Дафф Макдональд

The Firm. История компании McKinsey и ее тайного влияния на американский бизнес

Благодарю за дочь – самый замечательный дар, какой может получить мужчина. Теперь, Маргерит, ты со мной.

© Duff McDonald, 2013

© Калинин А., перевод на русский язык, 2014

© Оформление, издание на русском языке.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

* * *

Дафф Макдональд – журналист, редактор и автор статей в Fortune и New York Observer. Пишет для журналов Vanity Fair, New York, Esquire, GQ, WIRED, Conde Nast Portfolio и других периодических изданий. Часто выступает с комментариями на телевидении и радио, в том числе на каналах CNN и CNBC, Fox News, NPR и Carlie Rose.

Эта Фирма входит в число непререкаемых авторитетов американского крупного бизнеса последние полвека. Если вы хотите, чтобы вас принимали всерьез, вы нанимаете McKinsey.

Благодаря этой книге мы оказываемся внутри одной из самых умных и значительных компаний современного бизнеса. Ни один журналист не бывал здесь прежде. Повествование Макдональда – простой и вдумчивый анализ, который открывает нам секреты успеха McKinsey.

Дж. Даймон, председатель, президент и генеральный директор JPMorgan Chase

Это великолепное описание одной из самых мощных, скрытных и наименее изученных организаций на планете. Дафф Макдональд наконец разгадывает загадку, как McKinsey удается быть столь известной и влиятельной. Теперь об этом узнаем и мы.

У. Коэн, автор бестселлера «Деньги и власть. Как Goldman Sachs захватил власть в финансовом мире»

Актуально… динамично. Это история одной из ключевых организаций американского бизнеса. Ее поступки и проступки.

Kirkus Reviews

Существуют и другие книги об этой американской иконе бизнеса, но «The Firm» – это вершина. Полномасштабная история, рассказанная умно и ясно.

Wall Street Journal

Восхитительная книга, которая тем не менее задает непростые вопросы о будущем компании.

The Economist

Макдональд убедительно рассказывает как о лучшем, так и о худшем в McKinsey, ставшей квинтэссенцией американского бизнеса ХХ века.

Введение

Секрет компании McKinsey

Сразу после окончания школы бизнеса Джейми Даймон решил стать консультантом. Однако, поработав, не впечатлился и с тех пор смотрит на консалтинг пренебрежительно. «Консалтинг – это суррогат менеджмента. Печать, удостоверяющая хорошее ведение хозяйства, – сказал мне Даймон в то время, когда я глубоко погрузился в создание его биографии. – Это политическая деятельность, и, принимая решение, всегда можно сказать: “Всему причиной не я, а они…” Думаю, консультанты могут оказаться болезнью корпораций». В конце концов Даймон стал председателем и генеральным директором JP Morgan Chase и прославился как финансист-олимпиец: благодаря его руководству банк избежал унижения, обрушившегося на Уолл-стрит в 2008 году (кажется, Даймон добился этого только для того, чтобы через несколько лет, когда операции JP Morgan Chase привели к убыткам на сумму более 5 млрд. долларов, самому испытать некоторое унижение). Не принимая консультантов, он сделал одно исключение. Да, сказал он, большинство контрактов об оказании консультативных услуг не стоят уплаченных денег, но McKinsey – о, это совсем другое дело.

Четырьмя годами позже кандидата в президенты США от республиканской партии, который некогда сам был консультантом, спросили, как он собирается сократить государственный аппарат. «Ну, у меня будет… по меньшей мере какая-то структура, которой компания McKinsey порекомендует мне заменить государственный аппарат», – заявил Митт Ромни редакционному совету газеты Wall Street Journal. Когда слушатели выразили некоторое удивление, Ромни добавил: «Я не шучу. Возможно, я привлеку к делу McKinsey».

Компания McKinsey, чей стаж в бизнесе – почти столетие, может предъявить следующий неполный перечень достижений. Некогда, задолго до того, как Ромни баллотировался в президенты, McKinsey изменила схему организации власти в Белом доме; McKinsey провела сплошную реорганизацию корпораций в послевоенной Европе; McKinsey помогла изобрести штрихкод; McKinsey революционизировала школы бизнеса и даже изобрела концепцию бюджета как инструмента управления.

И самое главное: консультанты McKinsey помогли компаниям и правительствам разработать и внедрить многие из норм корпоративного поведения, сформировавшие мир, в котором мы живем. Теперь решения на высшем уровне принимаются с участием McKinsey. Она не только стала одним из примеров величайшего успеха в наше время, но и помогла изобрести и распространить по всему миру то, что мы считаем американским капитализмом. Абстрактная, офисная природа современного бизнеса, при которой в экономике самую большую часть стоимости создают люди, сидящие в небоскребах и бизнес-центрах с климат-контролем и работающие с информацией, – реальность. В утверждении ее важную роль сыграла McKinsey, извлекающая прибыль из новой природы бизнеса. Лучшее доказательство компетентности McKinsey – само существование компании. Следуя собственным рекомендациям, McKinsey добилась завидной власти и престижа.

Впрочем, в то же самое время компанию можно обвинить в ряде сокрушительных неудач, ошибок, которые обрекли бы на гибель консалтинговые фирмы меньшего калибра. Консультанты McKinsey содействовали тому, что General Motors обанкротилась. Консультанты McKinsey давали рекомендации компании розничной торговли Kmart в то самое время, когда она шла к полному развалу. Консультанты McKinsey подтолкнули Swissair в определенном направлении, и путь по нему привел эту компанию к краху. Консультанты McKinsey сыграли очень важную роль в создании бомбы, известной под названием Enron,[1] и получали от этой компании крупные гонорары вплоть до ее скандального банкротства. Упомянутые мной организации – те клиенты McKinsey, которым не повезло настолько, что их несчастья попали в публикации СМИ. Многим другим пришлось заплатить немалые суммы за рекомендации, вводившие акционеров в заблуждение. Итог – ненужные увольнения и даже банкротство. И все же консультантов McKinsey редко винят в том, что их советы плохи. Во всяком случае, не публично.

Примечательна сама возможность столь глубокого и всеобъемлющего воздействия, хотя в деятельности McKinsey противоречий больше, чем в Библии. Компания (или, как я буду называть ее далее, фирма) на виду, но ее внутренняя кухня – нет. Очень, очень немногие выступления сотрудников McKinsey когда-либо удостаивались аплодисментов за пределами фирмы. Этим людям в равной мере доверяют и не доверяют, их в равной мере любят и презирают. Крупные личности, серые кардиналы, они до поры до времени довольны положением в тени. Они уверены в себе и в то же время подвержены паранойе. И они полезны своим клиентам, хотя манипулируют ими, как и друг другом.

Но кто же такие консультанты McKinsey на самом деле? Специалисты по вопросам управления и сокращения расходов, козлы отпущения и катализаторы корпоративных перемен. Бизнесмены в квадрате. Элитное подразделение властелинов бизнеса, локальная армия, скрытно выполняющая закулисную работу для самых могущественных людей мира. Как они это делают? Скажу так: и посторонние люди, и они сами сравнивают методы своей работы с теми, к которым прибегают иезуиты, американские морские пехотинцы и католическая церковь. Работники McKinsey настолько нежно относятся к себе, что и в тех случаях, когда надо сохранить анонимность, настаивают на персонализации: для посторонних они – сотрудники некой консалтинговой компании, а «для своих» – Фирмы.

Но история McKinsey выходит за узкие рамки, поскольку это еще и повесть о подъеме и расширении американского бизнеса в ХХ веке – и его поразительной способности к адаптации; рассказ о том, как американский бизнес приспосабливался к меняющемуся миру. Возможно, капитализм в Америке ныне переживает состояние стресса, однако современные приемы и методы американского менеджмента, в создании и распространении которых McKinsey сыграла известную роль, отличаются как предрасположенностью к инновациям, так и подавляющей мощью. Сегодня судьба McKinsey – это история успеха на глобальном уровне. Но поначалу это был сугубо американский феномен.

Один из секретов McKinsey в том, что эта фирма очень похожа на Америку: у нее прочнейшее основание и способный к адаптациям поверхностный слой – и это сочетание увенчано толикой старомодного везения. Не впадайте в заблуждение: McKinsey отнюдь не случайно стала долговечным и устойчивым предприятием. Фирма построена очень умно. Случайно ли, что она основана в правильном месте и в правильное время? Возможно, да, но лишь в той мере, в какой «случайны» Google, LEGO и Toyota. Другие компании рушатся и исчезают.

McKinsey началась очень по-американски: она сама себя изобрела. Хотя с юридической точки зрения фирма была основана в 1926 году Джеймсом О. Маккинси, профессором бухгалтерского учета из Чикагского университета. Лидером фирмы, как гласит легенда, стал один из преемников Дж. О. Маккинси, Марвин Бауэр,[2] человек, главной целью которого было изобретение новой профессии. Суть ее – подготовка клиентов к проблемам и неопределенностям, которыми чревато неумолимо надвигающееся будущее. Та же самая мысль в то же самое время возникла во множестве других фирм (в некоторых – даже раньше), но никто не мог сравниться с Бауэром в дисциплине и сосредоточенности. Бауэр придал McKinsey отличие, заключавшееся не только в том, что фирма делала, но и в том, как она делала. Бауэр предусмотрел все, начиная с облика сотрудников McKinsey, методов их найма и профессиональной подготовки и заканчивая процедурой выбраковки с помощью безжалостной системы, известной по словам «или расти, или убирайся».

Консультанты того или иного рода существуют издавна. Первым консультантом[3] называют Хань Фэя, одного из основателей так называемой легистской школы[4] древнекитайской философии и советника императора. Но и в таком контексте McKinsey может претендовать на уникальность по числу открытий: она была первой консалтинговой фирмой, действительно применившей научные подходы к управлению и решавшей проблемы бизнеса методом построения гипотез, сбора данных и доказательства. McKinsey – первая консалтинговая фирма, рискнувшая сделать ставку на молодость, а не на опыт. McKinsey первой приняла вызов глобализации и стала подлинно глобальной компанией.

На протяжении ХХ века McKinsey оставалась одним из крупных игроков. Так было во время бума эффективности 1920-х годов и в период послевоенного гигантизма 40-х; в период рационализации государственного управления и подъема маркетинга в 50-х; в эпоху влияния корпораций в 60-х годах, в период реструктуризации американского бизнеса и расцвета стратегического планирования десятилетие спустя, во время интенсивного развития информационных технологий в 80-х, в период глобализации 90-х, в период «бума-краха-зачисток» первого десятилетия XXI века. Так есть и сейчас. Сегодня влияние фирмы распространено настолько глубоко и широко, что трудно вообразить хоть какую-нибудь сферу мирового бизнеса без McKinsey.

Так каков же чистый результат деятельности консультантов McKinsey в мире? Что приобретено и утрачено благодаря тому, что сравнительно небольшая группа одинаково мыслящих людей укрепила господство доктрины американского капитализма и распространила ее? Этот вопрос лучше всего рассматривать с нескольких разных точек зрения.

Клиенты McKinsey, особенно те, кто занимает руководящие должности и заседает в советах директоров, получили кафедру, с которой им дают предельно разумные, пусть и дорогостоящие рекомендации, обрели маяк, светящий во тьме управленческой неопределенности. McKinsey предлагает данные своего рода промышленного шпионажа, излагая их языком «передовых методов». Хочешь знать, к чему приведет конкуренция? Нанимай людей из McKinsey. При этом McKinsey работает и со всеми остальными. У обращения к McKinsey есть оборотная сторона: ваши конкуренты будут знать о вас все. Но большинство клиентов считают такой обмен выгодным.

Когда компания IBM в 1950-х годах захотела начать экспансию в Европу, к кому она обратилась за поддержкой? К McKinsey. Так же поступили десятки других компаний, от Heinz до Hoover. А что произошло потом, когда Европа вновь обрела уверенность в собственных силах? К услугам европейцев оказалась McKinsey: компании вроде Volkswagen и Dunlop Rubber узнали, что с помощью консультантов McKinsey наверняка могут воспрянуть и избежать почти неминуемого краха. Армия напряженно работавших, молодых, стремящихся быть лучшими (один репортер назвал их «штурмовой командой королей философии бизнеса»[5]) сотрудников McKinsey значительно больше трудилась и интересах клиента в расчете на затраченный доллар, чем это принято где-либо еще в корпоративной среде.

Люди из McKinsey обладают поразительной способностью оказываться в нужном месте в нужное время. И это происходит так часто, что поневоле задумываешься: а не могут ли в McKinsey действительно предвидеть будущее? Но истина еще интереснее. Люди из McKinsey создали одну из самых гибких бизнес-моделей в истории западного капитализма: они продают то, что покупают клиенты, и там, где клиенты покупают то, что продает им McKinsey.

Имя McKinsey воздействует так сильно, что всего-навсего привлечь ее специалистов – значит добиться желаемого эффекта. Так случилось в 2009 году, когда гигант полиграфического бизнеса Condé Nast пригласил специалистов McKinsey, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений сократить расходы на 30 %. Рядовые участники рынка поняли суть сообщения, имевшего как практический, так и символический смысл.

Разумеется, нетрудно найти и критические оценки вклада McKinsey в благополучие клиентов. Во-первых, как только консультанты McKinsey проникают внутрь компании-клиента, они ловко и искусно выстраивают контур обратной связи, аккумулирующий сигналы о результатах всех их действий. Предполагается, что этот контур должен смягчать озабоченность руководства компаний-клиентов, но на самом деле он предназначен для иного: сначала предлагается то, что один автор назвал «иллюзией верного пути в будущее»,[6] а потом эта иллюзия затемняется. У руководителей компаний-клиентов порой вырабатывается настолько сильная привычка к присутствию сотрудников McKinsey, что без этих людей они не могут работать. Это приводит к ситуациям вроде той, что возникла в начале 1990-х годов в компании AT&T, выплатившей McKinsey 96 млн долл. за пять лет непрерывного консультирования.

Подобные ситуации чреваты враждебностью клиентов к бизнесу консультантов: в долгосрочной перспективе клиент зависим от консультанта и не освобождается от него. Другими словами, как только консультанты проникают в компании, чтобы выполнить одно задание, им обычно удается захватить территорию целиком, превратившись в так называемых гостей к обеду (такие никогда не уходят). Это нимало не смущает McKinsey. В фирме это называется «трансформирующимися отношениями»: сотрудники утверждают, что настоящие перемены наступают только в результате долговременных отношений. Но многие клиенты McKinsey долгие годы платили безумные деньги за долгосрочные соглашения о консультативных услугах, не получив от них особого проку.

Намного легче ответить на вопрос, что выигрывает консультант McKinsey. Он получает деньги, власть и престиж, а также право на интеллектуальное превосходство в корпоративной сфере. Консультант – не банкир, не бухгалтер, не аудитор и не юрист. Консультант – мыслитель. У него есть возможность нашептывать рекомендации на ухо власть имущим, оказывать влияние – и при этом не нести ни малейшей ответственности. Консультанты из McKinsey были самыми любимыми внешними советниками генерального директора Enron Джеффа Скиллинга в период подъема и падения этой газовой компании из Хьюстона. За свои действия Скиллинг угодил в тюрьму. А McKinsey вышла из скандала, в общем, незапятнанной.

Возможно, самое лучшее в работе на McKinsey – то, что это билет в любую точку мира. Фирма – лучшая высшая школа в мире бизнеса, трамплин в карьере, и упоминание о работе в McKinsey – ценнейшее украшение любого резюме. Независимо от того, сколько длилось сотрудничество, оно может служить завидным козырем, позволяющим претендовать на высшие корпоративные должности, особенно в компаниях – клиентах McKinsey. Фирма сплела удивительно крепкую сеть бывших сотрудников, занимающих лучшие кабинеты и места в советах директоров по всему миру. Лу Герстнер, прославившийся выводом IBM из кризиса, работал в McKinsey до того, как перепрыгнуть оттуда в American Express, когда-то бывшую одним из его клиентов. Генеральный директор Morgan Stanley[7] Джеймс Горман проработал в McKinsey десять лет, прежде чем перескочил в компанию Merrill Lynch,[8] также бывшую его клиентом. И такие «десанты» происходят буквально раз в неделю.

Конечно, не у всех карьера продолжается блистательно. Скиллинг тоже выходец из McKinsey. Двое осужденных по делу хедж-фонда Раджа Раджаратнама (это был крупнейший в истории скандал с торговлей инсайдерской информацией, расследовавшийся в 2009–2012 годах), бывший директор Анил Кумар и бывший управляющий директор Раджат Гупта, тоже когда-то сотрудничали с McKinsey.

В McKinsey редко встретишь пожилого консультанта. В McKinsey, как и в ее близнеце, Гарвардской школе бизнеса, отдают предпочтение молодости перед возрастом. McKinsey походит на Гарвардскую школу бизнеса и в других отношениях. Для выпускника Гарварда существует только Гарвард – и ничего больше. Так же обстоят дела и с сотрудником McKinsey. Действительно, почти у всех выходцев из McKinsey до конца жизни сохраняется ощущение своей исключительности, избранности. Вот почему скандал у Раджаратнама потряс фирму до основания. Однако, хотя Анил Кумар продавал секреты клиентов, а Раджат Гупта публично нанес удар по системе ценностей, которую издавна лелеяла фирма, чем унизил ее, бизнес как таковой не пострадал. Хуже другое – ущерб, нанесенный самооценке фирмы, ее представлениям о себе самой.

Наконец, поговорим об обществе. Нет оснований сомневаться, что McKinsey сделала корпоративную сферу более эффективной, более рациональной, более объективной и более действенной. Но насколько ее вклад выходит за обычные пределы?

В McKinsey хотели бы, чтобы мир верил: консультанты – миссионеры, несущие остальным лучшее, на что способна деловая мысль; бесстрашно подталкивая компании к будущему, они не просто стремятся наращивать прибыль, но способствуют прогрессу человечества, не более и не менее. В такой точке зрения заключено больше, чем достоинство. И если самые сильные, самые толковые и самые успешные компании мира продолжают нанимать специалистов McKinsey, это само по себе свидетельствует, что эти специалисты действительно создают стоимость.

Как и в случаях со многими крупными компаниями, трудно не заметить растущего числа примеров того, что консультанты McKinsey, получая огромные вознаграждения за результаты сомнительной ценности, ведут себя как наемники. В самых вопиющих случаях специалистов McKinsey могут привлекать, чтобы они нанесли глянец, на самом деле лакирующий грязные делишки руководства компаний-клиентов. Несомненно, люди из McKinsey – продажные консультанты для управленцев, оправдывающих резкое сокращение расходов, и удобные козлы отпущения, на которых сваливают вину за такое сокращение. Возможно (впрочем, утверждение бездоказательно), что McKinsey – единственная фирма, узаконивающая массовые увольнения, и что другой такой ни в один период современной истории не существовало.

В известном смысле McKinsey – это Goldman Sachs[9] в мире консалтинга. Обе фирмы занимают высшие позиции в своих секторах, обе символизируют и нечто большее. Они стали символами неизменно жгучего вопроса, действительно ли интеллектуальные способности и энергия, вложенные этими фирмами, стоят возможностей, утраченных их клиентами. Действительно ли именно там самые блестящие умы Америки могут вносить самый значительный вклад в бизнес? В McKinsey этот вопрос отчасти сняли, переключив внимание на клиентов из разных стран мира – в то самое время, когда экономика США сталкивается с самыми серьезными проблемами за последние полвека. Американская экономика с начала и до конца отстроена по рецептам McKinsey, и ничего другого не остается, как перестраивать ее с самых основ. А это задача, для которой McKinsey, возможно, и не годится.

Относительно McKinsey можно задать тот же вопрос, какой задают в отношении всего американского бизнеса: продолжает ли американский бизнес генерировать новые способы мышления или же он просто полагается на былые достижения, помогающие опережать конкурентов? Определенно и то и другое. Вопрос в соотношении обеих составляющих.

Консалтинг вообще – и консалтинг McKinsey в особенности – всегда был явлением, суть которого трудно описать. С одной стороны, трудность обусловлена тем, что в идеальных отношениях с клиентом консультант исчезает где-то за кулисами почти сразу же после того, как его работа выполнена и деньги получены. Но есть и другой момент – неуловимость, неосязаемость того, что приобретает клиент и чем торгует консультант.

McKinsey продает свою компетентность, способность видеть вещи четче и лучше, чем клиенты. Разовое выполнение такой задачи – не выдающееся достижение. Свежий взгляд на ситуацию – способ решения многих проблем, причем не только в бизнесе. Но выполнять такую задачу в течение почти столетия – действительно трудное дело, с которым McKinsey, по-видимому, справляется.

Когда руководитель какой-нибудь компании приглашает специалистов McKinsey, он знает, что за достойную оплату нанимает самых одаренных людей, привычных к напряженной работе. Прозрения могут быть (и часто оказываются) результатом невероятно сложного анализа, а у McKinsey – лучшая в мире армия аналитиков. И специалисты McKinsey, кажется, всегда находятся в самой гуще событий. В 2012 году бизнес McKinsey в Китае был одним из стремительно развивавшихся направлений деятельности.

Но директор, приглашая в свою компанию людей из McKinsey, руководствуется соображениями влияния и мощи McKinsey и учитывает то, что фирма тесно завязана в решениях на самых высших уровнях – корпоративных, политических и всех прочих. На самом деле, нет ничего удивительного в том, что Раджат Гупта, бывший управляющий директор McKinsey, торговал инсайдерской информацией, заседая в совете директоров Goldman Sachs. Действительно, иногда способность решать проблемы зависит просто от того, кого вы знаете. А в McKinsey знают всех.

К лучшему или худшему, в McKinsey работает, возможно, самая влиятельная в мире команда одаренных людей. Каким образом фирме удалось незаметно для большинства из нас завоевать и удерживать такое влияние – лишь часть истории. В этой книге я рассказываю, как McKinsey использовала свое влияние со времени основания в 1920-х годах.

Глава 1

Мальчик с фермы в Озарке[10]

От Гаммы до Лейк-Шор-Драйв

История американского бизнеса – это история людей, с самого начала веривших в себя. Генри Форд знал, что открыл способ массового производства автомобилей. Стив Джобс знал, что поместить компьютер не в офисе, а дома – значит открыть огромные возможности. Джефф Безос из Amazon.com первым увидел перспективы интернета и перенес розничную торговлю в сеть.

Уверенность Джеймса О. Маккинси не имела столь явных оснований. Суть же заключалась вот в чем. В вашем бизнесе возникли проблемы? Дайте Джеймсу О. Маккинси рассмотреть их – он уверен, что сможет выяснить, как их решить. Более того, он поведает богатым и могущественным, что они делают неправильно. На этих двух краеугольных камнях Джеймс О. Маккинси и основал компанию, которая в конце концов стала самой могущественной консалтинговой фирмой в мире. Ход Маккинси оказался смелым и новым. В этом отношении компания стала типично американским предприятием, способствовавшим развитию истории бизнеса.

«За последние 15 лет я потратил много времени, говоря и делая то, что следовало говорить и делать другим людям, которые не хотели говорить и делать необходимые вещи, – писал в 1936 году Джеймс О. Маккинси в одном из писем. – Полагаю, потому что в силу моих философских склонностей я выработал привычку мыслить логически. Думаю, что, когда ход мысли указывает на заключение, трудно противиться искушению и не высказать это заключение. Более того, когда заключение определенно указывает на необходимость действия, я чувствую, что оказываю услугу, пытаясь добиться совершения такого действия. Таким образом, я думаю, что обречен идти по жизни, совершая поступки, за которые люди начинают считать меня агрессивным и резким».[11]

И верно, люди так и полагали. Но также его воспринимали как человека, к которому следует обращаться, когда проблемы кажутся неразрешимыми. Это он помог состояться сделке на миллиард долларов, грозившей сорваться. И хотя смерть Маккинси в сравнительно молодом возрасте лишила его шанса должным образом подумать о своей карьере и обобщить ее, он прошел долгий путь, который начал босоногим мальчишкой на ферме в Озарке.[12] Маккинси умер одним из самых уважаемых бизнесменов-новаторов своего времени. Он не просто понял потребности гигантских корпораций, изменивших американское общество по своему подобию; он предвидел эти потребности и помогал компаниям решать проблемы, о которых они сами даже не подозревали.

Все началось с бухгалтерского учета. Маккинси вытащил его из унылой рутины регистрации расходов и поступлений и превратил в инструмент стратегического управления.

Маккинси был откровенным, решительным человеком, его уверенность побуждала других делать, как он. Он дал новое определение корпоративного управления, отделив его от бюрократической рутины и превратив планирование в способ подготовить рабочую силу к желаемому будущему.

Маккинси одним из первых проповедовал уменьшение размеров предприятий в целях экономии и другие методы сокращения расходов как способ спасти компании, испытывавшие трудности. И он использовал все эти (и многие другие) идеи для создания компании, со временем ставшей самой могущественной консалтинговой фирмой в мире, к тому же имеющей самые большие льготы в бизнесе.

Джеймс О. Маккинси родился в 1899 году в семье Джеймса Мэдисона и Мэри Элизабет Маккинси в Гамме, штат Миссури, и вырос в сельском доме, где было три комнаты. В юном возрасте он отличался математическими способностями. Один из первых биографов утверждал, что директор средней школы, в которой учился Джеймс, нанял его в качестве преподавателя алгебры, учившего учителей.[13] Впрочем, другой биограф сообщает, что Джеймс наставлял других учащихся.[14] Так или иначе, преподавание определенно было страстью юного Джеймса и, похоже, стало его профессией на всю жизнь. В 1912 году он закончил педагогический колледж в Уорренбурге, штат Миссури, получив степень бакалавра. Сам себя он считал в первую очередь человеком, который должен давать уроки другим людям.

Те, кто видел Дж. О. Маккинси, отмечали его представительную внешность: под 190 см ростом и решительные манеры. А еще упрямство: страдая в период учебы в колледже приступами временной слепоты, он пренебрег мнением врача, посоветовавшего бросить курить – ведь в противном случае Джеймс рисковал потерять зрение.[15] Не важно, знал ли врач, о чем говорил; важно, что Маккинси отказался менять свои привычки.

Педагогический колледж стал всего лишь началом странствий Маккинси по царству знаний. В ходе этой одиссеи случились степень бакалавра права в университете штата Арканзас в Файеттвилле, заочное обучение и преподавание бухгалтерии в Сент-Луисе и степень бакалавра философии в Чикагском университете. Первая мировая война изменила ход его жизни, что произошло и с большинством молодых людей того времени. В 1917 году Маккинси призвали в армию. Начав службу рядовым, Маккинси на следующий год был произведен в лейтенанты. Он продолжил службу в артиллерийско-техническом управлении и объехал всю Америку, работая с поставщиками военных материалов.[16] То, с чем пришлось столкнуться, шокировало его: неэффективная и неорганизованная система поставок оскорбляла его натуру педантичного бухгалтера. Перед ним встала проблема острой нужды в квалифицированном управлении, но где в то время можно было найти такое управление?

После увольнения из армии в 29 лет Маккинси продолжил расширять перечень удостоверенных дипломами знаний. За одно десятилетие ему удалось получить степень магистра бухгалтерии в Чикагском университете и место доцента бухгалтерии в том же университете. Маккинси также стал сотрудником бухгалтерской фирмы Frazer and Torbet, созданной его коллегой, профессором Джорджем Фрейзером. Но и это не все. В 1923 году Маккинси – вице-президент Американской ассоциации университетских преподавателей бухгалтерского учета, а в 1926 году – профессор бизнес-политики в Чикагском университете.

Это последнее назначение оказалось первым намеком на то, что человек, знающий бухгалтерию, может быть не просто бухгалтером, что цифры могут не только рассказывать о прибылях и убытках, активах и пассивах, но раскрывать историю предприятия и его возможные перспективы. До того времени бухгалтерию считали летописью прошлого. Маккинси обратил бухгалтерию к будущему и сделал ее инструментом эффективного управления.

Маккинси встретил Элис Полли Луизу Андерсон из Сиу-Сити, штат Айова, в Чикагском университете, когда она училась бухгалтерии в группе, где он преподавал. Уже на втором занятии Элис сказала Маккинси, что уходит из группы, поскольку решила, что преподаватель ничему больше ее научить не сможет.[17] Она завоевала сердце Маккинси своей смелостью, и в 1920 году они поженились. В 1921 году родились близнецы Роберт и Ричард.

Но основным в жизни Маккинси была не семья, а честолюбивые устремления. Его сын Роберт вспоминает, что отца, всегда помнившего о юношеской бедности, вечно не было дома. Хотя к 40 годам Джеймс Маккинси стал очень богат (однажды он арендовал на лето ферму с двумя полями для игры в поло и, в конце концов, переехал в элитный район Чикаго, в квартал 1500 по Лейк-Шор-Драйв), он отказывал детям в игрушках, считая их «неважными» покупками.[18]

Джеймс Маккинси был трудоголиком. Однажды он заметил, что все свои ланчи, половину завтраков и треть обедов съел, беседуя с перспективными клиентами.[19] А когда он находился дома, детям не разрешали его беспокоить: «Папа работает». Маккинси умел проявлять сердечность и приветливость, но использовал эти качества только в трудовом процессе. Литература и культура его совершенно не интересовали. Будучи членом многих местных клубов, он вступал в них не ради социальных или выходящих за рамки обычной жизни удовольствий, а ради профессиональных контактов.

Вот, в общем-то, и все, что известно о личной жизни Маккинси. Но следует подчеркнуть несколько моментов. Во-первых, Маккинси считал, что секреты компании можно обнаружить в ее бухгалтерских документах. Он гордился тем, что написал книгу о составлении подробных бюджетов и прогнозировании, поскольку верил: компания может по-настоящему достичь пределов своих возможностей, только строго придерживаясь принципов основанного на фактах анализа. Впрочем, его протеже Марвин Бауэр впоследствии расширил представления McKinsey & Company о бухгалтерском учете – настолько, что компания стала позиционировать себя как антагонист бухгалтерских аудиторских компаний. По мнению Бауэра, бухгалтеры – роботы, действующие в соответствии с правилами, а вот консультанты – свободные мыслители, видение и креативность которых выходят далеко за пределы балансов. При Бауэре компания McKinsey начинала с цифр и затем выводила результаты изучения бухгалтерских данных в перспективу.

Во-вторых, используя собственный опыт как доказательство осмысленности своей концепции, Маккинси привлек к себе людей, стремившихся достичь в жизни того же, чего достиг он. Они хотели подняться над своим зачастую скромным происхождением, стать богатыми и значительными. Маккинси стремился к успеху, соединяя способность к безжалостной концентрации внимания и воли с умением нарушать правила. И в начале жизненного пути он решил, что обретет мощь, говоря правду. Уильям Ньюман, работавший с Маккинси в 1930-х годах, писал: «Он был совершенно уравновешенным. Никаких следов бедного детства на ферме в Озарке, ни малейших. В детстве он испытал бедность, которая, думаю, оставила на нем свою отметину. Он хотел и преуспеть, и иметь деньги, испытывая удовлетворение от того, что может тратить их, не задумываясь».

Американский век

В 1941 году издатель Time Генри Люс опубликовал в журнале Life редакционную статью, в которой ввел понятие «Американский век». Люс описывал глобальное экономическое и политическое доминирование Америки, приведшее ко Второй мировой войне. И был прав в буквальном смысле: действительно, несколькими десятилетиями ранее начался американский век.

Строительство железных дорог и одновременное распространение телеграфа в США в середине и второй половине XIX века способствовали созданию первых в мире действительно «массовых» рынков. Если руководитель ставил перед собой крупные задачи, его компании не приходилось ограничиваться обслуживанием только местных покупателей. Такая компания могла охватить целый континент и территории за его пределами, если у нее были средства, необходимые для создания должной организации и соответствующей логистики.

Специалист по истории экономики Альфред Чандлер в вызывающей размышления книге «Scale and Scope» («Масштабы и размеры») отметил важнейшие изменения, которые стали известны как вторая промышленная революция. Название книги свидетельствует о происходивших в американском предпринимательстве изменениях в масштабах производства и одновременно о размахе распределения. Эти синхронные революции-близнецы в течение жизни одного поколения преобразили США из аграрного общества в генератор индустриальной энергии. В 1870 году на долю США приходилось 23 % мирового промышленного производства. В 1913 году эта доля подскочила до 36 %, и США по объему промышленного производства обогнали Великобританию.[20]

К 1920 году, когда электричество было подведено только к трети американских домов и лишь в одном доме из пяти имелись канализация и сливной туалет,[21] американский истеблишмент взял курс на радикальную, беспрецедентную экспансию. Этот курс повлек за собой дилемму, которая с тех пор одолевает лидеров бизнеса: как увеличивать размеры предприятий, сохраняя контроль над ними.

Переход от предприятий, производящих один продукт и управляемых собственником, к сложным и крупным национальным корпорациям – трудная задача. Во-первых, надо построить производственные мощности, достаточно большие для того, чтобы обеспечивать экономию за счет масштабов производства. Во-вторых, надо вкладывать средства в маркетинг национального масштаба и в усилия по сбыту, которые гарантировали бы объемы продаж, сопоставимые с возросшими масштабами производства. И, в-третьих, надо было нанять, обучить людей управлению чужим бизнесом и доверить им управление. Таких людей называют менеджерами, и в первой половине «американского столетия» их ощутимо не хватало.

Выгоды, полученные удачливыми инициативными людьми, оказались значительными. В отраслях, где инициативу проявили одна-две компании, они и захватывали господство на очень долгое время. В эту группу вошли такие известные организации, как Heinz, Campbell Soup и Westinghouse.[22] Мания слияний, продолжавшаяся десять лет (1895–1904), привела также к возникновению ряда корпораций, каких свет прежде не видывал: 1800 компаний перемолоты и превращены в 157 мегакорпораций,[23] в числе которых такие столпы американской экономики, как U. S. Steel, American Cotton, National Biscuit, American Tobacco, General Electric и AT&T.[24]

Главная проблема, с которой столкнулся бизнес в процессе трансформации (и которая на протяжении нескольких десятилетий гарантировала успех McKinsey), заключалась в том, что единственный центральный головной офис более не мог адекватно управлять сильно разросшимися империями. Надо было делегировать власть филиалам корпораций. Но возникал вопрос, как это сделать. Вот загадка, над которой бились величайшие умы того времени, в том числе Макс Вебер, утверждавший, что для решения проблемы одного лишь харизматического лидерства недостаточно: необходим систематический подход к распределению ресурсов с помощью бюрократии и глубокое усовершенствование процесса управления.

Гарвардский профессор Томас Макгро точно описал суть проблемы в книге «American Business, 1920–2000: How It Worked» («Американский бизнес, 1920–2000 годы: как он работал»): «При управлении компанией любого размера самое трудное обычно заключается в следующем: надо поддерживать хрупкий баланс между необходимостью осуществлять централизованный контроль и столь же острой необходимостью предоставлять сотрудникам автономию, достаточную, чтобы эти люди могли приносить максимальную пользу компании и получали удовлетворение от работы. Можно сформулировать иначе: проблема заключается в том, где в компании размещать власть, принимающую решения разного рода».[25]

Компании вроде DuPont, General Motors и Sears Roebuck первыми подошли к этой проблеме системно. По словам Чандлера, компания Dupont направила эмиссаров в четыре другие компании, столкнувшиеся со сходными проблемами: в Armour, Wilson and Company, International Harvester (они занимались фасовкой мороженого мяса) и в Westinghouse Electric, чтобы узнать, а что делается там.[26] Полученные ответы имели поразительное сходство. Новаторы перешли от централизованной системы к многопрофильной структуре, в рамках которой подразделения выделялись на основе производимых продуктов и по месту расположения. Такая концепция давала руководителям производственных подразделений полный контроль над всем, кроме финансирования. Высшие руководители занимались общими вопросами бизнеса, контролем над подразделениями и распределением капитала в соответствии с потребностями производства.

Самые успешные компании того времени (General Electric, Standard Oil и U. S. Steel) использовали тот или иной вариант этой модели. Но в общем и целом они разрабатывали эти идеи своими силами, самостоятельно, методом проб и ошибок, – дорогостоящий и времяемкий процесс. Компании предпочли бы нанять консультантов на стороне, но где взять таких специалистов? Подобное положение создавало огромные коммерческие возможности – при наличии новой сферы услуг.

Войти в прорыв

В создании современного консалтингового бизнеса, само того не зная, сыграло роль и правительство США. Вашингтон с конца XIX века периодически предпринимал попытки обуздать власть крупного бизнеса мерами государственного регулирования. В числе таких мер был Антитрестовый закон Шермана 1890 года, закон о Федеральной комиссии по торговле и закон Клейтона 1914 года, а также закон Гласса – Стигалла 1933 года. Эти меры принимались с целью предотвратить сговор корпораций о ценах и пресечь другие способы манипулирования рынками. По мнению историка Кристофера Маккенны, непредумышленным результатом государственного регулирования стало ускоренное возникновение неформального, но легального способа обмена информацией между олигополистами. Кто мог осуществлять такой обмен информацией? Консультанты.[27]

Попытки государственного регулирования принесли консультантам вроде Маккинси еще один жирный кусок. Ограниченные в количестве закулисных сделок друг с другом, компании были обязаны конкурировать по-настоящему, а это означало необходимость повышать эффективность своей деятельности. Консультанты удовлетворяли и эту потребность корпораций.

Но возможно, что обстоятельством, в наибольшей мере способствовавшим становлению консалтингового бизнеса, стало появление нового крупного игрока в этой отрасли. Строители бизнес-империй, люди вроде Карнеги, Дьюка, Форда и Рокфеллера, создали огромные, вертикально интегрированные компании, но эти люди не имели ни времени, ни таланта, ни склонности к созданию и эксплуатации систем управления. Создатели крупных компаний были капиталистами-завоевателями, а не капиталистами-администраторами. Но, как отмечает Чандлер, «стратегии экспансии, консолидации и интеграции, которые проводили создатели крупных компаний, требовали структурных изменений и инноваций на всех уровнях управления».[28]

В образовавшуюся брешь вступил новый агент экономики, которого нельзя причислить ни к капиталу, ни к труду. Этим агентом стал профессиональный управляющий. Со временем профессиональные управляющие начали играть роль хранителей американского бизнеса, заменив в этом качестве «баронов-разбойников». Альфред П. Слоун, легендарный президент General Motors (GM), был первым управляющим, не являвшимся собственником управляемой компании, но прославившимся управленческим мастерством. Введенная Слоуном децентрализованная многопрофильная структура управления придала GM оперативность и маневренность, благодаря которым компания обыграла менее поворотливую Ford Motor Company и перехватила лидерство в отрасли. Возможно, что Ford революционизировала производство, но Слоун понял, что рынок автомобилей стал достаточно велик, чтобы его можно было сегментировать, выделив в отдельные категории покупателей «бьюиков», «кадиллаков», «шевроле», «олдсмобилей» и «понтиаков». К концу 1920-х годов рынок автомобилей приближался к апогею, и клиенты хотели иметь выбор. Кроме того, Слоун предоставил людям возможность покупать автомобили в кредит, а в то время кредит на покупку машины был прорывной новаторской идеей. Не прошло и десяти лет, как GM обошла Ford по доле рынка, став лидером (эту позицию GM удерживала до 1980-х годов).

Слоун и ему подобные оказались идеальными клиентами Маккинси: профессиональные управляющие, чья власть не обладала легитимностью, обеспеченной реальными правами собственности, испытывали страшное давление и стремились показать, что применяют передовые методы. А кто мог лучше привлечь их внимание к таким методам, как не консультанты, контактировавшие со всеми остальными предпринимателями? Так в корпоративной Америке начался растянувшийся на десятилетия развод собственности и управления, и в этой упорной борьбе консультанты оказались полезными союзниками профессиональных управляющих. Наступила эра капитализма управляющих.

Более чем два столетия экономисты утверждали, что компании работают на рынке в известном смысле по милости «невидимой руки» Адама Смита. Но революция в американском управленческом мышлении предложила альтернативную идею – «зримую руку» управления, вершившую дела. Эта концепция противоположна идее простого реагирования на действия внешних сил рынка.

Развитию и продвижению этой идеологии помогла наука. До 1900 года в США существовала только одна школа бизнеса для людей, уже получивших высшее образование. Этим учебным заведением была Уортновская школа финансов и экономики, основанная при Пенсильванском университете в 1881 году на 100 тыс. долл., пожертвованных финансистов Джозефом Уортоном. В 1900 году появилась Школа бизнеса Тук в Дартмуте. В течение следующего десятилетия очень многие крупные учебные заведения начали готовить студентов к карьере управленцев.

Современные программы поточной подготовки специалистов со степенью MBA[29] – явление послевоенного периода. А вот в Гарварде в 1908 году открылась Школа управления бизнесом для выпускников. В ней был двухлетний курс деловой политики, разработанный, чтобы дать учащимся интегрированный подход к решению проблем бизнеса. Курс включал изучение бухгалтерии, бизнес-процессов и финансов.[30] По заявлениям организаторов обучения, целью было формирование у учащихся способности понимать указанные проблемы с позиций высшего руководства. Значительная часть научных работ Джеймса Маккинси посвящена именно этой проблеме. Впоследствии эти работы определили направление деятельности основанной Маккинси фирмы.

Труды Маккинси

В начале своей научной карьеры Маккинси писал много, хотя его работы не особенно увлекают. Его первые четыре книги – очень сухие тома о скучных подробностях бухгалтерского учета и налогообложения. Вот заглавия этих книг: «Federal Incomes and Excess Profits Tax Laws» («Федеральные законы о налогах на доходы и чрезмерные прибыли», книга вышла в 1918 году); «Principles of Accounting» («Принципы бухгалтерского учета»; эта книга, написанная в соавторстве с А. К. Ходжесом, вышла в 1920 году); «Bookkeeping and Accounting» («Счетоводство и бухгалтерский учет»; издана в 1921 году) и «Financial Management» («Управление финансовой деятельностью», 1922 год). Но при написании пятой книги Маккинси существенно расширил предмет исследования. «Budgetary Control» («Бюджетный контроль») – первая книга, посвященная исключительно финансовому планированию, – перевернула бухгалтерский учет вверх ногами, выдвинув его как важный инструмент управленческих решений. «Бюджетный контроль, – писал Маккинси, – предусматривает следующее. 1. Формулировка планов всех подразделений компании на определенное время в форме смет. 2. Согласование этих смет в хорошо сбалансированной программе компании в целом. 3. Подготовку отчетов, в которых должно быть приведено сравнение реальных и предусмотренных сметами достижений, и пересмотр исходных планов в случаях, когда отчеты указывают на необходимость пересмотра».[31]

Все это кажется очень практичным, разумным и обыденным, однако было впервые сформулировано Маккинси, знаменовало новое отношение к процессу бюджетного планирования и буквально вызвало революцию. Всего лишь десятью годами позже один комментатор писал: «Никакой другой механизм управления подобного масштаба и сложности никогда не внедрялся с такой стремительностью. По оценкам, на 80 % промышленных предприятий бюджеты были введены после 1922 года».[32]

До того момента составление бюджетов было односторонним занятием: бухгалтеры суммировали все расходы компании, а затем вносили в отчеты прогнозы продаж продукции, выглядевшие запоздалыми. По мнению Маккинси, компаниям следует начинать с разработки бюджетных планов, выяснения способов достижения поставленных целей, а потом уже оценивать расходы, которые придется понести при воплощении намеченного. В новом контексте финансовое планирование стало не просто заполнением бухгалтерских книг; его можно было использовать и для определения превосходства в производственной деятельности (таким превосходством обладали подразделения, работавшие лучше, чем планировалось), находить слабые звенья (подразделения, работавшие хуже, чем планировалось) и предпринимать меры по исправлению недостатков. Маккинси писал: «Хотя многие пока не применяют научное планирование… отрицать достоинства этой системы станут немногие».

