Они молили разрешить им сыграть в безик при свете электрического фонарика, но Кармайкл был непреклонен. Даже перешептываться им разрешили лишь в случае крайней необходимости, курить им было строжайше запрещено. До двенадцати они играли в бридж в комнате Ривза, в компании Мерриэтта, а потом разошлись, хотя Кармайкл настоял на своем желании задержаться ненадолго, пока Ривз и Гордон выходили и делали вид, что готовятся ко сну, – «на всякий случай, – как сказал Кармайкл, – если наш визитер решит явиться пораньше».

Поразительно, как много всего можно услышать даже в загородном доме, если просидеть, насторожившись, в темноте примерно час. Через Пастон-Отвил со свистом пролетали скорые поезда; один товарняк миновал ближайшие семафоры лишь после нескольких остановок, каждая из которых сопровождалась неоднократным повторением мелодичных «звяк-звяк», с которыми товарные вагоны сталкиваются друг с другом. Где-то за домами завыла собака в приступе тоски; кошки вели еженощную повесть о любви и ненависти. Где-то далеко на решетку камина сыпался уголь, периодически неестественно громко потрескивало дерево. Но ни разу в коридоре не послышались шаги, ни разу рука не коснулась двери комнаты напротив. Оба стража устали сидеть неподвижно и изнемогли к тому моменту, как часы на колокольне старой конюшни пробили час ночи, отпуская обоих спать.

– Слушайте, – прошептал Ривз, – почему бы нам не зайти ко мне и не выпить виски с содовой на сон грядущий?

– М-да? – отозвался Гордон. – А разве Кармайкл не говорил вам? Нам ни в коем случае нельзя входить в вашу гостиную.

– Негодяй! – выпалил Мордент Ривз. – Надеюсь, он знает, что делает.

Глава 12. Поиски под аккомпанемент фортепиано

Если своих товарищей Кармайкл заставил засидеться допоздна, то он отчасти искупил свою вину, поднявшись необычно рано. Ривз встретил его уже одетым, когда сам, еще в пижаме, отправился умываться.

– Что это вы бродите в такой ранний час? – спросил Ривз.

– Видите ли, – ответил Кармайкл, – мне пришлось встать и навести порядок в вашей комнате до того, как туда явится горничная. Горничные, знаете, не любят, когда к их подошвам липнет жевательная резинка.

Этим частичным объяснением Ривзу пришлось удовлетвориться до тех пор, пока они не сели выкурить трубку после завтрака в тихом углу гостиной.

– Ради всего святого, давайте объяснимся, – поторопил Ривз. – Мотив жевательной резинки, выступивший на первый план с недавних пор, тревожит меня так, что я и высказать не могу.

– А меня беспокоит не столько он, – добавил Гордон, – сколько то, что Кармайкл поднялся и оделся в половине восьмого.

– Ну, если вы настаиваете, скажем так… – отозвался Кармайкл. – Мне пришлось встать ни свет ни заря, чтобы отпереть вашу комнату, Ривз, иначе горничная не смогла бы навести в ней порядок для вас.

– Отпереть? Когда же вы заперли ее?

– Когда уходил, конечно, – в двенадцать часов минувшей ночью.

– Что?! Хотите сказать, мы с Гордоном просидели битый час, ожидая, когда некто войдет в мою комнату, а ее дверь все это время была заперта? Послушайте, Кармайкл, если вы просто морочите нам голову…

– Нет, не морочу, если я правильно понимаю смысл этой весьма туманной метафоры. Вы ждали того, кто попытается проникнуть в вашу комнату; если бы кто-то попытался, на него напали бы со спины два крепких молодых человека, и возможность войти в дверь представляла бы чисто теоретический интерес.

– А мне показалось, вы сказали, что надо поймать его с поличным. Изрядными же глупцами мы выглядели бы, если бы выяснилось, что кто-то из гостей ошибся комнатой или пришел попросить взаймы ершик, чтобы прочистить трубку!

– Согласен. Но с другой стороны, у меня было предчувствие, точнее, почти что уверенность, что гость, появлявшийся в вашей комнате, входит не через дверь.

– О, вот как? Стало быть, нас с Гордоном просто принесли в жертву вашему своеобразному чувству юмора и никакого толку от наших бдений на самом деле не было? Право слово, Кармайкл…

– Вечно вы слишком спешите с выводами. На самом деле от вашего пребывания в комнате напротив была огромная польза. Вы убедили таинственного джентльмена, что я жду его появления со стороны двери. И эта убежденность придала ему храбрости и побудила прошлой ночью нанести вам визит. Сожалею, что пришлось обмануть вас обоих, но я не придумал другого способа выманить из-за кулис того джентльмена и заставить его повести себя так, как хотел. В конце концов, я вынудил вас просидеть в засаде всего один час.

– Один час, – возразил Гордон, – невозможно как следует измерить с помощью хода часов, бездушного прибора, который ведет счет времени, но не чувствует его. Есть много причин, по которым время тянется медленнее, и три главные среди них – темнота, молчание и отсутствие возможности курить. Дозор, который мы несли прошлой ночью, вполне эквивалентен трем часам, проведенным у камина, но в отсутствие курительной трубки.

– Ну что ж, приношу извинения. Но вы наверняка будете рады узнать, что эксперимент увенчался успехом. Кто-то действительно приходил к вам в комнату вчера ночью, Ривз, и бродил повсюду, хотя, конечно, не нашел ничего, представляющего хоть малейший интерес для него, потому что и искать-то было нечего.

– Но как вы все это узнали?

– Вот для этого и понадобилась жевательная резинка. Подошел бы и костный клей, но резинка гораздо надежнее. Я даже не пытаюсь понять, зачем люди жуют ее; у меня сложилось впечатление, что просто от нервов. Те, кто толкует о подсознании, наверняка объяснили бы, что вся эта нервозность – одна из форм компенсации. Обратите внимание на это слово, ибо в нем заключен главный провал в их логике. Согласно их представлениям некто не убивал свою бабушку, однако у него есть привычка крутить большими пальцами. Следовательно, вам объяснят, что кручение большими пальцами – своего рода компенсация за отказ от убийства бабушки. Но чтобы быть убедительными, их доводы должны опираться на способность доказать связь между этими двумя действиями, а ее, вместо того чтобы доказать, неизменно подразумевают. Однако о чем это я? – Особенность жевательной резинки Ван Берена в том, что ее можно растягивать в длину сколько угодно, при этом она образует тончайшие, почти невидимые нити. Если растянуть такие нити, допустим, между одним креслом в комнате и соседним в ней же, как я проделал прошлой ночью в вашей комнате, Ривз, велика вероятность, что ничего не подозревающий визитер пройдет между креслами и унесет оборванные нити резинки на своей одежде, так ничего и не заметив.

– Как! – воскликнул Ривз. – Вы имеете в виду – как у Шерлока Холмса с сигаретным пеплом на ковре?

– Ну, это был не самый удивительный фокус Холмса. В сущности, его предвосхитил пророк Даниил. Вам следовало бы прочесть историю о Виле и драконе[21], Ривз.

– А теперь, – вмешался Гордон, – мы, полагаю, проследуем на станцию и станем приглядываться к штанинам наших товарищей по клубу, пока те ждут лондонский поезд?

– Нет, зачем же? Вряд ли этот метод что-то нам даст. В мои планы не входило выяснить, кто именно бывает в комнате Ривза, а убедиться, что кто-то в ней бывает, и входит при этом не через дверь.

– Значит, через окно?

– Нет, дорогой мой Гордон, далеко не все наделены вашим умением лазить в окна. Окна, о которых идет речь, находятся на высоте добрых двадцати футов над землей, поблизости нет водосточной трубы, а всякий, кто попытается приставить к окнам лестницу, оставит среди бегоний под ними столько следов, что по ним без труда пройдет даже кедди.

– Ну, довольно напускать таинственности. О чем речь? О потайном ходе?

– Пожалуй, это единственное разумное предположение. Разумеется, никто не ожидает найти потайной ход в клубе. С другой стороны, как вам известно, наш клуб не похож на другие, и вас, Ривз, наверняка так же, как меня, поразил смысл слов Мерриэтта, сказанных вчера вечером.

– А что такого говорил Мерриэтт вчера вечером?

– Ну, как же? Что Отвилы были католиками, более того – известными диссидентами вплоть до времен правления Вильгельма III. А это, само собой, означает, что они давали приют католическим священникам, а так близко от Лондона обеспечить священнику надежное убежище невозможно, если в доме нет тайника. Был один человек – в настоящий момент его имя вылетело у меня из головы, – который только тем и занимался, что сооружал такие тайные убежища. Значит, априори ясно, что в старом поместье Отвилов должен быть некий архитектурный секрет. И, возможно, в данном случае речь идет о потайном ходе.

– Ривз, старина, – подхватил Гордон, – только никому об этом не рассказывайте, не то вам поднимут арендную плату.

Ривз по-прежнему выглядел несколько недовольным.

– Но раз уж мы взялись за это дело, Кармайкл, нам следовало устроить засаду прямо в комнате и узнать, где находится потайной ход и кто из него появляется.

– Попытаться мы бы могли. Но скажите, сколько наших разговоров подслушал этот джентльмен? И где именно в вашей комнате вы могли бы затаиться, не подвергая себя опасности? Честно говоря, не верю, что он вышел бы, не зная наверняка, что вы с Гордоном бдительно стоите на страже по другую сторону двери.

– И вы, конечно, подразумеваете, что он не мог просто войти в дверь, воспользовавшись дубликатом ключа, после того как мы с Ривзом ушли спать?

– Не подразумеваю, а знаю. Я взял на себя смелость налепить комочек на редкость полезной жевательной резинки на дверной замок, и утром этот комочек обнаружился на том же месте. В то же время резинка, растянутая между креслами, выглядела так, словно между ними прошлись во всех направлениях.

– Ну хорошо, но мы все равно не знаем, где находится потайной ход.

– Именно так. И я думал, мы могли бы скоротать утро в поисках. Посмотрим… вижу, у вас тут фортепиано. Вы играете?

– Очень скверно.

– Это нам и нужно.

– Что это значит?

– Как это что? Если вы сядете играть на фортепиано у себя в комнате, джентльмен по другую сторону стены наверняка решит, что здесь не происходит ничего особенного. А если вы станете играть достаточно громко, то заглушите любой шум, который мы неизбежно произведем. Если же вы играете очень скверно, джентльмен по другую сторону, если он хоть сколько-нибудь музыкален, отступит к дальним пределам своего убежища.

– Но послушайте, – заговорил Гордон, – мы же не уверены, что он и есть убийца. Гуманно ли будет?..

– О, помолчите, – велел Мордент Ривз. – Вы правы, Кармайкл, как всегда. Может, прямо сейчас и начнем?

Следует признать, что со своей частью задачи Ривз справился блестяще. Он даже спел под собственный аккомпанемент. Когда он заиграл «Землю надежды и славы», Гордон осведомился, нельзя ли ему воспользоваться берушами. Он также выразил опасение, что сейчас сбегутся другие жильцы, умоляя Ривза прекратить. Но к счастью, время было дневное, обитатели клуба или уехали в Лондон по делам, или ушли на линкс играть партию, как подобает здравомыслящим джентльменам.

А тем временем под прикрытием шумовой атаки Ривза продолжались энергичные поиски.

– Вопрос с потолком отпадает, – рассуждал Кармайкл. – Даже если в нем есть замаскированный люк, было бы слишком рискованно опускать лестницу и снова втаскивать ее наверх. Так, а пол? Под ковром есть подкладка – полагаю, она прибита со всех сторон, Ривз?

В точности по кра-аю, —

запел Ривз. —

Сам ее прибил.

На Тотнем-Корт-роуд

Год назад купил.

– Ну что ж, значит, никто не осмелился бы поднимать ковер, это очевидно, а он доходит до самых стен, поэтому, думаю, пол мы тоже исключим. Итак, Гордон, в вашем распоряжении четыре стены на выбор: в одной дверь, в противоположной – окна, возле третьей – камин, а четвертая заставлена книжными стеллажами. Вы на какую ставите?

– Ни на какую. Но считаю, что первой следует осмотреть стену, в которой находится дверь, – достаточно только открыть дверь, чтобы узнать, какова толщина этой стены.

– В этом что-то есть… Ага! Дверь находится в небольшой нише. Где рулетка? Фут с половиной – пожалуй, маловато, а? Вот видите, если постучать здесь по стенной панели, звук будет довольно глухим, а это значит, что за панелью скрывается кирпич. А со стороны коридора стену прикрывает лишь штукатурка. Вряд ли таинственный джентльмен настолько тощ. И никаких выступов на стене – если не считать этого большого дубового сундука. Вы знаете, что в нем находится, Ривз?

Да, я знаю сундук, он под крышку набит,

Всяким хламом, и ящиков тьма в нем.

Мне не верите – ключ над камином лежит.

Едет с горном и гончими утром.

Ответ прозвучал убедительно, хотя Ривз и не совсем попал в размер.

– Значит, с этой стеной покончено. Так, стена с окном довольно толстая – это видно по оконным проемам. С другой стороны, это наружная стена, а в зданиях эпохи Тюдоров наружные стены обычно весьма массивны. Видите ли, артиллерия упразднила саму идею крепости, но в силу привычки наружные стены продолжали возводить толстыми – мало ли что. И конечно, некоторые из кирпичных домов того времени выдержали осаду – вам наверняка известен Астон-Холл в Бирмингеме. Если постучать, стена, судя по звуку, сплошная, верно?

– Да, – прислушавшись, подтвердил Гордон. – И потом, если уж на то пошло, этот дом возвели еще до Реформации. На момент его строительства никаких причин устраивать потайные ходы не было. А когда наступили тяжелые времена и священникам понадобились убежища, люди, которые их строили, вряд ли стали бы мудрить с толстой и сплошной наружной стеной. Скорее, они соорудили бы ложную перегородку между двумя комнатами.

– Замечательно, – оценил Кармайкл. – Похоже, нам придется вторгнуться на территорию соседей Ривза. Ривз, кто живет с вами по соседству?

Сосед, что налево, —

спел Ривз, —

полковник Стил,

Да вы с ним знакомы, наверно.

А Мердок – он справа; на виолончели

Играет он часто и скверно.

В Лондоне служба у них у обоих,

Утром туда укатили.

И в этом сомнений нету никоих,

Ни тени, ни капли сомнений,

Сомнений вообще никаких!

– Отлично, – сказал Гордон. – Я измерю шагами комнаты, хорошо? А вы не могли бы измерить коридор? И тогда рулетка нам не понадобится.

– Если вы не против, сделайте и то, и другое, тогда шаги будут одинаковыми. – Кармайкл бродил по комнате, выискивая щели, пока не вернулся Гордон. – Ну, какие новости?

– По-моему, стена с камином, – объявил Гордон. – От двери полковника Стила до этой двери по коридору – двенадцать шагов. А у него в комнате я сделал всего пять шагов и уперся в стену. Здесь, в этой комнате, до той же стены от двери – чуть больше пяти шагов. Следовательно, толщина стены между комнатами полковника Стила и Ривза должна быть примерно полтора шага. И если вдуматься, будь стена такой же толстой с другой стороны, Ривз не слышал бы виолончель Мердока.

– Полтора шага? Видимо, священники были скорее худощавыми. Да, пожалуй, вы правы: от камина до стены сбоку от камина, напротив окна, расстояние составляет примерно десять футов. На этих десяти футах нам и предстоит отыскать скрытую пружину.

– Господи! – вдруг воскликнул Гордон. – Возможно, сдвигается одна из панелей.

– Между этими панелями человек не пройдет – даже вы, Гордон, хоть вы и умеете показывать человека-змею. – Чтобы высказаться, Ривз на минуту прекратил пение.

– Не пройдет, зато может просунуть руку, забрать фотографию и поставить на ее место другую, пока присутствующие в комнате заняты своим делом – к примеру, играют в бридж и оценивают, какие карты у них на руках.

– Именно! – подхватил Кармайкл. – Но зачем, зачем?

И они с Гордоном бросились к тому месту, где две ночи назад на карнизе стояла фотография. Рядом с тем местом обнаружилась трещина, через которую человек, стоящий в темноте за панелью, мог видеть происходящее в комнате, но никаких других тайн эта трещина как будто бы не хранила. В конце концов Гордон, ощупывая небольшие выступы снизу на карнизе, нашел тот, который выдвигался вперед, действуя как своего рода задвижка. Достаточно было потянуть оставшиеся выступы, чтобы панель повернулась, открыв треугольное отверстие размером несколько дюймов в поперечнике, через которое в тихое убежище священников ворвались звуки «Энни Лори», громогласно исполняемой Ривзом.

Глава 13. Человек в коридоре

– Так… – произнес Гордон. – Что теперь?

– Первым делом, – распорядился Кармайкл, – закройте эту дыру в точности как было. А потом обсудим, как нам быть. И, думаю, будет лучше, если вы, Ривз, помузицируете еще немного.

– Если музыка – пища для расследования, продолжайте играть, – согласился Гордон. – Обеспечьте нам ее в избытке, чтобы таинственный джентльмен за панелями пресытился ею, захворал и отдал концы. Ведь через это отверстие ему не пролезть, так?

– Да, – подтвердил Кармайкл, – но внутри определенно должна быть еще одна задвижка, открывающая потайную дверь. Как видите, это отверстие явно сделано для того, чтобы человек мог просунуть руку. И поскольку отверстие для руки открывается с этой стороны, задвижка для двери явно находится с противоположной. Но лично мне совсем не хочется открывать эту дверь, не подумав прежде, что мы найдем по другую сторону. А если, к примеру, этот человек вооружен? Если есть другой выход, через который он ускользнет? А я, признаться, терпеть не могу рисковать.

– Если он является сюда прямиком с поезда, – подал голос сидящий за фортепиано Ривз, – вряд ли при нем есть огнестрельное оружие.

– Но вы забываете, – возразил Гордон, – что у него должен быть сообщник, находящийся снаружи, – тот, кто приносит ему еду. Так почему бы не принести и оружие?

– Предлагаю план, – объявил Кармайкл, – устроить засаду и поймать этого союзника. Поскольку он предположительно пользуется каким-то другим входом, и если мы найдем его…

– Ради этого можно и подождать, и пусть Ривз еще поиграет для нашего неизвестного – скорее всего, долго тот не продержится. Нет, все это замечательно, но я считаю, что нам следует предпринять что-либо и сразу, пока этот человек не увидел, что здесь что-то происходит, и не удрал. Понимаю, метод прямого действия выглядит глупо, но все-таки предлагаю войти и осмотреться. Я готов идти первым.

– Не вижу большой пользы в том, чтобы войти в убежище втроем. А если наш неизвестный выберется через другой вход и сбежит? Видите ли, он может оказаться членом клуба, который появится среди нас улыбаясь, и никто не посмеет задать ему ни единого вопроса.

– Минутку! – встрепенулся Кармайкл. – Если так подумать, нам известно, где находится выход из потайного хода. Мы знаем, что нынешняя бильярдная – это бывшая часовня. Так почему бы нам не запереть эту дверь и не сходить в бильярдную? Вы с Гордоном можете сыграть партию или притвориться, что играете, а я осмотрю стены.

Эта поправка была принята, бильярдная пустовала. Однако вид помещения свидетельствовал о том, что здесь недавно побывали: с бильярдного стола был снят чехол, шары выложены, а кий, лежащий поперек угла, словно указывал, что тревожить их не следовало бы. Однако это впечатление было признано случайным: прицельный шар лежал на метке, простой откатился к болкерной линии, биток находился в болкерной зоне, вероятно, в результате намеренного промаха. При взгляде на табло становилось ясно, что удар по прицельному шару не засчитан, а простой из-за промаха засчитали как одно очко. В сущности, казалось, что двое начали игру и прервали ее после первого удара, непопадания в болкер.

– Приступим, – объявил Гордон, – вряд ли кто-то станет сетовать на то, что мы потревожили шары, – и они вдвоем принялись за игру, сопровождая ее шумной беседой, а Кармайкл тем временем обследовал стены.

– Как видите, – объявил он, – отделка карниза на панелях та же самая. При некотором везении такой же окажется и задвижка. – И действительно, не прошло и десяти минут, как он нашел ее.

– Решено, – сказал Гордон, – позовем Мерриэтта, и они с Кармайклом смогут постоять на страже у двери бильярдной, снаружи. Мы же с Ривзом пройдем по потайному ходу сверху, прихватив электрический фонарик: по моим представлениям о схватке в темноте, человек с фонариком, способный видеть и не быть увиденным, с самого начала обладает преимуществом.

Мерриэтта разыскали без труда и столь же легко, без длительных объяснений, уговорили заступить в караул. Кармайкл вооружился револьвером – главным образом ad terrorem[22], ибо он понятия не имел, как им пользоваться; Мерриэтт же, верный средневековому кодексу, ограничился таким оружием, как клюшка-ниблик. Гордон взял револьвер и фонарик и вместе с Ривзом отправился наверх, к началу потайного хода. Когда панель открыли, понадобилось лишь пощупать дверцу изнутри, чтобы обнаружить задвижку. Когда ее подняли, выяснилось, что стена перед ними поддается от каждого прикосновения и целая секция панелей поворачивается на вертикальной оси: ее правый край выдвигался в комнату, а левый уходил в открывшийся коридор. Сработано все это было с удивительной тонкостью, и когда дверь вновь закрыли, разглядеть щели в шиповых соединениях старых балок удалось лишь с трудом.

– Хорошо прятали этих священников, – заметил Гордон. – Могу себе представить, как те, кто охотился за ними, просто изрубили бы все это топорами. Но едва ли секретарь одобрил бы такое решение. А в остальном, пожалуй, мы в том же положении, что и подчиненные шерифа.

– А человек внутри – в положении священника.

– Если бы не одно обстоятельство.

– Какое?

– Вина, – ответил Гордон.

– Итак, что дальше?

– Чуток «голландской отваги»[23], – Гордон щедро плеснул себе в стакан чистого виски. – Будь я Кармайклом, сейчас вы удостоились бы непродолжительной лекции о происхождении выражения «голландская отвага». Видите ли, дорогой мой Ривз, оно восходит к XVII веку, к тем временам, когда мы в последний раз вели ожесточенную войну с голландцами. Между прочим, хотел бы я, чтобы мы по-прежнему воевали с немцами, а перед нами сейчас был немецкий блиндаж. Потому что тогда нам следовало бы просто встать у входа, взять бомбу и приказать врагу выйти. Но опять-таки, полагаю, секретарь был бы недоволен, – право, он превращается в помеху, этот секретарь.

– Вы так и не объяснили, что мы будем делать дальше.

– Дальше мы пойдем: я впереди, вы за мной. Я понесу револьвер, вы – фонарик. Держите его в вытянутой руке, прямо над моим плечом. Это усложнит задачу неизвестному, если он решит стрелять. Переговариваться будем вполголоса. Если мы никого там не найдем, то выйдем в бильярдной и скажем Кармайклу, что он болван.

– Хорошо. В конце концов, я не уверен, что хочу встретиться с этим человеком. Оказывается, и у любопытства есть свои пределы.

– Итак, вы готовы? Посветите фонариком в проход, как только я открою дверь. Потом пропустите меня вперед и следуйте за мной по пятам.

Открывшийся коридор оказался на удивление высоким, таким же, как комната, куда он выводил. И настолько узким, что идти по нему инстинктивно хотелось боком, хотя места вполне хватало, чтобы шагать прямо, не касаясь при этом подернутых паутиной стен.

Почти сразу же коридор начал снижаться, сменившись рядом деревянных ступеней; по приблизительным подсчетам Гордона, они очутились ниже уровня пола в комнате Ривза уже к тому времени, как прошли расстояние до внутренней стены той же комнаты. В этот момент им пришлось пригнуться, что несколько затруднило осуществление планов. Стало ясно, что эту часть тайного убежища выкроили не из толщины стен, а из глубины пола. Затем крутой поворот направо показал, что теперь они движутся параллельно коридору, проходящему мимо двери Ривза. Пол тайного коридора покрывала густая и мелкая пыль, на которой отчетливо виднелись слегка смазанные, но несомненно свежие человеческие следы.

