Приводя дела в порядок (сборник)

© Авторы, тексты, 2015

© Наринэ Абгарян, составление, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

От автора

Несколько лет назад я взялась вывешивать на своей странице в ЖЖ рассказы. Это были смешные истории-воспоминания о моем детстве. Однажды я получила письмо от Ирины Епифановой, ставшей впоследствии моим бессменным редактором. Она писала о том, что ссылку на мою страницу показала ей писатель Лара Галль. Что в издательстве «Астрель-СПб» посоветовались и решили выпустить мои рассказы отдельной книгой. И что если я не против…

Я, конечно же, была не против. И в 39 лет, неожиданно для себя, стала писателем.

В виртуальном пространстве много талантливых людей – художников, музыкантов, писателей. Некоторые из них добиваются известности сами, другие, в силу природной робости или банальной неуверенности в себе, так и остаются запертыми в блоге. Мне кажется, обязанность каждого из нас – сделать всё от себя зависящее, чтобы помочь их творческой реализации.

Я составила три сборника рассказов, куда отбирала произведения авторов, на мой взгляд, талантливых и одарённых. Этим я отдала свой долг, закрыла гештальт. Когда-то мне помогла Лара Галль, теперь я, надеюсь, помогла другим. Если кто-то положил тебе на ладонь кусочек солнца, поделись его теплом с остальными. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на себя.

Перед вами третий, и последний сборник, составленный мною. Это достойная, крепкая и убедительная мужская проза.

Я желаю вам приятного чтения.

И спасибо авторам и читателям за доверие.

Н. Абгарян

Сергей Узун

Приводя дела в порядок

– И несмотря на то, что миру осталось всего два часа, мы всех призываем не скатываться до крайностей и соблюдать… – Диктор не договорил, что именно надо соблюдать, и разрыдался.

Семен выключил телевизор и нажал на кнопку ноутбука. Словно отвечая на прикосновение к кнопке, на улице что-то незамедлительно грохнуло, и электричество исчезло. Судя по всему, выключилось во всем районе, потому что уровень шума с улицы как-то резко понизился. Как будто на мир кто-то набросил толстое одеяло. Были по-прежнему слышны какие-то привычные уже крики и выстрелы, но в общем и целом стало значительно тише.

Тогда Семен попробовал дозвониться до Кузьмича. Связи толком не было последние десять дней, но иногда удавалось пробиться.

– Алло, – неприветливо сказал Кузьмич в трубку.

– Привет. Как дела? – задал идиотский вопрос Семен.

– Прекрасно, – буркнул издевательски Кузьмич. – Говори быстрее. У меня времени не так чтоб много.

– Как у всех, – сказал Семен. – Два часа. Ты, Кузьмич, у нас по кроссвордам мастер. Скажи мне, пожалуйста…

В трубке раздался громкий треск, и связь пропала. Семен, как и полагается в таких случаях, два раза прокричал «Алло!», три раза попытался продуть линию связи и выругался.

Он хотел было выйти на балкон покурить, но вовремя вспомнил о безумном снайпере из дома напротив. Тогда Семен закурил прямо в комнате, подошел к книжной полке и начал гипнотизировать корешки книг.

– Электричество исчезло, – сообщила от дверей комнаты жена Семена.

– Я заметил. И связь, – кивнул, не оборачиваясь, Семен. – Шалят сограждане напоследок. О! «Дом и семья»!

Семен достал из шкафа толстую книгу и присел на диван.

– Оооо, – протянула жена, – вспомнил! И чего ты куришь в комнате? Провоняет же все.

– Не успеет, – ответил Семен. – За два часа не успеет. Мы, помнится, в общаге месяц курили – только потом стало заметно всем.

– Пепельницу тогда возьми, – сказала супруга. – Два часа – не повод оскотиниваться совсем.

– Да, конечно, – пробурчал Семен, не отрываясь от «Дома и семьи». – Я сейчас.

– И я хотела сказать тебе – я ухожу от тебя, – выпалила жена.

– Куда? – нейтральным тоном поинтересовался Семен. – Потерпела бы уж.

– Куда угодно. Хватит с меня.

«Сейчас заплачет», – пронеслось в голове Семена.

– Никакого внимания… Никакого интереса… Хоть два часа… – заплакала жена.

«Это у нее от страха, – подумал Семен. – А может, и нет».

– Это не от страха, чтоб ты знал! Я долго думала… Уйду, и… Хоть два часа…

«Сейчас меня погонит», – подумал Семен.

– А вообще, нет! Какого черта?! – сорвалась на крик супруга. – Ты уходи! Там же опасно! Будь хоть раз мужиком – уйди сам!

«Сейчас вещи побежит собирать», – подумал Семен.

– Я сейчас тебе вещи… А хотя – зачем тебе вещи?!

«Бутерброд», – понял Семен.

– Я тебе бутерброды сделаю и иди! – убежала на кухню жена.

– Нет тут ничего такого… – сказал сам себе Семен и отложил книгу. – Где ж оно было-то…

Он вновь подошел к книжному шкафу и начал перебирать книги.

– С ветчиной и с сыром! – прибежала из кухни супруга со свертком. – Четыре штуки. Иди теперь!

«Сейчас опять заплачет», – подумал Семен, взял сверток и пошел в прихожую обуваться. Под рыдания супруги он присел над парой туфлей и запыхтел. Затем, не поднимая глаз, привычным жестом протянул руку.

– На! – подала обувную ложку жена. – Сколько раз говорить – расшнуровывай! Задников же не напасешься.

– Еще два часа протянут. – Семен наконец обулся и встал. – Ну… Пойду, наверное.

«Сейчас попросит что-то сказать и скотиной бесчувственной назовет».

– Скажи хоть что-нибудь, бесчувственная скотина!

«А вдруг?! – осенило Семена. – Чем черт не шутит…»

– Кстати, да, – кивнул он. – Ты не знаешь, что такое «дебаркадер»?

– Что, прости? – не поняла жена.

– Ну «дебаркадер», – пояснил Семен. – Слово слышал миллион раз, а что означает – понятия не имею. Подумал, вот сейчас, через два часа, все закончится, а я так и не знаю. Думал по Интернету посмотреть, а оно все выключилось.

– То есть, поправь меня, если я ошибаюсь, ты в энциклопедии «Дом и семья» «дебаркадер» искал? – еле заметно усмехнулась супруга.

– Других энциклопедий на полке не нашел, – улыбнулся Семен.

– А толковых словарей? – засмеялась жена.

– Ох, е! – подкинуло Семена. – Можно? Я на секундочку…

– Дебаркадер – плавучая пристань, – сообщила жена. – На понтоне такая. Ну мы летом видели на море, помнишь? Там кафе еще было.

«Ни фига себе!» – подумал Семен.

– Ни фига себе! – сказал он вслух. – Ты, оказывается, знаешь всякие умные слова.

– Это трюизм для всех, кроме тебя, детка, – широко улыбнулась жена. – Я понимаю, что у тебя сейчас когнитивный диссонанс, но это все вызвано только твоей многолетней, перманентной идиосинкразией ко мне как к собеседнику. Ну и, разумеется, твоим эгоцентризмом.

– Охренеть! – подумал и прошептал одновременно Семен.

– К чему эти инвективы, милый? – победоносно поинтересовалась супруга.

– Э-э-э… Прости, пожалуйста, – замялся Семен. – Можно тебя попросить объяснить еще кое-что? У тебя есть время?

– Как у всех, – посмотрела на часы жена. – Час двадцать.

– Ну… – все никак не мог сформулировать Семен и подумал: «Сейчас простит».

– Разувайся, ладно, – смилостивилась жена. – Поговорим часок.

О высоком

– Александр, как вы можете жить в своем обыденном мире? – заломила руки Зинаида. – Неужели вы не понимаете, что в мире есть что-то кроме пива, еды и этого самого…

Александр дожевал обыденность в виде куриной ножки и с интересом взглянул на Зинаиду.

– Нет, я сейчас не про секс вовсе, – помрачнела Зинаида. – Давайте же вырвемся из этого порочного круга.

– Это ж небось и в наглаженное одеваться надо? – недовольно скривился Александр.

– А как же! – воскликнула Зинаида и кинула в Александра выглаженными штанами и безликой опрятной рубашкой.

– А киньте в меня еще и носками, душа моя, – пропыхтел Александр. – Я так понимаю – в шлепках из обыденности мы не вырвемся.

Зинаида кинула носками, бритвой, туалетной водой и еще чем-то.

– Это что за разноцветные бинты, разлюбезная Зинаида? – удивился Александр.

– Это летний шарф-галстук. Сейчас так носят, – сказала Зинаида таким тоном, что Александр сразу понял – шарф-галстук придется надеть.

Через какие-то пятнадцать минут Александр чувствовал себя свежим, красивым, помолодевшим и нелепым ботаником.

– Где же шарф, Александр?! – возмущенно округлила подведенные глаза Зинаида.

– А вот он! – Александр торжествующе достал из кармана шарф-галстук. – Со мной. Сроднились мы с ним уже.

– Ему место на шее! – совершенно справедливо заметила Зинаида. – Не портьте мне вечер, мужлан!

– Выйдем со двора – нацеплю, – твердо сказал Александр. – Потому как я сомневаюсь, что мои приятели со двора в курсе последних модных веяний и смогут удержаться от до крайности обидного для меня определения «петух». Уж и не думаю, что мордобой с моим участием позволит нам достойно вырваться из опостылевшей обыденности. Посему – только в двух кварталах от дома.

– А и шут с вами, – сдалась Зинаида. – Пойдемте срочно в другой мир. В новый и незнакомый. В мир искусства.

– Не в кабак таки, – вздохнул Александр. – Чуяло мое сердце.

Ласковым щебетом и ледяными взглядами Зинаида погнала Александра по городу на встречу с неведомым. Неведомое притаилось в каком-то промышленном здании, исписанном граффити.

– Нам точно сюда? – поинтересовался Александр, полюбовавшись на граффити. – Скажите сразу. Мне знать нужно – перепрятывать деньги в носки или не нужно?

– Это же красиво, Александр! – закатила глаза Зинаида. – Это субкультура.

– Да вы что?! Да неужто? – удивился Александр, декламируя наиболее нецензурные из надписей.

– Ну разумеется. Это же протест! – сказала Зинаида и поволокла ошарашенного Александра ко входу.

– По триста сегодня, – объявил скучающий тип на входе.

– Зинаида, радость моя, – ласково обратился Александр, – скажите мне, пожалуйста, мы вырываемся из круга обыденности или откупаемся от него?

– Перестаньте сквалыжничать, Александр. Соответствуйте шарфу и своей женщине! – зашипела на ухо Зинаида.

– Кутить так кутить, – приуныл Александр и с тоской проследил, как шесть сотен скрываются в кармане билетера.

– Боже, как же тут хорошо! – выдохнула Зинаида уже внутри.

– Этот склад забросили лет пятьсот назад, – заметил Александр. – Нормальный кладовщик не допустил бы такого бардака.

И сплюнул в ближайшую плевательницу, чтоб показать, что манеры какие-никакие, а присутствуют.

– Что вы делаете, вандал?! – заголосил какой-то тщедушный тип в берете и в родном брате шарфа, красующегося на могучей шее Александра. – Вы же испортили всю инсталляцию!

– Чего-чего я испортил? – удивился Александр.

– Жизнь мне испортил! – прошипела Зинаида. – Это ж надо додуматься – в инсталляции плеваться.

– Да это ж плевательница! – сказал Александр. – У нас на работе такие же были. Туда все плевали. Ну не все, конечно. Интеллигентные только…

– Да что вы понимаете! – заплакал тип в берете. – Плевательница… А приглядеться? А подумать? Это же символизирует открытую душу духовности! Каждый может плюнуть в душу духовности, и только здесь она защищена барьером!

Художник указал на картонный заборчик, высотой сантиметра в три, вокруг плевательницы.

– Ну… Я так и понял все, – неуверенно сказал Александр. – Мне подумалось, что пересохший харчок в эмалированном нутре духовности только добавит выразительности этой… как бишь ее…

– Инсталляции!! Инсталляции!! – завизжал художник. – Не добавит! Зачем там второй плевок?! Как я смогу это объяснить? Первый плевок – мой. Он символизировал плевок Бога в духовность, потому что Бог выше! А теперь что? Кому я теперь это продам?! С двумя плевками – это ни в какие ворота! Это вне философского контекста! Кто плюнул в духовность вторым, я вас спрашиваю?!

– Человек! – подсказал Александр. – Человек вполне способен плюнуть на духовность.

– Да не на духовность, а на Духовность! – сказал художник уже без гнева и принялся рассматривать плевок Александра.

– Простите, а как у вас получается говорить и с маленькой, и с большой буквы? – попыталась подольститься к художнику Зинаида.

– Вам не понять, – грустно ответил художник и плюнул с досады.

Затем лицо его озарилось, и он принялся заплевывать пол вокруг инсталляции.

– Але, мужчина! Чего происходит? – встревожился Александр. – Что за вандализм?

– Это все заиграет… Не каждый может попасть в духовность… – забормотал художник, – и только Бог и еще один… А, нет – семеро! По количеству грехов…

– Зинаида, пойдем, – шепнул Александр. – Не станем мешать Мастеру.

– Видели, Александр, какие люди есть? – назидательно спросила Зинаида. – Богом в макушку поцелованные. Талантливые. Из всего творят Прекрасное!

– Ну это вне обыденности, – возразил Александр. – В обыденности это на штраф тянет.

– Вы не понимаете ничего в Искусстве! – поджала губы Зинаида.

– А вы в этом всем понимаете? – восхищенно спросил Александр, указывая на двух голых женщин с транспарантом «Нет сносу нарядам».

– Нет, конечно. Но мне же нетрудно подойти к предмету и восхищенно сказать: «Ца-ца-ца».

Александр чеканным шагом прошел к одной из картин на стене, покачал восхищенно головой и сказал:

– Зиночка, полюбуйтесь-ка вот на это!

Зиночка подошла и неуверенно сказала:

– Боже, какой выразительный образ! На Пугачеву похоже!

– Только лицо! – обиделся художник. – Его я из журнала вырезал. Остальное все от Нади Команечи. Это называется «Прыжки и вой». Неужели непонятно?!

– Ца-ца-ца… – восхищенно процокали Александр с Зинаидой.

Зайка

Ночью перед подъездом на асфальте появилась надпись: «Зайка, я люблю тебя!» Белой эмалевой краской поверх небрежности трудов дворника. Все шестьдесят женщин подъезда зайкового возраста (от десяти до шестидесяти лет) в это утро выглядели загадочнее черных дыр космоса. На лице каждой читалась абсолютная уверенность, что послание адресовано именно ей.

– Как это трогательно, – умилилась одна из женщин. – Настоящий мужчина и романтик растет. Я-то думала, так сейчас не ухаживают.

– И не говорите, – подхватила другая. – И только одна-единственная знает, что это написано только для нее.

– Уж она-то точно знает! – залилась румянцем первая. – Но не расскажет никому.

– Это моей Машке писали, – заметил мельком отец одной из гипотетических заек.

– Ну-ну. Ошибок-то нет! – возразили женщины. – Запятая где положено, и «тебя» через Е, а не через И.

– Ну так и почерк ровный, – возразил глубоко уязвленный отец. – Не слепой человек, видимо, писал. Так что и не вам, вероятно.

Так, слово за слово, разгорелся конфликт полов, поколений и социальных слоев. С мордобоем, матом и разорванными бусиками. Приехавший наряд милиции полюбовался с полчаса на побоище заек подъезда и только потом разнял всех.

С утра надпись изменилась. Кто-то уточнил данные, и теперь надпись была более конкретной «Зай ка с 6‑го этажа, я люблю тебя». Зайки с остальных этажей почувствовали себя до крайности оскорбленными в лучших чувствах.

– Это ж надо такой сволочью быть, – сообщила экс-зайка лет сорока с пятого этажа. – Разрисовывать-то – оно ума много не надо. Подарил бы цветов, что ли.

– И не говорите, – поддержала еще одна развенчанная, с расцарапанным еще вчера во имя романтики лицом. – Взял бы да разметку нанес вместо этих каракулей. Раз уж краски много.

Зайки с шестого этажа свысока поглядывали на всех и мечтательно смотрели вглубь себя. Эту мечтательную задумчивость не оценил муж одной из заек. Он хотел было попенять супруге на недостойное поведение, но увлекся и попинал бедную женщину, к вящему удовольствию всех остальных заек подъезда.

На следующий день надпись закрасили, и на белом фоне черной краской появилось «Мильпардон, ошибка. С пятого этажа зайка-то! Люблю тебя».

С шести утра начали подтягиваться зрители из соседних подъездов. И не зря. Ровно в семь у подъезда напрасно обиженная женщина с шестого этажа надавала пощечин своему несдержанному мужу за то, что он козел ревнивый. Мужчина виновато пыхтел и с ненавистью поглядывал на буквы на асфальте. Женщине рукоплескали все остальные дамы двора, вкладывая все свои обиды на спутников жизни в овации. Мужчины сочувствовали лицом и жестами, но сказать что-то вслух не осмеливались.

– Ишь как под монастырь подвел всех, – вздохнул какой-то мужчина лет пятидесяти. – Нет чтоб по секрету на ушко сказать зазнобе своей. Так нет – надо народ баламутить.

– А ты своей на ушко каждый день говори – она и не взбаламутится, – парировала соседка.

– А мне, допустим, никто не говорит ничего уже лет двадцать пять – и ничего. Не помер пока, – виновато пробурчал мужик.

– То-то и оно, – покачала головой женщина и вернулась к зрелищу.

– На пятом-то незамужних баб нету! – вдруг выкрикнул один из мужчин.

– А что ж, в замужнюю влюбиться нельзя уж никому? – взъярились женщины пятого этажа. – Рожей не вышли, что ли? Что ты молчишь, а? Твою жену уродиной обзывают, а ты? Так и будешь стоять?

Приехавший наряд полиции вызвал подмогу, и уже тремя экипажами они гоготали и делали ставки. После всего разняли дерущихся и оформили двадцать три административных нарушения за драку.

Утром на асфальте красовалось: «А чего все эти курицы щеки дуют-то? Зайка-то мой – мужчина с пятого этажа. Люблю тебя, зайка!» Управдом прочел это все, ахнул, сразу вызвал полицию и четыре экипажа скорой помощи.

– Зачем вам четыре? – допытывалась диспетчер. – Чего у вас происходит-то там?

– У нас на пятом четыре зайки живут! – неуклюже пояснял управдом. – И все женаты. Так что поторопитесь – пострадавшие вот-вот будут.

– Ах ты кобелина! – завыли на пятом этаже, и раздался шум бытовой ссоры с рукоприкладством и порчей имущества.

– Але! – закричали все жители подъезда со двора. – Нечестно так. Спускайтесь вниз – чтоб все видели.

– Сейчас, – вышла на балкон пятого этажа женщина в бигудях. – Скорой там не загораживайте дорогу.

Санитары пронесли двоих пострадавших. Еще один зайка вышел сам, гордо осмотрел собравшихся, пригладил резко поседевшие волосы, проводил заплывшим глазом обе кареты скорой помощи и сказал:

– Слабаки! Тряпки!

После чего улыбнулся беззубым ртом и упал в обморок.

– Ээээ. Граждане… – заволновалась толпа. – А где четвертый-то? Может, надо ему на помощь идти? Может, дверь выбить и отнять бесчувственное тело у этой фурии?

– Что за собрание тут? – вышел из подъезда последний из заек. – Делать вам всем нечего?

Толпа ахнула – мужчина был чисто выбрит, причесан, одет в свежую рубашку и вообще великолепен, как залежавшийся в ЗАГСе жених. За мужчиной вышла его жена, поправила демонстративно мужу прическу и ослепительно улыбнулась соседям.

– Верк, ты чего? Бесчувственная какая-то? – ахнули женщины.

– Чего это? – удивилась Верка. – Это ж я писала. Своему. Люблю его – вот и, дай, думаю, напишу. А нельзя разве?

– Вот ты скажи – ты нормальная?!! – завизжали соседи.

– Нормальная вроде, – пожала плечами Верка. – А вы?

Серьезные отношения

К одной женщине пришел по объявлению мужчина.

Объявление было вполне обычным. Женщина там написала, чтоб ни-ни там, а только по серьезным намерениям, что одинокая, что денег не надо и жить есть где.

В первый же вечер к ней и пришел мужчина. Внимательно посмотрел на всю женщину, одобрительно так поцокал языком и прошел в прихожую.

– Ну как дела тут вообще? – спросил мужчина.

– Да уже вроде получше, – женщина рассмотрела выбритый подбородок мужчины и принюхалась насчет перегара.

– Хорошо это, – кивнул мужчина и спросил: – А куда тут пройти можно?

– В зал, может? – спросила женщина робко.

Потому что у женщины из всех комнат только зал и соответствовал серьезным намерениям. Кухня у нее была метров шесть от силы, а в спальню сразу звать не дозволяется Кодексом Серьезных Женщин.

– Ну в зал так в зал, – согласился мужчина.

Прошел в зал и на стул сел.

– Вы бы на диван, может? – озаботилась женщина. – А то мне стул дорог, а он уж и без того расшатанный. Бабушкина память, между прочим. Еще при старом режиме расшатали.

– А на диване-то я в серьезных намерениях усомниться не заставлю? – как-то оробел мужчина. – Сяду там, не дай бог ладошкой около себя хлопну, а вы решите, что это я что-то вроде «Садись сюда, крошка» говорю.

– Да бросьте, – отмахнулась женщина. – Я таких тонких намеков и не понимаю вовсе. Хоть ухлопайтесь там весь на диване.

– Ну вот и чудненько, – повеселел как-то мужчина. Поднялся, снял пиджак, ослабил галстук и пересел на диван.

– А чего это вы тут уж раздеваться вздумали? – подозрительно спросила женщина.

– Ну а чего мне? – хмыкнул мужчина. – Тонких намеков вы не понимаете, а у вас тут жарко. Не сидеть же мне в пиджаке, пока вы еду с кухни таскать будете.

– Какую еду? – не поняла женщина.

– Нет еды, что ль, никакой? – встревожился мужчина. – Что ж тогда на серьезные отношения намекать-то?

– Ну как не быть? Есть, – успокоила женщина. – Меня ж просто волнует – может, вам плевать на отношения серьезные? Может, вы только пожрать чтобы пришли?

– Не-а. Что ж мне, пожрать негде, что ли? – оскорбился мужчина. – Вы, между прочим, не единственная тут одинок, состоят, жилплощ обеспеч. Просто, думаю, все равно ж угощать будете, раз уж женщина серьезная.

– А, – перестала волноваться женщина. – Конечно, буду. Не жлобье ж какое.

– Телевизор мне пока включить можно, – сообщил мужчина, – чтоб я не скучал тут.

– Телевизор? – задохнулась возмущением женщина. – Зомбоящик этот?

– Ну а чего? – удивился мужчина. – Книжек у вас тут нет. Картины тоже не висят. А телевизор есть – вона стоит в углу. На что мне смотреть-то?

– Да все равно… – попыталась заплакать женщина. – Это ж низкопробное все.

– Культуру мне включите, – презрительно сказал мужчина.

– Ааа. Что ж вы сразу не сказали, что культуру? – успокоилась в момент женщина и включила телеканал «Культура».

Искала всего-то минут десять этот канал. Громко вступили скрипки.

– Охбл… – сказал мужчина и сразу поправился: – Прелесть-то какая. Знакомое что-то.

И хитро посмотрел на женщину. Женщине мелодия была незнакома.

– Да. Вертится на уме, – кивнула она сконфуженно.

– Шостакович это. Восьмой концерт, – сказал нагло мужчина. – До-мажор-диез для скрипок и виолончелей.

– Да-да. Как я сразу не вспомнила? – захихикала женщина и ушла таскать еду с кухни.

Затем они ели, смотрели друг другу в глаза и тяжело вздыхали от грохота литавров. Им обоим хотелось майонеза. Но разве может серьезный человек хотеть майонеза на первом же свидании?

Затем мужчина поднялся, тоскливо как-то оглянулся и говорит:

– Ну, собственно, и вот. Спасибо за прекрасный вечер. Пойду я, наверное. А завтра позвоню вам, ежели чего.

– А может, того… – замялась женщина. – Сразу к серьезным отношениям? А то ищи вас завтра.

– Можно, – солидно сказал мужчина и переключил канал на менее музыкальный.

Тараканище

Петрович сидел на кухне и пил чай. Петровичу было неимоверно скучно: чай был привычным, интерьер – приевшимся, вечер – обычным.

– Надо хоть тараканов завести, что ли, – вслух размышлял Петрович. – Будут бегать, я буду их хлопать – какое-никакое развлечение.

Из-за плиты выполз обычный рыжий таракан и неодобрительно пошевелил усами на Петровича.

– Развлечение цивилизованного человека, – хмыкнул таракан. – Лишь бы хлопать кого-то. Тысячи лет эволюции для изобретения тапка.

– Простите? – удивился Петрович. – Это вы мне?

– Нет, что вы, – ответил таракан. – Таракану чуждо общение. Мы все больше монологами во тьме ночной.

Петрович решил рассмотреть таракана поближе и поднялся с табурета. Таракан нервно шевельнул усами и взвизгнул:

– Не приближайтесь ко мне, дикарь! Сидите где сидели.

– Да я посмотреть только, – сел обратно на табурет Петрович. – Интересно ведь – говорящий таракан.

– Вы и соседа сверху не знаете, а ни разу не поднимались посмотреть на него поближе, – ответил таракан. – Или он не говорящий у вас?

– Не знаю, – пожал плечами Петрович. – Может, и говорящий.

Они оба замолчали. Петрович не знал, о чем можно разговаривать с тараканами. Таракан просто молчал и шевелил усами.

– Может, чаю? – предложил Петрович. – Ну или поесть чего-нибудь?

– Благодарствую, – степенно отказался таракан, – с пропитанием у нас проблем нет. Особенно если хозяева не так чтоб чистоплотны. А чаю… В пакетиках?

– В пакетиках, – кивнул Петрович.

– Нет уж. Увольте, – решительно отказался таракан. – Можно так просто посидеть. Пообщаться.

– Это можно, – согласился Петрович, – чего б не пообщаться. «Спартак» вон недавно играл.

– А, – отмахнулся усами таракан, – пусть их. Бегают себе – две ноги всего. Неуклюжие такие. Чего о них говорить? Глобальнее что-то можно обсудить.

Из глобального Петрович наслышан был только о потеплении и глобализации. И был не особо силен ни в том ни в другом. Потому просто промолчал.

– Ну, к примеру, скажем, размеры, – заговорил таракан. – Не трудно ли быть здоровенным таким? Ведь сколько пространства-то расходуется почем зря? Не болит душа за бесцельно занятое пространство?

– Не думал об этом никогда, – подхватил разговор Петрович. – Есть же и более крупные особи. Слоны, например. Слонам чего делать тогда? Или жирафам, например.

– Ну-ну, – осадил таракан, – с животными-то чего себя равнять? Вы ж хомо, с позволения сказать, сапиенс. Вам свойственны должны быть размышления. У слонов соображение разве есть какое? Взял себе хоботом, да в пасть запихнул. А у вас зерно рационализации должно быть.

– Ну а в мизерных размерах какой прок? – не согласился Петрович.

– Ну как какой? – пошевелил усами таракан. – Жилплощади в разы меньше надо. На одном чае экономия бешеная. Сплошные плюсы. Мы вон микробам всяким завидуем бешено – на одной лапе моей тысячами живут. И ничего, все сыты-здоровы, жизнью довольны. А в случае с вами… Да ты ж, Петрович, для микробов – мегаполис. И может, в этом твое единственное предназначение – служить мегаполисом для микробов.

– Чего это мы на «ты»? – оскорбился Петрович. – Мы на брудершафт не пили ни разу.

– Уверен? – хмыкнул таракан. – Может, я к твоей рюмке не единожды прикладывался, пока ты на балконе куришь?

– А все равно, – уперся Петрович. – Это уважительное отношение ко мне…

И осекся. Ибо уж кому-кому, а таракану было абсолютно не за что уважать Петровича.

– То-то же, – одобрил таракан. – Уважение должно быть взаимным.

– Ну ладно, вам меня не за что уважать, – согласился Петрович. – Тапком шлепнуть могу, отраву раскидать…

– Бррр, – передернуло таракана.

– А мне-то вас за что уважать? – продолжил Петрович. – Ну не вас персонально, а прочих молчаливых тараканов? А хоть бы и тебя – за что? Подумаешь, заговорил. Сосед сверху тоже небось говорить умеет.

– Логично, – согласился таракан. – Может, если узнать нас поближе…

Петрович отхлебнул чаю, демонстрируя полное пренебрежение к идее познакомиться поближе с тараканом.

– А, ну да, – поник таракан. – Тоже вроде незачем… Ну а если я скажу, что мы в играх сильны?

– Доброй Воли? – хмыкнул Петрович. – Во что с тобой играть-то? Ты карту игральную не поднимешь, костяшку о стол не брякнешь, мяч не пнешь… В молчанку, что ли?

– В крокодила, – гордо сказал таракан. – В крокодила сильней нас нет никого.

– Да ладно? – не поверил Петрович. – Как с вами играть-то? Я ж по вашей мимике да движениям ничего не пойму.

– Не веришь, да? Не веришь? – закипятился таракан. – А ну показывай! Чего хочешь – показывай.

Петрович загадал слово, затем встал на середину кухни, указал на таракана, на себя, затем сделал какое-то движение, будто обнял кого-то, и показал кулак.

– Насильственная коллективизация, – лениво ответил таракан.

– Ишь ты! – удивился Петрович. – Смотри как. А вот это? – Показал один, два, три пальца, затем сделал вид, как будто по малой нужде стоит.

– Число пи, – откликнулся таракан. – Ты посложнее ничего не можешь придумать? Что за детские задания?

– Верно, – почесал затылок Петрович. – Посложней, говоришь? Будет тебе посложнее…

Петрович выпучил глаза, указал куда-то в пол и поднял два пальца.

– Э-э-э. Номер два… – замялся таракан. – Ты не мог бы повторить еще раз, но уже лицом ко мне?

Петрович повторил пантомиму, повернувшись к таракану.

– А, ну теперь понятно, – радостно сказал таракан. – Начальник ЖЭК номер два Семен Федорович Штукин. В четверг утром на планерке.

Дальее таракан играючи разгадал «Людмила Семеновна из пятой квартиры плохо думает о пятикласснике Саньке из восьмой», «Путин восхищается нанотехнологиями», «Ядерная угроза от стран из оси зла», «Состояние дорог в Республике Коми вызывает озабоченность министра транспорта».

– Уму непостижимо! – выдохнул Петрович. – А вот это?!

Он выкатил глаза, пустил слюну из уголка рта и начал немножко подергивать головой.

– Роджер Желязны закончил писать «Принца Хаоса», – уверенно сказал таракан.

– А вот и нет! – торжествующе сказал Петрович. – Не знаю я никаких Желязны. Это Майк Тайсон на уроке математики.

– Не жульничай, – строго сказал таракан. – Майк Тайсон – это вот.

Он пошевелил усами, как-то переставил свои ноги и задрожал. И Петрович понял – это точно Майк Тайсон. И стало Петровичу невыносимо стыдно – он ведь на самом деле Желязны показывал. Он посмотрел обиженно на таракана и встал с табурета.

– За тапком пойдешь? – спросил тоскливо таракан. – И когда вы, люди, проигрывать научитесь, а?

Враги

Однажды на пороге гражданина Иванова возник конфликт в виде неприятного, небритого типа с папиросой в зубах. Тип жестикулировал, ругался и выдыхал неприятным запахом.

Иванов минут двадцать пытался понять, в чем суть претензий, затем вдруг понял, что именно сейчас драгоценные секунды жизни пропадают впустую, и просто закрыл дверь перед лицом визитера.

С утра у двери Иванова любой из соседей мог лицезреть надпись: «В 41 квартире – казлы!» Иванов при виде надписи вздохнул, пробурчал: «Детский сад какой-то, чесслово» – и пошел на работу.

Вечером тип зашел снова. Был в этот раз чисто выбрит и без папиросы. Показал Иванову на надпись и засмеялся обидно.

– Дурак вы, – сообщил Иванов типу и закрыл дверь.

– Сам дурак, казззел и шизанутый баклажан! – пропел тип торжествующе за дверью и зашагал к лифту.

– Почему баклажан-то? – не понял Иванов. – Может, он баклажаны ненавидит?

Он посмотрел в зеркало – нет ли синюшности какой на лице. Синюшности не обнаружилось.

– Ну почему баклажан, а? – все не мог успокоиться Иванов, которого, как и всех, непонятное тревожило и раздражало.

Он лег спать, и ему снился опухший и небритый баклажан с папиросой.

Наутро он встал пораньше и постарался замазать водоэмульсионкой оскорбительную надпись у дверей. Маляр из Иванова получился какой-то невнятный, и надпись по-прежнему была различима. Хоть и поблекла немного.

– Прогрунтовал? – хриплым голосом поинтересовались за спиной.

Иванов повернулся и встретился взглядом со своим обидчиком.

– Нет, – честно признался Иванов. – А надо было?

– Интеллигентишко, – презрительно хмыкнул опухший тип с папироской. – На-ка вот.

И протянул банку грунтовки.

После грунтовки и водоэмульсионки надпись стала почти незаметной.

– Видишь. – одобрительно кивнул тип и безо всякого перехода заехал Иванову в ухо кулаком. – Так вот тебе, – сказал он. – Будешь знать. Питекантроп ущербный.

– Почему питекантроп-то? – не понял лежащий на лестничной площадке Иванов.

И пошел в зеркало смотреть – может, надбровные дуги как-то выделяются. Дуги не выделялись. Зато ухо опухло и стреляло. Иванов подержался за ухо и пошел на работу.

– Почему же питекантроп-то? – бормотал он.

Вечером он подошел к бабушкам, дежурившим у подъезда.

– Здравствуйте, – сказал он вежливо.

– Привет, – откликнулась одна из бабушек. – А ты чего вежливый такой? Может, это ты ящики почтовые у нас поджигаешь?

– Не поджигаю, – ответил Иванов. – У меня и спичек-то нет никогда.

– Ну-ну, – не поверили старушки. – Чего хотел-то?

– Вы знаете, я тут живу в сорок первой квартире… – замялся Иванов. – У нас тут в подъезде есть один тип такой… Грубый такой. Небритый и с папиросой почти всегда. Я и спросить хотел – не знаете, где он живет?

– Дожили, – поджали губы старушки. – Уже соседей не знают. Наплевать им друг на друга. Раньше разве было так? Да никогда не было такого.

– Да я тут недавно живу… – тщетно пытался Иванов вернуть бабушек к конструктиву.

– Нет чтоб обойти всех… – не замечали бабушки Иванова. – Познакомиться, например. Так нет. Плевать им. Не люди прям, а Ван Гоги ушастые.

– Да не был Ван Гог равнодушным! – возмутился Иванов. – Почему Ван Гоги-то?

– Поучи еще, поучи! – загалдели старушки. – Молод еще учить-то. Ты сначала с наше-то поживи. А уж потом учи. Ишь ты… Недоделок какой!

Иванов опустил голову и пошел к подъезду. «Почему недоделок-то?» – крутилось в голове Иванова.

Дома он заглянул в зеркало, но так и не придумал, по какому внешнему признаку можно отличить недоделка от прочих смертных, и поэтому просто удостоверился, что внешний вид его вполне обычен. За исключением уха.

На следующий день тип выломал дверь в квартиру еще спящего Иванова и окатил его холодной водой из ведра.

– Вставать пора, – казенным тоном сказал тип. – Спишь тут… Рудимент демократии.

– Почему рудимент-то? – не понял Иванов.

– Не понимаешь… – вздохнул тип. – Я у тебя на кухне покурю, ладно?

– Ладно, – согласился Иванов, которому не очень хотелось, чтоб на кухне курили, но вылезать из-под одеяла при постороннем ему не хотелось еще больше.

Иванов оделся и пошел на кухню. Тип сидел на табуретке и курил, задумчиво глядя в окно.

– Послушайте, – сказал Иванов – я, конечно, понимаю, что мы враги с вами… Но почему рудимент-то?

– Да так, – пожал плечами тип. – Слово красивое. И к тебе подходит. Даже лучше баклажана.

– А козел? – спросил Иванов.

– Ну нет, – покачал головой тип. – С козлом я погорячился, наверное. Какой ж ты козел-то? Ты скорее олень. Или нет… Марал! Марал-дегенерат! Вот так вот.

– Почему марал-то? – закричал Иванов и с размаху влепил типу в ухо.

Тип упал с табуретки, застонал, но папироску не выронил и продолжил курить, лежа на полу и разглядывая потолок.

– Сам белил? – презрительно спросил тип с пола.

– Сам. – Иванову почему-то стало стыдно за побелку.

– Грунтовал? – спросил тип, не поднимаясь.

– Не-а, – покачал головой Иванов. – Наверное, надо было. Но тогда я не знал.

– Марал и есть, – устало сказал тип и закинул руки за голову, чтоб лежать было удобнее. – Теплые полы не хочешь себе на кухню?

– Хочу, – признался Иванов. – Только не умею.

– Сделаем, – серьезно сказал тип, поднялся с пола и пошел к прихожей. – Залежался я у тебя чего-то, – сказал он у двери. – Да и тебе уже на работу, наверное. Ты это… До вечера, что ли?

– До вечера, – кивнул Иванов и подул на разбитый кулак. – Вечером придумаем чего-то.

– Постельное белье-то высуши, – уже с лестницы посоветовал тип. – А то спать не на чем будет. И дверь почини. Как умеешь. Я уж вечером как надо сделаю.

– Обязательно. – кивнул Иванов. – А здорово я вас в ухо, да?

– Неслабо, да, – согласился тип. – Одно слово – архимандрит!

– Почему архимандрит-то? – взвыл Иванов и кинулся к зеркалу.

Из чего же, из чего же

На третий день игрушечный робот начал ходить как-то странно. Нет, он исправно орал «Открываю огонь!!», стрелял и поворачивался. Но при ходьбе начал как-то припадать на левую ногу. То ли соли в его китайских суставах образовались, то ли решил, что так страшнее.

Папа посмотрел на робота и сказал:

– Не могу я больше смотреть на этого Тамерлана-андроида. Надо его починить. Дай-ка мне сюда этого великого хромого, сынок.

Робот, по всей видимости, понял, что ремонта ему не перенести, и жить ему осталось от силы минут десять. Поэтому он как-то грустно сказал:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Открываю огонь в последний раз.

– Чего-чего он сказал? – удивился Папа.

– Огонь открывает он, – авторитетно сообщил Сын. – А до этого про бабушку что-то. Странно это. Бабушки-то он не знает.

– Нашу бабушку и в Китае слышно, так что может и знать, – сказал Папа. – Принеси-ка, сынок, отвертку. Надо поглядеть, что у него там внутри. И ногу заодно починить.

– У вас есть допуск? – строго спросил робот и приготовился открыть огонь.

– Может, не надо, Пап? – спросил Сын без особой, впрочем, надежды. – А то будет как с пылесосом.

Пылесос был разобран Папой всего неделю назад и отказывался собираться обратно. Верней, собираться он собирался, но не полностью. Оставалась небольшая кучка каких-то деталей, для которых не было места в пластиковом нутре санитара ковров. От чего пылесос из три в одном (пылесосим – моем – сушим) превратился в пять в одном (гудим – жрем электроэнергию – не всасываем – внезапно отключаемся – вызываем раздражение).

– Ну ты тоже сравнил, – хмыкнул Папа. – Пылесос – механизм сложный. А это – игрушка.

– Останови его, мальчик! – сказал робот. – А то огонь в этом доме больше не откроют.

Папа подскочил к роботу, поднял его с пола и внимательно осмотрел.

– Кто ж ему столько фраз заложил-то? – пробормотал Папа и немного потряс игрушку. – И главное, в тему так получается.

– На место меня поставь, – сказал робот. – У меня и нога уже не болит совсем. Вот честное слово.

Папа в замешательстве вернул робота на пыльный ковер.

– Открываю огонь! – сказал робот и достаточно лихо зашагал к мальчику.

– Ишь ты, симулянт оказался, – восхитился Папа. – Принеси отвертку, сынок. Мне уже интересно стало. Я только открою и посмотрю.

– А где отвертка? – спросил Сын.

– Ну там, – показал Папа рукой в юго-западном направлении. – Найдешь там. На полочке.

– Нету тут ее! – закричал из коридора мальчик. – Не нахожу.

– На полке, бестолковый! – гавкнул Папа.

– Пап, тут у нас стеллаж, – сообщил Сын. – Тут этих полок… На какой?

– Ну там… – пояснил Папа. – Внизу там. Глаза разуй!

– Нет ее тут! – закричал Сын.

– Эх. Все надо делать самому, – вздохнул Папа и пошел за отверткой. – Вот же она, вот! На тебя смотрит прям!

– Это верхняя полка, – возразил Сын. – Оттуда меня ей не видно. И мне ее отсюда тоже не видно.

– Ты просто невнимательный. Ну пошли, – сказал Папа и направился обратно в комнату. – Я только посмотрю, чего у него там внутри.

– Не подходи ко мне, вандал! – сказал робот и попятился от Папы. – А то ведь огонь открою.

– Папа, ты его сломаешь, – сказал Сын. – Не надо его открывать.

– Да я только посмотреть! – сказал Папа. – Открою, посмотрю и закрою сразу.

Пылесос включился, возмущенно загудел и выключился. Как будто хотел сказать что-то вроде: «Ага. Закроет он… как же…»

– Это мой робот, – тихо сообщил Сын. – Он работает. Не надо его открывать.

– Ну у него что-то внутри… – попытался объяснить Папа. – Я просто хочу. Я же не сломаю…

– У тебя отвертка фигурная. А у меня шестигранники! – выдал робот. – Не сломает он. Прямо даже как-то хочется открыть огонь по такому.

– Ну видишь, видишь? – забубнил Папа. – Он не может так говорить. Он должен только говорить «Открываю огонь!». А он разговаривает. Я хочу посмотреть…

– Маааамааа! – закричал Сын. – Папа робота моего сломать хочет!

– Да не сломаю я! – раздраженно бросил Папа.

– Мааама!! – закричал робот. – Папа сейчас меня совсем сломает. Три сотни, между прочим, – псу под хвост!

– Папа! – закричала Мама из кухни. – Пылесос сперва почини!

– Да там в пылесосе я знаю что… Там минутное дело… пока робот… Просто посмотреть… – оправдывался Папа, подкрадываясь к роботу с отверткой.

Робот отступал от папы и говорил:

– Не вынуждай меня! Угомонись по-хорошему. Ну вот чего тебе не сидится-то?

– Да я только посмотреть… – не отступал Папа.

– Стой! – скомандовал робот. – Еще шаг – и открываю огонь!

Папа шагнул, и в комнате ударила очередь.

– Ничего себе! – удивился Папа, стряхивая с ушей известь. – А как оно так? Надо ж посмотреть…

– В следующий раз дам на поражение! – предупредил робот. – Открою огонь, то есть.

– Ишь ты! – сказал Папа, усаживаясь на диван и убирая на всякий случай отвертку. – Ладно-ладно, мир! Воинственный какой. Игрушки какие ужасные стали делать. Чему они научить могут?

Робот с видом победителя ходил по комнате, поворачивался, кричал «Открываю огонь!» сверкал лампочками. Сын смотрел на робота, на Папу и довольно улыбался.

– Ничего-ничего… – бубнил Папа. – Сядут у тебя батарейки…

Тризна

Семен умирал уже раз шесть. Ну интересно было человеку – что о нем говорят родные и близкие, искренне ли плачут, отдают ли должное. Ложился, подлец, на диван, останавливал сердце и лежал такой торжественный – любопытствовал. Родные, конечно, убивались очень в первый и второй раз. А потом как-то попривыкли и спокойно ждали, что на третий день встанет Семен, как ни в чем не бывало, и начнет пилить всех. Дескать, теща хихикала неприлично, а вот тот вот и вовсе не зашел, не позвонил.

Семена очень огорчало то, что родные перестали убиваться, поэтому, начиная с третьей своей смерти, он еще и говорить начал. Совсем уж дикое зрелище стало – лежит покойный такой и с замечаниями своими лезет. Родные-то пообвыкли потихонечку, а вот посторонние люди пугались сильно.

В этот день Семен почему-то решил еще раз помереть. То ли с похмелья был, то ли чувством собственного величия преисполнился. Лег Семен на диван, сердце остановил и позвал жену:

– Этооо. Слышь? Как там тебя… Лена, а Лена? Иди-ка сюда быстро.

– Сам подойди. Я тут занята малость, – чем-то звякала на кухне Лена.

– Не-не-не, – скорбно сообщил Семен, – отходился я, по ходу. Все уж.

Лена появилась в дверях, недобро осмотрела усопшего и вздохнула.

– Опять? – спросила она. – Сколько ж можно-то, а? Не до развлечений сейчас.

– Какая-то ты не супруга даже, – обиделся Семен. – Нет чтоб подойти, пульс послушать. Где хоть какое-то «Сенечка, что с тобой?». Где «Сеня, Сенечка, не-еееет!»? У тебя муж умер или лампочка перегорела?

– Да пошел ты, – зло сказала Леночка. – У нас лампочки реже перегорают, чем ты умираешь.

И ушла звонить маме.

– Мама! Этот идиот опять умер! – плакала она в трубку. – Как я устала уже от этого, мама. Да нет, мама. Не обморок это и не потеря сознания. Это он на прошлой неделе практиковал. Он опять торжественно лежит и нудит на диване, мама. Нет, мама. Что значит – вынести и закопать, пока не очухался? Он же откапывается и приходит все равно. Что мне делать с этим всем, мама? Ты не приедешь?

– В гробу я его видела, – сурово сказала мама. – Чего я там не видела? Пусть лежит себе. Полежит дня три и очухается. Устала я уж скорбеть по нему. За последние полгода раза три уж скорбела. Слишком много скорби в моей жизни, дочь. Манала я такие тризны.

– Как же… Приедет твоя мама, ага… – нудил на диване покойник. – Она ж небось на танцы пойдет на радостях. Плевать ей на зятя. И тебе плевать. Хоть бы слезиночку проронила. Хоть бы скорую для вида позвала.

– Не буду я звать скорую! – закричала Лена. – Они к нам уже ездить отказываются. У нас одних справок о смерти шесть штук в шифоньере лежит. Они все действительные еще. Лежи себе так. Лежи, пока вновь не оживешь.

– Не буду я оживать! – уперся Семен. – Не для кого. Так и буду лежать тут мертвый. Пока не разложусь.

– Разлагайся, – бросила Лена и пошла переодеваться.

– Куда это ты? – спросил умерший.

– Не твое мертвяцкое дело! – отрезала Лена. – Буду по городу ходить, глотая слезы. Одна на одну со своим горем. – И ушла куда-то, хлопнув дверью.

Семену стало неимоверно жалко себя. Хотелось даже всплакнуть, но в этом состоянии слезы не шли почему-то.

– Один лежу в пустой квартире, – начал он монолог. – Какая мерзкая смерть меня постигла! Все, что в жизни сделано, все свершения – все напрасно. Никто не сидит в изголовье, никто не рыдает, никто не говорит шепотом. И эта ушла, как ни в чем не бывало.

По городу каблучками цокать. Деньги транжирить. У нее похороны на носу, а она деньги в кофейнях швыряет…

Когда вернулась Лена, покойный уже был в крайней степени пафоса и вещал во всю мощь:

– Усопший был хорошим товарищем! Гениальным, даже я бы сказал, товарищем! Деньги возвращал точно в срок… Тут эта сволочь, Васька, соврет, конечно. Но ведь не сможет он сказать, что не всегда возвращал даже, не то чтобы в срок. Но обо мне в этом состоянии либо хорошо, либо никак. Поэтому, Василий, рыло скорбным сделай и рассказывай дальше! Помню, как мы с Сенькой… это Васька так будет говорить… пошли на улице с девушками знакомиться. Ни одна! Ни одна не могла устоять перед искрометностью Сеньки. Теперь уж все. Спи спокойно, дорогой Семен.

Лена молча прошла к креслу и включила телевизор.

– Ой! А что это у нас ни зеркала не завешены? И телевизор? – взволновался покойный. – Обычаев не знает хозяюшка. И подсказать ей некому. Не до скорби сейчас маменьке ее. Маменька-то уж точно знает, что полагается делать.

Лена прикрыла Сене лицо подушкой и сделала телевизор погромче. По телевизору шла передача «Ищу тебя». Лена смотрела в телевизор и тихонечко плакала. Затем она ужинала в одиночестве, смотрела какой-то фильм ни о чем и наконец заснула.

Утром она подошла к дивану и приподняла подушку.

– …всю жизнь эта неблагодарная сука отравляла своим присутствием жизнь покойного. Он, как всякий великий человек, снизошел до нее, а в ней не появилось ни капли благодарности. Понимаешь, милая, как-то сказал он ей. Ты – ничто в моей жизни, сказал он. Мне просто нужно, чтоб ты была рядом, закричал он. Потому что поганое общество никогда не поймет моего одиночества, выдохнул он. И к тому же кто-то должен стирать мою одежду, обидно засмеялся он. А она скулила, прижавшись к его коленям, и умоляла не бить ее больше. Бог издевательски хохотал ему в лицо. Никто из современников усопшего не понимал – зачем ему нужно было это серое, бессловесное существо. Никто не догадывался, что дело всего лишь в одном – ему было абсолютно все равно, с кем жить…

– Ну все! – решительно сказала Лена и сходила за скотчем и ножницами.

– Тебе статья будет! – испугался покойник. – Глумление над трупами.

– Глумление трупов надо мной никто не возьмет в учет? Как смягчающее обстоятельство? – поинтересовалась Лена. – Или ты заткнешься, или…

– Что ты мне сделаешь, стерва? – равнодушно бросил Семен. – Мне уже ничего не сделаешь!

– Есть крематорий в городе, – сказала Лена.

– Ты не посмеешь! – испугался Семен. – Ты не сделаешь этого!

– Почему? – пожала плечами Лена. – Справку о смерти мне дадут… Скорую вот вызову сейчас. И все равно избавлюсь от тебя. Вякнешь что-то при докторах – отдам для опытов в больницу. Промолчишь – в крематорий отдам.

– Лена, а вдруг я еще оживу, а? – умоляюще прошептал покойный. – А? Может, подождем еще, а? Живой буду еще. Все будет как раньше. Ты же любишь меня.

– Кто тебе сказал? – прошептала Лена. – Не был ты живым никогда, Сень. Ты всю жизнь мертв. От собственного яда умер когда-то давно.

И ушла звонить в скорую.

Вандализм

Петр Степанович, опаздывающий на работу, стоял у перехода и наблюдал за табло, на котором издевательски моргала надпись: «Стойте».

– Стойте. Стойте. Стойте! – раздражался Петр Степанович. – Две минуты стоять и только двадцать секунд идти. Издевательство какое!

«Идите!» – приветливо моргнуло зеленым.

Петр Степанович, занятый ментальным брюзжанием, пропустил момент, когда стало можно. Табло ласково моргнуло и выдало бегущую строку:

«Чего тупим? Зеленей не будет».

Петр Степанович очень удивился, но совладал с собой и шагнул на проезжую часть. Табло свистнуло громко и выдало бегущую строку:

«Быстрей, утырок!»

Петр Степанович оскорбился и назло пошел очень медленно.

«Геморрой? – поинтересовалось табло. – Или от рождения небыстрый такой?»

– Вот гнида! – ругнулся Петр Степанович и пошел быстрее.

«Стоять! – сменилась надпись на табло. – Стойте, то есть».

– Чего началось сейчас? – вслух возмутился Петр Степанович. – Еще двадцати секунд не прошло.

«Так надо! – ответило красным табло. – Стойте на разделительной линии».

– Фиг тебе! – гаркнул Петр Степанович и рванул обратно. Под визг тормозов, под яростное бибиканье клаксонов, под мат автолюбителей Петр Степанович добрался до заветного тротуара, вытер пот со лба и победно посмотрел на табло.

«Ну не олень?» – бежала по табло ярко-красная строчка.

– Это что, скрытая камера такая? – осенило Петра Степановича.

«Ага. И УЗИ вам попутно сделали, – ехидно отозвалось табло. – Больно надо кому-то такое убожество снимать».

– Да что ж за хамство-то такое, а? – кипел Петр Степанович.

«А с вами, кеглями, по-другому нельзя», – не унималось табло.

– А не пошло бы ты… – ругнулся Петр Степанович и шагнул на проезжую часть.

Взвизгнули тормоза, раздалось возмущенное «Куда прешь, каззел?». Петр Степанович закусил губу и упрямо пошел по переходу.

«Во дурак. Красный же, – выдало табло. – Собьют же сейчас».

– И пусть! – упрямо мотнул головой Петр Степанович и продолжил идти.

Благодаря интеллигентности и вежливости автолюбителей, к середине дороги Петр Степанович узнал много нового о себе, о своих близких, о сексуальных пристрастиях водителей. Грудь жгло обидой, в глазах мигало красным обидное «Приветствуем почетного камикадзе нашего района!», «Не выключайте камер – вы станете очевидцем», «Куда вы прете, лох суицидный?».

На разделительной полосе Петр Степанович остановился передохнуть от переживаний и победоносно посмотрел на табло.

«Круто, – отозвалось табло и добавило: – Не всякий петух долетит до середины проспекта. А теперь давайте снова ломанемся обратно. Как это принято у жертв ДТП. В метаниях сбиваются придурки».

– Ага-ага, – закивал многообещающе Петр Степанович. – Сейчас я доберусь до тебя.

Он набрал воздуху и пошел дальше.

«Не подходи ко мне, псих!» – пробежала строка по табло.

– Сейчас-сейчас! – Если бы у Петра Степановича был щит, он бы его сгрыз в секунду от ярости.

«Петя, давай поговорим как интеллигентные люди?» – выдало табло.

– Куда прешь? – высунулся было из какого-то джипа очередной автолюбитель, но осекся под взглядом Петра Степановича.

– Рыло забил! – рявкнул страшным голосом Петр Степанович.

Автолюбитель закричал от ужаса, поднял стекла и попытался сдать назад. В ту же секунду в джип влетел белый «опель». «Опель» отбросило на соседнюю полосу… Дальше Петр Степанович шел под звуки разбивающихся автомобилей, пригибаясь, когда над переходом пролетал очередной подброшенный ударом автомобиль, и провожая взглядом летящих мотоциклистов.

«Чего творишь-то, беспредельщик?» – беспокойно мигало табло.

– Сейчас-сейчас… – рычал Петр Степанович, неумолимо приближаясь к бордюру.

«Люди! Остановите вандала!» – Табло светило с такой силой, что на доме напротив эта надпись горела, как неоновая вывеска.

– Сейчаааас! – закричал Петр Степанович и подскочил к одной из разбитых машин.

– Не надо! Не надо! Возьмите деньги! Все возьмите! – испугался хозяин автомобиля и попытался убежать на поломанных ногах.

– Молоток в багажнике есть? – обратился к нему Петр Степанович.

– Все заберите, все! – бился в истерике автолюбитель.

Из ноздрей Петра Степановича повалил дым, глаза его загорелись желтым цветом. Он шагнул к искореженной машине, оторвал крышку багажника и достал молоток, разорвав брезентовую сумку с инструментом.

– Я иду к тебе, тварь светодиодная! – закричал он.

От этого крика с близлежащих деревьев облетела листва и посыпались на землю оглушенные птицы.

«Петенька, ты меня неправильно понял», – выдало табло, переливаясь всеми цветами радуги.

Петр Степанович одним прыжком добрался до табло и начал крушить его молотком.

«Идите!», «Пожалуйста идите!», «Милый, бесконечно милый пешеход», – пыталось задобрить табло.

«И-ите», «-дите», «ите», «те», «е адо, Пет-нька» – табло от ударов теряло ясность изложения, свистело, пикало, хрустело…

«И», «ай», «э»… «Эхххх», – сокрушенно пикнуло табло и погасло совсем.

– Получил? Получил, тварь?! – закричал Петр Степанович и отбросил молоток. – Будешь знать теперь!

Затем он оглядел разбитые автомобили, послушал стоны раненых и закричал страшно:

– Что?! Покатались?!

Как по команде, в обморок упали наряд полиции и санитары, подкрадывающиеся к Петру Степановичу.

– Не злите меня лучше. Не злите! – попустило Петра Степановича. – На работу опоздал из-за вас всех. Сволочи!

И пошел на работу, с ужасом думая о предстоящем объяснении с начальством…

Поэт

В квартире Василия завелся поэт. Ему задолго до этого жена говорила, что пропадает выпивка из холодильника и хлеб из хлебницы, но Василий не верил и все списывал на обычную бабскую манеру заполошничать по пустякам.

– Ну откуда поэту взяться? – возмущался он. – Вроде ж и чисто тут, и гитары не держим, и вслух не читаем ничего. И на полках только проза. Ну откуда поэт-то?

– Д-а-а. А я в ночи на кухню зашла, свет включила… Каак метнется тень какая-то за плиту! Кому еще быть-то? А позавчера я случайно так крышкой от кастрюли – дзыынь. А мне шепотом: «Остынь, полынь, латынь». Рифмы подбирает. А самого, главное, не видно.

– Да показалось тебе, – отмахивался Василий.

И вот однажды Василий посреди ночи решил вдруг водички попить. Вошел на кухню, щелкнул выключателем и обнаружил за столом настоящего поэта. Поэт пил водку и закусывал хлебушком. От света он заморгал часто и потер сильно небритый подбородок. Может, руки чесались, а может, и подбородок.

– Твою мать! – удивился Василий присутствию поэта.

– Давайте восклицать, потом уж допивать. Затем уж доедать. О маме вспоминать! – засуетился поэт.

– Отвратительные стихи! – хлестнул наотмашь критикой Василий.

– Я знаю! – увернулся от критики поэт. – Я графоманю от тоски, сплетаю в рифмы буквы, строки. Кипят от творчества мозги. К чему так критики жестоки?

– Ну это уж наглость совсем! – задохнулся Василий и навис над поэтом. – Совершенно не выдержан размер, рифмы глупые, стихи ни о чем… – И остановился, глядя, как на глаза поэта наворачиваются слезы.

– К черту! – зарыдал в голос поэт. – Добивай уж. Давай! Про Бродского скажи! Давай-давай! Мешаю всем – чего б не добить. Давай. Скажи о стихах на уровне начальной школы.

Сжалился Василий, глядя, как вздрагивают плечи поэта. Он налил в стакан водки, достал из холодильника колбасы и сказал:

– Выпей вот. И поешь. Разнюнился весь…

Поэт заправски опрокинул в себя стакан, занюхал колбасой и сказал:

– Дааа. А знаешь, какие мы ранимые? Знаешь? А чего вы против нас имеете-то? Что мы вам сделали-то?

– Ничего. В этом-то и дело, – сказал Василий. – А ведь и не денешься от вас никуда. Куда ни плюнь – двух поэтов забрызгаешь.

– Убить поэта каждый рад, за рифму, за душУ, за слово…

– За душУ, – передразнил Василий. – Я неправильно поставил удобрение. Художественный прием такой. Эх, ты, рифмоплет…

– За рифму бить меня не станут, а за распитие прибьют, – опять забубнил поэт.

– ААААААА!! – закричала за спиной Василя супруга. – Поэт, поэт!! Господи! Прибей его!!! ААААА!

– Цыц, сирена! – цыкнул Василий. – Ну поэт и поэт. Чего орать-то? Ты посмотри на него. Он ручной совсем. Прозой иногда говорит.

– Не буду, не буду, не буду! – верещала супруга. – Противные они!

– Ну противные, конечно. А этот – ничего вроде. Ну посмотри, – уговаривал Василий.

Супруга посмотрела на поэта.

– Здравствуйте, – сказал поэт. – Вы очень симпатичны в этой ночнушке.

– Какой милый! – ахнула супруга. – Проза. Умничка какой.

– Я вашей статью очарован! И голоском почти взволнован! – выдал поэт.

– Ай-ай! – взвизгнула супруга Василия. – Пусть он не переходит на рифму.

– Ну ты, – осадил поэта Василий, – ты давай сразу не елозь. Пусть попривыкнет женщина.

– А пусть он у нас останется жить! – совсем уж нелогично предложила супруга. – Забавный такой.

Так и остался поэт у Василия. Гости, как приходили, удивлялись постоянно – надо же, ручной поэт. А поэт им улыбался мило, водку пил с ними, разговаривал о футболе, о политике, о бабах. И все в прозе. Все удивлялись – вменяемый какой поэт завелся у Василия. Злые языки утверждали, что это породистый, но одичавший поэт. Но Василий говорил, что у доброго человека и поэт-любитель будет вести себя как человек.

А уж детям сколько радости было! Сядут они вокруг поэта и слушают. А он им ерунду всякую читает про «Сядем, сядем на пенек, в этот пасмурный денек. И зайчатки, и жучок – все присядут на пенек». А детки веселятся, в ладошки хлопают. Дети – они такие. Им что не прочти – все им высокая поэзия и все в радость. Главное, чтоб дядька взрослый им читал, а не уходил водку пить.

Святослав Касавченко

След Сокола

Станица. Лето. Первая половина восьмидесятых.

Серьезный человек Иван Евлампиевич неспешно выходит из сада. Уже три поколения станичников за глаза зовут его Евлампием. Тридцать пять лет подряд (с одним-единственным, зато трехлетним, перерывом на войну) он учил детей физике и астрономии, оставаясь бессменным завучем. Беспартийным завучем. Сейчас – на пенсии. Здороваются с ним за квартал.

Дед Ваня склонен к полноте, но не толст, а грузен – в движениях, в поступи, во взгляде. Пройдет года три, и дедовы рубахи станут мне хороши в плечах, но коротки в рукаве. А пока мне одиннадцать, и дед кажется гигантом.

Он ставит на стол ведра с абрикосами и машет нам рукой. Ясное дело – сейчас будем «лущить» урожай на «курку». «Курка» – станичное название кураги. Бабушка уже закатала не один десяток банок абрикосового варенья. Но абрикос в этом году уродил так, что на закрутки не хватает ни сахару, ни посуды. И «фрукту» сушат.

