Семенов Сергей Аристархович

Подарок океана

Подарок океана

Рисунки М. Пашкевич

I

Самоед Кирсан долго возился с берданой. Целую неделю он не чистил ее. Нагару в стволе за это время наросло не мало.

— Семь бельков [1], да четыре зайца, да десять тюленей, да три песца[2], — топотом считал он свои недельные трофеи, усердно водя шомполом по стволу.

— Ладно я промышляю нынче! — И Кирсановы скулы чуть приподнялись от удовлетворенной улыбки. Узенькие глазки заблестели при свете коптилки.

Когда нагар был отодран, Кирсан раза два жирно промазан ствол маслом и вскинул его к левому глазу. Ствол ярко сиял. Тонкие разноцветные струйки играли на внутренних зеркальных стенках, отражаясь в глазу Кирсана.

В стволе было также светло, как и на душе самоеда.

Щелкнув довольно языком, самоед повесил бердану на стену и вышел из избушки.

Стояла полночь. Темное небо было сплошь утыкано звездами, точно шляпками золотых гвоздиков. Ветра Кирсан совсем не чувствовал. Воздух словно онемел в руках цепкого мороза. Только один океан шумел. Только он буйно дышал, гневно протестуя против сковывающих объятий мороза. То сердито скреб шершавыми льдинами скалистый берег, то плевался из-под них брызгами волн, то тяжело, угрюмо и задумчиво вздыхал.

— День завтра ясный будет, — думал Кирсан, глядя в сторону океана. — Добрый д ень будет… Зверя к солнцу потянет. Ой, любит морской зверь солнце!.. Весь на лед греться лезет. Да и как не любить! — И Кирсан вздохнул, вторя вздохам океана. Он вспомнил один солнечный, морозный день.

— Ох, лучше и не думать! — хотел было отмахнуться мысленно от видения самоед. Но отмахнуться и не сумел.

— Эх, Матрешка, Матрешка, ладно мы с тобой жили! — зашевелил дрожащими губами самоед. — И пошто так мало? — Кирсан, тихо всхлипывая, мазнул жесткой ладонью по мокрому лицу.

Уже два года, как он потерял молодую жену. Умерла от первых родов. Ребенок тоже родился мертвый. А через месяц язва отняла и последних сто олешков. Пришлось Кирсану наниматься в работники. Деваться в первое время больше некуда было. Но прослужив у богатого канинского самоеда год, он больше не захотел.

И вот теперь «сидит наедом»[3] на берегу моря, промышляет зверя. Кругом на много верст нет никого.

II

На утро Кирсан согрел чайник. Напился крепкого с черными сухарями чаю и стал собираться на промысел

Вчера он не ошибся. Через тусклое стеколышко окна в избу сочились золотистые лучи солнечного света.

— Не забыть бы ловушки оглядеть, да капканы. Может и песца где придавило, — соображал Кирсан, торопливо натягивая на ноги мягкие, как замша, липты.

Когда поверх липтов, на ноги были одеты непромокаемые тюленьи пимы[4], а на тело малица[5], да совик[6], Кирсан гибко подпрыгнул на носках.

— Порато хорошо[7]! Легко! — бодро сказал он, совсем не чувствуя на себе тяжести зимних одежд. И громко свистнул.

Из-под лавки вынырнула большая, белая «Мутла». Энергично отряхнулась. И уставилась на хозяина с выражением полной готовности в глазах.

От избы до моря не было и полверсты. Кирсан вихрем спустился на лыжах с крутого берега. Пролетел по инерции узкую каемку «припая»[8] и остановился почти у самой воды. За ним, жмурясь и чихая от солнца и снежной пыли, кубарем скатилась «Мутла».

Еще из дверей избы Кирсан увидел зверя. Но зверь был далеко на льдинах, отнесенных от берега отливом. Достать его было невозможно. Между «припаем», который за ночь приковало морозом к берегу, и льдинами, версты на две, качалась тяжелой зыбью чистая вода.