В двух последующих книгах Маккинси – опубликованных в 1924 году «Managerial Accounting» («Управленческий учет») и «Business Administration» («Управление бизнесом») – его идеи обрели плоть. Читатели первой книги узнали, как использовать данные бухгалтерского учета для решения проблем предприятий. Маккинси предполагал: использование данных традиционной бухгалтерии позволяет осуществлять намного более действенный контроль над будущим компаний, в том числе вводить стандартные процедуры (надлежащие методы выполнения задач и надлежащий порядок внутренней отчетности), стандарты финансовой отчетности (позволяющие оценивать эффективность деятельности) и стандарты деятельности (в том числе нефинансовые показатели, такие как качество). Для человека, сегодня изучающего бизнес, такая комплексность очевидна. Но во времена Маккинси идея планирования, управления и совершенствования принятых решений посредством регулярной и строгой отчетности о результатах работы компании была новаторской. Во второй книге изложены основы McKinsey’s General Survey Online, матрицы McKinsey – тридцатистраничной системы изучения и понимания компаний в их целостности, начиная с финансового состояния и заканчивая отношением к конкурентам. В начале 1930-х годов эта система стала частью пакета средств, которым были вооружены консультанты компании McKinsey.

Трудно переоценить эффект General Survey Outline (GSO). Эта концепция послужила основой подхода Маккинси к тому, что такое компания вообще, и проложила для консультантов-новичков ясный маршрут, позволяющий работать самостоятельно. Кроме того, исследование по Маккинси формировало образ мышления консультантов: акцент был сделан не столько на том, как управляющие принимают решения, сколько на причинах принятых решений. Применяя GSO, консультанты начинали выполнять каждое задание с оценки состояния отрасли, в которой действует компания-клиент, позиции компании-клиента в отрасли, эффективности управления, финансового положения и благоприятных или неблагоприятных факторов, которые могут сказаться на будущем компании-клиента. Ни одну мелкую подробность не считали не заслуживающей внимания, будь то изучение всех действий (включая данные о продажах, производстве, закупках, движении денежных средств и данные о персонале) или анализ того, обеспечивает ли расстановка оборудования на заводе максимальную эффективность производственного процесса. К моменту завершения исследования молодой консультант досконально знал компанию клиента.

Работавший в компании McKinsey с 1934 года до начала 1970-х годов Джон Нойком говорит: «Можно проследить, как развивалось мышление Маккинси. Он потерял интерес к подробностям бухгалтерского учета. К моменту моего прихода в его компанию он утратил интерес к процедуре финансового планирования. Его остро интересовали анализ компаний и понимание того, как они работают. Он явно занимался диагностикой всех проблем компаний».[33] В речи, произнесенной в 1925 году на конференции финансовых управляющих в Нью-Йорке, Маккинси предложил своеобразное понимание глубинной сути проблем, благодаря которому о нем помнят: «Обычно я обнаруживаю, что управляющий, говорящий, будто не верит в организационную схему, не хочет готовить такую схему потому, что не желает, чтобы другие люди знали, что́ он еще не продумал должным образом. По той же причине многие выступают и против составления бюджетов. Такие люди не хотят, чтобы кто-нибудь понял, насколько мало они размышляют о своих будущих действиях».

Вооруженный таким пониманием сути дела и общей философией, согласно которой будущее компаний определяется управлением, Маккинси решил основать собственную компанию и торговать своими знаниями.

С ублюдками не церемонятся

В середине 1920-х годов Маккинси начал вести бизнес под именем James O. McKinsey and Company, Accountants and Management Engineers. Эта компания стала предшественницей современной McKinsey and Company. Подлинная дата основания неизвестна, что странно для компании, гордящейся вниманием к подробностям. Изданное в 1937 году учебное пособие для консультантов указывает, что компания была основана в 1924 году,[34] тогда как в воспоминаниях Джона Нойкома сказано, что это 1925 год.[35] Как бы там ни было, Маккинси выбрал нужный момент. Экономика переживала резкий подъем, и спрос на консультативные услуги казался безграничным.

Стоит заметить, что слово «консультант» не значилось в названии основанной Маккинси компании. Господствовавший дух времени отражало понятие «инженеры менеджмента»: на самые серьезные вопросы ответы давала наука, и даже торговля могла извлечь выгоды из основанного на эмпирических данных анализа. В стандартном комплекте рабочих материалов сотрудников компании McKinsey всегда была разграфленная бумага – еще один поклон инженерной науке. То, что ни один настоящий инженер у Маккинси не работал, не имело значения.

Отвлекаясь от интеллектуальных основ деятельности новой компании, следует сказать, что в реальном мире ее корни уходили в сырое мясо. Первым клиентом McKinsey стала Armour & Company, одна из крупнейших в США компаний, занимавшихся фасовкой мяса. Казначей Armour & Company прочитал книгу Маккинси «Бюджетный контроль» и захотел, чтобы автор книги помог переосмыслить подход Armour & Company к финансовому планированию и составлению бюджетов.

Первый партнер, которого Маккинси ввел в совет своей компании, звался Э. Том Кирни.[36] Он был директором по вопросам исследований в компании Swift & Company, другой чикагской компании, занимавшейся фасовкой мяса. Радушное и доброжелательное поведение Кирни удачно компенсировало формальные и резковатые манеры Маккинси. Одним из ранних партнеров был и Уильям Хемфилл, тот самый казначей Armour & Company, который дал Маккинси первый контракт.

Маккинси какое-то время продолжал преподавать в Чикагском университете, но потом всецело переключился на свою фирму. По-видимому, одна из причин стольких ролей в том, что он не тратил времени на пунктуальное выполнение должностных обязанностей. В опубликованной в 1970 году истории консалтинга «The Business Healers» («Целители бизнеса») Хэла Хигдона приведено воспоминание одного из коллег Маккинси. Этот человек вспоминает слова Маккинси: «Я должен вести себя дипломатично с нашими клиентами. А с вами, ублюдками, мне церемониться не надо»[37] (позже Марвин Бауэр создаст собственный подход к конструктивной критике, который заменит суровый подход Маккинси).

Маккинси был грубоват, но соображал быстро и моментально схватывал суть проблем. Однажды он диагностировал проблемы клиента, всего лишь взглянув на фирменный бланк его компании. У некоего производителя кондиционеров воздуха, работавшего на Среднем Западе, шапка бланка гласила: «Промышленные установки кондиционеров воздуха – от океана до океана, от Канады до Мексики». Маккинси заметил, что во времена, когда торговые представители компаний еще не летали самолетами, командировочные расходы должны были поглощать бо́льшую часть прибыли. Он предложил торговым представителям ограничиться поездками в пределах 500 миль от Чикаго. И оказался прав.[38]

Даже Великая депрессия не смогла остановить развитие McKinsey. В 1930 году здесь работало 15 профессиональных консультантов. В 1931 году Маккинси составил план GSO, а на следующий год открыл отделение в Нью-Йорке, в помещении разорившейся инвестиционной компании в доме 52 по Уолл-стрит. Там у McKinsey было шесть кабинетов и приемная. Консультанты, работавшие в Нью-Йорке, обслуживали не только местные промышленные компании, но и инвестиционные банки вроде Kuhn, Loeb & Co. В 1934 году чикагское отделение McKinsey переехало на 41-й этаж нового небоскреба Field Building на Южной Ла Саль, 135. К середине 30-х годов партнеры McKinsey взимали за свои услуги 100 долларов в день. Огромная сумма, несопоставимая, впрочем, с вознаграждениями самого Маккинси, который выставлял своим клиентам счета на 500 долларов, – самая высокая ставка консультанта в США.

Как вывести пианиста из борделя

Прежде чем добиться успеха, Джеймсу Маккинси надо было подать концепцию управления как нечто кристально чистое. Мэттью Стюарт, студент, изучавший философию, а затем ставший консультантом и, в конце концов, занявшийся сочинительством, в книге «The Management Myth» («Мифы о менеджменте»[39]) критически рассматривает историю управленческого мышления и утверждает: оно было изначально порочным. И первородный грех Стюарт приписывает Фредерику Уинслоу Тейлору, отцу «научного менеджмента».

Знаменитые исследования эффективности труда (с помощью секундомера измеряли время, затраченное на физическую работу, чтобы сэкономить секунды, уходившие на монотонные, повторяющиеся действия) способствовали повышению производительности. Тейлор утверждал: существует «единственный наилучший способ» выполнения любой работы, и менеджер, вооруженный методами Тейлора, может его найти. Стюарт рисует Тейлора проповедником псевдонауки, пропагандировавшим ложное представление о том, что «работники – это тела, лишенные ума, а менеджеры – умы, лишенные тел».[40]

Но при жизни Тейлора его идеи о повышении производительности труда были очень популярны. В 1911 году Тейлор опубликовал книгу «Principles of Scientific Management» («Принципы научного менеджмента»), которая сразу же стала бестселлером и со временем была переведена на восемь языков. В 1914 году на публичное выступление Тейлора в Нью-Йорке собралось 16 000 человек.[41] Одним из учеников Тейлора был Эдвин Гей, основавший Гарвардскую школу бизнеса. Идеи Тейлора восприняли даже Ленин и Троцкий, рассматривавший тейлоризм как метод решения проблем России.[42]

В то время как Тейлор возносился к славе, множились бесчисленные фирмы, получавшие деньги за изложенные похожим техническим языком решения проблем бизнеса. Большинство этих фирм, в том числе Harrinton Emerson и Bacon & Davis, исчезло, но некоторые просуществовали около столетия. Консалтинговая фирма Arthur D. Little была основана в 1886 году. Ее сотрудники прославились в 1921 году, действительно сделав шелковые дамские кошельки из свиных ушей: из них был получен желатин, необходимый для производства искусственного шелка. Эдвин Буз основал носящую его имя фирму (позднее она получила название Booz Allen Hamilton) в 1914 году. А еще был Чарльз Э. Бедо, который изобрел систему «оплата по результату» и в 1919 году открыл Bedaux Company. Он был одним из первых американских консультантов, начавших работать за пределами США: в 1920-х годах представители его компании появились в Великобритании, Германии и Франции. К 1930 году консультанты Bedaux обслуживали более тысячи компаний, в числе которых были Eastman Kodak, DuPont и General Electric.[43]

То, что почти любой мог объявить себя консультантом, означало: на ниве консалтинга подвизалось множество сомнительных личностей и мошенников-виртуозов, что пятнало репутацию данной отрасли. Э. Н. Б. Миттон, горный инженер, в 1930-х годах работавший в британском представительстве Bedaux Company, шутил, что ему проще сказать матери, что он играет на пианино в местном борделе, чем сознаться, что он работает в консалтинговой фирме.[44]

Джеймс Маккинси с самого начала приложил огромные усилия, чтобы его фирма отличалась от менее уважаемых предшественников и выделялась из массы. Сам Маккинси и его партнеры имели множество университетских степеней и прочные связи с истеблишментом. Маккинси перевернул бухгалтерский учет с ног на голову, и то же самое он (и его современники) сделал с тейлоризмом. Внимание было сосредоточено не на рядовых рабочих, трудившихся на поточных линиях и находившихся в самом низу организационной структуры, а на работе растущей корпоративной бюрократии и высших руководителей.[45] Но притязания Тейлора на строгую научность в значительной мере характерны и для рекламы услуг компании McKinsey. Гарвардский профессор Ракеш Хурана отметил: присвоив риторические приемы инженерных наук, Маккинси перенес власть управляющих в сферу «знаний незаинтересованных экспертов», а не поставил их на одну из сторон обострявшейся борьбы между капиталом и трудом. Он помог оправдать окончательное господство менеджмента в отношениях труда и капитала.

По мере увеличения численности класса менеджеров возрастал и спрос на консультантов. В 1930–1940-х годах, в то время, когда США были охвачены Великой депрессией, количество консалтинговых фирм увеличилось со 100 до 400. В 1950 году их было уже более тысячи.[46] Темпы роста, намного превышавшие общеэкономические, оправдывали существование новой профессии. Поразительно, что развитие консалтингового бизнеса опережающими по сравнению с остальной экономикой темпами сохранялось на протяжении большей части ХХ века.

Критики консалтингового бизнеса издавна сокрушаются по поводу того, что они считают фундаментальной проблемой консалтинга. Они задаются вопросом, оправдывает ли вклад консалтинга в рост корпораций и в инновации все бо́льшую долю экономического пирога, достающуюся консалтингу. Стюарт утверждает: на самом деле неважно, создавали ли Тейлор и его последователи подлинную стоимость. Консультанты видели спрос и стремились удовлетворить его. А что еще имеет значение для бизнеса?

«В конце концов, их специальностью было не управление бизнесом, а бизнес управления, – пишет Стюарт. – И, как и в любом бизнесе, победителей от заурядных участников конкурентной борьбы отделяют не подтверждаемые независимыми экспертами знания, а способность продвигать продукты».[47] На протяжении четырех следующих десятилетий ни одна фирма не продвигала свои продукты лучше, чем McKinsey & Company.

Первый бывший консультант

Первые годы существования James O. McKinsey & Company совпали с Великой депрессией. Поэтому понятно, что фирма завоевала первоначальную репутацию благодаря тому, что помогала клиентам решать финансовые трудности. Изрядная доля работы была всецело связана с реструктуризацией компаний и с анализом сценариев возможных слияний и поглощений, которые предпринимались в надежде на обретение эффективности за счет масштабов производства или на ослабление ценовой конкуренции. Но главным источником доходов компании было обнаружение более эффективных – и более прибыльных – организационных структур, и на эту услугу огромный спрос предъявляли банкиры. Поскольку банкам запрещалось торговать консалтинговыми услугами, они привлекали фирмы вроде McKinsey к анализу возможных сделок наметившегося в 1934 году слияния соперничавших корпораций Republic Steel и Corrigan-McKinney.

В 1930-х годах фирма выполняла настолько большой объем работы для банков, что General Survey Outline, модель анализа компаний, разработанную Джеймсом Маккинси и принадлежавшую ему на правах собственности, называли «моделью банкиров». Но фирма проникла и в другие отрасли, особенно в сталелитейную промышленность. Работа на клиентов приводила консультантов в разные концы страны, от океана до океана: Джон Нойком в воспоминаниях пишет, что в 1936 году провел вне дома 179 ночей, проехал 31 000 миль и посетил 33 города, во время командировок 122 раза сменив пульмановские спальные вагоны.[48] Сам Маккинси в том же году стал председателем Американской ассоциации менеджмента.

Связи Джеймса Маккинси кормили фирму. Маккинси утверждал, что у него были «ланчи со всеми важными банкирами Чикаго или Нью-Йорка», в результате чего «почти каждый из этих банкиров в то или другое время давал мне работу».[49] Но вскоре фирме пришлось учиться выживать без основателя.

Карьера Джеймса Маккинси как консультанта закончилась в 1935 году, когда ему пришлось задержаться в Marshall Field & Company, крупнейшей сети универмагов на Среднем Западе. Эта компания находилась в отчаянном положении: за пять предшествующих лет ее убытки составили 12 млн долл., и вскоре ей предстояло погасить кредит в размере 18 млн. долл. Маккинси бросил на решение проблемы большие силы. Он отправил команду из 12 консультантов на собеседования с 752 розничными торговцами в 32 штатах. Члены рабочей группы должны были также посетить заводы поставщиков и оптовых продавцов.

Маккинси пришел к выводу: Marshall Field следует специализироваться, избавиться от оптовой торговли, продать принадлежавшие ей 18 текстильных фабрик, сосредоточиться исключительно на розничной торговле и радикально сократить расходы. Членам совета директоров Marshall Field не просто понравилась эта идея – они просили Маккинси реализовать ее. Хотя многие консультанты отвергают подобные предложения, Маккинси заинтересовало предложение директоров Marshall Field, и в октябре 1935 года он принял пост председателя и главного руководителя Marshall Field.

На протяжении многих лет масса консультантов ушли из консалтинга, предпочитая «делать, а не болтать». Как выяснил сам Маккинси, настоящая работа оказалась тяжелее, чем он предполагал. Меры по сокращению расходов, рекомендованные Маккинси, на практике оказались очень суровыми. В результате так называемой чистки Маккинси было уволено более 1200 сотрудников Marshall Field,[50] и руководство утратило преданность подчиненных – хотя принятые меры восстановили прочность финансового положения компании (она просуществовала до 2005 года, когда была поглощена Macy’s).

На протяжении нескольких лет руководство Marshall Field пыталось преодолеть разочарование рядовых сотрудников, которые неожиданно осознали: их благодетелей из корпорации на самом деле нимало не заботит существование подчиненных после работы. Стал явным дефект, порожденный господством консультантов: да, они любят пофилософствовать о том, как будут жить вне деловой ситуации, но при этом часто не принимают во внимание человеческий фактор, пренебрегают им. Вот почему понятия вроде «реструктуризации», «уменьшения масштабов» и «рационализации» попали в современный деловой язык. В действительности все это элегантные эвфемизмы, означающие увольнение. Консультанты управляющих, может быть, и придают стоимость показателям компании или способствуют увеличению сумм на банковских счетах начальства, но редко повышают ценность жизни рядовых работников.

Все это кажется очень практичным, разумным и самоочевидным, но повторю: изобретенное Маккинси новое отношение к процессу бюджетного планирования оказалось революционным. Десятью годами позднее один комментатор писал: «Ни один другой механизм управления подобного масштабов и сложности никогда не внедрялся так стремительно. По оценкам, бюджеты 80 % промышленных предприятий были введены после 1922 года».[51]

Работа с Marshall Field потребовала максимального напряжения и от самого Маккинси. Столкнувшись с необходимостью ежедневно соблюдать собственные строгие предписания, он впал в депрессию и был физически измотан. Существует история о том, что Маккинси сказал одному из коллег: «Никогда раньше в своей жизни не знал, насколько труднее самому принимать деловые решения, чем просто советовать другим, что делать».[52] Это язвительная реакция на новую сферу, рождению которой он способствовал. Последствия Великой депрессии усугубляли проблемы Marshall Field, и Маккинси вскоре обнаружил, что ликвидирует целые подразделения, досрочно увольняет людей, в том числе и работников-ветеранов. Позднее его сын Роберт вспоминал, что отец получал по 10–20 писем с угрозами жизни.[53]

Временный союз

Работая в Marshall Field, Джеймс Маккинси не оставлял без внимания и собственную фирму. Он слишком активно контролировал ее деятельность, чтобы отвлечься от нее. В том же месяце, когда Маккинси начал карьеру руководителя компании розничной торговли, он организовал слияние своей фирмы с основанной в 1910 году бухгалтерской и консалтинговой фирмой-соперницей Scovell, Wellington & Company. Сделка привела к созданию компании с двумя подразделениями – консалтинговым подразделением McKinsey, Wellington & Company и бухгалтерским подразделением Scovell, Wellington & Company. Предполагалось, что эти фирмы будут работать в тесном взаимодействии. В то время, в 1936 году, в McKinsey, Wellington & Company работали 22 профессионала в Чикаго, 17 в Нью-Йорке и пять в Бостоне.

Управляющим нью-йоркского отделения McKinsey (Wellington & Company) стал Орас Гай Крокетт из Scovell, сменивший на этом посту молодого Марвина Бауэра. Бауэра умиротворили тем, что сделали партнером новой компании. Управляющими отделением компании в Чикаго стали Том Кирни из McKinsey и Дж. Оливер Веллингтон. Крокетт быстро раздобыл для фирмы огромный консалтинговый проект в U. S. Steel, которая заплатила за выполнение проекта в общей сложности 1,5 млн долл. (Джеймс Маккинси уже был знаком с людьми из U. S. Steel). Ежемесячно Маккинси проводил один день в Питтсбурге, обсуждая вопросы стратегии с главой U. S. Steel Майроном Тейлором и получая за это 500 долларов в день.[54] Подобное консультирование с задержкой консультантов на месте в дальнейшем станет все более ценным элементом бизнеса фирмы.

Несмотря на разочарование Марвина Бауэра, вызванное тем, что его не продвинули в руководство компании, его влияние на самом деле росло. В 1935 году он убедил Маккинси ликвидировать аудиторскую деятельность в Нью-Йорке, поскольку считал, что аудит вступает в конфликт с консалтингом. Бауэр предвидел конфликт между консультантом, открыто симпатизировавшим клиенту, «болевшим» за него, и аудитором, у которого, по идее, нет никаких пристрастий.[55] Тем не менее взгляды Бауэра все еще не определяли направление развития фирмы. Чикагское отделение по-прежнему предлагало бухгалтерские услуги, а Маккинси подумывал об установлении контроля над Scovell, Wellington & Company, если представится возможность.

Бауэр оказался влиятельным в других отношениях. Прежде всего, ему не нравился Оливер Веллингтон. Впоследствии Бауэр сформулировал философию «одной фирмы», все филиалы которой равны, независимо от географического положения. Но тогда он еще так не думал. Например, ему не нравилось отчитываться перед боссом, которого не он выбирал, и требование Веллингтона, чтобы Бауэр предоставлял ему копии своих писем, взбесило Бауэра. Возможно, это объясняется тем, что письма, адресованные Маккинси (в частности, взволнованное послание 1936 года о планах расширения социальных контактов для получения новых заказов в Нью-Йорке), можно назвать подобострастными.

Окончательное расторжение союза началось с обмена письмами. В июле 1936 года Маккинси направил Веллингтону язвительное письмо, в котором обвинял адресата в попытке установить контроль над McKinsey, чрезмерном числе партнеров и в удушении их креативности. Веллингтон ответил в августе, усомнившись в приверженности сотрудников McKinsey делу сплочения двух фирм. По-видимому, разногласия со временем сгладились, но после крупного потрясения, которым стала смерть Джеймса Маккинси, они проявились в полной мере.

Предприимчивый консерватор

Когда Маккинси убила пневмония, ему было всего 48 лет. После него осталась фирма с несколькими филиалами и десятками профессионалов. Задача превратить фирму в крупную единицу американского бизнеса легла на Марвина Бауэра, которого по праву считают ее подлинным архитектором и идеологом.

У родившегося в Цинциннати в семье Уильяма Дж. и Карлотты Престон Бауэр молодого Марвина юность была более обеспеченной, чем у Маккинси. Нельзя сказать, чтобы Марвин не знал физического труда: учась в старших классах, он работал и на мельнице, и разносчиком льда, но в 1921 году поступил в университет. Окончив университет в 1925 году со степенями по экономике и психологии, Марвин стал стажером находившейся в Кливленде юридической фирмы Thompson, Hine & Flory. Значительная часть его работы состояла во взимании долгов с розничных торговцев скобяными товарами в пользу оптовиков, бывших клиентами Thompson, Hine & Flory.

Испытывая неуверенность в будущем, Марвин попросил совета у отца, заместителя мирового судьи в округе Куяхога. Отец посоветовал ему изучать право: удивительно осторожный совет в условиях «ревущих двадцатых» годов, когда появлялись разнообразные перспективные новые предприятия. Но молодой Бауэр почтительно последовал отцовскому совету и осенью 1925 года поступил в Гарвардскую школу права. Когда Бауэр в конце концов добрался до вершин в McKinsey & Company, при наборе сотрудников он предпочитал ярких и честолюбивых, но избегающих рисков молодых людей, напоминавших его самого в молодости.

Перейдя на третий курс школы права, Бауэр женился на Хелен Маклафлин, в которую был влюблен со школы. Окончив школу права, он подал заявление о приеме на работу в самую престижную в Кливленде юридическую фирму Jones Day. Бауэр стремился стать членом кливлендского истеблишмента, а работа в Jones Day послужила бы своего рода пропуском в высшее общество. Но оценки, полученные Бауэром в школе права, оказались недостаточно высоки, и в Jones Day его не взяли. Разочарованный Бауэр снова пошел учиться: поступил осенью того же года в недавно открытую Гарвардскую школу бизнеса. Очевидно, что к этому Бауэра подтолкнули трудности с получением той работы, которую он хотел. Первый год обучения в Гарварде он закончил в числе 5 % учащихся, имевших лучшие оценки, и ему удалось выполнить желаемое.

Поскольку в то время Великая депрессия достигла апогея, Бауэр уделял бо́льшую часть своего рабочего времени выполнению обязанностей секретаря комитетов держателей облигаций 11 разных компаний, испытывавших трудности. «Никто не задавался вопросом, почему эти компании разорились», – вспоминал он впоследствии. Бауэр также признавал, что его собственное понимание бизнеса и менеджмента было в то время «любительским и поверхностным».[56] Но ему нравилось решать сложные проблемы, изобретая схемы изменения структуры капитала (рекапитализации) разорившихся или стоявших на грани банкротства компаний. Такую работу Бауэр считал творческой. С другой стороны, он находил составление проектов, сопряженных с рекапитализацией юридических документов (облигационных соглашений и т. п.), бесконечно скучным. Он мечтал о компании, работа в которой позволила бы сосредоточиться на нравившейся ему креативной деятельности. И судьба дала Бауэру такую возможность: кто-то из профессоров Гарвардской школы бизнеса рассказал ему о Джеймсе О. Маккинси, человеке, мысли которого были поразительно похожи на идеи Бауэра.

Молодой человек написал Маккинси в Чикаго, попросив о встрече в начале 1933 года – тогда Бауэр собирался приехать в Чикаго по делам одного из комитетов держателей облигаций. Состоялась встреча двух интеллектов. Маккинси рассказал Бауэру о своей фирме. В ней числилось 13 сотрудников, «бухгалтеров и инженеров», работавших как раз над теми вопросами, которые интересовали Бауэра. Все прочее доставалось юристам. Маккинси предложил: если Бауэр собирается работать в его фирме, он отдаст ей все рабочее время, а не половину. Обсудив предложение с женой, Бауэр вернулся в Чикаго, где прошел еще три собеседования, после которых ему предложили работу в фирме. Бауэр принял это предложение. Позднее он вспоминал: «Люди в Jones Day думали, что я спятил».[57]

13 ноября 1933 года – первый день работы Бауэра на новом месте. А первым заданием, которое он получил, стала помощь комитету держателей облигаций нью-йоркского отеля Savoy-Plaza в разработке планов увеличения продаж и сокращения расходов, что разрядило бы финансовые трудности.[58] В начале карьеры в McKinsey Бауэр выполнил также исследование для Commercial Solvents, химической компании средней величины. Когда Бауэр осмелился сказать, что несправедливо возлагать ответственность за прибыли на руководителя отдела сбыта, хотя полный контроль над ценообразованием принадлежит президенту компании, его клиент пришел в ярость. «Молодой человек, – прорычал он, – я пригласил вашу фирму для изучения наших продаж, а не для проверки моих действий. Я позвоню м-ру Маккинси и попрошу его освободить вас от этого исследования!» Президент исполнил свою угрозу, и Маккинси сделал то, о чем попросил его клиент: Бауэра отстранили от задания.[59]

Бауэр решил воспользоваться этим происшествием как возможностью учиться, осознав, что, пожалуй, было некоторой наглостью ожидать, что клиент выслушает подобную критику от человека вдвое младше него. Бауэр не думал, что ошибся в главном. Вопрос в том, как он преподнес свою, в сущности, верную мысль – и в том, что он не посоветовался с Маккинси. Полученный тогда опыт Бауэр превратил в урок, который по сей день заучивает каждый консультант McKinsey: если надо, сообщай дурные вести, но делай это должным образом.

Бауэр не утратил доверия Маккинси. Когда руководитель нью-йоркского филиала фирмы Уолтер Вих вернулся в Чикаго, новым руководителем нью-йоркского филиала назначили Бауэра, который не проработал в фирме и года, но произвел впечатление на босса. Более того, в то время Бауэр был самым старшим консультантом в Нью-Йорке.

Сам Маккинси осуществлял почти полный контроль над основанной им фирмой вплоть до смерти, последовавшей четырьмя годами позже. В последующие десятилетия Бауэр превратил McKinsey в организацию, о которой грезил, будучи молодым юристом. Бауэр создал фирму, пользующуюся таким же престижем и влиянием, как другие крупные юридические фирмы, но не тратившую время на нудные дела. Другими словами, McKinsey стала юридической фирмой, которая не занималась правом.

Смерть пионера

По рассказам Бауэра, Джеймс Маккинси хотел вернуться из Marshall Field и руководить своей консалтинговой фирмой, имея Бауэра первым помощником. Но стресс, сопряженный с выводом компании розничной торговли из кризиса, привел к пневмонии, которая во времена, когда еще не было пенициллина, оказалась смертельной. 30 ноября 1937 года Джеймс О. Маккинси умер. Газета Chicago Tribune сообщила о его смерти на первой странице.

Журнал American Business посвятил памяти покойного статью, в которой отмечался успех Маккинси и ему подобных в легитимизации их профессии и повышении статуса класса менеджеров в целом. В этой статье было сказано: «Если нужно доказательство того, что разница между прибылью и убытками почти всегда зависит от действий менеджмента, то таким доказательством служат достижения Маккинси в Marshall Field & Company».[60]

Но такую оценку разделяли не все. Консалтинговый бизнес фирмы в Чикаго более десятилетия страдал от последствий безжалостности, проявленной Маккинси в Marshall Field. Это стало уроком на будущее: связь с компанией, терпящей банкротство, вредит консалтинговому бизнесу. С этого момента и в дальнейшем McKinsey & Company стремилась оставаться в тени, за сценой. С того времени фирма отказывалась раскрывать своих клиентов, одновременно настаивая, чтобы подобную осторожность проявляли и они.

Бауэр, которому тогда было всего 34 года, особенно тяжело переживал уход Маккинси. Он до того боготворил Маккинси, что назвал своего третьего сына Джеймсом Маккинси Бауэром, в честь покойного босса, о котором писал: «Он полагал, что любой стремящийся к успеху человек нуждается в критике, и действительно предлагал такую критику. Бо́льшая часть его критических замечаний носила негативный характер. И верно, его похвалы были настолько редкими, что, когда он хвалил кого-нибудь, это производило глубокое впечатление. Этот подход соответствовал моим убеждениям и настроениям (я обнаружил, что, когда похвала уравновешена критикой, люди запоминают только похвалу)».[61]

На протяжении своей карьеры Бауэр постоянно отдавал должное влиянию человека, с которым он проработал всего четыре года. Правда, спустя десятилетия Бауэр начал преувеличивать собственную роль в истории фирмы. Биограф Бауэра Элизабет Эдершейм приводит свидетельства о разговоре, состоявшемся позже, с одним из директоров фирмы. Этот человек спросил Бауэра, почему он никогда не менял название фирмы на Bower & Co. Бауэр ответил: «Нам пришлось обращаться к клиентам и убеждать их продолжать работать с нами, хотя мы лишились главного партнера. Как глава фирмы я добивался новых контрактов, хотя мое имя – не Маккинси… Тогда-то я и решил, что никогда не поставлю моего преемника в положение, при котором ему придется объяснять, почему фирма не носит его имя. Так мы сохранили имя Мака на дверях фирмы, и я никогда не сожалел об этом».[62] Слова Бауэра представляют очевидный в то время факт в ложном свете. После смерти Маккинси главой фирмы был не Марвин Бауэр. Главой он стал лишь спустя 12 лет. Так что фирма не принадлежала Марвину Бауэру, и он не мог делать с ней все, что ему заблагорассудится. По меньшей мере, в течение какого-то времени.

Культ каторги

Компании не всегда переживают своих основателей. И McKinsey вполне могла оказаться одной из тех, что гибнут сразу после создателей. За месяц до смерти Маккинси было завершено изучение компании U. S. Steel, которая давала 55 % дохода нью-йоркского отделения фирмы. В разгар работы над проектом трудилось более 40 человек из McKinsey,[63] так что он стал ранней моделью того, как зацепить крупного клиента и выкачивать из него деньги. При любых обстоятельствах восполнить столь значительное сокращение доходов было бы трудно. Следующий, 1938 год оказался не легче. Филиалы в Нью-Йорке и Бостоне бились за выживание, а отделение в Чикаго работало с неполной нагрузкой. Фирма понесла убытки в размере 57 тыс. долл., а это было намного больше, чем кажется сегодня, особенно если принять во внимание, что совокупная стоимость активов фирмы составляла всего 256 376 долл., что эквивалентно примерно 4 млн долл. 2012 года.

В апреле 1938 года Бауэр написал меморандум Тому Кирни и Гаю Крокетту, предложив избавиться от компании Wellington. В воображении Бауэр рисовал новую фирму, партнерами которой будут Кирни, Крокетт и Бауэр, но бо́льшую часть капитала вложат первые двое. Старшие партнеры любили Бауэра, но знали: денег у него нет.

К октябрю 1938 года Бауэр достиг цели. McKinsey, Wellington & Company «с сожалением» объявила об уходе из фирмы Ч. Оливера Веллингтона. Более того, консалтинговая фирма должна была разделиться на две: McKinsey в Нью-Йорке и Бостоне и McKinsey, Kearney & Company – в Чикаго. Том Кирни предлагал двум консалтинговым подразделениям объединиться в Чикаго, но сотрудники нью-йоркского филиала предпочли идти своим путем. У Марвина Бауэра еще не имелось власти и влияния, необходимых, чтобы выйти из конфликта главой McKinsey & Company, но нет сомнений в том, что он играл важную, если не решающую роль в вытеснении Веллингтона из бизнеса и в утверждении независимости нью-йоркского филиала.

Воспоминания самого Бауэра о том времени изобилуют критическими замечаниями в адрес коллег. Столкновение с партнером Уолтером Вихом в ходе работы с Savoy-Plaza привело к возвращению Виха из Нью-Йорка в Чикаго. «Я вскоре обнаружил, что Вих подходит к проблемам как бухгалтер»,[64] – писал позднее Бауэр: убийственное обвинение самопровозглашенного большого мыслителя. Поразмыслив о том, кому достанется мантия Джеймса Маккинси, Бауэр вынес приговор Оливеру Веллингтону и Тому Кирни: «Оливер не может руководить… [а] … Том по натуре не лидер».[65]

Крокетт и еще один партнер, Дик Флетчер, внесли по 28 тыс. долл., что позволило McKinsey & Company встать на ноги. Крокетт стал управляющим партнером. «Я был слишком молод», – объяснял Бауэр, словно все упиралось в его возраст. Бауэр был слишком молод и слишком беден. Его взнос составил всего 3700 долларов, что определенно делало его подчиненным Крокетта. «Зип» Рейли, приятель Бауэра по Клубу выпускников Гарвардской школы бизнеса в Нью-Йорке, предоставил неоперившейся фирме кредит в 10 тыс. долл., и Бауэр никогда не забывал об этой любезности. Фирма переформулировала свою задачу: теперь делом фирмы был «консалтинг по вопросам менеджмента», а не «инжиниринг менеджмента».

Хотя нью-йоркское и чикагское отделения – разные юридические лица, планировалось, что они, пользуясь значительной автономией, будут вести себя как партнеры: обмениваться заказами, которые можно разместить друг у друга (за что компания, предоставляющая работу партнеру, получала вознаграждение в размере 15 % от суммы контракта), и совместно поддерживать репутацию бренда McKinsey. Тем временем партнеры обеих фирм обязались в течение двух лет выкупить у вдовы Маккинси ее долю в капитале. Эта доля была равна 21 % и стоила 141 796 долл. – более 2,2 млн долл. 2012 года.

Бауэр и его современники несли факел Маккинси, но не всегда и не везде. С уходом Маккинси Бауэр получил свободу действий и, руководствуясь своей нелюбовью к бухгалтерии, исключил ее из услуг, предлагаемых фирмой. В кратком биографическом очерке, опубликованном в журнале Consulting после смерти Бауэра, сформулирована эта особенность: «Позволим себе ироническое примечание: то, что было, возможно, величайшим вкладом Маккинси в бизнес, противоречит, по-видимому, вкладу человека, оказавшего самое сильное влияние на имидж фирмы, носящей имя Маккинси. Немногие сделали для освобождения профессиональных бухгалтеров больше Джеймса О. Маккинси, и в последующие годы немногие больше Бауэра потрудились над их новым порабощением. Или, по меньшей мере, над тем, чтобы не допускать бухгалтеров в советы директоров».[66] Джеймс Маккинси был бухгалтером, а Марвин Бауэр – нет. Под его руководством сотрудники McKnisey & Company использовали бухгалтерию как инструмент, будучи небухгалтерами, а консультантами.

Хотя номинальным главой фирмы в течение еще более десятилетия был Гай Крокетт, фирма стала фирмой Марвина Бауэра. О некоторых вещах говорят, что они имеют к кому-то «чисто номинальное» отношение. К моменту, когда Бауэр утвердился в McKinsey, дело обстояло прямо противоположным образом. Хотя фирма не носила имени Бауэра, все остальное в ней словно выкрикивало его имя. Первое и самое главное: на алтарь клиента приносили в жертву все. Клиент был единственным божеством. Самого себя Бауэр считал несколько большим, чем просто слугой интересов клиентов. Создавая фирму единомышленников, он одновременно создал парадокс потрясающих пропорций: Марвин Бауэр и его коллеги намеревались стать самыми успешными и самыми влиятельными слугами в истории.

Глава 2

Создание фирмы

Человек, повторявший одно и то же

Если Джеймс Маккинси изобрел концепцию стратегического планирования, то его преемник Марвин Бауэр довел эту концепцию до совершенства и превратил в профессию. У Бауэра была мания: он стремился к уверенности в том, что его и его коллег не выкинут как корпоративных паразитов и что к ним будут относиться с таким же почтением, с каким в начале ХХ века относились к профессионалам вроде врачей, юристов, инженеров и священнослужителей. Но с этой целью Бауэр ощущал необходимость сформулировать правила, предложить протоколы ведения дел, язык и кодекс поведения, то есть дать американским консультантам целую культуру. Оказалось, что Бауэр не рожден для подобной задачи. Ему были присущи сосредоточенность, дисциплина и изощренность – качества, позволившие ему создать уникальный и долговременный институт, каким и поныне остается компания McKinsey. У вооруженных сил есть морская пехота, у католической церкви – иезуиты. А в консалтинге, благодаря Бауэру, есть McKinsey.

Главная причина успеха Бауэра – качество, которое часто не замечают в корпоративном мире: верность себе. 50 лет жизни Бауэр снова и снова говорил одно и то же. «Он никогда не отклонялся от сути своего сообщения», – рассказывал Лу Герстнер, бывший консультант McKinsey, впоследствии прославившийся в компаниях RJR Nabisco и IBM. «Часто люди становятся великими лидерами не столько благодаря красноречию, сколько благодаря последовательности, с которой повторяют то, что однажды сказали». Когда в 2011 году бывшему консультанту McKinsey, а ныне генеральному директору Morgan Stanley Джеймсу Горману задали вопрос об этом качестве характера, он лаконично ответил: «Оно замечательное. Мне бы его побольше».[67]

Во-первых, Бауэру требовалось изобрести имидж сотрудника McKinsey. Консультант фирмы бескорыстен, готов принести деньги и личную славу в жертву фирме, никогда не ищет общественного доверия, всегда уверен в своих силах. И вдобавок он осмотрителен. Министр иностранных дел Великобритании, бывший консультант McKinsey Уильям Хейг сформулировал этот стандарт так: «Людей побуждают верить в то, что вы принадлежите особому клубу, открытому членам элиты».[68]

Что касается жертв, то в этом отношении Бауэр подал личный пример. Когда в 1944 году фирма открыла отделение в Сан-Франциско совместно с людьми Кирни из Чикаго, ставить офис на ноги в Пало-Альто приехали на лето именно Бауэр и его жена Хелен. Но, как верно заключил журналист Джон Хьюи, до 1963 года Бауэр не решался «выделять себя – и свою компанию – из массы конкурентов».[69]

В конце своей карьеры Бауэр вместе с партнерами мог бы продать фирму по рыночной стоимости, взять наличные и таким образом лично получить вознаграждение за свои труды. В конце концов, рыночная стоимость любой успешной фирмы существенно превышает балансовую стоимость. Их современники так и поступали: в 1950-х годах основатели компаний George Fry & Associates и Barrington Associates получили за свои фирмы наличные. Владельцам конкурировавшей с McKinsey фирмы Cresap, McCormick and Paget удалось за 12 лет продать свою фирму дважды: сначала, в 1970 году, – Citigroup, потом, в 1982-м, – Towers Perrin (предварительно, в 1977 году, они выкупили свою фирму у Citigroup).

Вместо этого Бауэр продал свою долю фирме по балансовой стоимости. Поступая так, он продемонстрировал ту преданность делу, какую ожидал от всех, кто хотел добиться успеха в McKinsey: он отказался от значительного богатства ради блага фирмы, предоставив молодым консультантам возможность купить себе места партнеров, не закладывая для этого свои дома. McKinsey Бауэра должна была стать вечной, постоянно воспроизводящей самое себя фирмой, и ради достижения этой цели Бауэр отказался от состояния. Но одновременно подал сигнал о том, что работать в McKinsey – словно вступить в особый орден людей, готовых поставить интересы фирмы выше собственных.

Для многих решение Бауэра стало неожиданностью. В числе таких людей были и члены его семьи. Его сын Дик Бауэр заметил: «Скажу лишь, что когда отец сообщил, что фирма выкупает у него долю по балансовой стоимости, по лицам присутствующих было видно: они в шоке. Честно говоря, это казалось невероятным. Но таков Марвин».[70]

До появления Бауэра любой мелкий торгаш мог объявить себя консультантом, и многие так и делали. Но Бауэр выдвинул концепцию деятельности консультанта, скопированную с концепций других профессий ХХ века. Консультант держит себя как юрист, проявляя осторожность и честность. Подобно инженеру или бухгалтеру, он вносит в решение задач строгую научную точность, основанную на фактах. Подобно врачу, он дает находящимся в трудном положении компаниям советы, как улучшить состояние, а благополучным компаниям – о том, как сохранить статус-кво. И, подобно священнослужителю, консультант служит своим клиентам.

Поскольку Бауэр имел образование юриста, его стремление сделать фирму точным подобием юридической фирмы было, возможно, самым явным из всех. Историк Кристофер Маккенна упоминает об изданной в 1940 году брошюре, в которой фирма объясняла: «Мы обслуживаем компании, имеющие проблемы с управлением, точно так же, как юридические фирмы решают юридические проблемы компаний».[71] Есть и другой способ рассмотреть эту ситуацию: в США трудно вести какой-либо бизнес без помощи юриста. Бауэр удалось достичь похожего результата в McKinsey, и фирма смогла найти свое место в экономике и укорениться в ней.

Более того, Бауэр уже предпринимал попытки уйти от понимания функции консультанта как «врача для бизнеса» и позиционировать фирму как ресурс, который лучшие используют чаще, чем худшие. В 1954 году Бауэр сказал в интервью Fortune: «Те, кто больше всего пользуется нашими услугами, меньше всего нуждаются в них».[72]

В опубликованной в 1997 году книге «Will to Lead»[73] Бауэр в общих чертах описал пять главных обязанностей профессионального консультанта. Некоторые из них отчасти совпадают, но, как мы знаем, Бауэр имел склонность повторять самого себя. Во-первых, консультант ставит интересы клиента выше интересов своей фирмы. Если кто-то из консультантов McKinsey считал, что исследование не отвечает интересам клиента, он обязан сказать об этом. Во-вторых, консультант придерживается высших стандартов правды, честности и соблюдает конфиденциальность. В-третьих, он хранит в тайне сведения о частной жизни клиента и информацию, принадлежащую тому на правах собственности. В-четвертых, консультант сохраняет независимость и рассказывает клиенту правду так, как сам ее видит. И, в-пятых, консультант обязан предоставлять только услуги, имеющие реальную стоимость.

На первый взгляд, в этом своде правил нет никаких противоречий. Правила говорят: делай для клиента лучшее и никоим образом не пытайся «выдоить» его, всучить ему ту же услугу повторно. Но выдвинутая Бауэром концепция консультанта-профессионала имела нюансы. Разрыв с Томом Кирни в 1947 году, писал Бауэр, отчасти объяснялся тем, что его партнер довольствовался «этическими», а не «профессиональными» стандартами.[74] Этичное поведение означает соблюдение рамок нравственности: это должен делать любой порядочный человек. А профессиональное поведение предполагает соблюдение целого комплекса дополнительных обязанностей. Пусть вам это кажется невероятно тонким различием, но для Бауэра было ясно как день: цель предприятия – служение клиентам, а прибыли – побочный продукт.