Совершенно неожиданно коридор открылся слева, и в то же время слабый, едва заметный луч света снаружи привлек внимание обоих мужчин. Они оказались в комнате площадью в семь квадратных футов, освещенной тончайшим лучом света через какую-то незаметную трещину в кирпичной кладке наружной стены. Потолок и здесь находился на такой высоте, что взрослый человек не мог стоять выпрямившись, однако свет и воздух создавали приятный контраст с коридором. Кроме того, кто-то явно предпринял попытку подмести здесь пол: вся пыль была сметена в кучу в одном углу. Не оставалось никаких сомнений в том, что это помещение служило убежищем для гонимых священников три века назад; несомненно было также, что здесь последние несколько дней укрывался некий неизвестный и преследуемый человек.

О прежнем назначении комнаты остались кое-какие напоминания. На оштукатуренных стенах были выцарапаны инициалы – привычка туристов, но сделано это было при иных обстоятельствах, – а также христианские символы: несколько крестов и одна аббревиатура IHS[24]. Как раз в том месте, которое особенно хорошо освещал луч, виднелось несколько строк религиозных виршей, неразборчиво нацарапанных буквами XVII века. Подсвечник, прибитый к стене, служил более зримым напоминанием о давно ушедших временах.

Гораздо раньше бросались в глаза свидетельства присутствия недавнего гостя. Грубый соломенный тюфяк в этом месте никого бы не удивил; простое место для отдыха было сооружено из трех подушек, явно похищенных из гостиной клуба. Свечной огарок был воткнут в пустую бутылку из-под кларета, рядом лежали две запасные свечи. Многочисленные окурки были небрежно разбросаны вокруг пыльной кучи в углу; неизвестный курил сигареты самой обычной, ничем не примечательной марки. Порядком помятый пятничный номер «Дейли мейл» был, вероятно, позаимствован из того же источника, что и подушки. Судя по банке ваксы и сапожной щетке, неизвестный следил за своим внешним видом даже там, где находился совсем один. Все эти предметы Ривз осмотрел быстро и сосредоточенно, а потом в отчаянии повернулся к Гордону.

– Столько следов, – прошептал он, – и ни единого, который можно было бы назвать уликой. Если неизвестный сбежал от нас, то он, убегая, не оставил ни единого намека на то, кто он такой.

– Меня это не удивляет, – отозвался Гордон. – Конечно, этот человек в некотором смысле был вашим гостем, но едва ли вы могли ожидать, что он сядет и напишет вам признание.

– Мог бы издать хоть один торжествующий возглас.

– Возможно, он и был – в бильярдной.

– В бильярдной?

– Да, где кто-то оставил вам шар после промаха.

– Неужели вы считаете?..

– О, не знаю. Давайте продолжим.

Все это время в тайном коридоре не слышалось никаких звуков, кроме их шепота. Но через щель доносились звуки издалека, редкие, как обычно, когда они просачиваются сквозь узкое отверстие. Несколько раз завелся мотоцикл, на линксе кто-то крикнул «впереди!», где-то далеко внизу (по крайней мере, так казалось) наполняли ведро. Гордон и Ривз пригнулись и снова двинулись в путь, не забыв включить фонарик; шагов двадцать они прошли по ровному полу, потом начался спуск, и почти сразу потолки стали выше – опять они очутились не под полом, а в толще стены. У подножия ступеней непредвиденное обстоятельство нарушило все их планы: коридор делился надвое, одна ветвь шла прямо, а другая резко поворачивала направо.

– Что теперь? – прошептал Ривз, посветив фонариком сначала в один, потом в другой коридор. – По-моему, куда бы мы ни повернули, на нас могут напасть сзади.

– Согласен, придется рискнуть. Разделиться мы не можем, потому что у нас только один фонарь. Попробуем тот коридор, что ведет прямо, но будем готовы повернуть обратно в любую минуту.

Этот коридор оказался коротким и закончился глухой стеной. Но в ней обнаружилась щель, и Гордон, наклонившись к ней, разглядел бильярдную, которую они покинули четверть часа назад. Шары лежали в прежнем положении, а за закрытой дверью стояли на часах Кармайкл и Мерриэтт.

– Поднимите фонарик повыше, – шепнул Гордон.

Неужели фонарик Ривза вдруг стал светить ярче, чем прежде? Казалось, его яркость вдруг усилилась вдвое. И только когда Гордон вдруг понял, что за их спинами включили еще один фонарик, незнакомый голос из темноты произнес:

– Итак, вы здесь, я загнал вас в тупик. Эй вы, в сторону, бросьте фонарь… Вот так. А теперь вы, тот, что у стены, – положите оружие… Обернитесь и идите туда, откуда пришли.

Происходящее выглядело унизительно, но делать было нечего. Их застал врасплох некто, затаившийся в другом коридоре, и разглядеть этого человека было невозможно: его фонарик слепил глаза. На развилке коридоров он посторонился, пропуская пленников и по-прежнему оставаясь невидимым; возвращаясь по своим следам, Гордон соображал, не попробовать ли прорваться в комнату священника, но понял, что это безнадежное предприятие. Он окажется безоружным, в ловушке, лицом к лицу с вооруженным человеком, который наверняка и есть убийца. С позором и под конвоем они вернулись к двери в комнату Ривза, которую оставили приоткрытой.

– Выходите, – произнес голос, – и не двигайтесь, пока я не разрешу.

Оба послушно выбрались в комнату Ривза, ожидая, что незнакомец захлопнет за ними дверь и запрет ее неизвестным им способом. Но, к изумлению обоих, тайную дверь вновь заслонила человеческая фигура, и на свет выбрался человек, в котором любой узнал бы полицейского.

Глава 14. Погоня, завершившаяся сюрпризом

– Итак, – заговорил полицейский, прибегнув к стандартной процедуре действий в неожиданной ситуации, – что все это значит?

Не может быть никаких сомнений в том, что в большинстве житейских ситуаций чувство юмора оказывается недостатком. Оно подразумевает самоанализ, а тот, кто занимается самоанализом, обычно проигрывает. Однако смех – чаще всего дитя невинности, и вряд ли что-нибудь помогло бы снять с двух доморощенных детективов все обвинения так же стремительно, как полная потеря Гордоном всякой серьезности, едва он выслушал обращенный к ним вопрос.

– Что вы делаете в этих комнатах? – спросил полицейский уже с меньшей подозрительностью, но отнюдь не с большим дружелюбием.

– Видите ли, – ответил Ривз, – это мои комнаты.

– Должен предупредить, – заметил полицейский, – что вам могут грозить серьезные обвинения. У нас есть основания полагать, что в том коридоре скрывался убийца. Не говорите того, что может быть использовано как свидетельство против вас. – И он достал блокнот, заменяющий полицейским гром и молнии.

– Прошу прощения, офицер, – заговорил Гордон, – но вам следует знать, что мы ходим кругами друг за другом. Вы ищете убийцу – разрешите мне высказать неосторожное предположение, что разыскиваете вы именно убийцу Бразерхуда. Вот и мы занимаемся тем же самым. Видимо, по чистой случайности он нашел убежище в том же потайном ходе, который сообщается с комнатой, арендованной в клубе мистером Ривзом. И вместо того чтобы найти убийцу, мы с вами нашли друг друга.

– Что совершенно неправомерно, джентльмены. Вам, как и мне, известно: если вы располагаете какой-либо информацией, способствующей правосудию, ваш долг – сообщить о ней в полицию. Конечно, мне очень жаль, если я напугал вас, но посмотрим на это дело с другой стороны: чья работа вершить правосудие – ваша или моя? Видите ли, если бы вы, джентльмены, не подняли шум… нет, я не говорю, что вы сделали это нарочно, но если бы не вы, этот тип в коридоре попался бы в мою ловушку. А теперь как мне узнать, где он? Вот как обстоит дело.

– Но коронерское расследование завершилось однозначным вердиктом: «самоубийство», – возразил Ривз.

– А-а, ну да, но, видите ли, полиция не скована в своих действиях решением коронерского суда, и если у полицейских есть свои подозрения, они выясняют, обоснованны ли они; а если подозрения есть у кого-то другого, тогда долг этих людей – сообщить об этом в полицию, ясно? И тогда полиция примет соответствующие меры.

– В таком случае мне очень жаль, что мы нарушили ваши планы, – произнес Гордон, убедившись, что ярость небожителя направлена в привычное русло и излилась в виде потока банальных объяснений. – Мы как раз собирались принять по чуть-чуть после всей этой охоты за стенными панелями, очень уж пыльное занятие. Наверное, не стоит просить вас составить нам компанию, инспектор?

– Сержант, сэр, – вот кто я. Разумеется, при исполнении это против правил, но если вы угостите меня, просто чтобы показать, что никто не в обиде, – почему бы и нет, отказываться не стану. – И когда залог дружбы был разлит, небожитель скрепил договор безотказной формулировкой: – Ваше здоровье, джентльмены.

Ривз почувствовал, что настал момент содействия Скотленд-Ярду. Его впечатлил тот факт, что Скотленд-Ярд, не располагая ни мячом для гольфа, ни фотографией, ни Кармайклом с его жевательной резинкой, тем не менее сумел пройти по следу настоящего преступника.

– Знаете, сержант, – заговорил он, – вести одиночную игру нет особого смысла ни вам, ни нам, верно? Я вот о чем: почему бы нам не поохотиться сообща?

– Сожалею, сэр. Конечно, любые сведения, которые вы сочтете нужным сообщить полиции, будут приняты во внимание, но, видите ли, правила запрещают нам при исполнении обращаться за помощью к гражданским лицам. Но между нами говоря, я не прочь сводить вас, джентльмены, вниз, и показать вам, куда ведет коридор, которого вы не увидели, так как появился я.

В этот момент друзья вспомнили, что Кармайкл все еще стоит на своем никчемном посту, и согласились на такое унижение, как частная экскурсия с гидом.

– Другая дверь в подвале, но в этот подвал можно попасть снаружи, – объяснил сержант, пока вел своих спутников вниз. Но дополнить свое впечатление о потайном ходе на этот раз им было не суждено. Едва входная дверь клуба осталась позади, их чуть не сбил с ног примчавшийся опрометью второй полицейский, указывая на мотоцикл с коляской, как раз скрывающийся за воротами парка.

– Это он! – выдохнул вновь прибывший полицейский. – Укатил на чертовой машине!

Таинственный незнакомец скрылся, причем скрылся на редкость дерзким образом – на том же самом транспорте, на котором блюстители закона прибыли, чтобы выследить его.

– Идемте, сержант! – крикнул Ривз, оказавшийся на высоте положения. – Моя машина здесь за углом, а ход у нее быстрее, чем у любой другой в этих местах!

И пока взволнованный сержант втолковывал Гордону, что именно надо сказать, телефонируя на станцию в Бинвер, Ривз в рекордно короткие сроки подвел к двери своего новенького «Тарквиния Гордого». После исчезновения лихого незнакомца не прошло и трех минут, как двое полицейских, один рядом с Ривзом, а другой – с удобством расположившийся сзади, понеслись по аллее в погоню.

– Какую скорость развивает ваш мотоцикл, сержант? Миль сорок? Из своей машины я легко могу выжать пятьдесят, если нам ничто не помешает. Слушайте, а если кто-нибудь из ваших коллег задержит меня за стремительную езду?

– Вы отделаетесь предупреждением, сэр, и в бумаги оно не попадет. С вами все будет хорошо, не беспокойтесь, главное – никого не сбейте.

И правда, при скорости, которую Ривз развил, весьма желательно было избежать аварий. Мотоцикла по-прежнему не было видно, и казалось уже, что поиски напрасны. На расстоянии примерно полумили от клуба дорога расходилась надвое, каждая ветвь развилки соединялась с лондонским шоссе, но одна вела на юг, а другая на север. Куда направится беглец – к многолюдным пригородам или к открытой равнине на севере? Этот вопрос удачно разрешился, когда преследователи увидели, что отара овец, разбредающихся во все стороны усерднее обычного, перегородила северную ветвь развилки. Тому, кто спешит, и в голову не пришло бы пробиваться сквозь блеющее препятствие, если справа есть свободная дорога. Какими бы ни были планы беглеца, наверняка он выбрал курс на Лондон. Через минуту преследователи нырнули под железнодорожные пути неподалеку от станции Пастон-Отвил и вывернули на простор лондонского шоссе.

Субботний день только начинался и еще не успел породить обычный для него поток туристического транспорта, чему препятствовала и поздняя осень. Преследователям могли помешать лишь иногда попадающиеся грузовики да фуры, направляющиеся на рынок. Они обогнали два мотоцикла, при виде каждого испытав прилив надежды, умершей, впрочем, при ближайшем рассмотрении. Шоссе большей частью напоминало сглаженные «американские горки», взбегая на пологие холмы и спускаясь с них, и на вершине каждого преследователи устремляли взгляды вперед, надеясь заметить беглеца. Пространство перед капотом ниспадало каскадом и внезапно выскакивало навстречу зрителю; высохшие живые изгороди казались полосками позолоты.

Они проехали десять миль, так и не увидев свою добычу, и сержант встревожился.

– В Уэйфорде останавливаются скорые поезда, – вспомнил он, – а дотуда всего миля или две. – И он повернулся к сидящему сзади коллеге. – Не помнишь, в котором часу скорый с севера останавливается в Уэйфорде? Без четверти двенадцать? Плохо дело. Видите ли, сэр, если он доберется до Уэйфорда раньше, чем мы его заметим, то либо проедет мимо, либо свернет на станцию, а в последнем случае скорее всего успеет на скорый поезд до Лондона.

– Как можем успеть и мы, если в Уэйфорде нас ничто не задержит. Без четверти двенадцать, говорите? Думаю, успеем. А если мы не увидим его, то из-за плохого обзора. Что там, впереди?

– Его там нет, сэр. А вот и выставочные пути; семафор для скорого поезда еще не включен.

Уэйфорд – беспорядочно растянутый, неприятный с виду городок, который словно столкнулся с пробегающим мимо шоссе, и оба немилосердно набили друг другу шишки. Несколько раз преследователям пришлось сбрасывать скорость, и в довершение всего, приближаясь к переезду, они увидели, как опускается шлагбаум. Ривз притормозил, шлагбаум начали поднимать, а сержант вдруг торжествующе воскликнул:

– Вот он, сэр! Задержался у переезда и теперь опережает нас всего на полминуты.

Остаток погони запомнился как страшный сон: дети, чудом успевающие увернуться, не успевшая увернуться собака, грузовик, внезапно решивший повернуть посреди дороги… Но преследователи уже видели перед собой цель и понимали, что беглец направляется к железной дороге, они слышали гудок скорого поезда и скрежет тормозов, когда он сбросил скорость на подъезде к станции. У платформы поодаль медлительный сельский поезд с табличкой «Бинвер» отдувался после утомительного подъема в гору на последних пяти милях пути. Начальника станции, к счастью, удалось найти, скорый поезд задержали по требованию полиции. Беглец бросил мотоцикл у входа и затерялся в толпе пассажиров прежде, чем его преследователи успели выйти из машины.

Усердные и беспорядочные поиски проводились с помощью станционного начальства, продолжались минут пять и закончились безрезультатно. Казалось, преступник подкупил суетливых пассажиров, чтобы они лишь затягивали процесс, охотно подавая советы. Наконец инспектор указал на незапертую дверь пустого вагона первого класса, противоположную платформе.

– Он выбрался на междупутье, вот что он сделал, и, наверное, пробрался на другую платформу.

– Нет! – в приливе вдохновения вскричал Ривз. – Он прошел через вагон в бинверский поезд перед самым отбытием, потому и не успел запереть дверь как следует. Сержант, нам опять пора в путь!

Сержант, поколебавшись, наконец пленился этой теорией. Служащим станции поручили продолжать поиски, мотоцикл с коляской вверили попечению уэйфордской полиции, и через четверть часа после прибытия на станцию Ривз и двое бинверских полицейских уже вновь неслись по шоссе так быстро, как только могли.

Местные поезда тратили большую часть времени на ожидание на станциях и беседы машинистов со стрелочниками. Но когда они трогались с места, догнать их было нелегко даже на быстром автомобиле, особенно если он стартовал с почти десятиминутным отставанием. Между Уэйфордом и Пастон-Отвилом остановок не было – по крайней мере, для этого поезда. Разумеется, в Пастон-Отвил позвонили с просьбой задержать поезд по прибытии, но служащие той станции не отличались ни сообразительностью, ни многочисленностью, поэтому было вполне вероятно, что неуловимый пассажир снова пустится в бега, если никто не перехватит его на перроне. На этот раз себя превзошел не только Ривз, но и «Тарквиний». Улетучились и сомнения насчет поимки цели, и затаенные колебания, препятствующие целеустремленности. Водитель стал частью машины, простым рычагом в неутомимом двигателе человеческого правосудия. Почти на всем протяжении железнодорожная ветка была видна с шоссе, и по мере того, как взгляду открывались новые участки, три пары глаз принимались лихорадочно выискивать столб дыма, отмечающий путь бинверского поезда.

Его наконец заметили, только когда позади осталась целая миля. Еще немного – и машина затормозила у ворот станции чуть ли не до того, как остановились колеса поезда. Трое встревоженных представителей власти вежливо попросили раздраженных пассажиров оставаться на своих местах. Так начался непростой, но неизбежный поиск безбилетного пассажира. Наконец его нашли как ни в чем не бывало сидящим в вагоне первого класса; полицейские не попросили его выйти, а сами зашли в вагон. Следующий за ними и выслушивающий горячую благодарность сержанта Ривз мельком увидел лицо пленника.

Это был Давенант.

Глава 15. Гордон пользуется случаем, чтобы пофилософствовать

– Кажется, – произнес Кармайкл, моргая глазами за стеклами очков, – я ошибся. Мой давний наставник твердил мне: это был Бенджер; полагаю, вы его не застали, Гордон? Ну конечно, нет. Так вот Бенджер вечно твердил мне: «Мистер Кармайкл, доверяйте своему чутью. Чутье у вас верное, мистер Кармайкл, а вот мышление извращенное». Остряк он был, наш старик Бенджер, часто высказывал что-нибудь этакое.

– И ведь чертовски забавная получилась ошибка, – рассуждал вслух Ривз. – Вы понимаете, что Давенант, возможно, стоял за этой дырой в стене и слышал, как мы со всей серьезностью пришли к выводу, что его не существует? И что он никогда не существовал, кроме как своего рода бесплотная проекция старины Бразерхуда, следовательно, ныне прекратившая свое существование?

– И что еще примечательнее, – добавил Кармайкл, – мы не только не помогли правосудию – мы ему, в сущности, воспрепятствовали. Ибо, как я понимаю, нет никаких сомнений в том, что наши простукивания и измерения наверху насторожили Давенанта и обратили его в бегство.

– Простукивания? Измерения? – возразил Гордон. – Как бы не так! Это было пение Ривза. Я же говорил, что неизвестный смоется, если мы не убедим Ривза замолчать. На месте слушателя я бы сам так поступил.

– А я вот не уверен, – заговорил Ривз, – что он не обнаружил на своих брюках жевательную резинку и не пришел к собственным выводам. Так или иначе, нанесенный ущерб невелик. Полиция поймала того, кого искала, причем не доставив особых неудобств никому, кроме бедняги колли в Уэйфорде. Славный был пес – в отличие от хозяина: когда я встречался с ним, то не заметил в нем ничего хорошего.

– Полагаю, полиция способна доказать, что Давенант и совершил убийство? – осведомился Кармайкл.

– Вовсе нет, – с уверенностью ответил Ривз. – Разве что в рукавах у них припрятано больше козырей, чем нам кажется.

– Но если уж он так старательно прятался, – возразил Гордон, – если скрывался за панелями, как крыса…

– Все это замечательно, однако у них нет доказательств даже тому, что именно Давенант скрывался в потайном ходе. Видите ли, Давенанта нашли в поезде, но на этом поезде он приезжает каждую субботу. Он может сказать, что купить билет не успел, а ехал от самого Лондона, что настоящий убийца, наверное, проскользнул по междупутью и затерялся на противоположной платформе. Не знаю, что именно он скажет, но он, разумеется, вправе защищаться. И даже если они найдут свидетелей, видевших, как Давенант садился в поезд в Уэйфорде, следовательно, подтверждающих, что он тот самый человек, за которым мы гнались, отсюда еще не следует, что он и есть убийца. Поразительно, к каким только уловкам не прибегают люди, думая, что их обвинят в убийстве, даже если они виновны в нем не более, чем вы или я. Скажем так: допустим, Давенант действительно приезжает этим поездом во вторник, по причинам, которые лучше известны ему самому. Добравшись до Пастон-Уайтчерча, он слышит о том, что мы обнаружили возле третьей метки. Дать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, почему он вернулся сюда во вторник, он не может. На Бразерхуда он затаил злобу, а почему – мы понятия не имеем. Но если ему удастся скрыть то, что он приезжал сюда в тот же день, он избежит подозрений. Откуда-то ему известно о потайном ходе, благодаря чему он, как член клуба, может преспокойно разгуливать здесь, не привлекая внимания. Он решает затаиться в убежище священников до субботы, а затем появиться с сияющей улыбкой, делая вид, будто ничего не знает об убийстве. Знаете, ни в чем не повинным людям случалось совершать и более странные поступки.

– А по-моему, все это звучит малоубедительно, – высказался Гордон.

– А я повторяю: пагубна эта привычка переходить от наблюдений к умозаключению и воспринимать умозаключение как факт. Вы говорите, что Давенант убийца, а я – что мы этого не знаем; нам известно только, что Давенант – человек, который по какой-то причине ожидает обвинений в убийстве в свой адрес, в итоге ведет себя весьма необычным образом.

– И все-таки я не вполне понимаю, – подал голос Кармайкл, – что именно произошло, пока я ждал снаружи у двери бильярдной.

– Пока вы ждали у двери бильярдной, ничего не произошло – к тому времени все уже случилось. Еще раньше, пока мы хлопотали наверху, Давенант счел это место небезопасным. Он направился в бильярдную, расположил шары на столе – думаю, оставив таким образом нечто вроде сообщения для нас, – а потом ушел куда-то, видимо в зал. Очевидно, в этом доме у него есть союзник. Потом нагрянула полиция – по-моему, они выследили того, кто приносил ему еду.

– Салливана, – выпалил Гордон. – Вот чем он наверняка был занят в тот день, когда я побывал в коттедже Давенанта, – относил ему воротнички и прочее.

– Так или иначе, явилась полиция и полезла в подвал, подняв шум и гам, как это она обычно делает. Давенант понял, что положение становится серьезным, и кинулся к ближайшему транспорту, какой только смог найти, – не представляю, знал он, что это мотоцикл полицейских, или нет. И как только он бросился наутек, само собой, он не мог просто взять и остановиться в Уэйфорде и объяснить нам, что произошла глупая ошибка: обратившись в бегство, он вынужден был бежать дальше. И он поступил чертовски умно: если бы ему хватило времени запереть дверь вагона в скором поезде или прихватить с собой сезонный проездной, чтобы подтвердить свое присутствие в бинверском поезде, в чем тогда его могли бы уличить? Ведь он всегда возвращался по субботам этим же поездом.

– Вряд ли ему удалось бы легко отделаться, – возразил Кармайкл. – Правду не утаишь – в этой старой поговорке заключен глубокий смысл. Кстати, интересно, знает ли кто-нибудь из вас, откуда взялось выражение «magna est veritas et praevalebit», или, точнее, «praealet»?[25]

– Ну и откуда? – отозвался Гордон.

– На самом деле это выражение из Третьей книги Ездры[26]. Этот факт неизвестен девяносто девяти людям из ста. Но о чем я говорил?.. Ах да: поразительно то, что преступникам не удается улизнуть. Если вдуматься, мы все время следовали за нашим по пятам.

– А вот тут я не могу с вами согласиться, – заявил Гордон. – До какого-то момента мы шли по верному пути. Потом явились вы и запутали нас лозунгом «Давенант – это Бразерхуд». И тогда мы растерялись – нет, хуже, мы совершенно потеряли след, хотя объект наших поисков находился буквально в нескольких ярдах от нас. Мы смогли начать все заново лишь потому, что он вышел из своего укрытия и потревожил бумаги Ривза – с нашей точки зрения, по чистейшей случайности. А ваш идеальный детектив никогда от случайностей не зависит.