Мы лущим – разламываем на половинки – абрикосины и выкладываем их на здоровенные листы тонкой, расслаивающейся от возраста фанеры. Мостим одну к одной ровными рядами. Дело идет весело – абрикоса лущится легче сливы. И в сто раз быстрее, чем яблоки, которые на сушку нужно нарезать пластинками не толще сантиметра. Вот это нудьга!..

Но с абрикосами мы с братом справляемся легко, и дед, оставляя нас одних, поворачивается к дому:

– Надя-я! Дай-мне-собаке!

Заслышав ритуальную фразу, рыжий звонок Тюбик – мелкий, гладкошерстый, кривоногий и толстозадый – демонстрирует умственные способности. Он хватает зубами пустую миску и подтягивает к деду настолько близко, насколько позволяет цепь. И даже подпихивает миску носом. Дескать, видишь, хозяин, как я забочусь о твоем удобстве.

– Подхали-им… – усмехается дед. Наваливает в миску бурду из недоеденного детьми супа, птичьих костей, жареных рыбьих голов, размоченного хлеба и бог весть чего еще. И подвигает миску терпеливо ждущему Тюбику.

Тюбик говорит «гав» и чинно приступает к трапезе. Несмотря на несерьезную кличку, он тоже уже не мальчик. Зрелый пес лет десяти. Уважение понимает.

– Надя-я! Дай-мне-под-задницу! – кричит дед, и бабушка, смеясь, выносит из хаты специальную подушечку. Раны у деда давно зажили, и нога исправно гнется, но на твердом сидеть по-прежнему тяжело. Зато с подушкой он комфортно устроится на тяжелом, как пень, «уличном» табурете.

«Уличный» табурет – как цепной пес. В станице он никогда не допускается в дом. В дождь и в зной он живет во дворе, спасаясь от непогоды дважды в год педантично подновляемым слоем масляной краски. Сейчас табурет изумрудно-зеленый, в цвет перекрашенного в мае забора. В декабре дед подновит истоптанные за сезон закруток полы на кухне, и табурет станет сочно-коричневым. На селе все зависит от сезона.

Дед снимает с навеса добрый десяток щитов с сушкой и устраивается рядом с нами переворачивать сухофрукты. Для того чтобы каждая долька яблока, каждая половинка абрикоса или сливы вывялилась равномерно, не загнила и не забродила, сушку нужно ежедневно переворачивать. По одной. Аккуратно укладывая рядами, чтобы всем фруктам в равной мере доставалось солнца. Перед вечерней росой или в случае дождя щиты с сушкой убираются под навес. После рассвета опять ставятся на солнце. И так – все лето. Потому что едва вывяливается одна партия фруктов, назревает другая, третья, четвертая. К осени «в сарайке» под потолком висят огромные сетки – с «куркой», с черносливом, с яблоками и грушами. Это будут компоты-узвары и пироги, пироги, пироги.

Но это – осенью. А пока – горе горькое – нужно все переворачивать, вместо того чтобы стрелять из лука по курам.

Соседские курицы – наша с братом законная незаконная добыча. Сосед Вовка плохо содержит свой птичник. Куры выбираются из него сквозь дырки в сетке и проникают на наш огород. Клюют виноград и помидоры – подвязанные к шпалерам розовые «богатыри», которые родят только у деда. Дед гневается. Кричит курам «кыш», с нашей помощью их ловит, перебрасывает через сетку в Вовкин дырявый птичник и грозит следующий раз свернуть разбойницам шеи.

Вовка (на самом деле мужик лет пятидесяти – длинный, усушенный солнцем, что наша «курка») искренне кается:

– Недоглядел, Иван Евлампиевич!.. – но дыры в сетке курятника не заделывает, а всего лишь прикрывает фанерками. И через день все повторяется.

Мы не можем простить Вовке дедовы огорчения. Поэтому охотимся на диких (домашние же в птичнике сидят!) соседских кур с луком.

Мы намерены уничтожить всех кур, не понимающих, где Вовкина земля, а где – дедушкина. Наши стрелы снабжены наконечниками из отточенных гвоздей. Сидя в засаде на ветке ореха над самыми помидорами, мы всерьез жалеем, что у нас нет яда кураре – смазать жала стрел.

Почему-то предполагая, что грозный дед может запретить нам священную войну за родной огород, мы охотимся, только когда дед уходит вздремнуть. Поэтому сейчас с удвоенным энтузиазмом переворачиваем сушку. Дед искренне радуется нашей помощи и… снимает с навеса еще пару поддонов.

– Деда, эта, наверное, уже готова! – пытаюсь схитрить я. Но деда с намеченного пути не сбить. О чем говорить, если, засаливая сало, он кладет в него листок с указанием дня засола и сроком возможного употребления в пищу. А вымачивая соленую рыбу, заводит будильник, чтобы не пропустить положенный по технологии срок.

Так что переворачивать приходится все. А одна курица уже шастает по винограднику, и дед прогонит ее, если увидит. Плакала тогда наша охота. Побивая все рекорды, мы приводим щиты с сушкой в требуемый вид и едва не силой загоняем деда в хату.

– Надя, мальчики мне так помогли! – слышим мы голос дедушки из кухни. – Пойду я прилягу. А «Известия» уже принесли?..

Вскоре в окошке перестает маячить и бабушка – не все же ей стряпать для нас, оглоедов.

Наконец краснокожие могут выйти на тропу войны.

* * *

…Мы крадемся по саду с луками, сделанными из тополиных веток, сжимая стрелы из тополиных прутьев. Через год у меня будет лук в мой рост из выпаренной, высушенной и укрепленной костным клеем лещины. Появятся струганые оперенные метровые стрелы в палец. Через два года луки уступят место самодельным «воздушкам» из велосипедных насосов. Через четыре года любимым оружием массового поражения станут гитара и классический «тяжелый пацифик на хорошем ремне». Но пока мы крадемся с луками, стреляющими от силы метров на десять.

Брат младше меня на полтора года. Надо ли объяснять, что я – командир? Во всяком случае, план охоты на курицу разработан мною, и брату приходится его принять. Сам бы он действовал иначе, но сегодня мы – индейцы, а про них я знаю больше.

Вообще-то у нас с братом баланс. Он – восхитительно тонок, я – умилительно упитан. Я почти брюнет, он – почти блондин (с возрастом мы стали одинаково сивыми). Я сильнее, он быстрее. Я способен концентрироваться и преодолевать трудности. Он – предусматривать их и обходить. У меня, городского, шире эрудиция, у него, станичного, богаче жизненный опыт. Я знаю, как сделать настоящий индейский лук (вот только сухожилий с хребта бизона не хватает) и по падению перышка рассчитать поправку на ветер. Он делает рогатки-пращи (из ветки сирени, бинт-резины и куска кожи) и с двадцати шагов «по карте промаха не даст». А я – дам.

Когда я стреляю из рогатки, брат кричит, что самое безопасное место для зрителя – за мишенью (да-да, мы и в нежном возрасте были вполне язвительными гадинами). Зато я могу на те же двадцать шагов метнуть метровый лом. Хватит и сил, и мозгов. Попасть не попаду, но испугаю точно.

Поэтому брат на время спрятал свою рогатулину в задний карман шорт и ползет рядом со мной вдоль виноградника. Стрелы уже легли на тетивы. Запасные зажаты в зубах (это индейский секрет скорострельности!). До курицы – шагов десять. Стреляем одновременно!

Промахиваемся.

Кура продолжает клевать помидор, которым мы жертвуем ради охоты. Второй залп. Моя стрела втыкается в помидор, висящий на метр выше курицы, а потому ею не клеванный. Брат попадает курице в бок, и та, возмущенно квохча, удрызгивает.

– Видал? Видал? – Брат цапает упавшую стрелу и ищет на наконечнике следы крови.

Не находит.

Я изучаю продранный гвоздем помидор, понимая, что его, от греха подальше, стоит съесть.

– Думаю, стрела на пере самортизировала. Ты попал в крыло, а оно погасило энергию! – излагаю я. – Так обсидиановые наконечники ацтеков пробивали стальные кирасы испанцев, но застревали в индейских панцирях, плетенных из просоленной соломы…

– Значит, надо бить из пряща, – переводит теорию в практику брат. – Гамайцом я бы ее точно кокнул.

– Какой пря-ащ? – негодую я. – Надо целиться в незащищенные места! Где перо потоньше – в шею, а лучше в брюхо. Но… это надо снизу стрелять. Или сверху – в спину. К силе лука добавится еще и сила свободного падения. Тогда стрелы точно воткнутся.

И мы забираемся на орех, несколько веток которого висят почти над помидорами. Позиция уникальная. Обзор великолепный. Одна сложность – труднехонько натягивать тетиву и целиться, лежа на покачивающейся ветке толщиной в твою руку, метрах в пяти от земли и метрах в семи от ствола. Да и забраться на эту ветку непросто. Зато слезть – легче легкого. Нужно проползти по ветке еще метра полтора вперед. Она под твоей тяжестью пригнется к земле, и ты спрыгнешь метров с полутора. А это уже целое Приключение.

У брата великолепное настроение. Пару часов назад он выяснил, что для бабушки и дедушки он такой же родной, как и я.

Вчера мы по какому-то поводу поссорились сильней, чем на стандартные десять минут. Брат во что-то не хотел играть. Кричал, что правила на самом деле не такие. Что у меня правила постоянно меняются! И вообще – почему это мы должны играть только по моим правилам?

– А потому, что мы находимся у моих дедушки и бабушки! – резонно ответил я. – У них фамилия – Касавченко. У меня фамилия – Касавченко. А у тебя – Прытыка, – (мы с братом двоюродные). – Значит, я роднее! Значит, слушаться надо – меня! А ты будешь главный в том дворе, где живет твоя бабушка – Прытыка.

Сказать по совести, в том дворе брат и так главный. Безоговорочно и навеки. Но мы же – в этом!

Убитый подлой судьбиной брат вчера признал мою правоту и согласился играть как хочу я. Правда, без особого энтузиазма. А нынче днем не выдержал и спросил у нагружавшей его пирожками бабушки Нади, верно ли, что он им менее родной? Ну и изложил: «А вот Славка сказал…»

Бабушка могла просто надрать задницу одному внуку и тем успокоить другого. Но поступила хитрее.

– Славка тебя дурит, а ты и уши развесил!

– Но он же и взаправду Касавченко, а я – нет…

– Зато ты Иван, как дедушка, а он – нет. Вот он и завидует.

– А еще у меня в станице две бабушки, а у него только одна! – воспрял духом брат и поскакал шкодить дальше.

И вот мы в засидке на орехе ждем явления кур. Стрелы отточены. Луки в руках.

Кур нет.

Вовкины куры – дуры клятые – бродят, как мамонты, на горизонте. Они клюют червяков «на паше» – на третий день как перерытой картофельной деляне. Там нет ни винограда, ни помидоров. Там вообще ничего нет. Только чужие куры.

Брат, мурлыкая себе под нос «Мамо моя, ты вже стара…», забирается на ветку повыше и навесом – метров с пятидесяти – посылает гамайцы в Вовкиных кур. Первый и второй проходят мимо, но третий камень входит в бочину ковыряющейся в пашне курицы. Она квохчет. Отбегает на пять шагов в сторону и замирает, пытаясь понять, откуда угроза.

Я карабкаюсь на верхние ветки ореха, надеясь отобрать у младшего брата рогатку. Убедившись, что я стою твердо и не чертанусь вниз с высоты четвертого этажа, брат протягивает мне прящ.

Я стреляю.

Стреляю.

Стреляю…

Брат выдал мне пять гамайцов – аккуратных, круглых и тяжелых. Все они прошли мимо, даже не потревожив дерзкую вражескую птицу, бродящую вдоль грядок с укропом и выбирающую из чернозема жучков.

У брата остается только два камешка. Он отбирает у меня прящ. Растопыривает ноги, как заправский Робин Гуд. На вздохе растягивает «бинтуху». И перед выдохом мечет заряд в курицу.

Чвак!

Уууу-ух!

Отдаленное: «Тка!»

Курица, мотнув головой, как подкошенная падает на пашу.

Присматриваясь, мы понимаем – не на нашу пашню. На соседскую.

Не заберешь!

Со скоростью воды в унитазе мы скатываемся с ореха на твердую землю и бежим во двор якобы играть в «дурака». Луки убраны в поленницу. Рогатуля – на крышу летнего душа. Мерные драгоценные гамайцы кучкой положены под верстак.

Мы ничего не делали!

* * *

Вы бы смогли беззаботно дуться в «дурака», зная, что тело жертвы еще не остыло?

Карты мы сдали, но даже не стали определяться, чей ход. Нас занимали более важные вопросы.

Первый – теоретический. Имели ли мы право уничтожать врага на его территории? По всему выходило – имели. Ведь его отступление носило вынужденный и явно временный характер.

– Мы нанесли предупреждающий удар! – двигал бровями брат.

– Как СССР по милитаристской Японии! – пучил очи я.

Звучало ладно, но точил червь сомнения: согласятся ли взрослые уравнять Вовкину пеструшку с самурайской военщиной?

Второй вопрос имел практическое свойство. Если добычу не освежевать в течение часа (максимум, полутора), она вспухнет. Жара. Солнцепек. Кровь не сточили. А мясо пропадать не должно…

Был еще и третий вопрос – как сладить такой лук, чтобы он по боевым характеристикам не уступал рогатке? Но это мы решили обсудить позже. Совет в Филях и без того затягивался.

Мы шептались, сидя на штабеле дубовых досок возле дровяного сарая. В дом уже провели газ, вместо дров в сарае стоял верстак. Но название сохранилось. Ему, кстати, я обязан своим первым филологическим открытием. Имена, названия живут дольше предметов. Хранят память о былом, даже когда предметы полностью меняют свою суть. Получается – слово сильнее реальности?

На стенах дровяного сарая в навсегда установленном порядке висели пилы и топоры, колеса и запасные рамы для велосипеда. Из деревянных инструментальных ящиков торчали пассатижи, плоскогубцы, кусачки, клещи, гвоздодеры. Зубила, рубанки, стамески, отвертки. Шпингалеты, засовы, печные заслонки и колосники. В жестяных закрывающихся банках, разобранные по размеру, под крышками таились тяжелые гвозди со следами солидола. На большом жестяном блюде высилась гора гвоздей старых – их выпрямляли на наковальне из обрезка рельса и снова пускали в дело. Коловорот. Вращающееся ручное точило. Полуторапудовая гиря. И даже взведенный крысиный капкан. Все двигалось, поворачивалось, вкладывалось одно в другое, образовывая немыслимые комбинации. Сладостное местечко. В другую пору мы бы уже или прямили гвозди, или тыкали палкой в капкан, глядя, как он ее кусает. Но сейчас близость полного сокровищами дровяного сарая служила для другого. Помогала упорядочивать мысли.

– Куру надо обпатрать! – резюмировал хозяйственный брат. – По-ско-рей!

– Ага, а как с огорода забрать?

– Сейчас, пока все спят.

– А следы останутся – там же все перекопано!

– А кто поймет, что это наши следы?

– А если поймут?

– А если наступать на картофельную ботву – следов не будет.

– Индейцы бы заметили.

– А Вовка – прям Зоркий Сокол?..

– А мы – Белые Волки!

– Га-га-га-га-га!

– Тссс, дедушка отдыхает!

– Да ты громче меня ржал.

– Че ты гонишь!

– Тсссс! Че ты орешь? Ладно, пошли, я все придумал. Мы пойдем по меже. Там же натоптано.

– Точно! Никаких следов!

– Возьмем грабли и прямо с межи куру достанем.

– Грабли нельзя – след протянем. Поднимем вилами!

– Точно! У них и ратовище длиннее…

…Вилы у деда были знатные. Не какая-нибудь заводская штамповка, а кованные кузнецом, может, даже еще дореволюционные. С личным клеймом кустаря. Зубья – тонкие, со следами молота на боках – изгибались с хищной грациозностью. Дед сжимал в кулаке пару соседних зубьев, и они смыкались остриями. Стоило отпустить – с певучим звоном становились на место. Что только деду за эти вилы не сулили! Вплоть до электродрели, дефицитной в ту пору вещи. Дед не соглашался.

С вилами наперевес мы прошагали через сад. Выдвинулись к натоптанной меже, разделяющей Вовкин и дедов огороды. По меже крались пригнувшись – для неприметности. Вот и щетка желтеющего укропа, за которой должна валяться жертва индейской меткости.

– А вам дед разрешал вилы брать? – громом средь ясного неба раздается голос соседа. – Куда собрались, шкода?

Вовка стоит в тени дерева, обирает с веток алычу. От него до места, где «загорает» курица, метров десять. Он, как и мы, не видит ее исключительно из-за укропа.

– Нас послали картошки накопать, – нахожусь я.

– Так вы же ее в субботу убрали? – допытывается Вовка.

– То мы белую убрали, а синеглазку еще нет, – вступает брат. – Нам нужно пару кустов на пробу копнуть.

– Дедушка велел! – беззастенчиво вру я.

– А что без ведра?

– А в подол! – голопузый брат машет рукой на мою угвазданную футболку, которую я ношу, стесняясь своей городской пухлости.

– Мало вас дерут, шкода! – замечает Вовка, возвращаясь к алыче.

Мы несемся на участок с картошкой-синеглазкой (она же «цыганочка», продолговатая, с сиреневато-фиолетовой кожицей – сто лет уже такой не встречал). Выкапываем пару кустов, и… футболку приходится снимать – урожай в подол не помещается. А Вовка все стоит у дерева и глядит в нашу сторону…

Спустя полчаса мы опять пытаемся пробраться на огород. Уже ползком. Но теперь там торчит другой сосед – Витька.

Вот что нормальному взрослому мужику делать на ниве в самый солнцепек? Нормальные мужики – как дед – все делают поутру или вечером, когда не жарко. Наши с братом тирады исполнены презрения к нерадивым хозяевам. И какая нам разница, что дед – пенсионер, а Витька и Вовка работают. И обеденный перерыв для них – законное время управиться по хозяйству.

– В жару?! На пашу?! Й-и-и! Нэ будэ з ёго путёвого старика! – выносим мы безжалостный вердикт. И наконец добираемся до грядки за укропом.

А курицы нет.

Нет ни курицы. Ни перышка. Может, собаки утащили? Брат отметает мое предположение – в станице все бобики на цепи. Это Вовка забрал. И теперь – кранты. Он же видел нас с вилами. Все понял. Вечером расскажет деду! Беда…

Я предложил признаться до того, как «Вовка донесет». Только не говорить, что грохнули куру на чужом огороде. Сказать, что подстрелили ее в винограднике. А потом подкинули Вовке. Потому что мы не воры!.. А? Хорошо придумано?

Брат сомневался. Он предлагал молчать до последнего. Мы же следов крови не нашли? И своих следов не оставили. Значит, Вовка не поймет, от чего курица сдохла. И патрать ее он не станет – в станице дохлятину не едят. Значит, никаких следов от удара гамайцом не заметит.

К общему мнению прийти не успели. Из дома вышел дед, а к заборчику между дворами прислонился Вовка. Мы обмерли. Сосед мялся, словно заговорить ему неловко, но дело требует:

– Иван Евлампиевич, а у вас…

«Ну вот и все», – пронеслось в мозгу. На лице брата читалось то же самое.

…Дед нас не драл. Не наказывал трудом или лишением отдыха. Не лишал сладкого или выхода на речку (который был возможен только в его сопровождении). Дед только искренне расстраивался. И спрашивал нас – как же вы могли?.. И это было ужасно – стоять перед расстроенным дедом и не иметь никаких объяснений своему поступку.

Лучше бы порол.

– А у вас пары ведер глины не найдется?..

– Найдется, Володя, найдется. Хату перемазать решил?

– Да надо бы, Иван Евлампиевич. Все не соберусь, а погода-то уходит.

– Я вот тоже хочу. Но одному тяжело. Жду, когда дети приедут.

– А эта шкода на что? – Вовка глянул на нас, подтянувшихся поближе, чтобы не позволить соседу наговорить на нас больше, чем мы заслуживаем.

– Да малы еще…

– Деда, мы уже умеем! Мы же и в прошлом году помогали обдирать.

– И перетирать!

– И белить!

– Ну-у-у… Если вы поможете, родители будут рады… – задумался дед и вдруг направил свой дальнозоркий взгляд в сторону виноградника. – Кыш! Чертова сволочь! Володя, я все-таки ей шею сверну.

– Извините, Евлампиевич, недоглядел!

По винограднику, прицеливаясь к черным ягодам, вышагивала соседская пеструшка. Та самая. С белым крылом. Живехонька.

– Одыбала, – подмигнул мне брат и кинулся выгонять диверсантку.

Ни до, ни после мы не перетирали дедову хату в таком замечательном настроении.

Белые Волки

– Если хату перетрете, взрослые смогут просто отдыхать. – Дед в шляпе в сеточку, старой «рабочей» рубахе и аж седых от древности некогда костюмных брюках проминает влажную глину через крупноячеистое жестяное решето.

Мы с братом неширокими жесткими шпателями сдираем со стен прошлогодний набел. Если под ним проявлялись трещины – «расшурошиваем» их.

Увлекательнейшее занятие. Цепляешь уголком жести глину. Надавливаешь на инструмент и смотришь, как струйками осыпается наземь поврежденная зимою штукатурка.

Я работаю с задором. Налегаю на шпатель от плеча. Брат попытался за мной угнаться, быстро устал и охладел к процессу. Но дед и из этого извлекает пользу. Он ставит меня на стремянку-дробыну и отмеряет фронт работ – добрые две трети стены сверху. Брату остается нижняя треть. Я горжусь оказанным доверием, ударничаю, былинными жестами отираю лоб и стремлюсь обогнать младшего. Младший отпускает меня на четыре шага (чтобы известь в глаза не летела) и боле не отстает, хотя активнее болтает, чем работает. Даже не вспотел.

Тут, пожалуй, стоит пояснить – хату мы обдираем снаружи. Сложенные из самана стены защищала от сырости глиняная штукатурка. За зиму на ней появлялись трещинки. После весенних и летних ливней трещинки становились щелями, через которые саман «тянул сырость». Чтобы хата не рухнула за четыре-пять сезонов, каждое лето ее обдирали «до живого». «Расшурошенные» трещины по-новому заделывали глиной. Мазали (перештукатуривали) стены везде, где обнажился саман. И – белили известью.

Нижняя треть стены всегда сохранялась хуже, чем верх, частично защищенный от дождей выступающей крышей. Обдирая верх, приходится прилагать силы. Обдирая низ, наоборот – сдерживаться, чтобы в трудовом порыве не прокопаться сквозь саман. Мудрый дед поставил брата вниз не для того, чтобы младшему легче работалось. Для хозяина важнее сберечь стены от моего разрушительного энтузиазма, а заодно – синхронизировать наши усилия.

– Деда, а если мы хату перетрем – взрослые на утряну пойдут?

– Ну я не знаю… – дед глубокомысленно сдержан. – Они же едут ремонт делать. Если увидят, что ремонт закончен, – могут и пойти.

– Деда, а ты скажи им, что пообещал…

– Что – «пообещал»?

– Ну нам пообещал, что они с нами на утряну пойдут. А обещание надо выполнять.

– Я же вам ничего не обещал.

– Но они-то не знают? Скажи им, что обещал…

Дед посмеивается и сдается: «Попрошу Прытыку на зорьку вас свозить». Мы ликуем – деду взрослые не откажут!

С рыбалкой в том году как-то не ладилось. Одних нас на речку дед не пускал (это право мы завоюем только года через два) и сам не водил. То ли не любил сидеть с удочкой, то ли считал, что для завуча (пусть и бывшего) это зазорно. Но я ни разу не видел, чтобы он закинул поплавок в реку.

Мои родители любили удить на утренней зорьке, превращая рыбалку в ритуал. С вечера – проверка снастей. Подъем в полпятого. При едва сереющем небосводе переправа вброд (и совсем чуть-чуть вплавь) через сонный Бейсуг. Нам нужно добраться на дальний (третий) канал-рукав впадающей в лиман речки. Там не просто клев лучше – там сазан берет! Но сазан – это фанаберии отца, а мы и любому карасику рады.

Вот только этим летом мои папа и мама почему-то ни в один из трех приездов на утряну не пошли. А на братова отца дядь Славу (он же Прытыка, он же Пэрс) надежды мало. Он по жизни – рыбак. Главный рыбовод колхоза. Он с ранней весны до поздней осени встает в четыре утра и едет на пруды. Он привозит деду прудовых карпов размером в руку, похожих на бревна толстолобов и отливающих ртутью тяжелых амуров. Их разделывают в саду на некрашеных дощатых козлах под пристальными взглядами всех окрестных котов.

Прытыка уху варит ведрами, а рыбу солит ваннами. И вовсе не горит желанием в свой редкий выходной вставать до зари ради счастья наудить сотню красноперок.

Но если его попросит дед!

Я наваливаюсь на работу и упираюсь в крыльцо. Едва убираю в сторону дробыну, брат обваливает последние полведра штукатурки.

– Деда, все!

Дед вдумчиво обходит хату, подковыривая шпателем места, вызывающие у него сомнения. Он доволен. Будем ли мы работать дальше? Конечно, будем!

Получив по мочальной кисти, успеваем устроить мушкетерский поединок за те секунды, пока дед показывает, как правильно замывать трещины. Переведя взгляд со стены на внуков, размазывающих кистями по пузам известковую пыль и грязную воду, дед ищет слова для окрика.

Не находит.

Машет рукой и начинает замывать трещины самостоятельно.

Мы мигом успокаиваемся и приступаем к работе.

– Ты мне на голову льешь! – негодует брат, поправляя «буденовку», сложенную из разворота газеты «Известия».

– А че ты стал под рукой!

– А где мне стоять? Сам встань сюда, а я наверх!

– И встану!

– И встань.

– И-встану-и-быстрей-тебя-замою!.. – Я ж герой-ударник. – Че ты брызгаешь!

– Я не брызгаю, я замываю!

– Я видел, ты вот так махал!

– Ты че делаешь? Мне теперь купаться!

– Ты че делаешь, это ж чистая майка!

– А че ты сам начал!

– Сейчас пойдете мыться, а ремонт закончат взрослые, – оглашает шагнувший из-за угла хаты дед.

– Не-ет! Мы больше не будем! Де-еда!..

Дальше работаем без свар. Только полушепотом пытаемся выяснить, кто же первый начал. Выясняем, выясняем и… упираемся в веранду.

– Деда-а! Замыли!

– Ну теперь гуляйте…

– А мазать?

– Я сам.

– Мы умеем!

– Идите-идите… Еще глину бабушка из вас не выколупывала…

– Уже выколупывала, когда мы крепость строи…

Брат якобы незаметно пихает меня локтем:

– Мы аккуратно!

– Ваня, да пусть уж помогают. Все равно купать… – Бабушка Надя похожа на одуванчик – тонкая, маленькая и с шапкой белых кудрей.

Дед ставит нас на участки попроще. Показывает, как правильно работать шпателем. Напоследок запрещает кидаться глиной:

– Я ее в обрез завел. Если не хватит – ремонт не закончим, рыбалки не будет.

Сраженные таким коварством, мы оставляем шкоду, и через какой-то час дед гонит нас мыться.

– А белить?

– Белить завтра. Глине подсохнуть нужно. Да и смеркается уже…

В летнем душе под деревянной решеткой-паелой живет жаба. Мы знаем, что от жаб можно заразиться бородавками, а убивать их нельзя – молния ударит. Один мальчик вот так жабу раздавил, и его молнией сожгло прямо вместе с душем. То ли брат мне это наврал, то ли я брату – уже не важно. Важно, что мы не любим ходить в душ, но сегодня несемся туда без приглашения.

Потому что проголодались, а грязных бабушка в дом не пустит.

Потому что от глины тело чешется, а известка еще и старые ссадины разъедает.

Потому что, если не выкупаться – бабушка сама перемоет нас в тазах на кухне. И тогда не миновать мыла, которое щиплет глаза, как ни жмурься.

Жаба не показывается. Мыться скучно. Приходится веселить себя самостоятельно. Можно взбить на руках мыльную пену и с воплем «Гоним гниду!» вытереть их о волосы брата. Вода в станице такая мягкая, что выполаскивать мыло из шевелюры придется минут пять. Можно провести мыльной мочалкой по спине брата, прокричав ритуальное: «Кто грязнее паровоза?» Можно зачерпнуть ковш из стоящей рядом с душем бочки для полива и окатить напарника холодным. Можно толкаться мокрыми задами, спихивая друг друга со скользких брусьев паел. Можно пуляться мылом, а потом выуживать его из-под досок настила. Можно еще много чего придумать, но тут кончается вода в пятиведерном баке на крыше душа. Не успев развалить строение, мы стираем с боков остатки мыла и спешим к ужину.

Зря торопились.

* * *

Поправив очки, бабушка подгоняет нас под лампу. Заглядывает в волосы. Трет пальчиком наши шеи… локти… Палец у бабушки твердый, как карандаш. После него на коже остаются светлые полосы.

– Это что?

– Ну ба-а… Это загар…

– Цыганский загар. Без мыла мылись?

– С мылом. Это въелось, когда работали.

– Ага, мастера – один серэ, другый растера… Придется перемывать.

– Ба-а, давай завтра! Все равно мы же еще белить будем!

– Знаю… И задницу можно не вытирать – все равно опять до ветру идти?..

…Наши грязные выползки – майки да шорты – глядятся в углу сброшенной кожей гадюки. Страшной и неживой.

Подав через шланг от водогрейной колонки горячую воду, бабушка перемывает нас так же расторопно, как моет посуду. Р-раз! – и мы уже блестим. И опять видно, что волосы у нас разного цвета. Теперь можно и за стол.

Ужин камерный – «соус» из куриных «запчастей» с картошкой. Хлеб и молоко.

Все, что гуще супа, но естся ложками, в станице называлось соусом или рагу. Рагу готовили исключительно из овощей (хотя могли заправлять смальцем и даже шкварками). Соус подразумевал наличие мяса, птицы или хотя бы потрохов. Можете представить мое изумление, когда, спустя много лет, я узнал, что соус – это кетчуп или майонез? Не-ет, не можете… Чтоб вам было понятней, растолкую: я до сих пор отказываю кетчупу и майонезу в праве именоваться соусом!

А бабушкин соус с потрошками готовился так.

Куриный желудок-«пупок», печенка, сердечко, голова да две лапы от избушки Бабы-яги слегка (для запаха) обжариваются в сливочном масле в чугунке. Потом доливается вода, кидается небольшая луковица да листок лаврушки и томится минут двадцать – полчаса, чтоб пупок помягчел. Совсем уж мягким он, конечно, не станет, но хотя бы утратит «резиновость». После добавляем крупно нарезанную картошку (размером в половину куриного яйца). Если надо, доливаем водой, чтоб с картошкой сровнялась, но не накрыла. Доводим до кипения, убавляем огонь, выправляем по соли и под крышкой тушим до готовности картошки. Сами в это время делаем зажарку из одной морковки и одной луковицы. На сливочном. Морковку жарим первой – до пожелтения масла. Потом добавляем лук и доводим до золота. В чугунок зажарку отправляем в самом конце. После (и сразу) только укроп с петрушкой. Снять с огня и дать постоять минут тридцать, чтоб дети не обжигались.

Эту технологию я у бабушки намного позже срисовал. Уже когда стал студентом и о зажарке на сливочном мог только мечтать. А тогда я просто ел. И думал не о рецепте, а о добавке.

Ужин камерный, потому что в дому редкое для лета затишье. Нечего хихикать, я правду говорю. Всего-то пара внуков. Если б собралась вся семья – варили бы ведро борща или затирки. А сейчас ба приготовила каких-то жалких три литра соуса. Легкотня! Она даже не просила помочь ей с картошкой. Если б съехались все (Касавченки – папа Саша, мама Таня, меньшой мой родный братец Илюшенька; да Прытыки – дядя Слава, тетя Люся, наша старшая, и единственная сестрица Аленушка, ну и мы – двое из ларца, погромщики двоюродные – Славка да Ванька), сама бы не справилась! Вот уже завтра к вечеру они все будут здесь, а пока бабушка «курортничает». Это ее определение, я по тем временам еще и слов таких не знал. Потому и запомнил.

Бабушка по заведенному ритуалу делит потрошок. Себе – сердце и лапу. Деду вторую лапу и голову – он любит гребешок погрызть. Пупок и печенка – нам с братом. И картошка, картошка… Когда она крупными кусками, ее можно ломать краем ложки и даже толочь в пюре.

– Может, надо было сразу пюре варить?

– Не-а, ба-а! Так вкуснее.

А потом хлеб и еще парное вечернее молоко от соседки. Остановиться невозможно.

– Славка, хватит тебе. Швыдка Настя нападет.

Бабушка знает – у нас с дедом желудки одинаково реагируют на молоко. И остановить нас (что в еде, что в труде) одинаково непросто – натуры страстные. Но лучше остановить сейчас.

– Все. Больше не дам.

Бабушка отбирает бидон, не позволяя налить по четвертой чашке. Брат с заготовленной краюхой хлеба вьется вокруг котом:

– Ба-а, ну полчашечки. Мне же можно…

Ему хорошо-о! Его желудок передоза молока не боится. Его только от зеленой алычи и недозрелого винограда несет.

Бабушка сомневается какое-то мгновение, но потом обретает решение: никому, значит – никому. Брат расстаться с горбушкой не готов, но и на сухую она в него уже не лезет. Он, вздыхая, наливает чаю и бурчит:

– Вечно мне страдать из-за всяких засранцев…

– Ты че сказал? – Я старше на полтора года (в этом возрасте – серьезная фора) и склоняюсь к силовому урегулированию.

– Я? Ниче… Чаю тебе предлагаю.

– То-то же. Наливай.

– Я ж и говорю – всяким засранцам тут чаю наливаю.

Драчку пресекает бабушка, выгнав нас из кухни тряпкой.

…Утро красит. Точнее – белит.

Синька уже вмешана в известь, разведенную до консистенции молока. Хоть пей. Дед из своего арсенала выбрал для внучков хорошо обмятые мочальные кисти. Бабушка – новехонькие медицинские перчатки, чтобы мальчикам не поело пальчики. Мы с утра – само благолепие. Умытые, нарядные, тихие… Пока не проснулись.

Дед придирчиво осматривает нашу экипировку и велит раздеваться до трусов. Недоверчивый.

Мы просим оставить нам майки и шорты, а то комары заедят. Он не соглашается. Бесчеловечный.

– Деда, а если нас до кости проест? – дипломатично интересуется брат.

– Кто, комары?

– Побелка!

– Не проест.

– А меня на локте прямо до мяса проела!

– На каком локте? – Дед озабочен всерьез.

– Да это давно было, уже заросло, – выкручивается брат.

– Ну раз заросло, так и… два зарастет, – сворачивает дискуссию навидавшийся и не таких хитрецов завуч на пенсии. Раздевает-таки нас до трусов, нахлобучивает шапки из газет и отправляет работать. У меня папаха – я казак, у брата буденовка с нарисованной звездой – он, соответственно, буденновец. При этом мы еще и индейцы. Это, наверное, потому, что мы оба – красные. Не от солнца – по «раннепионерским» убеждениям. Если вы не понимаете, как это может быть, значит, родились не раньше восьмидесятого.

…Белить – дело нехитрое. Главное – известь не перегустить и кистью мазать ровно. Поперву – провдоль, чтобы всюду зашло. Потом, начистую – напеперек. В смысле вертикально. Тогда, кто будет снизу смотреть, твои мазки не увидит. Они к небу побегут и от чужих глаз все неровности спрячут. Ну еще, конечно, нужно сначала верха пройти, а уж потом низа разбеливать, чтобы потеков не было. Еще важно кисть к кисти класть, чтобы «хвостов» не оставлять. Ну и кисть не ронять, чтобы пылюку на чистое не тянуть. Вот и все, что я знаю о креветках побелке.

Брат это тоже знает. Знает и дед. И вот, заглянув к нам, осилившим уже половину задней стены (самой тяжелой, потому что без окон), он делает замечание брату:

– Ванюша, ровней клади.

– Смотри, как надо белить! – рад выпендриться я.

– А то ты умеешь!

– Конечно, у меня ж мама – художник!

Брат это «хавает» молча. Дожидается ухода деда. Зорко следит за моими выкрутасами с кистью. И наконец ловит меня на кривом-прекривом мазке.

Я, естественно, хочу мгновенно убрать со стены предательский «хвост», но брат не дремлет:

– О-о! Написал, як бык поссал! Художник!..

К обеду две трети дома побелены на два раза. Это неспроста. Дед хочет, чтобы мы гарантированно убрались за пару углов до того, как он начнет маслом поновлять рамы и наличники. Опыт подсказывает ему, что внуков с известкой стоит держать от чистой работы подальше.

– Славка! Дурак бы тебя понюхал!.. – Собравшаяся позвать мужчин к столу бабушка застает дивную сцену. Старший внук сосредоточенно ставит на себе отпечатки испачканной в извести пятерни. За ним не видно младшего, который… Который ставит на себе аккуратные известковые точечки – под леопарда.

– Слава-Ваня-брось!

Коллективный Слава-Ваня замирает. Понимает, что мытье неизбежно, и принимается из вредности размазывать друг на друге взаимные художества. Дело это настолько увлекательное, что едва не заканчивается переворачиванием ведра с известкой. Тут уж мы пугаемся, успокаиваемся (в смысле прекращаем особо бузить) и с жизнерадостным «Дурак бы тебя понюха-ха-ха-ха-хал!» летим к колонке умываться.

…Когда часов в семь вечера во двор на клокочущем оранжевом «ижаке» вкатит лихой Прытыка с тетей Люсей за спиной и сестрицей Аленушкой в коляске, ремонт будет уже завершен. На фоне салатного штакетника расцвеченный пестрыми дубками в бабушкином палисаднике, подчеркнутый еще блестящим маслом наличников дом будет сиять первозданной белизной. У самого крыльца нам с братом останется дочернить разведенным в керосине битумом (для красоты и от влаги) не больше полутора метров цоколя. Черним мы по очереди, потому что плоскую кисть на это дело дед выделил только одну, смолой хату помазать хочется каждому, а сил воевать за кисточку у нас уже нет.

– Угрались, хлопчики, – резюмирует проницательный Прытыка и, не дожидаясь просьб и намеков, говорит: – Чую, Люся, прыдэться мени йих завтра на утряну везты…

– От там их и брось! Мабуть, хоть в речке отмоются, Белые Волки, – изрекает, снимая мотошлем, наша взрослая почти тринадцатилетняя сестрица.

* * *

– Дывысь, Славка лытучу рыбу впиймав. Цэ, Ваня, редкость!.. У нас в Брыньковской летучих рыб нэмае. Допрэж, кажуть, булы, та браконьеры косянские всэ извылы. Чого ты рыгочешь? Батьке не веришь? Ба-атьке? Я ж знаю всэ! Я ж в тэбэ – ка-пы-тан!..

Под балакучую болтовню дядьки я безуспешно пытаюсь дотянуться до верховодки в полтора пальца.

Я так долго ждал поклевки и, дождавшись, так лихо цмыкнул удочкой, что… плотвичка улетела в поднебесье и запутала мою леску в ветвях растущей над Бейсугом жердёлы.

Дядька балакает, когда дурачится. Я кожей чувствую смешливые искры, летящие из его глаз.

– Славка, а ты заспивай «Сэ-эрдце! Чого ты впэрлось на жэрдэлю!» – мабуть, вона з дерева и слизэ…

Я тяну за леску, намертво запутелявшуюся в ветвях, и не знаю, сердиться мне или смеяться. Решаю подыграть и пою дурным голосом. Рыбка, разумеется, остается в поднебесье.

– Ны хоче… – констатирует дядька. – Добре ты, Славка, спиваешь, но рыба дюжэ врэдна попалась. Правильна летуча рыба з воды – прыг! – йи сама на кукан! Косянцы ж як йийи ловылы? Пидут с куканом на бырыжок, помашут йим, рыба з воды выпрыгивае – и на кукан. Прям рот раззявэ и кукан глотае. Нэ трэба ситки трусыть, в ричке мэрзнуть, рыбу нызать – вона сама на кукан лизэ. Ось так усю лытучу рыбу и извылы…

Ваня! Чого рыгочешь? Так и було! Я ж знаю, шо кажу, я ж сам – косянскый! Та йи богато лытучей рыбы було! Як на нерест йдэ – всэ нибо чорно! Солнца за ный ны побачишь, тильки слышно, як косякы над головой плавникамы шуршат.

Таки булы в нас рыбны ловли…

Брат заливается смехом:

– Надо было простынями ее ловить. Натянул простыню над двором – и только успевай собирать, что напутается.

– А так и робылы. Наволочку в нибо кынут, вона падае – вже полна лытучей рыбы! Пырысыпав рыбу в мешок и снова кыдай.

– А че сразу мешок не кидать? – дивляется брат.

– Я дывлюсь, ты в мэнэ, сынку, дурный. У наволочки ж халява – шире! В йийи бильше рыбы напутаицца!

– А ты, конечно, больше всех так рыбы ловил? Ты ж из всех косянцев – найкраший рыбак… – подначивает отца ни разу не ехидный девятилетний Ваня. – И наволочка у тебя была самая уловистая?

Но дядька на приманку не клюет, отказывается от шутовской балачки и, выбрав какие-то доверительно раздумчивые интонации, удерживает инициативу:

– Я лучший рыбак, да… Это ты, сынок, правильно говоришь. Но наволочкой летучую рыбу на нересте я не ловил, врать не стану.

– А почему? – Сын строг и сосредоточен.

– Как почему? Потому что ловить рыбу во время нереста – браконьерство!

– Да нет! Я спрашиваю, почему ты врать не станешь?

– Потому что я никогда не вру, вон хоть Славку спроси… – не моргнув глазом, врет отец…

…Понимая, что с земли удочку не распутать, и не желая лезть на дерево, я сильнее дергаю леску. Крючок с грузиком остаются на жердёле. Леска с поплавком из крашеного гусиного пера летят ко мне. А злополучная верховодка слетает с крючка и – сверкнув чешуей – падает в воду.

– Кручкы одирвав? – интересуется дядька. – Я ж казав – цэ дюже вредна лытуча рыба попалась. Цэ знак – «Рыбаки, ны жадничайте! Йдытэ вжэ до хаты!..» А ну, что у нас тут?

Дядька вытаскивает из воды садок из мелкой сетки – хамсароса – и поднимает его на уровень глаз. В садке, пожалуй, с ведро красноперок, окуньков, лещиков, карасиков – мелкорыбицы размером до ладони.

Дядь Слава (уже переросший прозвище «Пэрс», но еще слишком молодой для уважительного «Пытрович») стоит огромный, загорелый, белозубый, с черными как смоль волосами, весь в бликах от высоко вставшего солнца. Вода жемчужным потоком рушится с садка. Сквозь хамсарос светится серебром наша добыча.

– На жареху хватит! – прибедняется дядька. Опускает улов в люльку мотоцикла и велит сматывать удочки.

Мы не против. Клев кончился. В пузе – бурчит. Пора.

В пять утра, отправляясь на рыбалку, мы выталкивали мотоцикл со двора вручную и только на асфальте гыркнули двигателем, перебудив окрестных кобелей. Теперь же вкатываемся в распахнутые ворота триумфаторами – задорно сигналя и пофыркивая мотором «ижака». Это – ритуал. О том, что прибыл Прытыка, должны знать все.

Дед цепляет улов крюком безмена, который называет кантаром. Дед – педант, любит точность, мелочей для него нет. Шкалы весов не хватает. Дед делит улов на две части. В сумме выходит одиннадцать кило. Дед перевешивает рыбу тремя частями. Так получается на пятьсот граммов меньше. Дед прикидывает погрешность.

– Десять двести – десять триста. Может, триста пятьдесят. Пружина ослабла…

Бабушка смотрит с крыльца:

– Слава!

– А-а! – откликаюсь я.

– Большой!

– Да, мама… – отзывается дядька, вместе с дедом взвешивавший улов.

– Я все это чистить не хочу. Может, посолишь?

– Тю-ю!.. – Прытыка машет огромной рукой, как крылом. – Идить в дом, мамо, мы тут сами. Хлопчики помогут.

В дом бабушка не идет. Они с дедом устраиваются рядом с нами. Дед пришивает ремешок к разорвавшимся старым «дворовым» шлепкам. Бабушка просто сидит. Смотрит, как мы чистим рыбу, и слушает бесконечный треп зятя.

Прытыка с рыбой управляется шутя. Пара взмахов ножом. Надрез под жабрами. Экономным движением извлекаются «кышечки». Рыбешка ополаскивается в тазу и бросается в миску. Гора чешуи рядом с дядькой растет. Рыбьи потроха летят кошкам, а пузыри мы лопаем, раздавливая их пятками прямо под столом. Бабушка пытается запретить эту потеху – мухи же налетят. Но стоит ей отвлечься…

Брат (даром ли сын рыбака и рыбовода?) работает так же красиво, как отец, только медленнее. Вид у него серьезный – как у любого занятого Делом мужчины.

Еще более серьезный вид у меня. Язык высунут. Плечи напряжены. Пальцы растопырены. Лоб в чешуе.

– Славка, цэ ны жаба, чого ты йийи давышь? Ого, як вона в тэбэ скаче! Мабуть, и жаба… Славка у нас, мама, седня був главрыбак, а мы булы у его пид рукой. Я ему удочку пять раз распутывал.

– Четыре, – лезу я под стол за очередной ускользнувшей красноперкой. – Последний раз я сам… леску оборвал.

– Точно… Последний – сам. Но мы, правда, все были рыбаки. Рядом с нами мужик удил, забыл его имя… За радиоузлом живет… Папа, он – Квачам сват, худый такый, в возрасте вже…

– За радиоузлом? Там Подпалый… Алексей…

– Ни-и! Подпалый-то Лешка Дранка! А цый – напротив его…

– А кто там – напротив? – задумывается дед.

– Бздюха-а! Квачам сват – Бздюха!.. – доносится из кухни голос колдующей там над борщом тети Люси.

– Точно! Бздюха! Люсенька-любоф-моя-любимая, а как ты все помнишь?

– Я завуч во втором поколении! – кричит Люсенька. – У меня профессиональная память на хулиганов и оболтусов!

– Мама, ты страшный человек! – голосом командира пионерского отряда заявляет наша строгая сестрица Аленушка. С тазом свежевыстиранного белья она выплывает во двор и достает прищепки из висящей на шее торбочки: – …ты нам и папеньку выбрала из профессиональных склонностей – хулигана и оболтуса?

– Ого, ты, Лена! – делано расстраивается дядька. – Люся! Меня Лена обижает!

– Она тебе правду говорит! – отзывается тетка.

– Мамо, шо воны меня уси забижают? – поворачивается Прытыка к теще.

Бабушка беззвучно хохочет, закрывая лицо ладошкой и отмахиваясь…

– Так вот – Бздюха!.. – возвращается к нашей рыбалке дядька. – Прикатил на велосипеде на час позже, встал от Славки в двух шагах – и ну тягать. Удочка – какой-то дрын метра в полтора. Точно, ветку с акациевины срубил, только листья посшибал. Поплавок – из пробки со спичкой. Один крючок. Ловит на хлеб – не успевает забрасывать!

А у нас снасть – трехколенки бамбуковые на медных стыках. На каждой по два крючка. Поплавки – перо. Черви – сам бы ел. А Бздюха быстрее нас троих ловит…

Я у него наживки попросил. Глубину посмотрел – такую же сделал. Он тягает – мы стоим…

Потом у него крючок оборвался, я ему запасной дал – как у себя. Он ловит – мы стоим…

Потом у него хлеб кончился, мы ему червей отсыпали. Он на наших червей окуньков таскает, а у нас – хоть бы клюнуло…

Он посцять отошел, я на его место поплавок забросил. Ни поклевки. Он вернулся – стал удить там, где я был. И опять – одну за одной. Наловил на свою акациевину столько же, сколько мы втроем. И уехал на час раньше. Вот как так получается?

– Не плачь, папенька, – подходит развесившая стирку сестра, – зато ты брэшэшь лучше.

– Лю-юся! Вона мэни забижае!

– Она любя!

– А-а, ну если любя… Да-а – я брэшу складно!.. Да, доня моя?..

…На керогазе перед крыльцом шкворчит сковорода. Сестрица Аленушка, уже переросшая бабушку, заняла ее место. Бабушка далеко не уходит. Присматривает. Наверное, переживает, чтобы внучка не обожглась. Но внучка пошла в мать, в бабушку. У нее и руки на месте, и характер такой, что не забалуешь. Сказала, «сама пожарю», – значит, с советами лезть нечего. Отличница и активистка.

На желтом эмалированном блюде уже целая пирамида из золотистых рыбешек. За ними пристально наблюдают бабушкина кошка, два соседских кота и мы с братом. По карасику сестра нам выдала и велела больше не клянчить. Мы и не клянчим. Ленка – не бабушка. Может лопаткой по рукам дать. Может и по лбу.

Из кухни выходит дядь Слава. Сразу устраивает бузу, толкая под локоть дочку:

– О! Ты чи вже хозяйка? – и, смеясь, ловко уворачивается от стальной лопатки в тяжелой Ленкиной руке.

Усаживаясь на лавочку рядом с бабушкой, закуривает «Космос» и рассказывает нам, что в станице, вообще-то, тощую летнюю рыбу жарить не любили. Потому что «вона богато масла жрэ». Мы не понимаем – при чем тут масло? Его ж – вон сколько. Пять десятилитровиков в летней кухне… «То сейчас… – поддерживает зятя бабушка, – то сейчас…»

– Саламур! – Тетя Люся царственно выносит из кухни исходящую паром кастрюлю.

В ней – в соленой-пресоленой воде и с целым веником укропных бодылок – отварены окуньки из нашего улова. Чистить окуней – занятие противное. Особенно когда они небольшие. Потому их варят в рассоле целиком, не чистя и даже не потроша. И уже в тарелке с отваренных снимают чешую вместе со шкурой. И добираются до сладко-соленого плотного белого мяса, чем-то напоминающего раков.

Саламур у нас любят все. Кроме меня, кривящегося от клейкого ощущения вареной рыбы на пальцах. Пройдет лет двадцать, когда я вдруг захочу саламура так, что хоть вой. И кинусь искать окуней. А пока я оттанцовываю от стола, надеясь под шумок стянуть у сестры пару жареных рыбок.

Тут стукает калитка. Во двор влетает мой четырехлетний братик Илюшенька. За ним – наши мама и папа. Все кидаются целоваться. Большой Прытыка ухитряется шуметь наравне с малым Илюшенькой. Весь этот гвалт перекрывает лай цепного Тюбика, требующего от прибывших своей доли поцелуев.

Семья в сборе.

Дед

Начало восьмидесятых. Поздняя осень. Моросящий дождь.

222, 223, 224…

Я считал столбы.

Сидел на заднем сиденье отцовской «копейки» – моей ровесницы – и считал проплывающие мимо электроопоры. Не то чтобы мне было нечего делать (хотя и это тоже), просто хотелось понять – сколько же опор нужно, чтобы протянуть провода от Краснодара до Бриньковской? Это же целых сто шестьдесят километров!

Мысль, что электроэнергия может подаваться в станицу не только из краевого центра, мне – десятилетнему – в голову как-то не приходила. Если Краснодар – центр… Если автобусы в станицу идут из Краснодара… Если дефицит – сливочное масло для бабушки – мы везем из Краснодара, покупая его всей семьей по четыреста граммов в руки… Ну, значит, и ток должен подаваться отсюда же. Как иначе?

566, 567, 568…

«Жигуленок» бежал бойко. Дед, сидевший рядом с отцом (на переднем, куда меня в силу малолетства еще не пускали), заинтересованно обсуждал расход топлива. Отец полгода назад растачивал двигатель и заодно поставил дополнительную прокладку под головку блока (это словосочетание для меня до сих пор звучит музыкой), которая позволила вместо дорогого девяносто второго бензина заливать экономичный семьдесят шестой. По расчетам деда именно на этом рейсе затраты на расточку должны были полностью окупиться.

– Ну да… Пожалуй, уже окупилось, – соглашался отец.

– А главное, семьдесят шестой почти на каждой заправке есть, а девяносто второй еще поищи…

Как раз в этот момент мы ехали мимо АЗС, на всех трех бензиновых колонках (семьдесят второй, семьдесят шестой и девяносто второй) которой шланги были замотаны «восьмерками».

– «Восемьдесят восьмой» продают, – язвил отец.

Дед задумчиво кивал.

976, 977, 978…

Я сбился сразу после тысячи. Просто под Тимашами опоры торчали неправильно. Там сходились обычная линия, высоковольтная и отводок куда-то на ферму. Попытавшись учесть все, я запутался и попросил у деда ручку – она всегда торчала у него из нагрудного кармана.

Тяжелое подарочное стило в стальном корпусе дед протянул вместе с записнушкой:

– Рисуй с конца – там телефонов нет.

«1002» – накарябал я в самом уголке листа (чтоб не забыть) и принялся ждать приметного места, чтобы продолжить счет. Какой-нибудь развилки или фермы. Завтра нам этой же дорогой ехать обратно. Я просто пересчитаю опоры на пропущенном участке, приплюсую их к сегодняшнему результату и получу ответ на свой вопрос. Жаль, что не узнаю все сразу, прям вот аж сегодня! Зато завтра уж точно буду знать цифру, не известную никому.

Даже так – НИ-КО-МУ! Наверняка до меня никто не считал столбы от Бриньковской до Краснодара. Я буду первым.

1601, 1602, 1603…

– Внучик, а что ты там бормочешь?

– 1607 – столбы считаю, – 1608 – деда, не сбивай, – 1609…

– Ну считай, считай…

2015, 2016, 2017…

Из-за сложной развилки у Старонижестеблиевской и остановки для санитарной прогулки в лесополосу я сбивался дважды. Контрольные цифры аккуратным столбиком теснились на последней страничке дедовой записнушки. Напротив них кратким шифром были отмечены точки, меж которыми столбы требовали пересчета. Я был крайне горд изобретенной системой, страхующей от неверного решения. Я уже предвкушал, как завтра скажу деду, что точно знаю, сколько столбов вдоль нашей трассы.

2135, 2136, 2137…

Беда пришла откуда не ждали. До дому оставалось всего ничего, но сумерки превратились в ночь, а морось – в нудный, но плотный дождь. Я не видел столбов!

Хуже!

Я не засек место, на котором сбился со счета!

Я не знаю, какой участок требует пересчета!

– Ыыыыуаы!!! Ну почему?!

Взрослые вздрогнули:

– Проснулся? – спросил сосредоточенный на дороге отец.

– Сбился со счета? – обернулся дед.

– Сбился! Из-за темноты! И завтра пересчитать не смогу! Я же место, где сбился, не запомнил.

– Ты считал от дома до дома?

– Ну-у…

– Три тысячи пятьдесят семь и шесть десятых столба, плюс-минус пять штук. – Дед смотрел на меня особым «хитрым» взглядом.

Такой взгляд у него появлялся, когда он говорил что-либо, призванное поставить внуков в тупик.

Смысл сказанного до меня дошел не сразу.

Зато потом!..

Он что – знает?

Откуда?

Я же видел – он не считал.

Что это за загадочные «шесть десятых столба»?

– Деда, откуда ты знаешь?

– Мне в детстве укол сделали.

– Какой укол?

– Чтобы все знал!

– Ну де-е-еда!..

Дед, конечно, не признался. Увиливал от моих вопросов и довольно улыбался. От шока я отошел только дома и тут смог задать правильный вопрос:

– А почему ты думаешь, что плюс-минус пять столбов, а не пятьдесят?

– Потому что я знаю. Я считал.

– Столбы?

– Опоры.

– Ты не считал! Ты с папой говорил!

– Я считал в прошлую поездку. На каждый километр приходится от восемнадцати до двадцати двух столбов. В среднем – девятнадцать и шесть. От дома до дома по спидометру – сто пятьдесят шесть километров. Получается именно то, что я назвал. И погрешность, с учетом отступлений строителей и моей невнимательности. Я ее отинтерполировал.

– Че?

– Привел к среднему значению.

Я молчал.

Обдумывал.

Потом отец рассказал, что в позапрошлую поездку дед заинтересовался количеством столбов. Он отмерял участки от одного километрового столба до другого и считал столбы электрические. Разброс был велик. Но и дед был велик!

Он посчитал двадцать один километровый отрезок из ста пятидесяти шести – просто так, потому что хотелось, и вывел среднее число столбов на километр. Потом учел количество километров им не просчитанных и вывел погрешность. Учитель физики, что ты от него хочешь. И подсчитал ожидаемое число столбов на трассу.

– С точки зрения математики расчет безупречный! – заявил отец. Как один из первых системных программистов Краснодара, он имел право на такие заявления.

Я был посрамлен.

Все уже подсчитано!!!

Зачем дед считал столбы, учитывая погрешность?

Ему что, больше нечего было делать, находясь в кабине с единственным сыном?

А зачем считал столбы я?

Любимая говорит, что боится даже представить, каким нудным я стану в старости.

С каждым годом в Любимой я вижу все больше черт моей бабушки.

Правда, бабушка меня так не высмеивала.

Так она высмеивала деда.

В родной станице двоюродные дядья называют меня Евлампием.

Это станичное прозвище деда.

Внешне я на него не похож. Я крупнее и ужаснее во гневе.

А на кого я похож?

От моего дома до дедовой хаты три тысячи пятьдесят девять столбов.

Я пересчитал.

Губная гармошка и отсутствующий рояль

Рояль «Бехштайн» звучит очень насыщенно. Особенно – упав с четвертого этажа.

…Инструмент слегка накренился в сторону изогнутого крыла и исчез из виду. Потом раздался тупой стук, заглушаемый многоголосым «Ба-умммммм!». После – взрыв и «БуоММ!» исключительно на басах. Потом три или четыре «Пиу!». Это, взвизгнув, лопнули несколько тонких струн. Я отчетливо помню именно такую очередность. Но помню и иное: все «Бауммм», «БуоММ» и «Пиу» звучали почти одновременно. Они начинались последовательно, но с таким мизерным зазором, в какой не вставишь и иголку. И все же паузы были колоссальными. В промежутке от звука до звука я успевал и умереть, и родиться.

А потом предсмертный всхлип рояля начал затихать и по улице раскатилось «Твою ма-ать!..» рядового Кожуры.

…Дежурный по полку капитан Измирский шел как утка на манок. В просторной рекреации отданного военным бывшего техникума всхлипывал «Summertime». В третьем часу ночи. Первого января тысяча девятьсот девяносто шестого года.

Едва капитан – длинный и тонкий, как дирижерская палочка, – сбежал с лестницы, мелодия сменилась на разухабистого «Августина». Звуки неравномерными комками вываливались из дежурки. Там в зарешеченном «аквариуме» из оргстекла, сидя на тяжелой сварной табуретке, помдеж терзал губную гармошку.

…Обычно «губнушку» я с собой в дежурку не брал. Оставаясь ответственным по роте – баловался. А заступая помдежем по полку – нет. Люди вокруг, все на виду. Да и по уставу не положено. Но в новогоднюю ночь…

…Измирский, иронично улыбаясь, выложил на заставленный телефонами стол несколько апельсинов:

– Августин?

Я «кивнул» одними глазами, не вынимая гармошку изо рта.

– Я-я! Хенде хох! – Капитан бросил апельсин посыльному. – Зольдат, яйки, гурки, млеко! Шнель, шнель!

– Товарищ капитан, только чай, хлеб и масло.

– Годится! – И ко мне: – Ну так любой сможет. Ты «Мурку» сыграй!

Я затянул «Сент-Луис блюз».

Мой «губнушечный» репертуар тогда был на пике. Кроме «Августина», «Саммертайма» и «Сент-Луис блюза» я наигрывал «Когда святые маршируют» и «Степь да степь кругом».

Игорь Измирский приподнял бровь, взял стакан и принялся как-то хитро в него поквакивать. То – приглушая руками. То – давая звуку волю. То хрюкая. То крякая. И не забывая отбивать ритм лаковой туфлей музыканта. Посыльный перестал чистить апельсин и глядел на нас, удивленно улыбаясь. Его заспанный напарник выполз из комнаты отдыха и жмурился на свету.

Напраздновавшийся до усталости сверхсрочник из автороты плюхнулся на свободную табуретку:

– Если бы меня так вставляло, я бы тоже не пил…

…Дирижер полкового оркестра Игорь Измирский обладал редким для военных недугом – аллергией на алкоголь. Это автоматически выносило капитана за пределы системы координат, в которой обитали остальные офицеры. И обеспечивало гарантированные дежурства по праздникам.

Когда полковник Зингер знал, что пьянки по ротным канцеляриям неизбежны, он поступал иезуитски. У командира полка хватало крутых подчиненных, способных обуздать лихую вольницу пятый год воюющего полка. Сам Зингер одним топорщеньем рыжего уса ставил на грань инфаркта бравых «летех» и отвязных «прапоров». Но бывали ночи, когда никакой ус не действовал. Например – новогодняя.

Зингер ни секунды не сомневался: при любых запретах и инструктажах, даже при его личном присутствии в части после боя курантов народ все равно начнет отмечать по каптеркам. Полковник мог лично пройтись по подразделениям и отчихвостить нарушителей. Но тогда поутру пришлось бы объявлять выговор каждому второму офицеру и всем контрактникам. То есть – выставить себя на посмешище.

Если же, выявив «залеты», оставить их безнаказанными, удар по авторитету окажется еще болезненней. Простил однажды – прощай всегда. Следственно – прощай, дисциплина. А позволить народу спокойно напиваться командир не мог, он свою бедовую «кадру» знал. Спокойно не получится.

Но у Зингера был Измирский. Никто, кроме непьющего дирижера, не рискнул бы впереться в поддатую компанию героев со словами: «Хелло, братья по оружию! Я вижу алкоголь? У меня галлюцинация? Я хочу прийти через полчаса и в этом убедиться. Слышали – полчаса!»