Язык, понятный посвященным

Может ли консультант, работающий с компанией-клиентом, действительно утверждать, что не участвует в коммерческой сделке? На первый взгляд, эта мысль представляется практически абсурдной. Выходит, что консультант способствует увеличению прибылей, действуя при этом совершенно бескорыстно. Но именно эту линию избрал Бауэр, и его позицию усвоили тысячи последователей McKinsey. «Я все еще бегу на работу – разумеется, я говорю фигурально, – рассказывал в 2010 году Рон Дэниел, почтенный бывший управляющий директор McKinsey. – Это может походить на материнские чувства, [но это] служба. Наша работа отличается от работы врача или священнослужителя, но мы находимся здесь потому, что по-своему служим клиентам, и идея служения оказалась для меня важной».[75]

Бауэр реализовал концепцию служения, предписав подход к зарабатыванию денег, основанный на принципе «все за одного и один за всех». Он распорядился, чтобы все консультанты имели доли в одном большом пуле доходов фирмы, а не только получали жалованье в соответствии с должностью. Это способствовало подъему предпринимательского духа в фирме, распределению рисков, связанных с открытием новых офисов, и стимулировало свободную циркуляцию талантов и знаний в пределах фирмы. Такая политика посылала также ясный сигнал потенциальным клиентам: если вы заручаетесь услугами McKinsey, в вашем распоряжении все ресурсы и возможности фирмы.

Чтобы действовать в соответствии с этой философией, Бауэр разработал новый язык. Люди и компании, обращавшиеся к McKinsey, становились клиентами, а не покупателями фирмы. Консультанты McKinsey играли роль, а не выполняли работу. У фирмы имелась практика, а не бизнес, в ней работали члены фирмы, а не сотрудники. Фирма не торговала, она не располагала ни продуктами, ни рынками. Фирма не вела переговоров с клиентами об условиях сотрудничества – понятие «переговоры» предполагает известную враждебность между сторонами. Вместо переговоров фирма занималась достижением договоренности с клиентами. У фирмы нет правил – только ценности. И самое главное: McKinsey не компания, а Фирма.

Бывали случаи, когда McKinsey Бауэра действовала не так, как полагается живущему в миру духовенству. Хотя Бауэр оговаривал, что фирма никогда не выпрашивает работу и никогда не рекламирует свои услуги, McKinsey издала брошюру «Supplementing Successful Management» («Дополняя хороший менеджмент») объемом в 42 страницы и тиражом 2000 экземпляров. Большая часть тиража попала в руки реальных и потенциальных клиентов. В 1966 году McKinsey провела рекламную кампанию в журнале Time, замаскировав рекламу под объявления о поисках сотрудников. Заголовок одного из таких рекламных объявлений гласил: «Что нужно для успеха в McKinsey?» Ответ на этот риторический вопрос был таким: «Выдающиеся интеллектуальные способности, отточенные первоклассным образованием, в сочетании с воображением, необходимым для решения сложных проблем; уверенность в своих силах и способностях, умение формулировать мысли и чуткое отношение к другим людям (эти качества ведут к высокой личной эффективности); и, разумеется, хорошая репутация и высокие профессиональные стандарты».

Послание явно адресовано в равной мере как потенциальным соискателям работы в McKinsey, так и потенциальным клиентам фирмы. Она, однако, снова отрицала, что преследует какие-либо рекламные цели.[76] Настойчивые утверждения McKinsey об отсутствии некой PR-стратегии попросту неверны: в 1960-х годах фирма заключила контракт с Pendleton Dudley, одной из первых компаний, профессионально занимавшихся выстраиванием отношений с общественностью. Позднее McKinsey воспользовалась услугами Murden and Co., консалтинговой фирмы, державшейся в еще более густой тени, чем McKinsey. Murden and Co. стояла у истоков ежегодных Билдербергских конференций, пользующихся огромным влиянием на Западе.

Неоднократные утверждения Бауэра, что фирма избегает традиционной рекламы по профессиональным соображениям, также представляют добродетелью очевидную необходимость. Что могла бы рекламировать McKinsey, даже если б хотела? Журналист Хэл Хингдон писал в книге «The Business Healers» («Целители бизнеса»): «Консалтинговые услуги менеджменту – искусство слишком сложное, чтобы его можно было разъяснить на ограниченной площади рекламного объявления. Консалтинговая фирма может убедительно говорить разве что об исключительной компетентности своих сотрудников. Эффект этой рекламы был бы такой же, какой получила бы римская католическая церковь от рекламирования Бога на двух страницах журнала Life».[77]

Так что же определяло успех McKinsey? Бауэр посвятил всю жизнь защите профессии консультантов. Во-первых, говорил Бауэр, «успешный консультант – личность, и благодаря этому он нравится большинству людей».[78] Благодаря той же личной привлекательности консультант McKinsey должен проникать в высшие круги сообщества, в котором живет или работает. От консультанта ожидают того, что он войдет в состав местных советов, будет участвовать в деятельности благотворительных организаций и даже ходить в церковь. Такое использование отношений в сообществе как бизнес-стратегия – еще одно проявление прагматического идеализма Бауэра (у кастовой системы McKinsey были отличительные особенности: Генри Гоулайтли, консультанта, работавшего в Нью-Йорке, выставили из фирмы, когда обнаружилось, что он – гомосексуалист. Труман Капоте, друг Гоулайтли, иногда останавливавшийся в его доме на Лонг-Айленде, дал героине своего романа «Завтрак у Тиффани» имя Гоулайтли: после того как стали известны подробности его частной жизни, его отправили в длительный отпуск по «медицинским причинам»).

Во-вторых, консультант McKinsey своей внешностью должен был внушать уверенность. Сочинения Бауэра полны описаний людей, взятых им на работу отчасти благодаря их облику. «Я счел, что внешность и личность [Гаррисона Роддика] привлекательны», – записал он однажды.[79] А вот другая запись: «Уолтер Вих… внешне приятный человек в возрасте под 50».[80] Один бывший консультант McKinsey рассказывал, что еще в 1990-х годах очевидной отличительной чертой сотрудников фирмы оставалось их соответствие концепции «клубного человека», такого, которому предлагают вступить в клуб для богатых.

Одержимость Бауэра внешними данными была типична для того времени. Когда в 1969 году Джордж Макдональд Фрейзер начинал писать свою многотомную хронику жизни молодого аристократа Гарри Пэджета Флэшмена,[81] можно было подумать, что он наделил антигероя произведения как раз теми чертами, какие искал Бауэр в своих новых сотрудниках: «Его голубые глаза навыкате, не мигая, смотрели на мир с безмятежностью, характерной для патриция, чей самый дальний предок тоже был рожден патрицием. Это взгляд, за который parvenue отдал бы половину своего состояния, ничем не встревоженный взгляд испорченного любимца фортуны, непоколебимо уверенного в том, что он всегда прав, а мир устроен для его комфорта и удовольствия».[82]

Консультант McKinsey обычно тоже был высок ростом. Один из недостаточно высоких консультантов-соперников предположил, что McKinsey издавна брал на работу людей ростом выше среднего по одной причине: история показала, что на высокорослых обращают больше внимания. Догадка верна: в ходе недавних раскопок мавзолея китайского императора Цинь обнаружилось, что средний рост рядового пехотинца составлял менее 170 см, средний рост гвардейца – 185 см, а генерала – 190 см.

Бауэр ввел обязательный дресс-код: консультанты должны носить темные костюмы, шляпы и носки с подвязками. Длинные носки обязательны потому, что Бауэр терпеть не мог вида «живой, грубой плоти». Морис Каннифф, работавший в фирме в 1963–1999 годах, помнит требования протокола так, как если б столкнулся с ними только вчера. «Только длинные носки, – рассказывал он. – А перо на шляпе должно лишь чуть выглядывать над лентой».[83]

Консультант McKinsey Джек Вэнс вспоминает: «Надо было носить носки с подвязками и шляпу. Нельзя было носить галстуки-бабочки, и бог знает почему были запрещены усы». Или носки с геометрическим рисунком. Согласно одному из известных преданий фирмы, Бауэр в 1996 году присутствовал на собрании клиентов, на котором молодой партнер осмелился продемонстрировать под манжетами брюк носки с рисунком. Вернувшись в офис, Бауэр разорвал один из подписанных им синих меморандумов – тот самый, где узаконивался надлежащий вид носков. Как-то в воскресенье он даже провел собрание, посвященное правильной манере одеваться.[84] Еще в 1990-х годах консультантам предписывали никогда не выходить из кабинетов без пиджаков, хотя находиться в кабинетах разрешалось и в рубашках. До 1995 года фирма не позволяла лучшим сотрудникам работать на дому. Конкуренты и клиенты по-прежнему потешаются над консультантами McKinsey, особенно над их запонками.

Однажды Бауэр дал разумное обоснование введенных им стандартов одежды. «Если ваша работа – помогать клиенту обрести смелость и пойти по пути, обозначенному фактами, вам надо сделать все возможное, чтобы свети к минимуму все то, что может отвлекать его внимание, – сказал он своему биографу Элизабет Эдершейм. – Если у вас очень смелые, революционные идеи, вероятность того, что их выслушают, существенно возрастает, если в вашей одежде нет ничего революционного… Представьте себя пассажиром самолета. Пилот появляется на борту в шортах и ярком шарфе. Вы испытаете такую же уверенность в благополучном окончании полета, какую испытываете, когда пилот одет в форменную рубашку с четырьмя шевронами на погонах? Дресс-код, в сущности, всецело связан с тем, что вы хотите сделать: выстроить необходимое доверие и определить вашу роль».[85] Каковы ни были бы причины и обоснования, но Бауэр стремился во что бы то ни стало уничтожить индивидуальность консультантов. В 1962 году сотрудники McKinsey позволили себе осторожно и мягко пошутить над своей фирмой, выпустив «Раскраску для консультантов», в которой все надо было раскрашивать черной или серой краской. Давний партнер фирмы Уоррен Кэннон сравнивал дресс-код McKinsey с одеждой «гробовщиков среднего достатка».

Бауэр не был полностью слеп к изменениям моды. Через три года после того, как Джон Ф. Кеннеди шокировал страну, появившись на инаугурации 1961 года без шляпы, Бауэр пришел в офис без шляпы. Его консультанты стали шушукаться, спрашивая друг друга, не означает ли это ликвидацию предписания. «Я подожду полтора месяца, – сказал один консультант другому. – Возможно, это ловушка».[86] Но обязательное ношение шляпы отошло на задний план.

Единообразие навязывал вид офисов и способ составления меморандумов. Все кабинеты были подчеркнуто одинаковыми. Такими они остаются и сегодня. А все отчеты, которые McKinsey составляет за баснословные вознаграждения, написаны в строгом соответствии с одним и тем же стандартом: одинаковые синие обложки, один и тот же разреженный шрифт, один и тот же скупой и лаконичный стиль. Большая часть отчетов McKinsey начинается страницей, называющейся «Сегодняшняя дискуссия». На этой странице кратко сообщается о выводах, которые консультанты надеются сообщить клиенту. Эти выводы изложены в самом общем виде, показывающем не только принятую в McKinsey манеру презентации, но и то, как консультантов фирмы учат думать: это последовательность логичных, четко структурированных и понятных шагов. Согласно правилам Бауэра, консультант McKinsey никогда и ни на чем не оставит личного следа.

Таким образом, Бауэр подменил собой фирму. Он был воплощением фирмы, поэтому каждая подробность деятельности фирмы заслуживала его внимания. Бауэр довел написание меморандумов до крайности, подробно и пространно излагая свои мысли по любому пришедшему ему в голову вопросу. Это стало традицией McKinsey: руководители фирмы по сей день, поддавшись импульсу, пишут меморандумы на 15 страницах и рассылают их всем коллегам. В таких меморандумах руководители высказывают свои мнения о роли какого-либо консультанта и о том, как преуспеть в McKinsey. Однажды Бауэр пришел к выводу, что в отчетах фирмы слишком много эллипсов, штрихов и наклонных черточек, и в следующем меморандуме запретил использование этих символов и знаков.[87]

В 1937 году Бауэр написал первое «Руководство по основам подготовки». Это учебное пособие включало все, начиная с протоколов о расходах и заканчивая наставлениями о том, как следует писать письма клиентам. В том же году компания McKinsey Wellington развернула программу чтения для сотрудников. Венцом этой программы был обязательный отчет о прочитанном. Каждого консультанта McKinsey обязывали читать книги, которые можно разве что бегло пролистывать, например двухтомный труд «Air Conditioning» («Кондиционирование воздуха»). Впрочем, в списке обязательной литературы значились труды и с более привлекательными названиями – «The Human Problems of an Industrial Civilization» («Человеческие проблемы индустриальной цивилизации»), «Modern Economic Society» («Современное экономическое общество») и «Automotive Giants of America» («Гиганты американского автомобилестроения»).

Фирма требовала, чтобы каждый консультант в течение следующего года прочитал не менее 15 книг, включенных в список, и представил отчеты о прочитанных книгах партнеру Гаррисону Роддику в Нью-Йорк. Если и без того занятым консультантам эта задача казалась слишком трудной, в наставлении предлагался своего рода примитивный метод быстрого чтения. «Доказано, что человек должен практиковаться в быстром чтении сначала недолго, а затем все более продолжительное время, – говорили консультантам. – Вы обнаружите, что постепенно общая скорость чтения возрастает. Лучше всего читать не слово за словом, а ухватывать глазом фразы и предложения». А затем следовала угроза: «Имена людей, не присылающих отчеты о прочитанном, будут сообщены партнерам фирмы».

Дотошность, проявленная при составлении руководства, типична для Бауэра. Консультант нуждается в образце письма о заключении договора с клиентом? Его вниманию предложены два образца такого письма. Консультанту нужно указание, как отвечать на возможный вопрос об отношениях между McKinsey, Wellingtion & Company и Scovell, Wellington & Company? Этому вопросу в руководстве уделено несколько страниц. В пособии были воспроизведены некоторые речи Джеймса Маккинси и опубликованы правила, определявшие, когда командированному консультанту разрешалось ехать в пульмановском вагоне (такую роскошь позволяли в случаях, когда клиент находился более чем в 100 милях от точки отправления консультанта). Пять страниц уделено ведомости учета рабочего времени как для внутреннего пользования, так и для представления клиенту. Впоследствии McKinsey стала выдавать клиентам намного больше одной ведомости, в которой фирма указывала сумму вознаграждения, но в 1937 году фирма, как и вся американская промышленность, была настолько влюблена в педантичный сбор и анализ данных… В конце концов, люди из McKinsey были инженерами менеджмента.

В ранней философии фирмы имелась особенность, впоследствии отброшенная: в руководстве приведен образец письма о договоре с клиентом. Там превозносился «значительный опыт», обретенный сотрудниками McKinsey до того, как они пришли в фирму. Впоследствии именно в этом вопросе McKinsey сменила позицию на противоположную: предшествующий опыт в фирме стали считать препятствием к универсальному подходу в решении проблем. Но в 1937 году этот опыт был одним из главных активов фирмы.

Бауэр настаивал на почти смехотворном уровне секретности руководства по основам подготовки, хотя в этой брошюре нет почти ничего ценного для конкурентов или защищенного правом собственности на информацию. «К руководству следует относиться как к документу строжайшей конфиденциальности, – писал Бауэр. – Рекомендуется не выносить руководство из офиса или из номера гостиницы, если сотрудник находится в длительной командировке. Это предотвратит потерю документа». Почему это важно? Потому что, в отличие от других профессий (вроде права и медицины), консалтинг явно построен на ложных претензиях. В консалтинге одежда, манеры и язык консультантов должны обозначать некую компетентность: ее невозможно подтвердить каким-либо дипломом.

Одной из причин осторожности Бауэра было, возможно, то, что к концу своего руководства фирмой он дал волю необузданным амбициям (раньше он обычно старался скрывать их от общественности). «Не лишено оснований сравнение философии фирмы с философией, которой придерживались в начале века в компании Ford Motors, – писал Бауэр. – Фирма работает в сравнительно благоприятных условиях, подобных тем, в каких работала Ford на ранних стадиях развития автомобилестроения, и наш прогресс на протяжении следующих 30 лет всецело зависит от того, насколько мы их разовьем». Заявление претенциозное, но в корне неправильное.

Впрочем, Бауэр, предпочитавший любой разговор возвращать к теме профессионализма, редко позволял себе подобные выражения. Дуг Айер, работавший консультантом McKinsey с 1962 по 1968 год, вспоминал, как поделился с Бауэром своими планами относительно предстоящего катания на лыжах. «Он сказал, что считает катание на лыжах непрофессиональным занятием, – рассказывал Айер. – Я рассмеялся. А он был серьезен. Он сказал: “Ты рискуешь сломать ногу, что помешает твоей работе с клиентами”. Я ответил, что все равно поеду, но ценю его мнение».[88]

Обновление клиентской базы

В начале 1940-х годов, когда бушевала Вторая мировая война, McKinsey добилась невероятного успеха. Война и замешательство корпораций оказались благоприятны для бизнеса McKinsey, поскольку фирма помогла американской промышленности перейти к военному производству. Фирма посоветовала компании Heinz, производившей кетчуп, производить планеры, а компании American Automotive – выпускать танки. Хотя такого рода советы необязательно совпадали с платоническими мечтами Бауэра о будущем фирмы, бизнес McKinsey переживал подъем: к 1945 году у фирмы было 89 клиентов в Нью-Йорке (то есть на 35 больше, чем пятью годами ранее), 25 клиентов в Бостоне и четыре клиента в Сан-Франциско.

Доходы выросли с 284 тыс. долл. в 1940 финансовом году до 420 тыс. долл. в 1942-м. В 1943 году, когда выплаты семье Маккинси закончились, проявилась внутренняя жизнеспособность бизнеса: фирма получила прибыль в размере четверти миллиона долларов, а коэффициент доходности превысил 40 %. В последние два года войны фирма несла убытки, но бизнес развивался. Через год после войны в фирме было восемь сотрудников, тогда как в 1942 году в ней работало 25 человек. Такие показатели сулили консалтингу светлое будущее.

С каждым шагом фирма расширяла свое понимание возможностей консалтинга. Бауэр выступал с речами на конференциях профессиональных организаций, разъезжая по всей стране, и сочинял трактаты с разоблачительными названиями вроде «Unleashing the Department Store» («Предоставить свободу универмагу») или «The Management Viewpoint in Credit Extension» («Позиция менеджмента в продлении кредитов»). Цель состояла в том, чтобы придать фирме благородную патину интеллектуализма и продавать большие концепции крупным клиентам.

В 1937 году в бостонский филиал фирмы взяли на работу Пола Черингтона. Ранее Черингтон был профессором маркетинга в Гарвардской школе бизнеса. Он написал книгу «Consumer Wants and How to Satisfy Them» («Желания потребителя и как их удовлетворять»). В этой книге была одна из первых формулировок цикла существования продукта. Согласно этой концепции, у продуктов, как и людей, есть разные стадии жизни (рождение, рост, зрелость и упадок), и их возможности и проблемы на каждой стадии изменяются. После закона Вагнера (1935), обязавшего заключать коллективные договоры с профсоюзами, в McKinsey появились специалисты по таким договорам. Фирма наняла Гарольда Бергена, ранее работавшего управляющим отношениями с рабочими в компании Procter & Gamble, и начала консультировать клиентов по вопросам сотрудничества с растущими массами сотрудников и с усиливавшимися профсоюзами.

Берген привел с собой клиентов, за счет чего сфера обслуживания фирмы расширилась. В обновленный список вошли Cluett-Peabody, H. J. Heinz, Johns Manville, Lukens Steel, United Parcel Service, Upjohn Company, Sylvania Electric и Sunbeam Electric.[89] McKinsey никогда не была настолько глупа, чтобы получить ярлык фирмы, враждебной профсоюзам, но клиентам фирмы, управляющим корпорациями, становилось ясно, на какой стороне в обостряющейся борьбе стоят консультанты.

У Джеймса Маккинси имелась оригинальная мысль: фирма должна работать как закрытый частный клуб, куда принимают только самых престижных клиентов. В 1940 году фирма начала приобретать именно такой облик: в дополнения к организациям, приведенным Бергеном, клиентами стали American Airlines, U. S. Steel – и Marshall Field. Несмотря на серьезный ущерб, причиненный ее имиджу жестокими увольнениями, проведенными Дж. Маккинси, эта компания осталась клиентом фирмы.

Стратегия вокруг стратегии

Фирма специализировалась на превращении проблем в прибыли. Поскольку после депрессии у банков оказалось много собственности, полученной от должников, и корпоративных активов, McKinsey бойко торговала обзорными исследованиями как действенными и необходимыми методиками. Когда началось восстановление экономики, McKinsey стала ловко применять более агрессивные методы, стимулирующие развитие предприятий, вплоть до рационализации производственных процессов в компаниях вроде Four Roses Whiskey. «Это было самым жалким делом из всех, какими мне доводилось заниматься, – вспоминал Уоррен Кэннон. – Мне пришлось разъезжать с торговцами виски, чтобы выяснить, как они на самом деле продавали свое пойло, а такие поездки связаны с обильными возлияниями».[90]

Впрочем, ключ к успеху – убедить людей в том, что способность McKinsey решать проблемы ниспослана свыше в той же мере, в какой боговдохновенны предлагаемые фирмой решения. Когда «прогрессивная эра» возвестила о культурной преемственности научных методов, McKinsey оказалась тут как тут и предложила научную оценку проблем. Надо сократить размеры компании из-за Великой депрессии? McKinsey предлагала помощь. А когда проблемы сместились в сферу управления огромными организациями, McKinsey и тут была готова предлагать консультации по новейшим идеям в сфере организации компаний.

Предложения McKinsey не только удовлетворяли желание совершенства. Фирма одновременно эксплуатировала неуверенность людей в том, что они не хуже прочих. Предлагая услуги, удовлетворяющие стремление к совершенству, фирма исподволь давала уверенность, что ее клиенты не отстают от конкурентов. В теории организации эту особенность называют «миметическим изоморфизмом». Это понятие описывает тенденцию имитировать другую организацию по принципу: если другие делают нечто, то уж это наверняка следует делать.

В первой половине ХХ века американские промышленные гиганты были по большей части озабочены получением максимальных результатов за счет масштабов производства. Господствовала мысль, что организацию необходимо строить по функциональному принципу, то есть закупки, маркетинг, сбыт выделяются в особые подразделения, а руководители этих подразделений несут ответственность за всю продукцию компании. Слоуна из GM и руководителей DuPont и Sears посетило озарение: такую структуру следует полностью перевернуть и сделать руководителей ответственными за выпуск отдельных товаров. Это рассеивание ответственности, получившее название многопрофильности, или M-формы, позволяло компаниям более чутко реагировать на происходящие на рынке изменения, а менеджерам – принимать решения, не отправляя каждое из них на утверждение вышестоящим руководителям.

В середине 1940-х годов General Motors и некоторые другие компании, перейдя на M-форму, получили огромные выгоды. Но бо́льшая часть американских корпораций блуждала во мраке, и для консалтинга это открывало огромную возможность – проповедовать новую доктрину в корпорациях, распространять секреты передовых методов. В этот момент McKinsey не была даже лидером рынка: фирма вела острую конкурентную борьбу с другими консалтинговыми фирмами, такими как Robert Heller & Associates, Cresap, McCormick and Paget и Booz Allen Hamilton. Но в течение следующего десятилетия McKinsey не только овладела львиной долей рынка в США, но и развернула деятельность в Европе, где путь новому мышлению расчистила разрушительная Вторая мировая война.

Новая структура избавила корпоративное руководство от повседневных проблем и позволила руководителям сосредоточить внимание на общей ситуации и перспективах. Новая корпоративная структура создала также целый новый класс руководителей высшего уровня – свободных мыслителей, получавших хорошие деньги и не имевших никакой определенной сферы ответственности. Эти руководители должны были уделять все свое время «стратегическим размышлениям». Стратегия не была новым явлением: само слово происходит от греческого слова strategos, означавшего «предводителя войска». Но, как указывает Уолтер Кихел в книге «The Lords of Strategy» («Мастера стратегии»), это слово до середины ХХ века не входило в деловой лексикон. Одно из первых упоминаний находим в изданной в 1938 году книге управляющего компанией New Jersey Bell Честера Барнарда «The Functions of the Executives» («Функции руководителя»[91]), где говорится о «стратегических факторах».[92] Однако большинство людей не занимаются разработкой стратегии в одиночестве. И, уж конечно, нельзя разрабатывать стратегию совместно с конкурентами. Тут в дело снова вступает незаинтересованный консультант. Консультанты не просто решали проблемы компаний. Они помогали руководителям нового поколения обосновывать и отстаивать свое существование.

Историки бизнеса считают возникновение стратегического мышления крупным прорывом. В опубликованной в 1955 году книге «The Practice of Management» («Практика менеджмента»[93]) Питер Друкер писал: «Менеджмент – не просто пассивное, адаптирующееся поведение. Менеджмент означает принятие мер, направленных на достижение желаемых результатов». Другими словами, компаниям нет нужды отдаваться на милость безличных сил, говорит профессор Гарвардской школы бизнеса Панкаж Гемават. Стратегическое планирование позволяет им управлять своей судьбой.[94] По мере того как руководители ведущих американских компаний начинали верить в такую возможность и воспринимать ее, они стали обращаться за помощью к McKinsey. А когда те же самые компании после войны обратили внимание на перспективы деятельности за рубежом, чтобы воспользоваться временным бессилием европейских конкурентов, McKinsey помогла экспансии американских компаний за рубежом.

Последнее препятствие

Считая себя наследником, избранным самим Джеймсом Маккинси, Бауэр стремился к полному контролю над фирмой, что означало борьбу с Томом Кирни, первым партнером Джеймса Маккинси и управляющим чикагским отделением. Но господствовало нью-йоркское отделение, приносившее вдвое больше доходов, чем чикагское. При поддержке Крокетта Бауэр раскрыл свое желание консолидировать фирмы под одним названием, McKinsey & Company. Намерения Бауэра раздражали Кирни, уверенного, что заказчиков привлекает его имя. Неминуемый раскол произошел в 1947 году, когда Бауэр и его партнеры полностью выкупили права на название McKinsey & Company и открыли свое отделение в Чикаго. Руководителем чикагского филиала стал Гаррисон Роддик, пришедший в фирму в 1935 году. Ему тогда было 26 лет, а за годы работы в фирме он достиг должности руководителя нью-йоркского отделения.

После того как Кирни выставили за дверь, на пути Бауэра к власти оставалось последнее препятствие в лице Гая Крокетта. С 1939 по 1950 год он был управляющим директором McKinsey, но история фирмы умалчивает о нем. В большинстве повествований заметен «перескок» от Джеймса О. Маккинси прямо к Марвину Бауэру. Отчасти это объясняется тем, что Кроккет был податлив и с радостью позволил целеустремленному и авторитетному Бауэру консолидировать власть. Хотя Бауэр старался воздать должное Крокетту, другие авторы не проявляют к последнему такой благосклонности. В интервью 2003 года бывший управляющий директор Рон Дэниел сказал: «Крокетт стоял во главе, но генератором энергии и идей был Бауэр».[95] Другой коллега отозвался о Крокетте с уничтожающей пренебрежительностью: «Их [Крокетта и Бауэра] нельзя даже сравнивать. Крокетт был бухгалтером».[96]

Процесс McKinsey

McKinsey настаивала на том, что ее консультанты будут работать только с руководителями компаний, не размениваясь на подчиненных. Все недостаточно важное и не требующее внимания генеральных директоров было недостаточно важным и для консультантов McKinsey. Такая позиция давала McKinsey дополнительное преимущество, освобождая фирму от необходимости предлагать специализированные, технические консультации. У генеральных директоров не было времени на такие мелочи, поэтому McKinsey они тоже не интересовали. И эта особенность стала одной из главных черт фирмы: знать узкие, специальные вопросы – задание для простофиль, а дело McKinsey – предвидеть.

По мере того как фирма завоевывала доверие клиентов, она смогла установить новый завидный способ выставлять счета за свои услуги. Если в 1940-х годах она делала так, как юридические фирмы, – на основании ставки за сутки работы, – то теперь начала взимать вознаграждения «на основании стоимости». Благодаря такой системе McKinsey попросту взимает с клиентов суммы, которых, по ее мнению, стоят консультации. По сей день счета McKinsey по договорам о расширенном консультировании могут занимать чуть более одной страницы, но в конце будут значиться ошеломляющие суммы – скажем, 10 млн долл. Если когда-нибудь клиент примется возражать, сотрудники фирмы смогут обоснованно утверждать: таковы стандартные расценки, действующие более полувека.

Полвека назад была введена и другая мера: никогда не раскрывать список клиентов. Генеральным директорам компаний-клиентов это правило нравится потому, что они не хотят, чтобы их конкуренты или кто-нибудь еще знал о том, что они нуждаются в посторонней помощи. А McKinsey устраивает то, что любой успех приписывают клиентам. Как однажды заметил журналист и биограф Роберт Каро, «в этом мире можно сделать много хорошего, если ты готов к тому, что заслуги припишут другим».[97]

Именно это и делает McKinsey, продавая клиентам репутацию и заслуги. И это удачная мысль. Какой менеджер захочет нанимать кого-то, кто станет претендовать на заслуги в решении каких-то проблем? Впрочем, в обмен на такой дар McKinsey снимает с себя ответственность за все, что клиент станет делать с полученными от фирмы рекомендациями. Хотя за многие годы некоторые клиенты нарушали договоренность и пытались возложить на McKinsey ответственность за тот или иной результат, по большей части и фирма, и ее клиенты помалкивают о сотрудничестве. Фирме приходилось публично защищаться только в самых крайних ситуациях (в 1990-х годах, после банкротства Enron и Swissair, McKinsey снисходила до участия в открытом публичном обсуждении качества ее работы).

В числе проблем, которые McKinsey обещала решить для генеральных директоров, была проблема информационного затора. Высших руководителей обычно критикуют за то, что они не понимают происходящего на передовой их компаний. В McKinsey разработали систему интервьюирования ряда сотрудников и организации информации, предназначенной для немедленного потребления высшим руководством. Но самих себя консультанты считали не просто вестниками. Они были советниками. И о своих рекомендациях они высочайшего мнения. В 1940-х годах Бауэр начал проводить мысль о том, что клиенты должны действовать в соответствии с рекомендациями McKinsey; в противном случае фирма могла пересмотреть условия дальнейших соглашений об оказании консультативных услуг (поразительно, но клиенты стерпели). В мифологии фирмы много историй о партнерах, наотрез отказывавшихся работать с проблемными клиентами. Рассказывают, что консультант Смит покинул кабинет, где беседовал с генеральным директором компании Chrysler, потому что директор не захотел увольнять «коррумпированного», по мнению консультанта, подчиненного.[98]

В своих воспоминаниях Бауэр рассказывает, как отказался сотрудничать с эксцентричным миллиардером Говардом Хьюзом, пытавшимся заручиться услугами McKinsey, чтобы устранить проблемы в Paramount Pictures. Прилетевшего в Лос-Анджелес на встречу с Хьюзом Бауэра отвезли на квартиру одного из помощников магната и сказали: Хьюз приедет, как только сможет. Прождав полтора дня, Бауэр позвонил секретарю Хьюза и заявил: если ее босс не объявится к двум часам следующего дня, то лишится возможности не только лично увидеться с Бауэром сейчас, но и вообще когда-либо повстречаться с ним. Хьюз явился немедленно и после непродолжительной вводной беседы убедил Бауэра хотя бы поговорить с некоторыми из управляющих. Результаты оказались катастрофическими. Бауэр пришел к выводу: психически нестабильный клиент вроде Хьюза никогда не станет прислушиваться к чьим-либо советам, и вознаграждение, в другом случае наверняка очень высокое, не стоит усилий.

Глава 3

Век влияния

Децентрализованная страна

Марвин Бауэр дал McKinsey вечную и неизменную систему ценностей, внедренную в ДНК фирмы. Но бывали случаи, когда Бауэр заставлял фирму адаптироваться, чтобы сохранять и повышать конкурентоспособность. Когда государственные расходы увеличились, McKinsey сразу же предложила свои услуги федеральному правительству. Когда опустошенные войной европейские корпорации нуждались в восстановлении, люди из McKinsey прибыли в Европу ближайшим авиарейсом и развернули деятельность в глобальных масштабах. Когда конкуренция за талантливых консультантов обострилась, McKinsey сделала ловкий нестандартный ход в рекрутинге, установив партнерские отношения с Гарвардской школой бизнеса. А затем, когда пул одаренных выпускников Гарварда начал истощаться, McKinsey первой стала принимать на работу людей с «неподходящим» для занятий бизнесом образованием: инженеров, врачей, людей, имеющих гуманитарное образование, и выпускников других факультетов. Здесь McKinsey проявила себя в самом лучшем виде: у имевшей скальное основание фирмы постоянно менялась надстройка.

Когда в 1950 году Крокетт ушел с поста управляющего партнера McKinsey, ни у кого не возникло ни малейших сомнений в том, кто придет на смену. Марвину Бауэру тогда исполнилось 47 лет, 17 из них он работал в McKinsey. Он пользовался уважением партнеров и их полной поддержкой. Единственно, на что можно было пожаловаться, – он слишком прислушивался к советам своей жены Хелен. Эта пара не соответствовала представлению о супругах, укоренившемуся в 50-х годах. Они были одной командой. Сын Марвина Дик на вопрос о лучшем друге его отца, не колеблясь, ответил: «Моя мать».[99]

Да, лучшими друзьями Марвина Бауэра были его жена – и фирма. В жизни Бауэра McKinsey – вторая великая любовь. Он определял фирму, а фирма определяла его. Джон Х. Коулмен в книге «The Pope of Wall Street» («Папа Уолл-стрит») писал о Роберте Мозесе: «Некоторые люди не испытывают удовлетворения до тех пор, если у них на столе нет икры. Мозес довольствовался бы бутербродом с ветчиной – и властью».[100] Но Бауэр не хотел ни икры, ни власти. Он жаждал влияния. И McKinsey была инструментом, дававшим ему возможность влиять.

В фирме Бауэр был и генералом, и сержантом, обучающим новобранцев. Его глобальные стратегические идеи направляли фирму, но он вникал и в подробности. Существовал единственный правильный способ выполнения любых задач. Пионер рекламы Дэвид Огилви однажды заметил: «Говорят, что если послать моему другу Марвину Бауэру, великому руководителю McKinsey, выгравированное на металле приглашение на свадьбу, он вернет его с исправлениями».[101] Люди, знавшие Бауэра, относились к нему с тихим и боязливым благоговением. «Когда я пришел в фирму в 1961 году, Марвин Бауэр присутствовал везде, – рассказывал бывший консультант McKinsey Дуг Айер. – Мы должны были раз в месяц в течение года провести ланч с ним, не очень веселым, но самым целеустремленным человеком из всех, кого я встречал».[102]

Подобно всем легендарным бизнесменам, Бауэр был еще и весьма удачлив. Так уж случилось, что расцвет его профессиональной деятельности совпал с блистательным послевоенным подъемом Америки. С начала Второй мировой войны и по 1973 год включительно ВВП на душу населения в реальном исчислении увеличивался на 3 % в год, что почти втрое превосходило темпы роста этого показателя в период с 1890 года до начала Второй мировой и почти вдвое – в 1973–2000 годах. Одновременно стремительно росло население США: в 1945–1973 годах – на 50 %. А по мере того как федеральное правительство проникало в повседневную жизнь американцев, быстро увеличивались и расходы федерального бюджета в мирное время.

Консалтинг превратился в одну из сияющих игрушек Америки: в 1950–1960-е годы темпы роста этой отрасли составляли 15 %. McKinsey явно лидировала, отчаянно конкурируя за лучших молодых сотрудников и располагая к себе генеральных директоров компаний. Послевоенный подъем отмечен двумя взаимосвязанными явлениями в бизнесе – расцветом гигантизма и менеджеризма,[103] и McKinsey находилась в выгодном положении, позволившем фирме извлекать пользу из обоих явлений. В 1947–1968 годах доля корпоративных активов, принадлежавших 200 крупнейшим промышленным компаниям, увеличилась с 47,2 до 60,9 %.[104] Когда принятый в 1950 году закон Селлера – Кефовера запретил слияние корпораций, конкурирующих в одной отрасли, менеджеры продолжили наращивать активы, скупая предприятия, работавшие в других отраслях. О них знали мало, а то и вовсе ничего.

В компаниях, имевших до войны от 10 до 25 подразделений, внезапно появилось по 40 и более. В 1929 году только 15 % из 100 крупнейших фирм были диверсифицированы; к 1960 году доля диверсифицированных компаний составила 60 % и продолжала увеличиваться, достигнув в 1970 году максимума, примерно равного 76 %.[105] В 1960-х годах в General Electric числилось 190 подразделений, и у каждого имелся свой текущий бюджет. Надзор за такими огромными корпорациями требовал менеджерских навыков и опыта, но ни того, ни другого попросту не было. И этот дефицит открыл перед McKinsey огромные возможности. Консультанты фирмы превратились в антропологов, изучавших современный и развивающийся социальный организм под названием «корпорация». Консультанты McKinsey были первыми, кто действительно понял, как действует эта человеческая машина.

По мере расширения бизнеса McKinsey следовало откорректировать некоторые из своих основных принципов, таких как изначальное заявление Джеймса Маккинси о том, что фирма консультирует только руководителей компаний. Работу на крупного клиента вроде General Electric в полном объеме проводить через генерального директора нельзя. Это попросту невозможно. Поэтому Бауэр решил, что допустимо работать и не с первыми лицами. «Поскольку размеры организаций увеличились, а их сложность возросла… руководителем, которого мы обслуживаем, теперь может быть главный управляющий подразделения или филиала», – писал Бауэр.[106] Впрочем, его убежденность, что McKinsey занимается только самыми насущными проблемами клиентов, оставалась непоколебимой. В 1963 году Бауэр уволил одного из партнеров за то, что тот, по мнению Бауэра, выполнял слишком много рутинной работы для первого производителя детского питания, компании Mead Johnson.[107]

В 1950-х годах McKinsey работала практически на все образцовые американские компании: на Colgate, Chrysler, General Foods, Philip Morris и Raytheon. Фирма оказывала бесплатные услуги американскому Красному Кресту и Симфоническому оркестру Южной Калифорнии. McKinsey также расширяла базу влияния за пределами Нью-Йорка и Чикаго. К 1960 году отделения фирмы в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, вместе взятые, зарабатывали более миллиона долларов, что составляло 16 % общих доходов McKinsey.[108] В публикации, появившейся в журнале BusinessWeek, была приведена размещенная на двух страницах карта. Там указывались штаб-квартиры 20 неназванных клиентов McKinsey. Названия компаний, возможно, нельзя разглашать, но McKinsey открыта для всех: фирма работала с любым клиентом.

Человек организации

В 1950-х годах расцветала идея Человека компании. Опубликованная в 1956 году книга Уильяма Уайта «The Organization Man» («Человек организации») дала этому персонажу второе имя, но, как бы его ни называли, он все более подчинялся постоянному ритму корпоративного единообразия. Молодые люди охотно обменивали свою индивидуальность на постоянный заработок, исполнительного секретаря и неведомую ранее стабильность карьеры. «Они, разумеется, говорят об этом с кривой ухмылкой; рассказывают о крысиных бегах, о неспособности управлять своей карьерой, – писал Уайт. – Но на самом деле они не слишком страдают; по их ощущениям, между ними и организациями, где они работают, полная гармония».[109] Такое добровольное подчинение – мечта менеджеров. «Профессиональная подготовка обеспечивает взаимозаменяемость наших сотрудников», – сказал Уайту один из управляющих IBM.[110]

Хотя писатели и Голливуд усматривали угрозу в таком единообразии офисных служащих, правда в том, что былая подозрительность американцев по отношению к крупным организациям после войны существенно ослабла. Как указывает Ракеш Хурана в книге «From Higher Aims to Hired Hands» («От высших целей к наемным рукам»[111]), миллионы американцев, служивших в армии или работавших на военном производстве, ощущали блага, которые приносила им деятельность крупномасштабного бюрократического аппарата. Эти люди не видели особых причин для размышлений и сомнений во власти, особенно если лояльность и подчинение вознаграждали стабильностью карьеры и постоянно расширяющимися перспективами.[112]

Однако небольшому числу консультантов McKinsey удалось выделиться из общей массы офисных служащих. В 1951 году Арч Паттон стал первым (после основателя фирмы), кто открыл целую область. General Motors пригласил Паттона для исследования вознаграждений старших управляющих. Паттон справился с заданием, проведя исследование в 37 крупных компаниях. Результаты работы Паттона, опубликованные в журналах Fortune и Harvard Business Review, показали нечто примечательное: заработки рабочих росли быстрее, чем заработки управленцев. Менеджеры обратили особое внимание на эту тенденцию, и спрос на одобрение Паттоном пакетов оплаты руководителей подскочил до потолка. Хуан Трипп, бывший в то время генеральным директором Pan American World Airways, пригласил Паттона для выполнения исследования предоставляемых членам руководства опционов на покупку акций. Однажды начавшись, этот спрос на увеличение вознаграждений руководителей и обоснование этого увеличения превратился в вечный двигатель. Со временем Паттон опубликовал более 60 статей на эту тему.

Хотя известность Паттона обогатила фирму, для Бауэра она стала тяжелым ударом. Сам Паттон однажды услышал, как Бауэр сказал одному из младших коллег: исследовать, какое вознаграждение получают руководители, на самом деле не значит решить проблему в духе McKinsey. После этого Паттон был готов уйти из фирмы, но его убедили не обращать внимания на слова Бауэра. Партнеры хотели, чтобы Паттон остался, и это неудивительно: несколько лет Паттон единолично обеспечивал почти 10 % доходов фирмы. Но неприятие Бауэром работы Паттона, как и нежелание искать талантливых сотрудников означало, что McKinsey перешла к консультированию руководителей по фундаментальному вопросу планирования преемственности. Вот слова одного из бывших партнеров McKinsey: «Если хотите знать крупную слабость McKinsey – у фирмы было все, кроме этого, – я ее назову. Всех устраивало решение не заниматься поиском одаренных сотрудников. Однако это не означало, что фирма отказывается от помощи в делах, составлявших от трети до половины работы старшего руководителя и касавшихся расстановки и структурирования сотрудников организации таким образом, чтобы талантливые сотрудники оставались на работе. Из-за противостояния Марвина и Арча указанная слабость оказалась встроена в природу фирмы, и та никогда от данного дефекта не избавилась. Это – наша большая упущенная возможность».

И все-таки пример, поданный Паттоном, побудил его коллег по McKinsey проникать в новые сферы. В 1958 году Дик Нойшел (он работал с 1945-го и впоследствии вошел в состав назначенной Бауэром Руководящей группы из трех человек) выдвинул удачное предложение – начать обслуживание страховых компаний. В течение последних 50 лет эта работа остается одним из самых успешных направлений деятельности фирмы.

Бауэр настаивал, что ни одному человеку никогда не будет позволено затмевать фирму, но в нескольких отдельных случаях у Бауэра не оставалось выбора, и ему приходилось допускать, чтобы одна звезда сияла ярче остальных. Подобно Тому Питерсу годы спустя, в 1950-х годах Патттон был слишком хорош для McKinsey. Впрочем, его вклад в американский бизнес противоречив. Несомненно, что исследования Паттона послужили одним из импульсов к стремительному и резкому повышению оплаты руководителей. Когда в 1980-х годах Паттона спросили, что он думает о результатах своей работы, он ответил коротко: «Виновен».[113]

Но все это случится позднее. В 1950-х годах оплата менеджеров не вызывала особого общественного негодования. Американцы смотрели в будущее с оптимизмом, и этот оптимизм нигде не был столь сильным, как в McKinsey. В 1939–1956 годах из фирмы по причинам, не связанным с пенсионным возрастом, ушел только один партнер. В патриотической горячке тех лет некоторые заходили настолько далеко, что приравнивали менеджеризм к демократии, что отлично стимулировало бизнес McKinsey и подобных ей компаний. Консалтинговые фирмы не просто помогали компаниям наращивать прибыли; они способствовали делу демократии и свободы. В опубликованной в частном порядке собственной истории McKinsey фирме приписывают заслугу в том, что она «помогала капитализму работать лучше в то самое время, когда вера в капитализм во всем мире все еще вызывала сомнения».[114]

Приобщение к государственной кормушке

Хотя Чикаго был родиной фирмы, а Нью-Йорк – базой ее могущества, но в 1950-е годы средой обитания McKinsey стал Вашингтон. Военные расходы США, резко увеличившиеся в 24 раза, с 2,5 млрд до 62 млрд долл., за период 1939–1945 годов, были для консалтинга благом. За ростом военных расходов после войны последовало появление большого правительства. Как и ее конкуренты, McKinsey почуяла деньги и в мае 1951 года открыла филиал в столице США.