– Не будем сыпать соль на рану, – предложил Ривз. – В конце концов, мы виноваты не меньше – потому что покорно проглотили гипотезу Кармайкла.

– Между прочим, я с Кармайклом никогда и не соглашался.

– Никогда не соглашались с ним? Но продолжали старательно держать язык за зубами. И что же вас не устроило в его объяснениях?

– Мне казалось, что в них не приняты во внимание человеческие возможности. А как я уже говорил, в человеческие возможности я верю больше, чем в косвенные улики. К примеру, я не верю, что один и тот же человек способен быть католиком с субботы по понедельник и атеистом в остальные дни недели.

– Но ведь Кармайкл и это объяснил. Разве для приверженца римского католичества не естественно желание стереть с лица земли богословские теории, которые он считает ошибочными?

– Нет, он просто не станет этого делать. Одно время я общался со многими католиками и неплохо разбираюсь в их взглядах. Действовать описанным Кармайклом способом они просто не смогли бы, потому что это означало бы необходимость творить зло с благими целями. А католическое учение, знаете ли, этого не допускает.

– Я привел подобное объяснение как одно из возможных, – возразил Кармайкл. – Есть и множество других.

– Понятно. Но что толку в возможных объяснениях, каким бы ни было их количество, если ни одно из них не является вероятным? Я никогда не мог понять тот род помрачения ума, при котором человек считает, что разрешил проблему, если нашел целый ряд возможных объяснений, которые нельзя счесть вероятными. Какая тогда разница, сколько их всего? По сути дела, в нашем случае объяснение было лишь одно: Бразерхуд придерживался атеизма, но в роли Давенанта изображал католика, просто чтобы сбить окружающих с толку. Но неужели вы не видите, насколько это чудовищно? Вместо того чтобы каждое воскресенье отправляться в Пастон-Бридж, он мог бы прослыть праведником, раз в три недели появляясь среди прихожан Мерриэтта.

– А при чем тут другие человеческие возможности?

– Самая немыслимая затея в мире после смены религии каждую неделю, с субботы по понедельник, – это изменение стиля игры в гольф с субботы по понедельник. Теоретически это возможно, но в осуществление на практике мне не верится. И вам, думаю, тоже, Кармайкл, потому что гольф – такое занятие, в котором приобретается опыт.

– Так почему же вы раньше не высказали все эти сомнения?

– Вы были слишком убеждены в своей правоте. Но я могу показать вам запись в моем дневнике – о том, как я отнесся к вашей гипотезе. – Гордон ушел, а через несколько минут вернулся с внушительным фолиантом, которому каждый вечер уделял ровно по двадцать минут. – Вот, пожалуйста: «Вторник. Кармайкла осенило. Он считает, что Давенант и Бразерхуд – одно и то же лицо, что-то вроде парочки Джекила и Хайда. На мой взгляд, он упускает из виду очевидный феномен религии и гольфа. Но само собой, это так типично для…» – Он умолк. – Ну, дальнейшее не представляет для вас интереса.

– Продолжайте, – попросил Ривз. – А я и не думал, что Кармайкл типичен в чем-либо. Ну, так что там дальше?

– Да, по правде говоря, этот дневник – не просто отчет о случившемся: в нем я немного философствую. Как вам известно, Ривз, у меня есть дурная привычка писать для газет, и я понял, что ежедневная запись своих впечатлений помогает мне находить темы.

– Почту за честь узнать, какие же выводы вы сделали, – сухо заметил Кармайкл.

– «Но само собой, это так типично, – продолжал читать Гордон, – для всех этих современных философских учений. Вечно они разъясняют что-либо одно с точки зрения чего-нибудь другого, так и Кармайкл стремится объяснить Давенанта с точки зрения Бразерхуда. На понятном английском языке это означает смешение двух совершенно разных вещей. К примеру, модернисты скажут, что наказание – всего лишь синоним исправления. Но стоит только заявить об этом, как сама идея наказания в целом исчезает из поля зрения. Или же вам скажут, что концепция – то же самое, что и мысленное представление, истина – то же, что и красота или умственное преимущество, а материя – одна из форм перемещения. Корни ошибки неизменно уходят в одну из этих ошибочных идентификаций – утверждение, что А есть В, хотя на самом деле это не так.

Их причина – страстное стремление к упрощению опыта, результат – коллапс мысли. В отождествлении Давенанта с Бразерхудом чувствуется четкость и действенность, оно так много объясняет – всегда можно многое объяснить, игнорируя факты. Но в итоге бедняга Ривз, у которого до сих пор был, по крайней мере, Давенант, чтобы на него охотиться, теперь считает Давенанта воображаемым существом, а охота свелась к поискам воображаемого убийцы. Вот так и заявление о том, что наказание – то же самое, что исправление, выглядит очень стройно и действенно; оно объясняет необъяснимое, упрощает мысль. Однако на самом деле только вытесняет идею наказания в целом из головы и превращает реальность в фикцию.

А эта теория Кармайкла придает еще больше значимости притче об огромной и непростительной ошибке, которая делает одно и то же из материи и духа, говорит вам, что дух – это способ существования материи, или наоборот. Так и Кармайкл утверждает, что Давенант – способ существования Бразерхуда. Подобно материалистам или идеалистам, он выхолащивает опыт ради формулировки. Как же не написать об этом? Бразерхуд, символизирующий материю, заканчивается там, где начинается Давенант, символизирующий дух. Кармайкл, символизирующий современное мышление, считает это веским основанием полагать, что на самом деле эти двое – одно и то же. Материалист во всем видит Бразерхуда, идеалист во всем видит Давенанта, следовательно, ни тот и ни другой не может разрешить детективную загадку существования. Пожалуй, можно было бы разработать на этом основании нечто вроде восточной мифологии, по крайней мере, ничуть не уступающей другим восточным мифологиям. А курьез в том, что все это время Давенант находился за ближайшим углом». Знаете, попытка все равно была неплохой. А что, Кармайкл, я ведь даже предвосхитил ваше обнаружение потайного хода!

– Хм… – отозвался Кармайкл. – Во всем этом есть примечательная полуправда.

Глава 16. Ривз обещает сделать все возможное

Разговор, описанный в предыдущей главе, имел место (о чем я забыл упомянуть) в субботу днем. Пока Ривз пил чай внизу, ему сообщили, что некая дама желает увидеться с ним по неотложному делу. Своего имени она не назвала, но согласилась подождать Ривза в так называемой маленькой гостиной – унылой комнатушке, в которой было что-то от больничной приемной; гостья выражала надежду, что он поспешит. Игнорируя совет Гордона взять с собой Кармайкла в качестве сопровождающего, Ривз с важным видом направился в маленькую гостиную и, к своему полному изумлению, увидел там мисс Рэндолл-Смит.

– Боюсь, мистер Ривз, вы обо мне невысокого мнения, – начала она, – и, вероятно, ваше мнение изменится в худшую сторону еще до того, как я закончу объяснения. (Ривз попытался было запротестовать.) В тот день я выставила вас за дверь и в лицо обвинила во лжи. А это характеризует меня не с лучшей стороны, тем более сейчас, когда я пришла, чтобы обратиться к вам за помощью.

Ривз страшно смутился. Полицейскому в знак примирения можно предложить виски, но сделать такое же предложение леди гораздо труднее.

– Конечно, я буду очень рад, если смогу хоть чем-нибудь помочь, – ответил он. – По-видимому, в тот день я произвел на вас неприглядное впечатление, хотя до сих пор понятия не имею почему. Не лучше ли будет выложить все карты на стол и поговорить откровенно?

– Вот и я хочу того же самого. И в качестве залога доброй воли я объясню вам, что именно вызвало у меня подозрения в тот день. Вы принесли мне мою фотографию и сообщили, что нашли ее у человека, который был убит. И я была готова поверить вам, потому что моя фотография у него была и я об этом знала. Однако фотография, которую вы принесли, оказалась совсем не той, которую я подарила ему. Принесенный вами портрет был сделан в тот же раз, в той же обстановке, но выглядел несколько иначе. И я подумала, что вы подстроили для меня ловушку. Вы держались так ужасающе самоуверенно, с видом «слушайте, вы, женщина, я знаю о вас все», что я приняла вас за полицейского, вдобавок вы попытались обмануть меня… Нет, я еще не договорила. Здесь неподалеку жил еще один человек, у которого была копия той, другой фотографии, – той же самой, которую вы показывали мне. И этот человек – мистер Давенант, которого сегодня утром арестовали по обвинению в убийстве.

– Понятно. Да, конечно, вы не могли не подумать, что я пытаюсь обмануть вас. На самом деле я пока не знаю в точности, как у меня оказалась эта фотография, но могу высказать предположение, которого не мог сделать во время нашей предыдущей встречи, – и он вкратце объяснил, как был найден потайной ход и сдвигающаяся панель. – Видите ли, если за панелями все это время действительно скрывался Давенант, он вполне мог забрать снимок, который мы нашли у Бразерхуда, и заменить его другим, который вы подарили ему. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но мы, все четверо, в тот раз решили, что фотография стала выглядеть иначе после того, как постояла на карнизе панели. Неудивительно, если на самом деле это был другой снимок.

– И мы возвращаемся к причине, по которой я обратилась к вам. Мистер Ривз, вы оказываете какое-либо содействие полиции или сотрудничаете с ней?

– Нет. Я помог полицейским, доставив их в Уэйфорд и обратно на моей машине, но я на них не работаю, я работаю на себя. Откровенно говоря, я не очень-то доверяю интеллекту полицейских или методам их работы. – Он не стал упоминать о том, что сотрудничество с гражданскими лицами противоречит полицейским правилам.

– В таком случае я могу говорить без опасений. Но пожалуйста, поймите: то, что я скажу вам, ни в коем случае не должно стать известным полиции. Возможно ли это? Я о том, что вам скорее всего придется выступить в роли свидетеля.

– Полагаю, меня могут вызвать как свидетеля, только потому, что я нашел труп во вторник, или в связи с сегодняшним случаем, когда я подвез полицейских до Уэйфорда. У них нет никаких оснований выслушивать от меня предположения, касающиеся убийцы. Так что, думаю, я смогу скрыть то, что узнаю от вас.

– Так или иначе, я рискну. Понимаете, мне известно: если уж полиция арестовала кого-либо, она старается доказать вину этого человека, просто для того, чтобы избежать неприятностей для себя и сохранить репутацию.

– Мой опыт общения с полицией свидетельствует о том же. – Ривз не имел никакого опыта в подобных делах, но решил, что согласиться не помешает.

– Так вот, лучше я сначала расскажу вам о себе и о том, как получилось, что я причастна к этому делу. Юридически я не мисс Рэндолл-Смит, хотя это моя девичья фамилия. По закону я миссис Бразерхуд.

– Значит, вы…

– Его вдова. Замечательно, наверное, быть детективом, мистер Ривз.

Этот комплимент, в котором более внимательный человек мог бы заподозрить иронию, привел Ривза в восторг. Внезапно он вспомнил, что детективам полагается иметь при себе блокнот и записывать в него факты. Блокнота у него не было, поэтому он извинился и поспешно принес лист писчей бумаги с эмблемой клуба. На нем Ривз карандашом написал: «Мисс Р.-С. = миссис Б.». Почему-то сделанная запись показалась ему глупой.

– Я выросла в этих краях, мистер Ривз. Мой отец был священником в Бинвере. Этот снимок, точнее, эти снимки были сделаны еще при жизни моего отца, до моего замужества. Единственный человек, который когда-либо просил моей руки, – мистер Давенант; полагаю, вам уже известно, что и он уроженец этих мест.

– Вообще-то я этого не знал. – Слова собеседницы указывали на то, что Ривз мог бы сделать из них некий вывод, но у него не было конкретных сведений по данному вопросу. – Полагаю, в то время он жил не в Хэтчерис?

– Нет, у его родителей был дом здесь поблизости, с тех пор его снесли. А мать его, конечно, была из Отвилов.

– Разумеется… – Ривз помусолил карандаш и записал: «Мистер Давенант-старший жен. мисс Отвил». И вдруг его осенило: – Боже мой! Так вот откуда он знал про потайной ход!

– Конечно, он знал про ход. И сам рассказывал мне, что в детстве часто играл в нем. Отношения между его родителями и Отвилами были прохладными – думаю, виной тому переход родителей мистера Давенанта в католичество. Нет, они не ссорились, но, понимаете, просто почти не виделись друг с другом. Так или иначе, мистер Давенант страстно влюбился в меня и хотел на мне жениться. Я не соглашалась – отчасти потому, что никак не могла решить, нравится ли он мне, отчасти потому, что мой отец был твердым приверженцем Низкой церкви[27] и вряд ли согласился бы на такой брак. Тогда Давенант уехал из этих мест, и я поступила так же после того, как умер мой отец; больше мы не виделись.

– Когда это было?

– За три или четыре года до войны – кажется, в 1910 году. Я начала зарабатывать себе на жизнь, потому что отец почти ничего мне не оставил. А потом довольно скоро я познакомилась с Бразерхудом. Он сделал мне предложение, я приняла его – не спрашивайте почему, мистер Ривз. Есть то, что не разузнать даже детективу, – почему женщины влюбляются в мужчин. Отмечу только, что в то время он совсем не был богат. После женитьбы мы жили в отвратительном доме в Кенсингтоне. Я никогда не была посвящена в его дела на бирже, хотя всегда подозревала, что они небезопасны, если вообще законны. Довольно скоро он начал богатеть, а потом – переписывать все, что имел, на меня. Понятно, что он опасался банкротства и хотел создать солидный запас, до которого не доберутся кредиторы. В деловых вопросах я никогда не разбиралась, иначе, полагаю, стала бы протестовать против его действий. Но я просто считала, что это весьма любезно с его стороны, и мы уговорились купить дом в провинции. Мне хотелось поселиться в Бинвере, потому что это одно из немногих мест, где у меня есть друзья.

А потом я внезапно узнала, какой он на самом деле. Нет, я имею в виду не его бизнес, а его частную жизнь. Среди атеистов есть множество прекрасных людей, но мой муж не принадлежал к их числу. Как мне кажется, отказ от нравственных принципов стоял для него на первом месте, а от религии лишь на втором – если вы понимаете, о чем я говорю, – но никак не наоборот.

Ривз записал: «Бразерхуд – не только Бог, но и нравственность», и тут же зачеркнул написанное. Мисс Рэндолл-Смит продолжала:

– Развода я не хотела: видите ли, мне привили строгие представления о подобных вещах. И само собой, он тоже этого не хотел, но уже из-за денег. И вот как раз тогда, когда мне требовались помощь и совет, я снова встретила мистера Давенанта, и после того, как я рассказала ему всю правду, он пришел в ярость. Он взялся выяснять подробности о делах моего мужа и обнаружил что-то (что именно, я не знаю), что погубило бы его, если бы всплыло на поверхность. Тогда мистер Давенант отправился к моему мужу и, так сказать, приставил ему дуло к виску – полагаю, просто шантажировал его. Он взял с моего мужа торжественную клятву отпустить меня и никогда без моего согласия не разглашать тот факт, что мы женаты. Тогда я приехала сюда, поселилась в Бинвере и думала, что теперь все будет хорошо.

Вскоре после этого, как вам известно, мой муж арендовал бунгало и перебрался жить в Пастон-Уайтчерч. Думаю, он намеревался присматривать за мной, и кроме того, он хотел убедить меня, что изменился к лучшему. Но поскольку на выходные он всегда куда-то уезжал, его старания меня не интересовали. Раз или два он просил меня вернуться к нему, но я, конечно, не соглашалась. Когда мистер Давенант пришел с войны, он тоже поселился в Пастон-Уайтчерче, но проводил в своем доме лишь выходные – с субботы по понедельник, – потому что работал в Лондоне. Наверное, он просто хотел быть поближе ко мне, чтобы помочь мне, если что-нибудь случится. Так все и продолжалось до прошлого вторника. Свое банкротство предвидел только мой муж, и он предпринимал отчаянные усилия, чтобы убедить меня вернуться к нему. Самое страшное, что у меня не было над ним никакой власти – секрет, который некогда мог погубить его, больше его не пугал, – и полагаться мне тоже было не на что, кроме одного его слова. А оно, к сожалению, доверия не заслуживало.

Я понятия не имела о том, что произошло во вторник, пока не увидела известия в газетах. До сих пор не знаю, как и почему полиция пришла к выводу, что моего мужа убил мистер Давенант. Разумеется, если они узнают все, что я рассказываю вам сейчас, то будут убеждены в своей правоте. Но я посвящаю вас во все подробности потому, что считаю своим долгом сначала сделать это, а потом, возможно, попросить у вас помощи.

– Конечно, я буду очень рад сделать все, что в моих силах, в том числе и доказать невиновность невиновного. Вы ведь это имеете в виду, мисс Рэндолл-Смит?

– Мистер Ривз, вы верите в женскую интуицию? Скорее всего, нет, потому что предпочитаете улики и тому подобное. Но уверяю вас, я убеждена, что мистер Давенант никогда даже пальцем не тронул моего мужа, – это так же очевидно, как то, что вы сидите на этом стуле. Не знаю, как объяснить это ощущение, не могу его проанализировать – для меня оно как шестое чувство. Во мне всегда была сильна интуиция, и она обычно меня не подводила. И я, отбросив всякий страх, прошу вас: поработайте над этим расследованием как можно усерднее, исследуйте все свидетельства, какие у вас только есть. Я ни на минуту не сомневаюсь, что результатом станет доказательство невиновности мистера Давенанта. Да, мне известно, что он убегал и скрывался, но в конце концов, это поведение неудивительно для невиновного, если он опасается обвинений в убийстве.

– То же самое я сказал своим друзьям как раз сегодня днем.

– Мистер Ривз, вы чудо! И пожалуйста, помните вот что. Мистер Давенант все еще влюблен в меня. И, как видите, он не может не понимать: если ему предъявят обвинения в убийстве, неизбежно всплывет мое имя. Поэтому он пытался спастись не только ради себя самого.

– Хорошо, я сделаю все, что смогу. Но не могли бы вы сами пролить хоть какой-то свет на ситуацию, добавить что-либо к сказанному? Я что хочу спросить: вы не виделись с Бразер… то есть не виделись со своим мужем или Давенантом после того, как услышали о банкротстве?

– Да, думаю, я должна рассказать вам об этом. Мистер Давенант услышал о банкротстве – или о том, что его вероятность чрезвычайно велика, – заранее и написал мне, чтобы предупредить. Я отправилась в Лондон, чтобы встретиться с мистером Давенантом, и вернулась в тот же день. Он хотел проводить меня до Бинвера на раннем поезде, но я ему не позволила – я не хотела, чтобы нас видели вместе. В итоге он приехал тем же злополучным поездом, что и мой муж, и тем самым навлек на себя подозрения в убийстве. Вряд ли я когда-нибудь смогу простить себе это.

– Давенант когда-либо давал вам понять, что намерен встретиться с Бразерхудом по этому поводу?

– Нет, никогда. Он говорил, что есть еще надежда, что мой муж сдержит слово, как и подобает порядочному человеку.

– Я хочу задать вам еще один вопрос, и он довольно неожиданный. Есть ли у вас какие-либо причины полагать, что в кармане у Давенанта лежал мяч для гольфа, когда он приехал во вторник днем?

– Конечно, такое вполне могло быть. Но вряд ли он упомянул бы об этом, верно?

– Да, просто у меня есть свои причины для такого вопроса. Ну что же, мисс Рэндолл-Смит, я сделаю все, что в моих силах, а если мне понадобятся какие-либо сведения, я, наверное, смогу еще раз увидеться с вами. У вас есть телефон?

– Да, бинверский номер 35. Большое вам спасибо, мистер Ривз. Жду от вас огромных успехов.

И он проводил ее до двери, продолжая ободряюще улыбаться.

– Чертовски приятная женщина, – сказал он себе, закрыв за ней дверь.

Глава 17. Которым поездом?

Мерриэтта он встретил по пути наверх: у того был страдальческий вид, как всегда, когда до него доходили плохие вести.

– Должен поздравить вас с удачной поездкой, Ривз. О ней говорит весь клуб. Но стоит мне подумать о бедняге Давенанте… хотел бы я знать: как думаете, может, суд присяжных сочтет Давенанта невменяемым? Почему мы всегда полагаем, что безумец отнимает жизнь у себя самого, хотя гораздо больше отчаяния чувствуется в том, чтобы отнять жизнь у кого-то другого? Какого вы мнения о душевном здоровье Давенанта – судя по тому, как вы общались с ним?

– Дорогой мой Мерриэтт, – ответил Ривз, – вы опять спешите с выводами. Полиция арестовала Давенанта, потому что его перемещения на момент убийства выглядели подозрительно, следовательно, ему предстоит объяснить их. Но насколько мне известно, никакого дела против него не возбуждено.

– Боюсь, факты более чем очевидны, – покачал головой Мерриэтт. – Человек не прячется так усердно, если не чувствует за собой никакой вины. Но я не перестаю задаваться вопросом: в своем ли уме человек, совершивший этот поступок?

Ривз слегка разочаровался, обнаружив, что все вокруг уже приняли вину Давенанта как установленный факт. Люди, подумал он, ужасающе нелогичны. И он отправился было на поиски Кармайкла – в надежде услышать новые поучительные теории, но Гордон отговорил его.

– Кармайкл сказал, что вся эта история осточертела ему, и отправился играть в гольф. По поводу Давенанта он явно злорадствует и, думаю, за то, что он оказался отнюдь не Бразерхудом, не прочь увидеть, как его вздернут. Странная все-таки штука человеческая натура.

– Слушайте, Гордон, я виделся с мисс Рэндолл-Смит, и она много чего рассказала мне. Пойдемте ко мне, сначала я выговорюсь, а потом мы еще раз обдумаем это дело целиком.

Пересказ исповеди мисс Рэндолл-Смит не впечатлил Гордона.

– По-моему, – заявил он, – здесь каждое слово только подкрепляет доводы против Давенанта, а не опровергает их. Если раньше нам недоставало лишь мотива, то здесь он налицо. Соблазн убрать Бразерхуда с дороги был для Давенанта чрезвычайно велик: при этом мир будет избавлен от презренной личности, а сам Давенант получит возможность жениться на вдове. Надеюсь, она не решит выступить с этим рассказом в суде в защиту Давенанта.

– На меня произвело впечатление другое, – признался Ривз, – никто не знает лучше мисс Рэндолл-Смит, насколько велико для Давенанта было искушение совершить убийство, и вместе с тем никто не убежден в его невиновности тверже, чем она. Я имею в виду следующее: неужели очевидность свидетельств prima facie[28] его вины не является труднейшим из возможных испытанием для ее веры в невиновность Давенанта?

– Credo quia impossibile[29], вы хотите сказать? Ну, лично я не придаю особой важности чувствам этой дамы.

– А по-моему, вы совершенно непоследовательны, Гордон. Не далее как на днях вы утверждали, что скорее поверили бы свидетельствам людей, нежели свидетельствам вещей.

– Но ее чувства – это не свидетельства. Я готов поверить тому, что ей известно о Давенанте, но не готов поверить в то, во что, по ее словам, она убедила себя поверить, будто бы она знает это о Давенанте. Я хотел сказать, что в первую очередь все это относится к женской интуиции.

– Да ладно вам! Вы же не настолько лишены воображения.

– Послушайте, она говорит, что доверяет своей интуиции, и хочет, чтобы вы доверились ей. Говорит, что всегда ей доверяла, и интуиция никогда не подводила ее. И это слова женщины, которая в здравом уме и твердой памяти вышла замуж за такого низкого мошенника, как Бразерхуд! Если бы женская интуиция хоть чего-нибудь стоила, разве она не подсказала бы этой женщине, что она своими руками бросает себя на растерзание презренному негодяю?

– Знаете, оставим ее интуицию в покое. Я хочу действовать абсолютно беспристрастно, не делая никаких допущений ни в пользу Давенанта, ни против него. А еще я хочу, чтобы вы помогли мне пересмотреть все уже собранные свидетельства и понять, нельзя ли сделать на их основании какой-либо вывод. Потому что виновен Давенант или нет, а с этим делом мы еще не покончили.