Чтобы не терять времени, в ожидании прилива, Кирсан отправился к песцовым ловушкам. А ловушек у него было много: около тридцати штук. Все они длинной батареей выстроились вдоль высокого берега на расстоянии ста сажен друг от дружки. Тут были и простые «душилки», и западни и железные капканы.

В первых десяти Кирсан не нашел ничего. Даже наживка оказалась нетронутой. Но к одиннадцатой он не успел подойти. «Мутла» с визгом кинулась вперед и заплясала вокруг «душилки», взметая лапами столбы сухого снега. Она радовалась больше своего хозяина. И Кирсану с трудом удалось ее успокоить и отогнать.

В «душилке», под тяжелой доской, лежал мертвый голубой песец. Его тело было безжалостно сплющено, а роскошный мех смят. На острой мордочке, на оскаленных зубах запеклась кровь.

Сердце Кирсана билось, как у молодого хорька, при виде свежего куриного яйца. Ведь это был его первый голубой песец.

III

Едва к берегу подогнало лед, как Кирсан уже был на припае. И тут же стал пробираться по льдинам.

Прячась то за один, то за другой торос[9], он скоро подкрался к большому тюленю с серовато-стального цвета спиной. Но прицела взять никак не мог. Мешала качка. От сильного прибоя все льдины ходили ходуном. Со страшной силой они напирали на припай и крошили его, с треском крошились сами, почти мгновенно превhащаясь в густую, как масло «шугу».

А тюлень был недалеко: саженях в двадцати. Он лежал на высокой покачивающейся глыбе и, как бочка перекатываясь от толчков льдины, с одного бока на другой, блаженно грел лоснящуюся жирную спину на солнце.

Будь Кирсан на неподвижном припае — прицел еще можно было взять. Но ведь и его качало. Вот беда! А тут еще и за собой глядеть надо.

Каждую секунду льдина может расколоться под ногами от напора. Тогда уже не до зверя.

Досада взяла Кирсана. — Я тебе… погоди! — погрозил он кулаком тюленю, будто тот и в самом деле был виновником качки. И несмотря на явную опасность, решил подо браться еще ближе.

Но только он собрался это сделать, как тут же распластался и замер.

На соседний торос, из шуги, Громко фыркая, вынырнул новый зверь.

Приподнялся на ластах.

Подозрительно поводил усатой мордой по сторонам. Но видимо ничего не заметил. И вытянувшись брюхом на льдине, безмятежно закрыл круглые бараньи глаза.

Спустя несколько секунд шуга снова зашуршала На этот же самый торос медленно выползла скромная желто-брюхая самка и неуклюже шлепнулась рядом. На спине сидел снежно — серебристый белек.

Его чудесный мех сверкал и переливался на солнце, как перламутр.

Кирсан перестал дышать. Неожиданная близость зверей его прямо-таки ошеломила.

Однако, медлить было опасно. Тюлени могли его заметить каждую секунду и скрыться подо льдом. Кире н стал незаметно и бесшумно наводить ствол берданы на ближайшего тюленя.

— Тррак!.. коротко и сухо раскололся воздух от выстрела. Смертельно пораженный зверь даже не шелохнулся. Из продырявленный головы ударил кровавый фонтан. Лед окрасился алым цветом.

В два прыжка Кирсан подскочил к опешившей от звука выстрела самке и оглушил ударом приклада по голове. Но белек успел юркнуть в шугу. И там застрял. Маленькое тело беспомощно забарахталось в ледяной каше, не в силах ее проткнуть и уйти в воду. Самоед без труда подхватил его на руки, вытащил нож, намереваясь приколоть. Однако, скользкий, как лягушенок, малыш с отчаянным визгом вырвался. И, пробив падением шугу, исчез под водой.