Менее через год после этого недавно избранный президент Дуайт Эйзенхауэр пригласил фирму для консультаций относительно политических назначений в исполнительной власти и реорганизации Белого дома. Одним из серьезных результатов этой работы стало учреждение должности главы аппарата Белого дома. Это событие ознаменовало начало нового десятилетия очень выгодной и дававшей большое влияние работы McKinsey на правительство.

Какое-то время McKinsey всерьез занималась поиском талантов. В изданной в 1940 году брошюре фирма делала заявления в духе Дж. Эдгара Гувера: «Мы готовы помочь клиентам в поиске кандидатов на руководящие должности. С этой целью мы заводим секретные файлы на людей, делающих нечто выдающееся в разных сферах».[115] В то время фирма воздерживалась от участия в рекрутинге – потому что, по мнению Бауэра, рекрутинг – еще один вид деятельности, заниматься которым настоящему профессионалу консалтинга не подобает. Попав в затруднительное положение, фирма извернулась и изобрела удобный новый жаргон, позволявший McKinsey по-новому ставить задачи и обещавший ответ на вопрос: если вы действительно хотите руководить чем-то, то каковы главные выгоды такой работы? «Как только этот вопрос был поставлен, – пишут поверенные Дэниел Гаттмен и Барри Вилнер в своей смелой книге “The Shadow Government” (“Теневое правительство”), – McKinsey вызвалась помочь и, в качестве любезности, найти людей, которые займут руководящие посты».[116]

Работа по поиску людей для назначения на государственные должности была, конечно, охотой на таланты, но эту охоту за талантами наполняла более широкая стратегия. Гарольд Тэлберт, известный деятель республиканской партии, сказал Эйзенхауэру, что даст деньги для привлечения McKinsey к разработке стратегии контроля над правительством. На сколько должностей президент назначит преданных ему людей, чтобы исполнить «волю народа»?

Согласно окончательному докладу, представленному McKinsey Эйзенхауэру, полного контроля над федеральным правительством (а там работало 2 млн человек) можно было достичь, назначив на ключевые должности всего 610 человек.[117] Прочитав доклад, Эйзенхауэр сказал Бауэру: «Все это очень ценно. Ваш доклад станет для нас библией».[118] Вознаграждение за работу исключительной важности было немалым: в 1950-х годах McKinsey работала на 25–30 федеральных ведомств, получая львиную долю «престижных контрактов, предоставленных администрацией, создать которую помогла фирма».[119]

Одной из главных ролей, сыгранных McKinsey в то время, было консультирование по вопросам национальной безопасности. В 1953 году фирма оказывала услуги Нельсону Рокфеллеру в реорганизации Министерства обороны, а в 1955 году помогала Комиссии по атомной энергии выявить возможности коммерческого применения ядерной энергии. Когда в 1958 году Кит Гленнан, в прошлом возглавлявший Комиссию по атомной энергии, стал первым руководителем Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства, он пригласил McKinsey к участию в организации нового ведомства. Это первое исследование привело к восьми следующим контрактам с Национальным управлением по аэронавтике и исследованию космического пространства. Общая сумма гонораров по контрактам составила 232 тыс. долл. Сюда же следует приплюсовать место в штате управления для бывшего консультанта McKinsey.[120]

Историк Кристофер Маккенна утверждает: благодаря таким контрактам McKinsey способствовала радикальной трансформации США в «государство-заказчика». В исследовании, посвященном политике Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства в отношении подрядов, McKinsey последовательно отстаивала предоставление «как можно большей роли» частным предприятиям и делала заключение о том, что управлению следует «передавать выполнение основной части исследований и разработок на подряд».[121] В докладе эта мысль подтверждена мнением бывшего клиента McKinsey Ральфа Кординера из General Electric. А почему бы и нет? Компании вроде GE в очереди за государственными контрактами стояли первыми.

Обращаясь к внешним подрядчикам, государственные ведомства полагались на помощь консультантов в отборе выполняющих заказы компаний, что ставило McKinsey в положение, позволявшее рекомендовать клиентов фирмы для выполнения государственных заказов. Вместо того чтобы приглашать консультантов в особых случаях, им дали, таким образом, «главную роль в повседневном управлении государством-заказчиком», писал Маккенна.[122] Один из крупных клиентов McKinsey, компания North American Aviation, получила более трети от 24 млрд долл., израсходованных Национальным управлением по аэронавтике и исследованию космического пространства на программу «Аполлон».[123]

Естественно, что у клиентов был мощный стимул пользоваться услугами McKinsey и в дальнейшем. Контур обратной связи построен идеально: работа McKinsey на правительство позволяла фирме привлекать к выполнению государственных контрактов других клиентов, а они, в свою очередь, приглашали McKinsey для помощи в работе на правительство. Спустя десятилетия у правительственных соглядатаев не будет никаких сомнений относительно взаимных услуг подобного рода, но в то время никто ни на что не жаловался.

Бауэр окончательно самоутвердился всего лишь через десять лет после того, как занял пост управляющего директора. Этого человека некогда не брали на работу в кливлендскую юридическую фирму; теперь с ним советовались президенты. В воспоминаниях Бауэра есть фотография датированного 8 октября 1963 года приглашения на ланч с Джоном Ф. Кеннеди. Там подавали лотарингский пирог с начинкой, куриную грудку под итальянским соусом «маренго» и груши «Елена Прекрасная».

«Банальный, но получивший широкую огласку» конфликт

В 1950–1960-х годах работа McKinsey на правительство шла гладко. Представитель фирмы в столице Джон Корсон прорыл глубокие ходы в вашингтонский истеблишмент и оказывал поддержку практически всем важным комитетам и комиссиям: комиссии Дэвиса (изучавшей организацию армии), комиссии Кестенбаума (субсидирование федерального правительства), комиссии Гайтнера (оценка советской ядерной угрозы) и другим, занимавшимся высшим образованием, здравоохранением и воздушным движением.[124]

Но болезненное столкновение с реальной муниципальной политикой в Нью-Йорке заставило фирму изменить мнение о ценности государственных клиентов. Картер Бейлс, подающий надежды энергичный консультант McKinsey, рыл собственные ходы и в 1968 году добился неоплачиваемой должности в городском правительстве Нью-Йорка, где он стал главой отдела систем программирования бюджета в Бюджетном бюро города. Такая схема была совершенно новой. Если Корсон просто служил в комиссиях, то Бейлсу удалось фактически стать муниципальным служащим, одновременно работавшим на McKinsey. «McKinsey… на самом деле была и государственной, и частной организацией», – пишут Гаттмен и Вилнер в книге «Теневое правительство».[125]

Позднее Бейлс (и McKinsey) приняли участие в создании корпорации социального обеспечения, которая, согласно замыслу, должна была взять на себя управление муниципальными больницами Нью-Йорка. Бейлс от имени McKinsey подписал письмо о намерениях, предусматривавшее «управленческую помощь» на сумму 325 тыс. долл. Кто был представителем другой стороны в соглашении? Картер Бейлс в качестве помощника директора бюджетного бюро. Кроме того, город Нью-Йорк предоставлял McKinsey контракт на помощь в осуществлении программы «Образцовый город» и несколько других контрактов на выполнение работ, находившихся в ведении Бюджетного бюро.

Когда политические противники мэра Джона Линдсея обнаружили, что Бейлс играет сложную двойную роль, они подняли шум. В течение лета 1970 года газета New York Times вела расследование деятельности администрации Линдсея и фирмы, консультировавшей администрацию по вопросам обеспечения города топливом. Поначалу контролер Абе Бим удержал 1,5 млн долл. из вознаграждений McKinsey. Главным вопросом, по мнению Бима, было вовсе не то, что Бейлс работал на обе стороны, а то, что в некоторых случаях McKinsey действовала без контрактов – и потому незаконно. В этом случае, указывал контролер, город не имел никаких обязательств по оплате. Бейлс и его коллеги по McKinsey были ошеломлены: оформление контрактов с городскими властями Нью-Йорка всегда отставало от выполнения работ; в McKinsey считали, что, начав работу без контрактов, оказывают городу благодеяние. В конце концов, фирме заплатили.

Второй вопрос – нет ли в происходящем чего-то неэтичного. На слушаньях возмущенный Бейлс представлял себя сам. И управляющий директор фирмы Ли Уолтон, и глава нью-йоркского филиала фирмы Рон Дэниел поддерживали Бейлса, хотя бросалось в глаза отсутствие поддержки со стороны Бауэра. Бауэр считал, что Бейлс запятнал репутацию фирмы, и умолял Уолтона уволить Бейлса, но Уолтон не внял этим мольбам.

Городской Совет по вопросам этики и Ассоциация инженеров-консультантов по вопросам менеджмента считали, что McKinsey играет честно. В любом случае разбирательства побудили фирму задуматься о силе общественного мнения и о том, что выполнению заданий для государственного сектора не хватает надежности и конфиденциальности, характерных для сферы бизнеса, где фирма привыкла работать.

Во внутренней, мифологизированной и апологетической истории McKinsey эту историю выносят за скобки как «банальный, но получивший широкую огласку» эпизод, хотя в то время в фирме происходящее определенно не считали «банальным». Уолтон сказал одному репортеру, что он «он страдал и кровью харкал из-за этой проклятой истории», а Бауэр назвал ее «мучительно болезненной».[126] В результате этого недоразумения фирма сочла: «городской практикой» занимается слишком много людей, и управляющий нью-йоркским филиалом Рон Дэниел был вынужден уволить 40 консультантов.

Несмотря на предсказания инсайдеров отрасли (эти предсказания сводились к тому, что карьера Бейлса в McKinsey «закончена), Бейлс вышел из этой передряги, в общем, невредимым. В 1980-е годы он в течение нескольких лет приносил фирме самые большие доходы. Распираемый самоуверенностью Бейлс в течение своей тридцатитрехлетней карьеры в McKinsey руководил выполнением контрактов с компаниями вроде Merrill Lynch, Chase Manhattan и CBS. Он был яростным, бескомпромиссным и не нуждавшимся в оправданиях защитником методов McKinsey, в том числе и длительных, близких отношений с клиентами. «Трудные проблемы не решаются моментальными прозрениями, когда восклицаешь “ага, вот оно!”, – говорил он. – Вместо этого на самом деле работает теория прогресса. Следует бесконечно оттачивать, шлифовать решение проблем. Возьмите систему управления эффективностью, принятую в Merrill Lynch. Брокеры, занимающиеся розничной биржевой торговлей, в сущности, субсидируют весь бизнес компании. Мы помогли им предложить новый способ оценки и вознаграждения эффективности, но на это дело ушло 18 месяцев тяжелой работы».[127]

Бейлс к тому же любил рисковать. Он пытался – как оказалось, рановато для клиентов – развернуть в McKinsey практику консультирования по вопросам охраны окружающей среды и безуспешно добивался избрания в Конгресс в 1972 году. Через много лет после скандального происшествия в Нью-Йорке на конференции партнеров Бауэр встал и объявил Бейлса самым успешным консультантом фирмы. Как заметил один из коллег, «Марвин руководствовался очень мощным сводом принципов и очень строго соблюдал эти принципы. Но если он менял свое мнение, этот свод принципов менялся».

В конце концов McKinsey почти полностью отошла от работы на правительство, уступив эту площадку своему конкуренту Booz Allen Hamilton и лишь эпизодически предпринимая что-либо для местных администраций. Ветераны фирмы утверждают: это ответ на усиливающуюся бюрократизацию процесса консультирования федеральных органов власти. Со временем функция закупок отделилась от пользователей консалтинговых услуг, а это означало, что построение отношений с конечным потребителем, бывшее козырной картой McKinsey, перестало приносить пользу, обеспечивая новые заказы. Пожалуй, так и получилось. К тому же уровень доходности при выполнении правительственных контрактов снижался. В McKinsey привыкли к солидным вознаграждениям; государство не собиралось платить по самым высоким ставкам, но частный сектор выразил готовность. Или, на языке McKinsey, как писал впоследствии сам Бауэр, «Конгресс, пресса и общественность в целом негативно относятся к разумным [курсив автора книги] уровням вознаграждений».[128] К концу 1960-х годов, то есть до происшествия с Бейлсом, выполнение правительственных заказов давало всего 5 % совокупного дохода фирмы. Выполнение некоммерческих заказов – еще 1 %.[129] На протяжении последующих примерно 40 лет McKinsey довольствовалась тем, что служила миру почти исключительно в корпоративном секторе.

На Лондон!

После того как McKinsey открыла представительство в Вашингтоне, Марвин Бауэр стал присматриваться к загранице. В 1959 году он и его жена Хелен впервые в жизни отправились за рубеж, во Францию и Португалию. А когда Бауэр вернулся в США, он в меморандуме, направленном партнерам, поставил вопрос о создании плацдарма в Европе.[130]

В то время устремления McKinsey все еще ограничивались США, где у фирмы были клиенты во всех сферах и на всех уровнях корпоративного мира. В 1959–1961 годах фирма обслуживала клиентов из 20 разных отраслей, и только одна из них – нефтяная промышленность – приносила фирме более 10 % доходов. Крупнейшей сферой деятельности McKinsey было стратегическое планирование, обеспечивавшее почти пятую часть доходов. Фирма оставалась совсем небольшой. «Когда я пришел в McKinsey в 1960 году, там трудилась сотня консультантов, – рассказывал Джон Катценбах. – Помню, как поехал на первую для меня конференцию фирмы в загородном клубе в Слипи-Холлоу, штат Нью-Йорк. Нас разместили парами, в одну комнату на двоих. Самый молодой сотрудник и старейший директор делили одну комнату».[131]

К концу 1950-х годов McKinsey была готова к расширению. На внутреннем рынке фирма обладала таким господством, что возможности расти таяли. А некоторые из клиентов фирмы уже открыли представительства за рубежом. Хотя движение к децентрализации все еще оставалось сильным, Европа была девственной территорией, где можно было применить концепцию. Война, ослабившая европейские многонациональные компании, давала огромное преимущество здоровым американским многонациональным корпорациям: в 1948 году в Великобритании было 93 дочерние фирмы американских промышленных компаний. К 1971 году их число составило 544.[132]

В глобальной экспансии McKinsey способствовали и более технологичные процессы. В 1950-х годах перелеты на реактивных самолетах стали экономически выгодными для руководителей корпораций, а первый трансатлантический телефонный кабель был введен в эксплуатацию в 1956 году. Европа внезапно оказалась не так уж и далеко. В 1957 году консалтинговые фирмы Booz Allen Hamilton и Arthur D. Little открыли представительства в Цюрихе. В декабре того же года BusinessWeek даже раскритиковал McKinsey за то, что в фирме считают возможным посылать американцев только в командировки, а не учреждать свое присутствие. Вскоре ситуация изменилась.

В 1955 году McKinsey пригласила Чарльза Ли, специалиста по ведению бизнеса в Европе, чтобы он вместе с партнером Гилом Кли разработал планы экспансии. Кли, недолгое время занимавший место Бауэра в качестве управляющего директора (вскоре он умер от рака легких), был одним из ближайших сотрудников Бауэра по фирме, и его опыт в сфере финансов оттенял идейную одержимость Бауэра. Следующие несколько лет Кли и Ли занимались тем, что пытались обосновать развертывание бизнеса за рубежом, но этот бизнес развивался медленно. К 1956 году McKinsey могла полагаться только на зарубежные филиалы своих клиентов – компаний Heinz, IBM и ITT. Принято считать, что работа фирмы на IBM World Trade в Париже помогла производившей компьютер компании завоевать серьезные позиции на европейском рынке. Но, кроме этого, достижения консультантов были весьма скромными.

Окончательный прорыв McKinsey в Европу на самом деле осуществила с помощью проекта 1956 года в Венесуэле. К этому проекту McKinsey по рекомендации Огастеса «Гаса» Лонга из Texaco привлек Джон Лудон из компании Royal Dutch Shell. Лудон попросил McKinsey реорганизовать деятельность гигантской нефтегазовой компании в Венесуэле, рассматривая этот проект как испытание для дальнейшего сотрудничества с McKinsey. Фирма с честью прошла испытание. Лудон, ставший председателем Royal Dutch Shell в 1957 году, немедленно отправил в McKinsey телеграмму с предложением провести изучение всей компании. Сам Марвин Бауэр отправился в Гаагу на переговоры, и на них его фирма имела существенные преимущества. Английские и голландские владельцы Royal Dutch Shell зашли в тупик, поскольку англичане не соглашались на выполнение работы голландскими консультантами, а голландцы не соглашались на консультантов-англичан. В этой ситуации McKinsey была компромиссным вариантом и получила нового клиента-гиганта. Открытие представительства в Лондоне стало непосредственной необходимостью.

И все же McKinsey оставалась самой собой, и ее сотрудникам по-прежнему надо было писать меморандумы. В марте 1958 года Кли создал меморандум под названием «Предполагаемое открытие офиса в Лондоне». Предпринятые Кли ранее, в 1956 году, попытки убедить руководство фирмы в необходимости открыть представительство в Лондоне провалились, отчасти потому, что консультанты не верили, что европейцы станут платить по ставкам McKinsey. Контракт с Royal Dutch Shell позволял усомниться в правильности этого мнения. 8 апреля 1958 года состоялось заседание директоров McKinsey. Там было выдвинуто предложение продолжить изучение вопроса о представительстве в Лондоне. На это Бауэр ответил, что вопрос уже достаточно изучен, и поставил на голосование. Одобрили единогласно: McKinsey откроет офис в Лондоне. В апреле 1959 года McKinsey объявила, что представительство в Лондоне располагается по адресу Кинг-стрит, 4, Сент-Джеймс. Точно так же, как ранее McKinsey проникла в американский истеблишмент, приняв на работу представителей истеблишмента, теперь фирма назначила первым главой лондонского офиса Хью Паркера, до того работавшего в Нью-Йорке, а еще раньше учившегося в Кембридже и бывшего членом университетской команды по гребле. Паркеру выделили 25 тыс. долл. на запуск дела, и в течение первого года существования лондонского филиала Паркеру удалось заработать 4625 долл. на оказании услуг британскому подразделению компании Hoover.

«Он [Паркер] понимал британцев»,[133] – писал впоследствии Бауэр. Более существенный момент: «Для набора сотрудников, равноценных нашим американским, нам прежде всего надо принять на работу лучших выпускников Кембриджа и Оксфорда, и они привлекут других достойных».[134] Паркер был до мозга костей человеком McKinsey, о чем свидетельствуют замечания вроде того, что люди McKinsey должны обладать «основной привычкой к успеху».[135] То есть сотрудник британского филиала фирмы должен был иметь ученую степень, полученную в Оксфорде или Кембридже, – и только в этих двух учебных заведениях. У Бауэра имелось свое, давно известное требование к сотрудникам: «Личность успешного консультанта должна вызывать симпатию у большинства людей».[136]

И все же Паркер был американцем. По мере того как основной объем работы лондонского офиса смещался с обслуживания деятельности американских компаний за рубежом к обслуживанию крупных британских компаний, персонал офиса должен был меняться. Британские менеджеры хотели разговаривать с консультантами-британцами. Для удовлетворения этой потребности McKinsey привлекла ветерана британской государственной службы, сэра Элкона Кописэроу, и он в 1966 году стал первым директором фирмы – не американцем. Ловкий ход, поскольку управляющий Английского банка впоследствии лично просил Кописэроу об оказании услуг.[137]

В январе 1959 года Royal Dutch Shell объявила, что принимает рекомендации McKinsey по организационным вопросам. Некоторые из этих рекомендаций действовали и в 1990-х годах. McKinsey удостоилась многочисленных хвалебных упоминаний в прессе, но утверждала, что такая публичность доставляет ей беспокойство. Партнер Эверетт Смит сказал писателю Хэлу Хингдону: «Повсюду ходят люди, хвастающиеся тем, что они наняли людей из McKinsey. Название нашей фирмы регулярно появляется в Times. Честно говоря, эта известность страшно нас пугает».[138]

Майк Аллен, консультант McKinsey, впоследствии основавший собственную успешную консалтинговую фирму, был другим американцем, помогавшим лондонскому офису начать работу. Он рассказывал: «Мы были вроде кинозвезд. После того как General Electric провела децентрализацию в 1950-х годах, мы ухватились за концепцию децентрализации и начали экспортировать ее за рубеж». Аллен вспоминает, как бросил вызов самому священному из британских обычаев – перерыву на чай. «Когда мы работали с British Post, то провели расчеты. Предполагалось, что перерыв на чай занимает 15 минут, но на самом деле он отнимал два часа. Из восьми рабочих часов сотрудники занимались делом только в течение примерно трех часов. Глава профсоюза сказал, что это вина менеджмента. И был прав».[139]

Бизнес развивался весьма быстрыми темпами. В 1962 году в числе клиентов лондонского отделения McKinsey значились дочерние предприятия американских компаний Heinz, Massy Ferguson и Hoover, а также британские компании вроде Dunlop Rubber и гиганта химической промышленности ICI. К 1966 году лондонский филиал стал вторым по величине отделением McKinsey, обслуживавшим 37 клиентов (нью-йоркское отделение фирмы работало с 96 клиентами).[140] Продуктом, предложенным фирмой, была, естественно, децентрализация: фирма в короткое время одну за другой децентрализовала 25 из 100 крупнейших британских компаний. «Впрочем, честно говоря, это что-то вроде стрельбы по рыбе в бочке, – рассказывал бывший консультант McKinsey Дуг Айер. – Для тех времен быть бизнесменом в США – норма. Но в Англии существовали еще государственная служба, духовенство и армия. И они нуждались в помощи».[141]

Поговаривали, что консультанты McKinsey разъезжают по Европе с экземпляром книги Альфреда Чандлера «Strategy and Structure» («Стратегия и структура») в портфеле. Разработанная Чандлером многопрофильная модель была непременной характеристикой организационных структур, и McKinsey выступала главным проповедником этой модели. По словам историка Кристофера Маккенны, один европейский менеджер сказал коллегам, что, купив экземпляр книги Чандлера, можно сэкономить 400 тыс. долл. на вознаграждении McKinsey. По аналогии с выражением prêt-a-porter газета Le Monde ввела выражение prêt-a-penser, обозначавшее «готовое мышление». Короче говоря, газета обвиняла фирму в торговле готовыми идеями, которые консультанты McKinsey лишь слегка адаптируют в соответствии с потребностями и положением клиентов.

Если эта критика и оказала какое-то негативное влияние на развитие бизнеса McKinsey, то заметить его было невозможно. Путешествие McKinsey по Европе было настолько успешным, что название фирмы вошло в повседневный язык. Газета Sunday Times так раскрывала смысл глагола mckinsey: «Встряхивать, проводить реорганизацию, объявлять об увольнениях в связи с сокращением штатов, отменять правление комитета. Применяется преимущественно к крупным промышленным компаниям, но может быть применен к любой организации, имеющей проблемы с управлением. (См.: British Broadcasting Corporation, General Post Office и Сассекский университет)». Смысл существительного McKinsey газета раскрывала так: «Международная фирма консультантов-специалистов по американскому менеджменту».[142] По мнению многих, McKinsey осуществила реорганизацию самой Европы.

Консультанты McKinsey описывали экспансию фирмы в благостных выражениях, так хорошо воспринимавшихся в США. «McKinsey… сделала для восстановления производительности в Европе столь же много, как и любой другой институт, – сказал партнер фирмы Джон Макомбер. – [И] в отношении наших мотивов никогда не было и крупицы сомнений. Нашими мотивами были не деньги, а стремление помочь другим».[143]

В течение следующего десятилетия McKinsey оказала «помощь» британским клиентам. Их перечень вызывает зависть. Среди них значатся такие английские компании, как Cadbury Schweppes, Cunard, Rolls-Royce, Imperial Chemical Industries, Tate & Lyle, Unilever и Vickers. В сфере сотрудничества с государством фирма добилась еще бльших успехов: она работала с Комиссией по атомной энергии, Банком Ирландии, British Rail, British Broadcasting Corporation, Государственной службой здравоохранения и в 1968 году – с Английским банком. Британские консультанты восприняли контракт Английского банка с McKinsey как личное оскорбление: «Контракт Почтовой службы с McKinsey был пощечиной, контракт с BBC был унизительным ударом, но контракт с Английским банком стал для нас окончательной катастрофой», – сказал председатель Ассоциации британских менеджмент-консультантов. Разве британский консалтинг по вопросам менеджмента настолько плох, что необходимо обращаться к консультантам из «колоний»?

Общественное негодование, вызванное контрактом Английского банка с McKinsey, лишь усилило впечатление о конкурентном превосходстве фирмы. Как писал лондонский корреспондент журнала Science, «а еще есть McKinsey, создающая и проецирующая представление, которое заставляет думать: если Господь решит переделать Творение, Он призовет McKinsey».[144]

К концу 1960-х годов Европу охватила острая паника, вызванная экономическим вторжением США. Прямые американские инвестиции в Европе, в 1950 году составлявшие 1,7 млрд долл., в 1970 году достигли 25,5 млрд долл…[145] Французский журналист Жан-Жак Серван-Шрайбер в своей изданной в 1968 году книге «The American Challenge» («Америка бросает вызов») энергично доказывал, что способность американских компаний управлять деятельностью на огромном удалении разрушает конкуренцию в Европе. Секрет успеха американских компаний, по мнению Серван-Шрайбера, заключался в их организации и структуре, иначе говоря, в децентрализации американских компаний.

Это было очередным повторением драмы под названием «Масштабы и размеры», только на этот раз драму разыгрывали на глобальной площадке. «Вполне возможно, что через 15 лет третьей по мощи, после США и России, будет не Европа, а американская промышленность в Европе», – писал Серван-Шрайбер.[146] Но понятие «американская промышленность» – абстракция. А McKinsey в то время была идеальным воплощением американского наступления.

После Лондона фирма прошла по Европе как армия вторжения. В июне 1961 года фирма открыла представительство в Женеве, вскоре получив таких швейцарских клиентов, как компании Geigy, Nestle, Sandoz и Union Bank. В ноябре 1963 года настала очередь Парижа, где консультанты McKinsey работали на клиентов вроде Air France, Credit Lyonnais, Pechiney, Renault и Rhone-Poulent. В 1964 году фирма открыла отделения в Амстердаме и Дюссельдорфе и начала обслуживать компании BASF, KLM Airlines, Deutsche Bank и Volkswagen. В 1969 году половина доходов фирмы поступала из-за границ США. В 1950 году многопрофильная модель организации предприятий была относительно неизвестна в Германии; к 1970 году 50 крупнейших немецких компаний ввели у себя эту модель, и большинство из них сделали это с помощью McKinsey.[147]

В 1967–1974 годах фирма основательно функционировала в Танзании, где с президентом Джулиусом Ньерере над планом будущего страны работало более 60 консультантов из девяти разных консалтинговых представительств. Хотя часть работ фирма выполнила бесплатно, журналист Майкл Юсим сообщил, что вознаграждение все равно было настолько большим, что заняло строку в бюджете Танзании.[148] И действительно, Логан Чик, работавший в McKinsey с 1968 по 1971 год, вспоминает, что находился в комнате, когда Ньерере читал предложения фирмы. «Он изучил бо́льшую часть документа и сказал: “Вот то, чего я хочу”. А затем увидел сумму вознаграждения. Наступила долгая пауза. Потом Ньерере спросил: “Вы понимаете, что самый низкооплачиваемый сотрудник вашей команды получит больше, чем самый главный из моих министров?” Роджер Моррисон подумал, что дело сорвалось. Но Ньерере встал, подошел к окну, помолчал и сказал: “Но… в моей родной деревне есть выражение: если торгуешь земляными орехами, к тебе сбегаются обезьяны”. И мы получили заказ на исследование»[149] (то, что Ньерере был тираном и, несмотря на огромную помощь с Запада и из СССР, полученную за время его правления, с 1961 по 1985 год, буквально уничтожил свою страну, по-видимому, не отвратило McKinsey от работы с ним).

В 1971 году McKinsey попросили изучить управление британской колонией Гонконг. Получение этого заказа было еще одним результатом использования старинных личных связей: сэр Элкон столкнулся с британским губернатором Гонконга Мюрреем Маклихоузом «в клубе» и вышел из клуба с заказом.[150]

Легкость, с которой McKinsey колонизировала Европу, привела к тому, что фирма оказалась совершенно неподготовленной к довольно неожиданному спаду темпов роста, наступившему после окончания деловой горячки 1960-х годов. Более беспокойные 1970-е принесли ущерб мировому и особенно американскому бизнесу. Но во времена, о которых идет речь, Европа лежала у ног McKinsey.

Мак-Гарвард

В 1953 году McKinsey стала первой консалтинговой фирмой, сосредоточившей внимание на лучших из лучших выпускниках школ бизнеса. Молодым фирма отдавала предпочтение, несмотря на отсутствие опыта. В Гарварде внимание McKinsey привлекали так называемые бейкеровские студенты, то есть 5 % имеющих самые высокие оценки учащихся каждого отделения. В течение следующего десятилетия McKinsey сотрудничала с Гарвардом настолько тесно, что автор Мартин Кин изобрел шутливый термин «Мак-Гарвард». Первые два лучших выпускника Гарвардской школы бизнеса, Джон Макомбер и Роджер Моррисон, проработали в фирме в общей сложности 48 лет. Со временем Моррисон в 1972–1985 годах руководил лондонским филиалом фирмы, а Макомбер – парижским филиалом. Затем, после ухода из McKinsey в 1973 году, Макомбер стал председателем химической компании Celanese Corporation и президентом Export-Import Bank.

В самой фирме решение, что юности будут отдавать предпочтение перед опытом, вызывало споры. Партнер Ив Смит рассказывала: «Могу сказать, что, курируя выполнение первого задания Роджером Моррисоном, я изошла кровавым потом. Это задание для Chrysler, а там ребята играли всерьез, и надуть их нельзя».[151] В правильности спорного решения не был вполне уверен даже Бауэр. «Когда… Марвин проводил собеседование со мной, он все время рассказывал мне, почему человек без опыта не может быть эффективным консультантом», – вспоминал Моррисон.[152]

Но идея привилась. В 1950–1959 годах, по мере того как доля сотрудников со степенью MBA возрастала с 20 до более чем 80 %, средний возраст консультантов McKinsey снизился почти на десять лет.[153] Молодые, голодные консультанты – и более дешевые. Одной из главных характеристик McKinsey стала ставка на потенциал новичков. Идея была проста: сформировать мышление молодого легче, чем изменить мышление человека постарше. «В Гарварде… вас учат не бухгалтерии или финансам, – сказал однажды питомец McKinsey и убежденный мошенник Джефф Скилинг. – Там учат быть убедительным».[154]

Большинству людей свойственно быть убедительными тогда, когда они говорят то, что думают. Но Скиллинг имел в виду представителей удивительной подгруппы американского общества. Это «неуверенные трудоголики». Бывший консультант McKinsey и писатель Джеймс Квак задает вопрос: «Зачем там работают люди?» И отвечает: «Фирма брала на работу людей, учившихся в лучших учебных заведениях. Я провел в таких учебных заведениях очень много времени – учился в Гарварде, Беркли и Школе права Йельского университета. Студентами этих учебных заведений движет стремление к статусу. И страх перед неудачей. Тратишь жизнь, пытаясь попасть в лучшие учебные заведения и стать лучшим во всем. А когда заканчиваешь учебу, приходишь к пугающему рубежу: непонятно, что дальше, а возможностей выбирать у тебя намного больше, чем прежде. McKinsey – очень легкое решение для людей, стремящихся прежде всего сохранить за собой все варианты. Очень многие в такой ситуации не знают, чем вообще хотят заниматься».[155] Но этим дело не ограничивается. В настоящей «профессии» положение специалиста зависит от объема реальных знаний. В консалтинге специалист испытывает смесь неуверенности и высокомерия. Степень запуганности молодых сотрудников McKinsey просто шокирует, хотя она и необязательно уникальна для фирм профессиональных услуг.

Лу Герстнер, начинавший деятельность с работы консультантом, а затем ставший главой RJR Nabisco, IBM и Carlyle Group и королем поглощений, в своей автобиографии «Who Says Elephants Can’t Dance?» («Кто говорит, что слоны не танцуют?») писал о принятом в McKinsey подходе к молодым и голодным, но все еще в общем неопытным талантливым сотрудникам. Их бросали на решение проблем клиентов: «Моим первым заданием было провести исследование вознаграждений руководителя для Socony Mobil Oil Company. Никогда не забуду первый день работы над этим проектом. Я понятия не имел о вознаграждениях руководителей, а о нефтяной промышленности вообще ничего не знал. Слава богу, в фирме я занимал самое низкое положение, но в мире McKinsey от человека ждали стремительного ускорения. Через несколько дней меня отправили на встречу со старшими руководителями, на десятки лет старше меня, и я был уволен».

Другими словами, McKinsey стимулировала развитие персонала: фирма за малые деньги нанимала молодых и неопытных, а затем заставляла клиентов оплачивать их обучение. Это было не таким очевидным ходом, как может показаться в ретроспективе. Более чем через полвека после учреждения первых школ бизнеса эти учебные заведения, в том числе и Гарвардская школа бизнеса, все еще бились за профессиональное признание. В значительной мере в таком же положении пребывал и консалтинг. Но своим ходом McKinsey положила начало эффективному сотрудничеству, взаимовыгодному обеим сторонам. Больше, чем любая другая фирма, McKinsey придавала ценность выданным в Гарварде степеням MBA. Тем самым McKinsey дала Гарварду отличительный знак того, что эти дипломы подтверждают реальные и долговременные знания. Взамен этого признания Гарвард работал как ферма по выращиванию для McKinsey будущих консультантов, усваивающих ценности и принципы фирмы задолго до того, как начинали там работать. К середине 1960-х годов по меньшей мере двое из каждых пяти консультантов McKinsey были выпускниками Гарварда. В 1968 году фирма предложила работу 27 выпускникам Гарвардской школы бизнеса, и 14 из них приняли это предложение.[156] Поразительно, но к 1978 году, когда численность работающих в фирме специалистов приближалась к 700, выпускники Гарвардской школы бизнеса все еще составляли более четверти всех консультантов[157] (это обстоятельство вызывает ироничное отрицание необходимости школ бизнеса, утверждающих, что они воспитывают «лидеров». Но их выпускники один за другим выбирают более надежные жизненные пути вроде консалтинга. Культ «лидерства» можно, пожалуй, считать культом конформизма).

McKinsey оказала на Гарвард очень глубокое влияние: когда президент Гарварда Дерек Бок в 1979 году предложил отказаться от известных и широко используемых в школе бизнеса методов «анализа конкретных случаев», Бауэр лично написал 52 страницы доклада, в котором доказывал неоправданность такого отказа.[158] Идею Бока похоронили. Рон Дэниел впоследствии стал казначеем-хранителем фонда Гарварда. Связи Гарварда и McKinsey сохраняются до сих пор, и в любом году фирма принимает на работу непропорционально большое число выпускников Гарвардской школы бизнеса. Сегодня около четверти выпускников школ бизнеса начинают свою карьеру с того, что подают опытным руководителям советы, как управлять их компаниями.[159]

Но даже для выпускников Гарварда работа в McKinsey едва ли становится пожизненной. Большинство молодых консультантов работают в фирме всего несколько лет, а потом их выбрасывают на рынок рабочей силы. Только один из шести принятых на работу в McKinsey работает в фирме пять и более лет. Впервые эту безжалостную систему, широко известную под названием «добивайся большего или уходи», в начале ХХ века ввела юридическая фирма Cravath, Swaine & Moore. В результате систему иногда называют «системой Крават». Формально Бауэр и его партнеры начали применять эту систему в 1954 году, введя безжалостные регулярные оценки эффективности труда сотрудников фирмы. По меньшей мере раз в год консультанты проходят процедуру исчерпывающего изучения их профессиональной деятельности, в ходе которой десяткам коллег предлагают прокомментировать успешность и эффективность их работы.

Со временем давление не снижается. В 1963 году фирма распространила свою политику на младших партнеров. Для них изменили название системы – вместо «добивайся большего или уходи» стали говорить «расти или уходи». Когда действие системы распространили на директоров, ее назвали «руководи или уходи». Партнерам, достигшим шестидесятилетнего возраста, указывали на дверь, а если им исполнялось 65, их настойчиво побуждали к уходу из фирмы. Примерно полвека назад средний возраст сотрудников McKinsey составлял 32 года, а сегодня он равен 30 годам. Без постоянного подталкивания человек, особенно на высшем уровне, не соответствует таким показателям. Давний партнер фирмы Маклейн Стюарт описал принятую в McKinsey модель не словами «собака пожирает собаку», а, скорее, словами «собака пожирает старую собаку». Даже при всем этом фирма опрометчиво называет своей «традицией» то, что люди уходят из McKinsey в поисках более «хлебных» мест. В большинстве компаний это называется прекращением работы или увольнением, а в McKinsey возведено в ритуал ухода.

Писатель Мэтью Стюарт вспоминает, что слышал, как на одной из внутренних презентаций доклада о будущем McKinsey докладчики шутили, что лет так через десять в фирме останется лишь 1 % присутствующих на презентации. «Разумеется, в результате действия этого принципа пирамиды при нормальных обстоятельствах возможность стать партнером почтенной фирмы появляется примерно только через восемь лет уничтожающего молодость труда, – писал Стюарт.[160] – [И], в конце концов, почти все играющие в эту игру проигрывают».[161] Мартин Кин указал на еще один парадокс всей системы McKinsey: в McKinsey, как и в других консалтинговых фирмах, человека производят из сотрудников в руководители на основании его личных способностей анализировать и представлять данные. Но в дальнейшем должностной рост человека почти всецело зависит от его способности продавать услуги фирмы».[162] «Это единственная работа, о которой я могу думать как о точке старта в общем менеджменте, а потом, если повезет, карьера заканчивается торговлей услугами», – сказал один выходец из McKinsey.

Учитывая текучку кадров, уход из McKinsey – не позор. В фирме институционализировано то, что один автор называет «программой мягкого, но агрессивного принуждения к увольнению»,[163] и бывших сотрудников называют «питомцами». В 1959 году в McKinsey уже вели список адресов бывших сотрудников. Фирма ежегодно направляла рождественские поздравления этим людям (в то время в фирме все еще работали преимущественно белые протестанты англосаксонского происхождения). Подобно всему, что делает фирма, поддержание отношений с бывшими сотрудниками имеет стратегическую цель: ведь многие из этих бывших сотрудников в будущем могут стать клиентами. В 1957 году небольшая группа сотрудников McKinsey устроила неформальную вечеринку в одном из баров Нью-Йорка. Участники этого сборища назвали себя «гнилой шайкой». В 1960 году в таких вечеринках в основном участвовали бывшие сотрудники McKinsey. Говорят, что Бауэр запретил участие действующим сотрудникам, но запретом пренебрегли. Десятью годами позднее фирма могла насчитать 499 «питомцев» и с того момента стала полностью признавать сообщество бывших сотрудников. Внимание и искусство поиска бывших сотрудников ныне стали отличительными чертами фирмы.

Врач не лечит огнестрельные раны

В конце 1960-х McKinsey вызывала зависть конкурентов по консалтинговому бизнесу. Представление о том, что только испытывающая трудности фирма станет приглашать консультантов, было отброшено: казалось, что McKinsey зовут только успешные компании. «Консультанты по вопросам менеджмента не любят смерти своих клиентов – подобно врачу, который недавно отказался лечить человека, истекавшего кровью от огнестрельного ранения, – так позднее описывал произошедший сдвиг журналист Джон Хьюи в журнале Fortune. – Возни с такими ранами много, да и люди могут подумать, что лечение вредит бизнесу».[164]

Один из результатов сосредоточенности Бауэра на профессиональной подготовке и его последовательности в этом вопросе – то, что единственный материальный продукт фирмы (доклады, представленные при завершении контракта об оказании консалтинговых услуг) всегда узнаваем. «Можно сказать, внешне они не меняются с 50-х годов, – писал историк Кристофер Маккенна. – Качество докладов может повышаться. Они могут быть лучше и умнее написаны. И все они выдержаны в определенном стиле. Это походило на письмо от юриста: одного взгляда достаточно, чтобы понять, из какой юридической фирмы оно пришло».[165]

Не забывайте: сказанное необязательно означает, что в этих докладах содержалось нечто такое, что могло потрясти клиента. Большинство миссий McKinsey начиналось с того, что консультант фирмы спрашивал у генерального директора компании-клиента: «Какие результаты вы хотели бы получить от этого проекта?» Другими словами, окончательные выводы предопределены, или, самое большее, к ним можно было прийти без особых неожиданностей. Люди из McKinsey всегда неоднократно обсуждают с клиентами ход выполнения задания. Консультанты называют этот процесс «предварительной прокладкой проводов». Но действительно редко происходит, чтобы в окончательном докладе вообще не содержалось ничего такого, чего генеральный директор компании-заказчика не знал бы, – хотя пустота бьет прямо по созданному самой фирмой имиджу McKinsey как говорящей заказчикам всю правду.

McKinsey может удивлять клиентов доскональностью исследований, но редко удивляет выводами, сделанными без участия клиента. Фирму любят не за революционные идеи, а за систематический подход к многочисленным гипотезам о жизнеспособности, рассмотренным в ярком свете реальности. Такую проверку выдерживают немногие предположения. Даже при этом фирма иногда может рекомендовать то, чего хочется клиенту (и так и поступает), не изучая возможные последствия реализации подобных рекомендаций. На McKinsey ложится значительная доля вины за разрушение General Motors в 1980-х и банкротство Swissair. Фирма несет ответственность за головоломку Enron и за многие меньшие ошибки.

Лучшим способом защиты статуса фирмы стала профессиональная подготовка и надзор на всех уровнях. Еще в 1952 году в фирме была разработана состоящая из 1000 баллов шкала распределения долей в партнерстве. Шкала учитывала развитие фирмы (150 баллов), лидерство (200 баллов), рекрутинг (50 баллов), развитие персонала (100 баллов), привлечение клиентов (200 баллов), срок работы в фирме (50 баллов), престижность клиентов (125 баллов) и укрепление репутации фирмы (125 баллов). В такой подробной шкале есть что-то слегка смехотворное, но она демонстрирует веру в могущество процессов, протекающих внутри фирмы.

Но профессиональная подготовка заходила намного дальше этого. Сообщают, что в 1960-х McKinsey тратила почти 400 тыс. долл. в год на оценку психологического состояния своих сотрудников,[166] что происходило и в 1990-х годах. Самое важное, что в 1956 году фирма перестала быть партнерством и преобразовалась в корпорацию. Идею преобразования рассматривали в 1949-м, и тогда ее отвергли. В 1951 году Бауэр и Крокетт также отказались от этой идеи, опасаясь возможных изменений характера фирмы: их беспокоил отход от чистого партнерства, отталкивающий от фирмы. В конце концов Бауэра и Крокетта убедили в том, что преимущества преобразования в корпорацию перевешивают риски. Когда руководители наконец решились на преобразование, оно позволило им предложить сотрудникам защищенную от налогообложения долю в прибылях, проводить более эффективные и менее затратные способы увольнения и урегулирования претензий, вызванных смертью сотрудников, и пользоваться более эффективным в плане налогообложения способом накопления капитала, необходимого для развития фирмы (по американским законам о партнерстве доли прибыли облагают налогом независимо от того, распределялись ли заработки между партнерами в течение текущего финансового года. Реинвестиции в бизнес возможны только после уплаты налогов, что делает реинвестиции более проблематичными и дорогими. Регистрация фирмы в качестве корпорации сняла эту проблему).

Разумеется, прибыли надо делить. Марвин Бауэр ездил на кадиллаке и проживал в уютном богатом пригороде Нью-Йорка Бронсквилле, последовательно переезжая в дома все большей площади. McKinsey восприняла идею использования наемных сотрудников в той же мере, в какой ее восприняли остальные консалтинговые фирмы. В 1960 году в McKinsey было 176 технических сотрудников, которые работали на 165 консультантов. Другими словами, на 42 партнера работало 300 человек, и коэффициент наемного труда составлял 7 к 1.[167] Большинство консультантов могли предъявлять к оплате не более 2000 часов в год. Считалось, что коэффициент загруженности сотрудника работой, равный 80 и даже 100 %, вполне достижим.[168] С помощью такой «пирамидальной» структуры решали проблему растягивания лучших талантов по многим одновременно выполняемым проектам, тогда как свеженькие выпускники Гарварда были на побегушках. Затем партнеры приносили домой львиную долю денег, заработанных трудом младших консультантов, – и здесь McKinsey отходила от практики предшествовавших консалтинговых фирм: там имелось множество юных талантов, подлежащих эксплуатации. И все же, если сотрудники держались за доходы, они жертвовали правами собственности, и это доказывает умение Марвина Бауэра убеждать подчиненных.