– Хотите сказать, вы намерены рассуждать вслух и чтобы я сидел напротив и время от времени восклицал: «Дорогой мой Ривз! Но как, скажите на милость?..» Хорошо, начинайте.

– Так вот, послушайте: какую вещь мы сочли самой нелепой из всех найденных при осмотре трупа Бразерхуда?

– Вы ждете от меня ответа «двое часов». А по-моему, это сам факт наличия билета. Потому что у него наверняка был сезонный проездной.

– Да, был. Я специально ходил узнавать об этом в кассу. Но, само собой, он мог забыть билет дома.

– Мог, но это еще ничего не значит. Потому что на таких коротких линиях, вроде этой, носильщики наверняка наперечет знают большинство обладателей сезонных билетов. Скорее всего, если бы он объяснил: «Я забыл сезонный билет дома», носильщик прикоснулся бы к фуражке и ответил: «Так точно, сэр». Так вот, зная об этой чуть ли не стопроцентной вероятности, мог ли Бразерхуд совершить такую глупость, как покупка билета перед отъездом из Лондона? Насколько мне помнится, билеты на этой линии не проверяют до самой пересадки или пока не выходишь со станции.

– Вы правы. В этом есть что-то чертовски сомнительное. Каким же образом к нему попал билет?

– Похоже, его подбросили, когда этот человек уже был мертв.

– А если его подбросили, то затем, чтобы запутать следствие – это очевидно. Так, посмотрим… чего хотел добиться убийца, подбросив мертвецу в карман билет? Что убитый ездил куда-либо в неурочный день – конечно, такое возможно.

– Да, но этого не было – я хочу сказать, что его убили не в понедельник. Потому что его видели во вторник утром, так сказали во время коронерского расследования.

– Хорошо, значит, это исключено. Можно также навести на мысль, что он путешествовал третьим классом, тогда как на самом деле ехал в первом. Но это бесполезные сведения, потому что на этой линии многие ездят первым классом по билету третьего, когда поезд переполнен, а этот поезд действительно был битком набит. Можно сделать вывод, что человек куда-то ездил, тогда как на самом деле он сидел дома. Но Бразерхуд явно ездил, ведь он вернулся из Лондона. Еще один возможный ошибочный вывод – что место его назначения было не тем, что на самом деле. Но черт возьми, у него билет до Пастон-Уайтчерча, а его убили… Боже милостивый!

– В чем дело?

– Какие же мы глупцы! Неужели вы не видите? Если на самом деле его выбросили из трехчасового поезда, идущего из Лондона, который не делает остановок между Уэйфордом и Бинвером, тогда билет до Пастон-Уайтчерча замаскировал бы тот факт, что он прибыл именно тем поездом, и заставил бы всех считать, что он приехал на более позднем поезде – в 4.50 из Пастон-Отвила!

– Ей-богу, это звучит многообещающе! Тогда и убийца мог бы доказать свое алиби, заявив, что приехал трехчасовым поездом, верно?

– Так и было бы. Ну-ка, посмотрим, есть ли у нас другие причины подразумевать поезд в 4.50?

– Часы – точнее, наручные часы. Они остановились в 4.54.

– Вы имеете в виду, что они остановились в тот момент, когда их стрелки показывали 4.54. Но в мире нет ничего проще, чем перевести стрелки на часах. И… кстати, Гордон, мы ведь можем это подтвердить!

– Подтвердить?

– Да, с помощью других часов, карманных. Неужели вы не помните? Когда мы нашли их, они все еще были исправны, только спешили на час. Так вот, причина, по которой они спешили на час, заключалась в том, что в 3.54 во вторник убийца вынул их из кармана и перевел на час вперед, на 4.54.

– Хотите сказать, что?..

– Я вот о чем: убийца, естественно, предположил, что они остановятся, как и наручные часы. И если бы они остановились, то показывали бы 4.54, как наручные часы. Но по какой-то случайности карманные часы не остановились, значит, мы можем подтвердить действия убийцы!

– Ну, наконец-то! Но по-моему, в связи со временем нам надо разобраться еще кое в чем… ах да. Смотрите, теперь мы можем объяснить, почему Бразерхуд забронировал место в спальном вагоне на среду, хотя следовало бы ожидать, что он попробует сбежать во вторник. Мы, как видите, сочли, что из-за приезда в Пастон-Уайтчерч в 4.50 ему было уже слишком поздно садиться тем же вечером в спальный вагон. Но по-видимому, мы ошиблись, так как он прибыл из Лондона в три часа, и помню, когда я заглядывал в расписание поездов, то обнаружил, что он мог бы успеть на свой поезд в Кру – разумеется, выехав из Бинвера.

– Да, все верно. И это уже второй вопрос. Посмотрим… место в спальном вагоне поначалу было заказано на четверг, так ведь? Потом четверг изменили на среду?

– Да, но даже если мы заподозрим тут фальшивку, это ничего нам не даст. Потому что четверг ничуть не более вероятен, чем среда, – в сущности, даже менее.

– Верно, все это чертовски странно. Полагаю, едва ли он мог… Гордон, а среда – это какое число?

– Семнадцатое.

– Вот как? В таком случае вторник – шестнадцатое, а четверг – восемнадцатое.

– Дорогой мой Ривз! Но как, скажите на милость?..

– Элементарно, мой дорогой Гордон. Но послушайте, это уже не шутки. Вы же видите: если и есть дни недели, названия которых сравнительно легко переправить одно на другое, то это вторник и четверг?[30] И если есть цифра, которую нетрудно исправить, то это шестерка, из которой всегда можно сделать восьмерку?

– Да, но здесь исправлено не…

– Ну как вы не видите? Место в спальном вагоне было забронировано на вторник шестнадцатое, день убийства. Бразерхуд намеревался отправиться прямиком из Бинвера. Убийца нашел письмо насчет места в спальном вагоне в кармане у Бразерхуда и воспринял его как удачную возможность подкрепить свою ложную улику о поездах. Конечно, он мог бы просто уничтожить этот документ – письмо представляло опасность, так как доказывало, что Бразерхуд на самом деле отправился в путь ранним поездом. Но гораздо полезнее было подделать улику, переправить вторник на четверг, а шестнадцатое число – на восемнадцатое. Смотрите, как просто это делается… вот так! Риск разоблачения невелик. Но все-таки он есть, этот риск, а человек, о котором идет речь, рисковать не желал. Поэтому, исправив «вторник шестнадцатое» на «четверг восемнадцатое», он с умыслом зачеркнул «четверг восемнадцатое» и написал «среда семнадцатое». Иначе говоря, это двойной обман. Люди вряд ли станут искать два исправления там, где легко можно заметить одно.

– Послушайте, ну и умник этот убийца!

– Умник, и его фамилия отнюдь не Давенант. Вы же помните, мы поверили носильщику на слово, что Давенант прибыл из Лондона более поздним поездом, в 3.47. И мисс Рэндолл-Смит также может подтвердить, что он приехал поздним поездом. Так что еще задолго до того, как Давенант добрался до Пастон-Отвила – и, в сущности, в тот момент, когда он был всего в семи минутах езды от Лондона, – Бразерхуд уже скатился с насыпи. Ну и что вы теперь скажете?

– Все верно – если мы правы. Но это лишь косвенное доказательство, верно? Мы подтвердили, что наша гипотеза выглядит более убедительно, чем обвинения, выдвинутые против Давенанта, но никак не продемонстрировали, что последние невозможны. Однако если мы правы, совершенно ясно одно: убийство было преднамеренным, обдуманным и тщательно спланированным. Мы должны найти того, у кого имелись и мотив, и возможность осуществить этот хитроумный план.

– Знаю. Полиция не примет во внимание наши возражения, если они не приведут к реально существующему человеку. Полицейским всегда нужна жертва.

– И мы не в состоянии доказать, что Давенант никак не мог выбросить человека из поезда в 4.50?

– В наших силах продемонстрировать, что это практически невозможно. Вспомните, насколько всегда переполнен поезд в 4.50, каким набитым он был в тот день, когда мы с вами ехали в нем. А трехчасовой из Лондона, само собой, почти пуст: в это время люди еще не начинают возвращаться с работы, в поезде едут разве что дамы после посещения магазинов. В таком поезде уединиться можно даже в вагоне третьего класса.

– И опять-таки это лишь косвенное свидетельство.

– Есть еще два момента, над которыми нам надо поработать: список из прачечной, как мы его назвали, хотя я почти уверен, что прачечная тут ни при чем, – тот самый список, который мы нашли на обороте зашифрованного письма, и мяч для гольфа, найденный возле железной дороги.

– Нам понадобится также теория насчет шифровки. Интересно, признается ли Давенант, что он написал это письмо? Как видите, оно может свидетельствовать против него. Давенант знал, что Бразерхуд дал обещание и угрожал нарушить его. Так что полиция наверняка придаст значение документу, в котором говорится, что Бразерхуд погибнет, если отступится от своей веры.

– Да, если узнает о нем. Но неужели вы полагаете, что полиция разгадала шифр? Я в этом сильно сомневаюсь.

– А разве вы не собираетесь рассказать о нем полицейским?

– Вряд ли. Я знаю, что вы на это скажете, – вы скажете, что надо всегда говорить правду. Но говорить правду – это непросто. Я знаю, в чем заключается правда, – в том, что Давенант невиновен. Следовательно, мне известно, что это письмо – второстепенный вопрос, не относящийся к прояснению истины. Если я покажу полиции, что означает этот шифр, они укрепятся во мнении, которое, как я знаю, является ошибочным. Значит, не лучше ли будет в интересах истины скрыть это зашифрованное послание и ни словом не упоминать о нем?

– Вот и я хотел бы знать, – отозвался Гордон.

Глава 18. Метод Холмса

К завтраку на следующее утро Гордон вышел приунывшим.

– Прошлой ночью в постели я обдумывал выводы, к которым мы пришли, и понял, что дело плохо. Ничего не выходит.

– Не выходит?

– Да, две загвоздки представляются мне безнадежными. Вот послушайте: если Бразерхуда сбросили с поезда в 4.50 из Пастон-Отвила, можно понять, отчего перепугался Давенант. Возможно, он видел, что произошло, или же видел, как Бразерхуд садился на поезд в Отвиле, а в Уайтчерче обнаружил, что в поезде его нет, и это навело Давенанта на мысль, что с Бразерхудом что-то случилось, хотя сам Давенант не имел к случившемуся никакого отношения. Но если Давенант вернулся поездом в 4.50, а Бразерхуда выбросили из раннего поезда, откуда Давенант мог узнать об этом? Он ничего не узнал бы, пока не распространилось известие, что мы нашли возле железной дороги труп, мало того – то, чей это труп, выяснилось лишь на следующий день. Так зачем же Давенанту понадобилось исчезать и прятаться в весьма неуютном убежище?

– Я думал об этом. Но вы забываете, что Давенант вернулся после встречи с мисс Рэндолл-Смит. Он, вероятно, проводил ее на трехчасовой поезд и видел, как в него садится Бразерхуд. Давенант отправился в Хэтчерис с твердой решимостью серьезно поговорить с Бразерхудом; значит, его первое побуждение – явиться к Бразерхуду домой. Из беседы с миссис Брэмстон он узнает, что Бразерхуд дома так и не появился. Становится ясно, что Бразерхуд либо покончил с собой, либо, что более вероятно, скрылся. В любом случае он исчез, и Давенант опасается, что его самого или, что еще хуже, мисс Рэндолл-Смит привлекут к расследованию. Может, конечно, все еще обойдется, но опасность есть. И в голову ему приходит на редкость хитроумный план: пробраться в потайной ход, где он играл в детстве, и подслушать, как обычно подслушивают в клубе, все местные сплетни. Никем не видимый, он сможет прийти к выводам и обдумать дальнейшие действия. И он затаивается, пока не осознает, что мисс Рэндолл-Смит уже вовлечена в расследование, и тогда двумя опрометчивыми поступками выдает себя.

– Ну что ж, полагаю, все это возможно. Но есть и другая, более серьезная загвоздка: экземпляр «Бессмертия» Момери с пометками, явно свидетельствующими о том, что он принадлежал Бразерхуду, был найден в Пастон-Отвиле, в поезде, прибывающем в 3.47 из Лондона. Так как же Бразерхуд ухитрился забыть свою книгу в поезде, прибывающем в 3.47, если он приехал на другом?

– Все верно. А вдруг это уловка? Не забывайте, что мы имеем дело с поразительно умным преступником. Он подделал билет, подделал время на часах, подделал заказ места в спальном вагоне – неужели он не сумел бы придумать что-нибудь с книгой, которую возил с собой Бразерхуд?

– Мы имеем дело с умным человеком, но не с тем, который настолько умен, чтобы появиться здесь в три часа и одновременно подбросить книгу в поезд в 3.47.

– Да, верно, эта задача выглядит затруднительной. Но ведь должно же быть у нее какое-то объяснение! Минутку… понял! Когда Кармайкл забирал эту книгу у носильщика, тот сообщил, что взял ее из поезда. Но если носильщик говорит про «поезд в 3.47», это необязательно означает «поезд в 3.47 во вторник» – день, о котором вы спрашиваете. «Поезд в 3.47» для него – обособленное целое, повторяющееся изо дня в день. Можете не сомневаться, он взял эту книгу из поезда в понедельник. Бразерхуд забыл Момери в поезде, когда возвращался домой в понедельник днем, следовательно, он так и не прочитал зашифрованное письмо, в котором его предупреждали об опасности. Кармайкл начал выяснять насчет книги только в пятницу, и конечно, к тому времени носильщик при всем старании не смог бы вспомнить, в какой именно день недели нашел ее.

– Здесь чувствуется логика. Но будь я проклят, если она мне по душе.

Час после завтрака в воскресенье был часом полного прекращения всякой деятельности в дорми-хаусе Пастон-Отвила. Лишь немногие члены клуба посещали церковь, а в эту неделю таковых нашлось еще меньше: некоторые сочли, что уже достаточно «побыли святошами» (по оксфордскому выражению) на похоронах Бразерхуда. С другой стороны, считалось неприличным начинать утреннюю партию до того, как священник отправится на церковную службу в половине десятого. А до этого момента полагалось курить, листать воскресные газеты и в целом делать вид, будто решаешь, пойти сегодня в церковь или нет. Прогноз погоды внушал тревогу; политическая ситуация была встречена раздраженными комментариями старших членов клуба, а клубный любитель акростихов блуждал туда-сюда, вытягивая экспертные знания из каждого, кто ему попадался. Атмосфера соответствовала дню отдохновения, но такой покой способны обеспечить лишь приготовления к гольфу. Гордон решил отдохнуть от расследования и намеревался сыграть партию с Кармайклом, а Мордент Ривз твердо решил не прикасаться к клюшке, пока не будет разрешена «тайна линкса».

– Если уж на то пошло, – заговорил Ривз по пути наверх, – вы задумывались о другой стороне вопроса? Обычно о шифровании по книге заранее договариваются обе стороны. Однако весьма маловероятно, чтобы о нашей шифровке договорились заранее, поскольку она выглядит как послание от врага. Значит, прислать его мог лишь тот, кто знал, что в данный момент Бразерхуд читает «Бессмертие» Момери – мало того, знал, что книга у него всегда под рукой. И каким же образом мог знать все это Давенант? Он не виделся с Бразерхудом, не ездил с ним в одном поезде – как можно было догадаться, что мысли инстинктивно обратятся к конкретной книге? Для Давенанта это невозможно. Кого нам надо найти, так это человека, который знал, что в определенный момент времени у Бразерхуда будет доступ к определенной книге.

– Так или иначе, давайте еще раз осмотрим эту книгу. Кармайкл сказал, что это явно собственность Бразерхуда – из-за знаков вопроса и других пометок на полях, но мы еще не успели убедиться в этом.

Им пришлось вновь пережить почти сверхъестественное повторение опыта, приобретенного Ривзом двумя днями ранее. Томик в бумажной обложке он поставил – и в этом он был совершенно уверен – на определенное место книжной полки. Но там книги не оказалось, и поиски повсюду в комнате не дали никаких результатов. В отчаянии Ривз и Гордон послали за Кармайклом, желая узнать, не забрал ли он по какой-либо причине книгу, ведь, в конце концов, она принадлежала ему. Однако об исчезновении книги Кармайкл ничего не знал и склонялся к подозрениям в запланированной краже.

– Видите ли, – объяснил он, – нам так и не удалось убедиться в том, что зашифрованное письмо забрал Давенант. Мы, конечно, подозревали его, когда узнали, что он прятался в потайном ходе; подмену фотографии можно приписать только ему. Однако зашифрованное письмо вполне мог взять любой человек, просто вошедший в дверь, – в том числе и кто-то, кто способен зайти и украсть одну из ваших книг, Ривз.

– И этот кто-то – не Давенант. Давенант, бедняга, сидит под замком.

– Странная эта история с шифром, – заметил Гордон. – Пока он у нас, кажется, что от него нет никакого проку, но всякий раз, когда он нам нужен, этот важный документ неизменно исчезает.

– Это действует мне на нервы, – признался Ривз. – Стоит мне выйти из комнаты, как здесь происходит что-нибудь подозрительное.

– Так, Кармайкл, – объявил Гордон, – ваш выход! Доставайте свой стетоскоп, вставайте на четвереньки и найдите для нас улики.

– Боюсь, что человек, вошедший в комнату за книгой, обычно почти не оставляет следов в своем окружении. Но давайте все-таки осмотримся: сегодня ведь воскресенье, горничная не приходила вытирать пыль. Если вы заметили, горничные всегда чистят камины по воскресеньям, но пыль не смахивают, а почему – понятия не имею. Так куда вы поставили книгу, Ривз?

– Вон на ту полку, вторую сверху.

– Не удивительно, что именно туда, – так она оказалась в пределах досягаемости. Но у вас высокий рост – а если речь идет о том, кто ниже? Пожалуй, тут не помешал бы стул… Благодарю. Да, он значительно ниже. Ему пришлось привстать на цыпочки, чтобы дотянуться до книги, и удерживать равновесие, как все мы делаем в таких случаях, опираясь кончиками четырех пальцев левой руки на край нижней полки. Таким образом он, как видите, зацепил указательным пальцем правой руки верхний край книги. По-моему, ростом он примерно с Гордона.

– Разоблачен! – театрально вскричал Гордон и отшатнулся. – Посылайте за «черной Марией»[31], я не окажу сопротивления.

– А я как раз собирался отметить, мой дорогой Гордон, что вы вне подозрений, поскольку у вас слишком длинные руки для вашего роста. Но этот человек, по обычным подсчетам, примерно нашего с вами роста или чуть ниже. Интересно, заглянул он на другие полки или нет? Большинство людей в поисках книги берут пару других книг просто так, из любопытства. Притягательность книг поразительна. Мне говорили, что Уайтуэлл в Оксфорде в результате воровства ежегодно лишается книг на общую сумму двадцать фунтов – вот итог предоставленной покупателям возможности свободно разгуливать по магазину. Да, Ривз, ваша комната – прямо-таки находка для детектива!

– Почему именно моя?

– Потому что у вас есть привычка к аккуратности.

– К аккуратности? – запротестовал Гордон. – Вы только взгляните на письма на столе!

– Пожалуй, следовало бы сказать «к порядку». Вы из тех людей, которые ни за что не оставят упавший предмет лежать на полу, а непременно подберут его. Следовательно, вы принадлежите к числу людей, книги которых всегда стоят ровно: одним это удается, другим нет. И если бы вот этот Шекспир и вчера был выдвинут так, как сейчас, вы заметили бы это и подровняли его.

– Полагаю, так я и сделал бы.

– Но у вашего гостя другой склад ума. Он протолкнул глубже два тома, стоящие по обе стороны от книги, которую он взял с полки, но так и не привел их в прежнее положение, так сказать, когда вернул книгу обратно. Теперь посмотрим, можно ли найти место, которое он читал. Вам, несомненно, известно, что обычно книга, если открыть ее наугад, открывается на той же самой странице, что и в предыдущий раз, – конечно, если ее какое-то время продержали открытой… В нашем случае это правило подтвердилось: наш неизвестный друг читал «Гамлета» – на этой странице как раз напечатан монолог «Быть или не быть».

– Довольно распространенное пристрастие, – высказался Гордон. – Из этого мало что можно извлечь.

– По крайней мере, можно предположить, что незнакомец – человек серьезный, а далеко не всех наших соседей по клубу можно счесть таковыми. Кстати, полагаю, нет никаких шансов на то, что потайным ходом по-прежнему пользуются.

– Едва ли. Как видите, он настолько нервировал меня, что я загородил его кушеткой.

– Ее можно отодвинуть, – возразил Гордон.

– Но нельзя придвинуть на прежнее место после того, как вы войдете в потайную дверь. Нет, думаю, все же нам следует искать одного из членов клуба (может, даже слугу) ростом около пяти футов и четырех дюймов, с пристрастием к серьезной литературе. Неужели он больше не оставил никаких следов? Наша единственная надежда – камин. Ага! По-моему, он обращается с вами слишком фамильярно, Ривз, – он позаимствовал ваш ершик для трубки и воспользовался им, – и Кармайкл, наклонившись, достал что-то из камина. – Вы вчера разводили огонь?

– Нет, было недосуг. Зато разводил днем раньше.

– В таком случае решетку в вашем камине чистили вчера, а не сегодня утром. Этот ершик немыслимо грязный, значит, ваш визитер, как и вы, не заворачивает табак в такие противные бумажные кружочки, которые портят весь вкус. Гордон, вы ведь тоже пользуетесь ими? Значит, это был посторонний, хотя и необязательно тот же, который забрал книгу. Думаю, он приходил сюда вчера, а не сегодня утром.

– Почему вы так решили?

– Потому что первая выкуренная за день трубка редко оказывается засоренной; за ночь она успевает просохнуть. А эта была чрезвычайно сильно засорена. И разумеется, если ершиком воспользовался тот же человек, который взял книгу, у него явно не было никаких преступных намерений, иначе он не вел бы здесь себя как дома.

– Но эта мысль могла прийти к нему в голову внезапно.

– Конечно, могла. Но не стоит огульно обвинять людей в воровстве только по той причине, что они курят свежепрочищенные трубки. Сейчас посмотрим, не выбил ли он ее сначала; если в трубке был обычный табак, его остаток не догорел… Да, вот и он – как я и опасался, неизбежный купаж «Трудовая армия», такой курит полклуба. Нет, боюсь, надеть на преступника наручники нам пока не доведется. Но конечно, можно под каким-нибудь предлогом обойти комнаты друзей и поискать пропавшую книгу.

– Во время вечерни, – предложил Гордон – увы, с изрядной долей иронии, так как церковные службы не имели особой притягательности для членов клуба.

– Так, все это требует осмысления. Отправляйтесь-ка лучше играть партию вдвоем, а я посмотрю, можно ли извлечь отсюда хоть что-нибудь.

Глава 19. Мордент Ривз разговаривает сам с собой

После их ухода Мордент Ривз некоторое время сидел в кресле, охотясь за самой увертливой добычей – вдохновением для работы ума. Обычное творческое вдохновение посещает нас, когда ему вздумается, при виде цветка или двух влюбленных, гуляющих по аллее, и мы не в силах ни погнаться за ним, ни призвать его к нам. Несложную умственную задачу можно решить, приложив силу воли, просто сев и обвязав голову влажным полотенцем. Но в интеллектуальных поисках бывают случаи, когда вдохновение приходит к нам лишь в результате упорного изучения фактов. Как раз в таком положении очутился Ривз: имеющихся у него улик хватало, чтобы освободить Давенанта из-под стражи – по крайней мере мысленно; однако они не были настолько очевидными, чтобы указать на какую-либо замену Давенанту в роли виновника. «Мяч для гольфа, – твердил Ривз, – мяч возле железнодорожных путей, в нескольких ярдах от того места, где упал убитый. Мяч должен иметь какое-то отношение к убийству, но как, где именно он вписывается в общую картину?» Наконец устав ломать голову, сидя перед нерастопленным камином, Ривз схватил кепку и вышел из здания клуба. Отчасти умышленно и отчасти под воздействием собственных мыслей он опомнился, лишь когда уже поднимался по крутой тропе на железнодорожную насыпь, к запретным владениям железнодорожной компании.