Время Игорь устанавливал произвольно. Смотрел на средний градус коллектива и назначал. Самым пьяным – четверть часа. Только начавшим поддавать мог отпустить сорок пять минут. Но это – максимум.

С приговором Измирского никто не спорил. Никто не пытался торговаться. Не протягивал рюмку. Знали – бесполезно. Измирский не выпьет, не скостит, не простит. Придет с проверкой, как обещал. Увидит продолжение банкета – поутру доложит Зингеру о происшествии с указанием фамилий всех участников. Если же принять приговор музыканта, то можно дернуть еще рюмку-другую и быстро свернуться. И не волноваться – выполнивших его требования Измирский никогда не сдаст начальству.

Любого другого офицера за такое обращение с боевыми командирами считали бы стукачом и нещадно били. Похожего на смычок музыканта безропотно слушались. Только уважительно разводили руками: «Дирижер, гля!..»

…После Нового года мы часто дежурили вместе. Без совпадений и мистики. Вписывая подчиненных в «простыню» графика полковых нарядов, мой ротный специально ставил меня помдежем к Измирскому. Настоящий командир всегда знает, чем дышит личный состав, а ротный еще и обладал специфичным чувством юмора:

– «Пиджак» «чувака» видит издалека! – намекал ротный на мое ущербное гражданское прошлое и на сомнительную «военность» военного дирижера Измирского. – Смотри, гармонист, опозоришь меня перед лабухом, буду тебя помдежем к Громозеке ставить.

Громозекой звали дурковатого майора из артдивизиона. На его дежурствах постоянно случались ЧП по причине неумной Громозекиной принципиальности. То он, прикопавшись к наряду по кухне, задерживал обед и ломал сложный, но отлаженный распорядок жизни полка. То выявлял какой-то пустячный непорядок и раздувал его до ЧП на полста рапортов. То докладывал в дивизию о самовольной отлучке бойца, который на десять минут опаздывал из увольнения. Помдежами к Громозеке ротные и комбаты любили вписывать проштрафившихся подчиненных. Он это знал и, заступая дежурным по полку, своих помощников называл «штрафничками». Я с Громозекой дежурил трижды и всегда к концу наряда хотел его разорвать. После такого наряд с Измирским был истинным санаторием.

– Я – ваш импресарио, – усмехался ротный. – Когда отчисления пойдут, а, дуэт?

– Старший лейтенант Фомин, покиньте дежурное помещение! – командовал Измирский, после чего другим – «гражданским» – голосом добавлял: – Программа «По вашим заявкам» начнется в час ночи.

* * *

…Час ночи – самая славная пора наряда. К этому времени ответственный по полку сваливает домой или засыпает на диванчике в штабе. Уходит в казарму наряд по столовой. Даже вечно копошащаяся авторота засыпает.

Идеальный час для совместного музицирования на фоне дежурки. Я с губной гармошкой. Измирский со стаканом, расческой, телефонами вместо барабанов, имитирующий и трубу, и саксофон, и кошачью свадьбу. Плюс акустика огромного пустого вестибюля. Благодать.

У нас появились почитатели. Несколько раз забредал даже прослышавший о «спевках» Зингер.

Предупрежденные посыльным о приближении полковника, мы успевали чинно сесть перед пультом. Но «вождь краснорожих» (это было подпольное погоняло рыжего и моментально багровеющего во гневе Зингера), выслушав доклад Измирского, садился на табуретку, наливал чаю из котелка и шевелил усами:

– Ну начинайте, что ли, концерт «Для тех, кто так и не заснул».

…Грозный Зингер казался мне – вчерашнему студенту – глубоким стариком. Ему было тридцать девять. Сейчас мне на год больше. Боюсь, нынешним двадцатичетырехлетним я кажусь таким же угрюмым танком, каким чудился мне комполка. Впрочем, у того, что ни день, находились поводы для шевеления усами и отработки тяжелого взгляда.

…Дисциплина в части не хромала на обе ноги только из-за отсутствия ног. За пять лет существования оперативный полк не воевал двести сорок один день. То есть по бумагам полк как бы не воевал. Но от половины до двух третей личного состава постоянно находилось на том или ином выезде. В самом полку оставались только бойцы последнего призыва. Они заступали в наряды через сутки и ждали отправки на боевые. Дембелей предпочитали увольнять прямо из «района» – чтобы в часть они возвращались только за документами и не успевали бузить.

С офицерами было сложнее. После штурма Грозного во всех батальонах образовались дыры. На бумаге уже к февралю тысяча девятьсот девяносто пятого штаты залатали спешно призванными «пиджаками» – вчерашними студентами военных кафедр.

В июле появились и свежеиспеченные «летехи» из училищ. В реальности прорехи остались.

Одни офицеры, числясь в штате, залечивали раны. Другие решили проститься со службой, ставшей вдруг чересчур военной. Эти, оставаясь в списках, в части не появлялись, хлопоча об отставке или переводе. Реальный некомплект взводных и ротных (даже если считать «пиджаков» полноценными командирами) достигал трети. Это добавляло тягот армейской службе полковника Петра Зингера.

…Заглянув в дежурку за полночь, Петр Петрович выпивал кружку сладкого и крепкого чая. Минут двадцать молча слушал наши импровизации. Поправлял усы:

– Только службу тут не забывайте, оркестранты…

И уходил спать.

…Общага, в которой две комнаты на пятом этаже занимал командир полка с семьей, стояла прямо за забором части и окнами смотрела точнехонько на полковой плац. На нем ежедневно перед отбоем пятнадцать рот и батарей проводили положенную по уставу прогулку. То есть по двадцать минут маршировали с песнями.

У каждой роты песня своя. Время совпадает. Плац один на всех. Что это значит? Это значит – ежевечерне у тебя под окнами топочут сапожищами четыреста – пятьсот человек (примерно по взводу от каждой роты – остальные перманентно на выезде или в наряде). Топочут и горланят разом пятнадцать припевов. Причем стараясь перекричать и перетопать друг друга.

Зато при отсутствии какой-либо песни в полковой полифонии комполка знал, кто из офицеров не вывел роту на прогулку. И делал выводы.

А пели полковнику разное.

От «У солдата выходной» и «Солдаты в путь» до «Артиллеристы, Сталин дал приказ». За право исполнения последнего хита однажды чуть не подрались сержанты зенитного дивизиона со старослужащими противотанковой батареи.

Группа спецназначения маршировала и бегала под дикое «Оооо-О! О! О! О! Оооо-О! О! О! О!..».

Жуликоватые «маслопупы» из ремроты сделали строевой лирическое: «Стюар– десса пои-мени Жанна!» Не знаю, как передать этот ритм на письме: «Я идУ-У-У, И сердце плыВЕТ! И все блИ-И-ИЖЕ НАШ самоЛЕТ» Представьте, что на выделенное жирным приходится особо четкий удар полусотни сапог.

Наша рота всегда выводила «Варяга». С помощью него я выиграл у Измирского пари. Игорь жалел, что в России не маршируют под джаз. Я пообещал показать класс и подгадал к ближайшему строевому смотру.

Тогда в роте была проблема с запевалой. Лучший голос призыва – обладающий звонким тенором огроменный рядовой Кожура – катастрофически не попадал в ритм. Он заводил песню со слабой доли и сбивал строй. Едва бойцы подлаживались под запевалу, опять синкопировал ритм. Бойцы снова сбивались. Но у меня был козырь – младший сержант Ичеджиев, когда-то в техникуме игравший на ударных.

За вечер я приучил роту маршировать под барабан. За следующий вечер – маршировать под барабан не отвлекаясь на пение Кожуры. На третий вечер нашелся десяток деревенских хрипунов, способных вторить запевале, при этом не сбиваясь с ноги.

…На смотре рота прошла печатая шаг на слабые доли, словно негры в церкви.

Звонкий голос Кожуры раскачивал воздух.

Оркестранты боролись с желанием танцевать.

Полковник Зингер побагровел.

После Петр Петрович прокаркал мне, что «строевой смотр – не дежурка» и «отставить шуточки». На следующем смотре заинструктированный Кожура молчал, а запевал лично врио командира роты старший лейтенант Касавченко. Но на вечерних прогулках лелеющая собственную уникальность рота маршировала под джаз еще полгода – до отъезда Кожуры «в район». А Измирский, услыхав джаз на родном плацу, пообещал мне сюрприз.

В очередной понедельник на полковом разводе я, оставшись за ротного, выводил бойцов на прохождение торжественным маршем.

Кося глазом на личный состав, перекрывая оркестр удалым «РРРРотАААА!..», я вдруг… утонул в пронзительных трубах.

Это Измирский махнул палочкой, и вместо привычного «Встречного марша» взвилось «Прощание славянки».

С тех пор (если по каким-либо причинам на разводе роту вел я) под мое «Смирно!» Измирский вступал «Прощанием». Отчего-то мне к горлу тут же подкатывал комок, делавший особенно хриплой команду «Вольно».

А вообще – полковой дирижер так шутил. В ту пору «Прощание славянки» я никак не мог подобрать на губной гармошке. И Измирский, дразня считающего дни до дембеля «пиджака», глумливо напевал:

…В жо-пу клю-нул жареный петух!

Остаюсь на сверхсрочную службу я.

Надоела гражданская жизнь…

* * *

С фамилией Студнев сам Бог велел дослужиться до начпрода, но подполковник заведовал дивизионной КЭЧ. Среднего роста, пухленький (но крепкий) русоволосый мужичок с подвижным лицом и цепким взглядом, подполковник часто приходил из штаба дивизии в полк, чтобы вырвать полтора десятка солдат на какую-нибудь дуракоемкую работу.

Обычно к приданным Студневу бойцам приставляли сержанта. На этот раз ротный отправил старшим меня:

– Славентий, там роялино на четвертый этаж переть. Смотри, чтобы орлы друг друга не передавили. И смотри, чтобы инструмент не кокнули, а то поедем на Кушку взводами командовать.

Про Кушку, давно отошедшую к Туркмении, он по привычке ляпнул. Чтобы ответственность подчеркнуть. Потому что рояль мы должны были поднять в новую квартиру замполита дивизии.

«Бехштайн» был немолод, солиден и тяжел.

И велик.

Настолько велик, что не проходил в лестничный пролет блочной новостройки.

Он не проходил ни вдоль, ни поперек, ни поставленный на попа – цеплял потолок. Это стало ясно уже после обмера (от клавиш до дальнего изгиба крыла выходило двести пятьдесят пять сантиметров), но мы все-таки почти час вручную пытались экспериментально обмануть геометрию.

Не смогли. Только умаялись.

Вернули «Бехштайна» на улицу и предложили Студневу взять кран и впереть роялину в окно. От крана подполковник отмахнулся, как от нереального.

Ушел.

Вернулся.

Еще раз ушел.

Вернулся. Щедро бросил на рояль пачку «Магны»:

– Закуривай, орлы! Я договорился с соседями сверху. Мы с пятого этажа подтянем рояль к окну четвертого. Заведем его внутрь. Потравим. Примем. И все! В часть я уже позвонил. Нам везут триста метров стропы.

– Не вытянем, товарищ подполковник.

– ЮрИваныч, Слав. ЮрИваныч. Вытянем. Вы ж его по лестнице вшестером поднимали. Ввосьмером ворочали. Воинов двенадцать. Плюс ты, я и водитель. Вытянем!

Возможно, затея имела право на жизнь. Если сперва потренироваться на кошках, отработать ее на роялях попроще. Но у нас «черновика» не нашлось.

…Представьте себе перехваченную крест-накрест коробку с тортом. Привяжите к ней четыре веревки.

Дайте каждую веревку отдельному человеку, стоящему у окна на пятом этаже. И велите, не выглядывая из окна, аккуратненько подтянуть торт к форточке этажом ниже. Не хватает синхронности? Вот-вот.

Тогда привяжите не четыре веревки, а одну. К центру торта. Тяните за нее. Опять перекашивается?

Тогда прикрепите к обвязке коробки с тортом четыре шнура. В паре метров над тортом соедините их в узел. И уже к этому узлу крепите веревку, за которую потянете коробку вверх. Не перекашивает, но крутится и колотится об стенку?

А привяжите к торту дополнительный линек! За него кто-нибудь, стоящий внизу, пусть оттягивает торт от стены, когда люди с пятого этажа будут на веревочке поднимать коробку на четвертый.

Запутались? Тогда перечитайте два последних абзаца. И помните – наш торт весит под три центнера. Если тюкнется в стену или чужое окно – отнюдь не кремовую розочку помнет.

…Методу подъема рояля мы вырабатывали эмпирически. Инструменту это стоило подломленной ножки и в двух местах содранного стропой черного лака. Нам – часа возни и обожженных стропой ладоней.

Зато потом роялина взмыл к четвертому этажу минут за пять. Девять бойцов и я, засев на пятом этаже, за спаренную стропу тащили инструмент вверх. Точнее, я глядел в окно и командовал: «Иии-раз! Иии-раз!» Под мой счет солдаты выбирали стропу.

Чтобы рояль не сдернул их за окно, пацаны сидели паровозиком на паркете. Босыми пятками упирались в стену, друг в друга, в хозяйскую мебель. Сама хозяйка сбежала в другую комнату – подальше от крепкого солдатского духа.

На земле стодвадцатикилограммовый рядовой Кожура и еще пара приданных ему (в качестве груза) не столь толковых товарищей за дополнительную стропу оттягивали рояль от стены.

Когда мы наверху делали «Ииии – раз!», Кожуру поддергивало к небу. Он послаблял стропу, и рояль устремлялся к стене. В последний момент Кожура останавливал его, как норовистого жеребца. Оттягивал метра на полтора от стенки. Орал: «Давай!» Я снова отмахивал: «Ииии!..» Все повторялось.

На четвертом этаже подполковник Студнев покрикивал:

– Осторожней, мужики! Осторожней!

…Рояль закачался перед окном замполитовой «трешки». Студнев высунулся по пояс, пробросил стропу и потянул инструмент в комнату. Тот качнулся, всунулся клавишами в окно и… уперся ножкой в подоконник.

– Слава, тяни!

Мы выбрали полметра стропы, ножка поднялась, зато натянутые стропы уперлись в оконный проем сверху.

По-хорошему следовало вернуть инструмент на землю, но Студнев не хотел сдаваться. Рояль ведь заглянул в квартиру почти на полметра! Значит – зайдет! Студнев затребовал к себе двух помощников Кожуры и пару бойцов из моей бригады. Они встали перед роялем и приготовились тянуть его внутрь.

– Трави помалу!

Мои парни подали стропу назад. Но рояль не захотел ползти в новую квартиру. Он опустился на подоконник и попробовал упасть.

Мы не позволили.

Экзерсис повторялся раз десять. Говорят, в конце концов рояль вполз в квартиру почти на метр. Но дальше не шел. Это был пат.

Стропы упирались в оконный проем. Стоило нам попустить стропу – рояль перекашивался, скреб по подоконнику, полз на улицу и грозил ножкой окну третьего этажа.

Пытаясь выбрать стропу, мы выдергивали рояль долой. Так он и висел: на треть – в комнате, на две трети – снаружи.

Силы кончались.

Положение могли исправить дополнительные стропы, привязанные к тыльной стороне короба. Но мы их не предусмотрели.

Студнев решил опустить инструмент на землю и перевязать сбрую. Мы выдернули рояль из окна. Он вздрогнул, пошел обратно, потащил за собой упирающегося, но одинокого Кожуру и влепил по раме.

Треснула и рама, и «челюсть» рояля.

Матерно запричитал Студнев. Кожура оттянул свой музыкальный таран в сторону и… снова не удержал его. Рама покосилась.

…К Кожуре спустилась подмога. Инструмент оттянули на безопасное расстояние.

И тут оказалось, что мы не можем его опустить.

Вверх тянуть было просто. Травить помалу получалось полчаса назад, но не сейчас. Парни не только вымотались, но и в кровь сбили руки. Рояль они удерживали намотав стропы на предплечья. Опускать, удерживая груз только в кистях, уже не могли.

Я заменил выжатого опорного.

Попытались подать махину вниз.

Клятый «немец» снова кинулся на стену. Кожура рванул его под уздцы и едва не выхватил нас из окна. Мы сумели остановить падение замполитова инструмента ценой еще четырех сбитых в кровь ладоней.

Рояль – побитый, с треснувшей крышкой и примятой «челюстью» – висел на уровне третьего этажа. Камнем на моей шее.

Сосновый брус, подложенный ради сохранности чужого подоконника, стропа проточила пальца на три. Глаза удерживающих стропу пацанов не выражали ничего.

– Леха! – заорал я Кожуре. – Как пойдет вниз – отбегай дальше. Мужики, держим! ЮрИваныч! Упадет!

– Держи, мужики! – донесся голос Студнева.

– Держим! – заорал я, перепиливая перочинным ножиком грубую стропу. – Держим!

Стропа поддаваться не хотела, но потом пошла.

Инструмент слегка накренился в сторону изогнутого крыла и исчез из виду.

Следом прозвучал самый мощный фортепианный аккорд в моей жизни…

…Следующий день у меня был выходным, но после него прямо с утра посыльный вызвал к Зингеру.

– Товарищ старший лейтенант. Кто отвечает за соблюдение техники безопасности при производстве погрузочно-разгрузочных работ?

– Старший команды, товарищ полковник!

– И вы обеспечили безопасность личного состава при работах по заданию штаба дивизии?

– Так точно, товарищ полковник. Принял решение пожертвовать грузом.

– Твою мать! – сорвался комполка. – Твою мать! Мало нам, гля, «двухсотых» в районе. У меня в полку – диверсант! Ты, гля, знаешь, что Студнев написал на тебя рапорт по злостному нарушению ТБ?

– Никак нет!

– Научились, гля, отвечать! Ты понимаешь, что это, гля, для тебя неполное служебное и прощай – тринадцатая?

– Так точно! – нашел я силы ответить, внутренне рыдая.

Зингер поуспокоился и встал.

– Каса-авченко… Ну от тебя не ожидал такого…

Зингер прошелся по кабинету.

– На твое счастье, тринадцатой я тебя не лишу. Потому что перед твоим приходом позвонил замполит дивизии, рояль и окно которого ты расхерачил. И велел не давать ходу рапорту Студнева. Все ясно?

– Так точно, товарищ полковник.

– А на будущее, старший лейтенант Касавченко, запомните. Офицер отвечает не только за своих подчиненных, но и за выполнение поставленной задачи! Как офицер, вы должны были или послать Студнева с веревками на хер, или, раз взялись, засунуть этот сраный рояль в это сраное окно. Так как вы не сделали ни первого, ни второго, я объявляю вам три наряда вне очереди.

– Есть три наряда вне очереди!

– Ой, гля… Иди уже, оркестрант. К Громозеке поставлю!

– Есть к Громозеке, товарищ полковник!

Но Громозека ушел в отпуск, а потом уехал «в район». Так что отдежуривал я наряды с Измирским. Тот ходил хмурый, не хотел музицировать и называл меня «истребителем немцев». А потом получил майора и повеселел, но устроить сейшен нам больше не удалось – я отслужил свои два «пиджаковых» года.

– А ведь Дирижер сильно рисковал, когда за тебя писался, – заметил ротный, отмечая мой дембель. – Замполит мог в ответ кинуть Игорька через майора! Но – обошлось…

Тут мне и открылась тайна. Разбитый мной рояль дореволюционной работы достался полку вместе со зданием техникума. «Немец» был в плохом состоянии, быстро расстраивался, требовал серьезного ремонта. Измирский выкрутил дивизии руки и заставил нанять реставратора. Мастер поправил внешний вид инструмента, но на отладку механизма ему чего-то не хватило. Поэтому раз в три месяца рояль приходилось подстраивать. Деньги на это Измирский выбивал из коммунально-эксплуатационной части штаба дивизии. У Студнева.

А потом дирижер ушел в отпуск, и Студнев комиссионно (с полковым зампотылом и прапорщиком вещевого склада) списал «Бехштайна», как выработавшего свой ресурс. И поставил в полковой клуб новенькое пианино «Кубань».

Фабрика «Кубань» в те дни умирала и отдавала инструменты практически даром. Кроме того, «Кубань», в отличие от восьмидесятилетнего «немца», не расстраивалась за три месяца.

Сделать с этим Измирский уже ничего не мог. Но когда он узнал, что рояль предназначался замполиту дивизии… И услышал о рапорте Студнева…

Он пришел к замкомдиву и пообещал в случае моего наказания изложить историю приключений «Бехштайна» в письме военному прокурору.

Думаю, сделал это с тем же удивленным выражением лица, которым убеждал младших офицеров прекратить новогоднюю пьянку.

А потом полтора месяца гадал – дадут ему майора или кинут…

…После моего дембеля губная гармоника исчезла из мира на десятилетие. Из залежей хлама ее извлек Потомок, возлюбивший Прелесссть блюз. Разочарованный покоцанным корпусом и тремя западающими язычками, он выкрасил гармошку синим лаком. Язычки западать не перестали, и Потомок с тоски и первой получки купил новый харп. Не какой-то крашеный китайский «Баттерфляй», как у замшелого отца, а настоящий хромированный китайский «Сильверстоун».

Теперь мужское население нашей квартиры не умеет играть уже на двух губных гармошках.

Игоря Измирского я вижу в День Победы вышагивающим с тамбурмажором перед полковым оркестром. Майор (должность не предполагает дальнейшего роста) все так же худ, но уже через волос сед. Перемолвиться нам не удается уже лет десять.

На моем мобильнике вместо звонка стоит «Прощание славянки».

Никола Негодник

Прапорщика Колю Петренко бойцы любили и недолюбливали одновременно. Любили за невиданную крутизну и безбашенность. Недолюбливали за них же. «С Гэсээном только умирать хорошо», – охарактеризовал как-то Колю ротный – майор Першерон.

Гэсээн (группа специального назначения) – это было Колино прозвище. Майору же с его фамилией прозвища не требовалось. При росте метр семьдесят с копейками майор весил сто десять кило и не имел ни капли жира. Обладая даже не квадратной, а кубической фигурой, Першерон бы безумно скор, в движениях текуч, идеально скоординирован и дрался как Ахилл и Гектор, вместе взятые.

За нарушения дисциплины майор карал бойцов собственноручно. И – собственноножно. В роте висела школьная доска, на которую по приказу майора проштрафившиеся бойцы записывали мелом свои фамилии. Когда набиралось пять штрафников, Першерон строил роту вокруг борцовского ковра, надевал перчатки и учинял показательное побоище – один против пятерых. От наказуемых требовалось любым способом – нокаутом, нокдауном, болевым или удушающим – нейтрализовать ротного. Бойцы, сплошь разрядники (других в группу специального назначения не брали), справиться с Першероном не могли.

Он мордовал разом пятерых. Раскидывал нападавших, как котят, навешивал таких люлей, что смотреть было страшно. Бойцы дрались как тигры – заподозренных в поддавках или симуляции Першерон метелил втрое дольше и изощренней. Зато атакующие, оказывающие достойное сопротивление, могли рассчитывать на быстрый и милосердный нокаут или на окончание боя через три минуты. Кстати, продержавшимся против него три минуты штрафникам Першерон давал увольнение.

Один на один против ротного мог выстоять только Коля Гэсээн. Прапорщик Петренко – невысокий, кругленький, как мячик, и такой же прыгучий, несмотря на свои девяносто кило. Их поединки казались схваткой кубика Рубика (непредсказуемо меняющего свою угловатую геометрию майора) и теннисного шарика (оказывающегося сразу везде прапорщика). Бойцы вечерами спорили, кто круче, Петренко или Першерон. Выглядели они при этом как второклашки, рассуждающие, кто сильнее, боксер или каратист. Зрительские симпатии обычно доставались ротному. Но это была не столько оценка его боевого мастерства, сколько признание его адекватности. Трижды контуженный Петренко непредсказуемостью пугал даже спецназовцев.

Да и вообще, что можно думать о человеке, который при первом знакомстве представляется: «Гэсээн Петренко. Прапорщик. Но деруся – как майор!»

…На боевом выезде Гэсээн попал в штаб дивизии, утомив Першерона своими геройствами. Сначала он снял часовых. Своих. Службу которых надумал проверить как помощник дежурного по части. Во втором часу ночи он отправился обходить посты. От часового к часовому нужно было идти по окопу. В кромешной тьме. Разве что иногда месяц выглядывал из облаков, и слегка серело. Коля дошел до первого поста и нашел бойца спящим в щели. На втором – то же. И на третьем. К четвертому (всего постов было восемь) Гэсээн не пошел. Вернулся в дежурку, накрутил по проводу начкара и сообщил, что у того сняли трех часовых, и скорее всего, полк уже уничтожен, но на всякий случай – тревога. Начкар от такой предъявы попутал. Настоящую тревогу так не объявляют, а уж учебную – тем более. Тем не менее он поднял смену, проверил посты и обнаружил, что у трех часовых исчезли магазины.

Магазины обнаружились у Гэсээна, который брызгал слюной на комбата, чьи бойцы спали на посту. «Ты, гля, не знаешь, гля, как твой караул стоит. А нас, гля, могли в ножи взять…» Забрав магазины, комбат, целый «подпол», багровый от стыда и гнева, ушел казнить «залетных» подчиненных. Но черт дернул его обмолвиться кому-то, что «чокнутый Гэсээн впустую бузит». Дескать, Коля по окопу прошел, вот его и не услышали. А кабы пер со стороны «зеленки» через колючку и мины – сработала бы сигналка, и по-тихому бы не вышло.

Как и должно было случиться, речи дошли до Коли.

…Через неделю тот же комбат заступил дежурным по полку, а в караул опять вышли его подчиненные. В четыре утра Гэсээн внес в дежурку двух оглушенных часовых. Он ухитрился незаметно выйти за караулы, а потом пробрался сквозь напичканную сигнальными (и не только) минами «зеленку». И снял двух часовых в доказательство своей правоты.

Шухер вышел знатный. О нем прознали аж в дивизии. Командиру полка полковнику Зингеру объявили выговор. Комбат и вся дежурная смена схлопотали строгача. Вдули саперам за хреновую полосу отчуждения. Попытались вдуть Першерону за художества его подчиненного, но майор уперся. И написал на имя Зингера рапорт с просьбой поощрить прапорщика Петренко его, комполка, властью. А на словах пояснил, что, дескать, его першероновские бравые спецы днем и ночью воюют, а потому, когда не воюют, хотят отдохнуть. И лучше пусть чокнутый Петренко снимет этих убогих мотострелков, которые на посту спят и себе на буй наступают, чем всех вырежут «чехи».

Полковник рапорт порвал. Поощрять Гэсээна не стал, но и не наказал. Тем более что Петренко за сутки, пока шли разбирательства, успел наработать как минимум на «Заслуги перед Отечеством».

…Особисты добыли инфу о схроне боевиков. Жирную инфу – с указанием не только места, но и тропок через минные поля. Подробности их и смущали. А если деза? Начинаешь операцию, а там ждут… Спецам была поручена разведка.

Першерон отправил Гэсээна с тремя добровольцами «пробежаться, осмотреться».

Коля «пробежался» пятнадцать километров по горам. Вышел к указанной точке на дистанцию прямого видения. По дороге убедился, что информатор особистов не соврал – тропки, мины именно там, где описывали. Вот только схрон был так славно замаскирован, что Коля даже со ста метров не мог понять, где он. Подходить ближе не хотел – слишком сладкое место для засады.

Коля долежал до вечерних сумерек и перед дорожкой назад выпустил два «шмеля» в точку, где, по описанию особистов, должен был находиться схрон. И попал. Сначала рвануло. Потом начало стрелять. Потом долго ухало.

Усталые, но довольные они возвращались домой.

А «дома» у полковника Зингера Гэсээна ждали разъяренные «смежники», которые, оказывается, этот схрон пасли. Хотели взять его с хозяевами да размотать – «откуда дровишки». «А ты, прапорщик, все похерил!»

Коля смекнул, что «за заслуги» ему не светит, и «включил дурака»: «Разрешите доложить, действовал строго по боевому уставу, предписывающему младшим командирам разумную инициативу». С этим его и отпустили.

На смежников Зингер бы спокойно клал. Но они обратились в дивизию. Те стали требовать объяснений. Зингер объяснял, что смежники ошибаются, и на войсковой операции положили бы на склоне кучу людей, а его виртуозный Гэсээн двумя «шмелями» все уладил. И за это надо медаль давать.

«Хер ему, а не медаль», – отвечали в дивизии. Пусть радуется, что его «шмели» удачно вошли. Стрелял-то твой виртуоз наобум? Наобум! Не видя цели. А войди «шмель» на метр-полтора выше? Уйди вбок? Схрон бы уцелел. А боевики поняли бы, что обнаружены, и просто все перепрятали бы. А может, еще успели бы перехватить группу твоего Николы Негодника. И было бы у тебя, полковник, четыре «двухсотых».

После этого Зингер вызвал Першерона и приказал присматривать за резким подчиненным. Бо за три дня два подвига с последующими разборками на уровне комполка и комдива – это перебор. Вон уже и погоняло новое – «Никола Негодник». Уйми хлопчика. Найди ему дело…

* * *

Першерон нашел Гэсээну задачу, сводящую к минимуму «разумную инициативу». Он поставил Петренко сопровождать колонны на Владик.

К тому времени дороги уже, в основном, были оседланы блокпостами. Война сдвинулась в горы. Проводка колонн превратилась практически в рутину. Инициативничать в колонне Коле было негде. Тем более на замыкающем бэтээре, от которого (при отсутствии неприятеля) требовалось одно – не отставать.

Ротный не учел малости – Петренко был не только воином, но и крестьянином.

…Возвращаясь после первой же проводки, в десяти минутах езды от части Коля углядел одинокую корову. Она была, как большинство местных коров, маленькой и костлявой и не по-местному грязной. Вымя ее было переполнено. Она страдальчески мычала посреди заросшего бурьяном поля. Но отчего-то не шла на дойку, как порядочные буренки.

Коля знал, как такое случается. Корову могли напугать взрывы. Она могла утратить ориентацию от резких запахов пороха и мазута. Пережить стресс и потеряться. Коля взял из бэтээра канистру для питьевой воды и подтыренный спецами с кухни плоскодонный дюралевый казанчик-«таран». Скинул бронник, взял рюкзак. Оставил за себя сержанта Коника из «черпаков» и велел ждать его в части:

– Я скотину подою, чтоб не мучилась. К табору выйду «зеленкой». Тут-то всего километров пять осталось.

До «табора» – вкопавшегося к зиме в грунт полкового лагеря – действительно оставалось километров пять. Но – через поля, на которых из сельскохозяйственных культур росли только мины. По дороге же выходило километров пятнадцать и два блокпоста.

– Для всех – я с вами. Понял? – проинструктировал Гэсээн сержанта. И смягчил интонацию: – Молочка принесу.

…Корова чужому сперва не давалась, но Коля ее заболтал. Когда надой был перелит в канистру, а навьюченный рюкзаком прапорщик двинул к лагерю, буренка пошла следом.

– Я и подумал: у нее, гля, на задней ноге – рассечение нехорошее. Похоже на, гля, как осколок дня два назад. Будто миномет. Пропадет же скотина без хозяев! А у нас около второго батальона даже лужок есть. Научу бойцов доить. А там и сено найдем… – объяснял потом свои резоны Петренко.

В общем, накинул он буренке на рог петлю и повел в «табор». Через минные поля. Опасные места обходил. По дороге снял пару гранат с растяжек. Но не уложился по времени. До части оставалось всего метров триста, когда легли сумерки. Коля углядел растяжку на тропе, но снимать не рискнул. При малом свете можно какую-нибудь подлость не усмотреть. Попытался провести корову через растяжку, но бестолковая скотина смахнула проволоку. Коля услышал щелчок и успел рухнуть дальше по тропинке. Корова гэсээновской подготовки не имела и приняла на себя львиную долю осколков РГД‑5.

Петренко дострелил ее, плача. Первая пуля легла неудачно. Корова застонала по-человечьи. Второй выстрел прекратил мучения животного.

В части подрыв услышали. Выстрелы тоже. В «зеленку» на ночь глядя решили не соваться, но следили за ней – будь здоров. Минут через сорок из темноты услышали какие-то странные звуки. Запустив осветительную ракету, часовые увидели страшную картину – к одному из постов по выкошенной полосе отчуждения двигался бесформенный кровавый монстр. И крыл всех в три наката за то, что не догадались подсветить пораньше.

…Коля приволок едва не сотню кило говядины. Так как ничего режущего, кроме штатного боевого ножа разведчика, при нем не было, разделать корову он толком не смог. Вспорол брюхо, вынул печень и выбросил остальные потроха, чтоб мясо до утра не пропало. А потом вырезал из суставов ноги. Связал их через дыры в шкуре, как переметные сумы. Повесил на плечи. И припер в лагерь. И рюкзак с канистрой молока не бросил. Только таран с печенью возле коровы оставил. Его поутру спецы вместе с остальным мясом забрали. Ничего с ним за ночь не случилось.

А вот с Колей случилось.

О подозрительных звуках на фланге полка дежурный успел доложить в дивизию. Ну и «явление Христа народу» произвело яркое впечатление. Зингер вызвал Першерона. Поведал, что дивизионное командование живо интересуется постановкой воспитательной работы в полку вообще и в группе специального назначения в частности. Что командование настолько изумлено размахом подвигов прапорщика Петренко, что даже не стало никому объявлять взысканий. И это – дурной знак. А потому пусть Першерон сам определит, по какой статье отдаст своего подчиненного под трибунал, – за оставление боевого поста, за оставление части с оружием в руках или за мародерство. По законам военного времени любого из составов хватило бы для расстрела. Першерон попросил полковника позволить ему наказать Николу Негодника (они уже оба употребляли это прозвище вместо гордого «Гэсээн») самостоятельно. Зингер заглянул в очи Першерона и… позволил.

Першерон драл Петренко перед всей ротой, как сопливого новобранца. Для начала он разжаловал в рядовые сержанта Коника. За то, что подставил ротного, не доложив, где на самом деле находится командир отделения.

Петренко пытался взять вину на себя, но майор прервал его презрительным:

– А-ацццтавить, товарищ прапорщик! Вввас я пока не спрашиваю!

Коля был потрясен официальным тоном. Коник же снес лишение лычек стоически – он, как и весь экипаж Колиного бэтээра, считал, что их прапорщик круче ротного.

Но тут Першерон нанес второй удар. Он опять вывел из строя Коника и объявил новоиспеченному рядовому, что за безукоризненное выполнение приказаний, полученных от непосредственного начальника (понимай – Гэсээна), выносит рядовому Конику благодарность и присваивает ему звание ефрейтора, что сегодня же будет отражено в приказе по роте.

Гэсээн совсем сник – он понимал, какое унижение для Коника ефрейторские лычки. И только тут Першерон снизошел до разговора с виновником торжества:

– Прапорщик Петренко!

– Я!

– Доложите мне, ради какой разумной инициативы, разумной инициативы… вы сегодня совершили сразу три воинских преступления, воинских преступления… – не исполнили приказ, с оружием оставили расположение части и занялись мародерством?

– Артур, да я ж… Молока пацанам… Корова мучилась же…

– Теперь она уже не мучается, товарищ прапорщик? Теперь ей в маринаде хорошо?

– Ну я ж не думал, что так…

– Вот это, товарищ прапорщик, верно! Это верно… Ну кто мог предположить, что так выйдет? Кто – тарарам – мог подумать, мог подумать… что гулять в сумерках по минным полям в Чечне – небезопасно? Кто мог подумать, что прапорщик группы специального – там-тарарам – назначения, гоняющий коров, это конкретный залет? Прапорщик Петренко!

– Я!

– Правами командира роты объявляю вам… Что вы идиот! Идиот, которому я даже не стану объявлять выговор. С завтрашнего дня вы со своим экипажем будете откомандированы в штаб дивизии. Смените находящееся сейчас там отделение. Вопросы есть?

– Никак нет!

– А зря! От того, как ваше отделение, ваше отделение… будет выполнять задачи по обеспечению бе зопасности передвижений комдива и офицеров штаба, офицеров штаба… зависит не только, товарищ прапорщик, ваше будущее, ваше будущее… но и шансы на возвращение в сержанты ефрейтора Коника, ефрейтора Коника…

И последнее. В дивизию отбываете сразу после завтрака. Это, Николай, значит, что остатки туши должны быть доставлены в расположение сразу после подъема.

…С дивизией Першерон ладно придумал. Что такое сопровождать комдива? Дело ответственное и утомительное. Весь день на броне на ветру протрясись – на глупости сил уже не останется.

Кроме того, безопасность начальства обеспечивать – это не в казаки-разбойники с «бородачами» в лесу играть. Куража нуль, адреналина и вовсе минус. Почва для самопроизвольного раскрытия крыльев всемогущества отсутствует. А нет крыльев – нет и залетов.

Наконец, если приданные дивизии спецы не в боевом охранении идут, а работают «извозчиками», то все равно их штабные пассажиры по звездам будут не ниже подполковника. С таким клиентом на борту за молочком не побегаешь.

И кончились у Гэсээна залеты. Весь день он пристегнут к какому-никакому, а начальнику. Зато в быту – Эдем. Квартирует отделение в соседней со штабом землянке. В двадцати шагах – настоящая банька. Врытая в землю, буржуйкой отапливаемая, а все же – парилка. После полуночи, когда штабные полковники перемоются, можно бойцов потешить. Харч отделению от офицерской столовой идет. И хотя в дивизии (как и в полку) нету соли и мяса – вместо них к кашам соленая горбуша, но здесь-то и «спецов» других не присутствует! А это значит, что у поваров куда проще разжиться сгущенкой или консервами, чем в полку (где срочников – полторы тыщи рыл и с крутыми явный перебор). Конечно, сам Гэсээн до маклей с поварами не унизится, но его бойцы давно навели мосты, и в землянке теперь вкусно.

* * *

…Два месяца не было слышно о Гэсээне ничего. А потом он расстрелял гражданскую «копейку».

Ребята потом говорили, что передержал Першерон прапорщика на строгом ошейнике. Дернуться Коля не мог, но ему же рассказывали, как рота работала. Там были зачистки, бои, засады. А он катал штабных да сопровождал дивизионные колонны на Владикавказ. На очередной проводке и попал.

Он, как обычно, шел на замыкающем бэтээре. Колонна двигалась от Владика на Назрань и дальше в Чечню – к Бамуту. Только прошли черменский круг, как колонну догнала битком набитая смуглыми мужчинами «жига» с ингушскими номерами и намылилась на обгон. Коля велел водиле выйти на середину дороги (там тесная двухполоска) и не позволять себя обойти. Водителю «копейки» стволом АКМ показал на укрепленный на броне знак «обгон запрещен». Водитель не понял. Он сигналил. Пытался проскочить по обочине. Потом поотстал, сделал вид, что смирился, и вдруг припустил мимо бэтээра по правой обочине.

Коля помнил, что неделю назад под Малгобеком в мирной Ингушетии мальчики на «москвичонке» впаяли из гранатомета в обгоняемый армейский бензовоз.

Коля пальнул в воздух, а потом прошил очередью дерзкий «жигуль».

«Копейка» замерла на обочине. Бэтээр с ревом пронесся мимо. Вообще, это было очень удивительно. Колонна шла под сотню. «Жигуленок» – изрядно за. По идее, он должен был скользнуть с высокой обочины и метров через десять врубиться в деревья лесопосадки. Бог миловал.

…Километров через семь на блокпосту между Осетией и Ингушетией колонну остановили. Мобильники в девяносто пятом были еще редкостью, тем не менее, на пост успели передать о расстреле вояками автомобиля. Через двадцать минут приехал начальник милиции Чермена. Через полчаса – прокурор Осетии. Через сорок минут к посту собралось десятка три автомобилей с возмущенными родственниками и взвод осетинского ОМОНа, чтобы спасти прапорщика от самосуда.

Гэсээн не запирался. Да – стрелял. Так как поставлен обеспечивать безопасность колонны. Колонна – объект повышенной опасности – везет горючее и боеприпасы. Обгон армейской колонны запрещен, если на замыкающем автомобиле установлен соответствующий знак. Вот вам этот знак. Какие вопросы?

Коле вряд ли дали бы шанс проговорить все это, если бы были жертвы.

Но их не было!

Стреляя сверху, прапорщик выпустил семь пуль, и все они вошли в капот и крышу «копейки». В автомобиле ехали семь (!) человек. Никто не получил ни царапины!

Прокурор поставил вопрос ребром. По чьему приказу стреляли?

В деле был важный нюанс. Да, армейскую колонну, тем более – оборудованную специальным запрещающим знаком, обгонять нельзя. Джигиты были совсем неправы. С другой стороны, открывать огонь на поражение боевое сопровождение может только на территории боевых действий. И хотя от места ЧП до границы немирной Чечни было полчаса ходу, а на территории Осетии и Ингушетии постреливали, зоной боевых действий республики не считались.

Налицо было превышение полномочий. Или старшим колонны – если это он приказал стрелять по нарушителям. Или Колей, засандалившим из автомата по дурным малолеткам. Коля сказал, что старший приказал ему повесить знак и, чтоб не повторить Малгобек, не допускать обгонов. Старший ответил, что о знаке он говорил, но приказа стрелять не давал. Это подтвердили свидетели.

Хмурые осетинские омоновцы увезли Колю в СИЗО.

…Этим же вечером в штаб дивизии вошел Першерон. Он без лишнего шума вытащил старшего колонны из землянки и несильно, но долго, болезненно и унизительно бил. Бил, повторяя, что командир обязан брать на себя вину подчиненного в любом случае, а уж потом наказывать его, если он виноват. И если сраный полковник этого не понимает, то лучше ему повеситься на телефонном проводе, возле которого он проводит свою войну. Потому что Коля в камере, и осетины за своих могут с ним сделать все что угодно. И если с прапорщиком хоть что-то произойдет, то… полковнику лучше об этом не думать.

Вокруг стояло человек тридцать спецназовцев. Пока штабисты протолкались сквозь них и пресекли безобразие, Першерон убедил визави выправить ему документы для поездки во Владикавказ.

Завтра.

Для починки бэтээров.

Трех.

…Утром три бэтээра группы специального назначения припарковались перед СИЗО Владикавказа. Спецы с автоматами на локте остались на броне. В помещение вошел один Першерон. Безоружный.

Его сразу провели к начальнику – грузноватому усатому подполковнику.

– Майор Першерон. К вам вчера доставили моего прапорщика Петренко.

– Доставили…

– Товарищ подполковник…

– Георгий!

– Георгий?

– Георгий Васильевич. Но можно – Георгий.

– Хорошо, Георгий. Мой прапор накосорезил и пойдет под суд.

– Пойдет, да… Как жалко!

– Я приехал сказать, что приеду опять, если до суда с Николаем хоть что-то случится.

– А что с ним может случиться?

– Я просто говорю. Просто. Но мои бойцы – волнуются.

– Пойдем. Пойдем, говорю…

– Коля, к тебе друзья пришли. Они волнуются…

Петренко сидел в одиночной камере. Рядом с ним был недоеденный осетинский пирог и какие-то овощи.

– Артур, ну я же был прав!

…В СИЗО Владикавказа Гэсээн просидел девять месяцев и поправился на девять килограммов. Поправился, потому что заниматься спортом в камере было сложно, а охрана закармливала его шашлыками.

Только не подумайте, что подполковник Георгий испугался Першерона. Нет! Все страшнее. Охранники-осетины сдували с Коли пушинки и принимали его как самого дорогого гостя, потому что… в расстрелянной им «копейке» ехали ингуши. Во Владикавказе помнили осетино-ингушскую резню 1992 года. Недруг недруга был другом.

…Колю признали виновным, но выпустили сразу после суда, зачтя проведенное в СИЗО за срок. Он еще долго судился, восстановился в должности и звании, но потом его все равно уволили. Как водится, с каким-то скандалом, но этого я уже не помню. Го ворят, сейчас он таксует на немолодой «девятке», но живет хорошо. У него есть несколько постоянных клиентов, которые, собираясь уйти в загул, нанимают непьющего (а не пьет он еще с самой первой контузии) Колю. Он возит пассажиров по кабакам, клубам и пикникам. Оплачивает их счета, доставляет их по домам и в целом гарантирует неприкосновенность. Сколько за это платят, Коля не рассказывает, но смеется, что больше, чем за охрану комдива.

Старший колонны, фамилию которого память моя не сохранила, по слухам, вышел на пенсию и был замечен в какой-то ветеранской организации.

Полковник Зингер ушел на пенсию и уехал в среднюю полосу, купив там квартиру с помощью сертификата. Рассказывали, что перед отставкой он пил сильно, даже по армейским меркам.

Майор Першерон погиб в 1999 году под Ботлихом. Группа бежала по «зеленке». Артур услышал характерный звук выдернутой чеки и понял, что кто-то из бойцов задел растяжку. Со всей силы майор толкнул двух срочников, бежавших перед ним, в спины. Бойцы полетели вперед и рухнули на тропинку. Осколки прошли поверх.

Самому Першерону вжаться в грунт не хватило секунды.

Александр Чумовицкий

День печати

Капитан Хитрый Глаз ненавидел москвичей. От всей души и, как он считал, совершенно за дело.

Спроси его: а за что, собственно? И он наверняка, ни секунды не задумываясь, ответил бы: а вот за то, что живут в Москве!

То есть, если бы жили они, как все нормальные люди, где-нибудь в любом другом месте, а не в Москве, тогда бы еще ничего. А вот этих москвичей, что понаехали сюда, на степной полигон, из самой Москвы, капитан просто поедом ел, когда была такая возможность.

Сегодняшним февральским утром, в канун большого праздника возможность была, отчего и сам праздник ожидался капитаном с особым удовольствием.

– Спорим, сейчас опять меня к карте потащит, – не адресуя никому конкретно, сквозь зубы прошипел Серега Жуков, едва начались политзанятия – «воскресная школа» на армейском лексиконе.

– К карте у нас сегодня пойдет… сэрж-жянт Ж-жюков, – тут же сказал Хитрый Глаз с фальшивым акцентом и сам ему радостно засмеялся, по-мушиному быстро и коротко потерев ладошки:

– А покажите-ка нам, товарищ сержант, Кампучию!

Серега злобно процокал подковками и с размаху, почти не целясь, ткнул указкой, чуть не сделав дырку аккурат возле Пномпеня.

Заложив руки за спину, малорослый Хитрый Глаз нагнулся, без особой на то надобности, к кончику указки, прочитал…

– Это ты нам что показал? – вкрадчиво спросил он и, выпрямившись, посмотрел на Серегу в предвкушении его позора своим особым – один глаз прищурен, а над вторым бровка скобочкой – взглядом, за который капитан Буйносов и носил в полку такое прозвище, слегка отдающее индейским духом. Впрочем, сам капитан искренне полагал этот мимический экзерсис чистокровным белогвардейским взглядом – холодным и ироничным – и гордился им, признаваясь в минуты пьяной откровенности, что репетировал его еще с курсантских времен.

– Это ведь, Жуков, ты нам Камбоджу показал, – сам же и ответил капитан, добавив в голос немножко легкой укоризны: – А я вам, товарищ сержант, чего показать приказывал?

– Карта старая, товарищ капитан. Поэтому на ней написано – Камбоджа. А теперь называется Кампучия. Это одно и то же.

Хитрый Глаз задумался, но по всему выходило, что опозорить зарвавшегося московского наглеца не получится.

– Понимаешь ли, Жуков… – протянул он со значением, – тут ты не совсем прав. Одно – да не одно! Есть там кое-какая разница…

– Это какая? – решил слегка понарываться Серега.

– А вот подойдете, товарищ сержант, после занятий, там я в индивидуальном плане тебе объясню. А сейчас нечего тут на посторонние темы время отнимать, садитесь на место, – блестяще нашелся капитан.

Зачем, вообще, понадобилась капитану Кампучия, произошло ли там что-то важное в военно-стратегическом смысле или только замышлялось, – так и осталось загадкой. Потому что Хитрый Глаз без всякого логического перехода через Меконг, Тибет и Гиндукуш тут же начал рассказывать про первые успехи нашего ограниченного контингента в Афганистане. Причем с ходу выдавая военные тайны и ошеломительные подробности, каких в газете «Красная Звезда» не сыщешь:

– Видите, их страна сбоку таким узким хвостиком торчит, мы над ним сверху, снизу Индия, а справа – уже Китай, – возил капитан указкой по карте. – Наши танки только-только приказ получили, границу перешли. Идут согласно приказу вот сюда, налево… Вернее, это от вас сейчас налево. А так-то – направо. На Кабул, в общем. Идут походным маршем, и вдруг – бац! – боестолкновение, чужие танки справа. То есть от наших-то, получается, слева… – немножко путался докладчик, увлекаясь все больше и больше. – А темно было, ночь же. Что такое, чьи такие танки? Наши, конечно, с ходу бой приняли и погнали их направо. Потом смотрят – а это, оказывается, китайские танки.

Тайно вошли, тоже торопятся в Кабул, чтобы раньше наших, значит, туда успеть…

Хитрый Глаз явно врал, но врал вдохновенно, добавляя к рекомендованному политотделом идеологически выверенному тексту свои творческие экспромты. Слушать было интересно.

– …Наши увлеклись немного, потом смотрят по карте – оказывается, уже целый час гонят этих китайцев по самому их Китаю. А приказа-то не было в Китай входить! Ну наши быстренько развернулись и назад, на Кабул. А был бы приказ, тогда бы – ого-го!.. – Понял, Жуков? – неожиданно закончил капитан и строго посмотрел на Серегу.

– А я-то здесь при чем? – ошеломленно возопил тот.

Но тут в дверь просунулся – красной повязкой дежурного напоказ – старшина Шкарупа и срочно затребовал сержанта Жукова в штаб.

– Идите, – разрешил Хитрый Глаз и уже в спину напутствовал, оставив за собой последнее слово: – И запомните, Жуков, что хорошее знание карты очень важно для каждого командира! Вот завтра пошлют вас всех в Афганистан… или в Кампучию…

Едва поспевая за кругленьким, но шустрым старшиной, Серега никак не мог успокоиться:

– Слышь, Шкарупа! А ты знаешь, чем отличается капитан Хитрый Глаз от столицы Кампучии? – и захихикал первым.

– Знаю, – отмахнулся старшина, – то старая хохма. Только там не капитан, а генерал был – пень пнем. Давай швыдче, а то все пропало!

– Что пропало? Ты меня, вообще, куда тащишь? Штаб-то слева… То есть от тебя теперь справа, – и Серегу еще пуще разобрало веселье, непонятное резко повернувшемуся к нему Шкарупе.

Тот рыскнул глазами по сторонам, придвинулся и, пошарив в кармане, воровато ткнул Сереге руку лодочкой:

– На, побачь!

На влажной ладони с фиолетовыми разводами лежала внушительного вида круглая печать с лакированной деревянной ручкой.

– Опа! – Серега присвистнул, разглядев герб и надпись по кругу: – Где взял?

– В сейфе, – скупо ответил Шкарупа и тоскливо добавил: – И влип, кажись…

– Так… – полез Серега за сигаретами: – Давай-ка все по порядку.

По порядку выходило следующее. Заступив накануне в наряд дежурным по штабу, внимательный Шкарупа сразу подметил, что капитан Иван Папкин, замполит, на сутки оставшийся в части самым старшим начальником и тем страшно гордый, вечером пребывал в состоянии сверх обычного воодушевленном и говорливом – чем дальше, тем бессвязнее с окружающей действительностью. А к моменту отъезда офицерского автобуса из части в городок резко затих и скис так, что даже посадку произвел только с третьего захода, и то с посторонней помощью…

– Трохи назюзюкался, – поставил диагноз Шкарупа, выуживая у Сереги из пачки вторую сигарету подряд.

…А поздно вечером, обходя дозором опустевший штаб, старшина обнаружил в кабинете Папкина, оставленном хозяином в некотором беспорядке и небрежении, забытую на столе связку ключей. И тут же сграбастал ее. Без заранее спланированного преступного умысла, а просто по привычке хватать все, от чего теоретически может выйти хоть какая-то польза.

– Я ж сейф чисто из интереса проверил, – оживившись от заново переживаемого момента, рассказывал Шкарупа. – А он взял да и видчинился! А там – печать…

– Да на кой она тебе сдалась, медвежатник ты хренов?

– Ну… Я ж сразу вспомнил, что у Михи – это земеля мой, ты его знаешь, – бланки увольнительных есть… А в автопарке Гриня механиком, тоже мой зема, так у него целая пачка чистых путевых листов да накладных. Мало ли, подумал, куда сгодится…

Так что, закрыв сейф и оставив связку ключей на столе («Бо тяжелая шибко!»), Шкарупа вместе с похищенной печатью провел ночь в хлопотах и коротких перебежках по расположению части.

– …Потом еще со старшиной второй роты почифирили в каптерке, ему тоже на бумажки надо было печать справить… – продолжал рассказчик, но все унылее, потому что история приближалась к утру, а утро вышло ему боком. – Я и опоздал-то совсем трошки! – со слезой вскричал Шкарупа. – Кто ж знал, что он, холера, не с автобусом приедет – его Хитрый Глаз на своей подвез. Только я в штаб – и Ваня уже тут. Я ему рапорт, как положено, а он даже не дослухал, сразу шасть к себе, ключи со стола сгреб в карман, тут я и понял, что мне крышка…

– Ты погоди вешаться, – посочувствовал Серега. – Может, еще обойдется.

– Ни. Само не обойдется. Вот я к тебе и прибежал! – с надеждой воскликнул Шкарупа.

– А я-то что сделать могу? – изумился Жуков в который раз за это утро.

– Ну, Серега, ты придумай, – заныл Шкарупа и впал в грубую лесть: – Ты же у нас умный. И меня уже выручал разок, так здорово тогда все придумал…

Что верно, то верно. Пару месяцев назад без Серегиной помощи огреб бы Шкарупа неприятностей, как бы не вплоть до суда и дисбата. Очень бледный вид имел старшина, когда каялся и признавался, зазвав Жукова к себе на склад выпить-поговорить.

В части уже который год катастрофически не хватало прапорщиков, поэтому на всякие для них предназначенные нестроевые должности – от начальников не самых стратегических складов до комсомольских секретарей – командир, скрепя сердце, вынужден был назначать срочников. Хозяйственный сельский житель Шкарупа показался идеальной кандидатурой для присмотра за закромами с немудреной амуницией и кое-каким провиантом. Домовитый, как хомяк, он действительно сразу прекрасно освоился на складе, каждую накладную проверял въедливо и на просвет, невзирая ни на чьи погоны. И на свои быстро получил максимально возможную для карьеры срочника широкую продольную лычку – за неусыпное, как всем казалось, радение об армейском добре.

При такой его репутации Серега сначала никак не мог взять в толк, почему Шкарупа аж трясется в ожидании обыденной ревизии. Рутинное дело, всего три проверяющих – зампотех Хитрый Глаз, вольнонаемная Лида из бухгалтерии да сержант Жуков. То ли включенный в комиссию кем-то с чувством юмора, кто знал о своеобразных взглядах капитана на уроженцев столицы, то ли сам Хитрый Глаз вписал, предвкушая, как погоняет сержанта-«деда» вверх-вниз по высоченным складским стеллажам.

– Тут такое дело… – Пряча глаза, Шкарупа разливал по алюминиевым кружкам кислое и едкое «Лучистое» из здоровенной бутылки мутного стекла. – Короче, не хватает тут у меня кое-чего…

– И много? – осторожно уточнил Серега.

Шкарупа выпил одним махом, вздохнул, достал листочек в клеточку и начал колоться по пунктам, от каждого из которых Серегу брала оторопь.

– Шкарупа, я понимаю – тушенка. Это предмет такой, что удержаться трудно, вот он есть, а вот – уже нет… Но, к примеру, носки офицерские, хабэ, зеленые, да в таком количестве!

– Ну… носки… – бурчал Шкарупа. – Подумаешь, носки. Ты вот не знаешь, а их на гражданке нынче не купить. Разве что у вас, в Москве. Мать написала, я домой послал. И парни просили тоже…

– А планшеты командирские, кожаные, три штуки?

– А братану младшему, в школу ходить! У них там, веришь-нет, мода сейчас пошла такая…

– Но три-то ему зачем?

– Ну… – опять тянул волынку злостный расхититель.

– Ладно! – осенило Серегу. – Ты вот что сделай. Ты все такое, в чем у тебя нехватка, перетащи на самые верхние полки. А мне на бумажке напиши, сколько его должно быть. Наверх, кроме меня, никто не полезет.

– Выручишь – век не забуду! – на глазах расцвел Шкарупа и многозначительно пощелкал пальцем по опустевшей бутылке.

Назавтра все прошло гладко. Лежа пузом на пыльных полках под потолком, Жуков озирал их пустынные просторы и вслух громко считал:

– Так, носки офицерские зеленые – пять… девять… семнадцать… двадцать восемь упаковок. Кальсоны зимние шерстяные – шесть… восемь… одиннадцать…

Вольнонаемная толстая Лида внизу мусолила затрепанные ведомости, ставила галочки в тетрадке и кивала капитану:

– Сходится… Сходится…

Хитрый Глаз кивал в ответ и, задрав голову, с прищуром следил, как в тусклом свете лампочки елозят в вышине по стеллажам сержантские сапоги. А к Шкарупе с каждой новой галочкой возвращались бравая осанка и уверенность в завтрашнем дне. «Скоро уж на дембель, – думал он. – Сдам по описи, а там нехай дивятся…»

Через пару дней Шкарупа вновь затащил Жукова на склад, прямо с плаца после вечернего развода. Вытащив из тайничка тугую резиновую грелку, гордо встряхнул ее:

– Во! Горилку из дома прислали – ты такой, поди, не пробовал никогда.

Щедро набулькав в кружку, ткнул ее Сереге в руку:

– На, пей!

– Ты чего? – опешил тот. – Я же только что в наряд заступил, дежурным по роте.

– Пей, пей скорей! Шкарупа добро помнит!

Под таким напором Серега почти машинально выпил. Самогонка крепко шибала резиной, а Шкарупа, приплясывая от холода в выстуженном складе, уже наливал снова и опять торопил:

– Давай, давай швыдче, а то зачинять пора…

Только шагая через плац, Серега опомнился: «Это чего же я учудил?..» Но тяжелая волна уже поднялась из желудка в голову, гореловой резинкой… резиловой горе… – грелкой? – укрыла мозг, и в казарму Жуков явился уже никакой. Наорал зачем-то на ошалевшего дневального, подумал: «Надо чифирнуть, чтоб прийти в сознание…» – но, возясь в каптерке с нехитрыми приспособлениями, был дважды бит током, пережег пробки, отправил дневального их чинить, а сам рухнул, не снимая сапог и шинели, на койку. Где и обнаружил себя перед хмурым рассветом с гудящей головой, наждачной сухостью во рту и с твердым намерением никогда больше не иметь со Шкарупой никаких дел.

Однако же теперь Шкарупа вновь смотрел по-собачьи преданным взглядом, и было ясно, что отделаться от него будет невозможно.

– Тут думай не думай, а выход один, – вздохнул Серега. – Надо у Вани спереть ключи, иначе никак. Он сейчас где?

– В клуб пошел, концерт проверять, – с готовностью отрапортовал Шкарупа.

– Давай и мы тоже туда!

В клубе шли последние приготовления к праздничному вечеру. Сдвинув в угол за кулисы трибуну, репетировал бодрые песни вокально-инструментальный ансамбль под командой ефрейтора Дидима. По бокам сцены солдаты приколачивали свежие кумачовые транспаранты про единство армии, партии и народа, а в зале любовались другим, расстеленным в проходе, капитан Папкин и художник Вася Зернов. Папкин, потрепав щуплого Васю по погону, сказал что-то явно одобрительное и отправился в первый ряд слушать песни. Довольный Вася еще раз прошелся вдоль полотна, отступил на пару шагов, поднял к глазам зажатую в кулачке кисть, придирчиво выверяя то ли равную высоту букв, то ли общую перспективу.

– Здорово, Зернышко!

– А, привет! Хорошо получилось, правда? Папкину понравилось.

– «Достойно встретим… съезд ЦК КПСС», – прочитал Жуков и согласился: – Красиво. Только ты слово пропустил.

– Какое это? – всполошился Вася.

– «Политбюро», – сказал Серега. – С ним было бы еще лучше: «съезд политбюро цека капээсэс».

– Аааа! – тихо застонал Вася, перечитав свое творение еще раз. – Я раззява!! Все испортил…

– Да фигня, – утешил его Шкарупа. – Ты вырежи тот кусок, где цека, и сшей половинки.

– Тогда по длине в размер сцены не попадет, – замотал головой неутешный Вася.

– А ты переверни кусок с цека другой стороной и сбоку подшей, – фантазировал Шкарупа.

– Не майтесь дурью! – вмешался Серега. – Оставь все как есть, Зернышко. Папкин не заметил, а больше никому и в ум не придет.

– Думаешь? – усомнился Вася.

– Факт! – авторитетно подтвердил Шкарупа. – Я бы и сам читать не стал, если бы ты не спросил.

– А чего вы притащились? – немножко успокоился Вася.

– Мы не притащились, мы по важному делу, – сказал Серега, задумчиво наблюдая за Папкиным. – Нам надо что-то придумать, чтоб Ваня шинель снял. Есть мысли, Зернышко?

– А зачем? – удивился Вася.

– А затем, что вот этот деятель, – Жуков ткнул локтем Шкарупу, прервав его возражения, – этот деятель спер у Вани печать, и теперь ее надо втихаря вернуть, пока не хватились.

– Круглую печать? – восхитился Вася и поклянчил: – Шкарупа, дай мне ее, а? Ну на пять минут. Очень надо!

– На кой ляд она тебе?

– Почетную грамоту себе сделаю, у меня чистая есть – красивая! И генералом подпишу. А то от Папкина за два года ни разу не дождался.

– Шкарупа, не жлобься, дай, – помог Серега. – Только ты, Зернышко, в темпе – одна нога здесь, другая там…

– Я мигом, – заверил Вася и умчался за сцену, вырвав у Шкарупы неохотно протянутую печать.