Или свидетельствует о его одержимости. Хотя Бауэр всегда утверждал, что финансовая независимость – первейшая обязанность консультанта (в противном случае консультант не сможет действовать профессионально), он тем не менее внимательно следил за каждым центом.

Даже когда Бауэр совсем состарился (его жена Хелен умерла в 1985 году, а сам он, прожив еще 18 лет, дотянул до 99), он не уходил на покой, – словно служа напоминанием о мелочах, сделавших фирму великой. Один бывший сотрудник McKinsey вспомнил, как пришел в фирму в начале 1980-х годов, и вскоре его отправили в командировку в Дюссельдорф. Он получил сообщение, что ему звонил Марвин Бауэр, и тут же перезвонил.

– Где ты? – спросил Бауэр.

– В Дюссельдорфе, сэр, – ответил сотрудник.

– Почему звонишь мне из Дюссельдорфа? – пролаял Бауэр.

– Отвечаю на ваш звонок, сэр.

– Ну, тебе надо поучиться относиться к деньгам фирмы более ответственно, – заявил Бауэр. – Мой звонок не был важным, с ответом можно и подождать до возвращения в Нью-Йорк.

– Да, сэр, – сказал сотрудник. – Но я же не знал, срочное дело или нет.

– Ненужный звонок – пустая трата денег, – подчеркнул Бауэр, игнорируя логику в ответе сотрудника. – Я лишь хотел назначить время встречи с тобой. Надо же нам познакомиться. Всего доброго.

Гул сейсмического сдвига

Великий и открытый для всех секрет бизнес-модели McKinsey в том, что успех фирмы в значительной мере основан на перепродаже открытий, сделанных другими. В течение нескольких десятилетий основным продуктом фирмы была адаптированная под потребности клиентов версия децентрализованной, многопрофильной структуры. Эту организационную модель открыли в компаниях вроде DuPont. Такие компании действительно часто привлекали консалтинговые фирмы с единственной целью – выяснить, какие требования предъявляет конкуренция. Как очень четко сказал Кристофер Маккенна, «консультанты приносят и выносят информацию. Их клиентам остается только решить, какой из этих потоков информации для них важнее».

Забавно, что самый серьезный конкурентный вызов, когда-либо принятый McKinsey, последовал от фирмы-соперницы, предлагавшей клиентам сведения об управлении, добытые из того же источника. В 1963 году Брюс Гендерсон, ветеран консалтинговой фирмы Arthur D. Little, основал фирму Boston Consulting Group. Разработав радикально упрощенную матрицу из четырех квадратов, Гендерсон положил начало эре «стратегического консалтинга» и нанес McKinsey рану, от которой McKinsey оправлялась несколько лет.

В «стратегическом планировании» нет ничего нового. Компании уже несколько десятилетий занимались таким планированием. Принятый старшими менеджерами DuPont подход к стратегическому планированию отличался тем, что эти менеджеры остановились на полпути и не позволили управляющим всех подразделений строить грандиозные планы и прогнозы агрессивного сбыта продукции. Вместо этого управляющим предложили сосредоточиться на адаптации портфеля продукции и капитала, ассигнованного на выпуск каждого продукта, на основе более реалистичных и обоснованных аналитическим путем прогнозов. Это было реализацией теории Джеймса Маккинси на практике: менеджеры должны доказать, что могут развивать свои подразделения путем составления здравых бюджетов и прогнозирования. Если менеджеры не могли сделать этого, что ж, удача им не улыбнулась. Мэтью Стюарт писал: «Примерно в 1965 году на сцену стремительно вышло стратегическое планирование, утвердившееся в качестве обязательной дисциплины менеджмента. Стратегическое планирование стало – и остается – главной задачей генеральных директоров, скрепой, венчающей бизнес-образование, и продуктом, который поставляют самые дорогие в мире консультанты».[169]

Открытие Гендерсона заключалось в следующем: управление портфелем продуктов было представлено в легкой для усвоения форме. Выдвинутая Гендерсоном и ныне ставшая легендарной матрица «долей роста» предполагала, что руководители оценивают производимую продукцию и относят различные продукты к одной из четырех категорий: «дойным коровам» (из них надо тянуть деньги), «восходящим звездам» (их развитие надо финансировать), «собакам, которых следует усыпить» (без комментариев) и сомнительным продуктам (их изучение надо продолжать). Сведя сложно организованную корпорацию к простой одностраничной схеме, Гендерсон превзошел McKinsey. Серьезные решения можно было принимать с уверенностью. Это подразделение – восходящая звезда? Если да, в него надо закачивать средства! А это – старая собака? Его надо усыпить из жалости! А вот это корова, приносящая деньги? Поднять цены на молоко и выдоить из нее все, что можно, пока не поздно!

Стратегическое планирование стало ответом на завершение эры децентрализации. Большинство крупных компаний уже были реорганизованы. Теперь высшее руководство нуждалось в оправдании собственной деятельности, не связанной непосредственно с производством. В конце концов, компании могли что-то производить, но отношения между менеджментом и консалтингом сами себя укрепляли, существуя в собственной параллельной вселенной.

Внимание к стратегии вызвало появление потока концепций и оживило учебные программы школ бизнеса. Неважно, говорим мы о комплексном управлении качеством или о достижении целей, но идеи менеджмента стали появляться. Питер Друкер, когда-то претендовавший на «изобретение» менеджмента, в действительности был первым, кто получил известность благодаря распространению новых идей. Изданная им в 1946 году книга о General Motors «Concept of the Corporation» («Концепция корпорации») поставила Друкера в положение теоретика менеджмента, после чего начался полувековой период спроса на его преподавательские и консалтинговые услуги. Потом появились и другие теоретики. Наиболее известный – Майкл Портер из Гарварда. Однако большинство новых теорий, включая выдвинутую Портером знаменитую концепцию «пяти сил», были рецептами новых блюд, приготовленных из известных ингредиентов (продукт, потребитель, поставщик и конкурент). И все новые теоретики преследовали одну и ту же цель: они стремились представить, какова будет конкурентная позиция той или иной компании в свете нового бренда.

В повторном использовании нет ничего постыдного – до тех пор пока тот, кто этим занимается, действует искусно и тактично. В 1990-х годах McKinsey удостоилась бурных аплодисментов, выдвинув тезис, что США ведут войну за таланты. Неважно, что «большую охоту на таланты» объявила Carnegie Corporation еще в 1956 году. Возрождение любой управленческой идеи через 30 лет – это нормально. Именно это Гендерсон и сделал с открытиями сотрудников DuPont 1930-х. В McKinsey еще не знали об этом и в течение почти десяти лет презрительно относились к фирме Гендерсона. Но почва уходила из-под ног McKinsey.

Высокомерие

К концу 1960-х McKinsey обслуживала столько компаний, что у клиентов фирмы стали появляться опасения в связи с конфликтами интересов. Некоторые компании отказывались от услуг консультантов McKinsey в том случае, если они работали на прямых конкурентов компаний-заказчиков. Каким был ответ профессионалов? Bain & Company, еще одна консалтинговая фирма, основанная в 1973 году, заняла такую позицию: надо ограничиться обслуживанием только одного крупного клиента, работающего в любой отрасли. В McKinsey пришли к противоположному выводу: чтобы по-настоящему понимать любую отрасль, фирма должна взаимодействовать со всеми работающими в отрасли компаниями, обратившимися за помощью.

За долгое время этот вопрос всплывал лишь несколько раз. В 1960 году генеральный директор Texaco (в то время эта компания была крупнейшим клиентом McKinsey) потребовал, чтобы фирма прекратила оказывать услуги нефтяным компаниям Socony Mobil, Union Oil и Sun Oil. Консультанты игнорировали требование, и Texaco пришлось снять его.[170] Нефтяная компания с помощью McKinsey настолько успешно сократила расходы, что, когда Texaco столкнулась с последствиями своих претензий, она смягчила позицию. Тут и кроется один из самых главных секретов McKinsey: хотя фирма могла торговать своими знаниями в сфере стратегического планирования на высших уровнях, зачастую для клиентов – гигантских корпораций самое ценное – новые способы сократить расходы. А лучше специалистов McKinsey расходы никто в мире снижать не умел.

В конце 1960-х аналогичное происшествие имело место у McKinsey с Citicorp, не желавшей, чтобы ее консалтинговая фирма обслуживала и ее главного конкурента, Chase Manhattan. На этот раз дело забуксовало. «Мы успешно продвигались по пути к превращению Citicorp в привлекательного долгосрочного клиента, когда неожиданно получили запрос Дэвида Рокфеллера, председателя и генерального директора Chase Manhattan, – вспоминал Джон Катценбах. – Мы решили, что согласно нашей политике обслуживания конкурентов должны обслуживать оба банка. В сущности, происшествие помогло проверить эту политику на жизнеспособность. В результате был сделан выбор в пользу работы с Chase. [Генеральный директор Citicorp Уолтер] Ристон исполнил свою угрозу: в течение следующих 15 лет фирма не получила ни единого заказа от Citicorp».[171]

Если не считать этого недоразумения, работа McKinsey с Citicorp служит блестящим примером способности фирмы проникать во все аспекты бизнеса ее клиентов. Во-первых, McKinsey помогла перестроить деятельность банка по разным направлениям – розничные услуги, оптовые услуги и обслуживание частных лиц. Эта структура пришла на смену прежней, построенной на основании функций (кредитования, работы с депозитами и обработки данных). Затем McKinsey оказала содействие в стратегическом планировании, в частности в подготовке к грядущей волне дерегулирования, позволившего нью-йоркской компании превратиться в конгломерат, предоставляющий финансовые услуги. Такие размышления о будущем сопрягались с изучением бесконечных возможностей, следовательно, и работа не кончалась.

В феврале 1965 года в журнале Fortune вышла статья Уолтера Гуззарди-младшего «Консультанты: гости к обеду». Здесь был в общих чертах описан процесс, начавшийся еще в 1950-х. Название отсылало к пьесе «Человек, пришедший на обед» – хит 1939 года о неприятном госте: явившись пообедать, он сломал бедро. Страдальца оставили выздоравливать в доме, который он, по-видимому, никогда не покинет. Так и консультанты McKinsey, вцепившись в клиента, больше его не оставляли. «Лучшие из консультантов по вопросам менеджмента с пренебрежением относятся к навязыванию услуг как к ненужному и неэффективному делу, – писал Гуззарди. – Такие консультанты поднимают на смех и ненавязчивое, тактичное рекламирование товаров и услуг, считая, что этому методу не хватает воображения и достоинства. Верные традициям своего ремесла, успешные консультанты по вопросам менеджмента изобрели нечто новое – бесконечно продолжающиеся продажи».[172]

Citibank и Mobil оказались первыми очень крупными клиентами McKinsey. Особенно важной стала компания Citibank, которая в 1950–1970-х годах обеспечивала фирму потоком заказов на оказание консультационных услуг. Но за этими компаниями последовали и другие. Волна слияний и поглощений в конце 1960-х превратилась в настоящую манию. Если в 1965 году в США состоялось 2000 слияний и поглощений, то в 1969 году таких сделок проведено уже более 6000 (в 1974 году этот показатель снизился до 2861, что отражало спад в экономике, но какое-то время рынок слияний и поглощений продолжал привлекать).[173] Руководители высшего звена, скупавшие ненужные предприятия, неожиданно начали испытывать острую необходимость в помощи со стороны. Таким образом, спрос на консалтинговые услуги усилился. Проводимые американскими конгломератами в целях диверсификации беспорядочные покупки и продажи компаний вскоре вызвали негативное последствие – на Уолл-стрит появился бизнес скупки и продажи самих корпораций.

На этом пути McKinsey допускала и ошибки. Фирма на какое-то время лишилась клиента в лице Philip Morris после того, как McKinsey рекомендовала властям Нью-Йорка повышать налог на сигареты в соответствии с уровнями содержания в них смол и никотина. Девиз McKinsey «Клиент прежде всего» мог привести к затруднениям в тех случаях, когда два клиента фирмы преследовали прямо противоположные цели. Но такое случалось нечасто. McKinsey почти неизменно победно разрешала недоразумения, возникающие у нее с клиентами, настаивавшими на исключительности оказываемых им услуг. В этом McKinsey упорно отказывала всем.

Почему? Потому что в течение долгого времени казалось: пределы очень высоки, а измеряемый двухзначными цифрами рост может продолжаться бесконечно. Консалтинг – и консалтинг McKinsey в особенности – стал теперь частью американского истеблишмента. В 1965 году журнал BusinessWeek отмечал: в США на каждую сотню «менеджеров» приходится один консультант (к 1995 году эта пропорция изменилась и стала составлять 1:13).[174] «Если послушать, что говорят некоторые консультанты, то можно подумать, что их появление на сцене равноценно Второму пришествию»,[175] – добавлял журнал Fortune.

McKinsey стала роскошным брендом, а такие бренды не приносят извинений и не пускаются в объяснения. В этом свете высокие вознаграждения, взимаемые фирмой, оправдывали сами себя. Полковник ВВС США, бывший клиентом фирмы в то время, сказал: «Консультанты придают всему, что вы делаете, намного большее правдоподобие. Малый, работавший с нами по ставкам McKinsey, получал 166 тыс. долл. в год, что было в десять раз больше моего жалованья. Это обстоятельство придавало ему определенную важность, делало его выше ростом. Хотя консультанта можно использовать как посыльного».[176] Другими словами, как только вы приглашаете консультантов McKinsey, ваши подчиненные сразу же понимают, что шутки кончились. Но использовать консультантов McKinsey в качестве посыльных – дорогое удовольствие: чтобы покрыть расходы на заработную плату, накладные расходы и получить прибыль, фирма сдирала с клиентов втрое больше того, что платила своим консультантам. В этом свете на фирму можно посмотреть и так: заключение контракта с McKinsey было признаком настоящего богатства.

Марвин Бауэр пророчески сказал, что самый верный путь к статусу элиты заключается в таком поведении, словно вы уже принадлежите к элите. В этом Бауэр был прав. Но к концу 1960-х консультанты изменили манеру поведения, стали сами себя причислять к элите и соответственно держаться в обществе. Неожиданно оказалось, что им трудно найти хоть кого-нибудь, кто мог бы вступить в их клуб, – все как-то недостаточно хороши. В 1965 году фирма разместила в газете New York Times анонимное объявление о приеме на работу. На это объявление откликнулись тысяча человек. Фирма не наняла ни одного. Такой же нулевой результат дали и четыре объявления, за 20 тыс. долл. опубликованные годом позже в журнале Time.[177] Все в McKinsey, начиная с Бауэра и далее по нисходящей, стали верить в исключительность фирмы. Но у этой уверенности был свой шип: из-за нее люди McKinsey стали неаккуратны.

Справедливости ради следует сказать, что не все сотрудники фирмы считали ее неуязвимой. В 1966 году Гил Кли, член исполнительной группы из четырех человек (в нее также входили Ив Смит, Дик Нойшел и сам Бауэр), обратился к партнерам с меморандумом. Он выразил озабоченность тем, что рост фирмы в большей мере обусловлен усилением спроса клиентов на ее услуги, чем уникальностью самих услуг. На следующий год в меморандуме, озаглавленном «Куда идет McKinsey & Company», своими соображениями поделился и Дик Нойшел. Несколько консультантов сомневались, что проповедуемая фирмой универсальная модель не потеряет привлекательность в глазах более специализированных клиентов. Но все эти опасения, в общем, тонули в аплодисментах по поводу продолжающегося роста, выраженного количественными показателями.

Вот одна из проблем: руководствуясь ложным представлением, будто организация – это все, а людей можно и заменить, фирма никогда толком не заботилась о своих звездах. Расплатой за это стал уход талантливых сотрудников. Люди вроде Рода Карнеги, пользовавшегося глубочайшим уважением коллег (они называли его «богом Родом»), уходили (Карнеги в 1970 году отдал предпочтение Cozinc Rio Tinto, где стал сначала финансовым, а позднее – и генеральным директором). Карнеги – типичный человек McKinsey. Он не просто учился в Оксфорде, а состоял в команде этого университета по гребле (Карнеги изменил конструкцию лопасти весла. Перед этим 100 лет гребли обычными веслами). В Гарвардской школе бизнеса Карнеги тоже не просто учился, а был «бейкеровским студентом». И он не просто пришел в McKinsey, а стал самым молодым директором в истории фирмы. Но в конце концов он устал от царившего в фирме духа самодовольства и самоуспокоенности. «Вопрос заключался в том, что они хотели делать, – рассказывал позднее Карнеги. – У фирмы не было захватывающего и сплачивающего видения будущего, которое создавало бы у всех чувство того, что впереди есть место для следующего большого шага».[178] Эти слова нанесли болезненный удар Ли Уолтону, в то время управляющему директору фирмы, но при этом они указывали на более важный факт: McKinsey почивала на лаврах.

В столь же большой мере, в какой консультанты McKinsey приписывали успехи в 1950–1960-х своему искусству и выдающимся интеллектуальным достоинствам, их взлету способствовала гигантская волна успеха, обрушившаяся на американские корпорации после Второй мировой войны. На протяжении двух десятилетий ведущие промышленники удерживали свои доли рынка, не испытывая серьезной ценовой конкуренции.[179] Одним словом, бизнес шел как по маслу. Вопреки притязаниям менеджеров на славу, управление гигантскими олигополистами (или, того лучше, монополиями) не было серьезным делом. Без конкурентного давления решать проблемы оперативного управления сравнительно просто.

В международном плане McKinsey оказалась совершенно неспособной разработать план, предусматривающий снижение темпов экономического роста. После периода неограниченного, в общем, развития McKinsey завоевала Европу, по крайней мере в сфере консалтинга по организационным вопросам. К 1970-м у фирмы имелись контракты более чем с половиной крупнейших британских промышленных компаний. Ясно, что такие стремительные темпы роста поддерживать невозможно, но фирма продолжала заключать контракты, нанимать сотрудников и расширяться. Позже, более чем через десять лет после описываемых событий, Бауэр заметил: «В 1965 году мы перенапрягли наши силы на континенте, что привело к существенным качественным рискам в странах, где у фирмы были представительства».[180] Неизвестно, понимал ли он положение дел во время событий.

А где же добавленная стоимость?

У Марвина Бауэра было безупречное чувство времени. Он зацепился за звезду Джеймса О. Маккинси как раз тогда, когда в США начался взлет консалтинга, и стал управляющим директором в 1967 году, незадолго до того, как корабль консалтинговых услуг напоролся на рифы. Период его руководства фирмой был эпохой прибылей: в 1967 году доходы фирмы достигли 21 млн долл., то есть стали в десять раз больше, чем когда Бауэр занял пост управляющего директора. Фирма обслуживала 19 из 25 крупнейших промышленных компаний США и 58 из 100 всех крупнейших американских компаний. В начале 1950-х McKinsey была символом успеха в бизнесе. Марвин Бауэр полагал, что знает наилучший способ управления фирмой профессиональных услуг, и намеревался реализовывать эту философию. К моменту ухода Бауэра в отставку его расчеты подтвердились. Его план оказался верным.

Но для кого? Ситуация определенно работала на McKinsey. Не было сомнений, что большинство клиентов фирмы, в особенности генеральных директоров компаний-клиентов, считали: McKinsey работает на них. Оставался единственный вопрос: насколько McKinsey хороша для общества? Фирма претендовала на обладание масштабным и перспективным мышлением, но, несмотря на это, со времен работы Джеймса О. Маккинси в Marshall Field она получала большую часть доходов за счет того, что помогала клиентам сокращать расходы. В этом отношении McKinsey была подлинной провозвестницей революций 1980-х – всяческих реорганизаций, сокращения размеров предприятий и их рационализации, – в сущности, всего лишь эвфемизмов, маскировавших увольнения. Для описания этого зачастую болезненного опыта корпораций один британский журналист изобрел понятие «подвергнуться маккинсизации». Когда-то фирма утверждала, что «оценивает только ситуации, а не людей».[181] Но это всего лишь лозунг. В теории речь шла о структуре компаний, но в реальности – о рабочих местах, о человеческом труде.

Учитывая, что люди McKinsey никогда не принимали решений за своих клиентов, точно подсчитать уволенных с подачи фирмы невозможно. Но, пожалуй, предположение, что McKinsey инициировала больше увольнений, чем какая-либо другая компания в истории корпораций, будет не слишком большим преувеличением. Хотя многие из увольнений были необходимы (например, в испытывающих трудности компаниях или в испытывающих трудности подразделениях компаний), возникает очевидный и последний вопрос: была ли McKinsey агентом, увеличивавшим чистую стоимость, или же фирма оказалась просто самой оперативной наемной силой в мире корпораций? Впрочем, тут возникает проблема армии наемников. Когда потеха заканчивается, наемники начинают резать друг друга. Именно это и должно было случиться в будущем с McKinsey.

Марвин Бауэр создал фирму, отразившую триумф американского бизнеса в середине ХХ века. Подобной империи мир никогда не знал. Но, как все империи, американская сталкивалась с кризисами. Величайший из них наступил в 1970-х годах. Тогда и McKinsey, и вся Америка на время утратили ориентиры.

Глава 4

Десятилетие сомнений

Потеря якорей

В хмельные, разудалые дни послевоенного подъема никто особенно не задумывался о том, что менеджеры размножаются как сорняки. Между бизнесом и обществом существовал социальный контракт, предусматривавший напряженный труд и сублимацию личности. За это бизнес предоставлял американцам что-то вроде гарантии пожизненной занятости. Во время экономического кризиса 1970-х эта гарантия была ликвидирована. Когда кризис обнажил беспомощность менеджеров, не сумевших подготовить бизнес к жесткой посадке, общественное мнение и интеллектуалы резко выступили против этой социальной группы. Как сказал Альфред Чандлер, «менеджеры высшего звена начали утрачивать способность сохранять единое предприятие, в котором целое больше суммы составляющих его частей».[182]

Со времен появления американских конгломератов господствующей философией бизнеса стал так называемый управленческий капитализм. В 1920 году доля административных служащих (то есть сотрудников, выполнявших функции менеджеров) в общей массе наемных работников составляла 15,6 %. К 1970 году эта доля увеличилась почти вдвое, достигнув 30,3 %. Таков, по определению экономистов, показатель «управленческой интенсивности», демонстрирующий, насколько большой путь прошел Человек служащий с тех пор, как вышел из-под власти баронов-разбойников.[183]

Но менеджеры здорово запутали дело. К 1973 году 15 из 200 крупнейших промышленных компаний Америки были конгломератами, и аналитики начали сомневаться в том, что эти компании создавали какую-то стоимость.[184] И действительно, ситуация выглядела подозрительно, поскольку стоимость большинства конгломератов была определенно меньше совокупной стоимости компаний, входивших в собственность конгломератов. Так начался великий демонтаж конгломератов. Если в 1965 году на одну продажу компании приходилось 11 слияний или поглощений, в 1977 году это соотношение составляло лишь 2,5 к 1.[185] В середине 1960-х у инвестиционных банков Уолл-стрит не было ни одного отдела слияний и поглощений. В конце 1970-х такие отделы приносили банкам больше всего денег.

Трудно вообразить, что в октябре 1967 года, после более чем двух десятилетий господства в McKinsey, Марвин Бауэр не думал об этих гигантских изменениях. Он совершил то, что делали немногие люди со сходным статусом, – добровольно покинул свой пост. Ему исполнилось 64 года. Люди, знавшие его, удивились не меньше прочих. Элегантный своевременный уход – следствие жизни в соответствии с принципами. Было заранее почти решено, что на место Бауэра придет кто-то из членов исполнительного комитета, в 1963 году созданного самим Бауэром. В его состав вошли Гил Кли, Дик Нойшел и Эв Смит. Оставался единственный вопрос – кто станет исполнительным директором.

Фирма не переживала такого серьезного передела власти со времени смерти Джеймса О. Маккинси. Ей предстояло лишиться авторитетного руководителя, и это делало ее будущее неопределенным. Все три члена исполнительного комитета – уважаемые партнеры фирмы, но никто из них не Бауэр. Курс развития стал неопределенным, и направление дальнейшего движения устанавливалось почти десять следующих лет.

Готовясь к смене руководителя, Бауэр назначил избирательную комиссию, разработавшую свод тщательно продуманных правил голосования. Начнем с того, что голосование становилось тайным. Его результаты должны были подводить сотрудники обслуживавшей McKinsey аудиторской фирмы Arthur Andersen. Для победы требовалось решающее большинство (605) голосов, и управляющие директора могли занимать посты несколько трехлетних сроков до возраста 60 лет.

Способствуя утверждению системы, практически обеспечившей ему если не пожизненное, то наиболее продолжительное в истории McKinsey пребывание на посту управляющего директора, Марвин Бауэр пошел по стопам Франклина Делано Рузвельта: тот, как известно, пренебрег предельным сроком пребывания одного человека на посту президента США. Для человека, маниакально озабоченного своим наследием, такой шаг – ловкий ход. Тем не менее занять должность управляющего директора нужно было в результате избирательного процесса. В мире крайне мало частных предприятий подобного размера и настолько же влиятельных, в которых старшим сотрудникам действительно разрешено избирать себе руководителей.

И все же партнеры не могли удержаться, чтобы не внести в процедуру избрания классический элемент казуистики в стиле McKinsey: никаких избирательных кампаний. Разумеется, при столь высоких ставках этот запрет был невыполнимым. Раз открытые кампании запретили, их пришлось вести тайно. Появились фракции и агрессивное закулисное лоббирование. На первых выборах международные партнеры сплотились вокруг Кли, руководившего экспансией фирмы за рубежами США. Американские партнеры поддержали Нойшела, известного под кличкой Серебристый Лис (этой кличкой он был обязан своей стильной седине). Смит, не имевший сколько-нибудь существенной поддержки, вышел из борьбы и бросил весь свой вес против Нойшела. Когда подсчитали результаты первого тура, оказалось, что Нойшел проиграл. Во втором туре Кли пришлось бороться с сорокаоднолетним Ли Уолтоном, управляющим чикагским отделением фирмы. Уолтон пользовался поддержкой молодых партнеров, увеличивших число поданных за него голосов. 21 июня 1967 года Кли одержал победу.

«Я знаю, что оставаться в стороне – самая лучшая услуга, какую любой бывший руководитель может оказать новому», – написал на следующий день Бауэр в письме фирме. В течение следующих 36 лет он хранил верность своему слову.

Упорядоченность перехода сохранялась недолго. Кли (он был сыном пресвитерианского священника и поработал в обеих палатах законодательного собрания штата Нью-Джерси) занял должность управляющего директора в октябре. Высокий и привлекательный, Кли отличался тем, что всегда носил одинаковые костюмы – темно-синие в тонкую белую полоску. Кроме того, среди консультантов фирмы он пользовался наибольшей любовью и завоевал еще бо́льшую симпатию коллег после того, как в феврале 1968 года перенес онкологическую операцию (рак легких). Через месяц после этого он покинул пост управляющего директора. Группа встревоженных партнеров обратилась к Бауэру с просьбой вновь принять бразды правления. Они умоляли патрона не обращать внимания на нормы устава фирмы. Их можно изменить. Однако Бауэр отказался от предложения, и 30 марта управляющим директором фирмы избрали Ли Уолтона, не имевшего сильных соперников. Кли умер в июле. Он был вторым из умерших за два года руководителей McKinsey: в августе 1966 года скончался Гай Крокетт.

По словам Йэна Дэвиса, исполнительного директора фирмы в 2003–2006 годах, за короткое время пребывания в должности Кли добился одного особенно важного результата: он подтвердил основной принцип самоуправления в фирме. Талантливым людям не нравится, когда ими управляют, говорил Кли, и если фирма хочет привлекать и удерживать одаренных людей, она должна доверять им и считать, что они делают правильные вещи, не оскорбляя их чрезмерным надзором. С этим испытанием фирма по мере расширения непременно должна была столкнуться. Может ли McKinsey предоставить партнерам автономию, к которой те стремятся, и одновременно сохранить контроль, чтобы дело не развалилось? Один из способов осуществить эту задачу – строго блюсти принятый в фирме культ служения. Но даже служители порой действуют вопреки инструкциям.

В день избрания Уолтона Кли написал меморандум партнерам под названием «Заметки в связи с избранием нового управляющего директора». Это было трогательное признание умирающего человека в преданности идеалам, служению которым он посвятил свою карьеру. «Не знаю ни одной другой профессии и ни одной фирмы в нашей профессии, где был бы такой богатый баланс вызова, удовлетворения и материальных вознаграждений», – писал Кли. Его меморандум – квинтэссенция духа McKinsey, самоосознания фирмы как коллектива самых умных и творческих людей в мире. Но в последовавшие трудные годы этот дух подвергся испытаниям.

В 1967–1972 годах McKinsey пережила последний всплеск роста. Фирма открыла шесть новых представительств (в Торонто, Милане, Мехико, Сиднее, Токио и Копенгагене) и увеличила штат специалистов до 650 человек и более. Доходы снова удвоились и достигли 45 млн долл. В каждой новой стране фирме удавалось привлекать клиентов высшей категории. В Италии таким клиентом стала Alitalia, в Мексике – Pemex. Но фирме вскоре предстояло столкнуться с оборотной стороной прогулки на тележке, которую везла американская экономика: пока в баке много горючего, все замечательно. Но бак вот-вот опустеет.

Идеальный шторм

Вера Америки в свои силы и возможности серьезно поколебалась в начале 1970-х. Это время совпало с войной во Вьетнаме, нефтяным эмбарго, галопирующей инфляцией, жестокой рецессией, отказом от золотого стандарта и последующей девальвацией доллара, возрождением промышленности в Европе и Азии. Американская экономика – и, соответственно, ее советник, консалтинг, – вошли в штопор. После двадцати лет безостановочного роста доходы консалтиговых фирм в 1970 году застыли на уровне 2 млрд долл. и в течение шести следующих лет не росли.[186] Для фирмы, привыкшей к безграничным горизонтам, такое развитие событий – не что иное, как крушение.

В 1971 финансовом году McKinsey испытала серьезные трудности: спрос клиентов оставался на прежнем уровне, а расходы на открытие новых представительств истощили счета фирмы. Опыт показал степень неподготовленности к проблемам такого рода. Оказалось, что McKinsey не ведет строгого контроля над расходами. Это заставило фирму решиться на заимствования для финансирования текущей деятельности. Капитальные расходы надо было финансировать из собственных средств.

1970-е годы стали точкой перелома не только в американской экономике, но и в представлениях американцев о самих себе и своей стране. Человек компании наконец-то посмотрелся в зеркало – и увидел то, что другие видели уже давно: американцы стремятся к единообразию любой ценой, а изобильные послевоенные годы сделали их толстыми и ленивыми. Эра менеджеризма заканчивалась, и на смену ей шла более агрессивная и менее вежливая эра так называемого капитализма акционеров. Параллельно с этим акцент стали делать на более экономные компании, в которых не было ничего лишнего, что привело к снижению спроса на консалтинг по организационным вопросам, приносивший McKinsey основные и необходимые доходы. В 1969 году 40 из 50 крупнейших промышленных компаний мира были американскими. К 1974 году это количество сократилось менее чем до 30. В неспособности подготовиться к таким тектоническим сдвигам в глобальной экономике обвиняли менеджмент, и это обвинение обоснованно. Самый жестокий удар пришелся на американское автомобилестроение. В 1950 году 85 % всех автомашин в мире были произведены в США. К 1980 году Япония обогнала США и стала крупнейшим производителем.[187] Америка билась в судорогах катастрофы, постигшей корпорации.

Деньги за выполненные заказы исчезали практически моментально, и McKinsey пришлось заняться собственными раздутыми штатами. «Почти в один момент имевшиеся в McKinsey огромные запасы внутренней самоуверенности и даже самодовольства стали превращаться в сомнения в мощи фирмы и в самокритику», – рассказывает исследование Гарвардской школы бизнеса. Созданная в 1971 году комиссия по целям и задачам фирмы пришла к выводу о том, что в погоне за темпами роста McKinsey пренебрегала качеством.

«Мы поняли, что наша группа партнеров не настолько сильна, насколько ей следовало быть; что мы избрали в партнеры тех, кого не следовало избирать; что фирма могла выполнять работу плохо; и что нам необязательно всегда везет, – говорил позднее Рон Дэниел, который впоследствии стал управляющим директором фирмы. – Пришло время смириться с тем, что головокружительный рост 1960-х годов для нас закончился».[188] Что касается Бауэра, то неполный отход от дел не принес ему удовлетворения. Беды фирмы были его бедами, и 1967–1972 годы, когда фирма, которую он так старательно строил, билась за восстановление равновесия, называют «черным временем» для Бауэра.

Второе поколение

Ли Уолтон, техасец среднего роста, питавший пристрастие к золотым запонкам,[189] пришел в фирму в 1955 году, послужив до этого в ВВС США и поработав в нефтяной промышленности. Уолтон работал в чикагском офисе McKinsey, в Венесуэле, где занимался выполнением проекта для компании Shell, а потом – в Лондоне, Амстердаме и снова в Чикаго. Один из любимцев Бауэра, особенно высоко ценившего вклад Уолтона в экспансию фирмы в Европе, он в качестве управляющего директора не был тенью шефа. На самом деле Уолтон сознательно предпочитал не советоваться с Бауэром по серьезным вопросам, что, как он признал впоследствии, возможно, толкнуло Бауэра на неправильный путь. Уолтон даже принял пару решений, шедших вразрез с идеалами «профессионализма», который отстаивал Бауэр. Например, Уолтон разрешил сверстнику Бауэра Джону Нойкому занимать место в советах директоров нескольких корпораций, оставаясь при этом сотрудником McKinsey. Для Бауэра такое сочетание обязанностей – вопиющий пример конфликта интересов.

Уолтон был первым представителем второго поколения руководителей McKinsey. В момент избрания ему исполнилось всего 42 года, и на него легло бремя расстройств и огорчений старых партнеров, передававших свое детище шайке неблагодарных юнцов. Хуже того, время, когда Уолтон занимал пост управляющего директора (1968–1973), принесло фирме тяжелые испытания. Но столь же тяжелым был и период директорства Эла Макдональда, преемника Уолтона. Девять лет с момента ухода Бауэра в 1967 году и до избрания Рона Дэниела в 1976-м в фирме определенно хотели бы предать забвению. McKinsey пришлось не только довольствоваться посредственными темпами роста, но и смириться с появлением новых ловких конкурентов.

Уолтон начал директорство с процедуры, с тех пор вошедшей в традицию. Он сформировал несколько новых комитетов вроде комитета группы административного управления, которой вменил в обязанность оценивать кандидатов на продвижение в директора, а также рассматривать вопросы гонораров старших сотрудников и директоров фирмы и комитета по оценке кандидатов в старшие сотрудники. Эти комитеты были, в сущности, правительством и аппаратом Уолтона.

Он также изобрел новые способы изучать положение в фирме, собрав комиссию по целям и задачам (склонность McKinsey считать себя пупом земли не знает границ). Через год эта комиссия сообщила: плановые темпы роста штата профессионалов в фирме должны составлять 7–8 % в год, а соотношение технических сотрудников и партнеров к 1975 году не должно превышать 5–6 к 1. Эти цели оказались разумными, и фирма придерживалась их следующие 20 лет.

Подобно юридическим фирмам, которые McKinsey копировала с самого начала, фирма в основе своей была консервативна. Но ее модель, предусматривающая, что белые мужчины-протестанты в темных костюмах консультируют других белых мужчин-протестантов в темных костюмах, не соответствовала требованиям времени. Фирма с запозданием отреагировала на движение за гражданские права и до 1968 года не брала на работу чернокожих консультантов. Первыми в McKinsey консультантами-афроамериканцами в 1968 году стали Боб Холланд и Джим Лоури. В 1974 году Холланд стал первым в истории McKinsey старшим сотрудником, но в 1981 году ушел из фирмы, чтобы стать генеральным директором компании Ben & Jerry. В конце 1990-х в McKinsey было всего пять старших сотрудников-афроамериканцев, а впервые афроамериканца избрали директором только в 2005 году.

Сходным образом в фирме медленно продвигались и женщины, что обусловлено как внутренними, так и внешними факторами. «Помню, как работала на одного известного в то время генерального директора, – рассказывала Нэнси Киллфер, ныне – директор McKinsey. – Я была беременна первым ребенком, и мне приходилось объяснять этому человеку, что я не инвалид, а просто вынашиваю ребенка».[190] Через четыре года после того, как на работу в McKinsey впервые взяли женщину, фирма впервые доверила женщине исследование: в 1968 году Мэри Фэлви возглавила работу над проектом, который McKinsey выполняла для Insurance Company of North America, предшественницы CIGNA.

Вскоре после избрания на должность управляющего директора Уолтон на вопрос репортера New York Times о недостаточной подвижности в фирме ответил: свидетельство внутреннего движения – он сам, католик, возглавляющий фирму, до того бывшую оплотом протестантов. Фирма могла даже указать, что в ней работает несколько евреев.

Телефон замолчал

Стратегия McKinsey за рубежом была смоделирована на основе опыта, приобретенного фирмой в Великобритании. Она создавала новое предприятие под руководством испытанных американских менеджеров, а затем, со временем, пыталась обзавестись консультантами из местных. К 1969 году из 76 консультантов, работавших в Лондоне, 56 были британцами (13 консультантов – американцами, а еще восемь – уроженцами других стран). Присутствие американцев помогало становлению и поддержанию важного общего духа, и постепенный сдвиг внимания на местных сотрудников гарантировал: фирма может поддерживать культурный контакт с клиентами, одновременно создавая буфер, защищающий ее от проявлений антиамериканизма.

Проблема в том, что фирма более не могла находить клиентов на огромных важнейших рынках вроде Лондона. McKinsey стала жертвой как экономических бед, так и собственного успеха. «Где-то примерно в 1973 году телефон замолчал»,[191] – рассказывал управляющий лондонским представительством фирмы Хью Паркер.

Кристофер Маккенна указывает: процессы, происходившие в Англии, протекали параллельно аналогичным в США. Работа по децентрализации выполнена, и чтобы смягчить последствия экономического спада, надо было работать на правительство. Но тут возникли препятствия. Руководители частных компаний время от времени пытались публично возложить ответственность за проблемы своих компаний на консультантов, но такое случалось нечасто, поскольку могло вызвать сомнения в компетентности самих руководителей. У политиков таких ограничений нет. Сообразительные члены британского кабинета министров любили сваливать вину на консультантов, особенно когда приходилось увольнять государственных служащих.

Более того, фирме следовало быть готовой к тому, что некоторым высокопоставленным клиентам не так уж нравилась работа, выполненная для них McKinsey. Генеральный директор Volkswagen Курт Лотц попросил консультантов оказать его компании помощь в организации и маркетинге. В числе прочего Лотцу нужно было помочь разработать автомобиль, который стал бы преемником знаменитого «жука». Но когда на смену Лотцу в 1971 году пришел Эрнст Ляйдинг, он отказался от консультантов McKinsey и пренебрег всей работой, которую те к тому моменту проделали для Volkswagen.[192] Другие немецкие промышленные компании также не стали поклонниками многопрофильной структуры и возвращались к прежним организационным формам: модель универсальной, пригодной для всех компаний децентрализации оказалась проблематичной в силу ряда местных факторов. В их числе роль банков и консолидированных акционеров в делах корпораций, а также существовавшая в Германии двойная система советов корпораций, когда один совет представлял акционеров, а другой – управляющих[193].[194] Сияние 1950–1960-х годов померкло. Когда Паркер в 1973 году ушел с поста управляющего лондонским отделением McKinsey, желающих занять его место не было. Лишь через два года эту должность занял Ян ван ден Берг.

К 1972 году стало ясно: попытки Уолтона снова запустить двигатель McKinsey жалким образом провалились. В 1972 финансовом году доходы сократились – впервые за десятилетие. Объем работы и уровень прибыльности снижались. Более того, все труднее становилось собирать консультантов, действовавших вдали от фирмы, и настраивать их на общие цели. Если эра Бауэра отмечена мощью централизованного руководства фирмы, то эра Уолтона характеризовалась его слабостью. В середине 1960-х управляющих отделениями в Амстердаме, Дюссельдорфе, Лондоне и Париже стали называть «баронами». Эта могущественная группа обретала все большее влияние, проявлявшееся в политике приема новых сотрудников, в распределении штатных должностей и в склонности к блоковому голосованию. Период директорства Уолтона описывали формулой «слабый король, сильный барон».[195]

Удивительно, однако, что фирма все еще могла набраться духу и отказываться от работы, если ее характер и содержание явно не соответствовали заповеди Бауэра, предписывавшей оказывать на клиентов воздействие. Одним из таких клиентов было Управление скоростного железнодорожного сообщения, национальная монополия, созданная в 1917 году правительством США. Действовало это управление в значительной степени так же, как ныне – компания UPS, только на железнодорожном транспорте. Одной из компаний-предшественниц было подразделение скоростного железнодорожного движения Wells Fargo. Когда консультанты McKinsey посетили некоторые объекты управления в Нью-Йорке, чтобы понять, за хранение чего этой монополии платят уже несколько десятилетий, они обнаружили там 30 столов с раздвижными столешницами и пару почтовых фургонов. Род Карнеги, директор, руководивший проектом, немедленно уволился. «Помню, почему именно, – вспоминал бывший консультант Логан Чик. – Он сказал: “Не верю в способность этого клиента работать”»[196] (Карнеги заявил, что обнаружение древностей на складе было не причиной отказа от задания, но определенно показателем вероятной неспособности менеджмента «реагировать на реалии современного мира»).[197]

После ланча

Итак, в начале 1970-х McKinsey теряла скорость, тогда как созданная Брюсом Гендерсоном Boston Consulting Group наращивала обороты. В дополнение к матрице из четырех полей Гендерсон недавно пополнил свой арсенал вторым изобретением – кривой роста общей эффективности. Цель этой концепции – помочь клиентам понять систематичность снижения затрат по мере увеличения опыта и доли рынка. Кривая предполагала, что при каждом удвоении опыта и доли рынка общие расходы снижаются на 20–30 % вследствие роста масштабов производства и благодаря инновациям. Это не было чем-то уникальным, как ракетостроение (Генри Форд давно уже доказал, что рост объемов производства приводит к сокращению расходов), но целое поколение американских менеджеров вцепились в сделанное Boston Consulting Group открытие.

Очевидно, что некоторых клиентов привлекала чарующая взор видимость: схемы, графики, перечни и матрицы. И хотя концепция стратегического планирования не нова (талантливые менеджеры десятилетиями занимаются планированием), оказалось, что большинство топ-менеджеров не могут назвать главных клиентов, потребляющих продукцию подразделений их предприятий, не могут сказать, насколько выгодно работать с этими клиентами, и определить, какое из подразделений пожирает капитала больше, чем генерирует. Менеджер спал за рулем.

В McKinsey никогда не предполагали, что изощренно мыслящие клиенты могут купиться на «продукты» вроде матрицы «рост – доля рынка» или кривая роста общей эффективности. Под руководством Бауэра фирма сознательно избегала ненадолго входивших в моду концепций: в фирме считали, что клиенты хотят работать с умными людьми, а не с причудливо упакованными концептами. Но это оказалось страшной ошибкой McKinsey. Ее клиенты явно хотели и того и другого.