— Вот те на! — изумленно развел руками самоед. Ему было и обидно шкурка белка ценилась высоко — и в тоже время смешно. Он никак не ожидал такой прыти от малыша.

IV

Описав дугу по прозрачно синему небу, солнце тихо падало в глухо шум щий океан. На черных скалах то вспыхивали, то блекли солнечные пятна. От торосов расползались бледные тени. Короткий полярный день меркнул и потухал.

Кирсан сидел на припае. Возле лежали две свежесодранные звериные шкуры. А несколько поодаль, у тюленьей туши ^хозяйничала «Мутла». Кирсан думал:

День для него сегодня выдался удачный. Голубой песец, да два тюленя… Обижаться никак нельзя. Где уж тут! Если и дальше пойдет так — к лету на пятьдесят олешков промыслу наберется наверняка. А может и поболее… Кто знает?.. И снова тогда закочует Кирсан по тундре, опять станет оленным самоедином [10]. Только бы вот туманы не пошли. А то худо будет. Ничего не видать. Да и зверь весь подо льдом сидит. В тумане какой промысел!

Так размышлял Кирсан. Глаза мечтательно скользили по безбрежной дали ледяного океана. В лицо с севера тянул острый обжигающий ветерок.

Но вдруг глаза остановились на одной точке… Зорко сощурились. Вслед за тем, Кирсан, быстро вскочив на ноги,

подбежал к самому краю припая. Он увидел нечто…

Это «нечто» темнело в пронизанной лучами заходящего солнца прозрачной глыбе тороса и колыхалось вместе с ним не более, как в полверсте от припая.

— Дохлый зверь? Или рыба какая? —

гадал Кирсан, пристально вглядываясь в странный предмет. — Нет! Точно и не зверь, и не рыба, никакая… Для зверя или рыбы предмет казался ему слишком круглым.

— Чего оно такое будет? — с этим вопросом самоед шагнул с припая. Прыгая с одной качающейся льдины на другую, пробрался к предмету ближе. И увидел. Огромное, почти в рост человеческий, черное яйцо. Оно лежало на боку, в прозрачных недрах тороса. Кирсан мог разглядеть его со всех сторон.

Чудным и непонятным показалось ему это яйцо. А со зверем оно было схожее. Только вот с тупого переднего конца почему-то выпирало врозь несколько торчков?.. Как рога… И для чего? — Самоед усмехнулся. — Зубам тут место… — С заднего, узкого конца, точно хвост, свешивался обрывок толстой цепи. А к бокам были прижаты два массивных кольца. Как есть ласты звериные…

Долго дивился Кирсан на чудище невиданное, принесенное к нему волками океана. И много передумал.

Откуда оно? Со дна морского вынырнуло?.. Или и упало с неба? Самоед этого ни понять, ни разгадать не мог.

Когда то он бывал в Мезини и много там наслышался от знающих русаков[11] разных чудес. Что будто люди теперь по воздуху летают, что под водой на лодках, как рыбы, плавают.

Может это и есть лодка такая? Может в ней и человек сидит, да только вылезть никак не может? Порато крепко льдом заковало.

При мысли, что там сидит человек и помирает без воды и пищи, заныло сердце Кирсана. Страх взял. Теперь вот скоро отлив начнется. Весь лед в море угонит, и понесет бог весть куда, вместе с лодкой диковинной. Пропал человек…

Достал Кирсан нож. Опустился на колени решительно принялся ковырять крепкий лед. Пластинки со звоном отскакивали от тороса, ледяная дыра все росла.

Скоро Кирсанова рука вся вошла в дыру. Острие ножа коснулось и крепко царапнуло бок «яиц».

— Железно! — удивленно воскликнул самоед. И сразу в его душе все переменилось. До сих пор он с трепетом ожидал, что вот-вот «яйцо», как живое, от прикосновения

отзовется. Как-то почувствует… Оно казалось ему именно чувствующим, от присутствия чуткого живого существа.