Тем временем Папкин в первом ряду беспокойно ерзал в кресле, слушая, как распекает Дидим рядового солиста Соломаху:

– Ну что ты поешь, а? Какая «салака тута море»? – бушевал тот. – Читай сюда! Видишь, написано: «sarà con tutto il cuore», – совал он Соломахе бумажку с рукописным текстом. – Я для кого старался?

– Дидим! – заорал Папкин и не выдержал, полез на сцену, зацепив по дороге ногой пустое ведро.

«Та-дам! Ды-дым-ды-дым-ды-дым!..» – обрушилось и покатилось оно в проход с жестяным лязгом и грохотом.

На сцене все замолчали и обернулись к капитану.

– Какой дурак здесь ведра разбросал? – рявкнул Папкин, на ответ, впрочем, не рассчитывая, и тут же решительно продолжил: – Эту иностранную салаку вы сегодня петь не будете! Не тот день!

– Мы в самом конце хотели! – запротестовал Дидим.

– Нет! – отрезал замполит. – Нигде нельзя. А в начале я сам спою!

Ваня Папкин любил петь с детства. На его беду, когда детство кончилось, петь удавалось все реже и реже. Почему-то Папкина не брали в самодеятельность ни курсантом в училище, ни даже в самом захолустном гарнизоне в бытность его молодым лейтенантом. А теперь уже и дома Галька-стерва, порой даже не стесняясь гостей, морщилась и говорила: «Вань, умолкни, а?»

– Ну, това-а-арищ капитан! – затянул Дидим. – Мы же с вами про то уже говорили…

– Облажаетесь ведь! – ляпнул вдруг Соломаха.

– Что-о?! – гневно воззрился на него Папкин.

А тот уже и сам испугался, забегал глазами по залу и заметил, что оттуда Жуков производит какие-то странные телодвижения, одновременно кивая изо всех сил Дидиму и явно подзывая его, Соломаху, загребающими пассами рук.

– Товарищ капитан, это не про вас, это из анекдота, – начал спасать ситуацию Дидим, тоже косясь на Жукова.

– Какого анекдота? – подозрительно спросил Папкин.

– Да старый такой, наш, музыкальный. Там негр просился играть в джаз на саксофоне, а ему говорят: «Не возьмем, ты облажаешься…»

Соломаха под рассказ Дидима втихую убрался со сцены – и от греха подальше, да и узнать, наконец, чего хочет Жуков.

– Скажи Дидиму – пусть Ваня споет, – захотел тот.

– Тебе-то зачем? – удивился Соломаха.

– Он же не будет петь в шинели! – логично заключил Серега и в два счета разъяснил понятливому Соломахе ситуацию, пока капитан внимательно слушал длинный и бородатый (да и, по совести говоря, несмешной) анекдот.

– …И в первый же вечер негр облажался! – закончил Дидим, и повисло тяжелое молчание.

– Я не буду играть на саксофоне, – холодно сказал Папкин. – Я петь буду. Хорошую песню, правильную, а не салаку вашу дурацкую.

Соломаха в это время на сцене быстро шептал Дидиму, а тот, слушая, хмуро поглядывал в зал на Шкарупу с Жуковым.

– А про что песня? – мрачно спросил, уступая, Дидим.

– Про весну, – отрезал капитан.

– «Весна сорок пятого года» Пахмутовой? – подхалимски догадался, заглаживая свой ляп, умный Соломаха и засуетился вокруг Папкина: – Очень хорошая песня, товарищ капитан. Давайте вашу шинельку, я за сценой повешу.

Капитан презрительно покосился на него и хмыкнул, но начал выпрастываться из рукавов, помогая Соломахе.

– Нет. Другая, но тоже хорошая, – снизошел он: – Давай, Дидим, подыграй, – и запел, не дожидаясь, a capella:

У солдата выходной!

Пуговицы в ряд!

Ярче солнечного дня!!

Золотом горят!!!

Пел Папкин звонко и, на удивление, не очень и перевирая мотив, хоть и чересчур мажорно. «Ну это поправимо», – подумал Дидим, но вслух спросил:

– А где там про весну?

– Сразу дальше, – сказал капитан: – «Часовые на посту, // в городе весна, // проводи нас до ворот, // товарищ старшина!»

Дидиму крыть было нечем. Он взял первые аккорды и махнул рукой остальным.

Все вместе они быстро отстали от капитана, пришлось догонять. Но тут уже отстал Папкин.

– Стоп! Давайте сначала, – скомандовал Дидим.

На второй раз дело пошло уже дружнее. Папкин заметно старался, весь вытянувшись в струнку, от чего стал немножко похож на покинутого своей стаей журавлика, хоть песня и была веселая. А лучше всего у капитана получался ее синхронный сурдоперевод.

То есть, когда он пел про пуговицы в ряд, то очень красиво показывал рукой сверху вниз вдоль пуговиц на кителе. А когда про старшину-провожатого, то величаво помавал ладонью в предполагаемом направлении КПП. Ну и так далее. Он даже маршировал на месте, когда пел «идет солдат по городу, по незнакомой улице…», и при этом очень натурально озирался по сторонам.

Заслушались и загляделись в итоге все. Даже Шкарупа увлекся, позабыв о беде, и встрепенулся, только когда рядом объявился Соломаха.

– Держи! – вручил тот ему ключи. – Чеши скорее в штаб, пока мы тут Ваню развлекаем.

Шкарупа дернулся бежать, но тут же затормозил:

– А печать-то? Где Зернище шляется??

– Вон он – за занавеской, пирожок ест. С повидлом, – уточнил Соломаха.

Вася, действительно, спокойно обретался в кулисах, жевал и тоже любовался Папкиным. Заметив внимание к себе, он отправил в рот последний кусочек и сделал в зал успокаивающий жест ладошками – мол, все в норме.

– Сюда ходи, Зернище! – громко зашипел Шкарупа.

Вася неспешно спустился, вытирая о гимнастерку руки.

– Чего ты орешь? Я за тебя уже все сделал, расслабься и скажи спасибо.

– Что ты сделал за него? – страшным голосом спросил Серега, догадываясь.

– Все! – доложил гордый собой Вася. – Так удачно получилось – я иду назад, а она там висит, я взял да и сунул печать в карман… Э, вы чего? – забеспокоился он, глядя то на побледневшего Шкарупу, то на сраженного припадком беззвучного смеха Соломаху. – Ты же сам говорил, – повернулся он к Сереге, – что надо с Вани шинель снять и втихаря печать вернуть…

Соломаху тут вовсе скрутило в три погибели. А поскольку песня как раз кончилась, то всем пришлось громко аплодировать, чтобы его хрюканье не было услышано капитаном и неправильно понято.

– В принципе, нормально, – подытожил Дидим. – Еще часок-другой порепетировать…

– Некогда, Дидим, – притворно загоревал Папкин. – И хотелось бы, но надо столовую проверять. Соломаха, неси шинель.

Дидим аж взвыл:

– Нельзя без репетиций, товарищ капитан! – и бухнул, не удержался: – Точно ведь – облажаетесь!

Но Папкин, чувствовалось, все еще пребывал в мире волшебных звуков, поэтому ефрейторское хамство пропустил на сей раз мимо ушей, только улыбнулся мечтательно:

– Сегодня, Дидим, сам генерал с супругой будут. Так что успокойся – спою как надо!

И Дидим понял, что настаивать бесполезно, – капитан уже грезит о своем звездном часе, может, даже в смысле большой майорской звезды на погоны.

Соломаха не стал, вопреки ожиданиям Папкина, помогать тому облачиться – просто сунул шинель и поспешил к друзьям.

– Дохлый номер, – огорченно развел он руками. – Зернышко, ты в какой карман печать сунул?

– В левый, кажется, – ответил несчастный Вася.

– Угу, точно – в левый, – утвердился в подозрении Соломаха. – Там внутри дырища – во! Печать, значит, за подкладку завалилась, сразу и не достать.

Шкарупа застонал протяжно и безнадежно:

– А ключи-то теперь куда…

– Спокуха! Еще не вечер, – встрепенулся молчавший до того Серега. – Ключи пусть у тебя будут, сам Ваня их вряд ли хватится. Главное, к штабу его пока не подпускать.

И вдруг заорал на весь клуб, с явным расчетом, чтоб слышал и уходивший Папкин:

– Дидим! Мы – в чепок, давай с нами!

Солдатская чайная, носившее непонятной этимологии название «чепок», дышала ароматами булочек и какао через дорогу от столовой, так что капитан Папкин и группа захвата печати двигались параллельными курсами.

– Слышь, Серый, а зачем мы в чепок? – забегая вперед, спросил Шкарупа.

– Горе твое какавой заливать, – ответил жестокий Соломаха.

А Серега остановился и начал отдавать команды:

– Так. Ты, Шкарупа, с нами вовсе не идешь. Тебя вообще уже в штабе обыскались, наверное. Дуй туда, твоя задача – бдеть в оба. Если кому-то печать нужна будет, пресекай поиски любым способом. А мы тут без тебя управимся.

Шкарупа поплелся прочь без особой веры в их успех. Серега продолжал распоряжаться:

– Ты, Зернышко, проштрафился и на булочки тоже пролетел. Иди за Папкиным в столовую, следи за ним, действуй по ситуации и нам докладывай.

Когда приятели остались втроем, Серега спохватился:

– А деньги-то есть у кого?

– Есть, но они немножко и Зернышкины тоже, мы вместе одно дельце провернули, – сказал Соломаха.

– Пошли в чепок, там расскажешь, – прервал Серега. – Будем сидеть в засаде с комфортом, Папкин сам на нас скоро выскочит.

– Разумно! – сказал Дидим.

И Соломаха согласился: хорошо придумано. Потому что, если о любви Папкина к вокалу знали все-таки немногие, то его любовь к сладким булочкам из солдатской чайной известна была чуть не всякому, кто там хоть раз бывал.

Дело не в том, что был капитан какой-то особенный сладкоежка, – просто он копил на машину. Точнее, копил даже не он, а Галька-стерва. Сам Ваня не очень-то был и уверен, что машина им так уж необходима. От дома до части и назад, особенно выпивши, его вполне устраивал служебный автобус, а суровой степной зимой ездить эти жалкие километры на своей – и вовсе не резон, дольше будешь заводиться.

Если брать полигон в целом, то пространство, конечно, обширное. Только ехать в этой скудоумной местности было особо некуда. Болтаться же по ней без лишней надобности на гражданских «жигулях» не приветствовалось. Да и коварные норки сусликов – верная смерть отечественной подвеске.

Но на Ванины робкие вопросы Галька моментально ответила: «Молчи, дурак, раз ничего не понимаешь!»

А чего тут понимать-то… Ваня наперед знал, что, во-первых, она себе жизнь испортила, выйдя за него, во-вторых, сосед по дому Хитрый Глаз уже год как купил, а он всего лишь зампотех, а ты, хоть и дурак, но – замполит!

Ваня сдался, и они стали копить. От этого в доме стало немного голоднее. Не то чтобы уж совсем одни макароны без подливы, но капитан постепенно заметил, что домой в обед ездить стало не так и насущно. И почти перестал.

Вместо этого Папкин решил регулярно инспектировать качество солдатских обедов. Оно его неприятно поразило, но должность замполита обязывала.

Вот и сейчас, пройдясь между длинными столами, Папкин сделал несколько замечаний старослужащим в смысле культуры и этикета, вслух одобрил плакат «Хлеба к обеду в меру бери, хлеб – драгоценность, им не сори!» и заметил пустое место подле рядового Марасулова.

– Кушай, Марасулов, кушай! – ласково сказал Папкин и присел рядом.

Кушал Марасулов не очень красиво, смешав у себя в миске сразу жидкое первое без названия с ячневой кашей и сильно чавкая. На секунду у Вани в душе всколыхнулось что-то темное, но он опять вспомнил, что замполит, и усилием воли подавил позыв плеснуть Марасулову в миску еще и бледного киселя. Отвел взгляд в сторону и удивился:

– Марасулов!! Ты и это кушаешь?! – Папкин брезгливо качнул плоскую алюминиевую тарелку, на которой задрожали-затрепетали в ответ серые куски вареного сала. – Но как же?.. – И капитан неопределенно ткнул пальцем куда-то вверх.

Марасулов мельком глянул на потолок, потом – на капитана, так что тому вдруг вспомнились виденные еще в училище кинофильмы про борьбу с хитрыми баями и коварными басмачами.

– А куда он смотрель, когда меня сюда забирали? – коротко и по-восточному мудро ответил Марасулов и снова усиленно заработал ложкой.

Папкину ответить было нечем, да и не хотелось. Хотелось есть, честно говоря. Ваня брякнул в миску половник сухой желтой каши, пару шматов сала и стал ложкой растирать все до достижения ровной консистенции и приемлемых вкусовых ощущений.

Капитану помнилось с чувством легкого стыда, как однажды, день на третий своих инспекций, он устроил-таки в столовой полную эскападу, и что из всего в итоге вышло.

– Это – бигос??!! – орал Папкин, срываясь на фальцет, и тряс под носом столовского прапора миску с подгнившим листиком капустки в одиночном плавании.

– Бигос, – отвечал тот, воротя морду, как пугливая лошадь от незнакомой торбы, и стараясь не вдыхать.

– Это – не бигос! – еще больше распалялся Ваня. – Это… Это… И ты – не прапорщик, а вор и скотина!

Уже невменяемый в праведном гневе, Папкин велел подвернувшимся под руку солдатам забрать с кухни баки с бигосом, построил всех и повел под личным конвоем в политотдел, впереди пустив красного от злости прапорщика.

Так они и шли по степи, а потом через весь городок, и им все уступали дорогу, переходя на другую сторону улицы, – не только жены комсостава и секретные физики, но даже военные патрули. Потому что про крышки к бакам Ваня забыл, а мстительный прапор подсказывать не стал.

В помпезное, еще бериевских времен здание с колоннами всю эту процессию с химическим оружием массового поражения, конечно же, не пустили. Поставив баки в чахлом скверике у входа, принюхавшиеся уже солдаты курили рядом, с интересом дожидаясь развязки. Папкин с прапорщиком вернулись достаточно быстро. Теперь Ваня был красный, как свекла, а прапор – ничего, заметно повеселел. Солдаты тихо матерились, поняв, что бигос им придется переть обратно, вылить здесь не разрешат.

Что дословно там, внутри, сказали, так никто и не узнал. Да и ладно. Погоны капитана остались на своем месте, прапорщик – на своем. И в столовую Ваня ходить не перестал, но вел себя сдержаннее.

Уныло проглотив без аппетита несколько ложек каши, ставшей его стараниями похожей на солидол, Папкин встал и запахнул шинель, даже не заметив поспешно отскочившего Зернова, который во время недолгой капитанской трапезы увивался сзади в надежде на нечто практически неисполнимое. Васе страшно хотелось ловким подвигом оправдаться перед друзьями, но он так и не смог придумать, как на виду у всей столовой залезть за подкладку шинели живого капитана. Теперь оставалось только четко исполнить последнюю часть приказа – поспеть с докладом в чайную раньше Папкина, который явно намылился туда же.

Чайная, хоть и именовалась солдатской, но рассиживались здесь, в основном, только те сержанты и старшины, что имели в довесок к законной десятке-другой жалованья еще и побочные доходы с сомнительных порой операций. Именно о такой афере Жукову теперь без утайки рассказывали Дидим с Соломахой, завалив столик внушительным количеством булочек и бутербродов («Чем больше, тем лучше», – распорядился Серега). Накануне они удачно сбыли проверенному гражданскому клиенту внушительную стопку листов ДВП и даже фанеры, которой гражданин, озабоченный то ли домашним ремонтом, то ли какой-то стройкой, обрадовался отдельно и не стал скупиться при оплате.

Весь этот стратегический материал предназначался, вообще-то, Зернову для оформления стендов в клубе. Но скажите, на кой ляд переводить дефицит, если поверх него все равно будет ватман? Который, если грамотно его намочить, и без всякого ДВП прекрасно закрепится на раме и натянется, высохнув, туже, чем кожа на янычарском барабане. И если дуром не тыкать в него ничем, а водить кисточкой и плакатным пером осторожно, то тайное так и останется скрытым…

– Сто лет провисит, никто не догадается, – подтвердил подоспевший Зернов и поскорее цапнул булочку: – Ваня идет!

У Папкина всегда находилось дело к любому, кого он заставал в чайной, потому что замполит чувствовал ответственность за каждого в личном составе. На крайний случай, если совсем никакого дела не придумывалось, можно было просто подсесть и поинтересоваться: а давно ли сержант писал маме, и как вообще идет служба, и нет ли каких вопросов в плане политико-воспитательной работы… Чтобы эта мутотень не затягивалась, все, как правило, готовы были быстрее покончить с булочками, разумеется, с помощью капитана.

Обозрев с порога столики и оценив запасы наших героев, Папкин убедился, что дело у него сегодня именно к ним.

– Давно вас, ребята, спросить хочу… – подтащил за собой свободный стул капитан.

– Да вы раздевайтесь, товарищ капитан, – вновь подсуетился, вскочив с места, Соломаха. – Мы же долго отвечать будем, у нас Дидим знаете как интересно отвечать умеет – заслушаетесь, если правильно спросить, конечно… – понес он какую-то ахинею, чуть не силой высвобождая Папкина из шинели.

– Соломаха, мы ж не в ресторане, – упирался тот больше для виду, поглощенный против воли созерцанием выпечки.

Соломаха, наконец, полностью овладел желанным предметом и теперь искал в стене крючок или хотя бы гвоздик, а Папкин, вздохнув свободнее, придвинулся к столику и продолжил, косясь на булочки:

– Вот вам всем уже скоро на дембель… И я тут подумал: а зачем?

– Как это? – за всех разом возмутился Дидим, но не забыл предложить: – Да вы угощайтесь, товарищ капитан!

– Спасибо! – вежливо сказал тот. – О! Вот эта, румяная, прямо на меня смотрит… Я говорю – почему муам мы ммоам… ик!

– Чего? – переспросил Серега, а Дидим пододвинул Папкину стакан какао.

– Почему бы, говорю, вам не остаться, – благодарно кивнув, пояснил капитан. – Прапорщиками будете, плохо разве? – И под следующую булочку уже неспешно стал излагать план, сочиняемый, кажется, прямо здесь и сейчас: – Прапорщик – это верных сто двадцать оклада. А то и сто пятьдесят, если с хорошей должностью. На гражданке вы столько получите?

Все дружно кивнули, однако капитан не растерялся.

– Но! – для убедительности воздвиг он перст указующий. – Получите – и тут же потратите! Костюм – купи, пальто – купи, продукты всякие, – капитан вздохнул, загибая в счете пальцы, – тоже купи… А прапорщик – на всем готовом, сыт, обут, тепло одет…

– Товарищ капитан, – не выдержал Соломаха, помня о важном деле, – у вас в подкладке дырочка. Давайте я зашью, пока вы рассказываете, – и потянул из-за клапана ушанки иголку с суровой ниткой.

Папкин досадливо дернул плечом, что Соломаха решил считать согласием, и продолжал:

– …Женитесь – машину захотите. А где деньги взять?

– А если прапорщик женится, то где возьмет? – заинтересовался Дидим.

– Зачем ему жениться? Прапорщику и так хорошо, – уверенно сказал капитан. – Вон каких девах полон городок, загляденье просто. Это с вами им нельзя, не поощряется, а с прапорщиками – пожалуйста! Жениться вообще вредно, Дидим, – вдруг брякнул и недобро зыркнул на него капитан, вспомнив почему-то, что в его семейном доме последний раз вкусно пахло огненным борщом, пампушками с чесноком и хорошо прожаренными котлетами в те два дня, когда орел-красавец Дидим и Соломаха на подхвате клеили там обои. И Галька была совсем не стерва, а прежняя веселая и добрая Галина-Галочка. Даже смеялась, когда Ваня, как-то после ужина, разомлев с котлет, затянул ее любимую: «Ой, ти Галю, Галю молодая, пидманули Галю, забрали з собою…»

Правда, закончилось все равно неприятно, о чем капитан вспоминать не любил. Галька, собирая со стола, сказала вдруг: «Вот мне ты, Вань, не веришь, а солдаты твои тоже говорят, что ты дурак…» «Это кто говорит? – взвился Папкин. – Узнаю – сгною на гауптвахте, до дембеля сидеть будет». Но Галька, конечно, так и не сказала, кто, только пробормотала, унося посуду на кухню: «А и верно – дурак, даже дважды…»

За столиком в чайной повисла неловкая пауза. Капитан только жевал молча, а остальные просто сидели, почувствовав, что дальше воспитательная беседа замполита может пойти куда-то в неприятном для всех направлении.

На счастье, Соломаха на заднем плане уже закончил терзать и сбивать в ком капитанскую шинель, победно показав всем из-за спины Папкина кулак с зажатой печатью.

– Товарищ капитан, у меня нитки только белые, некрасиво получится, – сказал Соломаха, но Папкин остался безучастен, только сухо сказал, не оборачиваясь:

– Галина Петровна вечером зашьет.

Все задвигались, заскрипели стульями, и Серега, как старший по званию, спросил за всех, хоть и не по уставу:

– Ну мы пойдем?

– Идите, служите, – вяло махнул рукой капитан, но на излете жеста последнюю булочку забрал себе, оставшись сидеть.

Операция завершалась. В штабе весь измаявшийся Шкарупа бурно обрадовался, все поняв уже по лицу Сереги.

– Папкина с печатью искал кто? – спросил по дороге к сейфу Жуков.

– А, по мелочи. Лида с какими-то бумажками, так я ее… того… отвлек, – самодовольно хмыкнул считавший себя неотразимым Шкарупа.

– Стой! – спохватился Серега, когда Шкарупа уже собирался захлопнуть тяжелую стальную дверцу.

Вновь выхватив из сейфа печать, он хлопнул ею по низу первого попавшегося со стола Папкина чистого листа.

– Всегда я про себя забываю. Теперь запирай.

– Серый, а ключи-то Папкину подсунуть…

– Не надо, – решил Серега. – Надоело за ним гоняться. Брось связку вот тут, за дверью, под вешалку.

Ваня подивится, да спишет на дыру в кармане. А мне еще к наряду готовиться.

– На концерт не пойдешь? – спросил Шкарупа. – Жалко, там весело будет, чую.

– Кому как, – неопределенно ответил Серега.

Вечером в клубе генерал-майор Зубко с супругой, когда-то, по рассказам, певшей в крупном городе в настоящей филармонии, вместе сидели в седьмом ряду, как и принято у настоящих ценителей искусства. Поэтому многие офицеры на первых шести рядах постарались измыслить неестественные позы, чтобы уж не совсем спиной к большому начальству.

Концерт шел гладко. Только Папкин заметно маялся в закутке сцены, поскольку Дидим не рискнул все-таки выпустить его первым номером программы, начав с проверенных и отточенных хитов военно-патриотического жанра.

– «Идет солдат по городу», – объявил наконец Дидим, вспомнил, что в суматохе не успел уточнить песенные данные, и зачем-то соврал: – музыка Пахмутовой, слова Добронравова. Исполняет капитан Папкин.

Зал захлопал, Папкин вышел к самой рампе, глянул в седьмой ряд и запел так радостно, будто выходной был не у солдата, а у него, Папкина, персонально.

Увы, катастрофа не заставила себя ждать.

– «…Часовые на посту,// все до одного!» – неожиданно спел бедный Ваня, сообразил, что дальше выйдет нескладуха, и замолчал, перебирая в голове возможные рифмы. Сыграв пару-тройку музыкальных фраз без солиста, притормозил и ансамбль.

Дидим скорбно посмотрел на капитана, тот бодро взмахнул рукой: «Давай, мол, сначала».

Заиграли снова. Ваня вступил. Дошел до опасного места, дрогнул голосом и отчаянно спел:

Часовые на посту,

Все до одного…

Дидим понял, что капитана переклинило окончательно, и яростно шепнул:

– Шуруй дальше как придется!

Но Папкин замотал головой, криво улыбнулся в сторону седьмого ряда и потребовал третьей попытки.

Парни заиграли с максимально отстраненными лицами.

– …Часовые на посту…

Пуговицы в ряд? – предположил и снова не угадал капитан.

Тут для него все и кончилось. Потому что в седьмом ряду воздвигся генерал и сочным генеральским голосом сказал:

– Папкин, уйди со сцены! – прямым текстом добавив, куда именно должен пойти капитан.

Капитан исчез, как и не было, даже домой потом не поехал со всеми, где-то в части опять в одиночку напился в хлам, завалился в опустевший клуб, орал, что застрелит и Дидима, и Соломаху за сглаз. Те слушали его угрожающие вопли, попивая чифир в наглухо задраенной светомаскировкой кинобудке, и совершенно в них не верили, в душе даже жалея облажавшегося недотепу.

Серегин же вечер заканчивался вполне мирно. Перед разводом дежурного наряда он вдруг неожиданно для самого себя подошел к Буйносову и попросил разрешения взять у него из кабинета пишущую машинку на полчаса.

– Зачем она вам? – строго вопросил тот. – Не положено это.

– Я знаю, – сказал Жуков и, глядя на капитана ясным взором, объяснил: – Я, товарищ капитан, решил остаться в армии. Прапорщиком. Надо биографию напечатать, рапорт…

– Сдурел? – искренне поразился Буйносов: – Чего ты забыл в этой дыре? Тебе ж весной на дембель, домой поедешь, в Москву свою… – Капитан вздохнул, поправил портупею и разоткровенничался: – Я, может, сам в этом году в Москву поеду, в академию поступать… А ты в своем университете снова будешь. Может, и свидимся еще. Ты в «Арагви» бывал?

– Был как-то, – растерялся Жуков. – А чего «Арагви»? Ничего там особенного. Я и получше места знаю.

– Вот и покажешь, – заключил Буйносов и протянул Сереге ключ от кабинета: – По штабу не таскай машинку, у меня там и напечатай… то, что тебе надо.

И теперь Серега, дождавшись, когда кругом все стихло, достал из капитанского шкафа старенькую «Оптиму», расчехлил ее и заправил в каретку почти не измятый лист бумаги. Прежде чем напечатать первую букву, он несколько раз оглянулся на дверь и окна, покосился на темный портрет маршала обороны, по всему кителю которого тянулись орденские планки, и решился.

«Уважаемый товарищ ректор! – печатал он. – Командование и политические органы войсковой части номер… характеризуют сержанта Жукова С. А. как проявившего себя за время службы…»

Серега перевел глаза на темное окно, в котором тускло отражалась настольная лампа, живо вообразил себе пожилого академика, формы никогда не носившего, а потому наверняка с большим уважением относящегося к людям военной косточки, и решил не скупиться на описание своих достоинств образцового сержанта.

Ровные строчки ложились на бумагу. Получалось солидно и убедительно. Но лист уже заканчивался, и Серега с сожалением закруглился:

«Уверены, что сержант Жуков С. А. всесторонне достоин продолжить процесс учебы во вверенном Вам учебном заведении».

Подумав немного, он напечатал под литым, как военная реляция, текстом:

«Командир части генерал-майор Буйносов.

Начальник политотдела полковник Папкин».

Вытащил лист, расписался за обоих и сам залюбовался, как красиво легли завитушки подписей поверх четкой фиолетовой печати.

День в итоге, кажется, удался.

Виталий Сероклинов

Астроном

Когда Кторов вышел из подъезда, девочка стояла у двери – на одной ноге, поджав другую, босую, – и протягивала Кторову сандалик, розовый, с кожзамовским цветочком-нашлепкой поверх ремешков.

– Пойдем, зашьешь, – строго сказала девочка, сунула сандалету Кторову, прошмыгнула в дверь и легко запрыгала по ступенькам на одной ноге, на площадке первого этажа обернувшись и нетерпеливо мотнув головой. – Ну что стоишь, пойдем!..

Кторов ошарашенно шагнул в подъезд, поднялся на площадку, громыхнул дверью квартиры, пропустил девочку вперед – и только тогда понял, что произошло. Почему-то подумал, что соседка из третьей квартиры наверняка начала бы строжиться на девочку – что, мол, за «тыканье», нашла себе ровню. А может, соседка и слышала – вечно сует свой нос куда не надо…

Девочка, сняв второй сандалик, стояла уже в темной прихожей и, видимо, ждала приглашения пройти дальше. Культурная, угу.

Кторов скинул с ног плетенки, шагнул к пологу, отгораживающему комнату от кухни, отдернул плотную ткань и щелкнул выключателем. Девочка замерла, даже приоткрыла рот, потом вдруг захлопала в ладошки и закричала:

– Здорово! Здорово! Я такого никогда не видела! Это ты сам?!

Кторов совсем позабыл, какое впечатление может произвести на новичка его квартира – с блестками золотинок на потолке, «созвездиями» и «галактиками» из бисера, кометами и метеоритами на мебели и на полу. Стена между кухней и комнатой была давно снесена, потому все пространство имело цельный и неземной, во всех смыслах, вид.

Девочка, не дожидаясь приглашения, уселась в старое крутящееся кресло. Кторов хотел сказать, чтобы она осторожнее, там слабая спинка, – но кресло выдержало, пятилетних девочек оно было готово приютить. Кторов пожал плечами, снял с антресолей фанерный ящичек с надписью «2‑й отряд», достал оттуда шило с крючком, спички и леску – с леской будет надежнее, чем с ниткой.

Пока Кторов шил, девочка, усевшись поудобнее, перестала болтать ногами, сложила ручки на выскобленном некрашеном столе и строго спрашивала… вернее, даже не спрашивала, а скорее констатировала:

– Конечно, один живешь?..

Кторов кивнул, держа во рту кусочек лески.

– Конечно, постель заправить некому было?..

Кторов, покосившись на скомканное белье на разобранном диване, снова кивнул – уже виновато.

– Конечно, к чаю у тебя ничего нет?..

Кторов снова виновато пожал плечами – откуда, мол. Потом вспомнил, отложил шило, кинулся к кухонному пеналу, на верхней полке чем-то погремел и радостно поставил на стол круглую жестяную коробку с иностранными надписями и розовощекими младенцами на крышке.

– Фон-фа-фе, – пробубнил, так и не вынув изо рта леску.

– Что-о-о?!

– Мон-пансь-е, – покладисто повторил Кторов, выплюнув прилипшую к зубам леску. – Самое настоящее, французы привозили вместе с премией и почетным знаком, – а моей не понравилось. – Подумал и, усмехнувшись, добавил: – То есть конфеты не понравились, конечно, а не премия.

Спохватившись, провернул присохшую крышку. Под крышкой оказался запекшийся радужный комок из леденцов. Девочка хихикнула, а Кторов вспомнил, что у него и чая-то нет.

Буркнув, снова с «занятым» ртом: «Сейчас!» – сделал несколько быстрых стежков, затянул последнюю петельку, прижег спичкой кончик лески и поставил сандалик на стол:

– Держи!

Спохватился, шлепнул обувку на пол, девочка сунула ножку внутрь, притопнула, застегнула ремешок, улыбнулась:

– Лучше нового, спасибо! – так и запрыгнув в одной сандалете назад в кресло. Поболтала ногами и стала считать, тыкая поочередно пальчиком в себя и в Кторова, начав с него: – На-златом-крыльце-сидели-царь-царевич-король-королевич-сапожник-портной. Кто-ты-будешь-такой-говори-поскорей-не-задерживай-добрых-и-честных-людей! – Наконец уперлась пальцем в Кторова и спросила: – Ты – сапожник?..

– Не-е, – замотал головой Кторов. – Я – астроном… Ну и физик немножко.

– А шить где научился? – удивилась девочка.

Кторов неопределенно пожал плечами и вздохнул:

– Научили…

– А на кого тебя дольше учили – на астронома или на сапожника?

Кторов задумался, сдвинул брови, будто сам себе удивился, – и протянул:

– Ну-у, пожалуй, на сапожника и портного – подольше.

– А зато в астрономии интереснее, правда? И открыть чего-то можно, и вообще – тайны… – мечтательно протянула девочка. – В астрономии есть тайны или уже все изучили? – спохватилась она.

– Полно, – кивнул Кторов. – Реликтовое излучение, например…

– Это какое – которое мамонтовое?

– Ну-у, почти, древнее, в общем, которое образовалось, когда Вселенная возникла. Вот с ним до сих пор выясняют – оно неправильно распределяется, хотя должно одинаково во все стороны… – Кторов спохватился: – Ой, тебе ж, наверное, неинтересно, чего я тут горожу, у меня же напиток есть!

– «Колокольчик»! – захлопала в ладоши девочка. – А мне его не разрешают пить, говорят, что газированные напитки вредны для детей. А тебе тоже нравится «Колокольчик», да? А про Вселенную и мамонтовое излучение мне интересно, рассказывай, – уселась она поудобнее и взяла в обе руки большую кружку с напитком.

– Да я больше к чаю привык, крепкому, очень крепкому, приучили, так уж получилось, – но сладкое люблю, даже в кефир сахар насыпаю, – виновато признался Кторов.

– Ой, а я тоже в кефир сахар насыпала один раз; папа потом так разозлился – зачем, говорит, испортила напиток – и нашлепал меня, а детей бить нельзя! Ты же не бьешь детей? – уже знакомым строгим взглядом посмотрела девочка на Кторова.

Кторов что-то хотел сказать, побледнел, закашлялся, долго пил свою долю напитка, виновато прикрыл нос – в него шибануло газом, – потом, наконец, успокоился и протянул:

– Да жизнь, знаешь, она такая… Всякое бывало.

– Ты бил детей? – Девочка даже спрыгнула с кресла. – Ты что, как тебе не стыдно?!.

Кторов потер и без того красное лицо, вздохнул и зачем-то признался:

– Я не своих, у меня и не было никого, я… других.

– Но тебе теперь-то хотя бы стыдно? – чуть подавшись вперед, спросила девочка.

Кторов подумал и честно ответил:

– Нет. – Только сейчас заметив, что девочка плачет, и, растерявшись от этих беззвучных слез, забормотал что-то оправдательное, повторяя: – Ну так получилось, разве ж я знал, что так получится, он же сам – как не человек, а она ж совсем девочка, а он…

Девочка наконец кивнула, вытерла щеки, подошла к раковине, протянула ладошки и обернулась. Кторов, догадавшись, вскочил, включил воду, дал сбежать горячей, подставил девочке табуретку, чтобы было удобнее умываться.

Через минуту они уже снова сидели за столом, и Кторов рассказывал о гравитационной пространственной аномалии:

– Понимаешь, там нет ничего, насколько нам известно, а ведь притягиваются галактики, летят в ту сторону с огромной скоростью! Говорят даже, что это вход в другое измерение, другой мир – полностью идентичный нашему, только с некоторыми другими постоянными и еще какими-то сдвигами в основополагающих законах.

– И там тоже есть сапожники и портные! – обрадовалась девочка.

– И цари с царевичами, куда ж без них, – кивнул Кторов – давно у него не было столь понимающей аудитории. – Погоди, ты еще не видела модель Солнечной системы, там тоже не так все просто!

Откуда-то из-за шкафа была извлечена сложная конструкция, к которой Кторов стал торопливо прикручивать шарики разного размера и плоские диски. Последний шарик искали вместе долго, наконец нашли завернутым во фланель и положенным в запылившуюся вазу в верхнем шкафу. Когда Кторов снял фланель, девочка ахнула – шарик оказался самодельным глобусом, с бисеринками-городами, с голубой эмалью океанов и хрусталем Северного и Южного полюсов. Кое-где бисеринки осыпались, да и эмаль поцарапалась в районе Галапагосских островов, но шарик все равно был прекрасен.

– Это ты сам? – удивилась девочка.

– Сам, – скромно потупился Кторов. – Еще до того, – зачем-то добавил он, но девочка не переспрашивала, она разглядывала моря и океаны, находила что-то знакомое и сообщала, что вот тут она была, папа с мамой ее туда возили, папа тогда очень разозлился, когда она взяла напиток в маленьком холодильнике в гостинице.

Потом Кторов показал, как движутся планеты вокруг Солнца, и голубоватый самодельный шарик Земли был красивее всех – и крошечного Меркурия, и красноватого Марса, и даже Сатурн со всеми своими кольцами поблек на фоне земного бисера и хрусталя.

За окном уже начало темнеть, а Кторов, увлекшись, продолжал рассказывать о законах гравитации, о скоплениях галактик и «темном потоке», заняв моделями весь стол и время от времени засовывая в карманы запчасти от импровизированной Вселенной…

Спецназ выбил дверь, когда Кторов рассказывал девочке о галактических пузырях. Кто-то из военных влетел в окно, сбросив все со стола и накрыв собой девочку, остальные уже тащили Кторова по полу, отдавая короткие приказы и сигнализируя друг другу жестами о завершении главной фазы операции…

Когда Кторова увезли, у дверей подъезда продолжали толпиться зеваки. Участковый, которого из квартиры вежливо выпроводили более высокие чины, вполголоса рассказывал интересующимся, нервно посмеиваясь, о том, что с девочкой сейчас работает психолог, кажется, успели вовремя – кто их там знает, этих маньяков, когда бы он решил потешиться. С возражениями, что за Кторовым вроде бы не замечали ничего такого, участковый охотно соглашался, только уточнял, что так просто человека по «детской» статье не посадят, а Кторов по ней оттрубил от звонка до звонка без всяких УДО. Про тот суд участковый разъяснял всем желающим: по его словам, потерпевшая на следствии куда-то потерялась, и слова Кторова о том, что он защищал девочку от пьяного балбеса, оказались против слов «искалеченного ребенка». «Ребенок», правда, уже в десятом классе был на голову выше Кторова, но судья видел перед собой справки из больницы о травмах средней тяжести и самого пострадавшего – в гипсе и на костылях. А показания его одноклассников, правдивые или выдуманные, о том, что учитель Кторов регулярно применял к ним «физическое насилие», стали лишним подтверждением характеристики личности подсудимого. Участковый тогда как раз учился в школе милиции, и их водили на процесс, как на занятия, – он и жену Кторова видел, ушла она, еще во время процесса ушла. И не помогло Кторову заступничество какой-то дурацкой французской звездной академии – судья даже разозлился, посчитав, что его разыгрывают этим письмом и надуманными регалиями Кторова с перечислением открытий – каких-то «темных потоков» и «непостоянных постоянных». Был бы такой умный – не учил бы дебилов в школе и сам бы не загремел под фанфары, хохотнул участковый…

В припаркованном неподалеку микроавтобусе психолог, немного растерянная молодая дама в строгом брючном костюме, объясняла плачущей женщине, что все в порядке, дебрифинг не выявил серьезных нарушений в психике ее ребенка, но стоит показаться врачу – последствия могут проявиться в любой момент, нынешнее поведение – это обычное для так называемого «стокгольмского синдрома» дело.

За соседним столиком девочка лепила из пластилина и собранной отовсюду проволоки странные конструкции, напоминающие Солнечную систему.

Дежурный в ОВД, недовольный нашествием многочисленного начальства, в погонах и без, привычно пробежал глазами опись вещей задержанного. Тут все было понятно: шило, моток лески, короткий нож, похожий на сапожный, – стандартный набор маньяка. Необычным было только наличие крохотного шарика с бисером городов и эмалью океанов. Дежурный хотел было прихватить его для дочки, да уж слишком много народу сегодня оказалось в отделе, ну его, еще успеет разобраться с вещдоками этого Астронома, как уже прозвали его ребята.

В опечатанной квартире Кторова свет горел всю ночь. Шторы, при Кторове всегда задернутые, теперь были открыты – с улицы можно было разглядеть созвездия на потолке, сломанные диски от Сатурна на сдвинутом в угол выскобленном столе и бутылку из-под «Колокольчика». К утру лампочка на потолке перегорела, и в комнате стало темно и серо.

Как у всех.

Санитарная зона

На столе со вчерашнего вечера остались крошки под скатертью – кажется, их смела туда окающая соседка, когда раскладывала по многочисленным полиэтиленовым мешочкам оставшуюся после трапезы копченую пахучую колбасу и крупно нарезанный хлеб. Андрей не вытерпел, достал из кармана пакетик с влажными салфетками, отогнул скатерть, аккуратно собрал крошки, сходил к нерабочему тамбуру и выбросил получившийся кулек в ящик возле туалета. Проводница дежурно прокричала о закрытии туалета на санитарную зону: «Проспамыши, поторопитесь!..»

Кажется, так говорят на Луганщине – проспамыши. Наверное, поезд украинского формирования. Это ж сколько суток они мучаются в железных коробках от Харькова до Владивостока и обратно – больше двух недель? В саже, без душа, убирая за всякими алкашами блевотину и разбитые бутылки, – брр!.. Нормальный-то человек поездом не поедет – только алкаш или командированный, как он.

В его купе уже все встали, соседка даже успела накраситься. Сосед потирал жидкую бороденку и недоуменно рассматривал пустую бутылку из-под дорогого коньяка – ее, уже порядком початую, вручили ему на перроне сотоварищи, провожая вчера вечером в Омске. Следом в пакете под столиком обнаружилось пиво – три жестяные литровые импортные банки зеленого цвета, каждая обмотана вафельным мокрым полотенцем, явно гостиничным, – «чтобы не грелось». В вагоне и правда было душно, в Новосибирске все просили вторые одеяла и тоскливо смотрели в окно на кучи нерастаявшего снега в околках, а начиная с Петропавловска пахнуло настоящим летом – с грозой и дождями.

В Кургане дождь прошел совсем недавно, еще пахло озоном на пустынном перроне. После шумного даже ночью Петропавловска-Казахского – непривычно. У «казахских», вполне себе русских, торговцев соседка Андрея купила круглый, будто громадная клоунская шайба из циркового реквизита, магнитофон и шесть батареек («лучше „верты“, зуб даю!») к нему. Магнитофон, конечно, не работал, неожиданно в динамике прохрипело какое-то местное радио с концертом по заявкам, но и оно пропало, икнув.

Сосед икнул вместе с радио, допивая пиво прямо из банки, и только тогда предложил Андрею присоединиться. Пока Андрей отказывался, стараясь, чтобы это выглядело не брезгливо, соседка уже забросила так толком и не заработавший магнитофон в отсек для белья и подсела к Андрею, протягивая через стол соседу пустую кружку, – оказывается, предлагали ей. Сосед, проливая пену на скатерть, разлил из новой банки шипящий продукт – себе в стакан из-под то ли чая, то ли остатков вчерашнего коньяка. Андрей отвернулся, чуть прикусив губу и закрыв ненадолго глаза. Было почему-то не жарко, даже немного знобило – может, из-за грозы.

Сосед наконец допил стакан, отставив его подальше (рука немного тряслась), откинулся назад, сдернув штору и чуть не сорвав проволоку, на которой держались кольца, потом снова тяжело нагнулся к столу, посмотрел в окно и, куражась, протянул:

– Курга-а-ан…

Поезд дернулся последний раз, мелко задрожал и остановился. Снаружи через приоткрытые окна что-то забубнил громкоговоритель на столбе, потом раздался громкий щелчок. Сосед Андрея подался еще вперед, заулыбался и шепнул:

– Сейчас-сейчас…

Громкоговоритель снова щелкнул – и, наконец, женский голос сообщил:

– Пассажирский поезд Владивосток – Харькив прибыл на второй путь. Будьте осторожны!

Во второй раз поезд объявили с номером, но «Харькив» с украинским прононсом остался на месте.

– Это у них всегда так, еще с допотопных времен! – весело сообщил сосед. – Я однажды здесь остановился по делам, так не поверите, специально ходил на вокзал – узнать, почему и отчего у них так. Вы бы еще Москва – Пекин на китайском объявляли, говорю.

Соседка, пригубившая совсем немного, почему-то покраснела и грудным голосом поправила:

– Не-е… Москва – Пекин тут не ходит, я точно знаю, я ездию. Ездила, вернее, – еще больше покраснела она.

– Ну да, не в том дело, а в…

В общем, выяснилось, история печальная: работала на объявлениях одна барышня, еще в восьмидесятых. Вот она была как раз оттуда, из Харькова, аутентичная, так сказать. Потом, позже уже, заболела барышня, а подружки-сменщицы так привыкли к ее говору, что продолжали за ней повторять – только про этот поезд, остальные-то они нормально озвучивали. Ну как бы реквием такой, что ли, – ее ведь не вылечили, ту самую, из Харькова. Так до сих пор и объявляют: два раза в день, в один час – поезда-то эти встречаются в Кургане и стоянка до-о-олгая, так что те, что едут «оттуда», видят тех, кто «туда» едет, – такое вот совпадение…

Андрей, глядя в окно, услышал, как стукнул о стол стакан соседки, потом снова зашипело. Соседка зачем-то сказала, что «Реквием» они проходили в школе, так что слово ей знакомо, начиталась той, – она задумалась, вспоминая, – Цветаевой: «Я тебя никогда не забуду, ты меня никогда не увидишь…»

Сосед мелко захихикал, потом, чуть всхлипывая от смеха, стал что-то говорить про молодость и его школьные годы, когда Ахматову и Цветаеву не проходили, но и с Вознесенским не путали, потом стал увещевать обиженную соседку и рассыпаться комплиментами. Дальше Андрей уже не слушал, извинившись и еле протиснувшись между столиком и коленками соседки: хотелось выйти на перрон и вдохнуть полной грудью, но, оказывается, двери вагона снова закрыли – «подвижки состава». Все правильно, тут ведь меняют электровозы, вот и дергают вагоны туда-сюда.

Когда Андрей вернулся, на столе уже стояла третья банка пива, но о ней совсем позабыли: сосед увлеченно рассказывал, а соседка только охала. Андрей снова пробрался к окну, прижал горячий лоб к прохладному стеклу и услышал знакомую, из недавней прессы, фамилию:

– …Слепцов этот вполне вменяемый оказался. Собрали светил со всей Сибири, московского профессора пригласили, из Ростова специалистов вызвали, я приехал – и все как один говорят: вменяем!

– А как же он тех девочек-то?.. – ахнула соседка. – Разве ж нормальный такое сотворит?!

– На это есть термин – «маска нормальности». На английском это… забыл, – махнул рукой сосед. – Это понятие в семидесятых вывели – у них, конечно, у нас-то уже позже, когда признали существование вот таких типов. Это значит «поведение, направленное на соответствие принятым в обществе нормативам». То есть при наличии у носителя волевого контроля за поведением обнаружить его почти невозможно. А самое главное – между своими «всплесками» он абсолютно нормален, хватает кому раза, кому двух в год, чтобы дальше соответствовать нормам поведения в обществе.

– Это что ж, они такие умные, что всех обдуривают? – снова по-детски отреагировала соседка.

– Да нет, ай-кью у носителей редко зашкаливает, но и ниже среднего не опускается – вполне себе с интеллектом люди и даже с высшим образованием, что, конечно, одно из другого не вытекает, но все же…

Сосед потеребил бороду, что-то вспоминая и, кажется, играя на публику.

– Кстати, хороший вопрос; в общем-то, носители «маски» выделяются интересом к новостям, к криминальной хронике, следят за СМИ, обладают широким кругозором, в курсе последних событий в культурной и общественной сфере – словом, не обычные прожигатели жизни. А еще очень часто они непьющие, неконфликтные, патологически чистоплотны, дома все хозяйство на них. В общем, идеальные семьянины.

– А как же семья, у них же семьи есть – неужели в семье не видят, куда их папа или муж… забрел? – всерьез заинтересовалась темой соседка.

– Семьи – есть, как правило. И даже очень хорошие – там носитель и детей любит, и жену не обижает. Но одновременно с этим у них страх, что в их семье все пойдет наперекосяк, некоторые из носителей как раз и срываются – именно на собственных детях, как тот австриец или немец, который дочку в гараже двадцать лет держал и насиловал.

Андрей хотел поправить – восемнадцать, – но промолчал, продолжая глядеть в окно.

– Но такие, у кого переносится на семью, – редкость. Чаще за семью, наоборот, мстят. С Колокольцевым в детстве папаша чего только не вытворял, вот тот и вырезал целые семьи на хуторах, когда из армии вернулся. До армии-то он только кошек мучил, а уж после дедовщины понеслось у него, потом признавался, что и сам «хапнул», и другим «жизни дал», – это он про дембелей своих и про себя, когда «дедушкой» стал.

А многим-то и армии не надо – хватает примера родителей. Юра, сын того, ростовского, я же с ним разговаривал, признавался, что ему снится, как он… Ну, в общем, сны-то он не воплотил, но свое пожизненное получил – подружку порезал, восемнадцать ножевых, а потом еще и папе решил подражать, поиздевался над телом.

– Я читала, – допив второй стакан, соседка совсем осмелела, – что за этого, ростовского, сколько-то зазря посадили и даже расстреляли, в то еще время, до моратория. Жалко людей-то, ни за что ведь, а у них семьи, детки…

Сосед набулькал себе стакан, остатки вылив собеседнице, вздохнул, выпил, не отрываясь, до донышка, утер капли с бороды и, вскинув брови, покачал головой:

– А – зазря ли?.. Не знаю, как с ростовским, но с тем, что по хуторам бродил, Колокольцевым, – там не так все просто было. Был человек, которого взяли по ошибке, – кровь той группы, поведение странное, веревка с крюком в сумке, ну и еще там, конечно, улики. За уши притянутые, понятно, но начальство же требовало раскрытия, можно и следаков понять, работал я с ними, тоже люди, тоже человеки, ошибиться могут. Хотя цена той ошибки – жизнь… Ну так вот, уже потом, когда отпустили невиновных, следователь ко мне пришел и неофициально показал кое-какие материалы о том… «невиновном». И вот что выходит: в чужих преступлениях его действительно обвинили, но материалы-то свидетельствовали за то, что и сам он в ту же сторону смотрел. Или не смотрел, а успел что-то совершить, теперь и не узнать. И такой, из «невиновных», не один, а значит, не просто так их вычисляли, методика верная была, это уже на следственных действиях вектор менялся, а доведи дело до конца – нового «носителя» нарыли бы. У этого-то, которого выпустили, когда садился, трехлетняя дочь была, вышел – ей шесть. А через месяц его в собственной сарайке балкой по голове хлопнуло – подпорка сгнила. И вот тот следак мне и рассказал, только без бумаг и записей, что с балкой – жена ему устроила. Что уж там муж с ее дочкой до отсидки делал – даже рассказать не могла, только плакала. «До», подчеркиваю, а не «после» – там бы понятно было, психику опустили в тюрьме, со всем остальным опущенным естеством.

Сосед поискал глазами стакан. Увидел пустой с каплями на донышке, попинал банки под столом и, чуть качнувшись («пар-р-рдон!»), завернул в сторону купе проводников. Соседка, ойкнув, тоже выскочила – в другую сторону. «Надо полагать – три литра выдули и сидят, будто не в себя пили…» – с неприязнью подумал Андрей, проводив глазами обоих и снова отвернувшись к окну. В коридоре протопали туда и обратно – биотуалет оказался только со стороны рабочего тамбура, второго не установили, хотя за билеты дерут…

Громкоговоритель что-то пробурчал, но слов было не разобрать – вернувшийся сосед зашипел новой открываемой банкой, холодной, синей, с цифрой на боку. Какое-то время все молчали, потом, будто вспомнив, соседка отхлебнула из вновь наполненного стакана и спросила:

– А что ж делать-то, как с ними быть, – может, находить заранее, пока они еще не набедокурили, и лечить. Ну или… не знаю… в тюрьму садить.

– Ну-у, – протянул сосед, – в тюрьму их пока не за что, а лечить… Вообще, выходит, что у таких вот… носителей есть три пути. Первый – ждать, когда прорвется, и выплескиваться, чередуя нормальные периоды с… Второй – успеть осознать, куда их приведет внутренний раздор, и к специалисту бежать. Но к кому – это еще вопрос. После южных дел тамошний профессор психиатрии даже создал целое подразделение на кафедре, где предлагал помощь вот таким, кто перед гранью успел остановиться. Но после того, как выяснилось, что двое из его бывших пациентов устроили кровавый карнавал, – только теперь они и в себе разобрались, и, как маскироваться, поняли, и, что делать, чтобы их не вычислили, уразумели, лечение то следствию боком вышло. С другой стороны, кто знает, скольких этот профессор остановил. Хотя… – сосед неожиданно вздохнул, – может, это они так маскируются, ученые теперь.

Он снова налил полный стакан и выпил его, как в прошлый раз, не отрываясь, продолжив:

– Ну и… третий путь есть. Кто-то ведь из них до конца все четко о себе осознает – и понимает, что подвергает близких, и не только близких опасности, – и страдает из-за этого. Искренне страдает. Но ни к каким докторам уже не пойдет. А вот в петлю полезть может. И, откровенно говоря, такой путь – самый лучший для нас всех, хоть и нельзя так говорить, особенно, – он пьяно ухмыльнулся, – тем, кто клятву Гиппократа давал.

Сосед снова откинулся назад, успев бросить за спину подушку и пробормотать:

– Надо же, совсем ничего выпил, а как понесло меня. В грозу у некоторых особей все чувства обостряются, атмосферное давление так влияет – научный факт. А у этих, про которых я, – у них, кстати, по статистике, замечены всплески именно в такие дни, тоже ведь люди, хоть и особи…

Андрей подождал, когда соседка уйдет, вышел из купе, посмотрел из тамбура на перрон, осторожно спустился, держась за поручни, достал пакетик с салфетками, протер ладони, сделал несколько шагов к бетонированной яме соседнего пути, неловко спрыгнул туда, сжимая в руке скомканную салфетку, присел перед рельсами, пожал плечами, протер уже подсыхающей салфеткой маслянистый рельс и положил на очищенное место голову, с трудом подогнув коленки. Рев сигнала электровоза он уже не слышал.

Громкоговоритель щелкнул, женский голос о чем-то хихикнул и пропел:

– Будьте осторожны! Поезд Харькив – Владивосток прибывает на третий путь.

Концерт по заявкам

«Кто разрешил, кто разрешил, кто разрешил, – громко шепчет ей мама и больно, даже через толстые колготки, раз за разом шлепает ее ладонью. – Это моей крестной подарок, ты понимаешь, что ты наделала, как только потерять умудрилась, вторую ведь не потеряла, у меня теперь от крестной ничего не осталось, это же чужое, неужели вас в первом классе не учили чужого не трогать – и не вздумай мне тут слезы разводить, бабушку разбудишь, марш в ванную, паршивка этакая!»

В ванной тихо, только бормочет что-то старый приемник в углу. Стены в ванной обшиты чем-то звуконепроницаемым – это осталось еще от папы, он тут, в бывшей коллекторной, работал, проявлял фотографии, а приемник – для музыки, он всегда ее включал, чтобы не было скучно. Это ей рассказала мама, сама она папу не помнит, даже фотография на эмали на большом мраморном камне ей ничего не напоминает – она была тогда маленькой.

Она поворачивает на приемнике белый, с позолоченной кромкой кругляш, включает до отказа воду и начинает плакать – сначала негромко, совсем по-детски, хныча и всхлипывая без слез, а потом слезы текут из ее глаз все сильнее и сильнее, она смотрит на себя в старое, окислившееся по краям зеркало в медной раме и видит маленькую семилетнюю девочку с припухшим от слез лицом и серьгой, свисающей с мочки правого уха, – маме так и не удалось выдернуть единственную оставшуюся сережку. Сережка необычная, с маленькими серебряными стрелками на золотом циферблате. Стрелки стоят на «без пяти двенадцать», в середине крошечный камушек, «солнце», – на этих часиках полдень без малого.

В дверь давно кто-то стучит, но она уже ничего не слышит, кроме себя и хрипящего радио с «концертом по заявкам радиослушателей»…

…Она поправляет волосы, будто случайно касаясь его плечом, а он такой дурачок – кажется, он не понимает, он и вправду пришел «подтягиваться», ему никак не дается химия, а их класс везде на первом месте, и только он их тянет вниз, возьмись-ка за него, говорит их классная, иначе нам не видать первого места в школьном соревновании и путевки от гороно уйдут другим. И она уже давно не смотрит в учебник, она смотрит только на него, а он совсем осмелел и рассказывает ей что-то уморительное, и они хохочут вдвоем, соприкоснувшись плечами и не стесняясь этого, и посреди их смеха мама кричит ей, что у нее смена и давление, что ей сегодня в ночь, что понавела тут и нечего корябать ножками табуреток пол, неужели нельзя поаккуратнее, и он сначала прыскает, считая, что это шутка, но потом понимает, и она смотрит на его понурую спину в окно, а потом бежит в ванную, включает громкость на полную и плачет, сев на пол и прижав ладони к горящим мочкам ушей…

…Не бойся, говорит она ему, не бойся, мама всегда так, а вообще она хорошая, ты ей понравишься, ты ей еще понравишься, ты только не обижайся на нее, она знаешь какая была, я тебе сейчас покажу, они там вместе с бабушкой, когда она еще жила у нас, у меня где-то в альбоме есть, я сейчас достану, ты побудь здесь, а маму не бойся, даже если она сюда зайдет.

И потом она шепчет маме: что, что ты ему сказала, почему он ушел, что ты могла ему сказать такого, я ведь вышла совсем ненадолго, что ты ему сказала, ну что. Про это «что» она спрашивает и завтра, и послезавтра – каждый раз, после того как видит в институте его, прячущего от нее глаза. Но мама молчит, а она устала, и все, что она может, – запереться в ванной, включить музыку на полную громкость и плакать, плакать так, будто все случилось только что, хоть и прошло уже много месяцев и лет…

…И она возвращается с маминой работы, там говорят, что маму очень любили и что она всегда поступала по справедливости, смотрите, на поминки пришли даже те, кого мама критиковала, она у нас была настоящий боец, а теперь давайте, девочки, споем любимую песню покойной, вот дочка и начнет…

Она бездумно ходит по дому, впервые жалея, что у них нет телевизора, – теперь надо учиться говорить «у меня», думает она, – зачем-то переставляет кадки с цветами, вздрагивая от грохота упавших кухонных табуреток, поправляет свое фото на полочке у маминой кровати, раскладывает одежду на «постирать» и «починить», убирает отобранное в пластмассовую корзину, стоящую в старенькой ванной, а потом вдруг запирает изнутри дверь, поворачивает на приемнике до упора сломанный регулятор громкости и смотрит, смотрит на себя в зеркало, не замечая на постаревшем лице слез, стекающих в ямочку на горле, где висит на простом шнурке сережка с циферблатом.

Она не знает об этом, но где-то под старенькой ванной лежит другая сережка с похожим циферблатом, все с теми же «без пяти двенадцать», только вместо «солнышка» там крошечная «луна» из темного камня, а значит, на тех часах полночь без малого.

А по радио снова передают «концерт по заявкам».

Нумерология

Он не удивился, услышав в новостях про тот самолет. Он все понял про рейс еще в ту минуту, когда свел к единичному разряду номер рейса, а потом и цифры из названия самого лайнера. И то и другое сводилось к девятке.

Нет уж, это как-нибудь без него – лететь, зная, что вокруг эти проклятые девятки, он не собирался. Неужели никому из летчиков, зацикленных на разных глупых приметах, но не понимающих элементарной нумерологии, не пришло в голову, что полет с девятками может обернуться неминуемой катастрофой? Ведь это число – граница и предел, за ним ничего нет, только океан и забвение, разрушение и зло, потому что это еще и перевернутая шестерка!

Ну, в общем, не полетел и не полетел, чего теперь говорить об очевидном для него и непрозрачном для тех, кто оказался в этом летучем ужасе. Жаль только, что так и не побывал, как планировал, первый раз в чужой стране, – остальные рейсы под сроки отпуска не подходили, а выпрашивать у начальства лишние отгулы он как-то не привык.

Хорошо теперь стало – летай куда хочешь, никто тебе не запретит. А раньше в их «ящике» брали подписку, контролировали даже поездки в Прибалтику, чего уж говорить о какой-нибудь Болгарии.

Он устроился сюда еще в восьмидесятых. Пришел не просто так – долго выбирал место работы как уже сложившийся специалист в области гидродинамики, ибо еще на третьем курсе с будущим шефом создал такой действующий макет аппарата с изменяющейся геометрией крыла, за который их чуть ли не в полном составе творческого коллектива «пытали» в негостеприимных стенах местного «Пентагона», как любовно называли в их городе и впрямь пятиглавый дом с красной табличкой на стене, где могли разрешить, а могли и наказать за что угодно.

Следователям с водянистыми глазками и с полками за спиной, заставленными многочисленными папочками, где была, наверное, и его, – этим следователям, зачитывающим ему сухую справку о создании в США алгоритмов, позволяющих просчитывать возможные и только предполагаемые процессы при полете вот таких аппаратов, им было интересно – откуда он и его «подельники» смогли подобрать методику, обогнавшую штатовские суперкомпьютеры и годы труда тысяч людей.

А он слушал все это, на что-то кивал, чему-то улыбался, а сам думал: какие, наверное, счастливые люди тут работают, в этом здании, где сама пятерка помогает им быть проницательными и всезнающими, одухотворенными и владеющими всеми стихиями Вселенной, особенно пятой – эфиром…

Позже он устроился в «почтовый ящик», который обозначал ту же пятерку, – с ней ему всегда везло, не зря же те студенческие «пентагоновские» разборки закончились уважительной рекомендацией сурового ведомства и открытыми дверями сразу нескольких КБ, на выбор.

А дальше… дальше была работа – интересная, творческая. Коллеги – они просто не мешали, этого было достаточно. Хоть их число тоже было оптимальным для творческого коллектива: это сложилось как-то случайно, несмотря на то что в разное время у них отбирали и добавляли «ставки». Так или иначе, хоть разделяя ставки, хоть замещая друг друга, но в коллективе всегда было семеро – предел созидательства и божественное число, не зря во всех культурах о нем ходят поговорки, ему соответствуют дни творения, печати и престолы…

Он так и не рассказал никому, как работает, как творит, как высчитывает то, что пока не может посчитать ни один, даже самый мощный компьютер, включая полусекретный штатовский, находящийся где-то под грудой скал и толщей земли.

А все было просто: любая вещь, любая модель, исходящая из его рук, любой проект, месяцами вычерчиваемый на ватмане, набросанный за три минуты на салфетке в кафетерии или созданный новомодными тридэшными программами, – все они должны были иметь в себе конечное число восемь. По сложной, понятной только ему схеме суммировались ребра жесткости, вектора движения, плечи и волновые переходы – и, вуаля, все готово, если вожделенная восьмерка стояла в его подсчетах твердо и убедительно.