Компания Black & Decker была типичным клиентом Boston Consulting Group, пишет Уолтер Кихел в книге «The Lords of Strategy» («Мастера стратегии»). Производитель продуктов потребления, используя инструменты кривой роста общей эффективности, анализируя и прогнозируя затраты, наращивал производство товара (скажем, циркулярных пил) с 50 до 600 тыс. единиц, в результате чего розничная цена снижалась с 35 до 19,95 долл. за штуку. У традиционных и популярных брендов поначалу возникали сложности с дистрибьюторами. Предлагая дистрибьюторам известные товары по существенно сниженным ценам, производители быстро завоевывали последователей, используя кривую роста эффективности. Они демонстрировали, как быстро растущие объемы производства нейтрализуют любые незначительные потери в тех случаях, когда лидеры рынка применяют свою мощь для расширения контролируемых долей рынка.[198]

Неотразимая притягательность услуг Boston Consulting Group заключалась в осязаемости, материальности рекомендаций. Это не было процессом или интеллектуальным упражнением. «Если McKinsey торговала присущим ей от природы великолепием, то Boston Consulting Group торговала продуктами – и торговала очень успешно»,[199] – сказал Стюарт Крейнер, автор книг по проблемам бизнеса. Когда Гендерсон сказал одному из репортеров, что «хорошая стратегия должна основываться прежде всего на логике, а не на интуитивных догадках»,[200] – он целил прямо в McKinsey.

В истории McKinsey и прежде случались трудные времена. Но теперь фирме надо было задаться вопросом, а не виновата ли она сама в своих бедах. В Boston Consulting Group предвидели завершение бума в организационном консалтинге и, соответственно, приспособились, изобретя бизнес стратегического консалтинга и матрицу «рост – доля рынка». McKinsey было нечего противопоставить этому. В конце 1960-х доля клиентов фирмы среди крупнейших 50 промышленных компаний сокращалась. В 1969 году Boston Consulting Group обогнала McKinsey по числу принятых на работу выпускников Гарвардской школы бизнеса. «[Boston Consulting Group] нанесла нам ущерб, обогнав нас по числу принятых на работу, и какое-то время мы даже не соревновались с ними», – сообщил некий инсайдер журналу BusinessWeek.[201]

После нефтяного кризиса многие корпорации пришли к выводу, что долгосрочное планирование бессмысленно и у Boston Consulting Group есть противоядие – бесстрастный, строгий взгляд на существующее положение дел. Очень многие, если не все, консалтинговые фирмы отказались от присущего McKinsey экспансионистского подхода и последовали за Boston Consulting Group, породившей Bain & Company, Braxton Associates, Strategic Planning Associates, Kaiser Associates и Marakon Associates. Руководители корпораций всегда полагались на опыт людей McKinsey. Теперь они могли выбирать – и в результате обращаться к Boston Consulting Group. McKinsey издавала свой Quarterly, а Boston Consulting Group начала рассылать журнал Perspectives, менее содержательный, но более привлекательный с точки зрения оформления. Boston Consulting Group и Bain & Company стали для McKinsey тем, чем Apple для Microsoft.

McKinsey даже обнаружила, что находится не в том городе, в каком надо. В начале 1970-х Нью-Йорк просто разваливался и шел к низшей точке популярности в США. Бостон же, напротив, превращался в предшественника Кремниевой долины. Для начинающего карьеру молодого консультанта Бостон был чище, безопаснее и человечнее. Конкуренция за лучших и самых ярких выпускников Гарварда установилась между многими фирмами, и не последним фактором в споре был довод, касавшийся качества жизни. Нью-Йорк подходил людям вроде Лю Раньери, малого сомнительной репутации из Salomon Brothers, торговавшего облигациями, обеспеченными недвижимостью, как другие торгуют подержанными автомобилями. Но для человека рафинированного подходящим местом был Бостон.

В 1973 году Билл Бейн ушел из Boston Consulting Group. Он принял два решения и на этой основе создал новую консалтинговую фирму, Bain & Company, отличную и от McKinsey, и от Boston Consulting Group. Во-первых, Бейн решил работать только на одну компанию в любой отрасли, но только в том случае, если она согласится на долговременное сотрудничество. Во-вторых, Бейн и его коллеги заявили, что качество предоставляемых ими консалтинговых услуг повышает котировки акций их клиентов. Это утверждение противоречило давнему заявлению McKinsey, что измерить результат работы консультантов невозможно. В нем была заложена претензия на сдвиги – а они ни в малой мере не зависели от влияния консультантов. С другой стороны, Бейн принимал риски в этой игре.

Когда в 1984 году Bain & Company учредила компанию Bain Capital, во главе встал Митт Ромни. По меньшей части какая-то доля инвестиционных средств компании предназначалась для инвестирования в клиентов Bain & Company. Для Bain Capital цена акций – верный показатель успеха, поэтому можно было утверждать, что котировки акций – лучший критерий успеха из возможных. В Bain & Company сознательно избегали традиционной для консалтинга практики передачи секретов конкурентов (это выгодное использование знаний, добытых при общении с конкурентами). Консультанты Bain & Company были вынуждены придумывать по-настоящему уникальные рекомендации, и их судьбы зависели от успехов или неудач клиентов.

В коридорах McKinsey обсуждали сходную идею, однако отвергли ее. Столкнувшись с подлинной инновацией конкурентов, фирма предпочла придерживаться старых принципов и правил. Некоторые критики заявляли (не в первый раз), что McKinsey, вопреки собственным рекомендациям, стала ограниченно мыслящей компанией, впавшей в «спячку, вызванную самоуспокоенностью»,[202] по словам редактора журнала Economist Эдриэна Вулдриджа. В 1976 году Эл Макдональд, бывший управляющим директором, отозвался о Boston Consulting Group как о «беспокоящем, но незначительном стратегическом действующем лице». Макдональд, мягко говоря, блефовал.

Тем не менее трудно сказать, ознаменовало ли появление Boston Consulting Group подлинную революцию в консалтинге, или же оно попросту свидетельствовало о высшем мастерстве в продаже товара. Консультанты Bain & Company говорили о «слайде ценой в миллион долларов» – одной-единственной схеме или диаграмме, рассказывавшей любой компании столько, что эти сведения стоили миллиона долларов вознаграждений.[203] При всех красивых рассуждениях о «революции в стратегии» компании продолжали делать те же ошибки, что и всегда, хотя платили за схемы смелого прорыва в будущее. «Самый надежный способ делать деньги на стратегии – продавать ее другим людям», – заметил Мэтью Стюарт.[204]

И это правильно. «Стратегия», которой торговали консалтинговые фирмы, – это, в сущности, несбыточная мечта. Почему? Потому что, заседая в совете директоров, можно замышлять все что угодно, но, как только игра начинается, приходится много импровизировать. Лучшие компании продолжают успешно и эффективно функционировать и преуспевают потому, что сотрудники обучены выполнять свою работу. В любой крупной организации самое трудное – обеспечивать соблюдение производственной дисциплины. Совершенствование производственного процесса – исключительно полезный вид консалтинга, в отличие от неясных обещаний, порожденных мечтами о будущих прорывах. Мысль о том, что руководителям надо быть героями, – новое изобретение. Сущность эффективного менеджмента – нанять обыкновенных людей (совсем не героев) и обучить их соблюдению определенных правил. Именно об этом надо позаботиться, прежде чем пытаться клонировать лидеров.

При этом нет ничего плохого в поиске крупных открытий – скажем, Стратегии (с большой буквы), которая может привести компанию туда, где открываются возможности на рынке. Но ведь совсем не этим торгуют McKinsey и другие консалтинговые фирмы. Консультанты продают аналитический подход к стратегии, утверждает профессор университета Мак-Гилл Генри Минтцберг, а этот подход никогда не даст серьезного, основанного на интуиции понимания, какой продукт и какая услуга снова сделают компанию прибыльной. Такое понимание не обеспечит никакого объема редуктивного анализа потребностей клиента, сегментации рынка или позиционирования по отношению к конкурентам. Чтобы обрести это понимание (или чутье), надо быть новатором, а в аналитическом образе мышления присутствует нечто такое, что фактически убивает способность к новаторству.

«Люди McKinsey – отличные аналитики, в этом нет сомнений, – говорит Минцберг. – Нанимая их, следует использовать их способность к аналитическим рекомендациям. Они могут предлагать управленческие или стратегические рекомендации, но на самом деле это всего лишь анализ. Вы не хотите анализа, но стратегия – обучающий процесс; стратегию нельзя купить у кого-то как готовый товар. Любой топ-менеджер, нанимающий консультанта, чтобы тот дал ему стратегию, заслуживает увольнения».[205] И, говоря по правде, McKinsey повинна в таком «передергивании» в той же мере, в какой и другие. Фирма обещала грандиозные прорывные идеи, а на самом деле поставляла клиентам большие объемы аналитической работы. Она гарантированно добивалась отсутствия глупых поступков клиентов, но разве за это компании платят огромные деньги?

Со временем McKinsey вернула некоторые из утраченных позиций. Хотя Гендерсон и ему подобные отбили у фирмы кое-каких клиентов, McKinsey по-прежнему оставалась избранным консультантом, особенно для крупнейших компаний. В 1968 году генеральный директор General Motors Фред Борк попросил у McKinsey помощи в оценке стратегического планирования. В General Motors считали состоявшую из четырех полей матрицу Boston Consulting Group любопытной, но не соответствующей реальному миру. В результате продолжавшегося три месяца исследования появилась матрица General Motors/McKinsey, состоящая из девяти полей. Она казалась достойным ответом конкуренту (а, у вас четыре поля? Так у нас их девять!) и вполне удовлетворяла клиента.[206]

Проблема, с которой столкнулась General Electric, типична для конгломератов того времени. Исходная посылка была такова: все подразделения созданы равными, и генеральные управляющие должны их развивать. На самом деле результаты обескураживали: General Electric развивалась, но прибыли развитие не приносило. Доходы увеличивались, а прибыли оставались на прежнем уровне и не росли. То же самое в Westinghouse. Огромным открытием специалистов по стратегическому планированию было то, что не все предприятия изначально равны, и дело генерального директора – перераспределять потоки капитала в пользу подразделений, использующих капитал наилучшим образом. Эта идея не нова, но в порыве энтузиазма, вызванного стремительным ростом и успехами послевоенного подъема, о ней как-то забыли.

Некоторые ответы в какой-то мере способствовали разрешению сложностей, но и они, в конечном счете, – паллиатив. Например, многие генеральные директора того времени пробились наверх благодаря мерам внутреннего контроля. Так, Борк из General Electric ежегодно читал отчеты всех подразделений компании о прибылях и убытках – и отдавал распоряжения: престаньте тратить деньги на скрепки. Составление бюджетов и контроль над их выполнением – по меньшей мере одна из обязанностей руководства, но у такого глубокого погружения в подробности есть очевидные ограничения. Если защищаешь глаза от резкого света, то не смотришь на поле битвы. А потом, внезапно поглядев, что там творится, вдруг видишь: твоя армия сражается с Наполеоном и вот-вот будет наголову разбита.

С помощью McKinsey в General Electric были созданы стратегические подразделения, организованные не по принципу управляемости, а по принципу профиля производства (в рамках таких подразделений можно было разрабатывать стратегию конкуренции). В матрице Boston Consulting Group говорилось о доле рынка и темпах роста; McKinsey ввела в матрицу привлекательность отрасли и конкурентоспособность. General Electric надо было перенести внимание с внутреннего контроля на внешние факторы, утверждали консультанты. Если корпорация продавала, скажем, много телевизоров, у нее не было ответа на внезапный вызов со стороны Sony. Проблема в том, что General Electric оказалась слишком сильно замкнута на себе самой и на том, что в ней происходит, и не думала о подразделениях, не смотрела на них «со стороны», учитывая факторы помимо издержек производства. Разросшийся конгломерат (до проведения исследования у General Electric было 360 подразделений) закончил дело укрупнением подразделений, которых осталось всего 50. Эта концепция организации распространилась по миру, что помогло McKinsey противостоять конкурентам.

Бывший консультант McKinsey Майк Аллен утверждал: работа фирмы с General Electric заложила фундамент успешной карьеры Джека Уэлча. «Если б не McKinsey, у Уэлча не было бы работоспособной организации, – сказал Аллен. – Ни стратегического планирования, ни организационной структуры, с которой можно работать. Мы помогли ему занять позицию и сориентироваться в ситуации. С креативной точки зрения, это апогей нашего взаимодействия с General Electric».[207]

Хотя Boston Consulting Group и Bain & Company взяли свое, они не обесценили глобальный поход McKinsey. В 1971 году фирма открыла филиалы в Токио и Сиднее. Среди первых клиентов токийского отделения фирмы были Japan Airways и Sanwa Bank. В 1973 году открылось отделение фирмы в Копенгагене, в 1974-м – в Стэмфорде, Каракасе и Далласе, а в 1975-м – в Сан-Паулу, Мюнхене и Хьюстоне (впрочем, в том же году отделение в Каракасе пережило серьезные трудности из-за нехватки работы). McKinsey также выполняла несколько особых контрактов, получивших широкую известность. Одним из них был контракт с Heinz. Выполняя его, фирма занялась проектом электронной кодировки, что привело к созданию универсального штрихкода для пищевых продуктов. Исследователи McKinsey верно предсказали: штрихкод революционизирует торговлю продовольственными товарами и одновременно повысит качество жизни американцев. Именно это совершили люди из McKinsey. В результате магазины стали работать гораздо эффективнее, а время расплаты за покупки существенно сократилось.

К середине 1970-х угроза существованию фирмы, созданная компаниями вроде Boston Consulting Group, в общем, исчезла. Отчасти ее устранение – результат действий McKinsey. Отчасти причина в том, что мода на продукты Boston Consulting Group «выгорела». Гендерсон был настолько зачарован своим умением строить спекулятивные и популярные теории, что сбился с курса и повел себя безрассудно. В 1976 году он опубликовал статью «Правила тройки и четверки», в которой утверждал: на стабильном конкурентном рынке никогда не бывает более трех серьезных конкурентов, и доля рынка крупнейшего из них никогда не превышает долю самого слабого более чем в четыре раза.[208] Это всего лишь гипотеза, не содержавшая «строгого доказательства». Гендерсон за десятилетие успеха растолстел и был всем доволен, и свою «гипотезу» выдвинул в небрежной и беззаботной манере, в которой давал уникальные рекомендации клиентам. McKinsey успешно противопоставила свой образ мыслей. «По-моему, лучшее, что когда-либо случалось с фирмой, это атака Boston Consulting Group, – сказал Фред Глюк, сменивший Рона Дэниела на посту управляющего директора McKinsey в 1988 году. – Думаю, что успех фирмы на рынке в 1960-х оказался чреват самодовольством и самоуспокоенностью, повредившим McKinsey».[209]

Нельзя сказать, будто McKinsey перестала выхватывать страницы из сборника пьес Гендерсона. В качестве запоздалого ответа на Perspectives она начала рассылать потенциальным клиентам официальные пространные послания в две тысячи слов или чуть меньше. Эти послания получили название «пролитый на текст кофе». Они имели троякую цель. Во-первых, у партнера фирмы спрашивали о перспективах работы. Это затрагивало тщеславие клиентов. Во-вторых, клиентов знакомили с последними на тот момент идеями фирмы. В-третьих, фирма получала возможность продолжать общение с потенциальными клиентами. Один из конкурентов предположил: с помощью этих неформальных коммюнике фирма заполучила клиентов больше, чем с помощью крупных и важных публикаций о будущем хедж-фондов или капитализма в целом (СМИ охотно подхватывали такие публикации и «кормили» ими потребителей информации). Кроме того, эти послания стали проявлением одного из постоянных конкурентных преимуществ McKinsey – ее способности выстраивать долговременные отношения с генеральными директорами компаний-клиентов, а затем использовать эти отношения для серии дополнительных исследований. Вот это никакая больше консалтинговая фирма не могла выполнить с результатом, хотя бы приближавшимся к результатам McKinsey.

Другие варианты будущего

Если Бауэр и оставил какое-то неоспоримое наследие фирме, то это уверенность. Через несколько лет после ухода Бауэра с поста управляющего директора консультанты почти все о себе и своей деятельности домысливали. В 1974 году наступил характерный момент: консультант Джим Беннетт сделал в чикагском офисе фирмы доклад под названием «Неправильное управление процессом перемен: самые блистательные достижения и провалы лучших и умнейших». В этом докладе Беннетт сосредоточил внимание на противоречивых результатах консалтинговых услуг, оказанных фирмой компании Air Canada. Выполнявших эту работу консультантов Беннетт изобразил как «людей с колунами», ликвидировавших руководство авиакомпании. Оказалось, что в процессе реорганизации компании 135 менеджеров подлежали увольнению. Неофициальный представитель Бауэра Уоррен Кэннон вскоре обуздал Беннетта, запретив ему повторять доклад, но он коснулся верной струны. McKinsey одолевали сомнения, касавшиеся цели ее существования.

Так или иначе, фирма гадала о будущем с момента ухода Бауэра с высшего поста. В 1968 году управляющий директор Ли Уолтон сформировал оперативную группу, поставив перед нею задачу осмыслить возможность резкого разворота. Например, следовало ли начинать венчурные инвестиции в компании, которые консультировала фирма, или же лучше вступить в союз с какой-нибудь из фирм с Уолл-стрит? Изучение такого варианта было рискованным.

В октябре 1969 года на ежегодном собрании в Мадриде (первое заседание партнеров в Европе) директора фирмы рассмотрели особое предложение – учредить совместное предприятие с небольшим инвестиционным банком Donaldson, Lufkin & Jennrette. В теоретическом плане эта идея была неотразима: банк будет скупать недостаточно эффективные компании, возрождать их с помощью имевшейся у McKinsey технологии менеджмента и затем снова продавать. Доходы банк и фирма должны были делить между собой.

На заседании Бауэр высказался против, и это было одним из двух его выступлений более чем за 30 лет с момента ухода с поста управляющего директора. Бауэр сказал, что соединение собственности и управления нарушает профессиональные принципы и подрывает репутацию McKinsey. Уолл-стрит – полная противоположность McKinsey, утверждал Бауэр: Уолл-стрит занимается «продвижением», а фирма «профессиональна». При голосовании план создания союза был отвергнут. «Марвин вырвался из клетки, – рассказывал позднее Кэннон. – Он принес извинения, что нарушает обет молчания, но заявил, что на карту поставлена вся репутация фирмы… Высказавшись, он вернулся в клетку».[210] Другой памятной подробностью этого заседания было то, что Бауэр прибыл в Мадрид эконом-классом, тогда как многие летели первым. Такие случаи можно увековечивать в камне как свидетельства знаменитой бережливости Бауэра.

Хотя партнеры воспротивились союзу с какой-нибудь из компаний с Уолл-стрит, какой-либо сделки они все же жаждали. В конце концов, все так делали. В 1970 году Booz Allen Hamilton стала публичной акционерной компанией. Тогда же другая консалтинговая фирма, Cresap, McCormick and Paget, продала себя Citibank. Поначалу Citibank хотел купить McKinsey, но партнеры отвергли это предложение. Фирма даже не рассматривала предложения, исходившие от Systems Development Corporation (порождение ВВС США) и Planning Research Corporation, занимавшейся анализом систем торговли акциями. Ни один из проектов не получил развития.

Жесткий отказ Бауэра и партнеров продавать фирму – возможно, ключ к пониманию долгосрочного лидерства McKinsey в конкуренции. Бауэр понимал, что продажа на открытом рынке акций фирмы по цене, мультиплицированной на доходы фирмы (а такой вариант противоположен выкупу акций партнерами по балансовой стоимости), – верный путь к грандиозному обогащению. Но этот же вариант создавал в фирме классы имущих и неимущих, что с высокой вероятностью в конце концов привело бы к ликвидации McKinsey. То, что он предпочел не делать этого, возможно, стало самым важным в истории фирмы решением, которое не было принято. Джон Форбис, работавший в McKinsey в 1971–1983 годах, формулирует достаточно просто: «Марвин не делал McKinsey публичной компанией по той же причине, по какой Джордж Вашингтон отверг титул монарха: это не соответствовало изначальным принципам».[211]

Текучка кадров и неразбериха в фирмах, которые продались (Cresap приносила Citibank убытки, а консультанты Booze в 1976 году, после того как акции этой фирмы резко подешевели, снова сделали ее публичной), подтвердили правоту Бауэра. «Прав ли Марвин Бауэр?» – задался вопросом журнал Consulting News. И дал положительный ответ на этот вопрос.[212]

Это не означало того, что McKinsey не сталкивалась с серьезными угрозами своему положению, причем не только со стороны нарушителей спокойствия вроде Брюса Гендерсона. Состояние экономики – а она трещала по швам – вело к тому, что крупнейшие клиенты фирмы испытывали трудности со средствами. Созданный фирмой идеализированный образ себя самой как коллектива людей, которые купаются в самоуверенности, подрывали подъем Уолл-стрит и отменяли господство современных генеральных директоров. Консультанты давно были отмечены высоким уровнем интеллекта, а банкиры – знаками материального преуспевания. Но тут дела стали выходить из-под контроля.

Конкуренция за таланты с фирмами Уолл-стрит (а эти фирмы с самого начала платили сотрудникам в разы больше, чем консультантам в McKinsey) была особенно ожесточенной, и в нью-йоркском офисе McKinsey с тревогой наблюдали, как текучка кадров увеличивается до небывалых масштабов. Бауэр издавна расхваливал нефинансовые вознаграждения, связанные с профессиональной карьерой. Но многих консультантов такие вознаграждения привлекатели не так сильно, как Бауэра. В McKinsey понимали стремление молодых коллег получить больше в пенсионном доверительном фонде фирмы и шли навстречу. В 1968 году McKinsey дополнила инвестиционные возможности участников пенсионного доверительного фонда, создав еще один фонд. Он действовал более агрессивно и в начале 1970-х потерял стоимость, но к концу десятилетия оттолкнулся от дна, и к 1977 году его стоимость выросла на 50 % по сравнению с моментом основания.

Растущую стоимость одаренных людей повышала не одна Уолл-стрит. Управляющие корпораций, до того времени проявлявшие «чувство разумного управления и умеренности»[213] в вопросах собственных жалований, стали присваивать все бо́льшую долю прибылей. Консультанты McKinsey, привыкшие считать себя ровней с руководителями корпораций, их клиентами, а то и людьми более высокого уровня, внезапно оказались самыми низкооплачиваемыми участниками заседаний в залах советов директоров.

Что касается утверждений McKinsey о том, что ее сотрудники руководствуются прежде всего не денежными соображениями (казалось, что это действительно так), то следует заметить: сотрудники фирмы все же отчаянно ссорились из-за долей в ежегодно распределяемых прибылях. Фирма устанавливала вознаграждения в соответствии с двумя основными критериями – качеством и количеством работы, реально выполненной сотрудником в течение года, а также невнятным представлением о «долговременном вкладе» сотрудника в общий успех. «Самые резкие споры между старшими директорами возникали вокруг этой трещины, – вспоминал Питер фон Браун. – Люди всегда пытались доказать, что их личный вклад в успех фирмы более долговременный, чем вклад других сотрудников».[214] Эд Мэсси, работавший в фирме в одно время с фон Брауном, выразился резче: «Если другой сотрудник не привлекал новых клиентов, вы могли утверждать, что ваш вклад – более долгосрочный».[215]

В конце концов фирма начала платить сотрудникам больше, чем прежде. Но, чтобы делать это, фирме надо было расти, и эта потребность положила начало многолетнему процессу экспансии, приведшему McKinsey к такому напряжению ресурсов, что фирма стала испытывать нехватку средств, как в худшие годы.

Последний из великих специалистов-универсалов

Из всех способов, к которым McKinsey пришлось прибегать, мучительно приспосабливаясь к новой эпохе, ни один не уязвлял самолюбие сильнее, чем исчезновение отточенной временем универсальной модели консалтинга. Еще в 1967 году Гил Кли хвастал журналу BusinessWeek: «Многие партнеры фирмы – консультанты-универсалы. Они берутся за любую проблему и решают ее, руководствуясь логикой и разумом».[216] Но за закрытыми дверями многие партнеры не проявляли такой уверенности. Арч Паттон уже сказал «скептически»[217] выслушавшему его Бауэру, что считает фирму, в которой работает шесть сотен консультантов-универсалов, нежизнеспособной. Паттон призвал к большей специализации консультантов. Бауэр возразил, сказав, что специализация в конце концов приведет к тому, что сотрудники фирмы будут летать по разным рынкам, и это подорвет политику внедрения консультантов в местные бизнес-сообщества.[218]

Эта проблема со всеми ее привлекательными и отталкивающими аспектами постоянно преследовала McKinsey и оставалась нерешенной до самого конца ХХ века, когда фирма набрела на характерное решение. Фирма капитулировала перед клиентами, требовавшими от консультантов более специализированных услуг при сохранении прежнего блеска универсальности. Результат был таким: как и во многих других вопросах, внешний вид McKinsey не выдавал всей правды. Но переход занял не годы, а десятилетия.

В 1970 году Ли Уолтон учредил Комитет по вопросам развития практики. Он должен был решить вопрос поиска конкретных ниш в консалтинге и утверждения фирмы в этих нишах. Консультантов, желавших работать в смирительных рубашках специализации, оказалось не слишком много. «Все вокруг хотели располагать специалистами, но быть специалистом не хотел никто»,[219] – рассказывал один из партнеров о том времени. Писатель Хэл Хингдон сравнил роль специалиста в консалтинговой фирме с ролью нападающего в футбольной команде: возможно, такой игрок и нужен, но люди McKinsey обучены играть роль защитников, квотербеков.[220]

Однако с годами оказывалось: как раз консультанты-универсалы наиболее успешно привлекают и удерживают клиентов, а потому и обладают большей властью. В структуре власти фирмы имелось шесть главных уровней: директора (управляли выполнением конкретных проектов для клиентов); партнеры (директора и старшие сотрудники), младшие сотрудники, офисные управляющие, управляющий директор и управляющие органы фирмы – комитет акционеров (в сущности, законный совет директоров), исполнительный комитет и разные комитеты по персоналу. Директора проектов были, согласно исследованию, менеджерами первой линии. Они составляли костяк фирмы, и главная их задача – вмешиваться в дело и спасать проект, если управляющий директор в затруднении. Это умение выстраивать отношения, и оно не требует высокого уровня специальных знаний. И младший сотрудник, и старший сотрудник фирмы мог, конечно, выбрать специализацию, но два главных карьерных пути вели или к директору-универсалу, умеющему выстраивать отношения, или к должности административного директора – офисного управляющего. Ко всем высшим постам специалистам путь был перекрыт.

Созданная Уолтоном комиссия по целям и задачам фирмы попыталась прибегнуть к другой тактике и предложила концепцию консультанта «широкого профиля», который обладал бы широтой кругозора и глубиной понимания проблем. Удивительно, но в одном из заказанных фирмой исследований (в нем консультантов McKinsey консультировали другие консультанты) было установлено: при выполнении «обыкновенных заданий для неважных клиентов»[221] фирма пренебрегала профессиональным и техническим развитием сотрудников. Другими словами, старшие сотрудники и директора повинны в неразборчивости по отношению к своим исследованиям (этот дефект не был полностью изжит до 1990-х годов, когда в фирме создали внутренний рынок проектов. После его создания партнеры стали выкладывать исследования во внутреннюю сеть фирмы, а младшие сотрудники выбирали, над каким проектом хотят работать. Сотрудники перестали участвовать в утомительных и неважных исследованиях, и фирма отказывалась от таких проектов).

Вывод был, на первый взгляд, поразительным: отсутствие у McKinsey специальных знаний каким-то образом оказывалось виной… ее клиентов.

У фирмы не имелось выбора: ей пришлось отказаться от универсального подхода и стать более специализированной, хотя для этого потребовались годы. «Некогда консультанты гордились универсализмом, – рассказывал партнер Фрэнк Маттерн. – Консультант шел к клиенту и говорил: “Я ничего не знаю о вашем бизнесе”. И это было сильной стороной консультанта. Если сегодня сказать такое клиентам, они подумают, что вы насмотрелись плохих фильмов и вообще не понимаете, где находитесь и что делаете».[222]

Одновременно шел параллельный процесс – сдвиг к большей визуализации презентаций для клиентов. Этому сдвигу старая гвардия оказала столь же сильное сопротивление. До того времени стиль фирмы обусловливался юридическим прошлым Бауэра и его строгими требованиями к презентациям: сжатое изложение, крепкая структура, четкость выражений. Эти требования по-прежнему остаются определяющими характеристиками стиля McKinsey.

Но в консалтинге возникали новые приемы и методы. Прочтите книгу бывшего консультанта McKinsey Барбары Минто «The Minto Pyramid Principle: Logic in Writing, Thinking, and Problem Solving» («Принцип пирамиды Минто»[223]). Эта книга – действительно образчик того, как сегодня пишут отчеты McKinsey. Сформулированный Минто принцип не подразумевает использования хорошеньких картинок или наложенных друг на друга овалам. Самое главное – упорядоченное изложение выводов исследований и подтверждающих их данных и аналитических материалов. Причем они не должны перегружать и без того напряженные интеллектуальные возможности среднего генерального директора. Время и внимание, которые директор может уделить презентации, ограничены и зачастую измеряются минутами.

Принцип пирамиды – своего рода поэзия консалтинга. Джин Желязны, долгое время бывший в McKinsey директором по визуальным коммуникациям, легендарная фигура в фирме, развил этот тезис в опубликованной в 1985 году книге «Say It with Charts» («Говори на языке диаграмм»[224]). Импульсы к универсализму и специализации порождали конфликт, то же делали склонность к изображениям и склонность к словам. В обоих конфликтах старая школа проиграла новой, но, как и во всем, что происходило в McKinsey, чтобы преодолеть сопротивление и найти новый стиль, фирме понадобились годы.

Впрочем, не все изменилось к лучшему. Хотя в «Принципе пирамиды» было увлекательно рассказано, как организовывать мысли в презентациях в формате PowerPoint, эта книга оказалась очень скверным практическим руководством. Неприятный побочный эффект принципа пирамиды – то, что некоторые молодые консультанты настолько подпадали под чары логичного, рационального формата, что их тексты становилось невозможно читать. «Мы часто получали написанные для McKinsey Quarterly совершенно нечитаемые статьи, – рассказывал бывший партнер Парта Боуз (он был третьим главным редактором корпоративного журнала). – Нам приходилось постоянно разбирать пирамиды, воздвигнутые некоторыми молодыми консультантами».[225]

Возвышение капитализма инвесторов

Пока McKinsey сражалась с новыми конкурентами и переосмысливала свои устаревшие методы, ей приходилось одновременно иметь дело с намного более сложным и более фундаментальным изменением – с завершением одной эры и началом другой в истории современного капитализма.

Так называемые неолиберальные экономисты вроде Майкла К. Дженсена и Уильяма Дж. Эбернети утверждали: отсутствие активного рынка корпоративного контроля (может оказаться, что корпоративных управляющих, однажды пришедших на руководящие посты, непросто сместить) привело к снижению отчетности менеджмента. Управляющие поддерживали новую форму логики рынка, в которой захваты считались лучшим способом оценки компаний. А страх менеджеров за свои места превратился в лучший способ поддерживать честность и внимательность менеджеров. Это было началом эры капитализма инвесторов.

Работы Дженсена и других экономистов-неолибералистов знаменуют собой прямую атаку на протестантские заповеди, которые так тщательно формулировал Марвин Бауэр. По Бауэру, профессиональный менеджер – человек, выполняющий обязательства перед сообществом и «служивший более высокой цели, чем личные интересы».[226] Бауэр и его современники верили: их консалтинг по вопросам менеджмента во многих отношениях помогает обществу (в том числе способствует превращению Америки в оплот антикоммунизма во время холодной войны). А новая теория деятельности по поручению доверителей предполагала, что если корпорация – всего лишь сумма договорных отношений, то менеджеры не имеют права притязать на созидание общественного блага. Менеджеры ищут главным образом личную выгоду. В этом стремлении нет ничего неправильного или плохого, но теория определенно вступала в противоречие с выдвинутым Бауэром идеалом консультанта-профессионала.

«В истории Америки редки тотальные пересмотры экономической истории, подобные произошедшему в 1980–1990-х годах, – писал Ракеш Хурана в книге “From Higher Aims to Hired Hands” (“От высших целей к наемным рукам”). – По мере пересмотра истории менеджерский капитализм стали изображать уже не как ключ к экономическому успеху, а скорее, как ответственность… Захваты компаний корпорациями рассматривались как способ восстановить власть акционеров: теперь их считали единственной группой, имевшей законные притязания на создаваемую корпорациями стоимость».[227]

Такой сплоченной группы, как «акционеры», на самом деле не существует. «Акционеры» в данном случае – это эвфемизм, означающий «Уолл-стрит». Это понятие появилось в конце 1970-х, и концентрация власти началась именно в этой фиктивной группе. Действия разворачивались уже не в залах заседаний директоров корпораций. В McKinsey признали этот сдвиг и помогли ему, попутно заработав очень много денег. Но благодаря личным принципам Бауэра фирма избежала поглощения, что стало демонстрацией поразительной ловкости.

Хотя McKinsey никогда не присоединялась к какому-либо инвестиционному банку, партнеры потратили годы на раздумья, как провести финансовую реструктуризацию и стать более крупным игроком. Почему партнеры занимались этим? Разумеется, из-за денег. Внутренний доклад McKinsey, составленный в 1989 году, прямо ставил вопрос о заработках: в конце 1980-х занимавшиеся скупкой компаний «лавки» вроде Kohlberg Kravis Roberts снижали доходы примерно до 5 млн долл., тогда как сотрудники McKinsey зарабатывали всего 250 тыс. долл. или около того. На протяжении следующих 13 лет требования платить сотрудникам фирмы столько, сколько платили на Уолл-стрит, создавали в McKinsey напряженность.

С 1920-х и до середины 1970-х гигантская американская корпорация была венцом организаций, высшей точкой их развития. Затем капитализм сам себя подрубил, и началась нескончаемая эра сокращения расходов и рационализации. Консультантов часто приглашали помогать в планировании и сокращении расходов, и рационализации. Но они тоже стали жертвами развернувшегося процесса.

Дровосек

Ни у одного из управляющих директоров McKinsey не сложилось настолько запутанных отношений с бывшими партнерами, как у Эла Макдональда, который занимал указанный пост в 1973–1976 годах. Макдональд помог стабилизировать положение фирмы в самые беспокойные времена, хотя период его пребывания на посту управляющего директора – не из тех, о которых в фирме любят вспоминать.

Послуживший в морской пехоте Макдональд пришел в нью-йоркское отделение фирмы в 1960 году, потом поработал в Европе, где руководил парижским филиалом и был свидетелем стремительного развития фирмы: число консультантов увеличилось с 20 в 1968 году до 64 в 1973-м. И все же Макдональда избрали управляющим директором, чтобы он сделал противоположное – сократил бюджеты распухшей организации.

Когда Уолтон в 1973 году ушел с поста управляющего директора (он остался в McKinsey и открыл ее филиал в Далласе), энтузиазм, вызванный возможностью занять высшую должность в фирме, угас. Рон Дэниел, один из любимцев Бауэра и руководитель нью-йоркского филиала, отказался выдвигать свою кандидатуру. Так же поступил Джон Катценбах. Никто не хотел браться за неблагодарную работу, связанную с сокращением расходов и отказами коллегам. И тогда в прорыв вошел Макдональд. Он не сразу стал фаворитом гонки. Его соперником был Джек Кардуэлл из чикагского офиса, и ни он, ни Кардуэлл не получили предусмотренного уставом фирмы необходимого большинства в 60 % голосов. В партнерстве решили заменить это требование простым большинством, и в следующем туре голосования победил Макдональд. Эти выборы управляющего директора в 1973 году состоялись в Нью-Йорке, в Ракет-клубе, и стали последними, когда партнеры собрались для того, чтобы избрать управляющего.

Как руководитель Уолтон придерживался политики невмешательства. Его стиль – убаюкивать, создавая впечатление, что дела вскоре наладятся. Но в день, когда он ушел с поста управляющего директора, фирма находилась в худшем состоянии, чем тогда, когда он занял эту должность. Прибыли от основной деятельности в 1972 году приближались к нулю. Для погашения кредита, взятого у банков в июне 1973 года, чтобы выплатить бонусы партнерам, фирме понадобился целый год. Трудности с деньгами фирма испытывала с 1971 года – нью-йоркский филиал постоянно оказывал давление на другие отделения, требуя отправки средств в головной офис фирмы. Если бы дела пошли еще хоть немного хуже, фирма могла бы рухнуть. Поразительно, но теперь и лондонское отделение стало убыточным.

Текучка консультантов тоже была ненормально высокой. В течение десятилетия, закончившегося в 1972 году, этот показатель составлял 14 % в год, а в 1972–1973 годах подскочил до 25 % и оставался на уровне 20 % до конца 1978 года. Но на этот показатель можно посмотреть по-другому. McKinsey пошла на свертывание, ужесточив критерии продвижения сотрудников, а затем вспомнив о правиле «расти или уходи»: при каждом спаде активности фирма вместо того, чтобы увольнять сотрудников, просто сокращала процент людей, получавших повышение до следующего уровня, – и за год или два проблема решалась сама собой. Вуаля! В фирме, где в 1971 году работали и получали жалованье 627 консультантов, в 1975-м осталось только 532. Еще более тревожный момент – что некоторые партнеры озаботились тем, что стоимость их долей в фирме была, возможно, ниже той, которая запрашивалась с новых старших партнеров. Поскольку большинству старших сотрудников приходилось влезать в долги, чтобы купить долю в фирме, McKinsey рисковала: вновь назначенные партнеры могли вообще отказаться от выкупа долей.

Макдональд попытался как можно скорее остановить это ослаблявшее фирму кровотечение. Он договорился об открытии банком U. S. Trust новой кредитной линии. Он изменил порядок выкупа акций у уходящих партнеров: процесс выкупа долей растягивался на пять лет, и уходящие партнеры должны были получать по 20 % стоимости долей в год, а не одну крупную сумму единовременно. Это нововведение делало уход партнеров на более тучные пастбища менее привлекательным, одновременно снизив давление на капитал фирмы. Макдональд также настоял на повышении гонораров. Поначалу филиал в Сан-Франциско отказался повышать ставки, но Макдональд сказал, что в таком случае этот филиал будет получать намного меньшие доходы, чем остальные отделения. Через девять месяцев филиал в Сан-Франциско пошел на уступки.

Макдональд также осуществил ряд изменений, гарантировавших, что директора по-прежнему действуют в интересах фирмы. В частности, он распространил правило «расти или уходи» на директоров. Ранее они, в сущности, занимали посты в течение определенного срока. Отныне им приходилось оправдывать свое пребывание в должности наравне с другими.

«Я также ввел меры финансового контроля и планы повышения эффективности в отделениях фирмы и для управляющих отделениями, которые имели склонность действовать как независимые бароны, – вспоминал Макдональд. – И со времени, когда я руководил филиалом в Париже, а еще раньше в Цюрихе, я включил в эту группу и себя самого».[228] Макдональд действовал безжалостно: за первые 18 месяцев пребывания на посту управляющего директора он поменял управляющих половины отделений и убирал из фирмы по одному партнеру в месяц в течение почти всех трех лет директорства.

Сосредоточенность Макдональда на финансах вызывала сожаление у Бауэра. Хотя сам Бауэр был бережлив, он всегда утверждал: если фирма поглощена обслуживанием клиентов, финансовые вопросы уладятся сами собой. Но экономический климат изменил все. Отход США от золотого стандарта вызвал инфляцию, а потом и рецессию. С октября 1973 по начало 1975 года ВВП США сокращался, и этот продолжавшийся 16 месяцев спад был самым длительным за послевоенный период. Новые инвестиции в США стали меньше на 39,8 % – впечатляет! «Эл заставил всех нас обращать внимание на финансовое планирование и составление бюджетов, – рассказывал Джек Вэнс, глава отделения фирмы в Лос-Анджелесе. – Поначалу мы нуждались в контроле. Но как только нужда отпала, партнеры показали, что на самом деле не хотят заниматься этими делами».[229]

Когда Макдональд инициировал проект разработки нового «описания фирмы» (оно было нужно, чтобы внешний мир лучше узнал McKinsey), недовольство политикой Макдональда проявилось открыто. Арч Паттон, один из представителей старой гвардии, 3 марта 1976 года написал Макдональду язвительный меморандум. В нем он подверг критике то, что он назвал «ценами продаж». Но в документе говорилось (даже больше, чем о попытках Макдональда) о господствовавшем в фирме раздутом чувстве самодостаточности и собственной важности. Паттон предостерегал от попыток заткнуть рот аутсайдерам и от демонстрации высокомерия. «Этот вариант вызывает у меня [ощущение] того, что мы просто люди, превосходящие всех остальных. Думаю, что так оно и есть, но ненавижу, когда мы рассказываем об этом». Более того, Паттон убивал священную корову фирмы: «Мы хотели бы, чтобы люди рассматривали консалтинг как профессию (каковой он, конечно же, не является)». Паттон говорил, что все это – всего лишь придуманная конструкция, в которую люди будут верить до тех пор, пока McKinsey соблюдает осторожность и действует тактично.

Проведенные Макдональдом драматические изменения вызваны осознанием уязвимости McKinsey. Но многие партнеры предпочитали верить в миф о неуязвимости фирмы – и считать причиной всех проблем самого Макдональда. Они высмеивали его сосредоточенность на расходах. Они усматривали отсутствие гибкости в том, что он писал меморандумы на бумаге с золотым обрезом. «Думая, что он главный руководитель в фирме, Эл совершил своего рода харакири, – рассказывал один из коллег. – Это большая ошибка. В качестве управляющего директора McKinsey можно быть очень влиятельным и делать очень многое, но при этом определенно не быть руководителем. Руководил Марвин, а после него никто уже никто». Немногие понимали, к чему стремился Макдональд. «Управлять организованным отступлением очень трудно, но Эл справился», – говорит партнер Чарльз Шоу.[230] Однако сторонников у Макдональда оказалось немного, и это меньшинство, в общем, помалкивало.

Короче говоря, Эл Макдональд – человек, которого в хорошие времена не избрали бы. Это понимал даже он сам. И когда подошло время следующих выборов, Макдональд не стал выдвигать свою кандидатуру. «Думаю, Марвин доволен тем, что меня не переизбрали, – сказал Макдональд. – То же самое можно сказать и о нескольких других партнерах, которые считали, что принятые мной меры по усилению дисциплины и повышение требований к эффективности работы могли поставить их в менее выгодное положение. Но меня избрали не потому, что я был популярен, а потому, что люди понимали: я буду делать то, в чем фирма остро нуждается. Я так и делал – к удовлетворению и облегчению одних и к огорчению других».[231] Бауэр был так обрадован уходом Макдональда с поста управляющего директора, что как только вместо Макдональда избрали Рона Дэниела, он попросил Макдональда немедленно сдать дела и не осуществлять управление в переходный период (на что Макдональд имел право). Макдональд отказался выполнять просьбу Бауэра.

«Несколько раз случалось, что дела немного выходили из-под контроля, – рассказывал бывший консультант McKinsey Питер фон Браун. – В одном из таких случаев расхлебывать кашу позвали Эла Макдональда. Но его не переизбрали потому, что партнеры больше не желали директивного управления».[232]

В интервью, которое Макдональд дал более чем через 20 лет, он пустился в размышления. «Я страшно расстроился, поскольку фирма добилась крутого поворота в результатах и в перспективах на будущее, – сказал Макдональд. – Однако то, что меня не переизбрали, не стало неожиданностью. Партнеры оказали мне великую честь, избрав руководителем в один из самых неопределенных и болезненных периодов в истории фирмы, когда она столкнулась с внутренними и внешними угрозами. Хотя работы оставалось много, я горжусь, что покинул пост управляющего директора в момент, когда [фирма] существенно окрепла и быстро набирала силы, имея обновленную, более светлую перспективу и испытывая большую уверенность в своих силах».[233] Макдональд, которому принадлежал самый большой пай в фирме, пошел работать в администрацию Картера, а впоследствии стал корпоративным управляющим и частным инвестором.