Холодный и тупой звук металла перевернул мысли самоеда. Теперь прежняя догадка была для него смешной и наивной.

Разве может человек сидеть в какой-то железной бочке из-под керосина? Мало ли он их видел на пристани в Мезени.

Положим, эта бочка была не совсем такая, какие он видел. Но ведь бочки разные бывают. Выкинуло качкой с парохода в море — и все тут.

Не долго думая, Кирсан отправился на берег и, захватив ведро с топором, возвратился к «бочке».

Через пять минут лед был сбит.

— Не пустая! С карасином, зябыть[12]! радостно постукал Кирсан обухом топора по железному боку чудовищной бочки.

Глухим и мертвым звуком отозвалась она.

Но как достать керосин? Вот беда! Кирсан беспомощно прыгал вокруг бочки. А «карасин» ему ой как нужен! Для коптилки… Запасу ведь мало. Тюлений жир плохо горит.

Пробовал продолбить топором бок. Где там! Как литой! Совсем не берет топор.

С минуты на минуту должен отлив начаться. Того и гляди в море унесет, вместе с бочкой.

Ветер над морем крепчал. Солнце отразилось последним лучем на торосах и нырнуло в океан. Все покрылось сумраком ночи.

Но Кирсан не мог оторваться от «бочки». Торопливо щупал озябшими руками ее за «рога», постукивал по ним топором.

— Отбить бы их совсем…

Может и потечет, — мелькнуло в голове. С берега к самоеду прилетел жалобный вой Мутлы. Но он не слышал.

Топор высоко взлетел и с размаха упал обухом на «рог».

С адским грохотом океан рванулся к небу… Завертелся в бешеном вихре. Закрыл небо… и обрушился ледяными громадами на трепещущие скалы берега. Земля заколебалась, застонала под тяжестью страшного удара. Потом затихла, словно умирая. Только где-то далеко, перекатываясь, рокотали звуки.

Но океан не затихал. С диким, яростным ревом кидался на нее. Терзал ледяными когтями… Метался, как седой хаос, неистовств вал.

Но вот на горизонте показалась краешком Луна. И лукаво заглянула.

Она всегда следила за Землей.

Глядя на разгневанный океан, она знала все. И безучастно улыбалась.

Только бедный самоед не знал, что «бочка», вместо «карасину» заряжена была ненавистью человеческой.

В основе настоящего рассказа лежит действительный факт. В текущем году автору пришлось побывать, в качестве члена экспедиции, на Канинском полуострове и слышать там печальную историю о гибели два-три года назад одного самоеда от взрыва мины. Взрыв произошел на берегу Ледовитого океана, куда мину прибило волнами. От несчастного не было найдено ни малейших следов.

— Весь туда ушел… рассказывают самоеды, указывая руками на небо. — Почитай, и теперь там ходит…

Кроме взорвавшейся, на берегу океана лежат и до сих пор еще две мины.

Теперь самоеды знают, какой в них «карасин» и в страхе не только обходят это место за много верст, но и даже оленьих стад не пасут там.

Мины, очевидно, с Белого моря. Германские ли они, со времен войны, или оставлены англичанами после интервенции — сказать трудно. Ясно только одно: они были сорваны с заградительных пунктов волнами, долго блуждали по морям, пока не очутились на канинских берегах*

Примечания

1

Тюленьи детеныши.

2

Песца на севере называют «псецом». Песец — «псец».

3

«Сидеть наедом» — жить без оленей.

4

Зимняя обувь.

5

Оленья шуба.

6

Доха, одевается поверх малицы.

7

Порато хорошо — очень хорошо.

8

Неподвижный береговой лед.

9

Нагромождение льда.

10

Так называют себя сами самоеды.

11

Русских самоеды зовут «русаками».

12

Стало быть.

Content

Семенов Сергей Аристархович Подарок океана

Подарок океана

I

II

III

IV

Примечания