Тепло, вернувшееся ко Дню святого Луки, еще не успело уйти; относительная тишина оживленной субботы словно сговорилась с осенним спокойствием природы – безмятежность солнечного дня не нарушали ни стрекот кузнечиков, ни карканье грачей – убаюкать окрестности. Далеко внизу Ривз видел игроков в гольф, занятых своими молитвами, наполняющими, помимо надежд и опасений, ежедневный цикл их существования. Гордон и Кармайкл уже дошли до третьей метки; Ривз мог бы помахать им. Кармайкл вечно устраивал целый ритуал, прежде чем подступиться к мячу. Поодаль виднелся заброшенный дом, от которого исходило молчание забытого прошлого. Все вокруг было окутано дремотой; только Мордент Ривз в одиночку неутомимо расследовал преступление.

Он прилег, вытянувшись во весь рост, на насыпи неподалеку от рельсов.

– Итак, – заговорил он сам с собой, – ты в скором поезде Лондон – Бинвер, Мордент Ривз. Поезд остановился лишь один раз, в Уэйфорде, и, вероятно, чаще обычного притормаживает за пределами станций, поскольку день туманный, поезда идут медленно, периодически срабатывают сигналы плохой видимости. Если ты выстрелишь в своего попутчика из пистолета, пассажиры в соседнем вагоне, вероятно, примут звук выстрела за очередной сигнал. Но стоит ли вообще задумываться об этом? Нет, потому что в этом случае осталась бы рана, и о ней упомянули бы во время коронерского расследования. Так что по этому следу дальше тебе не пройти, дорогой.

В этом же поезде едет тот, кого тебе нестерпимо хочется убить. Причем убить сегодня же, потому что о банкротстве этого человека только что стало известно, и если его найдут мертвым, все подумают, что он покончил с собой. Ты предупредил его об осторожности – интересно, зачем? Но безусловно, ты должен был сделать это в понедельник – так сказать, чтобы дать ему шанс на спасение… Нет, так не пойдет: ты же ничего не знал о его банкротстве вплоть до вторника… А послание дошло до него во вторник утром. Другими словами, у тебя есть мотив для убийства Бразерхуда, который, вероятно, никак не связан с его банкротством, также неизвестным в настоящий момент – несомненно, добрый мистер Давенант о нем не подозревает. Он не едет этим поездом, а ждет следующего – в 3.47. В понедельник ты отправил послание, зашифрованное по книге, которую он держит при себе, и тебе известно об этом, – может, ты и дал ему эту книгу? Если потом ее найдут, она может представлять для тебя опасность, и ты решаешь украсть ее.

Тем временем поезд уже летит на всех парах, и тебе пора действовать; ты должен покончить с этим убийством. Где он – в том же вагоне или в другом? А если в другом, есть ли между этими вагонами проход? Так, посмотрим: в трехчасовом поезде коридор есть, но не в той части состава, которую отцепляют в Бинвере. Вероятно, ты в бинверском прицепе, потому что служащие железнодорожной компании обычно заполняют пассажирами именно его. Я уверен, что ты ехал в прицепе, а не в части состава с проходными вагонами, поскольку тебе предстояло проделать некоторые сложные манипуляции с трупом, а это опасное занятие, если в любой момент может появиться кондуктор со словами «Ваши билеты!». Нет, ты должен был ехать в прицепной части состава, и если вы с Бразерхудом находились в разных вагонах, единственное, что вас связывало, – подножка между ними. Пройти по ней при движении поезда непросто, но поскольку день туманный, это можно сделать во время одной из многочисленных остановок. Поезд могут задержать сигналы семафоров, связанных с выставочными путями Пастон-Уайтчерча – вон теми, которые видны отсюда. Но нет, ты их не видишь из-за тумана.

В одном ли вы вагоне? Мог бы и ответить мне хотя бы из вежливости. Скорее всего, нет, потому что люди видели, как ты садился в поезд, и если понадобится, в дальнейшем могут вспомнить, что ты ехал в том же вагоне, что и он. И потом, ты выбрал для убийства ту часть пути, где железная дорога образует изгиб в противоположную сторону от той, на которую ты собираешься сбросить этого человека. Иначе зачем ты выбрал именно это место, если не собирался пройти по вагонной подножке? Пожалуй, вы все-таки в разных вагонах. И ты намерен убить пассажира соседнего вагона. Только не надо уверять, что ты собираешься пробраться в тот вагон по подножке и напасть на противника, потому что в этом случае он наверняка успеет дернуть за сигнальную веревку.

Он едет один в вагоне первого класса, а ты – один в своем. Возможно, он задремал, но даже если так, у тебя нет способов узнать об этом. Можно, конечно, просверлить дыру в стенке – и что потом? Запустить в нее змею, как в «Пестрой ленте», чтобы заставить его спрыгнуть с поезда или прикончить его на месте? По-моему, маловероятно; как ты справедливо заметил, болотную гадюку так просто не купишь, не вызывая подозрений. Или же впустить в отверстие ядовитый газ? Поистине блестящая мысль, даю тебе за нее девяносто процентов, вот только едва ли это решение назовешь практичным, мой дорогой Ривз, – надеюсь, ты не против моих возражений. Садясь в поезд с парой кислородных баллонов или большим воздушным шаром, неизбежно будешь выглядеть по-дурацки. Нет, сверлением дыр ты ничего не добьешься. Для того чтобы хоть что-нибудь предпринять, тебе придется высунуться из окна. Чтобы что-то произошло, из окна должны высунуться вы оба.

Разумеется, люди выглядывают из окон, когда поезд останавливается, а станции рядом нет. Но невозможно знать наверняка, что тот человек тоже высунется в окно, и потом, люди обычно смотрят в сторону, куда изгибаются железнодорожные пути, – так им больше видно. Правда, ты мог бы заставить его высунуться – спокойно, Ривз, так держать! О да, это определенно в твоих силах: огромное тебе спасибо, теперь все стало намного понятнее. Затем ты тростью дубасишь его по голове так, чтобы оглушить. Из-за этой трости ты выглядишь довольно приметно, потому что обычно их не берут с собой в Лондон – я имею в виду по-настоящему прочные трости. А она должна быть прочной… черт меня подери!

И уже в следующий момент Ривз быстро принялся сползать с насыпи, несмотря на ее крутизну, к кустику высокой травы десятью футами ниже. Ему показалось, что он заметил – и теперь он пребывал в мучительной уверенности в этом – наполовину зарывшуюся в траву толстую узловатую трость, которая могла быть собственностью дружелюбного человека, но тем не менее оказалась бы весьма полезной в потасовке. Конечно, совпадение могло иметь место, однако в это верилось с трудом. Но можно ли поверить в то, что сейчас, по прошествии почти недели после убийства, Ривз держал в руках то самое, доныне не обнаруженное орудие, с которого началось преступление? Имени на трости не обнаружилось. Не было и следов крови или каких-либо других свидетельств насилия. Но несомненно, этой палкой вполне можно было оглушить человека так, чтобы сама она при этом не сломалась и на ней не осталось следов от удара.

Теперь предстояло доставить драгоценную находку домой, и сказать это было гораздо легче, чем сделать. Ривз не осмелился открыто нести трость в клуб: если убийца действительно живет там, он может заметить находку и насторожиться. Пытаться пронести палку в штанине брюк значило сразу же навлечь на себя подозрения. Ривз спрятал трость в кустах неподалеку от здания клуба, сбегал за своей сумкой для клюшек и в ней незаметно пронес новую улику к себе в комнату.

Находка взбудоражила Гордона и Кармайкла, но ни тот, ни другой не высказали вразумительных предположений о том, как теперь с ней быть. Кармайкл предложил отнести палку на могилу Бразерхуда и посмотреть, не проступит ли на ней кровь, но добавил, что, кажется, в среде детективов к этому испытанию больше не прибегают. В общем, казалось, лучше всего будет спрятать трость, помня о незваных гостях, и держать ее в надежном месте, пока подозрения не падут на кого-нибудь, и вот тогда трость может оказаться очень кстати. Между тем Ривз счел, что теперь у него достаточно оснований для оптимизма и даже для того, чтобы оправдать воскресный визит к мисс Рэндолл-Смит. На этот раз Гордон отказался сопровождать его, и Ривз отправился на своей машине, однако не поленился поставить ее у отеля, опасаясь, что у хозяйки дома вид машины вызовет мучительные воспоминания. О новостях она расспрашивала неподдельно воодушевленным и встревоженным тоном. С опрометчивостью, которую Ривз сам же раскритиковал бы еще неделю назад, он подробно рассказал мисс Рэндолл-Смит о своих подозрениях и надеждах.

– Вы молодец, мистер Ривз, – сказала она, дослушав его.

– Увы, всю умственную работу проделал Кармайкл, – признался Ривз. – Нелегко было только поддерживать его интерес к предмету – вечно он на что-нибудь да отвлекается.

– Досаднее всего думать, что я, видимо, ехала с мужем в одном поезде и ни о чем не подозревала, – заметила мисс Рэндолл-Смит. – Но в какой именно вагон я села? Да, в проходной, это несомненно, потому что узнала, что один из пассажиров поблизости курит, и перешла в другой вагон во время движения поезда. На вокзал я пришла сравнительно рано, поэтому, конечно, не видела никого из тех, кто сел в бинверский прицеп.

– Давенант, случайно, не провожал вас?

– Да, провожал.

– Какой была ваша поездка?

– О, мы буквально ползли. Вы же знаете, как это бывает на нашей ветке в туман. Я так и не могу понять, в чем заключается опасность, но мы останавливались чуть ли не у каждого семафора. И теперь, когда вы упомянули об этом, я припоминаю, что мы остановились как раз в том месте, где железная дорога делает поворот, немного не доезжая Пастон-Уайтчерча.

– Когда вы выходили из поезда в Бинвере, вы не видели никого из знакомых?

– Нет, я никого не заметила. Впрочем, мне надо было зайти по делу в багажное отделение, поэтому я отстала от остальных пассажиров. Как обидно, что я ничем не могу помочь!

– Ничего страшного, пожалуй, ваша встреча с кем-либо могла навести нас на ложный след.

– Мистер Ривз, думаю, мне надо сказать вам еще кое-что, но вы, наверное, решите, что все это лишь игра моего воображения. Меня не покидает чувство, что за мной следят.

– Следят?

– Да. Вчера, когда я села в поезд, направляясь на встречу с вами, в вагоне было почти пусто, как обычно по субботам, и я обратила внимание на одного из пассажиров, который показался мне довольно странным. Любопытно, что из Отвила он тоже ехал тем же поездом, что и я, и я почти уверена, – хотя, возможно, все это лишь фантазии, – что я видела этого человека наблюдающим за мной с противоположной стороны улицы, когда сегодня утром выходила из церкви.

– Это не шутки. Вы не знаете, кто мог затаить злобу на вас и на вашего мужа?

– Честно говоря, никого не припоминаю; видите ли, в последнее время наши пути разошлись. Нет, думаю, это всего лишь совпадение, и я рассказала об этом, только чтобы спросить: если я снова увижу того же человека, может, мне позвонить вам?

– Будьте так добры. Просто сообщите мне, что снова видели его, и я сразу приеду на машине. Тогда, может быть, нам удастся его рассмотреть.

Ривз уехал в глубокой задумчивости. Неужели тот же человек, который убил Бразерхуда, теперь ходит по пятам за его вдовой? Или же она медиум и теперь ее преследует тень умершего? Безусловно, нет ничего удивительного в том, если Бразерхуду не спится хоть и вечным, но беспокойным сном в его могиле… Его могила! Ривз задался вопросом: может, он вновь ощутит прилив вдохновения, если побывает на кладбище в Пастон-Отвиле на могиле Бразерхуда? Ривз почти устыдился этой мысли, однако… этот поступок никому не причинит вреда.

Вечер выдался отличный, не было никаких причин спешить в дорми-хаус. Вместо того чтобы выбрать кратчайший путь домой и свернуть на лондонское шоссе, Ривз направился по извилистой проселочной дороге, соединяющей два Пастона. Через несколько минут он затормозил у кладбищенских ворот, вышел из машины и зашагал по тропинке между надгробиями.

Внезапный вздох фисгармонии застал его врасплох – ну конечно, ведь сейчас время вечерни. Что это за мелодия? Кажется, «Стать ближе, Господи, к Тебе»? Он подошел к паперти: когда из здания доносятся звуки, искушение послушать их становится почти непреодолимым… Да, это был тот самый псалом, не в лад исполняемый собранием – судя по звучанию, преимущественно прихожанками, но с единственным и неизбежным мужским голосом, заглушающим остальные, очень гулким и немелодичным. На паперти создавалось совершенно типичное ощущение для воскресной вечерни в провинциальной церкви: запах лампад, уродливые сосновые скамьи, виднеющиеся через приоткрытую дверь, воскресная одежда, таблички на стенах в память об утраченных добродетелях и фарисействе. Да, псалом уже заканчивался:

В бессонных мыслях я

Хвалу Тебе воздам,

Из горестей моих

Тебе воздвигну храм.

Дабы в своей беде

Стать ближе, Господи, к Тебе,

Стать ближе к Тебе.

Затем последовал душераздирающий «аминь», для которого певцы, похоже, приберегли все силы. Послышались шорох и шарканье, стоящие силуэты превратились в сидящие, а потом с внезапной отчетливостью зазвучал голос Мерриэтта.

Намерения Мерриэтта не оставляли сомнений: он выбрал для своей речи весьма щекотливую тему. И теперь побуждал свою паству извлечь урок из трагической внезапной кончины Бразерхуда; на середине жизненного пути, напоминал он слушателям, их подстерегает смерть, и он продолжал опровергать доводы о бессмертии личности человека, высказанные самим Бразерхудом менее двух недель назад. Проповедь была продуманной, но построенной достаточно очевидным образом.

– Повсюду мы видим беспечность, безразличие, откровенное неверие и спрашиваем себя: так ли это? Действительно ли уроки, которые мы усвоили, сидя на коленях матери, не просто бабкины сказки, пригодные лишь для детей, а то, что человечество перерастет? Мы спрашиваем себя: так ли это? На самом ли деле история нашей жизни будет продолжаться где-то в другом месте, есть ли венец, который следует заслужить? И мы, возможно, убеждаем себя или думаем, что убедили, что потом не будет ничего, что нет ничего вечного, к которому мы могли бы стремиться. Смерть станет безмятежным сном и для праведных, и для неправедных, и ничем иным, как только сном. И тогда нам вспоминаются давние вопросы:

Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Вот в чем разгадка[32].

И тогда мы видим, что от наших трудностей не так легко избавиться, что нам все-таки непросто одержать верх над своей тревогой…

Продолжения проповеди Мордент Ривз не услышал. Он сидел в машине, вел ее по дороге к зданию клуба и говорил самому себе:

– «Быть или не быть…» Черт возьми!

Глава 20. Наконец-то доказательство

Вернувшись в клуб, Ривз зашел к Гордону; его собственные комнаты превратились в прибежище для неизвестных, а ему требовалось поговорить тет-а-тет.

– Ей-богу, так хочется, – начал он, – чтобы я вообще не ввязывался в эту гнусную затею.

– Применили метод мозгового штурма? Лучше снова займитесь гольфом. Волноваться из-за задачи, которая не имеет решения, бессмысленно.

– Я решил ее.

– Что?!

– Да, решил, но лучше бы я этого не делал. Послушайте, Гордон, я знаю, кто приходил ко мне в комнаты и брал моего Шекспира. Это был Мерриэтт.

– Хорошо, но не хотите ли вы сказать, что?..

– Это Мерриэтт брал моего Шекспира, ему требовалась цитата для сегодняшней вечерней проповеди. Я знаю, что вы скажете, – что Момери взял кто-то другой. Но нет, я побывал в комнате Мерриэтта и нашел у него Момери.

– Господи! Он что, просто валялся там?

– Да, на столе, прикрытый бумагами – думаю, намеренно. Несмотря на всю неловкость, мне показалось самым очевидным пересмотреть бумаги на столе Мерриэтта. И среди них я обнаружил открытку от Бразерхуда, датированную днем недельной давности, с благодарностью за подаренный экземпляр «Бессмертия» Момери.

– Но послушайте, этого же просто не может быть! Я к тому, что Мерриэтт никоим образом не похож на…

– Да, знаю. Обо всем этом я уже думал. Но обратимся к фактам. Полагаю, нет ни малейшего сомнения в том, что именно Мерриэтт побывал у меня в комнате вчера вечером. Зашел он наверняка за ершиком для прочистки трубки или за Шекспиром в поисках цитаты – в любом случае я ничего не имею против. Потом он, должно быть, увидел Момери на полке и, видимо, не мог не забрать его; ему было беспокойно, пока книга находилась у меня. Само собой, ростом он точно такого, как говорил Кармайкл, и курит «Трудовую армию», и трубки у него всегда засоренные.

– Да, но Момери мог понадобиться ему по какой-то причине.

– Так почему же он не сообщил мне, что взял его? Послушайте, давайте не будем пренебрегать фактами. Если позволите, я выстрою их в определенном порядке для вас; надеюсь, вы понимаете, что я тщательно продумал его. Во-первых, у Мерриэтта имелась причина недолюбливать Бразерхуда.

– Недолюбливать – да, но не стремиться его убить.

– Конечно, для нас с вами это не одно и то же, но мы понятия не имеем о том, какова в действительности натура священника. Мерриэтт в любом случае приложил немало стараний, чтобы выбить из местных жителей хоть немного благочестия. Так как же он должен относиться к человеку, который вдруг явился и попытался отнять у них жалкие остатки веры?

– Хорошо, продолжайте. Но само собой, это немыслимо.

– Далее, именно Мерриэтт подарил Бразерхуду книгу Момери. Бразерхуд, разумеется, взял ее с собой в Лондон, отправляясь туда на поезде в понедельник, но есть ли вероятность, что кто-нибудь еще мог обратить на это внимание? Только один человек знал наверняка, что эта книга есть у Бразерхуда, – тот, кто подарил ее.

– Но неужели Мерриэтт знал о том, что Бразерхуд связан с мисс Рэндолл-Смит, и о том, что он пообещал ей?

– Мы как раз подходим к этому вопросу. Он пока что не возник, если вспомнить, что именно было сказано в зашифрованном послании. Там говорилось: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры» – и теперь я усматриваю в этих словах сугубо богословский смысл, а мне известен в округе лишь один человек, способный послать подобное предостережение.

– Вы, похоже, придаете этим словам слишком большое значение.

– Далее, во вторник Мерриэтт приехал трехчасовым поездом. Он не делал из этого тайны, он сам рассказал нам об этом – почему? Именно потому, что он подстроил все так, будто бы убийство связано с поездом в 3.47: трехчасовой поезд был его алиби, и он стремился закрепить это алиби. Неужели вы не помните – перед тем как мы нашли труп, все мы обсуждали в курительной преступления, и Мерриэтт заявил, что преступнику очень важно вести себя в обществе естественным образом, чтобы обеспечить себе алиби? Этим он и занимался в тот момент.

– А я и забыл, о чем он говорил.

– Такие вещи не следует забывать. Вы, наверное, забыли и о том, что именно Мерриэтт поднял саму тему преступлений, заявив, что в такой день так и тянет кого-нибудь убить. Как видите, он не мог отделаться от мыслей о случившемся и решил, что простейший способ облегчить душу – естественным образом завести разговор об убийстве в отвлеченном смысле.

– Послушать вас, так хладнокровия ему не занимать.

– До определенного момента так и было. Вспомните, как он начал партию, зная, что тело его жертвы лежит под аркой виадука. Только на третьей метке у него сдали нервы, и он смазал удар.

– Да, но, черт побери, как может кто-то…

– Я всего лишь упомянул этот факт, но не пытался придать ему хоть какое-то значение. Так или иначе, мой удар тоже не удался, и мы нашли труп Бразерхуда. Для Мерриэтта это было уже чересчур – вспомните, как он разнервничался в тот момент. Пришлось послать его за Бизли, и он был только рад сбежать. А потом, если помните, до самого коронерского суда он пребывал в смятении. И объяснял его тем, что якобы беспокоится, разрешат ему похоронить Бразерхуда или нет; но если вдуматься, достаточно ли этой причины, чтобы объяснить все возбуждение и нервозность, которые он выказывал, как только речь заходила об убийстве? Так или иначе, суд признал случившееся самоубийством – а как мы помним, Мерриэтт постоянно уверял, что это и было самоубийство, – и все его волнения сразу же улетучились. С тех пор он, казалось, потерял к судьбе Бразерхуда всякий интерес.

Но в одном он все-таки себя выдал. Помните, когда Кармайкл принес фотографию мисс Рэндолл-Смит, Мерриэтт заявил, что не знает, кто она такая? Теперь мне кажется, что в этом деле есть обстоятельства, до которых мы пока не докопались. Но на первый взгляд любопытно, что Мерриэтт, который довольно давно живет в этих местах и знает всех священников округи, понятия не имел о дочери бинверского пастора. По какой-то причине Мерриэтт предпочел умолчать о ней. Он вызвался съездить в Бинвер и разузнать насчет снимка. Так он и сделал: тот рабочий день был коротким, студия Кэмпбелла наверняка закрылась рано. Но Мерриэтт вернулся с малоубедительным рассказом о том, что Кэмпбелл вовсе не закрыл студию, и сообщил нам не только о том, кто запечатлен на снимке, но и всю биографию дамы, о которой идет речь. По-моему, здесь он оплошал. Нам надо было отнестись к этому случаю с большей подозрительностью.

Но мы ничего не заподозрили, и тем же вечером он пришел ко мне играть в бридж. И страшно разозлился, когда, как нам всем показалось, вид фотографии вдруг изменился. Мерриэтт вышел из себя, и его нервозность приняла форму острого желания убедить нас окончательно отказаться от расследования. Он стал суеверным, как многие убийцы, и сделал все возможное, пытаясь прекратить наше расследование. Однако он потерпел фиаско, и тут положение изменилось к лучшему: оказалось, в потайном ходе прятался Давенант. Кстати, я практически убежден, хотя мне и нечем подкрепить свои слова, что именно Мерриэтт, а не Давенант, забрал копию документа с зашифрованным письмом. Разумеется, когда мы обнаружили Давенанта, забылся не только факт пропажи шифровки – наши подозрения были направлены по совершенно иному руслу.

И тут, должен отметить, Мерриэтт показал себя в неприглядном свете. Он видел, как обвиняют невиновного, но не сделал никаких попыток оправдать его. Наоборот, настойчиво твердил мне о своей убежденности в том, что Давенант виновен. Но не будем слишком сурово судить его – возможно, он собирался и до сих пор собирается выступить с разоблачением, если Давенанта признают виновным. А между тем у нас есть еще одно свидетельство, смысл которого теперь мне понятен, хотя оно долго не давало нам покоя. Помните то, что мы назвали «списком из прачечной» – те слова, которые увидели на обороте неподписанного письма?

– А как же! И что?

– Так вот, этот список – он же не относился к шифрованному письму, верно?

– Скорее всего, нет. Конечно, с уверенностью сказать нельзя, но впечатление создавалось именно такое.

– В таком случае нам, как мне кажется, предстоит выбрать одно из двух предположений. Согласно первому, этот лист бумаги – в любом случае это всего лишь половина листа – был чистым, пока на нем не написали шифровку. Затем лист попал к Бразерхуду, а Бразерхуду понадобилось быстро нацарапать список, он поискал бумагу, нашел этот лист и воспользовался им.

– Вот и я так полагал.

– Получается, усмотреть какой-то особый смысл в этом списке непросто, так? Это явно не почерк Бразерхуда, но если он писал в поезде, его почерк вполне мог измениться до неузнаваемости.

– А второе предположение?

– Ну как же? Просто обратное первому. То есть список, каким бы ни был его смысл, записали на этом листе бумаги первым. Затем убийца, собираясь отослать Бразерхуду зашифрованное сообщение, взял первый попавшийся листок, не заметив, что на его обороте уже написаны карандашом четыре слова.

– Да, это вполне возможно.

– Так неужели же вы не понимаете, что в этом случае список приобретает огромное значение? Потому что он написан рукой убийцы, а не Бразерхуда, и может раскрыть нам некие черты характера того, кто совершил убийство.

– Туманная будет подсказка. Насколько я помню, в нем говорилось про «носки, жилет, ветчину и банки».