По мнению Бауэра, Макдональд совершил непростительный грех, прекратив остаточные платежи Зипу Рейли, который получал эти платежи с тех пор, как в 1930 году предоставил остро необходимый фирме капитал. Но у Бауэра было много причин для раздражения. Он не мог выносить сложную ситуацию, в которой оказалось его славное детище. И тогда он решил взвалить вину за все беды на Макдональда: «Он не смог обеспечить прорыв, необходимый фирме для движения вперед, и у него не было той способности к стратегическому мышлению, в которой нуждалась фирма», – говорил впоследствии престарелый Бауэр. А потом вонзил нож еще глубже: «Эл Макдональд имел один роковой изъян, – сказал Бауэр. – Он годился для фирмы Al McDonald» (в официальной истории фирмы по этому поводу сказано: «Это суждение не вполне справедливо»).[234]

Задним числом мнение Бауэра о Макдональде оценивается как близорукое. Перед нами еще одно свидетельство того, что в старости Бауэр стал утрачивать понимание сути дел. На самом деле, Бауэр всего лишь вел бой, вести который в конце концов приходится всем великим лидерам. Это бой с утратой собственной значимости и значительности. Более того, несмотря на свои идеалы, Бауэр никогда не отличался даром предвидения изменений в мире бизнеса. Когда он ушел с поста управляющего директора, оказалось, что фирма совершенно не готова к трудностям, которые вскоре возникли. И все же к концу директорства Макдональда фирма занимала намного более прочное положение, чем всего пятью годами ранее. Она адаптировалась к меняющемуся миру и начала извлекать пользу. Вскоре то же самое сделала и вся американская экономика.

Глава 5

Восстановление формы

Человек, присланный из агентства по подбору актеров

Если б в Голливуде проводили кастинг на роль консультанта McKinsey, Рон Дэниел получил бы ее без труда. Высокорослый, любезный, интеллигентный, с величественными манерами, Дэниел «двигался настолько гладко, что мог проскользить по вашему лицу, не оставив на нем ни следа», по выражению одного из коллег. Дэниел стал преемником Эла Макдональда на посту управляющего директора фирмы в 1976 году и сохранял этот пост в течение следующих 12 лет.

Когда Дэниела избрали, фирмой все еще управляли, руководствуясь интуицией. Дэниел изменил это положение. С его точки зрения, для процветания в следующем цикле McKinsey необходимо институционализироваться. Дэниел учредил комитеты, занимавшиеся избранием и оценкой работы младших партнеров, и ввел более формальные способы оценки эффективности работы старших партнеров. Процессы подбора и оценки деятельности сотрудников, установленные Дэниелом, позволили эффективно управлять развивающейся фирмой. Столь же важно и то, что Рон Дэниел раскрепостил фирму, избавил ее от оцепенелой замкнутости и систематически вкладывал средства в создание знаний об отраслях, в которых работали компании-клиенты. Кроме того, Дэниел оказался лучшим ценителем талантов из всех управляющих директоров и за время директорства выпестовал ряд суперзвезд McKinsey.

Выпускник математического факультета Уэслианского университета, Дэниел поступил в Гарвардскую школу бизнеса, после которой служил в военно-морском флоте, а в 1957 году осел в McKinsey. В 2012 году у Дэниела все еще был кабинет в штаб-квартире фирмы, а это означает, что он проработал в McKinsey более полувека. Вспоминая об одном из первых клиентов, компании коммунальных услуг в штате Арканзас, Дэниел рассказывает: туда надо было добираться самолетом с четырьмя или пятью пересадками – из Нью-Йорка в Вашингтон, оттуда на рейс в Ноксвилль или в Мемфис, а потом – в Литтл-Рок. «[По прибытии] я пообедал в ресторане Toodle House, – рассказывал он в корпоративном журнале McKinsey в 1996 году. – Там можно было съесть стейк в беконе с жареным картофелем, пирог с шоколадным кремом и запить шоколадным молоком – всего лишь за один доллар девятнадцать центов».[235]

Избранный в 1963 году одним из старших руководителей фирмы, Дэниел в 1965-м взялся за рекрутинг выпускников Гарварда. В 1970 году Ли Уолтон попросил Дэниела стать руководителем нью-йоркского отделения фирмы, а в 1973 году, когда открылась вакансия на должность управляющего директора, Дэниел решил не выдвигать свою кандидатуру с прицелом на будущее и дождался 1976 года, когда фирма снова прочно встала на ноги. В это время на пост претендовали он сам, Эл Макдональд и Джек Кардуэлл. Опасаясь того, что Дэниел и Кардуэлл нейтрализуют друг друга и в итоге Макдональд сможет снова одержать победу, группа партнеров убедила Кардуэлла выйти из игры. Кардуэлл покорно согласился снять свою кандидатуру и вскоре после этого ушел из фирмы на пост президента компании Sara Lee, а позднее – нью-йоркской инвестиционной компании Bessemer Securities.

Когда Дэниел стал управляющим директором McKinsey, дела фирмы уже пошли в гору. Меры строгой экономии остановили истощавшие фирмы внутренние потери, и количество часов работы на клиентов, упавшее до минимума в 1974 году, росло параллельно с ростом американской экономики. В 1976 году убытки принесло только одно, токийское, отделение фирмы, а общие убытки фирмы сократились наполовину. По сравнению с худшим, 1973, годом чистая прибыль фирмы от основной деятельности возросла в 20 раз, и фирма накопила максимальные резервы капитала в своей истории. Паи партнеров стоили в четыре раза больше, чем в 1967 году, когда Марвин Бауэр ушел с поста управляющего директора.

Считалось, что люди McKinsey – великолепные коммуникаторы: они были достаточно умны и пользовались достаточным доверием для того, чтобы сообщать клиентам дурные вести, оставаясь при этом консультантами. Но даже на таком фоне Дэниел определенно затмевал предшественников, включая Бауэра. «Марвин сварлив и колюч, – вспоминал один из консультантов McKinsey. – Он вроде горького лекарства. А Рон совсем другой. Он демонстрировал силу своего мнения и сильную волю, но вел разговор максимально корректно».

Во время директорства Дэниела СМИ все более очаровывались McKinsey. В то же время сам Дэниел на публике держался исключительно скромно. Отказывая в 1986 году журналу BusinessWeek в интервью, Дэниел сказал: «Непонятно, каким образом интервью послужит интересам фирмы. К тому же мы скучные анонимы и не можем рассказывать о наших клиентах».[236] Из всех управляющих директоров McKinsey, занимавших эту должность долгое время, Дэниел держал максимальную дистанцию от общественности и СМИ.

И Дэниел, настолько непохожий на Бауэра, оставался на посту управляющего директора дольше, чем кто-либо в истории McKinsey. При Эле Макдональде комитет акционеров одобрил повышение уровня поддержки действующего директора, претендующего на новый срок: для этого при первом избрании на должность надо было получить 60 % голосов, при переизбрании – уже 70 %, а если речь шла о третьем сроке, то действующий директор должен был набрать 80 % голосов. Такие правила делали почти невозможным пребывание директора в должности более двух сроков. Это правило отменили при первом сроке полномочий Дэниела: независимо от времени пребывания директора на посту, ему надо было получить только 60 % голосов, благодаря чему Дэниел без труда четыре раза прошел через выборы. «Правильно, – сказал один из бывших директоров. – Дэниел заслуживал этого. Он всю жизнь положил на фирму, совсем как Марвин».

По сравнению с жесткими мерами, принятыми Макдональдом для оживления фирмы, методы Дэниела – смягчающий бальзам. В корпоративной истории McKinsey читаем: «Эл Макдональд сделал Рона Дэниела возможным и необходимым».[237] Почему? Потому что людям McKinsey не нравились ограничения. Более того, им не нравились автократические методы правления, и после Макдональда они нуждались в лидере, который ослабит бразды правления.

«Забавно, что Рон Дэниел – даже не настоящий консультант, – сказал один из старинных коллег Дэниела. – У него имелся один крупный клиент – компания Mobil. Но зато Рон обладал даром находить и ценить талантливых людей». Дэниел выпестовал из рядовых сотрудников будущего директора фирмы Фреда Глюка и покровительствовал появлению в фирме таких выдающихся сотрудников, как Том Питерс и Кеничи Омае.

Сам Дэниел не был революционным мыслителем. Но он прежде всего верил в партнерство. Он знал, как привлекать людей в компанию и как руководить ими. Он шел на риск, продвигая еще не проверенных консультантов на важные посты. Через пять лет после избрания Дэниела на пост управляющего директора 40 % членов всех комитетов (за исключением членов комитета акционеров, которых избирали) оказались обязаны назначением Дэниелу.[238] Но Дэниел не очень полагался на комитеты. Он был слишком умен для этого. Он не собирался ошеломлять мир очередной грандиозной теорией экономической стоимости, но, подобно всем прочим, нес ответственность за помощь McKinsey в процессе перехода от масштаба фирмы, обслуживавшей главным образом внутренний рынок, к партнерству, оказывающему услуги в глобальном масштабе. И, руководя фирмой 12 лет, Дэниел избегал угроз.

Некоторые из управляющих директоров McKinsey – например, Марвин Бауэр и Раджат Гупта в конце 1990-х – могли воспользоваться подъемом экономики в целом как фоном и основой власти. Бум 1980-х пришелся на конец директорства Дэниела, а когда он пришел к власти, ни американскую, ни мировую экономику нельзя было назвать здоровой. Эти годы – эра Джимми Картера и стагфляции. Каким образом Дэниелу удалось удержать McKinsey на лидирующих позициях и привести фирму к новым успехам? Один из главных способов достичь этого результата – восприятие концепции «трансформирующих отношений». Консультантов поощряли, когда те навязывали эту концепцию клиентам. McKinsey больше не позиционировала себя как фирму, оказывающую консультационные услуги по отдельным проектам. С того времени фирма предлагала себя клиентам в качестве постоянного советника по вопросам, возникающим в процессе нескончаемых перемен, советника, которого умные генеральные директоры держат при себе бесконечно.

Такое позиционирование оказалось удачным: однажды проникнув в советы директоров крупнейших корпораций мира, люди McKinsey редко уходят оттуда, обеспечивая фирме постоянный и усиливающийся поток доходов в течение лет, а то и десятилетий. Так, в 2002 году журнал BusinessWeek отмечал: на тот момент фирма обслуживала 4000 клиентов в течение 15 и более лет.[239] И это не единственное достижение McKinsey: фирма продолжала повышать ставки оплаты консультантов в условиях очень жесткой конкуренции.

Некоторые проблемы решаются раз и навсегда. Другие требуют тонкой настройки. В McKinsey решили, что настоящие деньги приносят проблемы второго рода. Одна из величайших уловок – издание в конце исследования доклада о ходе работ и моделирование такого впечатления, что проведенная работа должна непременно иметь продолжение. По словам журналистки Даны Милбэнк, в компании ходила такая шутка: «Трансформирующие отношения – это когда их деньги превращаются в наши».[240] Постороннему никогда не услышать такого от людей из McKinsey, но при концентрации бизнеса на постоянных клиентах огромная часть усилий фирмы направлялась на выяснение способов превратить средненького, заурядного клиента в дойную корову, ежегодно дающую McKinsey по 10 млн долл.

Критикам фирмы удобно обходить вниманием факт, что превращение разовых клиентов в постоянных – дело не одной лишь удачи. Даже когда нет никакой надежды на получение каких-то доходов, немедленно или в ближайшем будущем, партнеры McKinsey стараются наладить регулярные встречи с генеральным директором и старшими руководителями компании. Партнеры сообщают о проблемах, с которыми, как им известно, бьются сотрудники, или о проблемах, возникающих в отрасли. «Никогда долго не задумывался – сразу же садился на самолет и летел из Нью-Йорка или Лондона в Сан-Паулу или Нью-Дели, сопровождая партнеров на встречи с клиентами, не сулившие немедленных доходов», – рассказывал один из партнер McKinsey Парта Боус.[241]

Один бывший консультант вспоминал единственный раз, когда он слышал разговор, что клиент выгоден. Молодой старший сотрудник вдруг узнал, что некий старший директор, которому он перебежал дорогу, использовал внутренние процессы оформления счетов, чтобы поставить его на место. Директор управлял крупным проектом и выставил счета за эту работу молодому сотруднику, а тот вскоре обнаружил, что его собственные прогнозы прибыли и убытков не оправдались. Обиженный парень вскоре ушел из McKinsey.

В общем, поступления продолжали расти так же, как до трудного перехода после завершения эры Марвина Бауэра. В 1973 году цены McKinsey оказались самыми высокими среди всех консалтинговых фирм. В 1978 году McKinsey оказалась лишь на пятом месте со ставками ниже, чем в Arthur D. Little, Booz Allen Hamilton, Arthur Andersen и Coopers’s & Lybrand.[242] McKinsey никогда не гордилась тем, что является крупнейшим игроком в консалтинговой отрасли. В фирме просто считали, что McKinsey – важнейший игрок. Но потеря почвы под ногами открыла партнерам глаза на аспекты, в которых фирма стала заложницей своих традиций. Если McKinsey всегда была сосредоточена на своем имидже и отношениях с клиентами, то Boston Consulting Group, Bain и другие новые консалтинговые фирмы перенесли битву в сферу идей, а вот тут McKinsey могла предложить немногое. «Boston Consulting Group и Bain убедили мир, что у них идеи лучше, чем у McKinsey», – заметил ученый Мэтью Киппинг.[243] Под руководством Дэниела McKinsey создала собственную машину производства идей. К моменту ухода Дэниела с поста управляющего директора фирма вернула себе позиции интеллектуального влияния, которые уступила было конкурентам.

Суперкоманда

При Бауэре структура руководства в McKinsey была мала и весьма своеобразна. Для управления фирмой у Бауэра имелся маленький кабинет, в состав входили три, самое большее четыре человека. Ли Уолтон расширил управленческий аппарат фирмы, учредив комитет акционеров в составе 45 партнеров. Дэниел привлек к управленческим решениям более сотни партнеров, и разделение власти позволило фирме превратиться в глобальную силу. Дэниелу удалось доказать, что McKinsey может развиваться. В эпоху Бауэра фирму сначала в США, а потом в Европе несла волна растущего спроса на основной организационный консалтинг. Четырем следующим управляющим директорам пришлось довольствоваться стагнацией спроса и вызванными этим внутренними затруднениями. Чтобы найти новые возможности для McKinsey, Дэниел перенес внимание фирмы на «знания».

Знания – важнейшая концепция, и ветеранам McKinsey понадобилось время, чтобы усвоить ее. Они-то привыкли работать с промышленными компаниями, которым не надо объяснять, что «знают» консультанты. У консультантов имелся продукт, и клиенты могли решать, нужен он им или нет. Фирмам профессиональных услуг (например, юридическим) тоже не надо ничего объяснять. Но консультантам приходилось постоянно доказывать право на существование, что к середине 1970-х стало вызывать у McKinsey все бо́льшие трудности. В чем именно заключалась компентность фирмы и каким образом она могла убеждать мир по-прежнему покупать эту компетентность, и побольше?

После избрания Дэниел поставил перед партнерами вопрос: на чем, по их мнению, следует сосредоточиться? Фред Глюк ответил меморандумом, в котором подобно описал, как и в чем отстает McKinsey, причем не только в стратегии, но в работе и в организационном консалтинге. Действительно, Boston Consulting Group обошла McKinsey, выдвинув пару интересных схем, но у отставания McKinsey имелась и более глубокая и менее заметная причина: клиенты нуждались в консультантах, обладавших какими-то специальными знаниями, а таких у McKinsey было очень немного.

Партнеры согласились, что самая острая необходимость – предложить инструменты стратегического планирования. Дэниел спросил Глюка, не возглавит ли он новую стратегическую практику. Глюка интересовало место в иерархии фирмы (в McKinsey идеалы консалтинга по общим вопросам управления все еще были сильны и влиятельны), поэтому Глюк ответил, что предпочел бы работать главой комитета по стратегическому управлению. Как пишет Уолтер Кихел в книге «Властелины стратегии», этот ход сделал Глюка de facto руководителем стратегической практики фирмы. В McKinsey, где семантические изыски служили признаком высокого искусства, такой компромисс устроил всех.[244]

Питер Фой, руководивший лондонским офисом в 1984–1991 годах, уверял: судьба McKinsey изменилась после встречи экспертов фирмы по стратегии, состоявшейся в июне 1977 года в клубе Вестчестер-Каунтри. На этом заседании 23 главных эксперта фирмы поделились мыслями. Но даже на таком высоком уровне выделялся консультант из Токио Кеничи Омае. В конце собрания Фой представил участникам оценочную ведомость: «Лайонс – 10 баллов, Кристианс – 5, Омае – 37». Через много лет Фой послал Глюку серебряный поднос, на котором велел выгравировать именно эту надпись. Хотя Омае – один из первых в фирме приверженцев и активных сторонников стратегической практики, он получил известность благодаря отрицанию концепции формальной корпоративной стратегии (с этим отрицанием он выступил позднее). Омае отстаивал вариант афоризма, высказанного прусским генералом Гельмутом фон Мольтке: первое же столкновение с противником делает все стратегические планы недействительными. По определению, совершенствование планов происходит в бою, и побеждает тот, кто лучше импровизирует.

Встреча в клубе Вестчестер-Каунтри стала первым шагом, запоздало совершенным фирмой в ответ на серьезный вызов со стороны конкурентов, Boston Consulting Group и Bain. Глюк вскоре собрал группу, получившую нескромное название суперкоманды. Перед включенными в эту группу несколькими консультантами из разных отделений фирмы поставили задачу: они должны были способствовать формированию стратегии на следующее десятилетие. Суперкоманду создали вовремя: согласно одному из проведенных в 1979 году обзорных исследований, в стратегическом планировании 45 % компаний, включенных в список Fortune 500, использовали тот или иной вариант аналитической матрицы Boston Consulting Group.[245]

Глюк определенно не хотел просто копировать BSG. «Люди говорили: “Фред, то, что нам нужно, – это не ворох сложных разработок. Нам нужна сверхновая концепция, которая будет прямым ответом на матрицу BCG”. Но я отверг эту идею. Она была не тем, в чем мы нуждались. Мы хотим помогать нашим клиентам решать проблемы, которые у них возникают, а не проблемы, которые мы знаем, как решать. Мы не хотим быть решением в поиске проблем, для этого есть матрица с четырьмя полями. И кривая роста общей эффективности. Иногда эти два инструмента действуют хорошо. А иногда не работают».[246]

«Я сказал коллегам: давайте забудем о попытках делать то, что делала BCG, – продолжил Глюк. – Нам следует признать достижения BCG, а затем пойти дальше и сделать то, что мы делаем лучше всех. А лучше всех мы понимаем стратегические проблемы наших клиентов и применяем наши обширные знания и навыки для их решения». Для этого Глюк ввел практические бюллетени – умещающиеся на одной странице сводки того, что удалось узнать в ходе выполнения конкретного задания или серии заданий для клиентов. Такие бюллетени позволяли всем консультантам быть в курсе текущих дел фирмы. С помощью бюллетеней Глюк намеревался построить в McKinsey внутреннюю информационную сеть.

И подход McKinsey к стратегии отличался гораздо большей изощренностью и не сводился к начертанию пары схем на одной странице. Опубликованная в 1978 году статья Глюка «The Evolution of Strategic Management» («Эволюция стратегического управления») – вступительная статья руководителя персонала фирмы – стала своего рода боевым кличем, обозначавшим намерение фирмы вернуть утраченные позиции на рынке. Изложенный в этой статье подход к стратегии крайне далек от традиционного, лежавшего в основе общих обзоров компаний, составляемых McKinsey. Традиционный подход основан на предположении, что менеджеры, руководствуясь результатами проведенного обследования, могут лучше понять свои компании. Но такой подход слишком сильно замыкался на внутренних проблемах компаний-клиентов. А стратегическая революция требовала выйти за пределы компании и провести исчерпывающий анализ конкурентов, дополняющий простой сбор данных – суть традиционных общих обзоров.

В статье Глюк сформулировал четыре фазы эволюции стратегических решений в компании McKinsey. Первая – финансовое планирование в духе старой школы. Вторая – планирование на основе прогнозов, при котором учитывалось намного больше факторов, влияющих на положение компании. Третья фаза – планирование, ориентированное на внешнюю среду. Его называли глубоким анализом «деловой среды, в которой действует компания, анализом конкурентной ситуации и конкурентных стратегий». А четвертой фазой было полноценное стратегическое управление.

В пространном, ярко написанном разборе этих четырех фаз Уолтер Кихел, автор книги «Властелины стратегии», отдает McKinsey должное: фирма восстановила связь между обсуждением стратегии и структурной организацией компаний. Глюк и его коллеги утверждали: ответ на стремление к стратегии – организация компаний. А никто не понимал организационные проблемы лучше McKinsey. К концу 1979 года порядка 50 % доходов фирма получала за работы по тонкой подстройке стратегии компаний-клиентов. И в этой сфере McKinsey стала игроком более крупным, чем BCG или Bain. «BCG и Bain сделали консалтинг звездной профессией, – сказал бывший партнер McKinsey Клей Дойч, – но мы извлекли выгод больше, чем они. Как только мы стали действовать согласованно, мы загнали конкурентов в угол».[247] И верно: если в 1980 году BCG была втрое меньше McKinsey, то в 1985 году BCG уступала McKinsey более чем в пять раз.[248]

Производители снежков

Революция в методах, примененных фирмой для сбора и обобщения знаний консультантов, вышла далеко за пределы стремления McKinsey к стратегии. Фирма в дополнение к организации по географическому принципу ввела еще две структуры, учредив 15 функциональных групп (специалистов по корпоративному лидерству, финансам, организационному поведению), а также увеличив количество отраслевых специальностей (банковское дело, страхование, товары массового потребления) с трех до восьми. Умный консультант сохранял образ специалиста-универсала, одновременно культивируя нишу в одной или нескольких функциональных или отраслевых структурах. Надзор за перестройкой осуществлял опять же Глюк, и это было явным указанием на его высокое положение при Дэниеле.

Призывая коллег обретать специальные знания, Глюк провозгласил курс, вошедший в священное предание фирмы. Утверждалось, что фирма нуждается и в «производителях снежков» (специалистах в отдельных отраслях), и в тех, кто «эти снежки бросает» (заклинателях дождя – специалистах общего профиля). Глюк говорил: «Каждый консультант McKinsey должен быть специалистом по общим проблемам менеджмента, но если консультант разбирается в том, о чем говорит, специальные знания не мешают выполнять первую задачу». Позднее он прибавил: «Вы хотите, чтобы операцию на вашем мозге проводил врач общей практики?»[249]

Именно при Дэниеле в фирме появилась система информации о текущей работе (база данных о заказах клиентов), сеть обмена информацией о текущей деятельности (о знаниях, получаемых различными группами консультантов в процессе работы) и справочник специалистов (в сущности, внутренний телефонный справочник, содержащий имена экспертов и названия документов). Внутренний справочник (он долгое время не был переведен в электронный формат и представлял собой красную скрепленную пружиной книжку малого формата в несколько сотен страниц) стал одной из самых высоких ценностей для людей McKinsey, и они глаз с него не спускали.

Более того, появились реальные гонорары за участие в работе по аккумулированию знаний, причем не только тех, какими уже обладала фирма. Поощрялось, если кто-то из сотрудников разбирался в конкретных областях знаний. В фирме возникло невысказанное понимание того, что, если такой-то сотрудник – специалист по логистике, скажем, в сфере розничной торговли и ему позвонил незнакомый партнер, работающий главным образом с фармацевтическими компаниями, специалист должен ответить на этот звонок. Репутация человека, готового помочь коллегам, стала в фирме активом. Такую репутацию признавали ценной, и постепенно обмен знаниями и опытом действительно вошел в культуру фирмы. «В других компаниях имеются обширные системы управления информацией, но Дэниел и Глюк создали культуру обмена знаниями, всецело служащую фирме», – говорил бывший партнер Парта Боус.[250] Столь глубокий сдвиг вызывает вопрос: что такое знания в той или иной отрасли и где консультанты могут их получить? В любом случае клиенты побуждали консультантов обращаться за рекомендациями к специалистам.

Несмотря на сопротивление Глюка, McKinsey все же дала прямой ответ на матрицу BCG, выдвинув собственную матрицу из девяти полей. Но фирма также занялась формулированием ряда структурных схем. С их помощью консультанты могли анализировать новые и важные аспекты деятельности компаний-клиентов. В каждую из этих структурных схем заложили данные, собранные за многие часы работы, и результаты анализа. Степень интеллектуальной вовлеченности, которая требовалась от любого сотрудника фирмы, была огромной. К концу 1980-х фирма требовала, чтобы принятые на работу сотрудники знали более десятка основных аналитических структурных схем, начиная с «рейдерской перспективы» и заканчивая «древами» доходности акций, систем бизнеса, кривых затрат в отрасли, систем поставки стоимости клиенту, экономической ценности для акционеров (или потребителей) и т. д.

Хотя личные вклады и процессы осмысления отличаются весьма существенно, большинство структурных схем – попытки достичь одной и той же цели: разбить бизнес клиента на составляющие и изучать эти составляющие с новой точки зрения. Система бизнеса, например, имеет два варианта: традиционная система, ориентированная на продукт, и система поставки стоимости клиенту. Применяя вторую систему, консультанты разбивают бизнес клиента на основные элементы: создание продукта (внешний вид и конструкция продукта, схема его производства), производство продукта (закупки сырья, полуфабрикатов и компонентов, производство и обслуживание) и сбыт продукта (изучение спроса и рынка, реклама, продвижение товара, ценообразование, продажи и дистрибуция). Последний элемент сопряжен со «стоимостью». Он предполагает выбор стоимости (понимание и уточнение желаний клиента, выбор целей, определение выгод), обеспечение получения стоимости (схемы производства продукта, закупки всего необходимого для его производства, само производство и дистрибуция товара, его обслуживание и определение цены на товар) и сообщение о стоимости (коммерческие обращения, реклама, продвижение товара и отношения с общественностью). Все это звучит просто, даже банально, но любой руководитель, поглощенный повседневной текучкой, может упустить из виду такие фундаментальные моменты, и McKinsey и другие консалтинговые фирмы предлагали руководителям помочь восстановить внимание к этим моментам.

Структурные схемы также позволяли заглянуть в будущее. Совет по стратегическим играм предлагал генеральным директорам способ мышления об их компаниях – не хуже того, что существовал в BCG. Клиентам обретали возможность совершить стратегические «ходы» четырех типов. Консультанты McKinsey обучены давать клиентам следующий совет: что бы клиенты ни производили и ни продавали, они должны постоянно решать, хотят ли производить те же товары в больших объемах, или же им надо по-новому сегментировать рынок и создавать новую нишу. Клиенты, говорили консультанты McKinsey, должны постоянно делать выбор между созданием и сохранением собственного уникального преимущества или использованием уникальных преимуществ отрасли в целом.

Но это наиболее прозаичные структурные схемы. По-настоящему же «накрученные» схемы перегружены цифрами и расчетами и касались всего – от стоимости капитала и затрат на его привлечение до доходов на разнообразные инвестиции. Только посмотрите на схему-«древо» доходов на используемый капитал – от одного вида голова идет кругом и мозг выносит от перегрузки. А ведь схему сопровождает текст на бухгалтерском жаргоне, в котором встречаются понятия вроде «подлежащие оплате дневные продажи в материально-производственных запасах», утилизация активов, амортизация затрат на единицу произведенной и реализованной продукции. Эта стратегия вела к микроэкономическому анализу данных, полученных «на месте» проведения исследований. Анализ данных и составлял главную силу McKinsey. Например, выполнение фирмой исследования для Citicorp в 1984 году (проект носил кодовое название «Проект Альфа») было направлено на так называемый анализ стоимости деятельности – основанный на базе данных анализ функционирования штаб-квартиры банка. Результатом проекта должно было стать выявление сферы возможного сокращения расходов.

Этот акцент на сокращении расходов банков принес плоды: если в 1975 году банки-клиенты давали фирме только 3 % ее доходов, то к 1983 году на долю банков-клиентов приходилось уже от 25 до 30 % доходов, получаемых McKinsey как Нью-Йорке, так и в Лондоне. В 1988 году два консультанта, Джим Розенберг и Хуан Окампо, написали работу «Securitization of Credit» («Секьюритизация кредита»), ставшую дорожной картой, которая помогла Citibank и Chase Manhattan пережить долговой кризис, разразившийся в Латинской Америке. Это первая книга по проблеме, которая скоро обрушилась на финансовый мир как цунами и показала банкам, неспособным выйти из ситуации безнадежных долгов: секьюритизация выданных ими кредитов, то есть консолидация кредитов и их перепродажа на вторичном рынке долгов, позволяет избавляться от безнадежных долгов. Впрочем, данный ход сопряжен с известными издержками, отраженными в балансовых сводках.

Основой процесса наращивания знаний были обязательная каталогизация и распространение информации среди консультантов. Главное – они непрерывно закачивали знания в постоянно расширяющуюся базу данных фирмы. Хотя Бауэр воздавал неискренние хвалы выходящим за пределы доходов вкладам сотрудников в фирму, при нем консультанты кормились, в общем, тем, что им удавалось добыть. Самые высокие вознаграждения получали те, кто приносил фирме максимальные доходы. Но по мере того как Дэниел стал делать акцент на накопление знаний, дискуссионный вопрос о вознаграждении за нематериальные заслуги перед фирмой приобрел смысл и содержание. Пользуясь поддержкой Глюка, Дэниел постепенно убедил коллег: накопление знаний должно стать в McKinsey одним из основных и постоянных занятий.

Усилия, предпринятые фирмой в этой сфере, приведут McKinsey на неизведанную территорию популярной культуры. Святой Грааль консультантов – идея, привлекательная для клиентов, но при этом смутная или достаточно сложная, в силу чего клиенты нуждаются в помощи консультантов. Последние и осуществляют замысел. Вот почему консультанты – основные создатели главных (и таинственных) понятий, концепций вроде научного управления, экономичного производства или реинжиниринга. Ведь если есть что-то, имеющее название, людям, вероятно, захочется пригласить эксперта по этому чему-то, не так ли? В 1970–1980-х годах эта дискуссия достигла Страны восходящего солнца. Менеджеры, работавшие в потерявших значительные доли рынка отраслях вроде автомобилестроения и производства бытовой электроники, с радостью платили за инсайдерскую информацию о японских методах управления – о производстве по принципу «точно в срок», о тотальном управлении качеством и о постоянном совершенствовании. Именно экзистенциальная угроза со стороны Японии привела к одному из самых уникальных достижений в истории McKinsey: консультанты фирмы написали книгу, которую захотели прочитать даже рядовые американцы.

Секреты совершенства

Хотя Рон Дэниел в вопросах стратегии полагался на Глюка, руководить работой по обобщению собранных McKinsey сведений об организационной эффективности Дэниел попросил руководителя кливлендского отделения фирмы Джима Беннетта. Беннетт, в свою очередь, привлек к работе Тома Питерса, энергичного сотрудника отделения фирмы в Сан-Франциско. Питерсу поручили заложить фундамент проекта, в том числе провести обзор всей существовавшей на тот момент литературы по менеджменту, а также изучение списка клиентов McKinsey. Позднее Боб Уотермен сменил Беннетта в качестве руководителя проекта. Впрочем, в то время проект не входил в число приоритетных задач фирмы. Ожидания, которые в фирме связывали с работой по повышению эффективности организации, колебались в интервале от низких до очень низких.

В действительности так McKinsey и преобразилась – но не сразу, а годы спустя.

Хотя Питерс проработал в McKinsey сравнительно недолго и ушел при сомнительных обстоятельствах, он – самый знаменитый из всех консультантов за всю историю. Питерс оказал на фирму огромное влияние и помог поднять ее престиж настолько, что Бауэру и не снилось. На самом деле, влияние фирмы достигло уровня, который Бауэр счел бы кошмарным. Питерс помог ребрендингу McKinsey, в результате фирму стали рассматривать как группу мыслителей. Впрочем, при этом вскрылись и не самые хорошие особенности – например, вопиющая неспособность обращаться с сотрудником-звездой.

Питерс, выпускник Корнеллского университета, специализировавшийся на проектировании и строительстве гражданских сооружений, отслужил четыре года в ВМФ, а затем получил степени MBA и доктора наук по специальности «организационное поведение» в Стэнфордском университете. Недолго поработав в Административно-бюджетном управлении, Питерс в 1974 году получил должность в отделении McKinsey в Сан-Франциско. «В то время McKinsey была спокойным местом для людей, не имевших великих целей и желаний в жизни»,[251] – вспоминал Питерс (откладывать важные жизненные решения по-прежнему характерно для многих людей, приходящих на работу в McKinsey).

Уотермен, выпускник Горной школы Колорадо, получивший степень MBA в Стэнфорде, работал в McKinsey с 1963 года. В отделении в Сан-Франциско Уотермен занимался главным образом банками и продукцией лесной промышленности, а затем Уотермена отправили за рубеж, где в 1970 году он помог открыть отделение в Осаке, а позднее в течение трех лет руководил отделением в Мельбурне. После этого он сделал то, что в McKinsey делали немногие: он взял длительный отпуск и вместе с женой и двумя детьми уехал в Швейцарию, где какое-то время преподавал. «Однако, когда Рон стал управляющим директором, он совершенно определенно дал понять, что ему не нравится мое отсутствие, – рассказывал Уотермен. – И мы вернулись в Сан-Франциско».[252]

В 1977 году Беннетт поставил Питерса во главе проекта, целью которого было выяснение того, что, помимо сфер стратегии и структуры, придает компаниям эффективность (в этих сферах McKinsey работала великолепно). Несколько лет Питерс и Беннет (а затем Уотермен) изучали вопрос. В поисках ответа Питерс объездил весь мир, посетил 12 школ бизнеса и несколько американских и европейских компаний.[253] В конце концов Питерс и его руководители обобщили свои открытия в двадцатистраничном документе, который они назвали «Совершенство». В июле 1979 года этот документ был представлен компании Shell, причем на презентации с разговорами «за жизнь» выступили Фред Глюк и Кеничи Омае.

Хотя Питерсу и Уотермену удалось получить ответ на вопрос: «Что вы делаете для совершенствования вашей компании?» – у президента компании Hewlett-Packard Джона Юнга и других руководителей высшего звена презентация интереса не вызвала, несмотря на надежды Питерса и Уотермена. Они-то полагали, что данная тема увлечет любого руководителя, стремящегося повторить успех ведущих, образцовых американских организаций.[254] Проблема в том, что Shell не сомневалась в своих силах. Ее руководители знали то, что знали, и не нуждались в анекдотах руководителей Hewlett-Packard, как вести бизнес.

Питерс вспоминал: «Мы удостоились ужасного приема. Глюк говорил много и нудно, а Омае рассказывал, как японцы покоряют мир. Мы ожидали, что нас выпрут к черту из фирмы, и свернули выступление через 20 минут. В Shell не желали об этом слушать».[255] По счастью, среди слушателей был немецкий партнер Херб Хенцлер, которому презентация понравилась. И Хенцлер продал идею проекта немецкому конгломерату Siemens. Работа Питерса и Уотермена неожиданно стала окупаться. С осени 1979 по весну 1980 года Питерс и Уотермен продолжали вести исследования и расширять первоначальный вариант работы. Но и следующая презентация доклада сотне высших руководителей компании PepsiCo в Лайфорд-Клей на Багамах в мае 1980 года тоже оказалась неудачной. Питерс объяснил неудачу тем, что исполнение не впечатляло, хотя с содержанием доклада все было в порядке.

И все же работа мало-помалу завоевывала умы, обретала приверженцев, хотя преимущественно вне McKinsey. Билл Матассони, глава отдела коммуникаций McKinsey, провел встречу с Лю Янгом, редактором BusinessWeek, – и 21 июля 1980 года на обложке журнала появилось сообщение об удачном исследовании. Затем позвонили из издательства Harper & Row и предложили опубликовать книгу. Консультанты ухватились за эту возможность, и вскоре у них родилось рабочее заглавие – «Секреты совершенства».

Однако, хотя у Питерса и Уотермена уже имелся контракт на публикацию книги, проекту все еще не хватало мощной международной поддержки. «Секреты совершенства» отчасти была работой, оскорблявшей традиционный стиль мышления фирмы. Питерс и Уотермен предполагали, что секреты успеха необязательно вычислять, ведь они могут не поддаваться строгому анализу. Они говорили о необходимости сосредоточиться на клиентах и сотрудниках, а не на организационных схемах и на динамических таблицах.

Когда Уотермен привлек на помощь двух профессоров, Энтони Атоса и Ричарда Паскаля, проект получил некоторый толчок. Именно Атос и Паскаль предложили Питерсу и Уотермену изменить организацию материала: дополнить их рыхлые и не всегда запоминающиеся концепции серией понятных примеров. Такую структуру стали называть моделью 7-S. Если ранее Питерсу и Уотермену приходилось говорить о нескольких темах, перескакивая с обсуждения людей на обсуждение вовлечения, доверия, внимания к словам, то благодаря этому новому пониманию внутренних связей обсуждаемых тем мысли потекли гладко – от навыков, персонала, стиля, систем к структурам, общим ценностям и стратегии (при этом соблюдалась традиция, принятая большинством консалтингового сообщества, и особенно в McKinsey: каждая мысль должна содержать нечетное число моментов, требующих разъяснения).

В каком-то смысле это казалось мышлением ребенка из детского сада. Нуждались ли серьезные менеджеры в кормлении с ложечки? Но, с другой стороны, это жест вежливости по отношению к Boston Consulting Group и обращение к добродетели простоты. В конце концов, в книге в качестве примера был приведен опыт 43 американских компаний, ведущих бизнес «совершенно». Питерс и Уотермен перечислили характеристики отличных компаний. Такие компании предрасположены к действиям, близки к клиентам. В таких компаниях царят автономия и дух предприимчивости. Такие компании наращивают производительность и эффективность через сотрудников, они делают акцент на практичность, определяемую оцениваемой стоимостью, а также на настойчивость, упорство в работе. В таких компаниях господствуют простые формы, в них немного сотрудников, которые обладают автономией и одновременно подчинены строгой дисциплине. Последнее выражение – эвфемизм, в управленческом жаргоне нового века означавший контроль над персоналом и свободу для высшего руководства.

На пути к успеху книга столкнулась с одним серьезным препятствием. Услышав, как авторы собираются ее назвать, Бауэр приказал изменить заглавие «In Search of Excellence» («В поисках совершенства[256]»), поскольку оно создавало впечатление, будто авторы намереваются выдать секреты клиентов McKinsey. «Это нас здорово разозлило, – рассказывал Питерс. – Но все обернулось к лучшему. “В поисках…” в любом случае лучше, чем “Секреты…”».[257]

Книга «В поисках совершенства» вышла в свет в октябре 1982 года. Текст на обороте суперобложки точно и кратко передавал суть книги: «Хорошие новости из Америки. ИСКУССТВО АМЕРИКАНСКОГО МЕНЕДЖМЕНТА существует – и оно действует!» Идея этого послания такова: несмотря на успехи японских и немецких конкурентов, американский менеджмент по-прежнему располагает всем необходимым для победы.

В книге действительно велась атака на образ мышления McKinsey, на мысль, что секреты успеха можно найти в какой-то аналитической методике или в новой структуре корпорации. В книге Питерса и Уотермена развенчивается рационалистическая идея, что предприятия, корпорации – это машины, которые можно регулировать и настраивать. Своей работой Питерс и Уотермен напоминали менеджерам о главных принципах ведения бизнеса: если управляющие не прислушиваются к клиентам или работникам, все остальное не имеет ни значения, ни смысла. Если революция в стратегии вынуждала компании обращать больше внимания на происходящее за их пределами, чем когда-либо прежде, то книга «В поисках совершенства» заставляла вглядеться (и пристально) в то, что происходит внутри компаний. И речь не только о финансовом управлении. В книге говорилось об отношении руководства к людям, работавшим в компаниях. Короче говоря, книга стала первым великим манифестом концепции корпоративной культуры.

Оглядываясь назад, Питерс высказывает мнение, что книгу превратно восприняли как проявление тревоги за будущее американского бизнеса, выраженной, впрочем, с наигранным оптимизмом, в духе известных романов Э. Х. Портер. «Консультанты всегда анализировали проблемы, – рассказывал Питерс впоследствии. – Ну, люди именно за это и платят консультантам. Мы ведь всегда имеем дело с тем с тем, что сломалось. “В поисках совершенства” – первая книга, написанная о том, что работает. У книги имелась цель. По общему мнению, логика в том, что американский менеджмент сбился с пути и не может снова найти его. Это жестокое фронтальное нападение на американский менеджмент и мышление McKinsey. В действительности, 75 % текста посвящены островам надежды, но именно островам, исключениям из общего правила. Я считаю книгу “В поисках совершенства” повествованием о плохих новостях».[258] Неважно, о хороших новостях книга или о плохих, но она привлекла внимание совершенно новой группы восторженных читателей. Если традиционная литература по менеджменту была посвящена тому, как двигаться вперед, то теперь Питерс и Уотермен рассказывали читателям, как не отстать в гонке.[259]

Первой посвященной этой теме публикацией Питерса была пространная статья, опубликованная на почетном месте в газете Wall Street Journal задолго до выхода в свет книги «В поисках совершенства». В той статье Питерс подчеркивал важность исполнительской дисциплины и полностью отметал идею стратегии. «Слишком много менеджеров упустили из виду основы бизнеса: предоставление услуг клиентам, малозатратное производство, повышение производительности, инновации и готовность к риску, – писал Питерс. – Во многих случаях менеджеров совратила доступность степени MBA, которая давала “самые современные” приемы стратегического планирования. Обладатели дипломов, специализирующиеся на стратегии, – люди умные, блестящие, но зачастую неспособные применить свои знания, и компании, в которых они работают, заканчивают тем, что утрачивают способность действовать». Эти слова были не косвенным ударом по McKinsey, но уже прямой атакой на фирму. Майк Балкин, в то время руководивший нью-йоркским отделением фирмы, потребовал, чтобы Дэниел уволил еретика. «Не могу сказать, почему возникли столь сильные трения, но у многих людей я определенно вызвал раздражение», – вспоминал Питерс.[260]

Элита менеджмента, включая Питера Друкера и ученых Гарвардской школы бизнеса, обрушались на книгу с критикой. Книгу называли «легкомысленной, анекдотической ерундой» и «поразительно банальной». В книге было очень много того, что Мэтью Стюарт, автор книги «Мифы о менеджменте», назвал неопровержимыми трюизмами. Питерс и Уотермен говорили о «предрасположенности к действиям» (а кто выскажется за бездействие?) и советовали руководителям «быть ближе к клиентам» (а кто посоветовал бы что-то противоположное?). «Со времен выступления Питерса стало ясно, что у рынка пустых и бессмысленных советов, замаскированных под глубокие прозрения, нет границ, – писал Стюарт. – Честолюбивые гуру, кажется, понимают, что дорога к богатствам вымощена фальсифицированными клише и явно необоснованными псевдотеориями. Ни одно чувство не является слишком очевидным или слишком банальным, чтобы не считаться элементом искусства менеджмента, если при этом используют пару выражений из профессионального жаргона и после них ставят восклицательный знак!»[261]

Стюарт был не единственным критиком, осудившим «научные открытия» Питерса и Уотермена как тавтологии, каковыми эти открытия были, по меньшей мере, для всякого, когда-либо работавшего с группой людей. Большинство откровений Питерса и Уолтермена – банальности. Возможно, вы захотите уделить внимание людям – например, если у этих людей есть что сказать. Хорош и совет действовать командой. Помощь людям в поиске смысла работы, которую они выполняют, несомненно, даст положительные результаты – еще одно бессмысленное благопожелание. Возможно, самые автократичные генеральные директоры в годы послевоенного экономического подъема утратили представление, как управлять людьми, но книга Питерса и Уотермена вряд ли удивила кого-то из тех, кто перестал думать о подобных вещах. И все же людям книга понравилась, и среди пассажиров салонов бизнес-класса на любом рейсе можно было увидеть человека, жадно читавшего ее. В то время экономика испытывала трудности. Уровень безработицы достигал 10 %, и читатели жаждали какого-то выхода из ситуации.

В декабре 1981 года Питерс ушел из McKinsey. Произошло это за восемь месяцев до того, как книга появилась на полках книжных магазинов. Действительно, и он, и Уотермен поняли, что более не встраиваются в модель McKinsey. Собственно говоря, в тот момент это было ясно всем. «Том становился все более независимым от фирмы и дошел до того, что стал на работу являться в шортах и панамках с пропеллерами, – вспоминал Уотермен. – Это было похоже на поведение ребенка, который говорил: “Так и буду ходить в этих тряпках до тех пор, пока вы меня не одернете”. В конце концов, я сказал, что если он и дальше будет вести себя подобным образом, то нас обоих уволят».[262] Уотермен помог Питерсу получить пособие при увольнении. Это пособие включало месячный аванс за завершение работы над книгой в размере 10 тыс. долл. (эту сумму Питерс должен был вернуть фирме) и 50 %-ную долю гонорара, выплачиваемого McKinsey. Очень хорошие условия сделки.