Нет, он мог согласиться с чужим проектом (только не своим!), где окончательным числом было шесть: для него шестерка была символом невнятности, свободы дальнейшего выбора, когда все еще можно поправить – опытным путем, доведя, докрутив, дострогав изначальную «рыбу». В шестерке не было ничего страшного, если она была одна и не грозила стать окончательным знаком.

Но восьмерка… Не зря в Азии она – символ счастья, а у буддистов – часть их главного знака, колеса с восемью спицами. Пифагор считал восьмерку гармонией, а уж что творилось в одной из почитающих восьмерку стран, когда там продавались телефонные и автомобильные номера с восьмерками, – об этом даже в новостях сообщали.

Про магию чисел он рассказал стороннему человеку только однажды. Но сторонней ее, ту, которую он встретил в тот вечер, назвать было нельзя.

Это случилось с ним в первый раз, и – он опасался – в последний. Она работала в их вычислительном центре, а потом, когда ВЦ расформировали, и больше не стало огромного, хорошо вентилируемого, от этого чуть морозного зала со стенами, заставленными полупрозрачными стеклянными ящиками с крутящимися бобинами, – вот тогда он и познакомился с ней. Она перешла в их головной офис на должность экономиста – из мира Бейсика ей было сложно прыгнуть в нынешний мир скоростей и информации.

Как же он тогда увлекся! Ночами он просчитывал их будущее, которое было для него тройкой, числом с настоящим, прошлым и будущим, числом, созданным из хаоса, сотворения мира и освящения его, числом трех начал – неба, земли, человека… А еще – о чем он не говорил даже ей – это было число их семьи: его, ее и маленького человечка, которому, только ему, он бы когда-нибудь доверил все свои секреты и расчеты, с которым он бы мечтал…

Эх, да что там говорить. Закончилось все так же внезапно, как и началось, – ее обманом.

Он ведь чувствовал, давно чувствовал где-то подвох. И вот извольте – только на ужине с ее мамой, пока его избранница щебетала о нарядах и подвенечных платьях, он, рассматривая старые семейные фото из ее архива, обнаружил вдруг надпись на черно-белой фотографии с мелкими зубчиками по краям, где она, совсем кроха, сидя под елкой, обнимает старого пластмассового деда мороза с облупившимся носом и почти белой головой. В левом верхнем углу было написано: «День рождения Анютки. 1.01.1970».

– А почему – первое января? У нее же день рождения тридцать первого декабря, разве нет? – спросил он чуть осипшим голосом.

– Да родилась-то она первого, как сейчас помню, – словоохотливо поделилась будущая теща, – в ноль часов семь минут, ну а записали ее тридцать первым, акушерка и посоветовала – иначе, говорит, первого разве ж отпразднуешь день рождения, никто в гости не придет, все же после встречи Нового года дома лежат, таблетки глотают и чай пьют. Ну вот и получается, что мы для своих – первого празднуем, а когда собираем кого-то – то вместе с Новым годом. А Нюточке нравится, она и не против, даже рада – один праздник в другой переходит, получается.

И как же он сразу не догадался, даже почувствовав неладное в самом начале знакомства! После такого ошарашивающего сообщения он заперся в ванной и лихорадочно стал царапать числа прямо на ладони найденным карандашом для теней, потом на зеркале, на рифленом мутном стекле двери…

Все сходилось – теперь их «общим», суммарным числом была четверка. Четверка, которой он избегал всю жизнь, которая во все времена в древних культурах была признаком несчастья, а в Китае соответствовала еще и иероглифу «смерть». И вот теперь он, как никогда, был близок к тому, чтобы самому, собственными руками создать проклятую четверку…

Выбор был простым, но расставание – ужасным. К счастью, она уволилась через две недели, и за прошедшие годы он почти не вспоминал о ней, о том, как они гуляли по старому парку, как она шутливо считала ступеньки, а он, когда она доходила до «неправильных» чисел, перепрыгивал «несчастливые» ступеньки, иногда через весь пролет, как в детстве, когда он прыгал сразу через девять ступенек, на десятую, он уже тогда начал постигать магию чисел.

Он не жалел: все-таки двое – это число невежества. Нет, новейшие исследования дают основание предполагать, что двойка – это еще и число мудрости, но односторонней, материнской. Если в двоичной системе она и хороша, то в семейной жизни двойка – изначальное несчастье. Несчастье, возможно, от того самого невежества. А может, от излишней мудрости, пусть и материнской.

За окном уже стемнело, новости на экране давно закончились, пошла заставка о каком-то конкурсе, где непрофессиональные пары должны были то ли петь на льду, то ли демонстрировать еще более заковыристые умения. Но что они могли сделать вдвоем? – сплошное незнание магии чисел.

На улице кто-то выстрелил из ракетницы, и во дворе стало ослепительно светло. Он стоял у окна, расплющив о холодное стекло нос, и думал о том, как же здорово, что он огражден от окружающего невежества тайным знанием.

Наверное, есть и другие, но сейчас он один, сам за себя. А единица – это Первопричина, Бог, основа всех чисел и начало начал.

Совершенное число.

Геннадий Башкуев

Вещь

Когда я был маленьким, отцу купили кожаный реглан: пояс с пряжкой, отстегивающийся, на пуговицах, меховой подклад, цигейковый воротник. Кожа была мягкая, черная, как вакса, и толстая. Шик-модерн, сейчас таких не увидишь. Сбежались соседи, цокали языками, мяли подклад, зачем-то заставляли отца поднимать руки, как в детсадовской игре «гуси-гуси – га-га-га – есть хотите? – да-да-да!». Мама держала зеркало, пунцовая от волнения и гордости. Все говорили, что это вещь. Потом мы месяца три сидели на картошке и квашеной капусте; мне было отказано в мороженом и кино; а еще – разбили молотком глиняную кошечку с удивленными от людского коварства глазами, в ее чреве было обнаружено три рубля сорок две копейки: я копил на ниппельный футбольный мяч, чешский, кожа у него тоже была мягкая и толстая, я трогал ее в магазине, и пахла она тоже здорово; и еще копил на нейлоновые плавки. Ночью я плакал, мама тоже плакала, потому что днем они с папой сильно ругались: папа швырял реглан и кричал, что нечего травмировать ребенка, пускай этот чертов реглан носит мой дедушка или ее родня, они давно на него зарятся; мама тоже кричала, что он сам просил, и пускай папина родня в лице драгоценной мамаши отдает позапрошлогодние тридцать два рубля, лично она уходит жить к подруге, и что у нее были в свое время варианты. Но в итоге ушла не мама – ушел папа вместе с регланом, было лето, он зажал его под мышкой, в зубах папироса «Беломорканал» и сам нетрезвый. Правда, под Новый год папа пришел в реглане и трезвый, прожил ползимы; ползимы они с мамой то ссорились, то мирились из-за этого треклятого реглана, ну не столько из-за реглана, сколько из-за каких-то денег, которые они заняли под этот реглан то ли у маминой, то ли у папиной родни – и не отдали полностью. Потом папа ушел в стареньком пальто, но уже окончательно; мама сказала – к одной бесстыжей женщине, ее видели в ресторане.

Реглан я ношу до сих пор, отец в земле, а я ношу. Подклад съежился, кожа на локтях и со спины вытерлась, но ее в химчистке за бешеные деньги подкрасили, и в целом реглан еще хоть куда. Даже сын на втором курсе пару раз надевал и говорил, что это хиппово.

Когда я вижу этот реглан – он теперь висит у нас в темнушке в прихожей – я вспоминаю отца, его запах – курева, одеколона «Москва» и чуть-чуть вина «Мадеры», – мне хочется изрезать реглан на мелкие кусочки. Но – нельзя. Одно время я сильно презирал отца, а сейчас понимаю, что это был добрый и слабовольный человек, хотя и фронтовик. Как-то меня осенило, зачем он тогда вернулся к маме: он пришел подарить мне Новый год, больше у меня не было такого Нового года. Шел снег, искрился в нежном свете фонарей, мы с папой несли елку, сквозь матерчатую варежку я ощущал робкие уколы иголок; другой рукой я крепко обнимал коробку с коньками-канадками – пределом мечтаний всех дворовых пацанов, лезвия были покрыты толстым слоем смазки, похожей на шоколад, и так же вкусно пахли. Папа был абсолютно трезв и громко рассказывал про ледяных человечков, которые оживают в полночь; по-моему, он сам выдумал эту сказку, больше я нигде и ни от кого в жизни ее не слышал. Были свечи на елке, такие тоненькие, красные и зеленые, я одурел от конфет, шоколада фабрики им. Бабаева, от мандаринов и яблок. Мама надела туфли на высоком каблуке и беспокоилась насчет свечей, а папа пригублял водку и вино «Мадера» и, смеясь, говорил, что наплевать на пожар, ребенок хоть раз в жизни должен увидеть свечи на елке. Когда мама ушла на кухню, я встал, опираясь на папину руку, на коньки-канадки, и папа учил меня делать левый поворот, он у меня никак не получался во дворе. Прибежала мама и стала кричать, что мы испортим пол, а папа сказал, что плевать на пол, если парню не терпится; они чуть не поссорились, но быстро помирились, и ночью я слышал, как папа и мама любили друг друга; мне было нисколечко за них не стыдно, я лежал и думал о том, что где-то в ночи катаются на коньках-канадках ожившие ледяные человечки, делая левые повороты и добро людям.

Ну и вот. Потом папа ушел, а реглан остался висеть в прихожей. Чертов реглан!..

Однажды ночью сын застукал меня, когда я, стоя на коленях, нюхал в прихожей меховую подкладку реглана с опасной бритвой в руке. Сын шмыгнул в туалет и там затих. Кажется, я на полном серьезе хотел изрезать цигейковую подкладку – она невыносимо пахла ушедшим без возврата.

Но – нельзя.

Когда вещь пахнет любовью, она перестает быть вещью.

Воздушный поцелуй

Если у человека не все дома, то тут уж ничего не попишешь. Но гордиться своей исключительностью и бросать вызов обществу не стоит. Веди себя прилично, не приставай. Люди и так держатся из последних сил, чтобы самим невзначай не спятить.

Примерно в таком духе выразилась продавщица Инга в свободное от работы время, когда эта дурочка впервые заявилась в наш двор. И верно, нормальный сумасшедший так бы не вырядился.

Рваный болоньевый плащ был подпоясан лакированным ремешком золотисто-бурого оттенка, поверх плаща болтались красные пластмассовые бусы, а туфли были с отодранными напрочь каблучками и поневоле задирали носы. Под глазом у их хозяйки имелся синяк, однако губки были худо-бедно накрашены, и глаза, между прочим, подведены. Кармен-сюита. Театр юного зрителя.

Было воскресенье, и истошное: «Сумасшедшая! Сумасшедшая!» – выгнало из двухэтажных бараков, замыкавших наш двор, всех, кого носили ноги. Толстая и склочная баба по прозвищу Крольчиха припылила с грудным младенцем под мышкой и заголившейся титькой; персонального пенсионера Корнеича, парализованного на почве ревности, катила на коляске супруга; сожители Хохряковы – рябой кочегар и его пухленькая бабенка, не состоящие в законном браке, а потому днем не казавшие носа на люди из своего полуподвала, заявились во всей красе. Каждой твари по паре. Последней, качая бедрами, приплыла продавщица Инга, первая красавица двора и его окрестностей, жуя на ходу серу; по случаю выходного – в бигудях, халате, без привычного слоя помады, пудры и туши на лице, от чего она стала еще неотразимей. Но раньше всех примчались на место происшествия мы, пацаны, успев занять места в первых рядах.

Под одобрительные смешки собравшихся дурочка вынула из холщового мешка дамскую сумочку с оборванным ремешком, но в приличном еще состоянии, из сумочки извлекла обломок зеркала и – держите меня! – огрызок черного карандаша. Не без вызова щелкнув сумочкой, она поплевала на карандаш и стала наводить красоту: сперва приделала к своему печеному личику большие круглые брови, частично заехав карандашом на лобик, от чего лицо ее вытянулось и приобрело выражение: «Что вы говорите?!» Сожители Хохряковы переглянулись, кочегар усмехнулся, а гражданская жена прыснула в ладошку. Крольчиха фыркнула.

Потом дурочка принялась за глаза, но, как ни плевала на карандаш, глазки не вырисовывались, и она, бросив карандаш в сумочку, вынула оттуда фото жгучего брюнета, объявив, что это ее жених, а она его невеста, и что скоро он приедет и увезет ее. Причем говорила заведомую ложь, и уличил ее в этом битый правдоискатель Корнеич, который без спроса выкатился вперед и углядел, что фото – не что иное, как вырезка из журнала «Советский экран». Корнеич хихикнул. Крольчиха крякнула, что означало смех. Хохряковы тоже засмеялись, пацаны загоготали и замахали руками: «Халтура! Кино давай!»

Общее веселье прекратила Инга.

– Дура, – внятно сказала она, выплюнув серу.

Корнеич нахмурился и скосил глаза на разъезжающиеся полы Ингиного халата. Визгливо заплакал ребенок, Крольчиха заткнула ему рот титькой, зевнула и упылила обратно. Представление закончилось, но имело продолжение. Потому что сумасшедшая, наплевав на общественное мнение, повадилась ходить во двор со своим репертуаром про несчастную любовь.

Инга во двор не выходила. Ей и в самом деле было не до смеха, она переживала очередной неудачный роман. Экспедитор Владик, похаживавший к ней в барак, Владик, которого уже всем двором записали было в женихи, спутался с кассиршей из отдела эмалированной посуды. Но ничего, наша Инга устроила той на работе маленький бенц: содрала с головы разлучницы парик и замахнулась эмалированным тазом, но случившийся рядом грузчик вовремя повис у нее на руке.

Вообще-то Инга была доброй. Она работала в продуктовом отделе и всегда угощала дворовых пацанов молочным ирисками. В магазин мы ходили по очереди.

В тот день выпала моя очередь. Сполоснув руки у колонки за углом, я оставил товарищей у тяжелых дверей универмага и направился в продуктовый отдел. Друзья расплющили немытые носы о витрину. Инга возвышалась над прилавком белоснежной колонной – фартук, наколка, дежурный оскал – и жевала серу, неприступная во всей своей красоте. Ее тщетно пытался штурмовать какой-то тип в шляпе.

– А-а, это ты, – как только мужик в шляпе отвалил от прилавка, молвила Инга. – А ну покажь руки. Мыл?

– Мыл, Инга… – промямлил я, протягивая руки.

Инга не удостоила их взглядом и кинула на весы горсть конфет.

– Погодь-ка, – больно царапнула запястье ногтем с облупившимся маникюром. – Шоколадку хошь? А ну зайдем.

Я поспешно сунул конфеты за пазуху и двинулся следом за Ингой в подсобку. В каморке, уставленной коробками и бидонами, одуряюще пахло духами, жужжали мухи, а стены были оклеены вырезками красавцев из «Советского экрана».

– Видно-нет? – Инга приблизила сильно напудренное лицо с родинкой на левой щеке, окатив сладкой волной.

У меня зачесался нос.

– Погоди… А так?..

Она подошла к окну и пощурилась на солнце, затрепетав ресницами. Над родинкой сквозь толстый слой пудры неумолимо расцветал синяк. Я встал на цыпочки, отразился в Ингиных зрачках во всем своем ничтожестве и прожевал ириску:

– Не-а… Ничего не видать. Фонарь, что ли?

Инга вздохнула, колыхнувшись телом, с грохотом придвинула табуретку, достала с полки сумочку.

– Владик, козел… Ну ниче, у него тоже рожа лохмотьями!

Инга извлекла из сумочки зеркальце, огрызок карандаша и с ненавистью плюнула на него.

– Возьми там, только одну…

Инга подвела карандашом глазищи, кося на меня огромным зрачком. Я зачем-то на цыпочках подошел к тумбочке, взял из стопки шоколадок одну, нижнюю. Стопка рухнула. Шоколад не умещался в ладони и назывался «Аленка». Ну и черт с ним, с названием!

Инга поглядела в зеркальце, скорчила рожицу, тщательно припудрила родинку и синяк, щелкнула сумочкой, встала, поправив чепчик:

– Ты вот чего… Ты давай передай пацанам… шоб этой дуры, шоб ее духу во дворе не было!

Инга пощурилась на красавца из «Советского экрана», распятого на стене, провела кончиком языка по губам и громко причмокнула, послав стене воздушный поцелуй.

– И так житья нету… Скажи, каждому по шоколадке. Понял? А тебе – две.

Я пошуршал серебряной оберткой и кивнул. Из отдела донеслись голоса.

– Да иду, иду! – вдруг брызнула слюной Инга, оправляя фартук.

У меня заложило уши.

– Иду-иду, никакой личной жизни!

Инга с шумом двинула ногой табуретку, ослепительно оскалилась и чмокнула воздух, изящно откинув ручку. Меня обдало жаром поцелуя, я утерся и кивнул: шоколад, несмотря на девчачье название, был что надо. С этим согласился у дверей универмага друг Ренат, двоечник, силач, грязнуля и вообще хороший пацан.

Воскресенье не заставило себя ждать. Я стоял на стреме у ворот, когда в конце улицы замаячила тощая фигурка сумасшедшей. Она еле ковыляла на своих туфлях без каблуков, то и дело останавливаясь, поправляя косынку и бусы. Я свистнул. Пацаны бросили игру в ножички и потянулись от дощатых кладовок к центру двора, лишь Ренат почему-то побежал к себе в барак.

Едва дурочка достала из мешка дамскую сумочку, один из пацанов, как было условлено, вырвал ее из рук хозяйки и бросил товарищу. Чокнутая, которой не дали навести красоту, поглядела на нас с выражением: «Что вы говорите?!» Мы засвистели, заулюлюкали, образовав круг. Ребенок Крольчихи от шума проснулся и завизжал. Крольчиха шлепнула его по попке и ушла в дом. Заскрипели несмазанные спицы инвалидной коляски: Корнеич рвал когти. Жена семенила сзади. Ряды зрителей быстро редели.

– Это мое! Мое!.. – Дурочка металась по кругу вслед за сумочкой, смешно округляя от ужаса глаза.

Косынка сбилась на плечи, обнажив блестевшие на солнце алюминиевые бигуди, один отвязался и упал. Появившийся в круге Ренат втоптал его в пыль, держа в руке бутылку с жидкостью.

Последними из взрослых очистили двор позабывшие стыд Хохряковы: тихо млевшего от удовольствия кочегара дернула за руку сожительница, уводя от греха подальше.

– Мое! Отдайте! Мое!.. – Сумасшедшая подбежала к нам и умоляюще протянула руки.

Я послал ей воздушный поцелуй и бросил сумочку Ренату. Тот, пританцовывая, поднял ее над головой. Чокнутая ринулась, вздевая руки, но запнулась о чью-то ногу. По земле разлетелись красные пластмассовые бусы. Мы так и покатились от хохота.

– О-о, жених мой ненаглядный, о-о, моя любовь! Я жду тебя на закате солнца! – противно загнусавил Ренат, подражая дурочке и школьной художественной самодеятельности одновременно.

Кривляясь и корча рожицы, что означало, видимо, великую любовь, он пялился на портрет жгучего брюнета. Пацаны чуть не упали со смеху.

– Не надо, я больше не буду… – стоя на коленях и зажав в руке бусы, взвыла дурочка. Мы загоготали, как гуси.

– О-о, коварный изменщик! – ободренный успехом, вновь обратился к портрету Ренат и скорчил свирепую рожу. – Ты разбил мое сердце, так умри же, презр-ренный! – Ренат чиркнул спичкой: – Пацаны, держи ее!

Пацаны поймали сумасшедшую, когда та рванулась к портрету. Она заплакала, как маленькая, кривя измазанный помадой клоунский рот.

Ренат поджег клок бумаги и поднес его к сумочке, но она не поддавалась огню. Ругнувшись, Ренат отбросил горящую бумагу, взял услужливо поданную бутылку, сорвал зубами затычку и облил сумочку керосином. Дурочка притихла и завороженно смотрела на руки Рената. Сумочка вспыхнула с легким хлопком, отплевываясь черными струйками. Ренат швырнул ее в центр круга. Мы отпустили сумасшедшую, и она, обжегшись, закричала. Кто-то подтащил к огню холщовый мешок, вывалил из него тряпье. Ренат брызнул из бутылки еще, и мы разорвали круг, уворачиваясь от черных хлопьев и едкого сизого дыма.

Минут через пять все было кончено. Бусы оплавились и остывали на земле пятнами крови. Дурочка ползала в пыли возле тлеющего тряпья и жалобно скулила, то и дело поднимая к небу лицо, раскрашенное сажей и слезами…

Больше во дворе ее не видели. Сумасшедшая исчезла из города так же внезапно, как появилась. И о ней забыли. Другие, более важные события заполнили жизнь двора. Например, Хохряковым надоело жить во грехе, и они расписались в загсе, Ренат проиграл мне в ножички солдатскую бляху от ремня, Крольчиха едва не придавила во сне ребенка, а Ренат никак не отдавал мне бляху. Корнеич без спроса у жены подкатывался к Инге, сулил движимое и недвижимое имущество, но Инга отвергла выгодное предложение и стала в открытую жить с экспедитором Владиком, минуя ЗАГС. Ну и черт с ним, ЗАГСом! Невозможно покрасивевшая Инга бросила жевать серу и по утрам с гордостью вывешивала во дворе стираные мужские кальсоны и рубахи, а по вечерам с Владиком – упитанным молодым человеком с бегающими глазками – ходила под ручку в кино. И никто, за исключением Корнеича, их во дворе не осуждал, потому как – любовь!

Только недолго продолжалось Ингино счастье. Начал Владик попивать да дома не ночевать, о чем тут же становилось известно во дворе благодаря Ингиным скандалам. Однажды ее видели избитую в кровь, приезжала милиция, но Инга вырвала любимого из лап людей с кокардами. А вскоре Владик совсем перестал ночевать дома – после того как приехал на такси, набитом пьяными девками. Ловко уворачиваясь от ударов, он побросал в багажник пожитки и сел на переднее сиденье. Инга бежала за такси, потом упала и ползла, а девки в машине визжали и тыкали в нее пальцами.

Потом я, не дождавшись от Рената солдатской бляхи, съехал со двора на другой конец города и как-то слышал от встреченной на базаре Крольчихи, что Инга пыталась отравиться, но врачи ее спасли. Я посочувствовал и забыл. Старый двор вскоре снесли, сровняли с землей, закатав в асфальт эту дурацкую историю вместе с пылью, пеплом и красными пластмассовыми бусами…

Стылым осенним утром я по поручению шефа встречал на вокзале его родственника. Накрапывал дождик и, проклиная директора с его родней, я вылез из машины с ощущением полной своей ничтожности: скоро шеф заставит носить сумочки за его любовницами! И понесешь ведь: на твое место в наше время всегда найдутся другие, помоложе. Я взглянул на небо цвета асфальта и раскрыл зонт.

До подхода поезда оставалось минут двадцать, перрон был пуст – за исключением какой-то женщины. Я спрятался под навес торгового ларька, закурил и вновь зацепился взглядом за фигуру женщины. Дождь и ветер усилились, по лужам пробежала рябь, со стороны дороги пахнуло креозотом. К женщине подбежала собака, обнюхала мешок у ее ног, фыркнула и посеменила дальше. Встречающая упорно стояла у края перрона, вглядываясь в убегающие блестящие рельсы. Зонта у нее не было, и одета она была странно: болоньевый плащ, каких давно не носят, был подпоясан лакированным поясом с облупившейся позолотой.

Объявили прибытие поезда. Перрон стал быстро заполняться людьми и зонтиками. Женщина вынула из сумочки зеркальце, стала прихорашиваться. Донесся близкий свисток локомотива, в толпе произошло движение. Раздались голоса, заскрипели тележки. Женщина вынула из сумочки клочок бумаги, по-птичьи завертела головой, поправляя косынку. Я бросил сигарету и пошел к поезду.

Родственник шефа был уже навеселе и с ходу предложил пойти в буфет. В околовагонной суете я вдруг увидел ту странную женщину. Не обращая внимания на толчки, она напряженно выглядывала кого-то в потоке пассажиров, сверяя лица с журнальной вырезкой.

– Смотри-ка, – со смехом толкнул меня родственник шефа. – И эта дурочка кого-то встречает!

Я взглянул на нее внимательней: поверх изношенного плаща висели детские пластмассовые бусы. Лицо, когда-то красивое, было безжалостно смято, подобно портрету из «Советского экрана» в ее руках, местами полиняло от времени, а ярко и неровно накрашенные губы и брови превратили его в маску. Возле родинки на левой щеке синел шрам.

– Смотри, смотри! – захохотало директорское отродье. – Она на тебя пялится! Никак узнала! Встречай!..

Встречающая поймала мой взгляд, прищурясь, обнажила беззубый рот, медленно провела кончиком языка по избитым губам и громко причмокнула, заученно, рукой посылая воздушный поцелуй, – как плюнула.

Я зажмурился и утер лицо платком. Или показалось? Шел дождь… Скорее всего, почудилось.

Роман с чемоданом, или Лодка без весел

Сколько помню, этот фибровый чемодан всегда был где-то рядом и постоянно угрожал семейному благополучию. Огромный, как буфет, не раз битый ногами и об углы, посеченный шрамами бурной молодости, с отваливающейся ручкой, заедающим замком и днищем, вытертым до ржавой проседи, он, тем не менее, требовал к себе внимания. Одно время он стоял в прихожей, неподъемный от старых газет, учебников и поношенных детских вещей, – там об него все спотыкались и чертыхались. Фибра, хоть и не новая, хорошо держала удар, как говорят боксеры, а при случае, казалось, давала сдачу. Когда сыну надоело ходить пешком под стол и вздумалось оседлать чемодан, как пони, он, взбрыкнувшись, придавил наезднику ножку. Было море слез, истерика у жены, чемодан терпеливо снес пинки и удары скалкой и пластмассовой саблей, мстительные выкрики вроде: «Так тебе, получай, нехороший, получай, у-у!»

На новой квартире чемодан заимел скверную манеру без спросу падать с антресолей, насмерть пугая домашних. Этот фибровый реликт никак не вписывался в современную планировку, упрямо отказываясь лезть в шкаф, в сервант-стенку, а под кроватью собирал вокруг себя кучу пыли. Чемодан опять определили в прихожую, более просторную по сравнению с прежней, но и там он продолжал свои гнусные выходки, падая под ноги гостей, которые от неожиданности выражались и смущались одновременно.

Фибровое хамло ставило в неудобное положение не только интеллигентных людей, но и домашних животных. Четырехмесячного щенка ротвейлера, которого купили за непозволительные деньги в качестве сторожевого пса, он испортил на второй день. Глупый щенок, видимо, решил, что этот будкообразный гладкошерстный объект коричневой масти – живое существо, только неизвестной породы. Наверное, его сбили с толку сложные запахи, которыми чемодан напитался за долгую жизнь среди людей. Весь день щенок подлизывался к соседу по прихожей, тщательно его обнюхивая и виляя хвостом, но молчаливый чемодан плевать хотел на собачий политес. На второй день, не вытерпев, щенок возмущенно гавкнул на чемодан. В ответ тот рухнул, подняв облачко пыли, чем надолго лишил щенка дара лая. По крайней мере его, лая, мы так больше и не услышали – щенок только скулил в углу и обиженно косился на гладкошерстного соседа. Пришлось сбыть пса в хорошие руки за полцены, так как содержать его за здорово живешь не позволял местный бюджет.

Жена сказала, что ненавидит чемодан, – впервые за все время их знакомства. На семейном совете вопрос был поставлен ребром: или я, то есть она, или он, то есть чемодан. Доводы были серьезные. Кроме прочего, он портил интерьер, в прошлый раз покалечил подругу с мужем, а также отпугнул милых людей, пришедших по объявлению о продаже щенка. В-десятых, она не понимает, чего мне от него нужно. Жену поддержал сын; его замучили прыщи, но, однако, давнюю обиду он помнил. После дебатов большинством голосов чемодан был отправлен в ссылку – доживать дни на балконе.

Я и сам, честно говоря, не понимал, зачем мне этот образец материальной культуры эпохи развитого феодализма. Прежде фибровый чемодан был, конечно, нужнее человеку. Он заменял кожу и был доступен каждому гражданину. Кроме прямого назначения, на нем, к примеру, можно было сидеть. И хорошо сидеть. Однажды Первого мая, в День, если кто не помнит, международной солидарности трудящихся, в доме не хватило табуретов, и на чемодан, произнеся тост и облобызав родителей, со всего маху села пьяненькая соседка тетя Зина. И чемодан даже не пискнул. А тетя Зина, между прочим, была необъятной, как городская тюрьма, потому что работала в тамошнем котлопункте и славилась тем, что как-то нечаянно, то ли во сне, то ли при перемене позиции, задавила любовника. Был суд, и судья, полная положительная женщина без очков, оглядев чемоданные габариты рыдающей тети Зины, отпустила ее на волю.

Кроме сидения на воле, чемодан предоставлял массу других услуг.

Когда мы жили в бараке, я, бывало, готовил на нем уроки, а мама – гладила белье. Изредка по субботам после работы к отцу приходили друзья-фронтовики, и если мама не сердилась, а единственный стол был по-прежнему занят, то мужчины устраивались с чемоданом где-нибудь в углу, выставляли на него пару чекушек водочки, мама резала на столе холодец, хлеб, лук, а то и колбасу; накинув телогрейку, я бежал во двор, торопливо рубил топориком в дощатой кладовке мерзлую квашеную капустку – и все это богатство перекочевывало на чемодан. Выпив-закусив, поругав начальство и американский империализм, отец с товарищами вытирали фибру насухо и, поддерживая чемодан коленями, играли на нем в домино – играть дома в карты мама запрещала.

Да что там говорить! С этим чемоданом можно идти в бой. Было дело, отец, возвращаясь с курорта, в тамбуре плацкартного вагона отбил фиброй удар финкой, а потом оглушил одного из грабителей, которые покусились на этот самый чемодан. Выставив же фибру впереди себя, можно было без труда пробиться сквозь очередь к заветному окошку кассы с криком: «Поберегись!»

«Человек без чемодана представляет собой жалкое зрелище, – говаривал, перед тем как насовсем уйти из дома, отец. – Все равно что лодка без весел.

И не человек вовсе, а полчеловека. А мужик – и подавно. Если у тебя под рукой, под ногой или под жопой фибровый чемодан, значит, еще не все потеряно».

Этот чемодан с протертым днищем, как верный слуга, хранил тайну первого грехопадения хозяина. И когда много лет спустя теща с женой обвиняли в суде чемодан в двуличии и пособничестве разврату, то, в общем-то, были – по-женски, интуитивно – не так уж далеки от истины. Как сейчас помню, худощавым молодым человеком ехал я в переполненном рейсовом автобусе на производственную практику. Позади был первый курс, впереди – месяц в деревне и вся жизнь, под тощей задницей – фибровый чемодан; мест в автобусе не было, вернее, у меня-то оно было, но в последний момент я уступил его женщине в ярком цветастом платье и уселся на чемодан в проходе. Помню сережки с зелеными камешками, маленькое розовое ухо, чуть вздернутый носик, а когда она оборачивалась – ямочки на щеках и щербинку на зубах. Женщина держала в руках большой пакет с портретом Аллы Пугачевой и вслед за ней то и дело улыбалась мне поверх голов – благодарила. После очередной остановки место рядом с ней освободилось, на него нацелилась было тетка с бидоном, но услышала категоричное «занято». Было произнесено сие громко и грубо – так кричат на домашнюю скотину или похмельного супруга. Через пять минут я знал про обладательницу цветастого платья практически все: что она ездила в город просить денег у родни, денег, конечно, не дали, сволочи, у них снега зимой не выпросишь, пусть подавятся салом, которое она им привезла; зато купила дочке кой-чего в школу; что работает она в смешанном магазине («Смешном?» – переспросил я, и мы долго смеялись), что кормов нынче мало, что муж пьет, но в целом человек хороший. Автобус тряхнуло, соседка, обдав духами, прижалась теплым бюстом и задушевно спросила, не отшиб ли я чего, сидя на чемодане. А еще через полчаса мы сошли на пустынной развилке дорог. Как только осела пыль, выяснилось, что она выше меня ростом, и до ее дома минут двадцать ходу, а если не огибать сопку, то и того меньше, а до райцентра и заветной производственной практики еще километров тридцать. Она засмеялась, колыхнувшись грудью, обнажая щербинку, и успокоила: ничего страшного, райцентр не убежит, а производственную практику можно пройти везде, была бы охота. И она снова засмеялась, снимая туфли.

Чемодан несли по очереди – он был наполовину набит книгами; последние метры дистанции чемодан тащила она, а я нес пакет и женские туфли со свежими набойками, и это меня волновало. Добравшись до лесополосы, мы первым делом уселись на чемодан, переводя дыхание. Потом замолчали, как заговорщики. Изредка по дороге, вздымая пыль, проносились грузовики. В траве стрекотали кузнечики, было жарко, но снимать платье она не решилась, так как стеснялась, да и лесополоса была жидкой, из молодых тополей; но и пачкать выходной наряд не хотелось, и в дело спонтанно пошел чемодан, который, как опытный греховодник, упал под нами в нужный момент. Было не совсем удобно, с чемодана постоянно что-то свешивалось – то нога, то сережки с зелеными камешками, то снова нога; фибра скрипела, но терпела, едко пахло духами и раздавленной полынью, в глазах рябило от узоров разнотравья и платья, колено больно резала открывшаяся скобка замка, все ближе и ближе жужжал шмель, но с тем и другим я ничего поделать не мог. Наконец мы с криком свалились на землю, и чемодан, встав на дыбы, закрыл от взора любопытной полевой мыши заключительный аккорд гимна во славу природе… А еще через полчаса она, мгновенно тормознув своим выдающимся бюстом КамАЗ с прицепом, заботливо подавала мне в кабину чемодан. По итогам производственной практики мне в зачетке поставили «удовлетворительно».

Потом была настоящая практика, в более комфортных условиях, один раз даже при свечах, но, странное дело, то ли чемодана не оказалось поблизости, то ли было слишком много слов – не запомнилось ничего такого, из-за чего можно было потерять сон и аппетит. Зато я потерял его после того, как чемодан отлучили от семейного очага. Кусок в горло не лез, лишь только представлял чемодан (и себя заодно) за окном – состарившегося, больного, честного работягу, преданного близкими, – под дождем или снегом. Я стал плохо спать. Ночью я вставал, на цыпочках, чтоб не разбудить жену, подходил к балконной двери, прижимался щекой к холодному стеклу и вглядывался в темноту, стараясь при свете уличного фонаря угадать знакомые очертания. Но жену я все-таки разбудил, и она записала меня на прием к андрологу. Андролог отклонений не обнаружил, но о чем-то долго шептался с женой.

За ужином, когда я ковырял вилкой котлету, жена вдруг завела разговор о том, что ей тоже жалко чемодана, за эти годы он порядком помотал ей нервы и стал по-своему дорог, так что – тут она запнулась – статус домашнего животного наш чемоданище вполне оправдал. Но. Жена сделала паузу: если домашнее животное перестает выполнять свои обязанности, то добрый хозяин все равно не выбросит его на улицу, а отдаст в хорошие руки. Чем фибровое наше сокровище хуже породистого щенка ротвейлера? Да ничем! И вполне заслужил достойную старость.

Я насторожился. Думаю, жена с удовольствием выбросила бы фибровое сокровище на помойку, кабы не печальный опыт. При одной угрозе данной карательной акции я запил горькую. И перестал ее пить после слов, что это была шутка.

Жена перевела дух: на сей раз ей не до шуток, наш балкон не настолько велик, чтобы терпеть этого фибрового носорога; к счастью, – жена поправила прическу и внимательно оглядела ногти без маникюра – имеется неплохой вариант. И что же это за хорошие руки, поинтересовался я. Не трепыхайся, был ответ, твой фибровый урод даром никому не нужен, она узнавала по знакомым; зато местному драматическому театру для новой постановки требуется реквизит, в том числе старый фибровый чемодан. И она ткнула пальцем в газету. Что ж, подумал я, театр – приличное заведение, все лучше, чем прозябать на балконе, опять же в коллективе, с людьми.

В означенный день и час в фойе местного театра выстроилась очередь. Я никогда не думал, что в нашем городе осталось в живых столько фибровых чемоданов. Разных калибров, модификаций и поколений, они еще держали фасон и сохранили благородную шоколадную масть. В ней чудился вечный загар искателя приключений, в строгих линиях – военная стать и выправка, в блеске заклепок и уголков – чувство собственного достоинства, а в замочном щелчке – выверенный жест аристократа. Самый маленький из семейства фибровых служил для походов в баню, на тренировку или на работу. С ним можно было сообразить на троих, точнее, на четверых, за углом или на лоне природы – и стул, и стол по желанию, недаром фибровый чемоданчик уважали сантехники и прочие работники по вызовам, которые внутри рядом с инструментом держали стакан, порезанный шматок сала и горбушку хлеба, и хлеб, заметьте, не черствел. Более крупный фибровый экземпляр можно было смело брать в командировку или в недельный загул, его обожали абитуриенты, демобилизованные воины и воры-рецидивисты. В таких случаях чемодан изнутри поверх мелкого клетчатого рисунка оклеивался фотографиями родных, знакомых по переписке женщин, журнальными вырезками киноактрис и девушек в купальниках, открытками типа «Люби меня, как я тебя». Средний чемодан, размером с копию картины Айвазовского «Девятый вал», годился для демонстративных уходов из семьи к любовнице и обратно – в силу того, что запасные брюки сохраняли в нем первозданную остроту стрелок. Этот чемодан, без сомнения, подходил для иных краткосрочных выходов – в дом отдыха за интригой и в лес за грибами. Самый большой фибровый чемодан был незаменим для первых целинников, спекулянтов и торговцев заграничными капроновыми чулками и бюстгальтерами, кедровыми орехами и семечками, а также для молодоженов, не обремененных имуществом. Именно в таком гранд-чемодане я исправно писался в пеленки до шести месяцев, и теперь, глядя на характерные рыжеватые разводы во внутреннем убранстве, гадал: то ли это детство золотое просочилось сквозь толщу лет, то ли снег и дождь сквозь фибру.

Опальная ссылка на балкон нанесла чемоданному имиджу ощутимый урон. Фибра местами прогнулась, замки заржавели, краска кое-где полиняла, изнанка отстала, крышка скособочилась и закрывалась с трудом. Вдобавок чемодан стал дурно пахнуть, старик резко сдал, как после хронического простатита, и на него нельзя было смотреть без слез. И хотя мы с женой хорошенько помыли его с шампунем и обрызгали мужским одеколоном, дабы перебить запах не то голубиного, не то кошачьего помета, выглядел он в фойе театра среди своих более благополучных собратьев ужасно. И потому я крайне удивился, когда помощник режиссера – вертлявый молодой человек с длинными волосами, собранными на затылке в косичку, – остановил свой шаг возле нашего чемодана. То что надо – он щелкнул пальцами и заявил, что дает за чемодан двадцать пять рублей. Жена захлопала в ладоши. Бис! Браво! Вереница фибровых чемоданов потянулась к выходу. Я возмутился. Мой чемодан стоил дороже. Помреж сказал, что это окончательная цена, у театра нет лишних денег, а двадцать пять – по нынешним временам хорошо. Жена, изучив маникюр, сказала, что из любви к искусству готова отдать чемодан даром. Обняв чемодан обеими руками, я, похолодев от наглости, назвал совершенно немыслимую цену, так как чемодан – раритет. Помреж рассмеялся, тряхнув косичкой, потом нахмурился и процедил, что может добавить еще пять – он выдержал трагическую паузу – своих собственных рублей. Между прочим, заметил я, эта дряхлая развалина – не то, что надо. Я пнул чемодан: один замок заедает, крышка еле закрывается, а краска, сами видите, вся облезла. При этих словах группа фибровых чемоданов застыла у выхода. Помреж, откинув волосы со лба, горячо заговорил, что именно такой ретростиль им и нужен. Понимаете, раскраснелся он, глядя на жену, сверхзадача спектакля состоит в том, чтобы зритель испытал катарсис через преодоление символов греховного бытия. По ходу пьесы главный герой бросает чемодан со всем нажитым и обретает способность летать… Браво! Бис! Плевать я хотел на ваш катарсис и вашу сверхзадачу, перебил я этого пижона, гоните бабки, или чемодана вам не видать, как своей косички. Помреж хмыкнул, развел руками и сказал, что на таком пещерном уровне он общаться не умеет. Супруга добавила, что ей за меня стыдно. Помреж поцеловал жене руку и обронил, что он ей искренне сочувствует. Намек был до обидного прозрачен, я дернул дамского угодника за косичку, и тут меня со всех сторон обступили фибровые чемоданы.

В милиции меня продержали полдня – пока оформляли протокол, выписывали квитанцию, повестку для явки на административную комиссию и зачем-то долго простукивали стенки чемодана. И когда я под вечер приехал домой с чемоданом под мышкой (ручка оторвалась в милиции), то меня – по ходу пьесы – ждали тишина и записка: «Можешь спать со своим чемоданом в обнимку, шизофреник, мы ушли жить к маме. Привет чемодану». На следующий день позвонила теща и елейным голосом сообщила, что если дело только в чемодане, а не в других женщинах, то она может принять его у себя, ей как раз банки для варенья хранить негде. Я бросил трубку.

У тещи, надо сказать, был пунктик. С тех пор как я за обеденным столом в ее присутствии произнес «сексуальная революция» и вскоре после этого не ночевал дома, потому что банальным образом напился у товарища в гостях и не мог самостоятельно передвигаться, теща определила меня в графу развратных типов, а хронические прорехи в семейном бюджете объясняла тем, что трачусь на женщин и, возможно, живу на два дома.

Катарсис разразился спустя неделю, когда жена и сын в сопровождении тещи вернулись домой. Я был на работе, и теща с ходу приступила к влажной уборке помещения, втайне надеясь решить сверхзадачу – обнаружить в квартире следы посторонних женщин в виде шпилек, отпечатков губной помады на окурках и бокалах, крашеных волос и так далее. Таковых обнаружено не было. Тогда чемодан был извлечен из-под моей кровати, протерт грязной тряпкой и случайно вскрыт. В нем были найдены пара черных сатиновых трусов, именуемых в народе «семейными», майки, носки, кальсоны, полотенца вафельное и махровое, кусок банного мыла, мочалка, зубная щетка, зубной порошок, бритва типа «станок» и запас лезвий к ней, кисточка и крем для бритья, расческа, одеколон «Шипр», сигареты «Прима», спички, выглаженная фланелевая рубаха, маленький граненый стаканчик, перочинный ножик с приспособлением для открывания пивных бутылок, сушеный лещ, заботливо обернутый в газету, а в кармашке – пара ненадеванных капроновых чулок в целлофановом пакетике. Короче, мне было предъявлено обвинение в попытке умышленного разврата, а вернее, ухода из семьи к женщине примерно тридцати лет, разведенной и имеющей на иждивении ребенка дошкольного возраста. Жене не давали покоя капроновые чулки. Теща авторитетно пояснила, что в годы ее молодости такие чулки, да еще со швом, приличным женщинам не дарили, их дарили любовницам. Назвать имя разлучницы я отказался наотрез. Теща сказала, что ничему не удивляется: известно, из какой я семьи, тяжелая наследственность, отец бросил жену ради другой и плохо кончил. Я замахнулся на тещу толстой книгой о вкусной и здоровой пище (Госиздат, 1957, 331 стр. с илл., без объявл., бумага мел., тв. переплет), был изгнан из дома вместе с чемоданом и временно поселился у холостого товарища, который, дыша мне в лицо ароматной сивухой, надавал кучу советов.

На суде теща подозрительно помалкивала – видать, смекнула, что дело заварилось нешуточное, зато жена заученно, пряча бумажку в рукав, обвинила во всех грехах, кроме разве что измены Родине, а чемодан – в пособничестве. При чем тут чемодан, удивилась судья, полная положительная женщина в очках. Жена стала объяснять, оглядываясь на тещу. Теща вяло поддакнула про чемодан. «Не морочьте мне голову, – рассердилась судья. – У меня и без вас дел навалом. Конкретные подтверждения измены имеются?» Теща пояснила, что имеются косвенные улики: и опять – бу-бу-бу – про чемодан. «Послушайте, граждане, – судья сняла очки. – Вы с кем разводитесь? С чемоданом или с человеком?» Она встала и сказала, что не даст развалить ячейку общества из-за какого-то там чемодана. И дала три месяца на размышление.

Маленькому мне казалось, что воскресная баня – то, ради чего живут люди. В моем представлении она как бы замыкала круг. Работать, пить, есть, ругаться днем, любить ночью, умирать к концу недели, смыть грехи, родиться и снова работать, ругаться и любить… С утра только и было разговоров, как бы половчее занять очередь и успеть купить веник. Мама торжественно гладила смену белья и раздавала мелочь – отцу на пиво и веник, мне на крем-соду. Ходили, как в культпоход, – семьями.

Дело в том, что раньше горячая вода в домах отсутствовала, и в общественную баню по воскресным дням стекалось полгорода. Здесь в длинных очередях можно было встретить знакомых, соседей и родственников, здесь отмякали душой, вели неспешные разговоры, женщины обменивались слухами, мужчины играли в шахматы и сбрасывались на беленькую, молодежь знакомилась, здесь зарождались романы, планировались измены и будущие семьи, спекулянты обсуждали делишки, а в буфете все это соответствующим образом закреплялось. Единственным, из-за чего порой возникали споры, были веники, которых вечно на всех не хватало.

Мама с нами в баню не ходила, потому что по воскресеньям затевала большую стирку. Когда от нас в первый раз ушел отец, я какое-то время ходил в баню один и, помню, сильно тосковал в очереди. Но однажды субботним вечером отец вернулся домой шибко навеселе и подарил маме капроновые чулки, а наутро, опохмелившись, объявил, что мы всей семьей идем в баню. Мама бросила стирку. По этому случаю отец взял наш самый большой чемодан, и мама, сияя глазами, сказала, что он сошел с ума. Был солнечный морозный день, снег хрустел под валенками, искрясь, больно резал глаза. Отец шел по правую руку и нес чемодан, мама, смеясь, по левую, и, когда попадалась ледовая дорожка, мы втроем дружно разбегались, и я, держась за руки взрослых и крича от счастья, катился по льду. В очереди отец сказал, что не нужно спорить, и начал, как фокусник, вынимать из чемодана березовые веники и дарить их нуждающимся женщинам, как цветы. В буфете я объелся пирожными и беспрерывно рыгал от выпитой крем-соды, отец с мамой пили пиво, закусывая лещом, и мама, раскрасневшись после парной, говорила, что она совсем пьяная.

Ну и вот. А после отец от нас ушел. Уехал из города, вроде бы куда-то на север, только его и видели. Правда, кто-то из пацанов брякнул во дворе, будто моего отца посадили, и я, утирая кровь, дрался с обидчиком за сараями – «до первой слезы». Но я не плачу до сих пор.

Вот, собственно, и вся история с фибровым чемоданом. Пока мама была жива, она продолжала хранить в нем смену чистого белья и мыло – верила, что однажды отец вернется под воскресенье, и мы пойдем в баню. Она так и не надела капроновые чулки, которые ей подарил отец, – сначала ждала тепла, потом отца, потом просто тепла…

А фибровый чемодан нашел пристанище у меня под кроватью. Я пригласил знакомого слесаря, и он всего за бутылку портвейна приладил к чемодану ручку, починил замок. Ржавчину я извел импортной пастой, начистил замок и заклепки до блеска зубным порошком. Сперва хотел подкрасить фибру, но решил, что пусть будет так, как есть. Изредка по субботам я протираю чемодан сначала влажной, потом сухой тряпкой, проверяю замки, перебираю мыло, одеколон, бритву, белье, перетряхиваю полотенца и рубаху, проверяю, не попортился ли лещ и капрон. Я искал по городу папиросы «Беломорканал», которые уважал отец, но выяснилось, что их теперь почти не производят, и решил заменить их сигаретами «Прима». Со стороны это выглядит, наверное, смешно, давно нет мамы, давным-давно ушел отец, зато мне порой снится удивительный сон: над рекой встает туман, течение ленивое и мощное, но мне не страшно, потому что у правого весла сидит во всем чистом отец, у левого – мама в новом платье и новых капроновых чулках, они молча улыбаются мне, седому мальчику, сидящему у руля; еще немного – и солнце пробивается сквозь клочья тумана, видны изумрудные заросли ивняка, ниже по течению играет рыба, и низко над гладью реки летит птица; я спускаю за борт босые ноги, и вода такая теплая…

И в самом деле, сказала жена, наконец-то я перестал кричать по ночам.

Тайна

Было воскресенье, я слонялся по квартире, от нечего делать нюхая собственные подмышки. Жена с сыном ушли в поход по магазинам: чадо начало бриться, и старые вещи в одночасье стали малыми, детскими. Я подходил к окну, щурясь от солнца, – снег во дворе потемнел, и его не убирали. Мальчишки сбивали сосульки с крыш гаражей, бабка в мокрых валенках трясла половики, по карнизу, царапая жесть, с клекотом ходили голуби и уже успели нагадить на подоконник. Я колупал пальцем легко отваливающуюся замазку и с ненавистью думал о надвигающейся уборке, мытье окон, о скопившейся за зиму рухляди, прочей бодяге – и поглядывал на телефон: хоть бы одна сволочь позвонила! Я уже натягивал джинсы, не решив в точности, то ли пойти выбросить мусор, то ли – пить пиво в пивбар за углом, когда в дверь грубо постучали, возможно ногой, хотя могли бы и позвонить. Я и открыл-то, не сказав дежурного «кто?», больше из возмущения. На пороге из сумерек лестничного тамбура возникло нечто – без признаков пола, закутанное в тряпье, лица не угадать. Лающим фальцетом были произнесены мои фамилия и имя. Я включил свет в прихожей и обнаружил, что гостей, собственно, двое. Тетка в облезлой шубе, опоясанной платком, в тренировочных штанах с вытянутыми коленками и в разбитых сапожках держала на поводке пятнистую, словно в камуфляже, собаку. Собака не рычала, не скулила, не виляла хвостом, а просто смотрела на меня потухшими глазами-угольками. Тетку я вычислил сразу: в меру пьющий коммунальный боец за справедливость. Разлепив узкий бескровный рот, она пробулькала, что действует по просьбе, а иначе ее ноги бы тут не было. Она смерила меня взглядом, дернула поводок – собака пощурилась и понюхала воздух – и заявила, что эта тварь ничего не жрет, воет по ночам, и она с ней замучилась. Тетка замолчала, буровя немигающими, близко, как у собаки, посаженными глазками в ожидании ответа. Из коридора сквозило, я поджал пальцы в тапочках, осененный, пробормотал, что собаки мы не теряли и никогда не держали, они ошиблись адресом, хотел закрыть железную дверь, недавно с грохотом вставленную для защиты от непрошеных гостей – до сих пор в ушах звенело от звуков крошащегося бетона. «Нет, теряли!» – стальным голосом пресекла мои поползновения эта груда тряпья. Чертыхаясь, я схватил с тумбочки у зеркала деньги, оставленные женой на хлеб, и, торопясь уладить недоразумение, всучил их напористой непрошеной гостье. Впрочем, откуда она знала фамилию и имя? Тетка с достоинством спрятала деньги в ворохе тряпья и тем же стальным голосом, вгрызающимся в бетон, выдала мне мою Тайну.

Оглушенный ею, я тихонько потянул поводок, собака молча, стуча когтями, переступила порог, клоня к полу черные длинные уши. Задрав морду, понюхала воздух, моргая, взглянула мне в глаза, ткнулась в руку сухим носом, снова тревожно посмотрела в лицо, и я понял, что меня узнали.

История эта случилась между прочим. Между более важным и неотложным. Между делом и делишками, порой грязноватыми, без которых немыслима наша жизнь, и, получается, случилась между жизнью. Какая уж там тайна? С маленькой буквы. Шаг влево, не более. Он и побегом-то теперь не считается. Так, шалости пожилых мальчиков. Ну попросили составить компанию. «Понимаешь, выбил жене льготную путевку, дети у стариков, хаза свободная и сам холостой! Чувак, оборудование не должно простаивать, так ведь нас учили, а?» – возбуждаясь, кричал в трубку бывший однокурсник. Последний раз я видел его три года назад и даже не помнил, как он выглядит. Гарик, точнее, Игорь Матвеевич умолял о помощи. Будут две дамы чуть за тридцать, самый писк, а испытанный в боях напарник, с которым купили было в складчину греческий коньяк, в последний момент скопытился, что-то у него там на кухне прорвало – наверное, жена не пустила. Заменить по ходу матча некем, скамейка запасных поседела и поредела.

Был конец рабочего дня, я уже собирал бумаги со стола, а тут этот звонок. Накануне обещал жене, что позанимаюсь с сыном химией, на носу выпускные экзамены, а дите, вместо того чтобы взяться за ум, штудировало эротическую литературу. Но Игорь Матвеевич, он же Гарик, являлся проректором того самого учебного заведения, куда мы с женой наметили пристроить своего оболтуса. Так что, с одной стороны, звонок был по теме – не каждый год, согласитесь, раздаются звонки от проректоров. Что и заставляло держать трубку и выслушивать пошлости. «Ну коли ты не в форме, то хоть поддержи разговор, вбрось шайбу, наши в меньшинстве! – разорялся на том конце провода этот поклонник игрищ в закрытых помещениях. – Спать с живым человеком вовсе не обязательно!» Этот довод и решил исход встречи… Очнулся от того, что затылком почувствовал взгляд. Я приоткрыл глаз: обои в мелкий цветочек, светильник из фальшивого хрусталя, подушка слабо и нежно пахла духами. Голова раскалывалась, как грецкий орех, посередине, и мозги были плохо прикреплены к скорлупе, но я попытался собрать мысли в кучку. Итак, я не был дома, это плохо, не в вытрезвителе, это хорошо, но и не у Гарика, что было бы предпочтительнее, как уважительная причина в глазах жены. Я шевельнул головой и вместе с болью отчетливее ощутил взгляд, настойчивый, пристальный. И еще дыхание – тяжелое, прерывистое, хриплое. Стало не по себе. Помнится, после третьего тоста «за любовь» я попытался улизнуть домой, на что бдительный хозяин, крепко обняв за плечи, закричал, что в наше время поздно вечером ходить по улицам небезопасно. Могут изнасиловать. В ответ на очевидную пошлость последовал дружный смех. Дамы, а ими оказались хронически неуспевающие студентки-заочницы, не в меру накрашенные и раскованные, хихикали на диване, демонстрируя подержанные коленки. Впрочем, одна, высокая, с бюстом, в вишневом платье, была еще ничего. Ее достоинства мы и обсудили, выйдя на кухню. Хозяин предложил, пока трезвые, бросить на пальцах. Считали два раза – Гарик заявил, что я выбросил пальцы не сразу, – и оба раза вишневое платье доставалось мне. Я не отказался бы уступить по старой дружбе, был как-то не уверен в себе, но Гарик убедил, что дело – верняк. Весь вечер этот багроволицый, седой, погрузневший тип, без пяти минут дед семейства, изображал из себя плейбоя. Живот не мешал ему прыгать козлом. Делали музыку погромче, в стенку стучали соседи, пили на брудершафт, с хохотом менялись партнерами во время танго, крутили, по студенческой традиции, бутылочку на сердечный интерес, я целовался с вишневым платьем, ощущения в целом были неплохие. Дальнейшего не помню – греческий коньяк, порядком разбавленный водкой, уложил меня в чужую постель.

Я обнаружил, что спал в рубашке и галстуке, рванул одеяло и сел в постели. На меня, не мигая, черными угольками пялилась собака невнятной масти и поведения – глаза в глаза, уши ниже морды, язык там же. Смотрела добродушно, с интересом, то и дело принюхиваясь, но лишь я пошевельнулся – угрожающе зарычала, наклонив морду и уводя взгляд. Я огляделся – вишневого платья нигде не было. Телевизор отечественной марки, шкаф, книги, мой костюм на стуле, очки в тонкой оправе на столике. Ничего лишнего. Собака зевнула, пустив слюну, я потянулся к стулу – и замер от рычания. Из оцепенения меня и собаку вывели скрип и стук. Псина заметалась, схватила одну тапку, под столиком хапнула другую, потеряв первую, и, царапая пол, умчалась. Я лихорадочно дергал молнию на брюках, когда услышал звонкое: «Дайна, место!» (Вот дались им прибалтийские собачьи клички, в самом деле!..) В комнату с мокрыми волосами и полотенцем на шейке вошла хозяйка… Н-да, вишневое платье было бы ей великовато, да и, будь впору, не спасло бы. Впечатление? Как говорят летчики, видимость – ноль. Девочка со старым лицом, старым и бесцветным. Я не сразу сообразил, что это та, другая, которая тоже была в гостях у Гарика. Тоже танцевала, тоже смеялась, тоже пила на брудершафт, тоже пела «Не расстанусь с комсомолом…» – серой мышкой, для маскировки раскрасив мордочку и коготки и обеспечив кворум на собрании вышедших в тираж комсомольцев. Я ее не помнил. Как можно с одного раза запомнить мелкий рисунок обоев? Гарик, ученая очковая змея, все рассчитал. А меня споил. Старая девочка послужила декорацией, впрочем, как и я, старый мальчик. Декорацией, на фоне которой разворачивались основные события. Ну и черт с ними, с событиями, я сладкого объелся по молодости, до сих пор потряхивает в районе третьего позвонка.

Она что-то спросила, придерживая на груди ситцевый халатик, сползающий с острых ключиц. Кажется, насчет завтрака. Я попросил сигареты. Покраснев – девочка и есть! – сказала, что вообще-то не курит. А как же вчера, у Игоря Матвеевича? Понятно, дымовая завеса. Чтобы не увидели острых ключиц. Она надела очки, их тоже вчера не было, – видимость и вовсе стала минусовой. Послушная старая девочка изъявила желание сходить за сигаретами, тут недалеко ларек на улице. Из коридора, помахивая хвостом – услышала слово «улица», – вышла собака и уставилась на меня своими угольками. Они были готовы сходить за сигаретами вдвоем. Как, внутренне поразился я, с мокрыми волосами, когда в полях еще белеет снег?! Я представил, как она тащила меня, пьяного в зюзю, словно муравей бревно, задыхаясь, не видя ни шиша без очков, потом волокла на свой этаж, – и мне стало ее жаль. И ведь ничего не было и быть, наверное, не могло ни в каком виде. Я сказал, что перебьюсь и без курева и что мне пора на работу.

Хотя, конечно, было. И то, что было, называлось безжалостно – жалостью. И Дайна больше не рычала. Старая девочка позвонила на работу, было плохо слышно. Как узнала номер – загадка, я сказал, что очень занят, через неделю буду посвободней. Ровно через неделю в тот же час опять было плохо слышно. Я представил, как она стоит в холодной будке автомата, почему-то с мокрыми волосами, и сказал, что приду, только квартиру не помню. Она звонко крикнула, что будет ждать возле остановки, и повесила трубку. Каждый раз удивляло, что она упрямо хотела встречать на остановке, а дома пятнистая Дайна ждала ее, держа в зубах тапочки. Однажды они встретили меня вдвоем, и, когда подходили к дому, к Дайне подбежала девочка, завизжала, отбросив мячик: «Тайна! Тайна!»

Длилось это не больше месяца, я помню хорошо, до начала футбольных телетрансляций. Раз в неделю, в одно и то же время, сразу после работы, но не позже полдевятого, плюс двадцать минут на маршрутном такси, так что я, не вызывая расспросов, совал ноги в теплые домашние тапочки уже полдесятого. Это было удобно и протянулось бы еще, если бы глупышка не призналась, что она живой человек. Ни кожи ни рожи – так мальчишки с детства дразнили, а поезд «ту-ту». Вот собаку завела, хоть кто-то ждет, а то хоть вой на пару. И учиться пошла на заочное, а на фига ей, у ней и так одно высшее. И каждую весну, дуреха, на что-то надеется… Она высморкалась в пододеяльник, села в кровати, отвернувшись худенькой спиной, лопатки выпирали из нее, как крылышки. А с собакой творилось неладное, она металась по комнате, мела хвостом пыль, сучила передними лапами и будто рыдала. Хозяйка закричала на собаку, бросилась тапкой, – поджав хвост, та убежала и изредка, задавленно рыдала уже из коридора.

Я пошел на кухню, налил себе водки, в другой стакан – воды. Было около восьми, за окном стемнело, россыпью тлеющих угольков, готовясь ко сну, лежал в долине город. Звезд не было. Когда я вернулся, она уже успокоилась, включила светильник, натянула халатик. Что это, близоруко щурясь, спросила она, принимая стакан, и попросила водки, запив ее водой. Отдышавшись, сказала, что про слезы можно забыть, просто она хотела сходить в кино, она никогда не ходила с мужчиной в кино. Я оделся и увидел в комнате собаку. Дайна сидела с тапочкой в зубах – кажется, с той самой, которой в нее кинули.

И в следующий раз она встретила меня на остановке. И я, и она понимали, что это, по сути, прощание, хотя все было как обычно: немножко выпили на кухне, она спросила, как учится сын, я гонял по тарелке зеленый горошек и думал о том, что для кого-то она могла бы стать хорошей женой. После, пока шумел чайник, мы по очереди ходили в ванную, потом пили чай и опять немножко поболтали – о последнем фильме по телевизору; несмотря на то что говорили медленнее обычного, будто в особом режиме видеозаписи, уложились, как всегда, к полдевятого.

Разве что собака вела себя необычно: взрыдывала и ползала по прихожей. Что с ней, спросил я у двери. Ничего страшного, сказала она, у суки начинается течка, и надо бы ее стерилизовать, да руки все никак не доходят.