– Да, но вы дослушайте: помните, я расспрашивал о том, как именно были записаны эти слова – у самого края бумаги, до того, как лист разорвали пополам, или после? Так вот, лично я считал, что на нем были записаны только части слов, а другие половины, возможно, с более значительными записями, оказались утраченными, когда лист разорвали.

– И вы восстановили эти слова полностью?

– Думаю, да. Сейчас я запишу их для вас.

Некоторое время Ривз писал, а потом положил перед Гордоном два листа бумаги: один, чистый, частично скрывал то, что было написано на другом.

– Так, здесь все верно, – заговорил Гордон. – «Носки, жилет, ветчина, банки» – все на месте. Хотите, чтобы я догадался, какими будут вторые половины этих слов – точнее, первые? Честно предупреждаю: за всю жизнь я не разгадал ни единой загадки.

Ривз убрал верхний лист бумаги, и Гордон снова прочел:

– «Молитвенные подушечки, жатва, хорал, утреня»[33] – чтоб мне провалиться! Для таких упражнений надо брать ручку.

– Но скажите по совести, разве не эти слова наверняка были в списке изначально, до того, как лист разорвали пополам? Конечно, мы понятия не имеем, какая между ними связь. Но все они имеют отношение к церкви – по крайней мере, в настоящее время слово «жатва» определенно к ней относится, ведь приближаются церковные праздники урожая. Мог такой листок бумаги просто валяться где-нибудь или по неосмотрительности попасть за пределы комнат священника? Скажите честно, неужели это не доказательство против Мерриэтта?

– Ну, это определенно означает, что Мерриэтту следовало бы задать несколько вопросов. Но имейте в виду: я отказываюсь верить, что Мерриэтт прикончил Бразерхуда.

– Расспрашивать его нельзя. Надо подвергнуть его испытанию.

– Какому еще испытанию?

– Для него нам наверняка пригодится эта трость. Если бы нам удалось как-нибудь неожиданно встретиться с Мерриэттом и посмотреть, как он отреагирует на нее… кажется, именно так делают в Америке.

– Кармайкл, полагаю, разъяснил бы вам, что на самом деле это датский метод.

– Почему именно датский?

– Право, Ривз, что толку в вашем изучении «Гамлета», если вы так и не поняли, что ваша очередная идея – то, что проделывает Гамлет с королем и королевой, когда входят актеры? Думаю, вы понимаете, что метод довольно опасный, ведь так легко приписать человеку мысли, которых у него пока нет. Но вот что я вам скажу: если Мерриэтт вздрогнет при виде палки, которую вы нашли сегодня, или выкажет еще какие-либо признаки замешательства, заметив ее, тогда… нет, не стану уверять, что я буду готов признать Мерриэтта виновным, но попрошу у него объяснений.

– Ладно, саддукей, будь по-вашему. Мы оставим эту трость и мяч для гольфа на самом виду у меня в комнате, а за ужином попросим Мерриэтта зайти ко мне попозже. С ужина мы уйдем первыми и спрячемся за потайной дверью. Оттуда мы сможем понаблюдать за ним и увидим, что произойдет, когда Мерриэтт появится в комнате.

– А вам не кажется, что просить его зайти – это ошибка? Он может что-нибудь заподозрить и насторожиться… Да, кстати: я могу сделать так, чтобы он зашел в вашу комнату безо всяких просьб. Предоставьте это мне и будьте наготове, как только закончится ужин. В потайной ход мы проберемся из бильярдной.

Глава 21. Испытание

Мерриэтт сидел с ними за ужином, и в этой ситуации Ривзу едва хватило силы воли, чтобы сдерживать себя. Он радовался лишь тому, что и Кармайкл был здесь, а с Кармайклом еще не успели поделиться недавними подозрениями. Однако Ривз не мог не восхищаться легкостью, с которой Гордон ухитрялся скрывать собственные подозрения, беседуя с Мерриэттом в своем обычном шутливо-любезном духе.

– Ну, Мерриэтт, как дела со сбором пожертвований? – Этот вопрос был первым из образцов остроумия Гордона.

– Как обычно, благодарю. К счастью, у меня и без пожертвований есть средства к существованию, иначе вам долго пришлось бы ждать, когда я верну те полкроны, которые я вам задолжал.

– Хор справлялся с высокими нотами?

– Вроде бы да, – с осторожностью отозвался Мерриэтт.

– Знаете, – вступил в разговор Кармайкл, – в «Деревенском кузнеце» Лонгфелло есть отрывок, который всегда казался мне примечательным образцом амфиболии[34]. Если помните, кузнецу велят прийти в воскресенье в церковь, где он «слышит пастора наставленья, слышит голос дочери его, поющей в хоре». Из контекста следует, что речь идет о дочери кузнеца, но согласно обычным правилам грамматики, это должна быть дочь пастора. Сам я редко бываю в церкви…

– Мерриэтт, – продолжал Гордон, – а хоралы в вашей церкви бывают часто?

При слове «хоралы» Ривз чуть не подскочил на целый фут. Однако Мерриэтт не выказал никаких признаков волнения.

– Крайне редко, и слава богу.

– Да и те, полагаю, во время вечерни, а не утрени?

Ривз слегка нахмурился. Старания Гордона упомянуть в разговоре значимые с недавних пор слова казались ему натужными и в то же время почти бесполезными. Маловероятно, чтобы Мерриэтт связал слова из «списка для прачечной» с зашифрованным предостережением, которое он по неосторожности отправил Бразерхуду на том же листе бумаги.

– Нет, на утренях – нет. Увы, Te Deum[35] – предел возможностей моего хора.

– Значит, вы приберегаете их для особых случаев, вроде праздника жатвы и урожая?

– Да, вроде того. Право, Гордон, сегодня вечером вы проявляете необычный интерес к жизни церкви. Неужели хотите спеть вместе с хором?

– Нет, дружище, ни в коем случае, пока у вас не появятся молитвенные подушечки поудобнее.

– Вообще-то я как раз недавно заказал их. Завтра собирался съездить в Лондон и выяснить, как там мой заказ.

В жилах Ривза забурлила кровь. Всего лишь намек на подтверждение – и этого ему хватило, чтобы удостовериться в правильности своих выводов, сделанных на основе «списка из прачечной». Оказывается, Мерриэтт совсем недавно заказал новые молитвенные подушечки, так что все сходится.

– С чем вас и поздравляю, Мерриэтт, – снова заговорил Кармайкл. – На панихиде в тот день я, к сожалению, ловил себя на мыслях о том, как неудобно моим коленям, гораздо чаще, чем о почтении памяти и добродетелей покойного. Кстати, вы уже объявили перемирие в споре с Бразерхудом – теперь, когда он не в состоянии отвечать вам?

– Увы, сегодня вечером я продолжил этот спор. Просто не смог ничего не добавить к сказанному в прошлое воскресенье. Я, видите ли, обязан был обратиться к его представлениям о бессмертии.

Кармайкл усмехнулся.

– Ну что ж, будем надеяться, что Бразерхуд спит спокойно, – заметил он. – Получится чрезвычайно неловко, Мерриэтт, если призрак Бразерхуда вернется, чтобы продолжить спор. Ведь он, как-никак, будет располагать достоверными сведениями.

– Право, Кармайкл, – воскликнул Мерриэтт, – лучше бы вы этого не говорили! Вы же сами нам объясняли, что не верите в спиритизм.

– Все в порядке, – вмешался Гордон, – если он снова объявится, вы сможете изгнать его, как нечистую силу. Попробуйте пронзить его колом – мне говорили, это весьма действенное средство. Ого! – добавил он, взглянув на часы. – Я и не думал, что уже так поздно. А я обещал Мердоку помочь настроить приемник. До встречи! – И он удалился, на прощание незаметно дернув Ривза за рукав.

Однако же выполнять свое обещание Гордон, по-видимому, не спешил. Вместо этого он направился прямиком в комнату Мерриэтта, шагая через три ступеньки. Его действия в самой комнате настолько примечательны, что заслуживают подробного описания. Первым делом он взял две из трех курительных трубок и тщательно спрятал их за ведерком для угля. Затем он развинтил оставшуюся трубку, выдернул одно-два волоконца табака из ближайшей жестянки и затолкал их в черенок трубки, ближе к мундштуку. На каминной полке лежала пара перьев; их Гордон без всякого стеснения сунул в карман.

– Итак, дружище, – сказал он, покидая комнату, – мне думается, мы сорвали ваши планы. Лично я буду удивлен, если вы не явитесь на поиски ершика, – и он проследовал вниз, в бильярдную, где встретился с Ривзом.

Комитет клуба еще не решил, как поступить с потайным ходом, поэтому двое друзей без труда проникли в него из бильярдной и прошли по коридору, освещая себе путь фонариком Ривза. Если потайной ход и утратил всю свою таинственность, то приобрел вместо нее безликую мрачность. Никому не пришло бы в голову искать привидения там, где скрывался убийца, но когда друзья проходили мимо тайного убежища, у них невольно перехватило дыхание. Здесь столько раз скрывались священники, а теперь, по странной иронии судьбы, потайной ход служил местом наблюдения за преступником из числа духовенства. В панели на стене комнаты Ривза имелись две щели, и сквозь каждую из них при мерцающем свете камина был виден темный силуэт дубовой трости, прислоненной к креслу Ривза. По зловещему совпадению палка эта стояла так, словно ее держал в правой руке человек, сидевший в кресле. Она не могла не привлечь внимание всякого, кто, войдя, включил бы свет.

Голоса, эхо которых донеслось со стороны лестницы, возвестили завершение ужина. Скрывающиеся за панелями товарищи различали высокий голос Кармайкла, рассказывающего какую-то бесконечную историю у подножия лестницы, – несомненно, Мерриэтту, который все еще медлил с приходом. Наконец послышались шаги Мерриэтта – легкая, почти юношеская поступь, отличающая его; словно для того, чтобы его узнали, он напевал псалом, который Ривз услышал на кладбище у церкви.

Как вечный скиталец,

Солнце зашло.

Тьма объяла меня.

Мое ложе – камень,

Но даже во сне…

Звуки затихли вместе с шагами, когда Мерриэтт свернул за угол к себе в комнату.

Затем воцарилось молчание – молчание, полное ожидания, а для Гордона – еще и тревоги. Почему его до сих пор нет? Неужели у него – надо было это предвидеть! – есть еще одна трубка в кармане? Или какой-нибудь щепки или скрепки для бумаг оказалось достаточно, чтобы прочистить трубку? Но нет: дверь Мерриэтта внезапно распахнулась, коридор огласили шаги. Мерриэтт по-прежнему напевал все тот же псалом, но уже свирепо – мысленному взору невольно представлялась медведица, у которой отобрали медвежат.

Путь мне открылся,

На небеса,

Что ты ниспослал

Милосердно… —

в этот момент снова распахнулась дверь, включился свет.

Ангелов зов…

Пение внезапно оборвалось. С резким, бьющим по нервам треском трубка упала на половицы. Мерриэтт застыл в дверях как вкопанный, уставившись на дубовую трость, и его лицо исказил ужас. В волнении и в то же время с облегчением Ривз протяжно вздохнул и нечаянно присвистнул – придется последить, чтобы больше это не повторялось, иначе он выдаст себя… нет, беспокоиться не стоило. Мерриэтт повернулся, опрометью выбежал в коридор, словно за ним гнались, и вскоре раздался стук захлопнувшейся за ним двери, а потом в замке повернулся ключ.

Со всеми предосторожностями Ривз и Гордон отодвинули в сторону кушетку, загораживающую потайной ход, и вышли в комнату. Мерриэтт оставил свою трубку там, где она упала, и не погасил свет, когда убегал.

– Итак, – заговорил Ривз, – какого вы мнения о невиновности Мерриэтта?

– Я иду к нему, – объявил Гордон.

– Нет, так нельзя. Мы еще не решили, что скажем ему и что будем делать дальше. Пока что оставьте его в покое.

– Входить к нему я не собираюсь, – уточнил Гордон.

На цыпочках он прокрался по коридору до двери комнаты Мерриэтта и замер в нерешительности. Внезапно из-за двери донесся сдавленный голос:

– Боже мой! – И опять: – О боже мой!

Помрачнев, Гордон осторожно вернулся обратно.

– Послушайте, Ривз, я не понимаю. Клянусь вам, я ничего не понимаю.

– Важно не столько то, понимаем мы или нет, сколько вопрос: как нам теперь быть? Объяснений мы можем потребовать и потом. У меня не хватит духу войти к человеку и спросить: «Послушайте, а вы, случайно, не убийца?» И кроме того, я уже знаю, что он убийца и есть. Сообщить полиции все, что мне известно, я просто не могу, а предоставить им докапываться самим – это как-то некрасиво. И потом, я вовсе не желаю Мерриэтту зла. Просто я пообещал мисс Рэндолл-Смит сделать все возможное, чтобы вызволить Давенанта. Так как же мне быть?

– Если вы так считаете… полагаю, вы не доверите мне самому поговорить с ним?

– Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, но знаете, мне кажется, что это мой долг. Я должен прийти к собственным выводам.

– Тогда на вашем месте я бы написал ему письмо, просто сообщил, что некоторым его поступкам вы не в состоянии найти объяснения, и попросить дать его. Напишите, что вам по-прежнему не дает покоя убийство Бразерхуда и ощущение, что Мерриэтт, возможно, что-то скрывает, неизвестно по каким причинам. И что вы могли бы прийти к верным выводам, если бы знали всю правду. Ривз, я убежден, что этот человек не убийца: вам надо только выслушать его объяснения.

– Да, но ведь все так логично сходится! Я не смогу объяснить ему, откуда взялись мои подозрения, пока не расскажу обо всех доказательствах, которые у меня есть, а это значит, что понадобится выложить ему все разом. Я должен видеть, что он пытается оправдать Давенанта; в этом случае я не возражаю даже, если он уедет за границу, я не прочь дать ему время, чтобы скрыться. Но мне необходимо показать ему, в каком он положении, и выслушать от него признание.

– Это же невозможно!

– Слушайте, у меня идея – телефон! По нему можно поговорить с человеком, не глядя ему в лицо, пресекая ответы, если они тебе не нужны; можно обратиться к нему так, будто он и не слышит. Понимаю, эта уловка выглядит глупо, но вы же понимаете, что я имею в виду, да?

– А по-моему, разговор получится практически публичный. Разве телефонисты на коммутаторе не могут подслушать все, что захотят?

– Могут, я и забыл об этом. Знаю! Переговорная трубка в кабинете управляющего! Я смогу уговорить его предоставить мне кабинет в полное распоряжение на десять минут завтра, когда закончится утренняя суета. Тогда я свяжусь с Мерриэттом и выскажу ему все, что хочу.

– Недостаток переговорной трубки в том, что для диалога она не предназначена. Я имею в виду, говорить и слушать с помощью одной и той же трубки можно лишь поочередно.

– Тем лучше. Не хочу, чтобы он меня перебивал. Ну а теперь – ради всего святого, партию в безик: иначе у меня не выдержат нервы.

Глава 22. В тумане

– Алло, Мерриэтт, это вы?

– Да, а кто говорит?

– Это насчет Бразерхуда. О том, кто говорит, вы догадаетесь раньше, чем я закончу, так что лучше я сам скажу: это Ривз. Сейчас я буду говорить с вами по этой трубке минут десять, и вы сами постепенно поймете, что в ваших интересах дослушать меня до конца. Я намеренно выбрал именно такой способ объяснения, чтобы избавить вас от конфуза. Но разумеется, все ваши попытки перебить меня бесполезны: в этом случае я все равно не услышу вас.

Мне удалось довольно точно отследить ваши перемещения за последнюю неделю, и сейчас я вам о них расскажу, чтобы вы поняли, как много мне известно и насколько бесполезно для вас пытаться что-либо отрицать. Конечно, кое-где в деталях я могу ошибаться, но думаю, вы убедитесь, что эти ошибки несущественны.

Понимаю, вы не любили Бразерхуда, как и многие из нас. Но если остальные просто недолюбливали его, то вы его ненавидели. Не знаю, вспыхнула ли ваша ненависть еще до того, как он принялся за свои атеистические лекции. Могу предположить, что сначала завязалась ссора, в результате которой он и начал пропагандировать атеизм. Так или иначе, когда Бразерхуд принялся подрывать веру ваших прихожан, ваша ненависть достигла таких масштабов, что вы решили разделаться с ним. Я вовсе не собираюсь читать вам мораль по этому поводу – видимо, вы все время считали себя орудием в руках Бога и подкрепляли себя воспоминаниями о библейских прецедентах. Возможно, вы восприняли случившееся так же, как если бы раздавили назойливое насекомое. Но разглагольствовать о нравственности я не собираюсь.

Вам мешала одна характерная деталь. Вы не боялись погубить Божье творение и уничтожить физическое тело ненавистного вам человека, но дрожали при мысли о том, что ждет его душу, если его земная жизнь внезапно будет окончена. Вы решили предупредить его о нависшей опасности, но как сделать это, не рискуя выдать себя? Вы отправили ему в подарок книгу о бессмертии – это выглядело совершенно естественно, ведь именно о нем Бразерхуд рассуждал. А потом вы послали ему неподписанное сообщение, состоящее из одних только цифр, однако расположенных так, чтобы умный человек, такой как Бразерхуд, догадался, что это шифр, а ключ к нему – присланная книга. Ваше послание гласило: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры». Вы сочли, что этого предостережения будет достаточно. На самом же деле в понедельник он забыл книгу в поезде, следовательно, ваше предостережение, дошедшее ко вторнику, в любом случае запоздало.

Ваше алиби было блестяще продумано заранее. Вы отправились в Лондон, не преминув объявить всем, куда едете. С собой вы не взяли никакого оружия, если не считать тяжелой трости. Зато у вас появился могущественный союзник – серый туман, нависший над железной дорогой в тот день; туман, который замедлил движение поездов, задержал их прибытие, окутал вагоны, так что каждый из них стал почти невидимым для остальных. Вы на редкость удачно выбрали день. Как я понимаю, вы заранее знали, что скоро банкротство Бразерхуда станет достоянием гласности; вы предусмотрительно разузнали об этом, добравшись до города. Известие означало, что путь для вас свободен: убийство будет истолковано как самоубийство.

Туда вы ехали тем же поездом, что и Бразерхуд, и постарались вернуться одновременно с ним. Видимо, вы следовали за ним по пятам – оставаться невидимым вам было нетрудно в густом тумане. Вы видели, как он вошел в вагон, – скорее всего, последний в составе. Наверное, вы расстроились, потому что не смогли сесть в следующий. Но ничего, вместо этого вы сели в предыдущий. Вы оба ехали первым классом, каждый из вас был один в своем вагоне; достичь этой цели оказалось нетрудно – в такую погоду, да еще в полупустом поезде. Паровоз свистнул, поезд скрылся в тумане.

На первом этапе вашей поездки вам было нечем заняться; прежде требовалось достичь знакомых мест. В таком тумане вы не могли знать наверняка, что удар окажется смертельным, если вы нанесете его где-нибудь еще. И вы ждали, пока поезд не подъедет к началу виадука в Пастон-Отвиле, где, как вы и рассчитывали, он остановился по сигналу семафора. Это значило, что вы стоите у самого начала виадука, так что падение наверняка добьет упавшего. Кроме того, из-за изгиба железной дороги из других вагонов не видны ваши, да и в любом случае все они окутаны туманом.

Вот тогда-то вы и достали из кармана мяч для гольфа – самый обычный мяч, по которому вас никто не смог бы опознать. Высунувшись из окна с левой стороны поезда, вы зашвырнули мяч назад с таким расчетом, чтобы он ударился о дальнее окно вагона, в котором ехал Бразерхуд, – то есть об окно с наиболее удаленной от паровоза стороны. Вам представлялось, что мяч, отскочивший от окна со значительной скоростью, упадет в долину, где, конечно, эта находка никого не удивит и не возбудит подозрений. На самом же деле мяч упал на край насыпи у виадука, где его нашел я.

Стук привлек внимание Бразерхуда, и он, как вы и рассчитывали, высунулся в окно. Как вы и надеялись, он смотрел назад, потому что мяч ударился о дальнее окно. В этот момент вы с силой обрушили свою трость ему на голову, и он, обмякнув и сложившись пополам, повис на оконной раме.

Поезд стоял, вас окружал туман, поэтому было нетрудно пройти по подножке с левой стороны поезда. Но идти вам пришлось быстро, так как поезд мог тронуться в любую минуту. Вы забрали у Бразерхуда сезонный проездной билет и заменили его билетом в вагон третьего класса до Пастон-Уайтчерча. Поезд, в котором вы ехали, в Пастон-Уайтчерче не останавливался, так что билет мог навести на мысль, что Бразерхуд вывалился из поезда, идущего малой скоростью по той же ветке, но уже позднее. Вы переставили время на его часах, чтобы убедить в этом полицейских. Надели на него наручные часы, установив их на то же время. Но тут вы перестарались, нет нужды объяснять, как именно.

Все это вы проделали, видимо, пока ваша жертва еще дышала. А поезд продолжал стоять у семафора. Пришло время обыскать карманы. Ваше зашифрованное письмо по-прежнему было у Бразерхуда, и вы решили, что уничтожать его нет смысла, поскольку его никто не расшифрует. Вы забыли, что на обороте листа писчей бумаги, на котором вы написали зашифрованное послание, были нацарапаны такие слова, как «хорал», «утреня» и так далее, которые и привели меня к вам. Кроме того, вы обнаружили письмо насчет бронирования места в спальном вагоне и не стали уничтожать его, только изменили даты, потому что быстро сообразили: вряд ли заказать такое место мог человек, отправившийся домой поздним поездом, в 4.50.

Затем вы подняли еще живого человека и выбросили его из окна вагона на виадук. Поезд как раз тронулся или готовился тронуться с места; мгновение спустя вы заметили, что шляпа мертвеца осталась на вешалке, и выбросили и ее. Только один предмет вы уронили, не подумав, – трость, которой нанесли первый удар; видимо, она выскользнула из вашей руки, потому и была найдена на самом краю виадука, в нескольких футах ниже железнодорожного полотна. По прибытии в Бинвер вы отправились прямиком к нам и постарались оповестить нас, что вернулись трехчасовым поездом.

С тех пор вам довелось пережить несколько страшных моментов: когда я смазал удар, отправил мяч в лозняк и обнаружил труп, а вам пришлось взглянуть на свою жертву; когда суеверный страх навел вас на мысль, что фотография ожила; когда вы увидели на моей книжной полке и забрали тот самый экземпляр «Бессмертия» Момери, который подарили Бразерхуду, и наконец, когда прошлым вечером вошли в мою комнату и увидели перед собой ту самую трость, которая стала орудием убийства. Но гораздо сильнее вас ужаснуло то, что ни в чем не повинный человек, Давенант, ждет суда по обвинению в убийстве, а вы так ничего и не предприняли, чтобы оправдать его. Этого я не могу понять, но надеюсь, что вы намеревались хоть что-нибудь сделать, и конечно, должны будете сделать.

Я хочу, чтобы вы написали подробное письмо с признанием и принесли его в мою комнату. Мы с Гордоном, которому все эти факты уже известны, выступим в качестве свидетелей. После этого вы вольны уехать куда пожелаете. Этот путь представляется нам единственным возможным – из уважения к вашему сану и нашей дружбе. Ваше признание будет предано огласке лишь в том случае, если только таким способом мы сумеем спасти Давенанта от казни или пожизненного заключения. Разумеется, мы сами идем на серьезный риск…

Дверь кабинета управляющего распахнулась, вошел Кармайкл со словами:

– А-а, Ривз! Вы слышали, что Давенант раскаялся? О, простите, я не видел, что вы говорите по телефону.

Глава 23. Мерриэтт нарушает обещание

Мордент Ривз оторопело вскинул голову, все еще сжимая в руке трубку.

– Что вы сказали?

– Давенант, говорю, раскаялся. Знаете, это просто поразительно, как часто мы пользуемся двусмысленными выражениями и ждем, что наши слушатели истолкуют их верным образом. Давенант же католик, и заявлять о том, что он «раскаялся», так же нелепо, как вбегать в комнату с криком: «Давенант побрился!» Но когда я говорю, что Давенант раскаялся, я вкладываю в эти слова следующий смысл – и рассчитываю, что вы поймете: Давенант сознался в полиции, что он убил Бразерхуда.

– Мерриэтт, Мерриэтт! – Ривз приложил трубку к уху, но ответа не услышал. – Прошу меня простить, Кармайкл, мне надо к Мерриэтту.

– Опять двусмысленность: вы имели в виду – наверх, в его комнату, или в Лондон?

– В комнату, разумеется, а что?..

– В таком случае вам следует знать, что минут пять назад я увидел Мерриэтта во весь опор мчащимся в сторону станции.

– Мчащимся?..

– Именно. Я предположил, что он хотел поспеть на поезд в 10.30, а времени у него оставалось в обрез.

– Боже милостивый, но это же ужасно! Скажите, а Гордона вы не видели?

– Он снаружи. Предлагал сыграть партию, но мне пришлось отказаться. Дело в том, что сегодня возвращается моя жена, и мне надо домой, подготовиться к ее приезду – проверить, не навеселе ли слуги. Так что, если вы не против партии, Гордон – тот, кто вам нужен.

– Благодарю, пожалуй, именно этого я и хотел. Алло, Гордон, вы выходите? Я только зайду за клюшками и присоединюсь к вам.

Лишь когда они вдвоем уже шагали по фервею к первой метке, Ривз поделился своей печалью:

– Полагаю, вы уже слышали про Давенанта?

– Да, весьма неделикатно с его стороны во всем сознаться, как раз когда вы уже готовились надеть наручники на другого. К счастью для вас, вы еще не успели рассказать об этом Мерриэтту.

– Вообще-то успел.

– Вот как?

– Да, я как раз говорил с ним из кабинета управляющего с помощью этой адской машинки. Я уже рассказал ему всю историю так, как мы сложили ее…

– Будем считать, что это «мы» я не заметил.

– И объяснил ему, что он должен во всем сознаться. Но у него не было никакого шанса сказать хоть что-нибудь в трубку, а потом я узнал, что он сломя голову понесся в Лондон.

– Понесся! А, так вот почему он совершил рывок к станции со скоростью миль шестьдесят в час! Боже милостивый, Ривз, что вы натворили? По-моему, вы, пользуясь одной только логикой, убедили Мерриэтта, что он убийца, тогда как на самом деле он невиновен.

– Не может быть! Так он что, и вправду сбежал?

– Похоже на то – разве нет? Совсем как в старой байке про человека, который разослал телеграмму со словами: «Все открылось, немедленно бегите». У бедняги Мерриэтта, наверное, совесть нечиста? Думаю, обойдется это в сумму, незаконно позаимствованную из приходских сборов за две недели со всего Пастон-Отвила. Кажется, это мой мяч.

– Я предпочел бы, чтобы вы отнеслись к происходящему серьезно.

– Я стараюсь изо всех сил; это было чудовищно.

– Да я не про игру, тупица вы этакий, – я про стремительное бегство Мерриэтта. Что же случилось, если он действительно пытается скрыться? Чем мне удалось его пронять? И вообще, что все это значит?

– Что все это значит, не имею ни малейшего понятия. Но если хотите мое мнение, я не верю, что Мерриэтт уехал навсегда. Он ведь не взял с собой клюшки.

– Думаете, к вечеру вернется?

– Почти наверняка.

– Но послушайте, что, черт побери, мне тогда сказать ему?

– О, предоставьте это мне. Я сумею охладить его пыл. Говорил же я вам вчера, что есть пара деталей, по поводу которых я хотел бы выслушать объяснение Мерриэтта, а вы мне не позволили. На этот раз я намерен поступить по-своему.

– Если так, это чертовски любезно с вашей стороны… Ох, господи, прямо через грин, как всегда… Кстати, расскажите мне про Давенанта. Как вы узнали?

– Источником сведений стал метрдотель, а я полагаю, что этот источник достоверен. Если верить бинверским сплетникам, полиция попыталась возложить вину на вашу знакомую, мисс Рэндолл-Смит, и таким образом вынудила Давенанта выступить с признанием. Честно говоря, подлая уловка.

– Возложить на нее вину? Так, значит, за ней следили полицейские! Вчера она говорила мне, что ей показалось, будто бы за ней постоянно ходят по пятам.

– Полагаю, так оно и было.

– Но как же тогда Давенант объяснил все подробности, озадачившие нас?

– Насколько я понимаю, с корреспондентами из «Дейли мейл» он еще не беседовал. А если вы имели в виду то, как он объяснил путаницу с двумя поездами, так это очень просто. Бразерхуда из поезда никто не выбрасывал.

– Не выбрасывал?

– Именно. Давенант, идущий вместе с Бразерхудом по железнодорожным путям в тумане, вспылил и накинулся на своего спутника. По крайней мере, так вроде бы рассказывают в Бинвере.

– А, ясно. Вот это удар прямо в лунку.

Тем днем они сыграли еще партию. Больше заняться было решительно нечем, Ривз пребывал в изматывающем состоянии неопределенности, часы тянулись еле-еле. Поезд в 3.47 доставил в Пастон-Отвил внушительное число пассажиров, но Мерриэтта среди них не оказалось. Пришли еще два поезда, и опять без Мерриэтта; его место за ужином пустовало. Ривз с ужасом думал, что Мерриэтт мог вернуться незамеченным, но еще ужаснее было гадать: неужели он вообще не вернется? Наконец после ужина бледное и осунувшееся лицо священника заметили в вестибюле. Переполняемый облегчением, Ривз проследовал наверх, а Гордон ринулся за добычей.

– Мерриэтт! Вы ужинали? Отлично, пойдемте посидим немного в гостиной. Мне надо было повидаться с вами.

Существовал лишь один надежный способ завязать разговор.

– Что скажете насчет виски? По чуть-чуть? – спросил Гордон.

– Нет, спасибо. Завязал.

– Завязали?! Но с какой стати? Открываете филиал «Ленты надежды»?[36] Простите, Мерриэтт, но боюсь, вас поддержат лишь немногие.

– Нет, ничего подобного. Видите ли, врач запретил.

– Впервые слышу, чтобы Бизли запрещал такое.

– Это был не Бизли. Как вам известно, я ездил в Лондон, к специалисту.

– В таком случае примите мои извинения. А что стряслось? Сердце?

– Да я просто посетил специалиста по нервным болезням. По-моему, пользы от них никакой. Сначала он полчаса болтал со мной о французских соборах, а потом посоветовал бросить пить и курить.

– Ясно, но, черт возьми, какие у вас симптомы?

– Послушайте, Гордон, вы верите в… привидения и тому подобное?

– Постольку-поскольку. А что? Вы видели призраков?

– Знаете, я просто не могу не выговориться. Вам, конечно, известно, что прошлым вечером в проповеди я упоминал Бразерхуда. И все время сомневался, стоит ли это делать, – мне виделась в происходящем какая-то несправедливость. Но я все-таки счел своим долгом упомянуть о нем. За ужином, если помните, вы с Кармайклом потешались, гадая, что будет, если сюда явится старина Бразерхуд.

– Да, припоминаю.

– Ну, и конечно, у меня слегка расшалились нервы. А когда я поднялся к себе, оказалось, что засорилась курительная трубка, – знаете, как это бывает.

– Да, странно, как неожиданно они порой засоряются.

– Вот я и отправился к Ривзу, разжиться ершиком. Было темно, Ривз куда-то ушел, а я включил свет. И сразу же увидел прямо перед собой старую дубовую трость Бразерхуда – он обычно брал ее с собой, когда выходил проповедовать на деревенскую площадь. Хорошо помню, как он цитировал опровержение Джонсоном Беркли – ну, вы помните его – и колотил тростью об землю. Вот эту самую трость я и увидел.

– В комнате Ривза?

– Да, возле его кресла. И… нет, на самом деле я ничего не видел, но мне показалось, будто бы сам Бразерхуд незримо сидит в кресле, положив руку на трость. Я уже твердил себе, что я болван, как вдруг… он вздохнул.

– Кто?

– Не знаю. В комнате никого не было – я имею в виду, никого видимого. Увы, этого я не вынес. Я вернулся к себе и заперся. Видите ли, я слишком впечатлителен. И всегда был таким, с самого детства.

– И это все, что вас тревожило?

– Нет. Я как раз размышлял, не сходить ли мне к специалисту, поскольку все равно собирался в Лондон. Уже когда я выходил, чтобы поспеть на поезд, чудовищная переговорная трубка в моей комнате вдруг засвистела. Я взял ее и спросил: «Кто говорит?» Может, я и безнадежно глуп, но мне показалось, что эта штуковина ответила: «Это Бразерхуд». Едва услышав это, я бросил трубку и помчался на станцию. А в Лондоне сразу же поспешил к специалисту, и этот болван, само собой, растолковал мне, что я преувеличиваю.

У Гордона заблестели глаза.

– Вы сберегли бы себе как минимум пару гиней, если бы сначала поговорили со мной, – заметил он.

– Да? Но зачем? Какой в этом смысл?

– Ну… возьмем ту трость. Она имела полное право находиться в комнате Ривза. Вчера днем Ривз нашел ее возле железной дороги – должно быть, Бразерхуд выронил, когда падал. Само собой, Ривз принес трость сюда, а вчера вечером оставил ее возле своего кресла. В кресле никто не сидел.

– Но ей-богу, я слышал, как кто-то вздохнул!

– Да, слышали. Просто так уж вышло. Дело в том, что мы с Ривзом как раз прятались в потайном ходе и видели, как вы вошли. А вздох вырвался у Ривза.

– Боже милостивый! Так почему же вы мне не сказали?

– А разве вы дали нам такую возможность? Вы ведь убежали и заперлись у себя в комнате. Сегодня утром Ривз как раз звонил вам из кабинета управляющего, чтобы поделиться новостями.

– Какими новостями?

– Что тайна убийства Бразерхуда раскрыта.

– Ах да – его убил Давенант, верно? Мне об этом сказали на станции.

– Вот видите! Ривз, должно быть, начал со слов «это насчет Бразерхуда» или вроде того. А вы сглупили, бросили трубку и помчались в Лондон.

– Ей-богу!.. Знаете, Гордон, если подумать, по чуть-чуть я бы не отказался.

Глава 24. Гордон предлагает «утешение философией»

Гордон рухнул в свободное кресло в комнате Ривза и расхохотался. Никакой звук не подействовал бы на расстроенные нервы так же неприятно, как этот. Ривз с трудом удержался, чтобы не встряхнуть Гордона, требуя объяснений.

– Все в порядке, – наконец выговорил тот. – Вам удивительно повезло, Ривз. Мерриэтт на другом конце провода вас не слушал. Так что все это время вы произносили свой монолог исключительно для себя.

– И слава богу! Но как вы объяснили всю ситуацию? Что сказали ему?

– О, всего лишь правду – точнее, часть правды. А вам следовало бы избавиться от привычки дышать с присвистом, потому что из-за вашего вздоха за стенной панелью Мерриэтт решил, что вчера вечером в вашей комнате обосновался призрак Бразерхуда!

– Хотите сказать, это и напугало Мерриэтта? Почему же тогда он сбежал сегодня утром?

– Он думал, что ему телефонирует Бразерхуд. Господи, ну и денек!

– И вы все ему объяснили?

– Да, объяснил. Я сделал бы это еще вчера, если бы вы не воспротивились.

– Бросьте! Даже не пытайтесь убедить меня, что ни на минуту не поверили в виновность Мерриэтта!

– Виновность в убийстве? Ни на минуту, ни на мгновение. Я думал, что с ним что-то стряслось, – и действительно, после гибели Бразерхуда его мучили кошмары. Но я никогда не соглашался с вами в том, что Мерриэтт – убийца, и, надо отдать мне справедливость, никогда об этом не заявлял.

– Все это замечательно, но вместе с тем вы никогда не пытались объяснить мне, в чем я ошибался, пытаясь истолковать случившееся.

– Помню, но не было никакого смысла указывать вам на ошибку, ведь вы с редкой изобретательностью находили все новые объяснения. Честно говоря, я пытался указать вам на одну-две загвоздки, но вы вмиг убедили себя в том, что они не представляют ровным счетом никакого затруднения. И конечно, нагромоздили кучу новых предположений.

– Например?

– Так, вы настаивали, что все случившееся – преднамеренное, тщательно обдуманное убийство. Но если вдуматься, обстоятельства, которые ему благоприятствовали, принадлежали к числу тех, которые невозможно предвидеть. Как мог такой человек, как Мерриэтт, знать, что Бразерхуд вскоре обанкротится? О жизни Сити он осведомлен не лучше вашего. А туман? Вспомните, какую роль сыграл в убийстве туман! Откуда Мерриэтту было знать, что в тот самый день, когда он предпримет попытку убийства, будет туман? А без тумана эта попытка была бы совершенно безнадежна.

– Да, полагаю, вы правы.

– И это касается не только общего развития событий, но и деталей. Как мог Мерриэтт заранее знать, что поезд остановится именно у того семафора? Как мог предвидеть, что Бразерхуд сядет в один из непроходных вагонов и окажется в нем один? Что бы стал делать Мерриэтт, если бы Бразерхуду довелось вернуться домой как обычно – как он, в сущности, и вернулся во вторник в переполненном поезде в 3.47? Как удостовериться, что никто не видел, как Бразерхуд садился в трехчасовой поезд? И что никто не заметил его в Уэйфорде? С другой стороны, неужели вы не видите, что вы заставили мнимого убийцу пойти на сверхчеловеческие, хитроумнейшие меры предосторожности, а потом довериться слепому случаю? Но все это несущественные возражения. Как я уже сказал, я умолчал о них, потому что вы легко нашли бы объяснения для каждого. Главное мое возражение гораздо глубже.

– Ну и почему же вы не сообщили мне о нем?

– Потому что вы даже не попытались бы осмыслить его. Оно относилось, видите ли, к людям, а не к вещам. Просто Давенант из тех людей, которые способны убить человека, а Мерриэтт – нет.

– Вы имеете в виду потому, что Мерриэтт священник? Черта с два, Давенант посещает церковь.

– Церковь посещает, а к религиозным людям не принадлежит. Я вот о чем: когда речь идет о протестантах, как правило, можно без опасений предположить, что люди, посещающие церковь, религиозны; они придерживаются строгих нравственных устоев. В отношении католиков такое предположение делать рискованно: они, по-видимому, ходят в церковь независимо от своих нравственных принципов. Я не хочу сказать, что Давенант – опереточный злодей, но он всего лишь самый обычный человек, в его жилах течет алая кровь, а вот Мерриэтт – нет; надеюсь, это прозвучит не слишком жестоко. Он ни за что не убил бы человека, можно почти с полной уверенностью утверждать, что он никогда этого не смог бы.

– Хотите сказать, морально или физически?

– Я не имел в виду ни то, ни другое. Но «не смог физически» было бы ближе к истине. Прежде всего Давенант побывал на войне и, полагаю, убивал людей, – он ведь командовал подразделением бомбометателей, так? Знаете, я считаю, что для большинства людей это очень многое меняет. Думаю, именно поэтому после войн обычно нарастает волна преступности – отчасти и по этой причине. Люди привыкают убивать, а если никогда не убивал людей, начать непросто.

– Вы имеете в виду то, что Мерриэтт действительно не смог бы убить человека?

– Физически мог бы, он довольно силен. Морально – тоже; морально любой из нас способен на что угодно. По крайней мере, так нас учили в детстве. Но есть и третье затруднение, которое приходится преодолевать, чтобы убить человека, – нечто вроде отвращения к такого рода действиям. Я вовсе не хочу сказать, что Мерриэтт, пустись он во все тяжкие, не смог бы довести себя до такой степени, чтобы подмешать яду в чей-нибудь чай. Но своими руками убить человека он не сумел бы.

– Да, это звучит маловероятно. Но если не ошибаюсь, человек, у которого есть навязчивая идея, мало чем отличается от сумасшедшего, так? А согласно моему доводу, религия для Мерриэтта – нечто вроде навязчивой идеи.

– Понимаю, но неужели вы не видите, что это не так? Мерриэтт – славный малый, он считает, что все учения, которые он проповедует, скорее верны, чем нет, но религия не затмевает его разум: человек, который отрицает ее, не кажется Мерриэтту менее человечным. Вот еще один довод против вашей теории. С психологической точки зрения Мерриэтт не приспособлен для поступка, который вы ему приписываете. В нравственном отношении у него нет мотива действовать именно так, как считаете вы.

– Ладно, я, видимо, выставил себя круглым дураком. Интересно, случалось ли кому-нибудь другому так же впадать в заблуждение из-за теории?

– Кому-нибудь? А как же, дорогой мой Ривз! Вы точно в таком же положении, как примерно три четверти населения современного мира: все эти люди введены в заблуждение теориями. Вот только вас сбила с пути ваша собственная теория, а не та, которую вы позаимствовали у кого-то.

– Вы имеете в виду научные теории в медицине и так далее? Веру в заявления врачей о пользе прививок и тому подобное?

– Нет, черт возьми, сетовать на это было бы несправедливо. Уж лучше пусть у врачей будет ошибочная теория, чем никакой. Они, конечно, ошибаются, но рано или поздно догадываются, в чем их ошибка. Людям, которые умерли от неправильного лечения, фатально не повезло, и тем не менее мы делаем все, что в наших силах. Нет, я не про догадки, благодаря которым мы ведем повседневную жизнь и которые необходимы для нее, – я про теории, которые образованные люди предлагают нам, когда речь заходит о прошлом, о значении истории человечества.

– Дарвин и прочие?

– Нет, не совсем. Но признаю, вы проиллюстрировали мою мысль. Эволюция – всего лишь теория, а взаимосвязь обезьяны и человека не относится даже к числу убедительных теорий, однако, поскольку они существуют так долго и не получают хоть сколько-нибудь определенного опровержения, о них принято говорить так, словно они доказаны. Ученый по-прежнему относится к эволюции как к теории, а педагог воспринимает ее как факт. В мире образованных людей действует любопытная разновидность концепции ограничений, согласно которой невозможно назвать человека лжецом, если он с успехом продолжал лгать на протяжении пятидесяти лет. Но в конечном итоге нам есть что сказать и в защиту эволюционистов. Они поставили перед собой цель объяснить реальную проблему – почему мир так разнообразен, и даже не пытались претендовать на то, что нашли объяснение. Теоретики же, которых я имею в виду, – это люди, создающие проблемы на пустом месте, там, где их никогда не существовало, – как сделали вы, Ривз, настаивая на том, чтобы считать вопрос об убийце Бразерхуда открытым. Это люди, которые доверяют косвенным уликам, несмотря на наличие всех распространенных человеческих возможностей, – как сделали вы, Ривз, когда пытались обвинить такого простака, как Мерриэтт, в убийстве, совершенном в силу цепочки нелепых совпадений.

– Полагаю, весь этот текст взят из вашего дневника?

– Нет, я еще не записал его. Но собираюсь записать через полчаса, поэтому выкладываю вам. Видите ли, когда я думаю о том, как вы беседовали через переговорную трубку, меня поражает точность этой аллегории исторического метода в критицизме в целом – или скорее того злоупотребления историческим методом, которое обычно присваивает себе этот титул. Человек, у которого имеются свои теории насчет истории, обычно именно это собой и представляет, – того, кто говорит по переговорной трубке, высказывает ряд ошибочных утверждений тому, кто его не слышит, да еще побуждает слушателя опровергать эти утверждения.

– Гордон, по-моему, вы намерены решить проблему моего призвания. Мне всегда хотелось стать сыщиком-любителем, но теперь мне кажется, что эта работа гораздо менее притягательна, чем мне представлялось, – правда, в этом еще только предстоит удостовериться. Но послушать вас, так я мог бы добиться успеха в какой-нибудь из наук.

– Безусловно. Станьте антропологом, Ривз. Ссылаясь на весьма сомнительные авторитеты, насобирайте кучу фактов о первобытном человеке – его брачных обрядах и погребальных обычаях, о его формах землевладения. С прищуром смотрите на всю эту массу фактов, пока не узреете в ней теорию. Охватите эту теорию мыслью, представьте на всеобщее обозрение все факты, которые ее подтверждают, составьте длинное приложение по всем фактам, которые ей противоречат, доказывая, что они несущественны или не относятся к вопросу (вот с этой задачей вы справитесь на «отлично»), – и готово. Ваши антропологические изыскания будут ничуть не хуже, чем…

– А за это платят?

– Я думал, вы не гонитесь за деньгами. Но если так, обратимся к психоанализу. В общих чертах система та же самая, только вместо первобытного человека, которым можно пренебречь, потому что его здесь нет, вы имеете дело с живым человеком, который скорее всего обвинит вас во лжи. Тогда скажите ему, что он вышел из себя, а это признак некоего строгого запрета, и что именно это вы и пытались ему объяснить. Вся прелесть психоанализа в том, что вы всегда остаетесь в выигрыше. В медицине ваш диагноз «жар» вызовет некоторое замешательство, если температура пациента ниже нормальной. А в психоанализе достаточно заявить: «А это лишь подтверждает то, что я говорил».

– Похоже, напрасно я пренебрегал возможностями, открывающимися перед нашей молодежью.

– Ну, не знаю, в наше время в психобизнесе толкучка, пожалуй, слишком велика. Но по исторической линии остается еще масса возможностей. В сфере истории можно выдумывать любые теории, какие вам заблагорассудится, главное, старательно забывать про человеческие возможности и строить доказательства исключительно на подборках посторонних фактов. Конечно, и тут возможен риск: в один прекрасный день какой-нибудь болван откопает здоровенный фрагмент Тита Ливия, и все ваши теории рухнут. Однако очевидный путь решения проблемы – заявить, что Ливий врал намеренно, оставлял ложные улики умышленно – совсем как Мерриэтт у железной дороги. Как видите, все документы, не подкрепляющие вашу точку зрения, таким образом сами выдадут свое позднейшее и не заслуживающее доверия происхождение.

– Но я мало что смыслю в истории.

– Это не имеет значения; довольно легко научиться ориентироваться в ней, если ограничиться конкретным периодом или определенным родом истории. Начинающим можно с уверенностью рекомендовать историю церкви. Интерес общественности к этому предмету настолько мал, что весьма маловероятно, чтобы хоть кто-нибудь удосужился возразить вам. А на худой конец всегда можно обратиться к литературной критике – вот уж где вам абсолютно ничто не угрожает! Располагая гипотезой, подтвержденной документально, можно противостоять даже самым грубым нападкам здравого смысла.

– И как же это делается?

– Для начала надо заявить: «Этот документ состоит из трех частей. Одна часть подлинная, одна поддельная, а третья часть – свидетельство, специально сфабрикованное для того, чтобы поддельная часть выглядела подлинной!» И вам обеспечен успех. Вы всецело отвергаете те части документа, которые вам не нравятся. Затем берете оставшуюся часть и обнаруживаете, что и в ней немало мусора определенного рода – свидетельств, противоречащих вашей теории. Этот мусор вы вычищаете, называя его предумышленной подделкой. Часы показывают 4.54 – это неопровержимое доказательство того, что, во-первых, убийство произошло в 3.54, и во-вторых, что убийца пытался убедить окружающих, что это неправда. Уловили суть? Чем больше вы этим занимаетесь, тем замысловатее становится ваша теория, а чем она становится замысловатее, тем легче люди принимают ее как верную. Половина заявлений, которые мы воспринимаем как факты в истории и критике, – это заявления, сделанные критиками, настолько замысловатые, что ни у кого не хватает духу усомниться в них. На этом и стоит нелепый старый мир. А если наших прародителей поняли превратно? Мы подносим к переговорной трубке наши рты, а не уши, и почтенные джентльмены лишаются всякой возможности ответить, но это почти не имеет для них значения, поскольку, как и подобает здравомыслящим людям, они бросают свой конец трубки, предоставляя нам ронять слова в пустоту.

– Знаете, Гордон, по-моему, вы несете несусветную чушь.

– Да. Но не все сказанное – чушь. Ну а чем же в действительности предполагаете заняться вы?

– Я намерен в будущем посвятить себя игре – только игре, одной игре, и ничему другому, кроме игры.

Глава 25. Сухие факты

Дорми-хаус,

Пастон-Отвил,

Бинвер

Дорогой мой Гордон!