Больше я не видел хозяйку собаки. И не слышал – она не звонила. Правда, несколько месяцев спустя позвонила Рита, ее подруга, та, высокая, в вишневом платье, и суровым голосом назначила свидание. Я был не прочь, Рита в целом мне нравилась, насторожило лишь, что свидание было назначено на той же остановке, в тот же день и час, известные только двоим, да еще, пожалуй, собаке, – и не пошел.

Потом было душное лето, на даче сгорели огурцы, наши позорно проиграли в четвертьфинале, сын поступал в университет, не питая надежд, но я припер Игоря Матвеевича тезисом о том, что уговор дороже денег. По этому поводу ходили в ресторан, платил, естественно, я – из семейного бюджета. Гарик, раскрасневшись и распустив галстук, кричал, что он уговора не нарушал, что та, вторая, мышка-норушка, сама в меня вцепилась пиявкой, не отодрать. А вишневое платье, если уж на то пошло, ему снять так и не удалось.

Заказчики не расплачивались за поставленный товар, в стране был бардак, зарплату задерживали, сигареты продавали поштучно, но тут подвернулась халтура, я удачно купил на барахолке норковую шапку, летом они дешевле. По осени на кухне прорвало трубу, залило соседей снизу, пришлось раскошелиться – якобы взаймы, но было ясно, пиши пропало. Зима началась раньше обычного, дождями со снегом, я слег с температурой и на досуге пристрастился сочинять кроссворды, обложился словарями, послал три кроссворда в газету, один напечатали, и я охладел к этому занятию. Знакомых обворовали, вынесли все что можно, подонки, мы спешно вставили железную дверь и начали подыскивать собаку сторожевой породы.

И за всей этой колготней, хлопотами, телефонными звонками и маетой, что и есть, увы, жизнь, совершенно забылась история с Надей – так, оказывается, звали хозяйку собаки, старую девочку с крылышками на узкой спине. Надя!.. Ее имя всплыло по весне, когда на реке уже тронулась шуга, молодые люди ходили без головных уборов, под окнами с утра до вечера голосила детвора, по асфальту шелестели мокрые шины, в кинотеатре отменяли сеансы из-за катастрофического отсутствия самого кассового зрителя – влюбленных парочек; когда таежный сверчок запел на проталине брачную песнь, выпячивая оливковые бока, взбежал по ветке и снова пропел – звонко и призывно, и долгая синь разъела редкие клочковатые облака и легла неоглядно, когда мне сказали, что ее в жизни нет.

Юрий Каракурчи

Секрет

Мы с Мишей прячемся в простынях. Я приставляю палец к губам и прошу Мишу молчать. Нам нужно переждать моего отца, музыкальную литературу и сольфеджио. Накрахмаленное убежище раскачивается на ветру, показывает всему двору две пары детских ног. Но соседка кричит: «Слав! Слааава!» – Слава ей отвечает с балкона, отец говорит с кем-то, проезжает машина, и никто не замечает наши шорты, коленки, сандалии. Мы поднимаем головы и видим прямо над нами трусы и лифчики бабы Дуси. За простынями и пододеяльниками на бельевых веревках баба Дуся развешивает свои секреты, крупные, белые, с тугими резинками. А мы их нашли и не можем отвести взгляд. Мы знаем, что у каждого человека под трусами – свой секрет. И нечего там рассматривать и трогать. Но сейчас под трусами – только мы с Мишей. Мы сами – секрет. Мы прячемся еще, пока отец не уходит, а потом Миша берет палку и снимает трусы бабы Дуси. Мы бежим с ними, как с флагом, через весь двор, топим их в канаве, в темной дождевой воде.

Мне семь лет. Брату Сереже – восемь. Мы в бабушкиной квартире; за окном – июль, звон троллейбусов, теплый ветер, но нам нет до этого дела. Мы закрываемся в комнате с Любиной куклой. Я держу – Сережа раздевает. Куклу привез дипломатическими путями бабушкин брат из Канады. Кукла одета лучше всех в нашей семье. Блузка с бусиной, коротенькая юбка – долой, долой. Наши сердца быстро бьются, бюст Маяковского отвернут лицом к книгам. Но все зря. Розовый пластик гладок и равнодушен. Мы кидаем куклу и от ожесточения принимаемся за ее друга в костюме теннисиста. Сережа держит – я раздеваю. И снова напрасно: у них нет того, что мы хотим. Тревожно звенят троллейбусы, раскачивает открытую форточку порывистый ветер. В нас что-то хмурится, и мы с Сережей снимаем штаны, смотрим друг на друга в зеркало. Сереже послезавтра уезжать домой в Кронштадт; там, в глубине согласных, он разденется и будет бежать с друзьями по стоячей воде залива.

Мы замечаем икону под зеркалом. Икона смотрит недобро, обиженно сверкает бисером. Мы с Сережей – греховодники. Нам делается стыдно, страшно. Теперь нас накажут, проучат, и родители поругаются, и бабушка будет вспоминать дядю Юру и плакать. Мы надеваем штаны, но уже поздно, ничего не забыть, ничего не вернуть. Родители, конечно, ругаются, отец кричит матом, у бабушки аритмия, аритмия. Я лежу в темноте, обещаю иконе никогда больше не грешить и молю отче во веки веков, ныне и присно помиловать меня. И Сережу, и маму, и папу, и бабушку.

Баба Дуся с первого этажа умерла и унесла с собой белые простыни, трусы с прочными резинками. На месте целомудренного одиночества поселилась племянница Леночка. Леночка завесила окна бардовым, включала радио и принимала гостей, которые приезжали к ней на «ауди». На бельевой веревке развязно болтались простыни с красными цветами и атласные черные комбинации. «Дуська-зараза воду горячую сливала из батареи, а эта – вообще проститутка», – говорила Лидиякольна. Мы с Мишей решаем следить за проституткой Леной.

Мы рисуем Микки-Маусов на стенах подъезда и по очереди высовываемся из окна. Наконец из роскошного зеленого «ауди» с желтыми заплатками на капоте выходит Лена. Миша говорит, что юбка у нее точно проститутская. Мы спускаемся по лестнице. Нам легко и интересно, у нас летние каникулы впереди. Мы подслушиваем у двери, ждем стонов, криков, ругательств. Может быть, даже выстрелов. Но слышится только «ааай вил олвейз лав йуууу». Так устроено специально: Лена в атласной комбинации берет деньги вперед, включает музыку погромче, валится обнаженной на розовые пуфики и отдается. Баба Дуся крутится юлой в атласном гробу.

Мишин брат учится в церковной школе в Москве и рассказывает, что под его окнами всегда валяются презервативы. Грешники мусорят. Мы идем за дом, в тень, к подвальным окошкам, из которых тайна выдыхает старой картошкой. Мы ищем презервативы и не находим. Миша предлагает подсмотреть за Леной в окно. «Представляешь, какие у нее…» – говорит он. Какие у нее, какие у нее? И мы складываем кирпичи в стопку, подтягиваемся за карниз. Но ошибаемся окнами и вместо Лены видим худое морщинистое лицо Лидиякольны, приставленное к ситцевому халату. Мы свиньи, мы твари, и Лидиякольна показала бы нам кузькину мать. Мы бежим к лесу, пока она не выскочила на улицу и не показала.

Игорь идет впереди меня. Паутина с орешника попадает ему в рот, он плюется.

– Что, и твой отец это пробовал? – спрашивает Игорь.

Накануне я прочитал в газете, что у всех мужчин бывают голубые мысли, а иногда даже опыт.

– Конечно, – говорю я и поспешно добавляю: – И твой тоже.

Игорь – мой летний приятель, нас объединяет городское лето. Он ниже меня ростом и на два года младше, но его замужняя сестра многое ему рассказывает.

Игорь поворачивается ко мне.

– А ты хоть знаешь, как они это делают? – спрашивает он с упреком.

Я, конечно, не знаю, но понимаю, что такого и врагу не пожелаешь. Мы идем дальше – в чащу, в чащу. У оврага мы беремся за канат, прыгаем и с криком проносимся над ручьем. Игорь обхватывает меня ногами, а я снова и снова отталкиваюсь от земли. Мы долго раскачиваемся туда-сюда над папоротником и гнилой листвой.

Артем ест волчьи ягоды, кидает камни, размахивает разбитыми бутылками. Говорят, он вскрывает почтовый ящик у магазина и ворует письма. Сестра Лидиякольны из Таганрога так и не получила фотографии. Пару раз в году Артем пропадает на месяц, а потом возвращается, бледный и притихший. Мне запрещено ходить с ним в лес, ведь кто его знает. Но я смотрю те же сериалы, я его знаю. Артем плыл в бассейне на даче и столкнулся с крокодилом, которого подбросила его сестра. Слава Богу, дедушка тогда прибежал с ружьем. Но ведь, говорю я, можно и змею найти в собственной кровати, с ядовитым зубом, со звенящим хвостом, и никто, никто ему не поможет. Артем не сомневается: действительно никто не поможет. На разбитой бутылке останутся отпечатки пальцев, а если он будет врать, его заставят выпить сыворотку правды. И тогда он, в классическом английском костюме, черно-белый и элегантный мститель, расскажет все как миленький. Так мы и дружим.

На лесной поляне мы с Артемом устраиваем особняк Исабель Салинос. Дальше – еловый лес и темнота. В березовом лесу – резвиться, а в еловом – удавиться, говорит бабушка. «Комо ночас, комо сьеньос», – поет Артем, а я монотонным голосом читаю имена. Мария Роса Галла, Сильвия Кутика, Габриэль Коррадо и другие, другие. Студии Сонотекс и Рета-Италия все это представляют. Титры заканчиваются, и мы оказываемся в центре аргентинской страсти. Эмилио любит Исабель, а Исабель коварна.

– Давай я буду Исабель, – говорит Артем, – а ты – Эмилио.

Давай-давай. И Артем кладет руки мне на плечи, трясет белыми локонами. Он тонул в Рио-де-ла-Плата после крушения яхты, жил у знахарки в лесу, его изуродованное лицо залечено грязными тряпками и редкими травами.

– Я жива, Эмилио! Давай ты как будто удивлен.

Давай-давай. И я удивлен. Боже, Дева Мария.

Я глажу ее по спине. От Исабель немного пахнет мочой, но я клянусь, что люблю ее.

– О Эмилио, ми амор! Давай ты как будто раздеваешь меня.

Давай-давай. И я снимаю с Исабель бейсболку, спортивную курточку. Она обнимает меня, смыкает руки замком.

– Эмилио! Закрой глаза, моя любовь! Давай ты как будто ничего не подозреваешь.

Давай-давай. И я не подозреваю. А у Исабель – гадюки в душе. Она пьет яд, пускает кровь, у дьявола выпрашивает жизнь. Эмилио – не тот, кто ей нужен. Ей нужен миллионер Фернандо Салинас.

– Прощай навсегда, Эмилио! Давай я тебя сейчас как будто убью, а ты упадешь.

Давай-давай. И Исабель достает шпажку из волос, протыкает мне шею. Я падаю к ее ногам.

Я мертв и доступен. Это возбуждает Исабель. Она смеется, хватает меня за футболку и тянется к моим губам. Но я убит, я не хочу ее ласк. Больше нет любви – только нестерпимый теплый запах мочи. Я отталкиваю ее, бью ладонью по лицу, а Исабель царапает мне руку поперек вен. Я обзываю Исабель дебилом и убегаю.

Я вытираю кровь с руки. Мне страшно в еловой темноте: здесь удавиться, здесь лечь на иголки, под сухие ветки, и лежать холодной ночью, смотреть на луну с синей бороздой на шее. Я бегу, бегут субтитры, комо ночес, комо сьеньос. Студии Сонотекс и Рета-Италия этого даже не представляют.

Бабушка везет Лену в бассейн ко Дворцу бракосочетания, мимо Ленина и Пушкина, «Руслана» и «Людмилы», «Туриста» и «Чародейки», и Лена мечтает о второй половинке: кто ждет ее на другой стороне Октябрьского проспекта? Хромой любовник, граф де Пейрак, Жоффрей. Он назовет ее по имени дублированным баритоном, по-французски закружит на руках, унесет за шелковую занавеску. Лена в купальнике и резиновой шапочке входит в бассейн навстречу приключениям любви. Но бабушка, хромая ключница в войлочных сапожках, садится на кафельном берегу и просит Лену не нырять, не глотать хлорку, держать голову над водой, а то уши, уши. И прощай, молодость! Лена в плену. Лена едет домой в платке поверх шапки. Уши, уши!

В декабре бабушка ложится в больницу, и Лена на две недели получает амбулаторную свободу. Она надевает платье для огонька, находит в лекарствах губную помаду. Бабушкина жизнь прошла, и ничего уже не выкрутить из этого тюбика, но Лена берет спичку, тянется к сухому дну, и вот – Ленины губы розовеют старой помадой. По морозной улице, по темной лестнице – к нему, к нему, в тайное убежище над овощным магазином. Лена звонит в дверь и слышит его шаги. Ей страшно, она уже жалеет, что бежала, что нарядилась. Щелкает замок, дверь открывается, а там – всего лишь я.

У меня нет щетины, шрамов, повязки на глазу. Я растираю ледяные пальцы, будто в больнице перед забором крови. А за забором моя мучительница в маске на лице точит шпагу. Подготовил палец? Нет, не подготовил. Мы с Леной играем в шашки: я – в кресле, она – на диване, я – у двери, она – у окна, я – в углу, она – в дамках. Лена берет меня за руку и целует в сжатые губы. Миша учил, как расстегнуть и что снять. Мише легко говорить, у него на пенале – «Формула‑1». А что мне дано? Что требуется доказать? Я не Жоффрей, я даже не могу прыгнуть через козла. От Лены пахнет «Красной Москвой», ее бабушкой, моей бабушкой, шарфом в горох, холодным мехом воротника на вокзале. И я обнимаю Лену. Шея-там-где-ключица и чуть выше, вены на руках, изгибы и окончания – все это нам незнакомо. Мы просто лежим, обнявшись. Жоффрей, Жоффрей, думаем мы.

Миша засовывает руку во внутренний карман пальто и вынимает даму треф. Он нашел ее в снегу под окнами школьного спортзала. На карте голая улыбающаяся женщина, раздвинув ноги, держит за руку голого мужчину. Они не плотно прижимаются друг к другу, и в месте их соприкосновения – красная розочка. У рта женщины, словно в комиксе, надпись: «Wow!» «Вов…» – почти шепотом читает Миша. Я тайно разглядываю. Миша пальцем подрезает мой взгляд и впервые дотрагивается до женской груди. «Как он ее, а!» Вот, оказывается, как.

Но как, как? Миша унес карту с собой. Лицо, грудь – все в тумане, все забыто. Встречу – не узнаю. Я иду к спортзалу и ищу в темноте. Где черви, где крести, где пики? Где юный валет? Где двойки и тройки на кривых ногах? Где вы, где вы? На желтых окнах спортзала – защитная сетка. Не вылетит мяч, не разобьется стекло. Старшеклассники, отлитые из железа, затянутые в трико, играют в баскетбол. У них сданы нормативы бега и отжиманий, а в раздевалке все карты разложены бесстыдным жарким веером. Ваня Смирнов раскачивается на турнике, как маятник, как большой зверь, как волна. Он накидывает петли, завязывает узлы: подъем с переворотом, снова подъем и снова переворот. Его ноги ударяют меня в грудь, желтые окна возмущенно следят за мной.

Я долго плутаю в гаражах и оказываюсь на детской площадке. Все отыграли, уснули, кто-то даже умер. Только трех красавцев-богатырей вырезали из дерева и бросили здесь с бранью на спинах. Так и живут, так и стоят, так и я падаю между ними черной тенью. Где-то в пене морской двадцать девять братьев и дядька Черномор играют в водное поло. Я, деревянный, лежу на снегу и скрываю за спиной мой секрет.

Или туда и обратно

1

Что у Миши была за деревня, я знать не знал. Но ненавидел ее ужасно. А день рождения ты будешь праздновать? – Да я в деревню. А пойдем на майские праздники в поход? – Да я в деревню. А летом поплывем на лодке под мостом? – Да я в деревню. А побежим темными лесными тропами, пока железная дорога не разрежет лес пополам, и помашем машинистам? – Да я в деревню. Да провались! Миша с родителями закидывали бесконечные сумки, пледы, корзины, ведра в прекрасную оранжевую «копейку» и с ветерком уезжали. Я оставался рвать волчьи ягоды во дворе и брызгать ими в глаза Артему. А Артем хватался за кирпич и грозился убить меня.

Но однажды плотная завеса приоткрылась, и меня позвали к Мише в деревню. Было, кажется, начало апреля, мы надели шапки, резиновые сапоги и поехали рано утром, чтобы к ночи вернуться. В оранжевой, отличной, быстрой машине я тут же попытался открыть окно и сломал ручку. У нашего мотоцикла «Урал» не было окон, поэтому я стал крутить не в ту сторону. По дороге в райскую деревню мы заехали на сельское кладбище. Была там брошенная церквушка, которая немного стеснялась своей облупившейся кирпичной наготы, и покрашенные яркой зеленой краской оградки. Тетя Тоня долго пристраивала искусственные герани на могиле, и руки ее трепетали над землей, гладили нежно памятник.

Митенька, старший сын, умер от рака крови, когда мы ходили в детский сад, и Мише с тех пор особенно туго вязали шарф и особенно громко звали из окна домой, домой, ведь уже поздно, и, не дай бог, продует, не дай бог, ночь украдет Мишу. Это, конечно, такое горе для Тони, говорила бабушка. Но прошло лет пять, и Тонино горе стало уставшим, раздражительно-тревожным. Миша, носки теплые надень, я сказала!

Наконец мы приехали в деревню. Деревня была одной улицей. С одного конца – колодец, с другого – дуб. За домами – огороды, за огородами – лесок, за леском – лес, а там и вовсе край мира, все срывается и падает в пустоту.

Дом пока не понял, что апрель, что приехали хозяева, носатый с «Урала», и потому дышал февралем. Миша убежал куда-то, а я ходил шпионом в носках, скрипел половицами и порядочно застудил ноги. Из одной маленькой комнатки выскочили Мишины родители, почему-то в черных рабочих халатах, и оказались совсем чужими, темными людьми. Васька! Васька! – тетя Тоня звала кота обратно из елок, из зимы, из заледеневшей земли, но он все не шел. Мне страшно было слушать ее, страшно было смотреть в сенях на что-то большое, завернутое в брезент, замерзшее. И как в этих холодных комнатах помещается лето? Васька! Васька!

Миша повел меня с экскурсией. Здесь, значит, колодец, здесь, значит, дуб, на котором хорошо делать шалаш, здесь, значит, алкаши живут, а здесь – Лиза. О, Лиза! Эта та, которая?.. Та, та. О! Лиза приезжает в начале июня и целуется со всеми у костра. Грудь у нее вооот такая, очень большая, джинсы у нее и волосы в хвосте. И со всем этим, со всеми поцелуями, она в конце августа уезжает обратно в Москву. Нам хватает разговоров до мая. Потому что грудь у нее – вооот такая. Впрочем, плевал я, лучше бы показал мне Миша, где они играют в карты, где собака с длинными такими ушами, где тут, в конце концов, трансформируются. Но, вообще, апрель, и пока тут нигде не трансформируются.

Мы приходим к обеду. И – о, чудо! – Васька вернулся! Тетя Тоня кричит ему ласково, пока он вертится в ногах. Васенька, Васенька! Мы едим ливерную колбасу, вареные яйца и черный хлеб. Тетя Тоня почему-то жует Ваське хлеб с колбасой и плюет с нежностью. Мы пьем сладкую воду с вареньем, которой каждому – ровно по стакану. Дядя Валера смеется над котом, улыбается золотыми зубами. И вообще апрель!

– Миша! Идите погуляйте!

– Недолго!

– И ноги смотри мне!

Мы сворачиваем за дом, перелезаем через забор. Снега уже нет, но есть много коричневой воды, целое море, дно из дубовых листьев. Миша идет впереди, а я ловлю волну, раздвигаю бездну морскую, рассматриваю траву под ногами. У дома Сальниковых садимся на поваленную березу. Мне хочется пить, потому что вода с вареньем была слишком уж сладкой.

– Тебе нравится твое имя? – спрашивает Миша.

Мне, конечно, не нравится. Я бы хотел, чтобы меня звали Федей, уютно, со щеками, с песочными печеньями под полотенцем, с видеомагнитофоном, с собакой – вот такое имя мне бы хотелось.

– А ты какое имя хочешь? – спрашиваю я.

– Митенька.

Я смотрю на Мишу. Жаль ли мне его? Сейчас я бы взял Мишу на руки. Мой бедный мальчик, с неровным почерком, с двумя ошибками в одном слове, с незащищенной макушкой. Давай я куплю тебе конструктор, давай шоколадное яйцо? Или в зоопарк? Или на карусели? Но тогда мне десять лет, и я не знаю, как отношусь к Мише. Он может больно пнуть в копчик, а мне нестерпимо хочется пить. Вокруг нас столько воды, что мы могли бы утонуть в овраге, но пить нельзя. И промочить ноги нельзя.

– Миша! Миша! Давайте обратно! – кричит тетя Тоня.

Мы возвращаемся к дому. Есть ливерная колбаса, а пить ничего нет. В колодце вода холодная, можно простудиться. То, что можно умереть от жажды, никого не волнует.

Мы загружаемся в машину и бросаем кота Ваську. Никто не пожует ему до следующей недели, но не скучай, Васька, сходи к алкашам. Может быть, они дадут тебе хотя бы косточку, а потом и май, а потом и лето, и костер, и бабушка из Перми, и вооот такая Лиза.

Всю дорогу домой я еду, чтобы выпить стаканов пять. И попрощаться с Мишей до поздней осени, до черного Васькиного октября. Теперь Миша – в деревню, а я – к Артему. И Артем действительно может убить меня кирпичом.

2

Мы с Настей и Игорем сидим на балконе, выставили ноги над бездной. Так жарко, что трещат провода. Мы слышим музыку из редких машин и раз в час – последние известия, больше не будет. Передает Москва. Во дворе Женя гуляет с братом Александром Петровичем. Горячие голоса шепчут Жене на ухо, а она отругивается. Женя сошла с ума давно, мы все привыкли, иногда плюемся в нее черемуховыми косточками. Бабушка в кресле обмахивается веером, поет.

Господи, вдруг кричит Тамара на улице, погиб Митенька. Ничто не предвещало. Июльский день встрепенулся и отчаянно забил крыльями.

И все мы тут же отмерли, побежали на стройку новой школы. Женя, Александр Петрович, бабушка, мы с Игорем и Настей, Артем, Роза Гавриловна, не помню имен. Тамара синеет впереди ситцевыми васильками. Я протыкаю подошву сандалий осколком бутылки, оставляю черные кровяные пятна на пыльной дороге, но все равно бегу с азартом.

– А как фамилия? – спрашивает Роза Гавриловна, задыхается.

– Агафоновы.

– Да ты что! Солдатова Люда! Солдатова, – говорит Тамара.

Всем делается страшно за Агафоновых.

Белого Митеньку достают со дна котлована. Песок струился вокруг, и он не смог ему сопротивляться, вздохнул, закрутился в воронках. Паша кричал, напрасно откапывал Митеньку, загнал песок под ногти, под веки.

Мы подслушиваем, особенно Настя, и заглядываем в котлован. Мы не жалеем мать Митеньки, брата Пашу, не читаем молитв. Каникулы нас утомили, ведь уже июль, и нам интересно. Мы даже не знали, что так, в песке, можно умереть.

Приезжает скорая помощь, громко хлопает дверьми, забирает Митеньку.

– В морг, – Настя знает лучше всех.

Женя раскачивается на берегу. Она бы хотела лечь на дно, укрыться сухими волнами, но Александр Петрович ее не пускает.

– Сколько ему было лет?

– Господи, господи…

– Это такая блондиночка невысокая? Люда Солдатова? – припоминает Роза Гавриловна.

А как в прошлом году утонул в Спасском Сашкин сын! Тоже жара стояла, и ударило в голову. Ведь ни о чем не думают, везде лезут, везде. И хоть бы какой-то поставили забор, чтобы спасти нас всех. Но забора нет, бабушка устало садится на лавку. А совсем недавно пела, расцветали яблони и груши, туманы проплывали над рекой.

В чьем-то окне работает телевизор, и оттуда – музыка из сериала, белые райские арки складываются в буквы.

Мы идем домой. Старухи толкают перед собой детские смерти. Бабушкина сестра Верочка, черно-белая, с круглыми коленочками, умерла от тифа еще до войны. И племянник Игорек, в шестьдесят лет, от инфаркта. У учительницы Татьяны Алексеевны, вспоминает Тамара, задохнулась в машине дочка. Кто там у Розы, мы не слышим, она отстает. Господи, господи…

Небо над нами ничего не выражает, только самолет летит. День расправляется равнодушной простыней. Кто уцелел – тот уцелел. И Роза, кажется, начинает говорить про малосольные огурцы.

– И не жалейте чеснока!

Лето после Митеньки закрутило гайки. Стало совсем сухо и жарко, песок летает по улицам, попадает в глаза. Мы с бабушкой, Игорем и Настей идем в Спасское купаться. На поле с огородами – поплавки из косынок. Давят колорадских жуков.

Настя замечает Пашу в озере. Солнце отливает его из бронзы, он чернеет и блестит в лучах, с силой толкает воду. Господи, господи… Мы плаваем, как можем, и ложимся на берегу. Бабушка накрывается с головой простынкой, чтобы не обгореть, а мы зажмуриваемся и остаемся в жаркой темноте.

Линии электрических проводов перечеркивают нас своими тенями. Над нами на холме раскачивается Женя. Не слышно мелодии приемника с огородов, крика стрижей – только стрекотание проводов в жару.

3

Мы идем кормить кота. Конец августа. Хозяйка уехала в поздний отпуск. Вечная история. В лифте мы говорим, что тут, через дорогу от МИДа, Лена жила с Митенькой, он заболел раком мозга, быстро умер, Лена осталась в квартире, хоть квартира и родителей, но они не выгоняют, а Лена так и называет его всегда Митенькой, вот уже семь лет. Всего пять этажей, но мы успеваем пролистать книжицу. Мы, собственно, идем кормить кота, так что все это – для справки.

Кота едва не замучила старуха в Медведково. Его спасли, нашли ему новый дом. Но он пугливый, постоянно прячется и ест украдкой. Я бы тоже ел украдкой, живи я напротив МИДа.

Лена оставила открытое окно, белье на веревке, хлеб на кухонном столе. Мы заглядываем всюду, будто бы в поисках кота. Кис-кис-кис – фальшиво шипим мы на два голоса. Кот не выходит. Старуха из Медведково мерещится ему. Мы высыпаем корм на газетку и садимся на кровать ждать.

Мы не зажигаем ламп и, кажется, не отражаемся в зеркалах. Кто мы, собственно, такие? Нас не видели родители, с нами едва знакома Лена, кот нас ненавидит. Наши тонкие руки бледнеют в сумерках, сгибаются в странных местах, наши футболки слишком яркие и даже глупые, если именно на этой кровати умирал Митенька.

(Посмотри, какой потолок, желтый, с лепестками отслоившейся краски. Как у моей бабушки на Октябрьском проспекте, где за окном – Дом культуры «Родина», вовсе не МИД. А на стенах были отпечатки наших ног, Любкины – самые большие. Мы с дивана старались как можно выше наступить, и письма Диккенса вечно падали с полки, двадцать девятый том. А если долго висеть головой вниз, забросив ноги на спинку дивана, то казалось, что мы ходим по стене, а книги, Диккенс и Голсуорси о любви, держатся на честном слове, чудом. Потом темнота подступала к глазам, и нам приходилось делать кувырок. Как шею не сломали только.)

Август устал, особенно в центре, около МИДа, и шумит за окном утомленно, на выдохе. Смеркается, заканчивается день, лето, что-то еще. Вечная история. Все обреченно сложено в темноте, в пыльном подоле московского лета. Пачки журналов, диски, отчего-то лыжные палки, которыми Митенька отталкивался, ехал быстрее Паши, смеялся под соснами. Надувной матрас свернут без воздуха, без цэ на конце. Большой радиоприемник «Шауб-Лоренц», как ларец с драгоценностями, манит гладкими клавишами, но провода, наверное, обрезаны, и он не ищет волну, не находит Вильнюс, Варшаву, Киев. В спальню – тяжелая белая дверь. Если захлопнуть с силой, потом не откроешь – придется кричать и плакать. Митенькин смех, Митенькины песни и стихи, Митенькины метастазы в коробке из-под шляпы. И даже сама шляпа на шкафу, с широкими траурными лентами. Но это нам, может, только кажется, ведь темно, до фонарей далеко, да и писал ли Митенька стихи?

Кот не выходит. Кис-кис-кис. Не выходит. Может быть, думаем мы, кот тоже умер? Давно, еще до Митеньки, а Лена сошла с ума, ведь мы знаем ее поверхностно, шапочно, не расплетая лент. Она ласкает кости, гладит пустой череп, шепчет горячечно в тени серой башни. Может быть, и сама Лена мертва, и пауки в ее волосах. И мы на самом деле сели на кровать умирать в рифму Митеньке. Никогда не знаешь, кто следующий, а кот – только предлог, перестановка букв, опечатка.

(Ну поцелуй меня здесь, в скобках, прошу я не своим голосом, но другого у меня нет. Пусть МИД смотрит. Видишь, в каком удивительном месте сгибается моя рука. Под кроватью – капельницы и шприцы, а мои вены узлами скручиваются, пропадают, плутают, в них не попасть. В твоей шее прохлада, и так выступают ключицы, что я боюсь, не мало ли у тебя крови, хватит ли нам, ведь я залез бы на эти иностранные дела и плакал бы, и кричал бы о тебе, ты же знаешь, как я тебя. И мое сердце так сильно бьется, что сейчас, кажется, выпрыгнет из. Или это клише? На нас смотрит атташе.)

Мы выходим на балкон. Гул дороги отражается эхом, и тревожно шелестят деревья. Балкон узкий, будто сталкивают, а двор колодцем, шахтой, ямой. Мы замерли на пороге, держимся за дверь. Нам страшно обернуться и посмотреть вперед.

Кот так и не вылез. Но и мы не можем больше, нам пора, пора, мы насмотрелись. В замочной скважине всегда сквозняки, и холодеет глаз. Собственно, мы просто покормить кота. В лифте мы молчим. Вечная какая-то история.

4

Бабушка моя Галочка решила поехать летом на родину. В Новоазовск. В родительский дом из глины. Там ей все дышало детством, мамой, морем, старые ветры там продували ее, и она немного молодела. В этом самом доме они с Мусей, с Илюшей, с Игорьком, платиновые и в ситце, резали отцову шубу на волосы для кукол. Куклы были страшные, конечно. И так часто под скупыми яблонями нашей скучной средней полосы бабушка вспоминала мягкое Азовское море, что отважилась. Несмотря на артрит. Дохромает как-нибудь. Написала Илюше телеграмму: «Выезжаю! Буду 15‑го! Встречай! Чайки!» Взяла с собой Дениску, моего брата. Поехали, молодые и счастливые, на плацкартных местах.

После смерти Агнессочки и Сафона Ильича дом достался Илье. Завещания не было, а упорства не хватило, и сестры сдались. Прокляли Илью, но быстро отошли. Бабушка последний раз приезжала пятнадцать лет назад и надеялась на радушие. На большую родительскую спальню надеялась. Чтобы лежать в кровати и слушать скрип, стон, стук старого дома. Ведь это так важно всегда – где засыпать. Там темнота ляжет на глаза, там день остановится, там сердце успокоится. И вот бабушка хотела на прощание заснуть именно в этой спальне.

Илья встретил бабушку с Дениской на «москвиче». Обнимал, хохотал, сверкал зубами. Но поселить пообещал не в старом доме, а в новом флигельке. Недавно отстроил – ну прямо для дорогих гостей. А кто же в родительской спальне? А там знакомые заехали пару дней назад. Неловко выгонять. А в другой комнате кто? А там знакомых дочка. А в третьей маленькой комнатке? Там студент из Киева, товарищ Владьки, ну как не пустить. Ведь лето, все купаться едут. А сам Илья где? А он с Зиной ютится на веранде, лишь бы схоронить флигелек для сестры.

Бабушка вошла за калитку и ахнула: над грядками в огороде сушился десяток купальников, незнакомый мужчина с усами жарил колбасу под вишнями, тучная тетка в горох деловито чистила картошку на крыльце. У забора появилась летняя беседка, в ней играло радио и торчали ноги с красными ногтями. А в окнах кухни смеялись молодые голоса. Кто эти люди? Откуда они? Что это за девочка пяти лет в трусах? Илюша! Илья! Ну что ты, Галочка, давай поедим соленого арбуза! Давай же как раньше, Галка! Отдыхающие, поняла бабушка и села за стол на веранде есть соленый арбуз. Чьими слезами его засолили?

Хоть глазком посмотреть на родительскую спальню нельзя. Там спят люди, вот и храп слышен на весь дом. Потом, потом. Илья отвел бабушку с Дениской в летний флигель, который на деле оказался сараем с окном без стекла. Бабушка должна была спать на старой железной кровати с Дениской, ведь он малыш еще, восемь лет, так что своего места иметь не может. Бабушка провалилась в пружины с Дениской под боком. Не было слышно ни гула, ни шорохов, ни стонов старого дома.

Так продолжалось три ночи. А на четвертую бабушка проснулась от странного покачивания и обнаружила, что из-под ее кровати торчит зад. И этот зад, вероятно, пытается вытащить чемодан. Бабушка хлопнула по заду ладонью и закричала басом: «Сволочь!» Вор извернулся и дал деру, скинул купальники в огороде. Бабушка больше не сомкнула глаз, а утром пошла к Илье и сказала, чтобы он сейчас же поселил их с Дениской в дом. Совесть имей! Да если бы отец! В родительском доме в сарае спать! Она что, сраная курица?

Студента отправили к соседям, и бабушка доживала две недели в маленькой комнатке. Старого дома в суетливой гостинице Ильи она так и не узнала. Ведь там Агнессочка пела тонкие свои песни, а теперь дурацкий изгиб дурацкой гитары. И толстая тетка в горох. В последний день бабушка собрала изабеллу с крыльца и увезла в ящике, принюхивалась всю дорогу. Больше в родительский дом не возвращалась. А я там вообще не был никогда.

Михаил Шахназаров

Мертвые дворники

Пальцы скользнули по линолеуму. Пустая бутылка с гулом откатилась к серванту. Телефон оказался под подушкой. Табло Вадика отпугнуло. Одиннадцать пропущенных звонков! Четыре неизвестных номера. И три звонка от Сергеича… Набирать номер Александра Сергеевича Вадик устрашился. Голос покажется громким, озлобленным. Интонации зазвучат уничижительно. Лучше выпить граммов пятьдесят, а потом уже и объясниться. Но надежнее выпить сто граммов. Пятьдесят придадут уверенности. Сто граммов – помогут быть смелым, неустрашимым. И даже на какое-то время деятельным.

Пошатываясь, Вадим дошел до ванной комнаты. Зубная щетка больно впивалась в десна. Зажмурив глаза, Вадик, сплюнул на белизну раковины и ополоснул пунцовое лицо. Еще десять, максимум пятнадцать минут – и облегчение.

У подъезда, опершись на черенок метлы, стояла дворничиха тетя Клава. Год назад тетя Клава похоронила мужа. Он прошел войну, имел боевые награды.

А еще подаренный зажиточным кооператором протез, сделанный по специальному заказу в Германии. Последние годы служил военкомом и маниакально преследовал отказников. Иногда в состоянии тяжелого алкогольного врывался в квартиры и кричал. Кричал, что вокруг ренегаты, фашистские прихвостни, наркоманы, дезертиры и полицаи. Малолетней, но ранней потаскушке Регине из третьего подъезда орал с балкона, что во время войны он бы отослал ее в штрафбат, грехи замаливать, или болванки таскать на танковый завод. А еще дядя Игорь, или полковник Феофанов, рьяно болел за футбольный ЦСКА. Когда ЦСКА выигрывал, офицер добрел. Если любимая команда влетала, Феофанов буйствовал. Иногда поколачивал тетю Клаву. Бывало, вымещал злость на призывниках. Рассказывали, что после одного из проигрышей в военкомат явился юноша. Сам пришел, что уже редкость. Шею паренька обвивал красно-белый спартаковский шарфик.

– Так, значит, за «Спартак» болеешь?! – спросил военком.

– Так точно, товарищ полковник! За родной московский «Спартак»! – отрапортовал будущий воин.

– На Дальнем Востоке будешь теперь болеть! И ангиной, и гриппом, и за родной московский «Спартак», – заорал Феофанов. – Будешь в стройбате глотку свою рвать за родной московский «Спартак»! Сам станешь красно-белым от мороза, как твой шарфик!

Впрочем, красно-белым разок был и сам военком. Упился до белой горячки. Ковыляя, носился по двору. Песочницу детскую за окоп принял, просил, чтобы его прикрыли. Прикрыли в вытрезвитель. Но, разобравшись, отпустили с миром, поблагодарив за защиту Родины от немецко-фашистских захватчиков. А через пару месяцев полковник Феофанов отправился в мир иной. Поговаривали, что отравился. Не то консервами, не то водкой.

На похоронах плакали и стреляли в небо. Скандал небольшой произошел. Когда церемония прощания подходила к экватору, какой-то прапорщик заметил, что один венок в каноны траурной икебаны явно не вписывается. С одной стороны расправленной красно-белой ленты виднелась надпись: «Сладких снов, товарищ полковник», а с другой в мир смотрел слоган: «„Спартак“ чемпион!!!» Виновных искали, но вместо них нашли несколько непригодных к службе сутулых юношей в прыщах и красно-белых шарфиках.

Заметив Вадика, тетя Клава подбоченилась. Качая головой, произнесла:

– Э-э-х-х… Вадик… Ты глянь, на кого похож-то стал, а!

– На мужа вашего покойного перед уходом похож я стал. Просто вылитый, – вибрирующим голосом ответил Вадим.

– Вот-вот!!! Именно! Только он тебе в деды годился. Он войну, в отличие от тебя, прошел. Да и после нее много дел полезных сделал. А ты все в огонь, воду и медные трубы угодить норовишь.

– Я завтра исправлюсь. К Богу обращусь.

– Ты-то обратишься?! Если его лик на этикетке водочной пропечатают, то вообще богоборцем станешь.

– Нет. В монастырь уйду. В женский, тетя Клава. Буду в кельях высокодуховных детишек строгать.

С Библиями в руках будут свету являться. И не станут орать, как все новорожденные. А сразу нести проповедями своими в мир – доброе, светлое и вечное будут. Аминь, тетя Клава. И да будет в мире этом…

– Тьфу!.. Пошляк, богохульник! Слушай, Вадик. Погоди… Постой. Ну ты же не такой, а. Я вот… Я вот к тебе давно с просьбой хочу обратиться. Фото свое ни разу в газете не видела. За всю жизнь ни разу. Трудно тебе, а? Все равно ведь больше отдыхаешь, чем работаешь. А фото в газете… Знаешь, как приятно-то перед подругами похвастаться? Вот, мол, труженица. Ну… Ну там заметку приятную можешь ведь накропать, – с улыбкой произнесла женщина.

– Ну можно вообще-то. Я подумаю, тетя Клав. Вернее, придумаю что-нибудь.

Подмигнув дворничихе, Вадик резвым шагом направился к дверям магазина.

Под потолком душного гастронома лениво барражировали мухи. В мясном отделе булькал засаленный радиоприемник с кривой антенной. Вид заветренной говядины вызвал у Вадика спазм. Батоны вареной колбасы напоминали отрубленные конечности. С отвращением поморщившись, он направился к винно-водочному. Вадику не нравилось, что отдел назывался именно винно-водочным. Казалось, покупателя провоцируют на убийственный коктейль из шамурлы и «Столичной». Полки радовали этикеточным многоцветьем. Вадим вспомнил алкоголика дядю. Его убило похмелье. Он, как раненый боец, дополз до магазина. А дяде сказали, что водку еще не завезли. Так на ступенях филиала храма Бахуса он и отдал Богу душу.

Аккуратно уложив бутылку на дно пластиковой корзины, Вадик подошел к кассе. За аппаратом сидела Люда. Грудь девушки объемами напоминала пародийную. Табличка с именем не висела, а лежала на вздымающемся от дыхания бюсте. Запястья вырисовывали складочки трехлетней девочки-пышки. Вадим недолюбливал Людмилу. Она криво улыбалась, хрюкала во время смеха. Потешалась над своими шутками и напевала под нос песни Ротару.

– Вадик, а зачем тебе сухие супы? Ты в водке сухие супы варишь, да, Вадик?

– Я ими оливье заправляю.

– И не надоело тебе глазенки заливать?

– Ты еще скажи, на кого, мол, ты, Вадик, стал похож.

– А че говорить-то? На забулдыгу ты и похож. Интересный, умный вроде, а похож на алкаша.

– А ты выходи за меня замуж. Я пить брошу. Образуем семейное гнездо, в которое ты каждый вечер будешь приземляться сизым геликоптером. Потом детишек нашинкуем. А они будут дарить нам мир. И будет в них сщ-щ-щ-астье!

– Два сщ-щ-щ-астья с тобой будет! Да и нашинкуешь с тобой разве что соломки морковной. У нас, наверное, просроченные бананы тверже твоей машинки шинковальной. – На этих словах Люда, прихрюкнув, залилась смехом.

– Знаешь, Людок… Тебя погубит пошлый юмор подворотен, запах из рыбного отдела и отсутствие стремления к карьерному росту. Иди в ПТУ и помни! Помни, что учиться никогда не поздно.

– Тоже мне, идиотик ученый. Я, между прочим, колледж закончила.

– Оно и видно. А колледж, то есть бывшее ПТУ, закончил тебя как женщину.

В спину коротко стрельнуло слово «урод». Вадик быстро вышел на улицу. Откупорив бутылку, сделал пару глотков. Солнце уже не резало глаза, не копошилось в них своими острыми лучиками, а ласково светило. Листья не были пыльными и блеклыми. Пение птиц не нервировало. На скамеечке у подъезда сидела тетя Клава. Руки женщины были распластаны по свежевыкрашенной спинке. Голова покоилась на левом плече. Тетя Клава дремала. Милая улыбка, чуть подрагивающие веки, дряблые щечки. С минуту посмотрев на соседку, Вадик вбежал в подъезд. Вернулся с фотоаппаратом. На детской площадке субтильный юноша угощал пивом свою первую любовь. Вадик подбежал к мальчишке:

– Юниор, срочно нужна помощь.

– Мелочи нет, – прогундосил мальчик.

– Зато синяк может появиться. Тоже мелочь, но неприятная. Пошли. Будем снимать высокохудожественное фото.

– Мама говорит, что я жутко нефотогеничен.

– Зато языкаст. Значит, смотри. Тихонько так подойди к скамейке. И как можно ближе к этой мирно спящей труженице. Густо намажь на лицо всю трагедию вашего утерянного для жизни поколения. Голову ручонками обхвати. Вот так.

И Вадик показал, как нужно обхватывать голову свидетелям трагедии.

– И что взамен?

– Взамен? Слава взамен, известность! Увидишь свою худощавую мордашку в газете. Купишь экземпляров десять. Девушке один подаришь. Остальные родне, хулиганью местному покажешь, чтобы не били. Давай-давай, юниор, – торопись. Следующий раз тебя если и пропечатают, так либо в боевом листке, либо в криминальной хронике. А это уже не слава. Это суррогат.

Юноша достаточно правдоподобно хватался за голову, корчил рожи. Вадик ловил удачные ракурсы. Забежав в квартиру, вспомнил о купленной бутылке. Настроение, поднявшееся благодаря творческой удаче, стало еще более приятным. Конечно же, Вадим вспомнил и о совести. Но денег у него практически не оставалось. Материала для статьи не было. Опорожнив добрых полстакана, Вадим набрал номер Александра Сергеевича. Первым начал говорить главред:

– Вадик, ты мне что обещал? Ты мне обещал материал-бомбу о «черных копателях» с каких-то плодоносящих трофеями болот. С фотографиями обещал. С интервью главного «черного копателя». И с интригой, которую можно растянуть на три номера. И где этот материал?

– Сорвалось с «копателями», Александр Сергеевич. Они какое-то разрешение не получили. Вот мы и не поехали.

– Вадик, ты, насколько я могу судить по голосу, – трезв. Ну или успел опохмелиться. Но, может, я и ошибаюсь. Может, ты вообще не пил. Так какого же рожна ты несешь ахинею?! С какими «копателями» ты хотел делать байку?

– Я же говорил, с какими. С «черными», Александр Сергеевич.

– Так зачем же им разрешение, если они «черные»?

– Ну… Ну не от властей разрешение, а от братвы. Зоны поиска ценностей поделены на квадраты. Эти квадраты распределены между организованными преступными группировками и…

– И на болотах денно и нощно стоят посты из отморозков, – перебил главред, – чтобы «черные копатели» не утащили из-под носа у бригады ржавый пулемет, башню танка или сундуки с золотом Третьего рейха. Знаешь, Вадик… Вот есть поговорка, что, мол, лень родилась раньше какого-либо человека. Раньше тебя, Вадик, родилась не лень, а ложь. В общем, так. Либо завтра сдаешь хорошую байку, либо будем говорить по-другому. Пусть не «бомба», пусть нормальный, читабельный, как сейчас говорят, материал. Завтра, Вадик.

– Материал уже есть, Александр Сергеевич. Не взрывной и скандальный, правда. Он трогательный. Можно даже сказать, исполненный трагизмом нашей жизни. Осталось, как вы говорите, поместить ядро в оболочку.

– Помещай, Вадик. А то я помещу тебя в список неблагонадежных. В такой же черный, как твои «копатели» с разрешениями.

Порицания показались Вадику не слишком злыми. После очередных ста граммов Вадик счел их почти что отеческими. Монитор ожил полупорнографической заставкой. Из колонок рвался в мир Билли Айдол. На белом полотне появился заголовок: «А старики уходят и уходят…» Из угла губ то и дело вываливалась сигарета. Вадик, подобно гению фортепиано, стучал по клавишам. Так же откидывал назад голову, когда организм просил очередной порции зелья. Три часа уложились в статью на целую полосу. Закончив гнать строку, Вадик принялся ретушировать фото. Несколько раз посмотрев на снимок, репортер пришел к выводу, что есть на нем детали лишние, отвлекающие. Из кадра исчезло левое крыло «мерседеса», мусорный ящик и беременная кошка Франя. По мнению Вадика, читателя должен был зацепить эффект безвременья. Но эффекта не получилось. На страдающем юноше были кроссовки и бейсболка. А юноша был одним из несущих элементов экспозиции, и убирать его было ни в коем случае нельзя. Отослав письмо Сергеичу, Вадик потянулся. Выпив еще рюмку, улыбнувшись, прилег на диван.

Разбудили Вадима ноты «Валькирии». Эта мелодия была закреплена за звонком главреда. Голос шефа был грустным. Можно сказать, скорбным.

– Ну еще раз здравствуй, Вадим… Получил твой материал. Прочел и в очередной раз понял, насколько ты небесталанен. Только, бога ради, не обольщайся. Ради бога, прими эту похвалу достойно, – Сергеич взял паузу. – Старушка, выходит, на твоих глазах прямо и преставилась?

– Почти, Александр Сергеевич. Иду, вижу, ее внучек голосит на всю улицу. Знаете, у самого защемило все внутри. Как будто лезвием по грудине кромсали. Ну я тут же по мобильному неотложку вызвал. А о материале и не помышлял даже. Знаете, подумал поначалу, что, мол, долг журналиста дело хорошее… Но до определенных границ. Человек ушел в мир иной, а я буду, как папарацци, нащелкивать эту трагичную картину. А потом как осенило, Александр Сергеевич! Будто луч какой снизошел! Ведь ушел человек, ушла жизнь… И возможно, жизнь, написать о которой именно долг журналиста. – Вадим уже сам себе верил.

– В этом ты прав. Послушай, а откуда ты биографию Марты Францевны Изотовой, а в девичестве Рейншталер, узнал?

– Там же сноска есть в конце материала. С благодарностью родственникам Марты Францевны за помощь в подготовке материала.

– Ах, да… Вижу. – Вадиму показалось, что в трубке что-то булькнуло, и главный сильно выдохнул. – Знаешь, что я еще, Вадим, думаю, – не больно ли фото реалистичное? Добрый, можно сказать пропитанный любовью и скорбью, рассказ – и фото покойницы. Вроде как не раздел криминала. Ты как сам считаешь?

– Думаю, что как раз это фото материал и несет.

– А мы знаешь что сделаем? Мы сделаем побольше фотографий, где она в детские годы. Вот где на стульчике стоит, например. Ее увеличим. И где в профиль на набережной, тоже побольше поставим, – моделировал макет Сергеич. – Как годы меняют женщин-то, а… Один человек, а на всех фотографиях такая разная…

Здесь стоит пояснить, что для придания большей достоверности своему повествованию Вадик отсканировал детские фотографии своей покойной бабушки. В этот момент он второй раз за день помянул совесть.

– Да я иногда на свои фото смотрю, Александр Сергеевич, и тоже удивляюсь. Вроде всего-то три-четыре года прошло… А так сильно изменился, – вставил Вадим.

– А ты, Вадик, иногда не по дням, а по часам меняешься. Это, потому как водку жрешь декалитрами. А три, как ты говоришь, четыре года назад тебя только с бутылкой пива можно было увидеть. Да и то редко. Так что помолчал бы, Вадик. Но материал хорош… Получишь полтора гонорара.

– Спасибо вам, Александр Сергеевич. И у меня просьба большая к вам. Вы не могли бы в бухгалтерии попросить, чтобы они деньги хотя бы завтра перевели. Я поиздержался сильно. Но деньги нужны не на водку, а исключительно для работы. Игорь Савин рассказал, что буквально в сорока километрах от города есть дом с очень странной историей.

– Привидения?

– Что «привидения»?

– Спрашиваю, привидения в доме том обитают?

– Нет. Обитает там какой-то дедок и полтергейст.

– Про эту халабуду уже писали наши конкуренты. Ну хорошо, хорошо… Сделай байку про дедка с полтергейстом. Только умоляю, Вадик. Дед, насколько я знаю, патентованный алкаш. Может, отсюда и байка про блуждающих по этажам духов. Чтобы со стариком не наяривал. И безо всяких изысков в твоем стиле. А то у тебя хватит ума написать, что старичок состоит с полтергейстом в гомосексуальной связи. Или что они на пару спиваются, а по ночам воют на луну. Напиши как есть, добавь чего-нибудь разумного. Комментарий у какого-нибудь паранормального специалиста возьми. А в бухгалтерию я сейчас позвоню.

Вадику стало одновременно и радостно, и грустно. Бывает такое чувство, когда трудно определить, какие в твоей душе эмоции берут верх. Тетю Клаву вот «похоронил» в угоду своим меркантильным интересам. Но с другой стороны – примета хорошая. Значит, долго еще проживет. Это как во сне. Увидел похороны близкого человека, значит, еще годков впереди немало. А вот если Клавдия статейку увидит, то о приметах вспоминать не придется… Что касается денег, то полтора гонорара – сумма не бог весть какая, но позволяет оттянуть время обращения к родителям. С просьбой материально простимулировать юное дарование, ищущее выход из морального и творческого кризиса. Оставшись верным принципам максимализма, Вадим допил водку. Позвонив Юле – напросился в гости.

Время, проведенное с Юлей, закончилось скандалом. Вадима девушка поутру выпроводила. Морось, слякоть… Под козырьком обшарпанной остановки с рекламой «Спрайта» лобызались бледные студенты с рюкзаками. Вадик подошел к газетному киоску, купил свежий номер. Материал распластался на всю полосу. Повернув газету к киоскерше, Вадик довольно проговорил:

– Вот, смотрите. Моя статья. Сам написал. Можно сказать, выстрадал.

– Угу. Молодец. Иди еще что-нибудь напиши. Пострадай и напиши, – вяло отреагировала женщина, надкусывая массивную сливу.

Безразличие киоскерши, оскорбительный и высокий тон Юли, заставившая поежиться сирена скорой… Все это вновь заставило Вадика потратить день впустую. Попивая смешанную с апельсиновым соком водку, он пытался заглянуть в будущее. В свое будущее. Вадик осознавал, что теряет дни, недели, да даже месяцы. Думать об этом больно. Но можно помечтать: «Наверстаю, остепенюсь…» А если не получится? Тогда придется считать потерянные годы. Хотя их, наверное, и не считают. А вспоминают об этих потерянных годах и тут же отдают Богу душу. Инфаркт как плата за самые роскошные и бесполезные траты жизни. За траты времени.

Вадик наблюдал за водителем автобуса. Вот он вышел из своего железного кормильца. Стоит и трет фары. С яростью их трет. Он ухоженный, крепкий, но злой и неудовлетворенный. Маленькая зарплата, хамоватые сволочи-пассажиры. Негодяй кондуктор не делится выручкой за «левые» билетики. И одни и те же остановки. Замызганные, с полуразбитыми рекламными щитами. На них черные баскетболисты вколачивают в корзину огромный «апельсин». На них до тошноты глянцевые девицы блестят кремами из канцерогенов. В этой рекламе жизнь не для водителей автобусов и пассажиров. Вадик вспомнил, что видел на троллейбусном полустанке рекламу FERRE. Неужели идиоты из рекламного агентства, всерьез думают, что трудолюбивые женщины с лицами мучениц, бабушки, глядящие на небеса, далекие от мира потребления бомжи и сосредоточенные токари знают, кто такой FERRE? Да узнай они это, разбитых реклам с FERRE было бы много больше.

Водитель закончил полировать фары и вернулся в салон. Положив руки на громадное колесо руля, откинул назад голову. Скоро конец смены. Дома истосковавшееся дитя с перемазынным вареньем лицом и фурункулами. Угрюмая супруга с ужином и плохой вестью. Зайдет водитель автобуса домой, а она ему с порога:

– Васек, а помнишь Людочку из седьмого прядильного?

– Помню, конечно, – ответит Васек, – высокая такая, с грудью.

– Так вот… Сегодня бобина со штыря сорвалась и прямиком бедняжке в голову.

– И что? – спросит Васек.

– Да ничего. В больницу увезли. Сказали, что сотрясение, а какое – не определили.

– Жалко Люду. Знаешь, Светик… А я тебя хочу. Уже третий день как хочу. С нежностью тебя хочу и лаской, – в надежде на понимание проговорит Васек.

– Да разве сейчас до этого, Вася? Грех… Люда из седьмого прядильного в больнице, а нам хорошо будет. Ей плохо, а нам хорошо. Так не по-людски, Вася. Не по-человечески так.

И Васек ляжет спать. Сытый, неудовлетворенный и как-то по-детски обиженный. И всю ночь ему будут снится большие замызганные фары, которые он трет ветошью. И обмотанная бинтами голова Люды из седьмого прядильного. И ее грудь, которую он когда-то мял.

Вадик набрал телефон Юли:

– Юля, а вот водитель автобуса…

– Что водитель автобуса?

– Водитель автобуса может быть счастлив?

– Я думала, ты извиниться… А почему, собственно, водитель автобуса или троллейбуса должен быть несчастлив?

– Нет, ну вот пилот лайнера – оно понятно. Обольстительные стюардессы не дают скучать, облака вокруг… А под ними страны и города красивые. Пилот над земной суетой, над головами миллиардов людей. Он парит, ощущает свободу и… И ему не нужно протирать ветошью фары.

– Какие фары, Вадим?.. Ты где? Ты ел сегодня? Слышишь, Вадик, приезжай. Быстро приезжай!

Вадик отправился к Юле. Отходя ко сну, он будет гладить нежное плечико, на котором вытатуирован смешной лемур. Смотреть на голубоватый лучик, пробивающийся из-под штор, и стараться заснуть.

Утром следующего дня Вадим клятвенно обещал Юле перейти на положение «сухого закона». Позвонил коллеге Игорю Ледяхову. Рассказал, что всего в сорока километрах от города есть замечательное местечко. Что стоит там умиляющий своей безнадежной обветшалостью домишко, а проживает в нем не отказывающийся от рюмахи дед и что-то неведомое. Игорь тревожно спросил, не живет ли с алкоголизирующим пенсионером деклассированная женщина с опухшим лицом и запахом. Получив отрицательный ответ, успокоился. Привидений он не боялся, а вот неопрятными женщинами брезговал и чурался их.

Выезжать решили ближе к вечеру. Скверное настроение Вадима переменилось. Глядишь, и после байки о паранормальной лачужке вновь появится вкус к работе. Свободного времени станет меньше, дурных мыслей поубавится. Жизнеутверждающие мечтания Вадика прервала вибрация телефона.

– Слушаю вас, Александр Сергеевич! Весь, можно сказать, во внимании! – радостно отрапортовал в трубку Вадик.

– Ну здравствуй, сука!

Эта фраза была сказана главным редактором так, как звучат в исторических фильмах подобные ей фразы. Когда разгневанный государь обращается к собранию: «Ну здравствуйте, бояре!» – и бояре в один миг опускают головы. Лица их становятся цвета пепелищ, глаза по углам стреляют. И ждут они проявлений немилости от царя-батюшки. Вадик медленно осел на пол. Вытащил из пачки сигарету. Не найдя в кармане зажигалки, пополз к журнальному столику.

– За что, Александр Сергеевич?

– За покойницу с тяжелой и удивительной судьбой. За женщину, прожившую яркую и нелегкую жизнь. За Марту Францевну Изотову, в девичестве Рейншталер. Дочку немецкого военнопленного, который полюбил Россию. И поверь, Вадик, я бы назвал тебя не сукой, будь в кабинете один.

В кабинете Александра Сергеевича, раскачиваясь из стороны в сторону, сидела Клавдия Феофанова. В правой руке женщина сжимала свернутую в трубочку газету. Левой нервно выстукивала карандашом по столешнице:

– Своими руками бы гаденыша придушила! Это же надо так мозги пропить, а! Знакомые звонят… Кто с радостью, кто с боязнью и удивлением. А вопрос задают один: «Клава, так ты жива?»

– Не беспокойтесь, Клавдия Семеновна. Сейчас вот договорю с этим негодяем, а потом будем решать, что делать. – И главный вновь переключился на разговор с Вадимом: – Вадик, в моем кабинете сидит Клавдия Семеновна Феофанова. Ни в чем не повинная женщина, которую ты, можно сказать, виртуально уложил в могилу.

– Значит, долго жить будет. Примета такая, – со страху вставил Вадик.

– Довести, тля, хочешь?!

Александр Сергеевич саданул кулаком по столешнице. Клавдия выронила карандаш и, схватившись за голову, проговорила:

– И он еще пререкается… Он еще правоту свою качает.

– Он уже допререкался, – заверил посетительницу главный. – Значит, так, Вадим. Опровержение мы за тебя уже написали. С извинениями и благодарностью товарищу Феофановой за понимание. С ее фотографией, на которой она не умирает на скамейке, а улыбается с номером нашей газеты в руках…

– Хороший, кстати, маркетинговый ход. Тираж подрастет.

– Вадим, если ты сейчас же не заткнешься, решение о твоей судьбе приму я. Вернее, я его уже принял. Но… Есть одно «но». Учитывая образ жизни, который ты изволишь вести, будущее твое тайной для меня не является. В худшем случае помойка, в лучшем – проживание на правах второго привидения вместе с дедком, про которого ты хотел делать материал. Но в принципе исходы равнозначны. И все же… И все же постараюсь дать тебе шанс. Так вот, Вадим. Если сейчас Клавдия Семеновна сжалится над тобой и не будет требовать увольнения, ты в редакции останешься.

– А вы спросите, Александр Сергеевич. Может, сжалилась уже. А то я волнуюсь.

Трубка затихла. Вадик посмотрел в окно. Порывы ветра качали старенькую, ржавую карусель. Неподалеку чернел железный каркас будки. Раньше в ней торговали сахарной ватой. Вадик даже почувствовал этот запах детства. Если закрыть глаза, можно на мгновение перенестись в то далекое время. Мир затихнет, промелькнут цветные картинки. Зазвучат обрывки мелодий. А потом станет больно. Распахнув ставни, Вадим посмотрел вниз. Поблескивающие от дождя бруски скамейки. Выцветший газон, усеянный истлевшими листьями. Он вспомнил Андрея. Попытался представить его последний шаг. Шаг или прыжок? А может, и поступок. Уже после смерти Андрея называли слабым человеком, рехнувшимся. Кто-то вообще записал в предатели. А он просто не мог смириться. С тем, что мучает не только себя, но и близких, родных ему людей. Вадик почувствовал дрожь в руках. Резко захлопнул окно. Опустившись на пол, прижал к лицу холодные ладони.

Три дня Вадим литрами пил минеральную воду. На звонки отвечал выборочно. Перед выходом из дому подолгу смотрел в окно. Понимал, что встреча с тетей Клавой могла стать фатальной. За эти дни Вадик созвонился с пятью издательскими конторами. В двух о нем были наслышаны. Три оставшихся офиса назначили встречу. О шансе от Сергеича Вадик и думать забыл. Но вечером среды телефон взыграл «Валькирией». Большой палец заметался между кнопками с зеленой и красной трубками. Вадим пожалел, что на панели телефона нет желтой клавиши.

– Слушаю, Александр Сергеич, – Вадим постарался казаться бодрым.

– Чтобы завтра в одиннадцать был в редакции. Ровно в одиннадцать. Все…

Значит, пожалела Клавдия Семеновна. Дала еще одну попытку.

В редакции Вадима встретили аплодисментами и улюлюканьем. Словно гимнаст, закончивший выступления, он поднял руки. По-озорному улыбаясь, несколько раз поклонился. Расцеловав секретаря Ирину, осенил себя крестом и шагнул в кабинет главного. Взгляд Александра Сергеича легкости в общении не сулил. Указав ладонью на стул, Стельнов закурил. Специально выдержал небольшую паузу.

– Вадик, а ты на ипподроме не играешь? Ну или в казино, допустим.

– Нет, Александр Сергеич. Бог миловал. Бега и рулетка столь же несовместимы с алкоголем, как марихуана с сексом. А почему спрашиваете?