Только что заходил Ривз, чтобы сообщить мне, что Давенанта повесили. Комичное заблуждение, разумеется: в сущности, его не повесили, а вздернули.

Я пишу, как Вы и просили меня, чтобы перечислить известные мне сведения о действительном развитии событий в связи со случаем, который в здешних местах прозвали тайной линкса. Увязать их воедино было непросто: одна часть этих сведений всплыла во время судебного процесса, другую я узнал от мисс Рэндолл-Смит, третью – от священника из Пастон-Бриджа, которого навестил с этой целью. Это человек, отнюдь не лишенный интеллекта; как мне показалось, об окрестностях и местных жителях он знает больше, чем когда-либо будет знать Мерриэтт. Этика его ремесла, разумеется, не позволила ему поделиться со мной одной-двумя подробностями, о которых я спросил из любопытства, однако не похоже, чтобы участь Давенанта слишком опечалила его. «Можете не сомневаться, мистер Кармайкл, – сказал он, – что другие совершают и кое-что похуже и выходят сухими из воды. А он сделал эту смерть точной и чистой. И, знаете, ходит в церковь каждое утро – вот пример для всех нас». Конечно, я сказал ему, что лишен предрассудков и способен увидеть преимущества в любой религии.

Итак, в общих чертах история эта чрезвычайно проста. Давенант узнал, что Бразерхуд намерен досаждать даме из-за денег, и решил переубедить его. Бразерхуд как раз покидал контору, когда подоспел Давенант; Давенант поймал такси и последовал за ним. Бразерхуд отправился не сразу на вокзал, а сперва в свою квартиру где-то в Челси – несомненно, именно там он проводил выходные. Скорее всего, он решил положить конец этой двойной жизни теперь, когда ему оставалось только существовать на деньги жены, поэтому и поехал за личным имуществом. Он вышел примерно через десять минут, засовывая старомодные часы в карман жилета – вероятно, эти часы он забыл в квартире, потом завел в спешке и по ошибке установил время с разницей на час. С помощью водителя ему удалось погрузить гигантский чемодан, после чего машина повернула к вокзалу. Бразерхуд, не скрываясь, прикладывался к фляжке, которую доставал из кармана. Давенант следовал за ним тенью всю дорогу; он наверняка потерял бы Бразерхуда из виду, если бы не слышал, как тот отдавал распоряжения таксисту.

На вокзале Бразерхуд купил билет в вагон третьего класса и запихал в жилетный карман. Его цель стала ясна, когда на чемодан была наклеена этикетка – перевозить его таким образом было дешевле, чем оплачивать излишек багажа. В кармане пальто у него лежал сезонный билет. Кстати, почему мы не задумались над тем фактом, что рядом с трупом Бразерхуда не обнаружилось ни пальто, ни зонта, да еще в такой ненастный день? Он сел в вагон первого класса, где уже были другие пассажиры, и Давенант, убедившись, что шанса побеседовать с глазу на глаз ему не представится, сел в вагон третьего класса, надеясь, что вскоре что-нибудь изменится к лучшему.

В Пастон-Отвиле кое-что действительно изменилось: Бразерхуд сошел с поезда определенно навеселе. Ясно, что до тех пор Давенант не вынашивал зловещих планов, потому что он, сойдя с поезда, сначала поговорил с одним из носильщиков, а потом приветствовал Бразерхуда как давнего знакомого. Бразерхуд выпил слишком много, чтобы остерегаться его, радостно поприветствовал доброго старину Давенанта и предложил в ожидании следующего поезда выпить в гостинице напротив вокзала. Давенант знал, что спиртное в такой час не подают, но охотно согласился; некоторое время они стучались в дверь гостиницы, а потом увидели, как поезд на Пастон-Уайтчерч отходит от станции. Обратите внимание: к тому моменту Бразерхуд уже лишился своего багажа. Его чемодан уехал в Бинвер – как и пальто (вместе с сезонным проездным в кармане), которое Бразерхуд бросил в вагон поезда в 4.50 с платформы. И то, и другое впоследствии было найдено полицией, но пользы эти находки почти не принесли.

Будь Бразерхуд потрезвее, он наверняка вернулся бы на станцию, чтобы протелеграфировать в Бинвер о своих вещах. Но в действительности он охотно принял предложение Давенанта прогуляться до Пастон-Уайтчерча через поля, а долину перейти по железнодорожному виадуку. И они зашагали сквозь туман, немногим отставая от поезда; возможно, Давенант даже предположил, что они смогут обогнать его, если поезд подолгу будет стоять у семафоров. Но на самом деле они его не обогнали. Давенант посочувствовал банкротству Бразерхуда, в ответ Бразерхуд невероятно воспрял духом и объяснил, что у него есть жена, чертовски приятная женщина, у которой куча денег, и он намерен вернуться к ней. Давенант увещевал, угрожал, умолял, но ничто не могло испортить пьянчуге до обидного прекрасное настроение. Наконец Бразерхуд в приливе сентиментальности завел речь о прелестях своей жены – это случилось, когда они достигли виадука. Давенант не выдержал, повернулся и в припадке омерзения и ярости столкнул своего спутника со склона. Один сдавленный крик – а потом ничего, кроме тишины и тумана.

Вплоть до того момента у Давенанта не было никаких планов; убийство он не рассматривал даже как результат стечения обстоятельств. Да, он признался, что это он отправил зашифрованное сообщение, однако утверждал, что это была пустая угроза: он надеялся помешать Бразерхуду предпринять что-нибудь прежде, чем они успеют поговорить. Кстати, вопреки своему обыкновению, выходные перед своей смертью Бразерхуд провел дома. Миссис Брэмстон уклонилась от нашего вопроса, иначе мы узнали бы об этом факте от нее. Давенант ехал тем же поездом, что и Бразерхуд, и видел, как тот начал читать «Бессмертие» Момери, – это было в понедельник утром. Купив себе экземпляр в книжном киоске, Давенант отправил Бразерхуду зашифрованное послание, ожидая, что и на следующий день он будет читать все ту же книгу. Вся эта затея с шифром, по словам Давенанта, была с его стороны просто блажью.

После того, что случилось, ему срочно потребовались планы. Он не знал, мертва ли его жертва, однако спускаться в долину было слишком рискованно, вдобавок труп могли к тому времени уже обнаружить. Давенант решил скрываться, пока не станет известно, что именно произошло. Пока что туман мешал ему разглядеть, на совесть он справился со своим делом или нет. После непродолжительных поисков он нашел чуть ниже по склону шляпу Бразерхуда – это означало, что тот не сразу рухнул вниз, и в падении мог оставить где-то свою трость. Но разглядеть ее в тумане Давенант не сумел. Он отнес шляпу к тому месту, где начинался настил виадука, и еще чуть дальше, рассудив, что по крайней мере она будет падать свободно. Затем он отмерил несколько ярдов назад и положил на это место мяч для гольфа, чтобы обозначить его. Видите ли, он думал вернуться туда же, когда погода прояснится, и поискать трость. Некоторое время он шел по путям, потом свернул на тропу к клубу. Туман начинал подниматься, Давенант никого не встретил. С детства зная о существовании потайного хода, он поблагодарил свою звезду за то, что ни разу не упоминал о нем никому из товарищей по клубу. Разумеется, среди клубной прислуги у него был союзник – мисс Рэндолл-Смит говорит, что этот старик, кажется, когда-то служил семье Давенанта. Имя старика так и не всплыло, однако он помог Давенанту спрятаться в убежище священников и при содействии Салливана приносил ему все необходимое.

Большинство новостей Давенант – нет, это же удивительно! – узнавал из наших разговоров. Кстати, добровольное заточение почти не досаждало ему, так как он прекрасно знал привычки обитателей клуба. К примеру, он брился в клубной умывальной, таскал остатки пищи, которую уносили на кухню. Зная, когда именно ему никто не помешает, он не раз выходил в бильярдную, чтобы сыграть партию «правые против левых». Он был в курсе всего происходящего и, насколько я понимаю, намеревался в любом случае покинуть свое убежище в субботу днем, сыграть партию в гольф вечером, а потом вернуться в Хэтчерис как ни в чем не бывало. Разумеется, такими были его планы, когда случившееся признали самоубийством и казалось, что Давенанта уже не коснутся подозрения.

Однако наши действия всерьез тревожили его. Особенно фотография: по нашим разговорам он догадался, что это снимок мисс Рэндолл-Смит, и понял, что эта находка наверняка привлечет к ней внимание. Украсть фотографию Давенант не надеялся, так как ее пропажа выглядела бы слишком очевидно, но не устоял, просунул руку в щель между панелями, пока мы играли в бридж, взял снимок и посмотрел на него. У него самого в кармане лежала другая фотография мисс Рэндолл-Смит, сделанная во время того же сеанса; когда Давенант впервые услышал, как мы заговорили о снимках, он достал свой, убеждаясь, что не потерял его, а когда к нему в руки попала вторая фотография, он на миг включил фонарик (что было весьма рискованно) и сравнил их. И в темноте вернул на место не тот.

Зачем ему понадобилось забирать копию зашифрованного письма, он так и не объяснил. По-моему, когда он впервые задумался об этом, ему представлялось, что у нас есть оригинал письма, а этому, как мы вскоре убедимся, он придавал немалое значение. Однако он не подумал о том, как рискует, когда похитил зашифрованное письмо, а потом, обнаружив, что оно бесполезно, вернул его на место, или же когда явился среди ночи, чтобы посмотреть, какие вещи на память о Бразерхуде есть у Ривза. Думаю, он боялся, что из-за какой-нибудь новой улики виновной сочтут мисс Рэндолл-Смит, и конечно, считал, что для него самого опасность представляет только стража у двери.

Лишь на следующее утро он обнаружил на своих брюках мою жевательную резинку и догадался, что попался в расставленную ловушку. А услышав шум наших перемещений наверху, он вышел в бильярдную и попросил своего союзника спрятать его где-нибудь в комнатах для прислуги. Когда же стало известно, что полиция обследует вход в подвал, Давенант встревожился и решил спасаться бегством. Но и при этом он не терял головы, и если бы Ривз хоть немного отстал, Давенант мог бы преспокойно вернуться в Пастон-Уайтчерч медленным поездом, и предъявить ему обвинения было бы чрезвычайно трудно. Так или иначе, его выдала только неподдающаяся дверная ручка.

Тайну надписей на обороте зашифрованного письма мне разъяснила мисс Рэндолл-Смит. Разумеется, все стало ясно при виде надписей на второй половине листа, сделанной до того, как лист разорвали пополам. Мисс Рэндолл-Смит показала мне полный текст, и, признаться, поначалу я ничего в нем не понял, но Вы, несомненно, быстрее сумеете уловить, в чем суть. Так или иначе, вот он:

S O

C R

H a S socks

I n tE rest

S heC hem

M a T tins[37]

В таком виде текст представляет собой акростих и имеет какое-то отношение к конкурсу, объявленному в еженедельной газете. Первые два слова так и не были опознаны – в отличие от последних четырех. Все, что мы видели на нашей половине листа, – окончания четырех последних слов, не имеющие особого значения. Я показал этот текст Лиз-Джонсу – помните Лиз-Джонса, нашего знатока акростихов? – и он сказал, что по таким исходным данным восстановить изначальный акростих очень трудно. Ваше критическое мышление не преминет порадоваться ошибке, которую мы допустили, прочитав «отдых» как «жилет»[38] просто потому, что рядом находилось слово «носки», потянувшее за собой целую цепочку мысленных ассоциаций.

Как выяснилось, Давенант увлекался этой забавой, и мисс Рэндолл-Смит иногда помогала ему. В воскресенье накануне убийства она отправила ему ответ, расшифровав его, как смогла, на целом листе писчей бумаги, а Давенант оторвал от него половину, задумав написать зашифрованное послание Бразерхуду. Почерк на нем – мисс Рэндолл-Смит, и, по-моему, именно благодаря ему и помощи почты полиция вышла на след вышеупомянутой дамы.

Наиболее обманчивой уликой, сильнее прочих вводящей в заблуждение, оказалось письмо о бронировании места в спальном вагоне. По-видимому, сам Бразерхуд не подозревал о неминуемом банкротстве, когда отправлял это письмо, и всего лишь намеревался совершить деловую поездку в Глазго, где его действительно ждали. Исправления в письме – подлинные, необходимость в них возникла в результате ошибки клерка. На этом, если не ошибаюсь, заканчивается список загадок. Второй венок, само собой, прислала мисс Рэндолл-Смит. И действительно, человеком, который взял экземпляр Момери с книжной полки Ривза, был Мерриэтт (мне удалось выяснить это путем деликатных расспросов) – он искал материалы для вечерней проповеди.

Единственной загадкой для меня остается следующее: все ли нам известно о роли, которую играет в этой истории мисс Рэндолл-Смит? Чрезмерные старания Давенанта оградить ее от какой бы то ни было причастности к расследованию кажутся мне, признаться, подозрительными. Но я знаю, как недоверчиво Вы относитесь к теориям, и, возможно, поскольку Давенант предпочел унести свою тайну в могилу, было бы неблагородно продолжать попытки разгадать ее. Полиция, само собой, таких попыток не предпринимала. Ривз больше не навещал мисс Р.-С., не звонил ей и не получал от нее никаких вестей.

Между тем сам Ривз кардинально изменился к лучшему. Он поклялся больше не иметь дела с расследованиями и преуспел в прохождении девятой лунки четырьмя ударами. На днях я своими ушами слышал, как он начал фразу словами «Когда я служил мелким чиновником в военном министерстве», так что думаю, для него еще не все потеряно. Я зову его «Мордент Ривз, новообращенный детектив».

Надеюсь, Вы простите мне то, что это письмо отпечатано на машинке; оправданием мне служит его существенная длина. Надеюсь, вскоре мы снова увидим Вас здесь и проведем время вместе – на этот раз без приключений. Моя жена передает Вам привет и наилучшие пожелания, ревматизм у нее почти прошел.

Искренне Ваш

Уильям Кармайкл.

Десять заповедей детективного романа

I. Преступником должен быть кто-то, упомянутый в начале романа, но им не должен оказаться человек, за ходом чьих мыслей читателю было позволено следить.

Таинственный незнакомец, который явился неизвестно откуда, например сошел, как это часто бывает, с борта корабля, и о существовании которого читатель никак бы не мог догадаться с самого начала, портит все дело. Вторую половину этой заповеди труднее сформулировать в точных выражениях, особенно в свете некоторых замечательных находок Агаты Кристи. Пожалуй, вернее будет сказать так: автор не должен допускать при изображении персонажа, который окажется преступником, даже намека на мистификацию читателя.

II. Как нечто само собой разумеющееся, исключается действие сверхъестественных или потусторонних сил.

Разгадать детективную тайну при помощи подобных средств – это все равно что выиграть гребную гонку на реке с помощью спрятанного мотора. И в этой связи я позволю себе высказать мнение, что рассказам Честертона об отце Брауне присущ один общий недостаток. Автор почти всегда пытается направить читателя по ложному следу, внушая ему мысль, что преступление, должно быть, совершено каким-то магическим способом, но мы-то знаем, что он неизменно верен правилам честной игры и никогда не опустится до подобной разгадки. Поэтому, хотя нам редко удается угадать настоящего преступника, мы обычно лишены возможности пощекотать себе нервы, подозревая не того, кто совершил преступление.

III. Не допускается использование более чем одного потайного помещения или тайного хода.

Я бы добавил к этому, что автору вообще не следует вводить в повествование потайную дверь, если только действие не происходит в таком доме, в каком можно предположить существование подобных вещей. Когда мне случилось прибегнуть в одной книжке к тайному ходу, я позаботился о том, чтобы заранее сообщить читателю, что дом принадлежал католикам в эпоху гонений на них. Потайной ход в «Загадке Редхауза» Милна вряд ли отвечает правилам честной игры: если бы в доме современной постройки был сделан потайной ход – невероятно дорогое, между прочим, удовольствие, – об этом наверняка знала бы вся округа.

IV. Недопустимо использовать доселее неизвестные яды, а также устройства, требующие длинного научного объяснения в конце книги.

Может быть, и существуют неизвестные яды, оказывающие совершенно неожиданное действие на человеческий организм, но пока-то они еще не обнаружены, и, покуда они не будут открыты, нельзя использовать их в произведениях литературы – это не по правилам! Почти все вещи Остина Фримена, написанные как отчеты о делах, раскрытых доктором Торндайком, имеют небольшой изъян по части медицины: для того чтобы оценить, до чего хитроумной была разгаданная загадка, нам приходится выслушать под занавес длинную научную лекцию.

V. В произведении не должен фигурировать китаец.

Чем вызван этот запрет, я не знаю; наверное, причину надо искать в привычном для Запада представлении о жителе Небесной империи как о существе чересчур умном и недостаточно нравственном. Могу лишь поделиться собственным опытом: если вы, перелистывая книгу, натолкнетесь на упоминание о «глазах-щелочках китайца Лу», лучше сразу отложите ее в сторону – это плохая вещь. Единственное исключение, которое приходит мне на ум (возможно, есть и другие), – это «Четыре трагедии Мемуорта» лорда Эрнеста Гамильтона.

VI. Детективу никогда не должен помогать счастливый случай; он не должен также руководствоватъся безотчетной, но верной интуицией.

Может быть, это слишком сильно сказано, детективу позволительно испытывать озарения, строить догадки по наитию, но, прежде чем начать действовать, он обязан проверить их в ходе подлинного расследования. И опять-таки вполне естественно, что у него будут моменты прозрения, когда ему внезапно откроется смысл предшествовавших наблюдений. Но недопустимо, например, чтобы он обнаружил пропавшее завещание в механизме высоких стоячих часов, поскольку-де необъяснимый инстинкт подсказал ему, что искать нужно именно там. Он должен заглянуть в часы потому, что именно там спрятал бы завещание он сам на месте преступника. И вообще, необходимо проследить за тем, чтобы не только общий ход рассуждений детектива, но и каждое частное умозаключение были добросовестно выверены, когда дело дойдет до объяснения в конце.

VII. Детектив не должен сам оказаться преступником.

Это правило применимо только в том случае, если автор лично засвидетельствует, что его детектив – действительно детектив; преступник может на законном основании выдать себя за детектива, как это случилось в «Тайне дымовых труб», и ввести в заблуждение других персонажей, подсунув им ложную информацию.

VIII. Натолкнувшись на тот или иной ключ к разгадке, детектив обязан немедленно представить его для изучения читателю.

Любой писатель способен набросить на повествование покров таинственности, поведав нам, что в этот самый миг великий Пиклок Холс вдруг нагнулся и поднял с земли предмет, который не пожелал показать сопровождавшему его другу. Он лишь прошептал: «Ага!» – и лицо у него стало серьезным. Все это – неправомерный способ разгадывания детективной тайны. Мастерство писателя-детективиста состоит в том, чтобы суметь выставить свои ключи к разгадке напоказ и с вызовом сунуть их нам прямо под нос. «Вот, смотрите! – говорит он. – Что, по-вашему, из этого следует?» А мы только глазами хлопаем.

IX. Глуповатый друг детектива, Уотсон в том или ином облике, не должен скрывать ни одного из соображений, приходящих ему в голову; по своим умственным способностям он должен немного уступать – но только совсем чуть-чуть – среднему читателю.

Это правило адресовано тем, кто хочет совершенствоваться; вообще-то, в детективном романе вполне можно обойтись без Уотсона. Но если уж он там есть, то существует он для того, чтобы дать читателю возможность помериться интеллектуальными силами со спарринг-партнером. «Может быть, я рассуждал и не очень умно, – говорит он себе, закрывая книгу, – но по крайней мере я не был таким слабоумным тупицей, как бедный старина Уотсон».

X. Неразличимые братья-близнецы и вообще двойники не могут появляться в романе, если читатель должным образом не подготовлен к этому.

Это слишком простой прием, и основан он на слишком маловероятном предположении. Добавлю в заключение, что никакому преступнику не следует приписывать исключительные способности по части изменения своего внешнего вида, если только автор честно не предупредит нас, что этот человек, будь то мужчина или женщина, привык гримироваться для сцены. Как восхитительно, например, упомянуто об этом в «Последнем деле Трента»!

1929

Примечания

1

Земли, принадлежащие приходской церкви или приносящие ей доход. – Примеч. авт.

2

Ниблик – клюшка для гольфа, соответствующая современной металлической девятого номера. В 1900–1930 гг. клюшки для гольфа имели деревянные рукоятки, а мячи были ячеечными. – Примеч. авт.

3

Старый режим (фр.); обычно о монархии во Франции до революции 1789 г. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

4

Площадка для гольфа на песчаном основании.

5

Вечность (нем.).

6

Кому выгодно? (лат.)

7

Помощник гольфиста, в обязанности которого входит перенос спортивного инвентаря и помощь советами.

8

Основной прямой удар в гольфе.

9

Боковой крученый удар в гольфе, при котором мяч сильно отклоняется в сторону.

10

Относительно ровная часть поля для гольфа с травой средней длины.

11

Носки, жилет, кайма (или ветчина, слово написано нечетко), банки.

12

Каламбур (фр.). – Примеч. авт.

13

De mortuis aut bene aut nihil – о мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

14

От англ. H. Precious – чрезвычайно драгоценный.

15

Право жителей прибрежных районов присваивать себе вещи, выброшенные на берег после кораблекрушения. При этом спасшихся хозяев вещей зачастую убивали.

16

Представитель древнееврейской религиозно-философской школы, в которой настаивали на буквальном восприятии библейского текста и отвергли все религиозные обычаи, не имевшие отражения в Библии. – Примеч. ред.

17

О многом сказать хотел (лат.) «Энеида», 2:790.

18

Законченную, свершившийся факт (фр.).

19

Р. Браунинг. Токката Галуппи. Пер. Т. Левит.

20

Иов 14:1.

21

Продолжение Книги Даниила (в православной Библии – 14-я глава, отсутствующая в еврейской Библии). – Примеч. ред.

22

Для устрашения (лат.).

23

Пьяная удаль, от англ. Dutch courage.

24

Iesus Hominum Salvator – Иисус, спаситель человечества (лат.).

25

«Велика истина и сильнее всего» (2 Езд. 4:41).

26

На самом деле цитата взята из Второй книги Ездры.

27

Обиходное название одного из течений англиканской евангелической церкви.

28

При первом появлении, на первый взгляд (лат.).

29

Верю, потому что это невозможно (лат.).

30

Tuesday и Thursday.

31

Жаргонное название полицейской машины для перевозки арестованных.

32

У. Шекспир. Гамлет. Пер. Б. Пастернака.

33

Hassocks, harvest, anthem, mattins – слова, получившиеся при дополнении слов из первого списка (socks, vest, hem, tins).

34

Двусмысленности. – Примеч. ред.

35

Христианский гимн «Тебя, Бога, хвалим».

36

Британская христианская благотворительная организация, основанная в 1855 г. в целях борьбы против алкоголизма и наркомании.

37

По вертикали образуются слова «schism or sect» – «раскол или секта».

38

Схожие по написанию слова «rest» и «vest».

Content

Рональд Нокс
Убийство на виадуке

Примечание для читателей

Глава 1. Дорми-хаус в Пастон-Отвиле

Глава 2. В высокой траве

Глава 3. Собирание головоломки

Глава 4. Неиссякающие улики

Глава 5. На железной дороге

Глава 6. Перемещения мистера Давенанта

Глава 7. Дело в изложении Кармайкла

Глава 8. Коронерское расследование и новая улика

Глава 9. Оживший снимок

Глава 10. В которой книга оказывается разговорчивее дамы

Глава 11. Похороны и вигилия

Глава 12. Поиски под аккомпанемент фортепиано

Глава 13. Человек в коридоре

Глава 14. Погоня, завершившаяся сюрпризом

Глава 15. Гордон пользуется случаем, чтобы пофилософствовать

Глава 16. Ривз обещает сделать все возможное

Глава 17. Которым поездом?

Глава 18. Метод Холмса

Глава 19. Мордент Ривз разговаривает сам с собой

Глава 20. Наконец-то доказательство

Глава 21. Испытание

Глава 22. В тумане

Глава 23. Мерриэтт нарушает обещание

Глава 24. Гордон предлагает «утешение философией»

Глава 25. Сухие факты

Десять заповедей детективного романа

Примечания