– Да везучий ты. А если везет, то, как правило, во всем… Доброго сердца человеком оказалась Клавдия. Сначала костерила тебя на чем свет стоит. Потом расчувствовалась и за тебя же просить начала. Значится, так, Вадик. Продолжаешь работать, но берешь на себя обязательства. Мэрия города начала кампанию по стимулированию дворников. Понимаешь, о чем я?

– Если честно, то не очень. Стимулирование дворников… Какая-то эротика с пролетарским подтекстом.

Затушив сигарету энергичными движениями пальцев, Александр Сергеич приподнял очки. В редакции этот жест относили к недружелюбным.

– Ценю твой юмор, Вадик. А ты цени мое терпение. Цени и слушай. Каждую пятницу должна появляться небольшая заметка с фотографией. В заметке – история дворника и его фотография. Дворники, Вадим, должны быть живыми, а не мертвыми. Желательно с солидным стажем работы.

– Александр Сергеич, так одни таджики тротуары и метут. Тетя Клава – редкое исключение. Легче негра в рядах ку-клукс-клана отыскать, чем у нас в городе местного дворника со стажем.

– Ты мне эти расистские сравнения брось, – взвился главный. – Пьяница, так еще и расист.

– Какой же я расист, если за сборную Франции по футболу болею?

– А что со сборной Франции по футболу? Я же от спорта далек. Что там, арабы одни?

– Если бы… Два белых, а остальные из черного колониального наследия.

– Ну хоть играют. Не ленятся. И ты не ленись, Вадим. А лучше не ленись и не пей. Первая заметка должна появиться на моем столе уже завтра. И еще раз повторяю: дворники должны быть реальными. Реальными и живыми. Среди читателей будет проходить голосование. Лучший клинер выиграет путевку в Турцию. Второе место – телевизор. Третье – стиральная машина.

– А дворников теперь клинерами называют?

– Ну это я так… Дань моде.

Кабинет Вадим покинул в унынии. У ксерокса пил чай редакционный гонец Игорь Зобов. Быстрее Игоря за водкой никто из журналистов не бегал, но его желание услужить главному многим было не по нраву. Случалось, Игоря били.

– Вздрючили, Вадь? – с улыбкой спросил Зобов.

Вадим сдержался. Подавил в себе желание послать.

– Дрючат, Игореха, всех.

– И не говори, Вадик. Что всех, то точно, – философски заметил Зобов.

– Ну вот Аленку твою, ее ведь тоже дрючат. А она молодец – держится. И сама молчит, и у других не спрашивает.

Про Аленку Вадик сказал наугад. В тот самый момент, когда Зобов делал глоток. И он подавился. Лицо стало пунцовым, глаза увеличились. Половина кружки выплеснулась на ковролин. В душе Вадика лениво пробудилась жалость. Его ладонь несколько раз опустилась на хребет кашляющего товарища. Опустив голову на столешницу, безудержно хохотала Ирина.

– Вадик, ты мерзкий тип! – выпалил Зобов. – Если я узнаю, что ты дрючил… То есть спал с Аленой… Ни тебе, ни ей не жить.

– Верю. Только мышцу перед смертоубийством подкачай. И подрасти сантиметров на десять.

Зобов промолчал и, резко повернувшись, быстро зашагал по коридору.

– Вадик… Вадик, я так давно не смеялась, – Ирина миниатюрным платочком утирала слезы. – Он же ее ко всем ревнует. Даже к Прокопьеву.

– А что с Прокопьевым?

– Генитальный цейтнот. Половой орган завис. Машка от него ушла. А ты бы заезжал почаще. Здесь столько новостей – закачаешься.

Ведение посвященной дворникам рубрики Вадима расстроило. Выход он придумал: нужно писать в загон. За неделю можно сделать заметок десять. Если проявить рвение – пятнадцать. И на четыре месяца забыть о людях с метлой. Работать над статьями, интервью, рекламными байками.

Вадим начал обзванивать ЖЭКи. Некоторые начальники порыв не оценили. Приняв за розыгрыш, отослали матом. Те, кто открыто шел на разговор, жаловались на отсутствие дворников с «родословной». Рассказывали о проблеме алкоголизма, относя недуг к профессиональным. Предлагали сфотографировать среднеазиатских пилигримов. Но на интервью с ними рассчитывать было бесполезно. За два дня Вадим сделал всего три репортажа. Один ушел в номер, два обеспечивали двухнедельную фору. Темпы не обнадеживали. Вадик вспомнил слова одного из начальников ЖЭКа: «Да бомжей бы нафотографировали… Вот вам и заметки о дворниках».

К бомжам Вадим относился с сочувствием. Считал их живым упреком демократам. Брать на душу очередной грешок не хотелось. Идея появилась неожиданно. Купив бутылку самой дешевой водки, Вадик направился к одному из бывших собутыльников полковника Феофанова. Звали его Кирилл.

Столь обшарпанные двери Вадим видел только в общежитиях. Глазок был заклеен скотчем, из-под краев топорщилась вата, латунный номер квартиры «81» висел на одном шурупе, напоминая магический знак. Вадик нажал кнопку звонка. Через время послышались шаги, а затем сиплый голос:

– Кто?

– Кирилл, это сосед ваш.

– Мы ночью не шумели.

– И я не шумел. Я вам бутылку водки принес.

Защелкнув цепочку, Кирилл приоткрыл дверь.

В просвете появились красный глаз и лохматая бровь, больше походившая на усы. Вадик с улыбкой вытянул бутылку.

– А-а-а… Писака херов. Клавка рассказывала, как ты ее похоронил, – просипел хозяин, снимая цепочку.

– Дело прошлое. Раны Клавдии Семеновны зарубцевались.

– Ага, зарубцевались. Был бы жив друг мой Игореха, он бы тебе зарубцевал. Отлупцевал бы он тебя. Вот… А чего пришел? Выпить не с кем?

– Я воздерживаюсь. А пришел по делу.

В квартире пахло зоопарком. Прихожую освещала тусклая лампочка без абажура. Из голенища валенка торчали удочки и сачок для ловли бабочек. Если бы не запах, жилище можно было принять за композицию художника, работающего в одном из альтернативных жанров. Кирилл проводил гостя в комнату. Секция, журнальный столик и телевизор создавали иллюзию гостиной. Свернувшись калачиком, на диване лежал мужчина. Услышав сопение, Вадик откинул дурные мысли и водрузил бутылку на стол. В кресле сидел третий обитатель квартиры. Оценив экстерьер троицы, Вадим понял, что если снимки и получатся, то без фотошопа не обойтись.

– Это мои друзья, – Кирилл кивнул в сторону собутыльников. – Серега еще спит. Захар вот встал недавно.

– Очень приятно. А меня Вадим зовут. Времени, к сожалению, не так много. Поэтому объясню, зачем, собственно, пожаловал. В нашей газете рубрика появилась. Посвящена она санитарам улиц, то есть дворникам. Но дворники должны быть с местной пропиской, стаж работы иметь. А сейчас, сами знаете, в основном таджики и туркмены улицы метут. В общем, к статье нужно фото.

– Ты уже Клавку нафотографировал, – усмехнулся Кирилл. – Да и чем мы лучше таджиков? Что у нас зенки с замочную скважину, что у них.

Не согласиться с Кириллом Вадик не мог. Такие физиономии хороши для рубрики «Горькая хроника».

– Выход всегда найти можно. Глаза спрятать за очками. Ну или шапочку с козырьком надеть. Если договоримся, с меня бутылка «Агдама» в нагрузку.

– Вот это совсем другой разговор, – отозвался Захар.

Фотосессию Вадим решил провести у подъезда. Кирилл позировал в очках и шляпе «пирожок». Захару Вадим одолжил свою куртку и бейсболку. Прощаясь, заключили соглашение: за двух новых «дворников» Кирилл получает бутылку водки.

То, что совсем недавно Вадим ласково называл «жидким хлебом», перекочевало в разряд «отравы». За две недели Кирилл получил шесть бутылок пойла. Вадик мог спокойно работать. Он сделал два объемных интервью. Одно с женщиной-штангисткой, второе – с инженером, поневоле ставшим водителем автобуса. Написал три заметки о жизни спальных районов. Байку о дедушке, приютившем полтергейст, решили на время отложить. В редакции Вадим появлялся чаще. Главред встречал с улыбкой, изредка хвалил перед коллегами.

Прошло два месяца, и Вадим снова попал в разряд благонадежных. На редакционных вечеринках ему наливали только сок. Перестали звонить товарищи по запоям. Он снова обрел популярность у читателей и женщин. Морозным утром пятницы Вадик зашел в редакцию. У копировального аппарата стоял Зобов, что-то увлеченно рассказывая Ирине. Положив на стол девушки шоколадку, Вадим направился к главному. Александр Сергеич увлеченно играл в игрушку «Lines». Появление Вадика заставило Стельнова сместить очки на лоб. Приветствием послужил кивок головы.

– Вадик, скажи мне… Скажи мне, кто это? – Сергеич протянул газету.

– Это? Тут же написано. Клинер из двадцать четвертого ЖЭКа. То есть дворник из двадцать четвертого ЖЭКа. Зовут Афанасий Свиридов.

– М-да… Все тайное – становится явным, Вадик. Гениальная! Гениальная и в то же время простая истина, которую ты продолжаешь игнорировать. – В голосе главного редактора не звучало злобы. – Это не клинер, Вадик. И не дворник из двадцать четвертого ЖЭКа по имени Афанасий Свиридов. Это чудовище в тулупе беглый алкоголик Иван Сапроненко.

Вадим решил не ерничать и не отпираться.

– Как это беглый алкоголик? Я, в принципе, знаю, что не трезвенник. Но беглый… Из зоны бежал?

– Нет, не из зоны. Из дому он бежал. Уже два месяца как. Обворовал родственницу жены из Клина и сбежал к забулдыгам. И если посмотреть на вещи трезво, что тебе, в принципе, последнее время удается, то выходит, сотворил ты благо. Нашел совсем пропащего человека. Органы не нашли, а ты нашел. Следопыт, гля… Но можно посмотреть на вещи трезво и с другого ракурса. Люди шлют СМС. Они голосуют, тратят заработанные деньги. И на что они тратят заработанные деньги, Вадик? На что?!

– На СМС… – пробурчал Вадим.

– На алкашей они тратят свои деньги! На мифических подметальщиков! И трое из них должны получить ценные призы. Путевку в Турцию, телевизор и стиральную машину. А я же просил тебя. Дворники должны быть живыми, а не «мертвыми»! А эти…

– Эти живее всех живых, Александр Сергеич. Их в Кунсткамере без колбы можно выставлять. Они насквозь проспиртованы.

– Юморист… Рубрику я у тебя отбираю. Света Колчина вести будет. Подойдешь к ней и расскажешь, сколько было настоящих дворников, а сколько ты синюшников привлек. Чтобы они, не приведи господь, в финал не пробрались. Кстати… А сколько было настоящих, Вадик?

– Двое их было.

– Прямо как в подворотне. Вот и писать ты теперь будешь о подворотнях, – нараспев произнес Стельнов. – О подворотнях, разбоях, грабежах, убийствах. У Прокопьева проблемы со здоровьем. Ему требуется операция.

– Не на мениске случайно? А то мне уже делали…

– Не строй из себя дурачка, Вадик. Даже редакционная уборщица знает, что не на мениске. На время отсутствия Прокопьева возглавишь отдел криминала. То есть, как и у всех нормальных людей, рабочая пятидневка.

Известие, способное обрадовать многих, Вадима расстроило:

– Александр Сергеич, вы сами говорили, что я человек с тонкой организацией души. А там сплошная чернуха. Трупы, изнасилованные девственницы, обгоревшие тушки собак и кошек. Александр Сергеевич, я не ерничаю. Но, честное слово, меня может вновь потянуть к алкогольной зависимости.

– А ты сделай все, чтобы тебя к ней не тянуло.

Пожав руку Стельнову, Вадим вышел из кабинета.

Зобов стоял на том же месте. Он снова пил чай. Ирина с тоской в глазах смотрела на его неумелую жестикуляцию. Наклонившись, Вадик шепнул ей о своем назначении. Поцелуй оставил на щеке розовый след от помады.

Такси Вадим поймал быстро. Заняв место рядом с водителем, он долго смотрел перед собой. По стенам домов разбегались разноцветные струи неона. Вдали мелькала вывеска ночного клуба «Ориноко».

– В «Галактику».

– Новый клуб?

– Наркологическая клиника на Миклухо-Маклая.

Алексей Карташов

Прогулки в селе Воронцове

Я купил эту книжку холодным апрельским днем. Распродавали все имущество из дома на тихой улочке в соседнем Нью-Медфорде.

Такие события всегда грустны. Хозяева умерли или переехали в дом престарелых, и деловитые агенты распродают мебель, картины, одежду, старые альбомы, грампластинки и книги, сувениры, которые когда-то кому-то грели сердце. Но, может быть, это лучше, чем отправить все на свалку?

В этом доме, в опустевшей маленькой комнате, наверное библиотеке, стоял ящик с книгами, и в глаза мне бросились русские буквы. Я присел на корточки возле ящика, да так и просидел следующий час, перебирая содержимое.

Хозяева уехали из России давно. Самые новые книги были пятидесятых годов, я помнил их по отцовской библиотеке: Шекспир в полосатых суперобложках, «Моби Дик» с изломанной надписью на корешке, «Наш человек в Гаване» в теплом желтом коленкоре. Много было того, что привозили потом в СССР тайком – Солженицын, Зиновьев, Авторханов. Аккуратные сборники «Ардиса». Были и книги, что издавались на этих берегах, а до наших так и не добрались.

Брошюра в мягкой обложке «Прогулки въ селъ Воронцовъ» лежала на самом дне. Сначала я увидел две знакомые башни (откуда? почему я знаю?) и только потом прочитал потускневшее название и сообразил, что книга много старше своих сиротливых товарок.

Башни при входе в парк стояли в наше время полуразрушенные. В первый раз я увидел их, когда нам устроили день здоровья, и мы всем классом, с нашей учительницей Ниной Павловной, отправились в парк.

Села Воронцова я не застал, но учился в классе с ребятами из совхоза «Воронцовский». Мы побаивались их: не слишком усердные в науках, дрались они свирепо и всегда стояли друг за друга. Учили нас, только переехавших в новенький с иголочки квартал аккуратных пятиэтажек, ругаться матом, играть в ножички и в расшибалочку, а потом и покуривать. И часто вспоминали и жалели тот кусок села, на месте которого вырос наш квартал.

Дома я заварил чаю, уселся в кресло и принялся за «Прогулки…». Неспешное повествование затягивало: я словно проходил с автором, видно немолодым уже человеком, по господскому парку, аллеей вдоль яблоневого сада, мимо конюшен и выгонов, мимо кузни и мельницы.

Казалось, будто кровь толчками возвращалась в отсиженную ногу. Мне вспоминались забытые детали пейзажа, давно похороненные и переметенные песком за долгие годы. Сад в наше время уже почти умер, но в теплые дни мы заворачивали туда после школы, залезали на самые высокие ветки и отыскивали сморщенные, уже мягкие последние октябрьские яблоки. Санька, наш одноклассник из совхозных, однажды упал с самой верхушки, сломал руку, и мы, перепуганные, вели его в поликлинику, а он хлюпал носом и просил не говорить родителям, как все случилось: его драли ремнем и не за такие провинности.

Конюшни я помнил отчетливо, их сломали, когда мы были во втором классе. От них тянуло навозом, и девчонки морщили нос, когда мы выходили из школы, а ветер дул с той стороны. Кузницу давно снесли. Зато силосные ямы в книге не упоминались, а я помнил, как провалился в одну, и меня вытащил, ухватив за шиворот серой формы, случайный прохожий, не пожалев собственных ботинок и брюк. Потом ямы засыпали битым кирпичом, а через несколько лет построили на этом месте новую поликлинику. Я не любил ее, она была слишком стерильная, и на этажах отчетливо пахло эфиром.

Автор тем временем не спеша шел суходольными лугами, мимо маслобоен купца Харитонова, а там и по нарядной мощеной главной улице, мимо храма Преображения Господня, и за околицу, где поля перемежались с грибными по осени перелесками до самой Калужской дороги.

Он подробно рассказывал о храме, который построили на его памяти. До того в Воронцове была одна церковь, Живоначальной Троицы, ближе к барской усадьбе, но она уже не вмещала всех по престольным праздникам. Тогда и был основан второй приход, на западном конце села.

Перелистнув страницу, я увидел не очень умелую гравюру, где была изображена и сама церковь. Я долго смотрел на нее, и вдруг все в голове развернулось и встало на место. Я знал это здание. Это же музыкальная школа!

К тому времени у бывшего храма уже не было купола, а сзади к нему пристроили уродливый флигель. Музыкалка была недалеко от нашей школы, во дворе, окруженная четырьмя пятиэтажками. Впрочем, никто из друзей в этих домах не жил, и причины заглянуть во двор, повнимательнее рассмотреть этот обломок прошлого, у меня не было. Совхозные ребята рассказывали, что раньше на куполе стояли антенны, а вокруг высился забор с колючей проволокой и ходили солдаты с овчарками. Мы им не очень верили.

Я, однако, туда не ходил – за полным отсутствием слуха и голоса. Но многие мои одноклассники мучились там и завидовали нам, когда мы шли на пустырь играть в футбол, а они с папочкой под мышкой – в музыкалку. Правда, года через три оказалось, что не так страшна музыка, а когда другу моему Лешке купили в седьмом классе гитару, уже мы ему завидовали. Он научился играть Высоцкого и Окуджаву, и, когда мы ходили в походы или ездили в каникулы куда-нибудь в Таллин или в Ленинград, девочки по вечерам упрашивали его – поиграй, пожалуйста. Он никогда не отказывался и даже меня пробовал научить аккордам, но без успеха.

На гравюре церковь стояла на пригорке среди чистого поля. Я задумался о том, как изменилось Воронцово за эти годы. Всегда, с самого детства, я жалел старые дома, идущие под снос, а позже сформулировал для себя: это жизнь человеческая уходит вместе со стенами, и растворяется в воздухе последняя память о хозяевах. Совсем последняя, когда уже не осталось родных и друзей, кто бы помнил их живыми, – память места. Память окон, стен, ступеней и перил, деревьев и кустов. А потом кладут новые дороги поперек бывших старых и даже речки засыпают. Я часто вспоминал пруды у дома, где жил мой друг Сережка, как мы любили играть там и собирать желуди, и как потом пруды засыпали и построили на их месте шестнадцатиэтажные башни. Старшие ребята говорили, что раньше там была река.

Я вышел покурить на задний двор и долго стоял, глядя на дубовую рощицу на холме, почти такую же, как у наших прудов. На фоне весенних сумерек резко, как на гравюре, чернели голые ветки. Скоро станет тепло, подумал я, поеду в Москву. Надо зайти в наш квартал, пока его не снесли окончательно. Перед глазами стояли желтые пятиэтажки с крохотными балкончиками и невысокое, но основательное здание бывшей церкви.

Я вернулся в дом, снова взял в руки книжку про село Воронцово, открыл наугад – и увидел ломкий листок почтовой бумаги, вложенный между страниц.

Илья Михайлович Успенский писал Григорию Васильевичу, фамилия неизвестна, в Париж из Берлина, в феврале тысяча девятьсот двадцать восьмого года. В письме он вспоминал отца, священника в храме Преображения, убитого большевиками в конце тысяча девятьсот восемнадцатого года. Вспоминал он и сам храм и между прочим замечал, что роспись боковых приделов выполнил, по заказу тогдашнего хозяина усадьбы князя Волконского, Виктор Васнецов. Неужели? Я внимательно перечитал «Прогулки…», но упоминания о Васнецове не нашел. Лешка тоже никогда не рассказывал о росписях в школе. Впрочем, кто же знает, сохранились ли они, или были изуродованы после революции, или просто закрашены? А если и сохранились, откуда бы ученикам знать, кто их автор. Хотя, подумал я, мы с Лешкой ходили на занятия в Пушкинский музей, и он целый год провел в кружке русской живописи, мог бы и задуматься. Нет, это было уже после того, как он бросил музыкальную школу. Или до? Я не мог вспомнить.

* * *

Я позвонил Лешке в первый же день, как приехал. Узнал он меня не сразу, но обрадовался и зазвал в гости.

– Я переехал, но совсем недалеко, – сообщил он мне. – Около магазина, ну где Лялька раньше жила, помнишь? – Он засмеялся коротким смешком, точно как в школе.

Еще бы я не помнил. Мы с ней ходили заниматься английским, тут же, неподалеку, и после занятий я провожал ее домой, пока нас не стали дразнить женихом и невестой. Лялька относилась к этому спокойнее, а я краснел мучительно и злился, потому что она мне нравилась, и невыносимо было, что мою тайну так бесцеремонно раскрывают. Нина Павловна попробовала пристыдить моих обидчиков, но получилось еще хуже, и мы совсем перестали общаться с Лялькой, кроме как на занятиях. А потом наша преподавательница переехала, я перешел в другую школу, и все прекратилось само собой.

– Давай я тебя встречу у метро, – предложил Лешка. – Я с работы еду около шести, подберу тебя. Нет, на машине я не езжу, на фиг надо, в пробках стоять! А сам ты не найдешь, ты ж давно у нас не был.

Он потолстел и немножко полысел, я, наверно, тоже краше не стал. Мы неловко обнялись и пошли по дорожке через соседний квартал, еще не затронутый строительным бумом.

Дневная жара спала, и птицы раскричались в кронах. Я поразился в очередной раз, как разрослись деревья, – мы сами высаживали их, маленькими прутиками, ведь прекрасные наши новенькие дома стояли посреди чистого поля, а вернее, среди непролазной рыжей глины. Только рядом с моим домом случайно сохранился луг, где мы с мамой собирали лекарственную ромашку – заварить и пить от живота или красить мамины волосы в золотистый цвет.

Мы перешли через Ленинский, а дальше был забор – там, как всегда, возводили что-то громадное, но хотя бы проложили аккуратные деревянные мостки.

– Помнишь, какая здесь всегда была грязь? – спросил Лешка.

– Ага. А помнишь, был мостик, он так классно качался?

– Да, а потом его смыло наводнением, тебя тогда не было, ты в деревню уехал. Это было классно! – Он задумался. – Странно, столько лет я здесь живу, а стройка не кончается. Все время что-то меняется. Сначала овраг был, потом пруды…

– Так это еще не сначала! – заметил я. – Вначале была речка, потом ее осушили, и остался овраг. Я недавно читал про это. Черт, забыл книжку принести, ну в следующий раз.

Я совсем не узнавал наш квартал. Там и сям высились гигантские башни, самая высокая – у леса, этажей в пятьдесят. Перспектива ощутимо съежилась, и обветшавшие за эти годы пятиэтажки казались маленькими уютными избушками из детской сказки: тополя и ясени скрывали их целиком. А многих домов уже и не было.

– Погоди, – попросил я и остановился. Я закрыл глаза и вспомнил, как все здесь было раньше, три дома в линеечку, и как мимо них шел проезд, где мы играли зимой в хоккей, а летом в вышибалу, кто где жил и как пахло в каждом подъезде. И как звенел красно-синий резиновый мяч, прыгая на асфальте, в первый день летних каникул. И как мы рисовали клетки для классиков, отмеряя «по три лапти» на каждый квадрат. У Лешки мама была учительницей в старших классах, и у него всегда был настоящий мел, который оставлял самые жирные и белые линии. Зато он быстро стирался, а если рисовать сухой штукатуркой, клетки держались долго. Однажды мы нашли на свалке целый ее лист и просто не знали, как быть с таким сокровищем.

Мой друг терпеливо ждал.

Наконец мы поднялись на шестой этаж и вошли в квартиру.

– Мои на даче, так что организуем все по-холостяцки, – предложил Лешка, но тут я сообразил, где стоит его новый дом.

– Слушай, ведь у тебя сзади музыкальная школа! А я как раз тебя хотел кое о чем спросить.

Он посмотрел на меня, поколебался, а потом предложил:

– Пойдем на задний балкон? Покурим.

Двор окружали четыре белоснежных небоскреба, а посредине, за зеленой сетчатой занавеской, тяжелый экскаватор топтался на груде щебня.

* * *

Мне нечего больше рассказать о храме Преображения. Лешка помнил роспись на стенах, но никогда не думал об авторе. Был ли это Васнецов или кто-то еще? Да и какая будет разница, когда уйдут те, кто еще помнит неуклюжее здание музыкальной школы?

Я аккуратно разглаживаю желтый хрупкий листок, вкладываю его обратно в книгу. Пусть будет Васнецов, вот и Илья Михайлович пишет. Уж кому знать, как не ему.

Цыганка с картами, дорога дальняя

Первого черного кота подарил мне сын Митька, ему тогда было семнадцать лет. Он только в университет поступил, хорошее время. Завел себе девочку, мне ее не показывал, но я иногда вечером дома находил то окурок с помадой, то заколку. Я уж его не спрашивал ни о чем, просто стал звонить домой перед выездом.

Весной он вдруг спрашивает:

– Тебе котенок не нужен? Черный. Маленький еще совсем, месяца три.

Я стал расспрашивать. Оказалось, его девочка подобрала котенка на помойке, принесла домой, а родители против. Ну что ей было делать?

Марина, жена моя, вдруг очень загорелась – давай котика возьмем, что ж ему, пропадать? Я-то не возражал. Когда я был мальчишкой совсем, еще в Переславле-Залесском, кого только у нас не было: отцовы охотничьи собаки, кошки без счета, куры во дворе, кролики… Это потом уже, когда война началась, и родители переехали, никого не осталось: как-то в голову не приходило в войну заводить собак-кошек в городской квартире.

Потом в экспедициях собаки у меня, конечно, были. Олени были, лошади. А кошек не было. Они к дому привычные, а какой у полевика дом?

Митька приехал на следующий день, приволок котенка в большом портфеле – в метро же эти уроды с котами не пускают. Зверь сидел внутри, вылезать боялся, только глазами лупал и пищал. Марина его тут же взяла в оборот: вытащила, вычесала, напоила молоком и весь вечер с ним сидела. Ничего, освоился – уже к концу дня бегал за бумажкой на веревке.

Хвост у него был перебит в паре мест и от этого слегка зигзагом, но это ничего – нам на конкурсы красоты не ходить, а мужика шрамы украшают. И был он абсолютно черный, ни одного белого волоска. Даже жутковато. Имя ему уже дала Митькина девочка – Тимофей, правильное такое котовое имя. Мы его звали фамильярно – Тимошкой, он откликался. До смешного: скажешь «Тимошка!» – исправно отвечает «Мрррр!»: и раз, и два, и десять, пока тебе не надоест. Сын как-то час просидел, экспериментировал, наконец Тимошка ушел от него, пришел ко мне и спрятался за штору.

Однажды я все-таки увидел Митькину девочку. Забыл позвонить, пришли с Мариной домой рано и застукали детишек. Хорошая девчонка была, красивая. Покраснела ужасно, хотя что краснеть, всего пара пуговичек и была расстегнута. Хотела убежать, но Марина стала про кота расспрашивать, потом пошли у них какие-то бабские разговоры, и ничего, тоже освоилась, болтала без умолку, пока Митька ее не утащил на улицу. Правильно, что толку дома сидеть, когда предки приперлись.

Это их словечко «предки», правда, к нам не совсем подходило. Мы с Митиной матерью в разводе были, Марина – моя третья жена, так что технически-то она не предок была. Но Митьку любила и баловала. В то время он уже взрослый стал и много времени у нас проводил. Его тянуло к мужской компании, а мать его все держала за мальчика. Даже иногда мне пеняла – что у тебя за обстановка для ребенка, мужики, пьют, курят, в выражениях не стесняются. Когда-то, на Севере, они ее не смущали, у нас вечно дым коромыслом стоял, кто-то ночевал на кухне, иногда неделями друзья жили. А ведь это те же ребята были, северяне. Где им, спрашивается, было в Москве останавливаться, не в гостинице же? У меня первые несколько лет, как наш геологический кооператив построил этот дом, дверь вообще не запиралась. И Митька моих друзей с детства знал, всегда так ждал, когда они приедут.

Что до крепких выражений, то я всегда советую брать пример с Гашека. Не люблю я, когда делают вид, что жопа есть, а слова нету. Митька вот в детстве не знал, что слово «засранец» считается неприличным. Правда, пришлось ему объяснить, когда в школу пошел.

Так что в выходные Митька всегда приходил, а иногда и на неделе. Комната его за ним считалась, хотя я туда перетащил письменный стол. Я тогда докторскую добивал, работал часов до двух ночи. Тимошка, конечно, приходил компанию составить. Вспрыгивал на стеллаж, ходил по полкам. Я просто поражался, там же узко, ну сколько от книжек остается свободного места – пять сантиметров? И как же он ничего не роняет и сам не падает? Вообще-то он был очень быстрый и иногда начинал беситься, носился по квартире. Разгонялся, взбегал по стене в коридоре, пробегал по потолку – там антресоли, низко – и спрыгивал опять на лапы. Или сидел на стуле, долго подбирал под себя лапы, примащивался, а потом прыгал в антресоль и пропадал там надолго. Интересно – когда Митька был маленький, он туда любил залезать, тайник себе устроил. А теперь, значит, Тимошка это место унаследовал.

Еще, как его ни держи, вылезал на балкон и ходил по перилам. Марина за сердце сперва хваталась, но потом себя уговорила – ну что с ним будет? Потом набродится и засыпает на стеллаже – а может, и не спит, его же не поймешь. Изредка молча глаз открывает, посмотрит без выражения и снова зажмуривается. А потом он придумал запрыгивать на спинку кресла и ложиться мне на шею, как воротник. Я его сначала гонял, а потом подумал – ладно, пускай. Он деликатный был, лежал себе тихонько, грел меня теплым боком. У меня сзади, у основания шеи, осколок сидит с войны еще, вынимать не стали, и иногда там побаливает. И вот я заметил наконец, что Тимошка приходит, когда начинает болеть. Ляжет, привалится, мурчит про себя – и уходит боль.

Я рассказал об этом Борьке, он врач, живет этажом ниже, хороший мужик. Он говорит:

– Да, Паш, есть такое дело. Это известно. У тебя же коты были, ты раньше не замечал?

– Раньше, Боря, я здоровый был, – говорю. Это правда. Как за полтинник перевалил, все начало вылезать – и раны, и голова, что в детстве болела. Ну тут уж хрен чего поделаешь, не плакать же.

Вот когда мне два доктора чуть экспедицию не зарубили – тут я разозлился. Е-мое, сидят такие божьи одуванчики, на двоих лет сто пятьдесят. «У вас, Павел Никитич, повышенное давление, вам нельзя в тропический климат. Ах, у вас вот еще что в медицинской истории…» Конечно, когда такую херню несут, давление подскочит! Ладно, пришел через неделю, на всякий случай выпил успокоительного – прошел комиссию.

Но доктора – это ерунда, а вот что эти суки ни разу мне не разрешили Митьку с собой взять в Мексику… Конечно, я ему письма писал, подробные, картинки рисовал – зверей, рыб. Там интересно – и работа, и жизнь, но начинаешь скучать через пару месяцев. Так что письма очень выручают. Митька, надо признать, отвечал очень аккуратно.

Привозил оттуда всякие диковины: раковины, кораллы, сушеного крокодила. Камешки с пирамид. Игуану как-то убил, больше метра длиной, ребята-биологи в институте сделали мне чучело. Игуана у меня сидит в прихожей под потолком. Трофей, едрит твою мать. Как у Хэма, только у него покрупнее были звери.

Митька спрашивал – а почему нельзя? Ну он уже большой мальчик был, двенадцать лет, я ему объяснил: «Знаешь, кто такие заложники?» Он сначала поверить не мог, потом смирился. Даже гордился, что он – заложник. Эх…

А тогда, в конце той весны, я последний раз ехал, снова на полгода. Честно скажу, как-то я привык к мексиканцам за столько лет, и даже появилось ощущение, что вот, домой еду. Я сам себе удивился.

Там случился, кстати, один странный эпизод, о котором я никому, даже Марине, не стал рассказывать. У них есть свои цыгане, их называют «синерос», потому что они наладились ездить по деревням с кинопередвижкой. Ну а вообще такие же раздолбаи, как наши, – песни поют, гадают, только лошадей вроде не крадут. И вот в одной деревушке мы их встретили, на околице. Я сразу не понял, что это цыгане, – они внешне-то точно как мексиканцы. Конечно, одна красавица, самая нахальная, пристала с гаданием. Товарищи мои ее сразу послали подальше, а я вдруг заинтересовался – давай, говорю.

Достала она колоду – грязную ужасно, с такими картами, которые я никогда не видел: с какими-то дубинками, чашками. Перетасовала, велела снять. Но я же видел, что она мухлевала, подсовывала мне определенную карту. Дай, думаю, я ей усложню задачу. Снял не в том месте, что она подсовывала. Она смутилась на секунду, потом положила верхнюю карту лицом вверх, нижнюю и еще одну из середины. Задумалась.

Потом сказала что-то, я еще не сразу понял, переспросил. У них какой-то выговор совсем не такой. Сказала вот что:

– У тебя есть черный кот. Ты его переживешь. Потом будет еще один, а вот третий переживет тебя.

Я дал ей десять песо, мы тронулись дальше, а я задумался. Какой у котов век? Лет пятнадцать, а то и больше. Значит, получается, до восьмидесяти я проживу спокойно, а потом уже буду ждать. Ни на девяносто пять, ни даже на восемьдесят я не рассчитывал, так что меня это предсказание не особо взволновало. Но засело в башке, запомнилось.

Потом вернулся, и как-то потекло время быстро и без задержки. Бывают такие пустые месяцы и годы: каждый день одно и то же, вроде занят, что-то делаешь, а потом оглянешься – и нечего вспомнить. Как же я это всегда не любил! Может, я и на геологический пошел, чтобы в дороге быть как можно дольше. Это ведь затягивает – раз попробуешь, потом всегда будешь тосковать.

Грех Бога гневить – есть что вспомнить, а все равно выпадает иногда такая рутина. Вот и в этот раз: программу с мексиканцами мы закончили, сдали последние отчеты, послали статьи в журналы. Даже диссертацию я доделал и защитил (сколько ж она мне крови выпила!). Да нет, это я так уж ворчу – писать же интересно было, это бюрократия всякая достает.

Ох и набрались мои коллеги на банкете, потом месяц друг про друга рассказывали. Точно как у Высоцкого: «А наутро я встал, мне как давай сообщать…»

Но что-то с новыми экспедициями ничего не светило – сиди, Павел, анализируй, еще статьи пиши. Да плюс к тому – принимай обязательства, участвуй в соцсоревновании, на собрания ходи. Какое-то дурацкое шефство над колхозом – ну ладно, туда молодые ребята ездили. И читать особо нечего: моего «чернокнижника», который мне откладывал все интересное, погнали из магазина. Встретил его случайно на Ленинском и поразился: молодой же еще, чуть старше меня, а выглядит как развалина. Как будто стержень вынули. И чем его ободрить? Все только хуже делается, он же тоже видит.

Митька редко стал заглядывать, это понятно: не первокурсник, уже про диплом думал. Правда, когда осенью приезжал с поля, приходил, рассказывал много. Пил залихватски, курить стал при мне. Зрелость свою демонстрировал. Но я видел, как он становится серьезнее, – и то хлеб, а то балбес балбесом был.

Правда, в чем-то и остался. Вдруг рассказал, как они в шторм отправились на лодке станции снимать. Чуть не потонули, зато сняли вовремя. Я говорю – а что, подождать нельзя было день? Нет, ну ты что, там же экспозиция должна быть ровно сутки. Поспорили еще, он упомянул романтику, и я рассердился:

– Дмитрий! Ну нельзя в твоем возрасте быть таким мудаком! Знаешь, как академик Билибин говорил про романтиков?

Митька заинтересовался:

– Нет, а как?

– Он говорил, что бывает, когда голова внутри пустая. Но это еще полбеды. А бывает, что до самой середины кость. Вот это – романтики.

Посмеялись, конечно. Митька со мной не согласился, но, может, хоть запомнит?

Он в тот день ушел к девкам каким-то своим, а я вдруг стал вспоминать, сколько раз я сам в таких ситуациях бывал. Ладно на войне – там не спрашивают. А потом? Когда в депо электриком работал, вечно залезал сверху на трамваи под напряжением, один раз зацепил провод, чуть не сдох. Потом в Туве, в Эвенкии, в Якутии – совсем дурной был: то один идешь в маршрут, в тайге, практически без оружия, с одним наганом. То куда-то на обнажения лезешь, конечно, без страховки. По речкам сплавлялись черт знает на чем. Митькина мать мне вернула мои письма, когда разводились, – я перечитал, диву дался. Конечно, я там и прихвастнуть мог, сейчас уже не вспомнишь. И вот же как-то выбрался отовсюду. Конечно, здоровья порастратил черт-те сколько, но поскрипим еще.

А потом Тимошка разбился.

Ходил, как обычно, по перилам балконным и, видно, на птицу дернулся и сорвался. Прямо на глазах у Марины. Господи, как же она закричала, побежала вниз, без лифта с седьмого этажа. Я схватил ключи, влез в башмаки и за ней.

Тимошка упал на газон, лежит, глаза открытые, и хрипит. И розовая пена показалась на губах. Подобрали мы его, отнесли наверх, уложили на мягкое. Маринка ревет, а я звонить ветеринарам принялся, хорошо, один мужик сразу мне сказал: положите, не трогайте, сейчас приеду, я как раз освободился. Я говорю – бери такси, мы заплатим, только давай скорее.

Не спас он кота. Ночь еще Тимошка промучился и умер. Мы его похоронили на пустыре, рядом с церковью заброшенной.

Марина, конечно, места себе не находила. Главное, она себя все время винила. Я уже ей втолковывал: ну что бы ты с ним сделала? В клетку золотую посадила, обитую подушками? Он же зверь, у него своя жизнь.

А осенью вдруг Митька говорит: слушайте, опять котенка предлагают. Бесхозный, никто не берет, потому что черный. Мы подумали и взяли. Митьку подразнить не забыли: опять какая-то его подружка притащила. Но она уже у нас не появлялась, да и потом быстро пропала.

Этого котика мы назвали Антошка. Он не очень был на Тимофея похож: морда другая, и не такой игручий, поспокойнее. Но тоже черный, без единого пятнышка, и даже хвост тоже сломан. Что они такое с котами делают, интересно?

Антошка сначала принюхивался, видно, чуял, что пахнет другим котом, нервничал. Потом освоился. Я уже сказал, что он спокойнее был. Зато он любил гостей, в отличие от Тимошки. Тот признавал только своих, а Антошка ко всем лез, на колени норовил забраться. Это у нас вечная картина была за ужином: сидим в комнате за низким столом, гости на диване, а наглая черная морда под локоть бодает, только что в тарелку не лезет. Очень он был любопытен к человеческой еде, все пробовал, клянчил.

Может, это его и погубило: он еще был совсем молодой, пяти лет не было, и вдруг заскучал, лежал под диваном весь день, не отвечал, а под утро с ним судорога случилась. Мы рванули в ветклинику, но довезли его уже мертвого. Потом ветеринары сделали вскрытие – говорят, печень совсем никуда была уже. И главное, они же не жалуются, коты. Молча терпят. Опять моя Марина ревела, а потом ходила как пришибленная.

А потом следующая беда пришла. Как-то в воскресенье Митька ко мне приехал, он тогда женат был уже, но выбрался на полдня. Марина уехала в Ленинград, к вечеру должна была вернуться, и мы так, по-холостяцки, завтракали, чем бог послал. И что-то мне нехорошо было, мутно. Я Митьку сгонял вниз достать газеты и прилег на диван. Отдал ему «Советский спорт», себе взял «Футбол-Хоккей». Помню, как разрезал газету, потом открыл – там обзор тура. И все.

А потом как будто через секунду открываю глаза и ничего не понимаю. Митька сидит рядом, лицо несчастное, испуганное, и держит меня за плечо. Впился причем пальцами, больно, он здоровый уже мужик стал. Я хотел сказать «ты что?», а получается какое-то сипение. И лицо, и шея – все мокрое. Попробовал подняться – не получается. Наконец голос как-то восстановился, я говорю – что такое?

У Митьки голос дрожит, он запинается и объясняет, что я будто бы захрипел, глаза закатились, и судорога началась. Он меня держал все это время и еле удерживал, а я побился у него в руках, а потом затих. А потом глаза открыл, но не сразу, минут через пять.

Я все это выслушал, а голова мутная, и мысль там дурацкая, как я теперь понимаю: ничего себе выходной! Потом я встал, Митька меня до сортира довел, хотя я его просил этого не делать. Ну что, в самом деле, как с инвалидом. И тоже мысль не самая умная: хорошо, что не обоссался, вот бы было неловко, при сыне.

Вышел, добрел до дивана, лег и вижу: Митька по-прежнему молчит и смотрит с испугом. Я говорю:

– Ты чего боишься-то? Ну говори, что ты как глухонемой!

Он поколебался и говорит:

– Что ты умрешь.

Я ему возразил, что, конечно, умру, но не прямо же сейчас. Вроде он даже улыбнулся, во всяком случае в себя пришел.

Потом уже я лежал, вспоминал. В войну у меня была контузия, я провалялся неделю в госпитале, не приходя в себя, потом оклемался. То ли долбануло по кумполу, то ли просто рядом снаряд разорвался – никто не знает, потому что я один тогда живой остался. И вот после этого у меня лет десять были такие припадки. Нечасто, раз в месяц-два, но мне хватало. Страшно это, ребята. Вдруг приходишь в себя, вокруг люди испуганные, все тело болит, шум в ушах. И в любой момент, главное, начаться может. Помню, в Туве прихватило – хорошо, проводник меня от костра успел оттащить.

А потом прошло, как отрезало, – двадцать пять лет не было. И вот снова догнало.

В общем, я сдался, пошел в нашу поликлинику. И началось… Господи, чего только они не нашли: и сердце, и давление, и почки, и сосуды сужены, и печень не в порядке… Прописали кучу таблеток – эти утром, эти вечером. Не пить, постараться бросить курить, и все такое. Я поехал домой, а на душе паршиво.

Встретил у подъезда Борьку, он за хлебом ходил. Посмотрел на меня и говорит:

– Давай ко мне зайдем?

Зашли, сели на кухне, Борька достал из заначки бутылку «Греми», налил по рюмочке. Выпили, и он спрашивает:

– Паш, ты у врачей был уже? – Я ему еще раньше рассказал про мои дела.

– Да, вот сегодня.

– Ну что?

– Да что-что. Полный букет. Знаешь, что меня доконало? Я его спросил, сколько времени нужно пить все эти лекарства. А он говорит – все, теперь всегда.

– И что? – спрашивает Борька.

– Понимаешь, это как на протезах ходить. Все время помнить – таблетку сожрать надо. Какое-то пенсионерское ощущение. И в поле уже точно не пустят.

– Протезы? – говорит он. – А скажи, ты очки носишь давно? С детства, так? А зубы тебе вышибло, ты рассказывал, ходишь со вставными уже лет тридцать, и ничего? А друг твой Юрка без одного глаза с войны? А тут тебе всего-то надо два раза в день съесть таблетку, тоже мне, большое дело. Зато чувствовать себя будешь лучше.

– Знаешь, – говорю, – Боря, очень непривычно, что вот так – раз – и ограничивают жизнь. Все-таки мы живем не для того, чтобы лекарства пить.

– Ну, Паша. Никто не обещал…

– Да я понимаю, – говорю. – Пройдет, не переживай. Знаешь, вот тебе скажу, как на духу: я каждый день после войны считаю все равно как подаренный.

Маринка, спасибо ей, не дергала меня, так себя вела, как будто все о’кей – ну приболел. Я же знал, что она больше меня переживает. А я в эти дни часто вспоминал моего отца. Он ровно в этом возрасте умер, чуть не до дня. Вот интересно: он вроде был здоровый человек и вырос еще до революции, то есть в нормальной обстановке, на войне был хирургом, ранений не было. Должен был жить да жить. Но, видимо, тогда и надорвался: четыре года без выходных, по двенадцать часов резать. Целыми днями – кровь, мясо. Конечно, пил он, куда мне до него. Да как все хирурги, что сделаешь.

В общем, постарался я себя одернуть: Павел, ну что такое! Жизнь не кончена. У тебя работа, товарищи, жена, дети взрослые. Ты за все отвечаешь. Значит, хватит киснуть. Что можешь, то и делай. В поле уже вряд ли пустят, но материала до хера собрано, жизни не хватит обработать. Была же пара идей, вот самое время сесть и подумать. Вроде успокоился понемногу.

В конце лета мы поехали с Мариной в пансионат академический. Хорошее место, сильно блатное, я там раньше не бывал. А тут мое начальство то ли испугалось, то ли расщедрилось – в общем, дали нам путевку на две недели, в самый сезон, в августе.

Как-то я раньше такой отдых не уважал. Ездил на море с сыном, на горных лыжах кататься, когда еще никто и лыж таких не знал, а чаще вообще отпуска не брал, летом же в экспедициях в основном. А вот это – три раза в день в столовой еда, говно всякое диетическое, лечебные процедуры, отбой в десять – мне казалось полным маразмом. Но, видимо, всему свое время.

Неделю мы там прожили, пару раз меня таскали на медосмотр, и как-то я привык. Правда, на месте особо не сиделось. Мы за грибами ходили, довольно далеко, потому что рядом ничего не было. А еще я читал какой-то очередной детектив, перевод с английского, и ужасно злился. Ну что за мудаки! Ни языка не знают, ни реалий, а берутся переводить. Например, пишут: «Я ждал автобуса на Грейхаунд». Я споткнулся и думаю – какой такой Грейхаунд, он же нигде не упоминается? А потом сообразил: он ждал автобуса компании «Грейхаунд». Конечно, если не знать, так и переведешь.

Маринка слушала-слушала и говорит:

– Паш, ну что ты ругаешься? Подумай, кто про этот Грейхаунд знает? И какая разница, это же для сюжета совершенно неважно.

Я отвечаю:

– Да потому, что если ты берешься дело делать, то делай профессионально, а не абы как! А это – ни себя не уважать, ни других. Все должно быть сделано идеально, узнает кто-то или нет. Ну как тебе еще объяснить?

Маринка тогда вдруг говорит:

– А взял бы и сам перевел! У тебя же получится!

Я загорелся такой мыслью. У меня с собой как раз был новый Гарднер, я сел и за вечер сделал страницы три. Маринка похвалила, в паре мест поправила, но сказала – нормально.

– Вот, – говорит, – будет чем заняться на пенсии, если выгонят.

Я пока об этом думать не хотел, но на заметку взял. И правда, что может быть лучше?

Вообще, я как-то расслабился там. Мы много разговаривали, гораздо больше, чем обычно. Все-таки есть, видимо, смысл в таком отпуске, я даже пожалел, что раньше мы так не ездили.

Среди прочего я вдруг вспомнил про цыганку эту мексиканскую и рассказал Маринке про гадание: что будет у меня три черных кота, первых двух я переживу, а третий – меня. Маринка была веселая и отнеслась к этому легкомысленно:

– Ну так, Паша, вот тебе и рецепт вечной жизни – не заводи кота, особенно черного!

В последний вечер мы опять пошли прогуляться, как раз гроза прошла, очень хорошо было. Вернулись уже поздно, идем по коридору, и вдруг навстречу истопник Василий, в жопу пьяный, как обычно, и несет перед собой, на вытянутых руках, мешок. А в мешке что-то шевелится. Я говорю:

– Вася, что это такое у тебя?

Он ухмыльнулся и отвечает:

– Кота вот поймал. Щас его в печку брошу.

Мне прямо кровь в лицо бросилась, и в голове зашумело. Маринка, видно, поняла, меня оттеснила и говорит:

– Василий, зачем это? Вы что??

– А фули он! – говорит Василий, но видно, что готов поторговаться. Маринка ему говорит примирительно:

– Василий, отдайте его нам. За пять рублей?

– Не! – отвечает Василий. – Че мне ваши пять рублей?

Тут я пришел в себя немножко, подошел к нему, думаю, гори оно все, сейчас я тебе врежу. Он отступил и говорит:

– Ладно-ладно, забирайте! Только деньги сразу!

Кошелек у меня с собой был, он пятерку взял и сразу смылся. А мы рванули в номер, развязали мешок. Вылез кот, черный как головешка, весь взъерошенный, дрожит. Мы сидим, на него смотрим и молчим…

Потом я говорю:

– Маринка, коты знаешь как долго могут жить!

Тут она разревелась и полезла целоваться. Не поймешь этих баб.

* * *

Я сижу за письменным столом в бывшей Митькиной комнате за пишущей машинкой. Маринка чем-то позвякивает на кухне. Слева лежит книжка, раскрытая и придавленная плексигласом. Справа – стопочка листков с готовым переводом. Кот Яшка сидит тоже слева, внимательно следит за моими руками. Поседел Яшка, я уже давно замечаю. Удивительно даже, я не думал, что коты тоже седеют.

Что врать-то: я первое время боялся – мало ли что с ним может случиться? И только потом понял главное.

Мне бояться нечего, вот Яшке – это да. Но, пока я жив, ему ничего не грозит.

– Яшка! – говорю я, а он говорит: «Мррр?» Точно как Тимошка. – Ты не бойся, – продолжаю я, – я тебя не подведу. Люди долго могут жить. Веришь?

Он вроде верит.

Андрей Ладога

Дождь в Москве

Дождь шел всю ночь. Утром было пасмурно, сыро, кофе свой по-королевски я варил в сумеречной кухне. Господи, думал я, пытливый атеист-аналитик, волшебная погода, Божья благодать…

Надо, думалось мне, план на день составить. Позвонить, потом написать, еще раз написать. И еще позвонить. Нет, решил я насчет второго звонка, я тебе не буду звонить, сама позвонишь.

И опять дождь стал накрапывать, «грустные капельки дождя…».

Я стал вспоминать, в каком альбоме у Led Zeppelin «Песня дождя»? То ли в четвертом, руническом, то ли в пятом. Нет, не вспомнил… Зато вспомнил, что она вчера отбыла на этот свой дурацкий остров Корфу. Одна. Или, подумал я, нет?!!

И в это мгновение, перемешивая в чашке мед и желток, я испытал кратковременное состояние ужаса. А если не одна? Я даже перемешивать перестал. Сейчас вот первым делом напишу ей письмо.

А потом надо позвонить Наказыкину, этому лишенцу. Наказыкин – режиссер, а недавно он стал еще и продюсером и, соответственно, лишенцем. Это прочное, естественное сочетание слов, оно не обсуждается. К тому же он – муж Вики, но это отдельная история. И тут он мне звонит. На ловца, подумал я…

– Наказыкин, лишенец, – спросил я его, – ты не помнишь, «Песня дождя» у «Цепов» с какого альбома?

– Денег нет, – сказал Сашка и дальше: – Черт! Понимаешь, брат, – и в конце, – а что такое «Песня дождя»? И кстати, кто такие «Цепы»?

– Наказыкин, – проговорил я, – а ты еще и болван. И это меня отчего-то не удивляет. Удивляет другое. Как твоя недавно купленная квартира в Париже поживает? По поводу которой у меня уже год, Наказыкин, нет моих денег за мой сериал. А между тем мне, кажется, надо срочно лететь на Корфу!

– Понимаешь, отец, – сказал Сашка и затем: – …В следующую субботу.

Услышав главное, я незамедлительно дал отбой, да и кофе стал подходить. Надо, подумалось, нанять убийцу, сил больше нет. Воскресенье, если не отдаст деньги, хороший день для ритуальной смерти. В голове возникло название рассказа: «Убийство Наказыкина». Отлично, решил я, главное, красиво. Да и Вика, кстати, станет вдовой молодой, привлекательной, свободной. И с квартирой в Париже. Есть, в общем, о чем подумать…

Кофе мой подошел, и я влил его в смесь меда и желтка. Пятый, вспомнилось мне, альбом-то – Houses of the Holy, именно там она и есть, The Rain Song. Вот, думаю, какой же я памятливый, и про Наказыкина-то я помню, и про «Песню дождя», умница, одним словом.

Поставил я Дашкин диск Led Zeppelin, Houses of the Holy, и включил компьютер.

Отпил свой замечательный кофе…

Почту проверил – да, точно, письмо мне с острова Корфу. И конечно, по поводу Насти. И не только…

Не успел я дочитать до конца вот это: «…какой же ты безответственный негодяй…» – как позвонил Коля Пирожков.

– Але, – сказал Коля низким подпольным голосом.

– Коля, – спросил я, – ты стрелять умеешь?

– А надо?.. – Он даже не удивился. – Ты же сам из пистолета…

– Из винтовки снайперской умеешь ли ты бить без промаха, совершая таким вот образом ритуальные убийства? Лишенца одного надо застрелить! В следующее воскресенье, а я тебе за это денег дам, двести долларов. Больше не проси, он и этих-то не стоит.

– Слушай, – сказал Коля, – я по другому делу звоню, про лишенца… кто это, кстати?.. Наказыкин?.. Давай позже, хорошо?

– Хорошо, – согласился я и дал отбой. Позже так позже.

И тут позвонила Настя.

– Я надеюсь, – сказала Настя высоким значимым голоском, – ты помнишь, что между нами с сегодняшнего дня все кончено?!

Я замер.

– Настя, – говорю, – я думал, что между нами, как ты решила, все кончено еще со вчерашнего дня… Вернее, вечера… Точнее, ночи…

Она помолчала, а потом сказала в сердцах:

– Я так и знала! Что за таблетку ты мне вчера в баре подсунул, садист?!! Я ни черта не помню!

– Анальгин, – ответил я, – у тебя же голова вечером разболелась. А к ночи прошла…

Она заплакала в трубку. Плачет и не отключается. Вот, подумалось мне, кто садист-то.

– Настя, – позвал я.

– Я тебя ненавижу!!! – закричала Настя и дала отбой.

Под эти свои слезы… Дождя мне как будто мало.

Вот что после таких звонков делать? Пришлось еще раз поставить «Песню дождя».

И еще полчашки кофе, конечно.

Нет, решил я, надо все-таки дочитать письмо Илоны, как там она, бедняжка, на своем этом Корфу. Одна.

«…Все твои юли, вики и насти!!! И еще светланы!!! А ты…», а затем: «…чтобы мои бесконечные мучения!..» и дальше: «…зачем только я тебя, балбеса и бабника, так…».

Особенно понравилось слово в конце: «обожаю!». Я это слово читал отдельно от других и в сочетании: «…так обожаю!».

Потом я послушал Paul Mauriat, прозрачную его, малоизвестную вещь Eva. И еще раз перечитал последнюю строчку. И подпись перечитал: «Илона». И PostScript: «Прилетай!!!»

Дождь шел весь день…

Весь день я правил сценарий Илоны по моему рассказу «Страна теплых морей» и, дойдя до слов: «…у меня там замечательный треугольник, из которого легко можно сделать полоску, ты что предпочитаешь?..» – задумался, вспоминая. Убрать или оставить?

Решил оставить. Пусть нас федеральные редакторы режут, у них и ножи острее наточены, и деньги им за это платят.

Я не заметил, как в замирающем дожде наступил вечер.

Тишина стояла звенящая, и вдруг березка за моим окном зашелестела…

И я представил себе эту картину: прозрачный вечер, двор, березка моя, макушка до седьмого этажа достает, и ангел летит бесшумно с мертвым белым лицом, с живой улыбкой, задевая крылом своим мою березку…

Хорошо как, подумалось…

Ночь все не наступала, так что я лег в постель вечером, загадав, чтобы мне приснилась Дашка, и открыл эту книгу бессмысленную. Все утро, весь этот дождливый день и весь вечер я о ней думал и вот открыл «Льет дождь».

«…шел черный дождь».

Зурико приехал!..

30 мая – какие-то числа июня, 2013 год

Это случается раз в год. И обязательно летом, чтобы жарить во дворе шашлыки.

– Генацвале, – закричал он мне в трубку сквозь вой сирен, – я уже в машине! И угадай с трех раз, к тебе ли я еду? Или все-таки к тебе? А может быть, к тебе? На ответ тебе, кацо, дается сорок четыре с половиной минуты! Время, между прочим, уже идет, бежит уже вприпрыжку!

Я испугался.

И понял, что пропал! (Я знал, что говорю.) Зурико приехал, а это означало, что я выпадал из жизни на три дня. И это хорошо еще, если на три. Когда Зурико Думбадзе заглянул ко мне в гости «буквально на двадцать минут» в прошлый раз, я очнулся только к одному из четвергов августа. И до утра субботы вспоминал – мне помогала Настя – про то, как меня зовут, что происходит и, главное, что уже произошло? И это притом, что я, строго говоря, непьющий человек.

Надо, подумал я, быстро все свои дела привести в порядок. Сейчас, подумал, начнется! Столы, заваленные едой, он во двор вынесет – и мой кухонный, и соседский, конечно. Шашлыки эти бесконечные. Полицейские патрули, которые будут пить из литровых рогов, отделанных серебром, молодое – вах! – вино. Потом они будут обниматься, плакать, целовать друг друга и петь в ночи хором «Сулико» и «Подмосковные вечера».

Потом появятся эти его «подруги московские». Якобы для того, чтобы приготовить нам «настоящее сациви». Знаю я этих его подруг московских! А между тем у меня Настя. И еще Илона. И еще… Хотя я, строго говоря, не женат…

В общем, я успел всем своим сообщить про то, что уезжаю в командировку. На три дня.

– Или, – добавил я на всякий случай, – на пять.

Съемки, мол, в Саратове.

Но кое-кто из своих понял меня совершенно неправильно. Это я уже потом осознал…

И вот он приехал. На трех джипах. Но без вертолета. Вертолета в небе не было, точно. Было только три джипа. Прогресс – в прошлый раз было всего два авто. В следующий раз, подумал я, будет грузовик… И все это мы начали вытаскивать из багажников и салонов его машин и тащить ко мне, на шестой этаж. «Помощники-референты» его помогали, эти одинаковые молодые люди в лаковых туфлях, черных «концертных» костюмах, в белых рубашках и при черных галстуках. С кобурами под пиджаками…

Случившиеся по дороге соседи тоже нам с удовольствием помогли.

И опять все это:

– Вах! Кацо! Батоно! Генацвале!

И поцелуи, и объятия, и похлопывания по спине и по плечам на весь подъезд. Соседи уже давно знали Зурико, а потому действовали слаженно и энергично.

– Брось, – сказал он мне после того, как мы с ним обнялись и поцеловались, – всего-то!

В общем, он привез мне «пустяки какие-то».

– Трех барашков, немного кур…

Живых, ужаснулся я.

– Сыра чуть-чуть…

Сыра было пятнадцать головок…

– Пару охапок кинзы и укропа и…

– Что?!!

– От папы немного вина молодого!..

Литров было… не просто много, а очень много… Очень-очень много. И привет, конечно, от Луарсаба Давидовича. И от Натэллы Георгиевны.

– Пить будем, гулять будем!

– Зурико…

– Ты, – перебил меня Зурико, – еще, вах, не женился?

– Черт!!!

– Все понял, батоно, не продолжай! Тинатин, она, знаешь, – сказал мне Зурико, – тоже привет тебе передает, когда ты был у нас в Тбилиси в прошлый раз, то ты и она… она и ты… и…

Началось, подумал я.

И оно началось…

К концу первого дня я еще что-то понимал. И даже кого-то узнавал. Кажется, я узнал Сашку Наказыкина. Я, кажется, даже представил его Зурико. Но Зурико мне сказал, что он знает Наказыкина «уже буквально как родного».

– Ты, – сказал Зурико, – представлял мне его уже раз пятнадцать. И это только, заметь, в прошлый мой приезд!

Наказыкин, обгладывая куриную ногу – это была именно нога, не ножка – и обнимая за талию одну из «московских подруг» Думбадзе, подтвердил мне тот факт, что да, мол, все верно. Он, Наказыкин, очень хорошо знаком с Зурабом, мол, Луарсабо-ви-чем, о-чем… просто очем и очем хорошим человеком!

А ночью, когда Зурико наливал мне надцатый стакан «молодого папиного вина», я стал вспоминать, какую именно ночь… день?.. проводит у меня в гостях Зурико.

С ужасом мне думалось, что заканчиваются только первые его сутки. И я прямо спросил об этом самого Думбадзе, но он – одетый почему-то в полицейскую форму генерала – не смог мне точно ответить, он сказал только вот это:

– Пятое июня.

При чем тут пятое июня, я не понял. Да и некогда уже было…

Мы уже находились с ним на Красной площади. И это была уже следующая ночь… или нет? И, кажется, опять жарились шашлыки! Думбадзе вместе с Андрюшей Измайловым стреляли в ночное майское небо… или это был уже июнь?.. какими-то петардами, «в ознаменование нерушимой дружбы двух народов: русских и грузин». Потом Зурико налил из огромной бутыли… откуда бутыль?.. каким-то генералам вина.

Откуда генералы, думаю, да еще при лампасах и в шашлыках… или наоборот?

Но времени подумать про шашлыки и лампасы опять не хватило, все эти генералы и мы с Зурико и Андрюшей пели хором «Подмосковные вечера» и «Сулико». Все плакали и обнимались. И пили вино, конечно.

Ну а потом, что же, он решил поехать в Лаврушинский. По-княжески поехали (ехали к Багратиону, князю), на трех такси. Еще были джипы – три?!! – с бесшумными проблесковыми маяками и с надписями на борту: FBI. И, кажется, над нами барражировал огромный транспортный вертолет с этими вот буквами: U.S.Air.Force.

Америка, подумалось, господи, он и с ними дружит? А зачем мы в Америку-то приехали? Я же на съемках вроде, в Муроме… Или это я в Саратове?!

– Нет, – сказал мне энергично Зурико, – это Москва, Лаврушинский, как ты (я?!!) и хотел! Ты хотел посмотреть на князя Багратиона.

В Третьяковке… дело было почему-то опять ночью… нас встречали как родных и почему-то (почему?!!) при свечах. И Думбадзе, держа в одной руке канделябр с оплавленными свечами, а в другой рог с вином, плакал рядом с портретом князя.

Затем мы выпили за Багратиона в частности и за победу тысяча восемьсот двенадцатого года в общем. Потом с офицерами FBI, которые переворачивали на мангале шашлыки – откуда в Третьяковке мангал?!! – мы выпили за мир во всем мире.

«Токио». После этого Зурико закончил разговор по спецсвязи с Белым домом. Я разобрал только непонятное, какое-то загадочное слово: «Токио». И мы поехали домой.

Мучительно думал-вспоминал я всю дорогу, что-то знакомое…

А дома я увидел Настю. И я сразу же… кажется… пришел в себя.

– Я помню, – азартно закричал Думбазде, – это твоя Илона! Выпьем за Илону, самую красивую из всех девушек моего московского друга!

Я испугался. Это, в общем, была катастрофа. Настя била тарелки, бросая их отчего-то в потолок. И потолки были высокие («Кремль»? – подумал я).

Настя побелела лицом.

– Зурико! – закричал я.

Но было уже поздно. Часов двенадцать ночи. Опять ночь, подумал я с тоской, что же это делается?! И есть ли он вообще, день?!

– Есть, – сказал мне энергично Зурико, – есть еще день, и есть еще вино в пороховницах!

Потом он мне радостно сказал – по секрету, – что мы не выпили и трети!

– Ты только представь, сколько счастья впереди!

И тут мне сделалось плохо.

– Зурико, – простонал я, хватаясь за голову, – я столько не проживу. Вернее, не выживу. Короче, не переживу.

– Ничего, брат, – сказал он мне, – большую часть я возьму на себя! Да и твой подъезд немного помог! Не говоря уже про Арбатско-Покровские участки полиции номер шестьдесят девять и девяносто шесть. Эти еще на ногах, – уточнил Зурико.

Когда я очнулся в очередной раз, я увидел Илону. Вернее, сначала я увидел роскошное ее декольте, и только потом я увидел прекрасное лицо моей Илоны.

Я спросил только одно, жизненно важное:

– Зурико, – спросил я, – уехал?

Я ждал ответа Илоны, как приговора. Но она сказала мне нежно:

– Да!..

И поцеловала меня своими вишневыми губами.

Когда, подумал я, когда я успел сделать ей предложение? И согласилась ли она? И что означает это ее трепетное «да»? И главное, где Зурико?

– Он в Токио, – сказала мне Илона, – там, в Желтом море, Седьмой флот ВМС США, операция «Вальтасар», совместные учения. Поспи немного, ангел мой, мой самый лучший…

Именно в сознании того, что я «самый лучший» из ангелов, я и уснул. Во сне я думал, господи, ну для чего и при каких обстоятельствах Зурико сдался этот Седьмой флот ВМС США? Такая обуза…

Мне снились мои дорогие: улыбающиеся Луарсаб Давидович и Натэлла Георгиевна. И выглядывающий из-за плеча Натэллы Георгиевны хитрый Зурико. В руках у Зурико была огромная полная бутыль, которую он призывно приподнимал. Это было не вино. Это была чача. Я понял это мгновенно и решил не рисковать…

Я проснулся.

Вселенная Васька

В общем, привезли мне сокровище. И Васька, эта гражданка четырех лет, тут же меня за руку схватила своей маленькой подвижной ладошкой. И два хвостика-фонтанчика на голове, и голубые глазищи огромные, Викины. Копия, подумалось.

В руке какая-то палочка с огоньком – волшебная, не иначе.

И тут Сашка из машины огромный рюкзак выволакивает.

– Чего, – проговорил я, – у тебя там, Всемирная библиотека? Все двести томов?

– И ничего не библиотека, – авторитетно заявила Васька, – там мое хозяйство!

– Хозяйство там ее, – подтвердил Сашка, – iPad на 32 гига, представляешь? Мультики и кино про космос смотреть. Грудка куриная, вареная. Рис вареный. Бульон.

– Это еда моя, – сказала мне Васька, поморщилась и добавила страшным шепотом: – Невкусная…

– Вода. Сок. Карандаши. Раскраски. Белье. Вдруг авария…

– И ничего не авария, – встряла Васька, – в прошлый раз не считается!

– Приспособление для… когда приспичит…

– Я понял, – сказал я.

– В общем, вот, – сказал мне Сашка, – Вика в больнице, дела женские… Все имеющиеся в наличии бабушки и дедушки вдруг занялись устройством личной жизни. Няня у нас выходная, а мне срочно надо в Останкино. Выстоишь до вечера?

– Постараюсь, – ответил я.

И Сашка уехал. А мы с Васькой пошли ко мне. В лифте меня превратили в принца, потом в жабу, затем в ангела…

– С волшебной-то палочкой, знаешь, непросто, – таинственно сообщила Васька, – тренировка нужна!

– Конечно, – сказал я, – а как же!

Напоследок меня превратили в короля, хомячкового правда…

– Давай, – предложил я, – мыть руки и пошли на кухню, закусим.

– Ага, – согласилась Васька.

Помыли руки, пошли на кухню, я все это стал доставать-разогревать, эту гору еды, что осталась после нашествия Зурико и его «московских подруг». Сациви. Лобио. Шашлыки в фольге. Жареные куры. Сыры. Салаты. Фрукты. Ну и суп, конечно, харчо.

И тут Васька говорит:

– Я писать хочу.

– Ладно, сама справишься?

– Да, – отозвалась она, – это когда я какаю, мне потом помочь надо, а писать да, сама.

Я пристроил в туалете приспособление это…

– Приятно время провести!

– Угу, – сказала Васька, – ушла по делам.

Ушла по делам.

Я все расставил на столе, заглянул в туалет. Опять помыли руки. Пошли «хомячить».

– Ой, – сказала Васька, – я, кажется, какать хочу.

Только сели, подумал я и спросил:

– Ты одновременно-то не можешь?

– Нет, я же ребенок, – пояснила Васька, – принеси мой айпадик, я там не досмотрела.

– Ок!

Принес. Васька сидит, «делает дела» свои и… смотрит фильм про космос.

Да, подумал я.

Тут Настя позвонила:

– Что делаешь?

– Да, – ответил я, – занят.

– С кем это ты там занят? – Настя всегда суть ухватывает, прямо на лету подозревает.

– Сейчас ребенка буду кормить.

– Какого?!! – Настя замерла. – Какого ребенка?!!

– Да Ваську, – сказал я.

– Я – Василиса, – заорали из туалета на весь дом, – и я какаю уже!!!

– Вика с Сашкой подкинули мне сокровище. До вечера. Сейчас мы какаем.

– И вообще, – уточнили энергично из туалета, – я – Василиса Прекрасная!

– Ясно, – сказала Настя и заулыбалась в трубку, – я просто хотела, чтобы ты заявку на сериал сделал. До вечера. А вечером я бы заехала и…

– Ой, – опять закричали из туалета, – а тут какой-то тетинский лифчик!

Черт, подумал я!!!

Настя, помолчав, грохнула трубку телефона.

Я содрогнулся.

Вот, подумал я, откуда она там это нашла?!! Сидя на горшке?!! И главное, кто ее этому слову научил?!! В четыре года?!!

Заглянул в туалет. Васька сидела «на троне», держа на коленках айпадик с фильмом про космос. В руках – откуда?!! – точно, розовый лифчик. Судя по размеру, Илонин.

– Мой, – сказала Васька, – размерчик! – Я замер. – Мне нравится, когда большой размер! Вселенная здоровенная по размеру, почти бесконечная, знаешь?

– Догадывался, – отозвался я. – Как процесс идет, ты еще долго?

– Все, – ответила она, – давай помогай. А водичку я уже сама смываю, смотри!

Забрал у нее бюстгальтер, взял туалетную бумагу, помог. Посмотрели, как течет водичка, опять вымыли руки.

– Эта повязка, как у мамы, – уточнила Васька, – бюстыйгалтер называется, знаешь?

– Теперь знаю, – сказал я, – бюстыйгалтер, яснее ясного! Зачем на весь дом орать-то надо было? Объясни мне!

– Как зачем, – Васька удивилась, – вдруг ты потерял. А я нашла!

– Молодец, – ответил я, – идем уже! Слегка закусим!

В общем, закусили мы слегка. По тарелке харчо закусили. По шашлыку закусили. Потом мы закусили курицей. Курицу мы закусили хачапури. На десерт Васька мороженым закусила, после Насти каким-то чудом осталось. Потом персиками закусили. Потом сок еще. Во время обеда Васька сообщила мне все новости: мама в больнице, еще день и еще чуть-чуть. Папа на работе. Бабушка и дедушка куда-то расходятся… в разные стороны.

После нашей легкой закуски Васька с кряхтеньем слезла со стула.

– Ты, – сказал я, – Васька, не Черкасова, твоя фамилия Пузикова-Попикова, ты, вообще, в курсе?

– Я – Черкасова! Идем, – потянула меня за руку Васька, – кино вэ-вэ-эс посмотрим! Про космос!

Что это за вэ-вэ-эс, подумал я. Потом сообразил – би-би-си. Стали смотреть кино, что-то про черные дыры. Тут она у меня спросила:

– У тебя, вообще-то, телескоп-то хоть есть?

– Вот незадача, нет, – ответил я, – а нужен?

– Вообще-то нужен, – строго сказала Васька, – ну ладно, попробуем так посмотреть!

Она поставила кино на паузу и выскочила на балкон. Я за ней. Интересно же.

– И где?.. – Васька задрала голову.

– Смотря что, – сказал я.

– Как что?! Черные дырки!

– Ничего себе!..

А что я еще мог сказать?

– Они же черные, – сказала Васька, – днем должны быть виднее. Но что-то, кажется, не видно. Жаль, у тебя телескопа нет, так бы еще не виднее было бы.

– Васька, – возразил я, – мне кажется, тут дело не в телескопе.

– Конечно, не в телескопе, его же нет! Ладно, сейчас будем зайца рисовать. Специального.

Тут позвонила Вика:

– Как там сокровище мое?

– Все отлично, – сообщил я, – только что смотрели на черные дырки. С балкона.

– Это да, – сказала Вика, – это наше последнее увлечение! Поели?

– А как же!

– Чего?

– Да грудку эту вашу омерзительную, – солгал я, – грустно гнусную. Постную. Ну и рис этот ваш. Переваренный…

– У нее диета, ты там ей мороженое не давай. И главное, эту еду грузинскую, что тебе Зурико притащил, ей не скармливай, а то знаю я вас… И не ставь ты ей этот свой Led Zeppelin мерзкий!

– Не буду, – продолжил я лгать.

– Отлично…

– Вик, что с тобой? Чего ты в больнице-то делаешь?

– Да пустяки, женские дела. Выпускают послезавтра. Не вздыхай!

– Очень хорошо! Вздыхать не буду… И отчего такие дивные женщины достаются всяким Сашкам Наказыкиным?

– Кто бы говорил, – Вика вздохнула.

– Слава Богу, Васька, – заявил я, – красавица, на тебя похожа. Не на этого…

– У Васьки ничего не может быть от Наказыкина, – сказала Вика, – ты знаешь, ты вообще природный просто какой-то идиот…

– За-и-ц, – закричала Васька на весь дом, – specia-а-al!!!

– Догадываюсь, – проговорил я, – ладно, нам с сокровищем зайца надо рисовать. Специального какого-то.

– Да, – сказала Вика, – слышу, – и опять вздохнула, – иди уже…

Заяц у нас получился ровного черного цвета. Совершенно просто special.

– А чего, – спросил я, – он такой загорелый?

Васька вздохнула – точно как Вика – и сказала:

– Он же африканский, чего непонятного-то? Из Африки же он! Негр!..

– Ясно, – заверил я, – заяц-негр.

– Поэтому, – подтвердила Васька, – он весь такой и специальный!

Да, думаю, действительно.

Потом мы поспали. Потом пописали. Потом еще раз покакали. Потом еще слегка закусили.

А к вечеру забрали у меня мое нечаянное сокровище. Напоследок Васька меня поцелуйчиками поцеловала. Двенадцать раз. Десять и еще два. Ну и, конечно, зайца подарила. Специального. И «в самый-самый последний разочек» превратили меня в принца – все-таки!

Через пару дней мне позвонила Вика:

– У Васьки рот не закрывается, только о тебе и болтает, умеешь ты женщин обаять!

– Да уж, – ответил я, глядя на Васькиного зайца-негра.

А грудку переваренную и рис этот омерзительный мы выбросили, но это было уже совсем поздно вечером, когда Настя приехала…

Как разводилась Светлана Преображенская

Приехала ко мне Светлана в роскошном красном платье. И губы полные, алые, под цвет платья. Глаза – дикие, бесшабашные. Но нет, смотрю, не пьяная, просто на сильном «взводе».

– Чего ты, – спросил я, – с Пирожковым-то разводишься?

– Так а с кем мне разводиться? У меня один муж и есть – Пирожков. Был, вернее…

– Это сарказм, что ли? Он мне тут, между прочим, звонил. Плакал в трубку так, что на пол пролилось…

– Да пошел он, – сказала мне Светлана таким тоном, что я понял – все бессмысленно. Интонация была убийственная. Ничто не подлежало восстановлению. По Светиной интонации выходило, что ничтожнее Пирога существа в мире просто нет. Пирожков, думалось мне, – неудачник. Да, если уж ты родился неудачником, неудачником и умрешь.

– У тебя, – спросил я, – кто-то есть?

– Нет, – проговорила она, – пока…

– Ясно…

– Это хорошо, когда ясно…

Я сказал:

– Слушай, не хами мне, я же не твой Пирожков… И вообще, не твой…

– Да, – произнесла она, – а раньше был…

– Был. Но потом ты решила иначе… Ты решила, не я. И это было давно. Еще до Ляльки…

– А что мне было делать?! Ты всю дорогу, черт! Ты и… Дарья эта твоя!

– Ну все, хватит! Который год уже!

Светлана нервно прикурила, пачкая сигарету помадой.

– Вот именно что который год!

– Хватит!

– Вот и ищи тут у тебя сочувствия…

– Сочувствия, – сказал я, – сколько угодно, жалости – нет…

Да и в самом деле, подумалось, какого дьявола! Вот ты видишь ее. Подходишь, говоришь первые слова, потом, возможно, знакомишься, разговариваешь. Или она к тебе подходит и спрашивает… но это неважно… Потом вы идете куда-нибудь в хорошее место, пьете там кофе, иногда что-то крепче. Слушаете волшебную музыку и тоже – разговариваете. Потом ты ее провожаешь домой. Потом она живет с тобой. Или ты с ней. В общем, вы вместе. Потом она взрослеет, и ты выдаешь ее замуж за своего друга. Как-то так получается… Но друзей мало, друзья быстро закончились. Потом пошли товарищи, второй, так сказать, круг. А недавно я так подумал-повспоминал – у меня уже, кажется, не осталось и приятелей-то неженатых. Кроме отдельной, так сказать, строкой – Зурико. Этот-то, как и я, – вечный холостяк…

И после замужества они как-то настороженно к тебе относятся. Это те, с которыми ты еще поддерживаешь отношения. С другими, которых любил на самом деле, – сложнее. Потом у них появляются дети. И ты думаешь, теперь точно уже – нет, ничего не вернется. И ошибаешься. Отношения возможны. Другое дело, нужно ли это тебе сейчас…

Бывает, они выходят замуж сами, без твоей помощи. Потом, иногда, ты тоскуешь о ком-то из них, иногда очень сильно… Вот, думаешь, воспитал ее, дал ей столько всего, а она – жена другого. Но это проходит, не совсем, правда, но притупляется. До новой встречи.

И всегда помогает осознание того, что ты-то был первым…

И вот сейчас уже вообще черт знает что происходит, они уже начали разводиться!

И все это у меня началось после Дарьи. Наверное, есть в этом какая-то закономерность…

Но Преображенская – это исключение из всех-всех правил. К Светлане я испытываю особое чувство, она меня спасла тогда. Светлана и Зурико еще, конечно, без них я бы точно – не выжил… Так что тут – особая история.

В общем, ускакала Светка на кухню, загремела там кофейными причиндалами. Ясно, подумал я, это надолго. А мне между тем может позвонить Илона. А разговаривать с Илоной при Светлане – это… недопустимо, в общем. В прошлый раз Света просто тут же начала громко язвить. Илона это услышала. Кажется… Во всяком случае, был большой скандал.

Я крикнул в сторону кухни:

– Слушай, объясни мне одну вот вещь…

– Чего?

– Зачем ты за Пирожкова замуж вышла?..

Она немедленно в дверях появилась, как будто ждала этого моего вопроса:

– А за кого мне надо было выходить, – зло спросила она, – за тебя, что ли? С твоими вечными бабами. С бесконечными твоими воспоминаниями… – И глаза, главное, на мокром месте, и орать продолжает: – Ты все эти годы…

Интересно, подумалось, я про нее спросил, а она про меня отвечает.

– Кофе, – сказал я, – убежит…

– Мазохист! Идиот чертов!

Она губу закусила, ушла. Господи, подумал я.

Пошел на кухню. Она плакала там самым страшным плачем – беззвучно.

– А пошло оно все на хер!

Ушла в ванную. Я кофе доваривал и думал, мать, как же это все… В ванной зашумела вода, и тут же крик заполошный раздался:

– Дай мне пижаму! И полотенце свежее! Лучше два!

Да, подумалось, для этого надо было, конечно, воду сначала открыть, чтобы потом орать на весь дом.

– Чего?

А сам подумал, зачем ей пижама-то? Неужели…

– Пижаму мне дай!!! Я у тебя останусь на ночь!.. И полотенца. Два. Свежих.

Интересно, подумал я, она – «на ночь». А я? Может, у меня какие-то планы на этот вечер. Не говоря уже про ночь.

Я ей крикнул… как-то глуповато:

– У меня нет женской пижамы!

– Не прикидывайся ты идиотом! Какая разница-то – мужская, женская. Дай свою.

– А я в чем буду спать?

Светлана дверь ванной открыла, чтобы что-то особенное мне сказать, такое, чтобы я точно все расслышал. Я не ошибся.

– В пижаме Илоны ты будешь спать. Или Анастасии. Или прекрасной Марины Роммель, суки. Или Дианы этой, новенькой твоей!..

– Достаточно, – сказал я.

Кофе снял с огня. Притащил ей пижаму. И два полотенца.

– Ты бы… – начал я.

А, подумал, бесполезно.

– Да ты мне еще скажи, что ты голых баб не видел… Я вздохнул, пошел на кухню… От греха. Светлана – она такая… Лучше, наверно, заняться ужином. Мастерил бутерброды и думал: что происходит? Я тут ужином занимаюсь, а Света в моей ванной душ принимает. Как десять лет назад. А Илона между тем должна позвонить. И что будет с Пирожковым, он же без Светланы пропадет. А с Лялькой? И главное, за кого это она замуж-то собралась? Преображенская – она тетка практичная, она просто так ничего не делает. Я быстро перебрал в уме весь наш с ней ближний круг. Нет вроде кандидата. Либо женат, либо неудачник. Не Светкины категории. Попытался второй круг перебрать. Там вообще неясные какие-то, мелкие во всех смыслах фигуры. Не Светланин масштаб. Да, подумал я, дела…

Света в моей пижаме вышла из ванной, штанины и рукава подвернуты. Куртка на одну – не ту – пуговицу застегнута криво. Да, подумал я.

Она помогала мне с ужином. А между не застегнутыми пуговицами все это ее сияло. И лицо посвежевшее, юное совсем без этой раскраски.

– Как же тебе, – сказал я, – идет твое лицо без косметики, ты бы знала!

– Господи, – Светлана вдруг замерла на месте. – Ну мы прямо муж и жена… Ужином, черт, занимаемся!

– Не дай бог, – говорю.

– А чего ты так боишься-то замужества?

– В смысле женитьбы?

– Слушай, ну какая разница… – Она жевала бутерброд, с черной, заметил я, икрой. – Выбрал бы себе какую-нибудь… газель пугливую на своих этих фестивалях заштатных. Красавицу из провинции. Лет двадцати двух.

– Отстань, – сказал я.

– Да я-то отстану… С газелью-то по бабам не находишься, да?

– Слушай…

– А, поняла! – Светлана замерла. – У тебя же еще Диана твоя не состарилась, да? То есть ей еще не стукнуло двадцать пять. Я же знаю твой диапазон… Семнадцать и двадцать пять! Ничего не перепутала?

Ох, подумал я.

В общем, закусили мы душевно. За окном дождь зашелестел – домашний, интимный. Березка моя волнуется… И темно совсем стало.

– Ты не переживай, я в кухне лягу, на диванчике…

– А чего мне переживать-то? – спросил я.

Телефон, что ли, отключить надо? В самом деле.

Нет, она тогда на домашний мне будет звонить. А если я не буду брать трубку, Светлана издеваться начнет. Ладно, скажу, что на съемках. До завтра. Ночная смена, в общем. Черт, ну что за ерунда? В общем, в нервности так ничего и не решил. «Не переживай!»

И тут, конечно, зазвонил телефон.

– О!.. – Света зло заулыбалась. – Какая-то из твоих наложниц!

– Это по делу, – сказал я, – ты не допускаешь, что…

– Да, – поддакнула она. – Ну конечно, по делу! Разумеется, по делу! Как же иначе-то! А я-то подумала… А тут, понятная история, – по делу!

Я на балкон вышел.

– Привет.

– Привет, – сказала Илона и тут же: – Я приеду?

– Я уезжаю сейчас… – еле выговорил я эти слова.

– Сейчас?

– Да! – донеслось из комнаты. – Он вот прямо сейчас же уезжает. Сию минуту! Немедленно! На съемки, – и дальше на весь дом, сакраментальное: – Етитвоюмать!

– Куда?!! К… матери?.. – Илона взволновалась. – Ты сейчас к родителям едешь? Что-то случилось? А кто это у тебя там?

– Редактор, – сказал я, – главный…

– Да! – закричала Светлана из комнаты. – Главред! Главпродукт и Главповарешка! Первая студия. Кулинарная битва.

– Первая студия, – проговорил я деревянным голосом. – Кулинарная программа.

– А, ясно… – сказала Илона, тон ее сделался ледяным. – Ну желаю тебе отличной редактуры по полной программе в разных положениях! И на всю ночь.

И дала отбой.

Черт, подумал я. Илона, она же – само понимание, что она меня терпит? Стоял на балконе, думал, ну что это?! Что за жизнь-то ты себе устроил?! И Светлане ведь бессмысленно что-то объяснять, вот что она ко мне приехала? На ночь. Бутерброды мои есть нелепые? С черной икрой. О жизни поговорить? Так она в жизни в десять раз лучше моего понимает…

Вышла на балкон.

– Ну что, поговорил?

– Поговорил, – ответил я, – спасибо тебе, главред первой студии!

– Обращайся в случае чего, помогу!

– Я не сомневаюсь, – сказал я.

– Давай мне белье, я спать пошла.

– Ты сама-то не помнишь, где у меня белье?.. И пуговицы, – добавил я, – застегни, наконец, все ведь торчит!

В общем, ушла она в кухню. Взяла белье постельное и ушла. Пуговицы на груди она, конечно, и не думала застегивать. Вот еще…

Я замерз на балконе. Пошел переодеваться. Надел свою пижаму с ангелом на спине (!), которую я не люблю, хоть она и шелковая. Там на куртке как-то глупо – один карман. То есть там два, но второй нагрудный, маленький. Мне ее Настя подарила… Потом, когда Настя меня, в очередной раз, бросала, сказала мне, что «это пижама ее друга, и она ему не подошла». Так вот, «чем выбросить», ну и так далее. Позже, когда Настя в очередной раз ко мне вернулась, выяснилось, что все не так… Все равно не люблю я эту пижаму, но, что делать, пришлось надеть. Лежу, читаю своего Сименона. Когда надо успокоиться, я Сименона бессмысленного читаю – «Льет дождь» или «Президент». Или «Поезд из Венеции» – это, собственно, все, что он приличного насочинял…

Лежал, делал вид, что читаю, думал… А как теперь Лялька? Хоть она и сложный человек, переломный возраст, скоро стукнет пять, но все же как-то ладила с Пирожковым. Да и Пирог, он хоть какие-то деньги у нас, но зарабатывал. Вон квартиру купил. А, кстати, что с квартирой будет? Как в контракте их брачном? И главное, кого Светлана себе в новые мужья выбрала? Без этого она бы от Пирожкова не ушла.

Тут я поймал себя на том, что совсем не понимаю, что читаю.

Надоело мне это, свет выключил и решил уснуть. И ведь уже уснул почти, так нет же! Очнулся я окончательно тогда, когда она ко мне под одеяло залезла. Залезла и прижалась. Взяла мою руку и себе на грудь положила.

А грудь у Светланы волшебная, это – отдельная Песня, как минимум – Строка!

Я спросил:

– Это что у тебя, мальчишник, что ли? Холостяцкая ночь перед свадьбой?

– Да, – отозвалась она, – что-то вроде того.

Я ее спросить хотел, а кто, собственно, жених-то? И тут меня осенило. Черт, подумал я и даже приподнялся на локте.

– Нет, – сказал я, – Светка! Не может этого быть! Ты о Ляльке-то подумала?!

– Так я о Ляльке только и думаю, не о себе же…

– Слушай, но он же старый! Ему же скоро шестьдесят… Вы же…

– А за кого мне выходить? Ты меня не возьмешь. Да я и не пойду за тебя…

– Ты что, – спросил я, – делаешь-то?!

– Обнимаю тебя!

– Я не про это…

– Посмотрим, поищем варианты…

Господи, подумал я, Светке всего-то двадцать восемь, а ему, этому-то, Валерию нашему Викторовичу, совладельцу студии, скоро шестьдесят! А Лялька? И этот… старичок, этот дедушка рядом с Лялькой? Ужас!

– Ты…

Она легла на меня, рот закрыла поцелуем и пробормотала, заплетаясь моим языком:

– Иди к черту!.. Забудь!

И я забыл.

Потом да, все так и случилось… Светлана через какое-то время – видимо, искала варианты – вышла за Валерия нашего Викторовича. Пирожков ушел из конторы. Трехкомнатную свою квартиру он Светлане оставил, Светлане и Ляльке. Потом Пирог вообще исчез куда-то. Ходили невнятные слухи, что он что-то такое подметает в районе Елисейских Полей…

…И тут она мне позвонила и говорит:

– Я щетку купила новую, зубную. И себе пижаму. Я приеду?

Я мгновенно вспомнил, что Валерий Викторович в отъезде. На Мальте. Викторович там дом покупал. Для молодой, подумал я, жены…

– Нет, – ответил я и добавил на всякий случай: – У меня Настя.

Светлана помолчала.

– Я поняла, в чем твоя проблема, – заговорила она наконец, и тон палаческий, вне сомнений и возражений, – я перезвоню тебе позже. Мы должны встретиться. Я все должна объяснить тебе. Я поняла, как можно твою проблему решить…

Она всегда была такой. Про Настю я солгал, видимо, не очень убедительно, она почувствовала это. Она всегда такой была. Я только и подумал, черт побери, ведь если и не сейчас, то потом, позже она приедет. Господи, думаю, да когда же это кончится-то? Ведь почти десять лет. Десять лет. И ни конца этому нет, ни края…

Театроmania

Всем провинциальным актерам, с обожанием и любовью

Актер Англиканов – немолодой трагик, служивший в театре уже тридцать семь лет, – нервно пошевелил компьютерной мышкой. Англиканов пытался проверить свою электронную почту. За последние двадцать минут он делал это в третий раз.

Черт бы взял этот компьютер!

А все дело было в том, что молодой – по срокам и летам Англиканова – сорокапятилетний, только что назначенный из областного центра главный режиссер их театра сообщил на последнем сборе труппы о совершенно диком новшестве, а именно: теперь все назначения на роли актеры будут получать индивидуально, по электронной почте. Как и прочую информацию, например о дублирующем составе, о заменах, об игре «в очередь» и так далее.

– Чтобы не травмировать остальных актеров, – веско и твердо сказал новый главреж.

Ясное дело, думал Англиканов, с тоской рассматривая красивый кожаный пиджак режиссера, он, что называется, «молод и хорош собой», носит модные тонированные очки, ему хочется этакого творческого прорыва, он хочет сказать свое слово в мировом искусстве, это все понятно, но с чего он начал? Письма, прости господи, в электронный ящик, дикость какая-то…

– Надо завести электронные ящики всем, – твердо и веско сказал главреж. – У кого нет компьютеров, заведите ящики на почтамте. И сообщите моей помощнице.

– Вот с чего он начал?! – требовательно спрашивал Англиканов за ужином свою жену Веру-Верушку, работника, между прочим, его же родного театра, заместителя главного бухгалтера. – С чего, я тебя спрашиваю?!

Верушка вздохнула:

– Боже мой! Ну будут вас извещать по почте о ваших новых ролях и что?

– Да как что! – возмутился Англиканов. – Вон у Степки-то Демичева вообще компьютера никогда не было! У него отродясь стола-то своего, стула не было, не то что там – компьютера. Койко-место в общежитии – вот и все Степкино житье. А ведь он, – Англиканов вскинул палец, – характерный, прошу тебя заметить, герой! Любая столичная выскочка позавидует технике его игры! Я уже не говорю про талант! Талантище! Как он ангела органично сыграл выпивающего в прошлом сезоне! И секретарю режиссера Степка так и сказал – нет, мол, у меня компьютера. С вызовом сказал, вот так, мол, и так, нет! Уж вы меня увольте! Привык я, сказал им Степан, смотреть на новые назначения, которые вывешивают у дверей кабинета главного режиссера, отпечатанные на машинке, на бумаге-с! Да-с!

– И? – спросила Верушка.

– И ему опять велели настоятельно завести электронный ящик на почтам…пе.

– Почтамте, – поправила Верушка мужа.

– Ну да, на почте.

– И?

– И он сказал, что так и сделает, а как он сделает-то, если он в этом ничего не понимает! Мне Сережа наш помог, а у Степки-то нет ведь внука-то такого, как у нас с тобой! У него, у Степана-то, отродясь семьи не было. Ни кола ни двора, койко-место в общежитии – вот и вся его семья… А в театре служит поболее моего на два годика, юбилей скоро, а уж актер он, ой, что ты! Талантище! Да-с!

Верушка вздохнула:

– Ну а ты?

– Что я?

– Почту проверил?

– А… Да, сейчас!..

Англиканов быстро закруглил ужин. Он прошел из кухни в комнату, сел к компьютеру. Надел нервно очки. Несколько суетливо вынул из кармана бумажку-шпаргалку. Медленно сделал все необходимые операции, просмотрел почту. Увидел уже привычный «0» в разделе «новые письма». И забеспокоился.

– Ну что там? – Верушка стала собирать посуду со стола.

Вот черт, нервно подумал Англиканов, что же делать-то? Позвонить Петровичу? Петрович всегда все знает. Или… Черт! А может быть… новый главреж просто… не дал мне роль?

– Ты чего там притих, – Верушка начала мыть посуду, – пришло письмо тебе из театра? Роль Гамлета у тебя?

Лоб Англиканова покрыла испарина. А если… все намного хуже? А что, если его просто… уволили из труппы? И именно поэтому он и не получает никаких писем! Все уже, верно, получили, а я – нет. Боже мой, что же я буду делать? Работать у Верушки «тыбылкой»?!! Ты бы сходил за картошкой. Ты бы заплатил за квартиру. Ты бы сбегал бы узнал бы… Ты бы, ты бы… Ужас…

Англиканов вдруг осознал, что, кроме его родного театра, у него, Англиканова, и нет больше ничего за душой. «Я – актер, тем и интересен!» Ведь после училища сразу же сюда, по направлению… Единственное место, где он служит…

Нет, у него, конечно, есть Верушка, а она, как-никак, помощник главбуха. У него есть сын… правда, без семьи, разведенный, ну так что же, всякое в жизни бывает. И у него, конечно, есть внук Сережа, надежда и радость, счастье его! Умница Сережа! Да, все вроде бы так, но… Как же он будет жить без театра? Может быть, в случае чего, попросить Петровича, чтобы он похлопотал, и я бы по хозяйственной части пошел… при театре-то? Лишь бы при театре…

Верушка на кухне закончила мыть посуду. Сейчас придет выяснять, чего он здесь притих.

– Так что там у тебя? – спросила Верушка, в голосе у нее появились тревожные нотки.

Отвечать было необходимо.

– Да тут компьютер… – Англиканов, забыв термин, взял долгую мхатовскую паузу.

– Что «компьютер»?

Англиканов усилием воли вспомнил это слово внука, Сережи:

– Завис!

И тут же, конечно, прибежала, теряя тапочки, растревоженная Верушка, быстро перегрузила компьютер, проверила почту. Ничего! «0»!

Эту ночь они спали плохо. Вставали, пили валерьянку. Решали, чем будет заниматься Англиканов на пенсии.

– Огорода, – сказала Верушка, – тебе хватит за глаза.

Он пробовал возражать:

– Ну какой огород?!! Я – актер…

В финале фразы про актера было значительное многоточие, но жена все испортила.

– Боже мой, – вздохнула она, – какой ты актер… Маньяк от театра.

– Как ты можешь! – шепотом закричал Англиканов. – Театр – святое дело, со времен греков, тех самых, и Шекспира, самого того!

Англиканов обиделся на жену. Под утро он заснул, и ему приснились звуки открывающегося занавеса… Ничего больше – только эти звуки.

Утром он позвонил Степе в общежитие, но Степа так и не смог завести себе электронную почту. И кажется, Степа был немного пьян. Потом он позвонил Петровичу. Но Петрович никакого письма тоже не получил. Прислали письмо, по слухам, их приме актрисе Алисовой, но, о чем там шла речь, никто не знал.

Потом Англиканов позвонил жене, просил узнать, что там, в театре, и как. Жена перезвонила через час. Он не знал, куда себя деть этот час.

Через знакомую Верушка пыталась узнать, всем ли отправили электронные письма или не всем, а только одной Алисовой. Но и жена ничего толком не узнала. Сообщила Верушка мужу только то, что в театре очень нервная обстановка.

И то, подумал Англиканов, новый режиссер – это очень серьезно.

Англиканов был как на иголках. Каждые полчаса он проверял свой почтовый ящик. Писем не было. Был только этот ненавистный ноль, зеро, пустота! Англиканов даже выпил немного водочки, чтобы успокоиться. Потом он не выдержал и пошел к театру.

В сквере, на скамейке, в двух шагах от театра, рядом с игрушечным облупившимся памятником Ильичу-Ленину, он встретил Степу. Степа точно «принял», но был, что называется, на ногах. А чуть позже к ним присоединился Петрович. И они втроем обсудили, что же им делать и как им теперь быть. Решили, что кто-то из них должен все-таки пойти в театр и все выяснить. Что с новыми назначениями, и вообще, как обстановка?

Тянули спички. Выпало пойти Петровичу. Петрович ушел, а они со Степаном остались ждать на скамейке.

Степан с вызовом рассказал Англиканову о том, что один его знакомый режиссер давно зовет Степу в областной центр.

– Видимо, – сказал Степа, – пришло время, надо ехать! Надо себя реализовывать, пока еще есть силы.

И этот же режиссер обещал в новом сезоне гастроли в Барнауле, где их, несомненно, ждал успех…

Про успешные гастроли в Барнауле Англиканов слышал уже, верно, в сотый раз.

– Или уйду на преподавательскую работу, – сказал Степа. – В школе трудовик требуется, я знаю.

Именно вот на «трудовике» и появился улыбающийся Петрович.

– Все в порядке, – замахал он руками еще издали. – Вывесили списки на бумаге, как раньше! И мы все там есть! Идемте пиво пить в угловой магазин!

Алекс Туманский

Иван Иваныч

Восьмое ноября – день в России не теплый, даже в средней ее полосе. Тем более в чужом городе.

Навязчивой мороси не хватало буквально пары градусов, чтобы оборотиться веселым снежком. Я, кутаясь в старую турецкую кожанку, спустился к трамвайному кольцу, чтобы проводить единственного гостя. Мы праздновали мой день рождения. Вдобавок к уже выпитому мы взяли пива и сели на остановке, под крышей. Мусор, желтый свет витрин киосков на кучах отбросов, круглосуточно похмеляющиеся личности, вонь плохих сигарет, чудо дружеского разговора. Трамвай, к сожалению, пришел очень быстро. Мы пожали друг другу руки, обнялись, я выслушал второпях брошенные еще раз поздравления, и вагон, громыхая, понесся кометой мимо темного парка. Я допил, не спеша, плескавшееся на дне пиво, взял еще пару бутылок. Идти в съемную квартиру не хотелось. Выпить на скамейке у подъезда? Здесь, на остановке? Пойти в парк? Или еще куда?

Я поднял воротник куртки, повыше подтянул собачку молнии, но это не помогло принять решение. Пока я переминался с ноги на ногу, ко мне подошел бомж. Вполне обыкновенный: грязный, в рваной одежде, с большой заклеенной и заштопанной сумкой, набитой каким-то хламом, с заскорузлыми большими ладонями.

– Не подскажете, как доехать до улицы Ленина?

– Сейчас остановку на трамвае, потом пересядете на троллейбус. Там…

– А… Извините, а без пересадки? Чтобы сразу…

– Если через парк пройдете, то недалеко троллейбусная остановка.

– Спасибо. А у вас, еще раз извините, не будет денег на билет? Я-то нормально, а вон баба, ее сегодня из больницы выписали… – Он кивнул куда-то назад. Там ежилась женщина в поношенной, но неожиданно чистой одежде, и правда, видимо, из больницы.

– На билет? На один?

– Ну да, ей. Я бы не просил, да из больницы она.

– А у тебя-то деньги на билет есть?

Он смутился:

– Ну почти есть. Я стрельну еще у кого-нибудь чуть-чуть, и будет.

Я дал ему достаточно денег для поездок на транспорте. Хотя бы в этот вечер. И, показав бутылку «тройки», спросил:

– Будешь?

Он кивнул.

– Открыть?

Он снова кивнул. Я протянул ему пиво и пояснил:

– День рождения у меня.

Бомж поблагодарил и сбивчиво произнес что-то о моем здоровье и желаниях.

– Иван Иваныч… – робко протянула из темноты его спутница. Он обернулся и успокаивающе махнул рукой:

– Сейчас-сейчас, погоди.

И, повернувшись ко мне, с какой-то жалостливо-презрительной интонацией, как бы извиняясь, пробормотал:

– Вот, любит меня… Иван Иваныч зовет.

Я молчал.

– Да и я что-то… Вот, вишь, из больницы ее встречаю. Болеет все…

И, отхлебнув еще чуть-чуть пива, стал прощаться:

– Из больницы она. Не выздоровела еще. Но врачи не хотят больше держать. Пойдем сейчас, полежит хоть, а то небось устала уже… Ты уж извини, что так…

Иван Иваныч подхватил свою сумку, в которой что-то жалобно хрустнуло. Я поелозил в кармане и достал оставшийся полтинник:

– На. Выпьешь за мое здоровье.

Тут Иван Иваныч совершил неподобающий цирковой трюк. Наклонился и взял полтинник из моей руки зубами. Благо было на что свалить: одной рукой он держал бутылку с пивом, другой сумку. Но я успел заметить блеснувшие в его глазах слезы. Отойдя на несколько шагов, он все-таки взял сумку и бутылку в одну руку, вынул деньги изо рта. Обернулся:

– Знаешь, я часто себя спрашиваю, очень часто: за что мне это? За что мне все это?!! И никак не могу понять…

Он подошел к своей подруге, и они отправились в сторону парка, на остановку троллейбуса. Я пошел домой, задаваясь тем же самым вопросом.

Первое апреля

Весело разбрызгивая весенние лужи, Макс пришел в бухгалтерию и обнаружил, что его скромная зарплата учителя стала чуть более веселой. В абсолютных цифрах это, может, и был абсолютный смех, но для бедного педагога прибавка случилась вполне существенная. Хотелось благодарить Бога, президента и губернатора. Начиналась новая жизнь. Но продлилась она всего полгода. Уже осенью, вызвав в бухгалтерию, Максу сказали, не особо извиняясь, что случилась беда, и последние несколько месяцев он получал больше, чем надо. И предложили дилемму: вернуть все деньги разом или по частям. Макс, некстати помянув хвост собаки, сказал, что лучше по частям.

Хотя в двери его скромной квартиры и не стучал призрак голода, но необходимость давать частные уроки встала неотвратимо, как башня Газпрома. Ученики замелькали, как вагоны проносящейся мимо электрички: дочка БГ, внучка кого-то из администрации, сын директора стекольного заводика… Заводик был не ахти какой, но директору на жизнь вполне хватало. Хороший дом, красивая жена, что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость? Разве что сын в европейском университете. Но сын, расслабленный папиными преференциями, не тянул не то что на университет, но и в скромной средней школе держался только благодаря родительским ремонтам, компьютерным классам и волосатой папиной лапе, регулярно ныряющей с чем-то шуршащим в карманы учителей. Не шли впрок и репетиторы. Но, когда папа пригрозил сыну с корнем вырвать его пейджер и разбить сотовый, мальчик напрягся.

Тут как раз возник и Макс.

В дневнике оболтуса двойки заместились тройками, затем четверками, а временами мелькали даже пятерки.

Радость весенних каникул папа волевым решением заменил на шелест страниц учебников. Макс, не слишком довольный таким графиком, утешал себя оптовым количеством уроков, вернее, полученных за них денег.

Впрочем, деньги, уплаченные директором вперед, на пользу не пошли.

Оказавшись на Невском, сквозь окно модного кафе, оборачивавшегося в памяти милой пирожковой, Макс видел Нину. Она сидела за столиком и нервно курила. Так нервно, как могла только она.

Что было в этом притягательного, Макс не знал. Вернее, не мог себе объяснить. Еще когда их отношения были в самом разгаре, она так же затягивалась, сидя на краю кровати. А он открывал окно: родители не любили запаха табачного дыма. Перевешивался на улицу и пускал дым в темную Большую Пушкарскую. И обычно не докуривал сигареты.

Немного помявшись, он решил, что такая встреча все-таки судьба, и осторожно поскребся в витрину. Нина перелистнула страницу лежавшей на столике книги и ничего не услышала. Макс поскребся сильнее, а потом, осмелев, постучал. Тут появился молодой человек с подносом. Нина всегда любила молодых. И даже порою, пьяная, хвасталась, скольких юношей она лишила девственности. Под взглядом молодого человека Макс успел юркнуть за стенку.

И пошел назад, хотя в планах были какие-то покупки и прочая бытовая суета.

Леша, к счастью, оказался на работе. И даже смог спуститься в давно обжитую пивную. После второй кружки он поморщился:

– Нинку, что ли, встретил?

Макс попытался отрицать, но вскоре признался:

– Кажется, что забыл ее… Но как встречу… Жрет меня что-то изнутри. То ли жизнь неудавшаяся, то ли…

Леша вздохнул. Тогда, три года назад, именно он вытянул Макса из омута депрессии и выслушал про Нину столько, что мог, наверное, написать роман.

– Прекращай эту ботву.

– Ты знаешь, живу вот. А ни жизнь не люблю, ни себя… Думаю порою, когда же этот весь кошмар кончится. Не справился я с жизнью. Убил бы меня, что ли, кто-нибудь. Не тяну я… Устал.

Леша как-то сумел сместить центр разговора на какую-то литературу и забавные случаи. Макс заливисто, уже пьяный, хохотал. Но потом зачем-то снова потащился к бывшей пирожковой. Сначала постоял у окна, затем вошел и сел за тот самый столик. Кто-то уселся рядом, грохнув подносом. Макс, не глядя на соседа, встал и поехал домой. Было недалеко, но он взял такси. Лезть в метро не было никаких сил.

Утром, бреясь, он покачал себе в зеркало головой: «Да… Давно что-то такого не было». Для бритья пришлось развести мыло: пену он вчера так и не купил. Еще немного повздыхав перед зеркалом, он понял, что уже пора ехать на урок.

Весна сдала свои позиции, и уже голый асфальт снова засыпало свеженьким снежком. Макс, чуть не поскользнувшись при входе во двор, застал директора заводика с ведерком и губкой в руке. Тот, не брезгуя, драил собственный «лексус». Максим степенно поздоровался, попытавшись протянуть руку, и, получив извинения: «Гляньте, какой чумазый», – пошел подтягивать нерадивого ученика до европейских высот.

Но не успел еще толком проверить домашнее задание, как во дворе что-то громко захлопало. Тревожно заорали взлетевшие с помойки чайки.

– Максим Александрович, гляньте в окошко, что там такое?! – крикнула из кухни дрогнувшим голосом мама будущей грозы европейских вузов.

Максим Александрович глянул.

Директор завода лежал ничком на белом, словно саван, только что выпавшем снегу.

– Того, упал почему-то, – выдавил сжавшимся внезапно, как в страшном сне, горлом Максим Александрович, прекрасно понимая, неожиданно для себя, что на самом деле произошло.

– Бегите, бегите, помогите ему! – крикнула предполагаемая вдова.

Максим, как был, в гостевых шлепанцах, спотыкаясь на грязной лестнице, рванул во двор. Самым сложным оказалось выйти из парадного. Время сбилось, ледяной сквозняк хлопал входной дверью, пробираясь под рубашку, и было непонятно, успели ли киллеры скрыться с места происшествия. Макс выдохнул и, как в черную холодную воду весны, выпрыгнул во двор.

Чайки, успокоившись, снова оккупировали помойку.

На снегу, в нескольких метрах от директора завода, чернел пистолет. К нему подбиралась, спеша из дырки в голове, широкой лужей кровь. От нее шел густой пар. И, словно в дурном голливудском боевике, в алую кровь опускались снежинки. Через пар.

Максим, понимая, что это бесполезно, попытался нащупать на шее покойника пульс. Кровь уже замерла, и пронзительный цвет советского флага оборачивался ржавым железом.

Из парадного, захлебываясь в крике, какими-то непонятными зигзагами выбежала мама ученика. Ноги не держали ее, и она уселась прямо на землю. Вверх по шелковому халату поползли тени растаявшего снега. Завыла милицейская сирена, молодой опер в алый блокнотик записывал фамилии свидетелей. Потом стали подтягиваться друзья семьи, и Максим Александрович ушел. В ближайшем магазине он взял бутылку водки и выпил ее тут же, из ствола, на набережной. Вкуса не чувствовалось. У дома взял вторую. Ночью вышел за чекушкой. Не спалось: глаза нерадивого ученика смотрели на него из темноты. Продолжала просить посмотреть в окно вдова, еще ни о чем не догадывающаяся.

А утром было первое апреля и конец школьных каникул. Первый урок выпал в классе, где Максим Александрович вершил классное руководство. Начал он, надеясь, что голова чуть-чуть оживет, с переклички.

На фамилии «Иванов» дети весело загалдели.

– Тихо, по одному, – прикрикнул Максим Александрович, морщась. – Где Иванов?

Отличница Оля, радуясь, что для важного сообщения выбрали именно ее, радостно доложила:

– А Иванова Митрохин убил!

Максим Александрович не смог переварить сообщение, списав на звенящие в голове стекла:

– Что? Еще раз.

– Иванов с Митрохиным пошли гулять в парк. Там Митрохин Иванова и убил!

– Где Митрохин? – Максим Александрович обвел глазами ряды парт.

– Сидит Митрохин, – весело загомонили дети, – а Иванов того, в морге!

Максим Александрович помрачнел.

– Я не думал, что когда-либо мне придется объяснять вам такие вещи. Смерть, а тем более смерть насильственная (внутри у Максима Александровича что-то неприятно перевернулось), – не шутка и не повод для юмора.

Дети продолжали колобродить.

– Я знаю, – Максим Александрович возвысил голос настолько, насколько это было возможно в его положении, – что сегодня первое апреля. Тихо!!

Но ученики, уже не обращая на окрики Максима Александровича никакого внимания, захлебываясь от казавшихся им веселыми подробностей, убеждали своего классного руководителя, что один их одноклассник все-таки убил другого. «Завалил», вернее, они говорили.

Максим Александрович хлопнул дверью и пошел к директору. Тот развел руками:

– Чистая правда. Пошли гулять в ЦПКиО, взяли пива. Поссорились. Стали драться. Один «розочкой» другого – раз! И завалил. Ну испугался, сам скорую вызвал, да поздно уже было… Сонная артерия.

Максим вернулся в класс и мужественно довел уроки до конца. Он понял, что позвонит сегодня Нине, и она станет его женой. На душе было спокойно.

Легкая походка

Троллейбус уже тронулся, но я успел выскочить через закрывавшиеся с лязгом двери. Пострадал локоть. Он страдал постоянно. Неделю назад я ударился им о холодильник. Смешно, но рука потом еще дня два гнулась плохо. Сейчас, впрочем, он терпел за дело: в остановке от комнаты, что я снимал, был киоск с дешевыми сигаретами.

В моей пачке «Marlboro», оставшейся дома, болтались, насколько я помнил, последние пять штук.

Потирая ноющий локоть, я обнаружил, что киоск закрыт. Как и другие по соседству, не столь, может, и дешевые, но все равно гораздо более гуманные, нежели на моей остановке. Досадуя, что не удосужился посмотреть в окно, прежде чем покидать теплый троллейбус, я поплелся к дому.

Октябрь, еще недавно бывший теплым, уже притворялся ноябрем и, поддувая ветерком с залива, поливал мелкой принизывающей моросью. Прохожие спешили, подняв воротники и совсем не глядя вперед, укрываясь от летящих в лицо капелек. Какой-то тип с профессорской бородкой ударил меня сначала выставленным вперед зонтом, потом плечом и, извинившись, устремился дальше.

Киоск на моей остановке тоже оказался закрыт. По Большому проспекту неслись троллейбусы и «Волги», рассекая стену капель. Продолжать поиски настроения не было, и я, решив, что дотяну как-нибудь до завтра, свернул к своему парадному.

* * *

В начале века дом был заселен вполне преуспевающими – в те времена – учителями и врачами. На втором этаже в роскошной квартире жил купец, и обитатели нынешних коммуналок любили мыть кости его внучке, седой старухе с громадным и пупырчатым, как соленый огурец, сморщенным носом, изредка курившей в сквере напротив «Беломор»:

– Нынче не то, что давеча, – ухмылялись жильцы.

Хотя старуха и отработала всю жизнь на Кировском, как, впрочем, и большинство жителей дома, за свою ее не признавали.

– Нэпманша, – цедили они сквозь зубы.

– Да сколько ей было-то, когда НЭП закончился, – постарался как-то встрять я в вяло текущую кухонную беседу.

Вопрос жителей кухни весьма заинтересовал. Баба Аня, живущая в доме давно, сумела вычислить:

– А когда НЭП-то кончился?

– В тысяча девятьсот двадцать восьмом.

– Ну лет двенадцать-то ей точно было!

Все закивали головами:

– Да уж, пожила! Золотое детство! Папашка-то с дедом, говорят, жировали тут.

– Да какое золотое, – опять встрял я, – у нее же вроде бы как посадили родителей-то?

– Ну да, мать померла, а отца с дедом посадили. Она с бабкой осталась. Ну та-то же вскоре того… Хотели в детдом ее, так она уперлась, на работу устроилась… Сначала, – поясняла баба Аня, – не помню куда, а потом, после войны, на Кировский пошла.

– Ага, – поддакнул Кривоносов, учитель биологии, – и из ванной ее тогда же выселили. А меня как раз по контузии комиссовали…

– Из какой еще ванной? – удивился я.

– Им, после того как уплотнили, одну комнату оставили. Ну а как бабка умерла, то нэпманшу же хотели в детдом и ордер кому-то дали…

– Да не кому-то, а Селивановым, – сказала баба Аня.

– Ну да, там ванная была, они как кладовку ее использовали, вот нэпманша и переселилась. Ну а после войны, когда жить хорошо стали, решили ванную по назначению использовать, вот ей какую-то комнату и дали. Кто-то там переехал, что ли…

– Ужас, – сказал я, вызвав неудовольствие жильцов кухни.

Они покачали головами, как бы говоря: ну молодой, волосы вдобавок отрастил, совсем в жизни ничего не понимает.

* * *

Но сейчас кухня в конце двадцатиметрового коммунального коридора была пуста. Это было легко определить: на выгнувшийся бурунами паркет коридора не падал желтый свет кухонной лампочки, любимого места надругательства местных, Петроградской стороны, мух.

Любой житель коммуналки, зайдя на кухню в любое время дня и ночи, первым делом вгонял свой пролетарский – или не очень – палец в черненькую пипку эбонитового выключателя. Кроме меня. Дело не в том, что я ощущал себя на этой кухне чужаком, хотя да, ощущал, но за «общий» свет я платил ровно столько же, сколько и остальные. Просто мне как-то был неприятен этот свет, льющийся из тусклой лампы, и я предпочитал варить свои «Закусочные» пельмени в остатках солнечного – просеянного жутко грязным стеклом, которое, видно, принципиально не мыли со времен девятнадцатого партсъезда.

Я зашел на кухню, поставил чайник и, вернувшись в комнату, щелкнул ручкой черно-белого «Рекорда». Через некоторое время появлялся звук, а еще через пару минут откуда-то из глубин Вселенной всплыло изображение. Я сделал несколько движений ручкой переключения каналов и остановился на новостях.

Ирина Мишина известила меня, что сегодня доллар стал внезапно стоить в несколько раз больше, чем должен.

– Ого, – я присвистнул, представляя, насколько уменьшились мои, не слишком прекрасные, доходы. И еще одно огорчение не заставило себя ждать: в пачке польских «Мальборо» вместо пяти предполагаемых сигарет пряталась всего одна.

Телевизор прекрасно разъяснил, почему закрыты киоски, и было ясно, что они даже завтра утром вряд ли откроются. Может быть, во второй половине дня, когда владельцы съездят на опт, рассмотрят новые цены и, стеная, начнут переписывать ценники. Хотя, впрочем, почему «стеная», – все, что осталось в киоске, куплено по старой цене и, значит, уйдет в чистую прибыль.

Но до завтра надо еще дожить. Сделать это с одной сигаретой будет сложно. Можно отложить ее для завтрашнего кофе, но какого черта – уже сейчас я так хорошо представил затяжку, которая своим дымом хоть немного затянет этот дурацкий вторник.

После еще нескольких секунд самообмана я решил выкурить сигарету немедленно и пошел на кухню за чайником. Желтый свет уже озарял паркет, на кухне кто-то был. Я старался, по возможности, избегать как соседей, так и их разговоров. Спорить с ними не хотелось, а слушать – не хватало нервов.

Там, к счастью, оказалась только тетя Аня. Крепенькая, даже полная, курящая «Беломор», с неправильной речью – пятьдесят с лишним лет на заводе так и не смогли исправить ее пскопской деревенский акцент. Какие-то внутренние ритмы жизни у нас совпадали, и мы сталкивались на кухне в самые ее безлюдные времена – перед рассветом и в середине дня. Не могу сказать, что общались, но неприязни друг у друга не вызывали.

Я кивнул:

– Слышали?

– Чего?

– Доллар прыгнул.

– А нам-то что с того? Коли бы Чубайс прыгнул, да под поезд…

– Подорожает все. Все же магазины в долларах цены пересчитывают. Вон шел, все киоски уже закрыты. Завтра с новыми ценами откроются.

– И, киоски! Дак я там ничего, окромя «Бело мора»-то, и не покупаю!

– Кстати, по поводу «Беломора». Не одолжите до завтра пачечку? У вас же вроде запас?

– Одолжу, – она тяжело опустилась на колченогую табуретку, которую, я знал, сколотил бывший жилец Михалыч, украв доски с соседней стройки году эдак в сорок четвертом.

Украсть доски тогда дорого стоило – несколько лет. Но надо же было на чем-то сидеть – всю мебель пожгли в буржуйках. Одну из них я как-то обнаружил в коридоре, в кладовке. Завернутую в пожелтевшую и почти облетевшую, как осенние листья, газету, которую удерживала только старая бечевка, обмотанная вокруг нее кольцами. Не помню, зачем я в эту кладовку полез, но жильцы, намекая на буржуйку, изредка шутили, что капитализм им не страшен: «Извлечем наше бронированное чудо!»

Тетя Аня извлекла из кармана начатую пачку и ударила по дну:

– Пока угощайся. Остальные в комнате.

Я взял папиросу, прикурил от газа, выключил наконец-то зашумевший чайник и тоже опустился на какую-то колченогую табуретку. Обладает ли она завидной родословной, я не знал.

– Закурим, пока Кривоносова нет, – ухмыльнулась тетя Аня. С Кривоносовым по поводу курения на кухне был, насколько я понимаю, затяжной конфликт. Он каждый раз протестовал, рассказывая что-то про пассивное курение, но выстроить жильцов коммуналки не так уж и просто, и все продолжали спокойно палить здесь свои цигарки.

– Завтра верну, – зачем-то сказал я, имея в виду пачку, которая будет вскоре одолжена. Тетя Аня глянула на меня волком:

– Глупости не говори. Еще чего.

Мне стало стыдно, что я хотел предать наше эпизодическое общение, превратив соседский дар в банальное одолжение. Тетя Аня, безусловно, хотя и не была богатой, пачку обратно у меня не приняла бы.

Это был своеобразный рабочий коммунальный кодекс чести. Нельзя требовать что-то назад, если помог человеку бескорыстно. Такие копейки, во всяком случае.

Я замолчал, молчала и она. Вода в моем чайнике тихонько остывала и прекращала шуметь. Впрочем, из-за ветра за окном, закручивающегося в колодце двора, этого шума почти не было слышно. На столе тети Ани белел порезанный лук. Откуда-то издалека, словно из другого мира, доносился протяжный электрический вой троллейбусов.

– А вот там, где ты сидишь, у меня дочку убили, – сказала внезапно, непонятно к чему, тетя Аня.

От неожиданности я чуть не отпрыгнул. Посмотрел на старушку: бредит? Но она смотрела в пустоту и не замечала моей реакции. Тишина стала просто громовой, и, чтобы хоть как-то ее разрядить, я спросил:

– Кто убил?!

Не знаю, что я ожидал услышать. Наверное, вообще ничего не ожидал, а спросил, чтобы прервать молчание.

– Немец. Она еще маленькая была, и я ящик с ней сюда, на кухню выставляла, думала – окна в колодец, безопаснее. Пришла с заводу – мертвая она. В грудь осколок прошел, а потом и ящик пробил. По полу кровь… Вон до сих пор все окно посечено.

И в самом деле: на грязных откосе и подоконнике, под множеством слоев масляной краски, были видны неровности.

– Вы всю блокаду здесь прожили?

– Да.

– И… как?

– А вот здесь, прямо под окном, лежал мертвым наш сосед, еврей. Чтобы не портился. В комнату евойную оттащить его сил ни у кого не было. А карточки его отоваривали.

Тетя Аня затушила папиросу в оранжевой банке из-под индийского кофе, которая специально для этих целей стояла у нее на столе, а потом, поднявшись, встала как раз на то самое место, где и лежал мертвый сосед. Не специально – просто так получилось.

– Много здесь в блокаду умерло?

– Все умерли. Я осталась да Михалыч. Да и то он до победы-то так и не дожил. Надорвался в блокаду.

– А в моей комнате кто жил?

– Юла. Ну Юля то есть. Артистка. Ее перед войной из театра уволили. Уж не знаю, за что. А без рабочей карточки, считай, все – не жилец.

Я молчал. Попытался представить, какой же эта комната была тогда, до войны. Она казалась полупустой, а солнечный свет, падая из высоких окон, лежал на желтом паркете. В углу стояло почему-то трюмо с большим зеркалом, кровать с никелированными спинками, белым одеялом и кружевами на горке подушек…

– Я как-то ей стала в дверь стучать, давно ее не видела. А Михалыч мне и говорит: ты зачем стучишь? Ну там она если – что ты сделаешь? Еды ей дашь? Ну дашь… один раз. А потом? Лишние мучения только. Дай человеку помереть спокойно. Ну я и дала, – сказала она каменным голосом человека, рассказывающего о том, что он долго старался забыть и наконец-то забыл.

После этого тетя Аня воровато глянула в сторону коридора и, убедившись, что никого из соседей нет, понизив голос, продолжила:

– А теперь мне кажется, что вижу ее.

– Кого?

– Ну Юлу. Не то чтобы совсем вижу, а так, знаешь, мельком. То кажется, по коридору прошла, то на кухне вроде… Захожу – а там и нет никого.

– А почему думаете, что именно она?

– Да походка у нее была такая особенная… Легкая, что ли. Никто так не ходил.

Я попытался сказать что-то про душу.

– И-и, – махнула рукой тетя Аня, – не верю я во все это. Чушь это все. Никаких душ нет. Это все воспоминания только. Оттого, наверное, что мертвой-то я ее не видела. Я вскоре на завод жить переехала, прямо в цех. Многие тогда так делали. Добираться было сложно. Да и легче прожить-то на заводе. А потом, когда полегчало, в квартиру вернулась, а здесь уже трупов не было. Вывезли их.

Мучит, видно, меня совесть, что не достучалась тогда. Хотя и понимаю, что и в самом деле ничего бы не сделала…

Она вздохнула, и, не глядя на меня, махнула рукой:

– Ну ладно, пошли, дам тебе «Беломору»…

Content

Приводя дела в порядок (сборник)

От автора

Сергей Узун

Приводя дела в порядок

О высоком

Зайка

Серьезные отношения

Тараканище

Враги

Из чего же, из чего же

Тризна

Вандализм

Поэт

Святослав Касавченко

След Сокола

Белые Волки

Дед

Губная гармошка и отсутствующий рояль

Никола Негодник

Александр Чумовицкий

День печати

Виталий Сероклинов

Астроном

Санитарная зона

Концерт по заявкам

Нумерология

Геннадий Башкуев

Вещь

Воздушный поцелуй

Роман с чемоданом, или Лодка без весел

Тайна

Юрий Каракурчи

Секрет

Или туда и обратно

Михаил Шахназаров

Мертвые дворники

Алексей Карташов

Прогулки в селе Воронцове

Цыганка с картами, дорога дальняя

Андрей Ладога

Дождь в Москве

Зурико приехал!..

Вселенная Васька

Как разводилась Светлана Преображенская

Театроmania

Алекс Туманский

Иван Иваныч

Первое апреля

Легкая походка