Никто не представлял себе, какой популярностью будет пользоваться книга «В поисках совершенства». Ее публикация – совсем другое дело, чем контракт с Джеком Уэлчем на книги «Straight from the Gut» («Самая суть»[263]) и заказ на издание миллионным тиражом. За пределами McKinsey Питерса и Уотермена никто не знал. Первый тираж их книги был всего 5000 экземпляров. Через три года после первого издания продали 5 000 000 экземпляров – «В поисках…» оказалась первой книгой по менеджменту, когда-либо возглавлявшей список бестселлеров. Вторая – «Passion for Excellence» («Страсть к совершенству») Питерса.

Любопытная подробность: помимо вознаграждения, выплаченного McKinsey (фирма урезала гонорар, когда авторы заканчивали работу над книгой, и сделала это потому, что клиент Уотермена перестал приносить доходы), Уотермен за книгу ничего не получил. Когда книгу начали раскупать, как горячие пирожки в холодный день, Уотермен поднял вопрос, как Питерс и McKinsey должны поделить авторские отчисления от продаж. Фирма попыталась умиротворить его, повысив жалованье (в один год Уотермен получил денег больше, чем Рон Дэниел), но особое отношение к Уотермену вызвало недовольство партнеров. Когда в 1984 году издательство Bantam Books предложило Уотермену договор стоимостью в несколько миллионов долларов за написание еще двух книг, Дэниел приказал Уотермену не подписывать договоры до тех пор, пока McKinsey не выяснит, как будут распределяться доходы от продажи книг. После встречи с Джимом Беннеттом Дэниел и Уотермен не смогли прийти к договоренности, и Дэниел сказал Уотермену: «Если подпишешь эти контракты, тебе придется уйти из фирмы». На что Уотермен ответил: «Знаю, но собираюсь идти до конца и в любом случае подписать контракты. Вот так я и ушел из фирмы».[264]

Лекции Питерса и Уотермена стали настолько популярными, что оба редко бывали дома. Уотермен рассказывал, что в первый год после выхода книги спал в собственной постели всего лишь 14 ночей. Оба соавтора сделали блистательную карьеру как лекторы и писатели, причем Питерс стал первым в мире самым успешным гуру менеджмента.

Возникает вопрос, чьи усилия (Глюка, занимавшегося стратегией, или Питерса и Уотермена, разрабатывавших организационные вопросы) оказали более сильное влияние на McKinsey и ее вновь обретенную любовь к знанию. Читатели могут принять решение сами. В McKinsey определенно больше ценили работу Глюка. Свидетельством стало последовавшее позже избрание Глюка управляющим директором. Вероятно, труды Глюка принесли фирме больше доходов, чем книга Питерса и Уотермена. С другой стороны, книга Питерса и Уотермена возвестила о начале эпохи корпоративной культуры, которая принесла фирме огромные преимущества. «Что бы там ни писали в рекламных объявлениях о реальной стоимости схем 7-S, в 1980-е эти схемы определенно были бесценным генератором доходов, – говорил один бывший сотрудник фирмы. – То, что “серьезные” консультанты считали эти концепции слишком слабыми и зыбкими для оправдания высоких ставок, не мешало консультантам извлекать выгоды из почти магической способности этих концепций генерировать работу».

Хотя продажи книги Питерса и Уотермена держались на высоком уровне и не сокращались, многие из «совершенных» компаний не удержались на прежнем уровне. BusinessWeek, послуживший стартовой площадкой для заоблачного взлета книги, двумя годами позже мимоходом пальнул по книге: автор статьи с заголовком «Ой!», вынесенным на обложку (внутренний заголовок – «Так кто же теперь совершенен?»), предполагал, что две трети компаний, названных Питерсом и Уотерменом совершенными, более таковыми не являются. Многие, от Atari до IBM, теперь испытывали трудности. Публикация говорит кое-что о статусе McKinsey в то время. И это было первой статьей, заголовок которой новый редактор Стив Шепард вынес на обложку журнала. McKinsey официально признали достойной целью нападок.

Отношения с McKinsey до сих пор вызывают у Питерса раздражение. «Сотрудники McKinsey отличались безмерной верой в себя, – рассказывал Питерс. – Если бы понятие “интеллектуальное высокомерие” еще не было изобретено, его следовало бы изобрести для сотрудников фирмы. Но позвольте сказать вот что: мне 60 лет, и мне повезло – мне улыбнулся Господь, но я до смерти боюсь людей из McKinsey».[265] Фирма даже нашла способ уколоть Питерса в написанной для сотрудников истории. «Там есть подпись под моей фотографией, и эта подпись вызвала у меня приступ истерического смеха, – рассказывал Питерс. – Меня называют недисциплинированным, но блистательным сотрудником. Никаких возражений против определения “блистательный”, но определение “недисциплинированный” заставляет меня багроветь. Человеку недисциплинированному не написать 16 книг, не провести 3000 выступлений за 30 лет, в течение которых мне приходилось работать по 18 часов в сутки. Это типичный отвратительный прием McKinsey. Зачем об этом рассказывать?»[266] (один из партнеров фирмы откликнулся на слова Питерса: «Он просто так говорит. Три тысячи выступлений и 16 книг – это как раз то, что мы и имели в виду. Он недисциплинирован. Ему надо было сосредоточиться на двух клиентах и одной книге»).[267]

У Уотермена более теплые воспоминания о фирме. «Поначалу Марвин Бауэр жутко меня боялся, – вспоминал Уотермен. – Я ничего особенного не представлял собой в его глазах, пока не стал директором. А потом мы подружились. Бауэру очень нравилась книга “В поисках совершенства”. Ему уже было за 90, когда он позвонил мне и спросил: “Не возражаешь, если я процитирую тебя?” Я сказал: “Господи, Марвин, цитируй меня сколько угодно и тогда, когда сочтешь нужным”».[268] Однако и Уотермен, как и Питерс, мог проявлять к фирме пренебрежение. «В том, что делает McKinsey, она, возможно, лучшая в мире. Но, по большому счету, то, что она делает, пожалуй, не так уж важно… B McKinsey думают, будто продают грандиозные стратегии и великие идеи. А как на самом деле – роль фирмы заключается в том, чтобы удерживать управляющих, не давать им совершать множество глупостей. Люди фирмы отлично выполняют аналитическую работу, но анализ не выведет вашу компанию в лидеры».[269] Разумеется, есть много людей, полагающих, что книга «В поисках совершенства» – это просто каша. Может быть, McKinsey размазывает кашу по столам в кабинетах высоких руководителей, но гуру менеджмента можно обвинить в том, что они делают то же самое в своих книгах.

Гуру по случаю

Популярность книги «В поисках совершенства» вызвала в McKinsey понимание того, что не всякая публичность непременно плоха. Фирма издавна практиковала особый, немаркетинговый подход к маркетингу: представители фирмы писали статьи для журнала Business Harvard Review, время от времени оказывали поддержку тому или иному журналисту, эпизодически публиковали информационные брошюры, но все сотрудники строго соблюдали запрет на откровенное личное продвижение. Возможно, наступил момент, когда консультанты сказали себе: надо проявлять чуть больше активности и приобретать в глазах общественности более блестящую репутацию в качестве философов менеджмента. В 1979 году фирма уже взяла на работу Билла Матассони, выпускника Гарвардской школы бизнеса, специалиста по маркетингу, ставшего руководителем отдела связей McKinsey. По традициям должность Матассони называли «создатель репутации» (в McKinsey не любили слова «маркетинг»), но на самом деле Матассони занимался исключительно маркетингом.

Питерс и Уотермен – не первые сотрудники фирмы, получившие известность за ее пределами. Например, Арч Паттон имел группы поклонников, считавших Паттона своего рода философом бизнеса. Как сказал Матассони, занимавшийся созданием новых публичных имиджей сотрудников, Паттон «27 раз написал одну и ту же статью для Harvard Business Review». Матассони способствовал появлению в Wall Street Journal главной статьи о начале разработки крупного месторождения нефти (эту статью написал Джон Сохилл). На самом деле «статья не об управлении разработкой крупного месторождения нефти, – вспоминал Матассони. – В течение нескольких недель Джона приглашали на советы директоров всех крупных нефтяных компаний. Со стороны директоров это проявление уважения к Джону».[270] А раз сотрудник фирмы побывал в зале заседаний совета директоров какой-то компании, фирма начинала получать заказы и деньги за выполнение.

Выделение конкретных сотрудников, естественно, не задача фирмы, которая всегда продавала себя как коллектив. Если вы нанимали специалиста McKinsey, в фирме полагали, что вы просите не какого-то определенного консультанта; считалось, что вы надеетесь: какую бы группу специалистов фирма вам ни выделила, задание будет выполнено великолепно. Но BCG бросил вызов традиционному подходу. Теперь важной частью игры стали книги. В 1960–1980 годах McKinsey опубликовала всего две книги. После 1980 года – около сотни. У них самые разные заглавия – от смутных, вроде изданной в 2002 году «Knowledge Unplugged» («Отключение знаний») до исчерпывающе точных вроде «Say It with Charts» («Говори диаграммами», 1985) или «Achieving Excellence in Retail Banking» («Достижение совершенства в предоставлении розничных банковских услуг», 2003). Или название вечно пользующейся спросом «The Power of Productivity» («Мощь производительности, 2004»). Со времени публикации книги «В поисках совершенства» произошло два серьезных изменения. Во-первых, с тех пор фирма контролирует все издания своих сотрудников. Во-вторых, McKinsey, в отличие от большинства консалтинговых фирм, после нескольких катастрофических случаев со старшими партнерами, бравшими многомесячные отпуска для написания книг, которые не пользовались спросом и ни на йоту не продвигали управленческое мышление, не освобождает партнеров от текущей работы.

Сходным образом, фирма начала более открыто общаться с прессой. Хотя McKinsey по-прежнему избегает цитирования консультантов, фирма начала соглашаться на периодическое обновление публичного имиджа. Раз в два или три года в журналах вроде Fortune или BusinessWeek появляются обзорные статьи, посвященные McKinsey. Позднее фирма начала также привлекать к освещению ее деятельности международные периодические издания (Financial Times, The Economist и зарубежный вариант Wall Street Journal) в целях пропаганды за пределами США. В середине 1990-х между представителями McKinsey и представителями главных СМИ состоялось столько бесед, что один из главных редакторов крупного издания потребовал от подчиненных ответа на вопрос, какое влияние оказывает McKinsey на их материалы. Иногда журналисты обращались к фирме с предложениями написать о ее деятельности, но не о ее идеях, и время от времени – скажем, в периоды смены управляющих директоров – фирма шла на сотрудничество. И даже если деятельность фирмы не всегда освещалась позитивно, власти и влиянию McKinsey серьезного урона эти публикации никогда не наносили.

Консультанты настолько восприняли идею обнародования своих сочинений, что фирме пришлось в конце концов ограничить их общение с внешним миром. Под эгидой Алана Кэнтроу и Парты Боуса журнал McKinsey Quarterly стал платформой для публикации лучших работ сотрудников фирмы. Этот, в сущности, корпоративный журнал был настолько удачным, что один из главных редакторов Harvard Business Review высказал сожаление в связи с тем, что фирма предлагает внешним изданиям, в том числе и его журналу, только второсортные материалы. Одному из консультантов, статью которого отклонили в Harvard Business Review, посоветовали представить статью McKinsey Quarterly. «Вы не шутите? – спросил удивленный советом консультант. – Да в McKinsey Quarterly уже давно отклонили мою статью».

Но, хотя фирма могла обуздывать некоторых особенно честолюбивых сотрудников и заставлять их подчиняться большему благу, некоторым консультантам тем не менее удавалось добиться определенной известности как в США, так и за рубежами Америки и выделиться из массы непримечательных коллег.

Король Херб

В 1987 году Эдзард Ройтер, в то время генеральный директор компании Daimler-Benz, сделал примечательное заявление: «В Германии не происходит ничего, о чем сначала не проконсультировались бы с McKinsey». Говоря точнее, в Германии не происходило ничего, о чем сначала не проконсультировались бы с Хербом Хенцлером. Действуя из кабинета в Дюссельдорфе, Хенцлер превратил бизнес McKinsey в Германии в предмет зависти коллег, со временем добившись самого глубокого проникновения в крупные компании любой страны, в которой присутствовала McKinsey. В какой-то момент немецкое отделение McKinsey обслуживало 27 из 30 крупнейших немецких компаний. Немецкий журнал Wirtschaftswoche опубликовал статью о Хенцлере и вынес ее заглавие – «Король Херб» – на обложку.

Но дела шли успешно не всегда. Когда бывший консультант фирмы Логан Чик (он работал в McKinsey в 1968–1971 годах) прибыл в 1969 году в Дюссельдорф на два года, у него создалось впечатление, что никто в Германии никогда ничего не слышал о консалтинге в области менеджмента. «Немцы не могли понять, почему человек, наделенный властью, должен платить кому-то другому, который скажет, что надо делать, – вспоминал Чик. – Многие наши немецкие друзья пришли к выводу, что McKinsey имеет что-то общее с Альфредом Э. Кинси, и наше представительство в Германии – не более чем прикрытие для консультантов по вопросам секса».[271]

Хенцлер покончил с этим представлением, и с тех пор очень немногие в Германии путали услуги McKinsey с услугами секс-консультантов. Немецкое отделение стало мощным двигателем под вывеской McKinsey. «Очень хорошо помню еще одно двадцатилетие, – сказал как-то Рон Дэниел, – юбилей нашего немецкого филиала. На праздновании выступал Генри Киссинджер. Он был поражен. Его привезли в Мюнхен, и он увидел, что в нашем полуофициальном семинаре участвовали 60 крупнейших промышленников. Киссинджер слышал о многих из них, но никогда не встречался… Мобилизация сети контактов и власти – вот что мы ежедневно делаем для клиентов».[272]

Хотя в фирме стремятся принимать решения на основе консенсуса, история McKinsey знает нескольких консультантов, долгое время пользовавшихся уникальным влиянием. К таким людям относились Бауэр и Дэниел – а также менее известный Уоррен Кэннон, советник и при Бауэре, и при Дэниеле. Хенцлер тоже был представителем особой породы. Коллеги называли его последним бароном. Фред Глюк, в жилах которого текла немецкая кровь, именовал Хенцлера и его немецких коллег Фридриха Шифера и Гельмута Хагеманна «командирами немецких подводных лодок».

За 14 лет, когда немецким отделением фирмы руководил Хенцлер, численность консультантов возросла со 100 до 800 человек, за что Хенцлер получил другое прозвище «Херб-Рост».[273] В 2011 году в Германии у McKinsey было 150 партнеров, и еще 80 партнеров-немцев работали в других филиалах фирмы по всему миру. «Херб именно это и имел в виду, когда говорил: “Мы будем знать, что достигли цели, тогда, когда вам будет достаточно просто сказать водителю такси в аэропорте: McKinsey, – вспоминает бывший партнер фирмы. – Мы отшучивались: “Будем надеяться, что этот водитель – не один из пяти миллионов немцев, потерявших работу в результате деятельности McKinsey”».

Хотя перед Хенцлером преклонялись из-за так называемой безжалостной немецкой эффективности, ему повезло руководить шоу в 1980–1990-х, когда Германия претерпевала глубочайшие изменения. В этот период немецкий истеблишмент ориентировался на рынок гораздо сильнее, чем ранее, пошел на демонтаж пораженной апатией и основанной на сговоре структуры, называвшейся Germany Inc., и открывал возможности для подлинной конкуренции и инноваций. McKinsey сыграла здесь огромную роль и, кроме того, стала ценным консультантом при проведении обошедшейся в триллион евро реконструкции Восточной Германии.

Хенцлер помог европейским сотрудникам McKinsey обрести в вопросах управления фирмой равноправие с «нью-йоркской мафией». «Центр тяжести в фирме так и так смещался, но Херб превратился в символ этого сдвига», – говорит бывший управляющий директор McKinsey Йен Дэвис.[274]

Для некоторых Хенцлер также символизировал идеи «рост любой ценой», которую позже воспринял Раджат Гупта, ставший управляющим директором фирмы. Хенцлер «склонен к диктаторским приемам, целеустремленным и высокомерным», – рассказывал бывший коллега. Но Хенцлер еще и энергично стремился к изменению способа оплаты консультантов. Хотя Рон Дэниел преуспел в постановке вопроса о неэкономическом вкладе сотрудников в дела фирмы, в 1980-х в McKinsey обсуждение экономического аспекта вознаграждений сместилось. Теперь не проводилась оценка влияния деятельности сотрудников на долгосрочную стоимость фирмы. Теперь спрашивали в лоб: «А сколько ты за последнее время заработал для нас?»

Молодые и энергичные немецкие сотрудники с негодованием относились к тому, что их старшие американские коллеги-консультанты пожинают плоды былых заслуг. Им удалось радикальным образом изменить управление финансами фирмы. С того времени McKinsey будет ежегодно как бы ликвидироваться и выплачивать консультантам все прибыли. Эта мера способствовала утверждению идеи краткосрочной перспективы, взявшей верх над разумным руководством в интересах наращивания долгосрочной стоимости. Возможно, McKinsey и побуждает клиентов к перспективному мышлению, но сотрудники ценят сегодня выше, чем завтра. «Германия – поршень, многие годы заставлявший работать весь двигатель, – сказал один из европейских сотрудников фирмы. – В какое-то время в McKinsey немцев работало больше, чем американцев. Поэтому-то в 1980-х немцы и потребовали больше денег».

Действительно, Хенцлер накопил достаточно сил, чтобы однажды открыто бросить вызов Рону Дэниелу. В 1977 году Дэниел закрыл отделение в Сан-Паулу – всего лишь через два года после открытия. Хенцлер в середине 1980-х сказал Дэниелу, что некий немецкий клиент, занимавшийся в Бразилии автоперевозками, хочет, чтобы фирма снова открыла отделение в Бразилии. Дэниел велел Хенцлеру сосредоточиться на Германии и предоставить Бразилию американцам. Хенцлер не внял совету Дэниела и отправил в Бразилию Стефана Матцингера, поручив ему открыть теневое отделение фирмы. Затем Хенцлер представил это отделение комитету акционеров как свершившийся факт. Некоторые партнеры выразили недовольство, но в конце концов Хенцлер настоял на своем.[275] Через 23 года после возобновления деятельности фирмы в Бразилии там работало 230 человек. Немецкое отделение также сыграло роль в развертывании деятельности в России, на Тайване и в Турции, причем все эти новые отделения возникли в результате указов, отданных Хенцлером младшим партнерам: «Хочешь проявить себя? Сделай что-то абсолютно предпринимательское – вроде открытия нового отделения».

Хенцлер всегда стремился к тому, чтобы его считали ровней клиентам, а не просто наемным специалистом. И он преуспел. Его связи внутри Германии были настолько глубоки, что поговаривали, будто он может стать канцлером. Отойдя от дел в 2001 году, Хенцлер позднее сказал Уолтеру Кихелю, что консультировал компанию Siemens без перерыва в течение 27 лет, а компании Daimler и Bertelsmann – на протяжении почти двух десятилетий.[276] «Наши партнеры стали весьма уважаемыми бизнесменами, – сказал Фрэнк Маттерн, возглавивший немецкое отделение фирмы после Хенцлера. – Мы поставили себя наравне с лидерами немецкой промышленности».[277]

С необычными устремлениями Хенцлера мирились потому, что он приносил фирме поразительные экономические результаты. Однако со временем между ним и партнерами возникло отчуждение. Партнеры считали, что Хенцлер стал «перерос» McKinsey. Но у Хенцлера был мощный соперник в Японии.

Император Омае

Если Херб Хенцлер – «последний барон» McKinsey, то Кеничи Омае – единственный император. Однако если Хенцлер – своего рода торговый автомат, то Омае, скорее, демагог-подстрекатель. В конце 1980-х Омае был самым известным консультантом фирмы, которого чаще всего упоминали и цитировали. Омае руководил токийским отделением фирмы. Он автор нескольких книг, ставших мировыми бестселлерами, в том числе The Mind of the Strategist («Мышление стратега»[278]) и Triad Power («Власть триады»).[279] McKinsey всегда нанимала талантливых людей, но Омае был действительно блестящим, выдающимся талантом. Тот факт, что Омае получил степень доктора наук по ядерной физике в Массачусетском технологическом институте, – только одно из событий биографии этого человека. В Японии Омае знают как Keiei no Kamisama, «Бога менеджмента».

Билл Матассони был ярым поклонником Омае. «Помню, я как-то сказал Рону Дэниелу, что хочу за 22 тысячи долларов разместить рекламу книги Омае “Власть триады” на целую страницу в Wall Street Journal, – рассказывает Матассони. – Дэниел ответил, что не может тратить деньги фирмы на одну книгу. И был прав. Но “Власть триады” просто замечательна. Омае написал 37 редакционных статей для Wall Street Journal. Он не нуждался ни в ком».[280] Это замечание не совсем верно: в тени, где-то на заднем плане, остался незамеченным и не воспетым другой герой этого события – Алан Кэнтроу, который на несколько лет переехал в Токио, чтобы стать для Омае «партнером по размышлениям». В изданной в 1990 году книге «The Borderless World» («Мир без границ») Омае правильно предсказал эру, когда на смену правительствам в роли самых могущественных организаций придут корпорации. В годовой доклад фирмы за 1993 год попала шутка: «В прошлом году фирма опубликовала 11 книг. И только три написаны Кеном Омае».

Первый настоящий японец, ставший руководителем токийского отделения McKinsey, Омае возглавил отделение в 1979 году, а в 1981 году токийское отделение впервые принесло прибыль.[281] Гораздо важнее то, что Омае помог фирме получить в Японии репутацию элитной организации. Получивший кличку «мистер Стратегия» Омае руководил выполнением заданий для первоклассных клиентов вроде Sumitomo Bank и способствовал изменению отношения японцев к консалтингу по вопросам менеджмента. Здесь мы сталкиваемся с еще одним примером ловкости Дэниела. В какой-то момент руководителями всех отделений фирмы были американцы. Назначив Омае руководителем токийского отделения, Дэниел сделал то же самое по всему миру: руководителем отделения фирмы во Франции стал Жерар Тюлле, руководителем лондонского отделения назначили Питера Фоя. Отделение в Германии возглавил Хенцлер, отделение в Испании – Пако Морено, в Дании – Кристиан Каспар, а в Италии – Роландо Полли (напомню: Тюлле был не французом, а бельгийцем, что вызывало ужас у французских партнеров фирмы).

В компании, переполненной людьми с чрезмерно высокой самооценкой, Омае удалось поставить себя намного выше прочих. В конце концов, он был готов написать манифест для мирового правительства. Один из консультантов фирмы, пересекавшийся с Омае, говорил: «Я не знаю Омае. Но любой человек подтвердит, что при встрече с ним сразу же понимаешь: ты разговариваешь с самым умным человеком из когда-либо живших на земле. И все потому, что он укажет на свой выдающийся ум. Поэтому над ним часто смеялись». К тому же внимание многих старших партнеров отвлекал телохранитель Омае. Этот малый день-деньской сидел, выложив на стол перед собой на всеобщее обозрение огромный пистолет.

При всем этом Омае, в отличие от других консультантов McKinsey, был на редкость щедрым и обаятельным человеком, при условии, что вы говорили с ним на правильную тему. «На шестом месяце моей работы в McKinsey я поехал в Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк, где жили моя жена и девятимесячная дочка, – вспоминал Парта Боус. – В десять вечера мне позвонили из Токио: “С вами хочет поговорить господин Омае”. Я сделал жене знак, чиркнув себя по горлу пальцем: мол, меня увольняют. На самом деле ничего подобного. До того я отправил Омае составленный нашим кливлендским отделением доклад о будущем японских автомобилестроителей, поставляющих продукцию в США, и Омае полчаса говорил со мной об этом докладе, допытываясь, как я расцениваю некоторые выводы. Я все время думал: “Понимает ли он, что разговаривает с человеком, который работает в фирме всего полгода?” Но Омае раскрывался перед вами этой стороной. Если у вас была хорошая идея, вы были для него желанным собеседником. А дураков он на дух не переносил».[282]

Многие директора McKinsey с удовольствием рассказывают о времени, проведенном ими в обществе Омае и членов его семьи в одном из многочисленных домов, которыми Омае владеет по всему миру. Кроме того, Омае умеет играть на кларнете на уровне концертирующих музыкантов, любит широко пожить и знает все о самых изысканных вещах в мире. В том числе о самом себе. в 2009 году он счел необходимым написать статью под названием «Внутри мозга Омае».[283] В книге «Власть триады» он писал, что многонациональным корпорациям следует придерживаться «перспективы Анкориджа» (то есть сохранять равноудаленность от Нью-Йорка, Лондона и Токио). Мэр Анкориджа вручил ему ключ от города, который Омае столь энергично обозначил на карте.

Для McKinsey высокая репутация Омае была палкой о двух концах. Японские клиенты, очарованные Омае, обеспечивали фирму работой и доходами, но репутация Омае создавала напряжение в господствующем в фирме идеале «сначала фирма, а потом ее сотрудники». Омае стал персонифицировать деятельность фирмы в Токио в такой степени, что, когда он ушел из фирмы в 1994 году, в McKinsey обнаружили, что многие японские клиенты не желают взаимодействовать с любым консультантом фирмы. Японские клиенты хотели, чтобы ими занимался Омае: если не Омае, то они вообще отказывались иметь дело с McKinsey. Популярность Омае была настолько велика, что, согласно опросу, проведенному в 1990-х одной японской газетой, он пользовался максимальным доверием японского народа.

Омае отдавал предпочтение командному методу управления, который даже его сторонники называют «тираническим». И это действительно так. Под руководством Омае токийское отделение на самом деле создавало не такие уж большие прибыли. Уйдя из McKinsey, он пережил падение авторитета, знакомое многим бывшим сотрудникам фирмы, обнаруживающим, что разреженная атмосфера консалтинга не всегда хорошо служит в реальном мире. В 1995 году Омае выдвинул свою кандидатуру на пост мэра Токио, но проиграл выборы Юкио Аосиме, аниматору, иногда выступавшему в качестве комика (в том же году на выборах мэра города Осака победил другой комик, Исаму Йокояма).

И все же Омае, наряду с Фредом Глюком, стал символизировать подлинную интеллектуализацию McKinsey и помог фирме дать ответ BCG Брюса Гендерсона и Майклу Портеру, который стал проводить консультации по поводу идей, выдвинутых им и его ближайшими соратниками. И свободу делать это им предоставил Рон Дэниел.

Три самых ярких и крупных звезды McKinsey – Том Питерс, Херб Хенцлер и Кен Омае – в свое время были на голову выше остальных. Все трое дали фирме нечто бесценное. Но после того как они ушли из фирмы, McKinsey вернулась к системе, которая тихо вознаграждала бригаду эффективно работавших, но не имевших собственных имен людей.

McKinsey повсюду!

В середине 1980-х McKinsey была столь же крупной и сложной компанией, как и многие из ее клиентов. В 1972 году совокупные доходы фирмы составили 54 млн долл. К 1987 году доходы возросли до 500 млн долл. (за следующие четыре года доходы снова удвоились и в 1991 году достигли 1 млрд долл.). В 1984 году немецкий журнал Manager писал: «McKinsey повсюду!» Так действительно казалось. В 1970 году в фирме работало 537 профессионалов. В 1987 году это число увеличилось более чем вдвое и достигло 1300 человек. С 1976 по 1988 год фирма открыла 15 отделений по всему миру, в том числе в Бостоне, Мадриде, Лиссабоне и Штутгарте.

Партнеры McKinsey всегда работали хорошо. Теперь старшие директора получали до полумиллионов долларов в год. Такое происходит, когда темпы роста доходов намного превосходят темпы роста численности сотрудников. Фирма накопила столько денег, что в 1985 году учредила собственное инвестиционное управление, с того времени действующее как своего рода внутрисемейное управление и инвестиционный фонд. На одной из конференций партнеров фирмы в Бока-Ратон Марвин Бауэр спросил собравшихся: «Знаете, что происходит, когда зарабатываешь слишком много денег? Начинаешь нуждаться в людях, которые будут управлять этими деньгами вместо тебя». Хотя присутствовавшие кивнули в знак согласия со стариком, они все же хотели знать, какие бонусы получат по итогам года.

С McKinsey хотели поговорить все – отчасти потому, что огромные размеры фирмы определенно давали ей знания о наилучших методах работы конкурентов, где бы они ни действовали – в Нью-Йорке, Лондоне или Токио. Merrill Lynch и Citicorp подрядили фирму помочь разработать глобальные планы работы по всему миру. Японские финансовые учреждения Nippon Life Insurance и Sumitomo Bank наняли McKinsey, чтобы фирма помогла решить, в какие компании Уолл-стрит следует инвестировать. Фирма помогла и свела Nippon Life Insurance с Shearson Lehman, а Sumitomo Bank – с Goldman Sachs.[284]

Неудивительно, что консультанты демонстрировали возрождение уверенности, которая временами превращалась в высокомерие. «На земле осталось лишь три великих учреждения – морская пехота США, католическая церковь и McKinsey», – заявил партнер фирмы журналу BusinessWeek в 1986 году.[285] Управляющий лондонским филиалом McKinsey Питер Фой предположил: «На земле нет организации порядочнее McKinsey and Company». В одной из опубликованных в журнале Forbes статей некий партнер фирмы четко обобщает представление фирмы о себе самой: «Мы не учимся у клиентов. Стандарты клиентов недостаточно высоки. Мы учимся у других партнеров».[286]

«Нет ничего более освежающего, чем выступление одного из наших консультантов, рассказывающего о предмете, который он глубоко продумал и который может уверенно и эффективно применить к ситуации конкретного клиента», – писал в 1982 году Фред Глюк в меморандуме, адресованном коллегам. Бывший руководитель отделения в Сан-Франциско Тед Холл славился безмерно высоким чувством собственного достоинства. «Я видел Теда Холла в одном помещении с двумя лауреатами Нобелевской премии, и Тед полагал, будто самый умный в этом зале – он», – вспоминал один из коллег Холла. Холл был известен и пассивно-агрессивным стилем служебных разговоров: он делал вид, что беседует с кем-то, на самом деле не интересовался ни темами, ни собеседниками. Он предлагал коллегам «подняться на несколько уровней абстракции, чтобы сравняться» с ним или «пересмотреть» их позиции. «К концу карьеры в McKinsey Холл немного подобрел, – говорил коллега. – Он стал признавать, что, кроме него, в помещении есть и другие люди».

Умный человек, несмотря на гипертрофированное самомнение. Ему приписывают заслугу оказания помощи Федеральной резервной системе в переходе к новому методу учета хранящихся на счетах денег на основе взвешенного подхода (за что его должны благодарить казино Лас-Вегаса). Холл и бывший партнер Джордж Фейгер помогли также запустить процесс консолидации американской банковской отрасли, побудив в 1986 году банк Wells Fargo к поглощению Croker Bank. «Контролер денежного обращения США попросил нас выяснить, что произойдет при дерегулировании процентных ставок, – вспоминал Фейгер. – Ответ был: консолидация. Итак, мы взялись за эту работу и объяснили последствия дерегулирования частным компаниям. Поглотить конкурента может любой, но мы показали Wells Fargo, как сделать деньги на поглощении».[287]

«Настоящая конкуренция идет не за клиентов, а за людей, за сотрудников, – объяснял Дэниел. – Мы ищем сотрудников, которые, во-первых, очень умны, во-вторых, не уверены в себе и движимы этой неуверенностью, а в-третьих, конкурентоспособны. Объедините три тысячи эгоцентричных и ориентированных на решение задач людей – и получите атмосферу, в которой смирение – не самое главное. Да, это элитарная атмосфера. Но разве вам не кажется, что где-то в политкорректном мире должно быть место для чего-то подобного?»[288] Ту же мысль подтверждает и другой партнер: «Люди спрашивают: кто наши главные конкуренты… Наши главные конкуренты – наши клиенты. Ведь их первое желание заключается не в том, чтобы нанять McKinsey или другую консалтинговую фирму, а в том, чтобы нанять кого-нибудь вообще». Кажется неизбежным, что кто-нибудь вскоре объявит главным конкурентом McKinsey саму же McKinsey.

Когда Уолтер Кихел в 1982 году написал для одного из номеров журнала Fortune главную статью под заголовком «Специалисты по корпоративной стратегии под огнем», статья была проиллюстрирована карикатурой, на которой изобразили боксерский ринг с множеством боксеров разной величины. McKinsey была одним из самых крупных боксеров. «Всем это понравилось, – рассказывал Матассони. – Рон Дэниел даже купил оригинал этой карикатуры. Но я считал, что в карикатуре сделан неправильный акцент. Я сказал Рону: “Нас вообще не должно быть на ринге”».[289] Эта мысль не нова: McKinsey всегда стремилась к идее, что ей не надо «конкурировать» с BCG, Bain или какой-либо другой фирмой. Первым эту мысль выразил Бауэр. По его мнению, никаких конкурентов у McKinsey не может быть.

«У партнеров консалтинговых фирм есть естественная склонность рассматривать проблемы клиентов через призму собственного опыта и способностей», – пишут авторы книги «Extract Value from Consultants» («Извлечь стоимость из консультантов»).[290] В McKinsey эту естественную склонность довели до крайности: с конца 1980-х советы, которые фирма дает клиентам, сводятся к тому, что клиентам надо как можно более походить на McKinsey. Фирма инициировала бесчисленные проекты изучения себя самой, чтобы передать мудрость клиентам. Но это не совсем то, чего хотели некоторые клиенты. «Все спрашивают McKinsey, как вести дела, – говорил Джим Кутлер, один из основателей паевого инвестиционного фонда TPG Capital. – McKinsey – глобальная матричная организация. Ключ к управлению ею – знать, где находится информация, и удерживать обладающих ею сотрудников, предотвращая высокую текучку кадров. Мы изучили этих людей и восхищаемся ими, но думаем о развитии наших собственных компаний, выпускающих множество товаров во многих странах».[291] В 1999 году юридическая фирма Latham & Watkins пригласила McKinsey помочь разработать планы расширения деятельности до глобальных масштабов. «Один из привлекательных аспектов работы с McKinsey заключался в том, что у нас была культура, похожая на культуру McKinsey, в силу чего McKinsey было легче понять нас, – говорил председатель совета директоров Latham & Watkins Роберт Дал. – В отличие от других консалтинговых фирм, McKinsey не ограничивалась поставкой консервированных рекомендаций, которыми можно воспользоваться повсюду и всем. Консультанты McKinsey действительно выслушивали нас, понимали нас и давали рекомендации, соответствовавшие нашим потребностям».[292]

В майском номере журнала Business Review Weekly за 1985 год была опубликована главная статья под заголовком: «Власть McKinsey: почему ведущие компании требуют лекарств этой фирмы». Публикация статьи была приурочена к избранию Глюка на пост управляющего директора McKinsey. Пятью месяцами позднее журнал Forbes откликнулся на публикацию Business Review статьей «Секрет McKinsey: стоят ли рекомендации фирмы денег, которые за них требуют?». McKinsey не соизволила ответить на поставленный вопрос. Официальная позиция фирмы сводится к тому, что определение собственной стоимости – дело трудное. Вспоминается Гейзенберг, утверждавший, что вмешательство консультантов само по себе уничтожает основания для подобных расчетов. У этого довода есть определенное достоинство: по мнению профессора Матиаса Киппинга, продукт консалтинга трудно оценить заранее, поскольку рекомендации нематериальны, а потребляют их в момент производства. В конце концов, может оказаться, что лишь впечатления хоть что-либо да значат.

Своей способностью восстанавливаться после любой неудачи McKinsey также обостряла конкуренцию до безумной степени. В 1985 году, когда Стив Джобс впервые был вынужден уйти из Apple, уступив место Джону Скалли, Apple испытала серьезное сокращение доли рынка в учебных заведениях. Бывший консультант McKinsey Фред Стардивант увидел открывшуюся возможность и получил от компьютерной компании MAC Group контракт на оказание консалтинговых услуг. «Мы занялись этим делом и проделали отличную работу, – вспоминал Стардивант. – Мы удостоились аплодисментов. Я был уверен: имея отношения с Apple, мы находимся в выгодном положении. Нас бесплатно доставили туда, куда нам было нужно. Но прошло несколько недель, и нам сообщили, что заказ на разработку новой стратегии получила – угадайте кто? McKinsey». Каким образом? «Ребята из McKinsey никогда никуда не уходят, – отвечает на этот вопрос Стардивант. – Они выигрывают, обедая с руководителями, разгуливая по штаб-квартирам в то самое время, когда мы с головой погружаемся в разработку стратегии».

На протяжении более четверти века фирма продолжает срывать планы конкурентов подобным образом. «Я потерял контракт на консалтинговые услуги британскому клиенту потому, что новый председатель совета директоров компании-клиента в прошлом работал в McKinsey, – рассказывал бывший партнер McKinsey, перешедший в конкурирующую фирму. – Директор, отвечавший в той компании за стратегию, хотел взаимодействовать с нами. Но председатель сказал ему, что может заключать контракты с кем угодно, тем более что кто угодно – в данном случае McKinsey».

Фирма в конце концов превратила высокое мнение о себе в институцию, легитимизировав это мнение. Марвин Бауэр когда-то свел миссию McKinsey к единственной задаче: фирма должна оказывать клиентам услуги исключительного качества. В 1984 году Дэниел дополнил эту задачу второй: фирма обязана быть великой. Дэниел подразумевал привлечение на работу, обучение и удержание лучших людей, каких только можно найти. В момент, когда эту задачу поставили, McKinsey уверилась в том, что фирма в данном отношении преуспевает. Дэниел пересмотрел правила проведения ежегодных аттестаций, сместив акценты с непосредственных экономических результатов работы сотрудников на их совокупный вклад в развитие фирмы, в том числе на вклад в развитие сотрудников и аккумулирование знаний. Партнеры в различных аттестационных комитетах фирмы и поныне уделяют по пять-шесть недель в год выполнению этих задач, отказываясь на это время от клиентов.

Plus Ca Change[293]

При Дэниеле идея построения великой фирмы никогда не предполагала чрезмерного расширения концепции консультанта McKinsey в новых направлениях. Несмотря на незначительные перемены, в 1980-х фирма все еще оставалась бастионом белых мужчин. В начале 1990-х, когда фирма обратилась к приятелю Билла Клинтона и вашингтонскому воротиле Вернону Джордану за помощью (фирма хотела развернуть деятельность в Южной Африке), Джордан спросил, а сколько в McKinsey чернокожих партнеров, на что получил ответ: ни одного. Говорят, Джордан сказал: «Попробую помочь вам, но ради бога, дружище, учти: если хочешь вести бизнес в Африке, имей чернокожих партнеров».[294] Однако первого директора-афроамериканца (им стал Байрон Огаст) фирма избрала только в 2005 году.

Немногим лучше в McKinsey обстояли дела с женщинами. Одна из самых известных сотрудниц фирмы Барбара Минто, автор опубликованной в 1987 году книги «Pyramid Principle: Logic in Writing, Thinking, and Problem Solving» («Принцип пирамиды Минто»), пришла в только что открывшийся кливлендский филиал фирмы в 1963 году, проработала там 10 лет, а потом покинула McKinsey и основала собственную консалтинговую фирму. Первой женщиной, избранной в фирме старшим сотрудником в 1979 году, стала Линда Левинсон. В 1980-х среди партнеров было 19 женщин. И все же к концу 1990-х женщины составляли всего 5 % общей численности партнеров.

Впоследствии фирма нашла источник талантов в Индии. Тино Пури, один из первых индийцев, принятых на работу в McKinsey в 1970 году, давно подумывал открыть в Индии аванпост фирмы. Наконец, в 1993 году McKinsey открыла отделение в Бомбее, хотя уже в течение 15 лет до этого обслуживала клиентов из Индии.

В 1986 году бывший сотрудник McKinsey Дон Карлсон сказал журналу BusinessWeek: «Проблема McKinsey – удушающая атмосфера в фирме. В фирме хотят определенных людей, определенного внешнего вида, определенного образа действий».[295]

Со временем тип консультанта McKinsey все же менялся, и к 1990-м годам в фирме стали отдавать предпочтение типу сотрудника-технократа с научными склонностями. Сегодня Рон Дэниел не добился бы в McKinsey такого успеха, какого добился в 1980-х. Как заметил один из бывших коллег Дэниела, у него, как и у многих его современников, возможно, нет того коэффициента умственного развития, необходимого для выживания в глобальной организации, которую он помог построить. Когда его принимали на работу, для этого было достаточно диплома Гарвардской школы бизнеса. Сегодня факт обучения в этой школе не гарантирует даже того, что выпускника пригласят на собеседование. Современный консультант выглядит, скорее, как преемник Дэниела. Фред Глюк – неприятный и заносчивый человек, до перехода в McKinsey руководивший программой противоракетной обороны в Bell Labs. Такие люди противоположны тем, кто везде найдет знакомых. Действительно, за исключением американских государственных лабораторий, McKinsey – крупнейший наниматель выпускников-докторантов научных и инженерных отделений высших учебных заведений вроде Массачусетского технологического института. Одновременно McKinsey – один из главных нанимателей выпускников школ права и медицинских факультетов.

Партнер Джон Катценбах считал: фирма обманывает себя, сосредоточивая внимание при приеме на работу на блестящих аналитических, а не креативных способностях соискателей. «McKinsey больше подходят серьезные, крепкие парни, – сказал Катценбах журналу Fortune. – Проблемы организации и лидерства считают деликатными, почти второстепенными. К несчастью, на рекомендации именно по этим вопросам клиенты предъявляют все больший спрос. Крупные корпорации обращаются к нам с просьбами помочь изменить культуру. Да и мы сами нуждаемся в серьезных изменениях нашей культуры… Мы действительно хорошо используем таланты интеллектуалов, и в количественном, и в концептуальном отношении. Но в погоне за умными, яркими людьми мы отвергаем многих креативно мыслящих. Нам надо быть менее жесткими в вопросах найма сотрудников».[296] После того как Катценбах завершил легендарную карьеру в McKinsey, он учредил конкурирующую фирму, намереваясь делать то, чего не делала McKinsey. Все пошло не так, как планировалось, и в конце концов после 11 лет руководства собственной фирмой, поначалу преуспевавшей, а затем сбавившей обороты вместе со всей мировой экономикой, в 2009 году Катценбах продал фирму компании Booz & Company. Другими словами, решение деликатных вопросов откладывается до лучших времен.

С начала 1980-х Бауэр был одинок в размышлениях о том, что фирма разрослась слишком сильно и слишком быстро, а потому вынуждена обслуживать клиентов, которых не следовало бы обслуживать, или заниматься вопросами, на самом деле не важными. Когда на одной из конференций того времени кто-то из консультантов пустился в объяснения, как технологии ускорят рост McKinsey, сидевший где-то в глубине зала Бауэр прорычал: «Да фирме вообще не надо расти. Она и так чрезмерно велика. Здесь никогда не должно работать более 700 человек». Но время не стоит на месте.

Когда Дэниел стал управляющим директором McKinsey, фирма не сильно отличалась от фирм-конкурентов вроде Booz Allen. А когда Дэниел покинул пост, McKinsey была уникальной и господствовала в отрасли. Этих успехов Дэниел добился, не порывая с традициями.

Глава 6

Главный вопрос: стоят ли рекомендации McKinsey тех денег, которые за них платят?

Даже если консультанты McKinsey под угрозой расстрела будут утверждать, что измерить оказанное ими воздействие невозможно (и этим оправдывать заоблачно высокие гонорары), в истории фирмы в какой-то момент должен был возникнуть вопрос: а добросовестно ли фирма зарабатывает деньги?

Короткий ответ – да. Ни одному предприятию, не создающему стоимость того или иного рода, просто так почти столетие не продержаться. На самом деле вопрос следует формулировать так: кто извлекает выгоды из рекомендаций McKinsey? По-видимому, руководители корпораций, раз за разом приглашающие McKinsey, определенно считают расходы на консалтинг оправданными. Извлекают ли выгоды сами компании? В конечном счете, можно прийти к единственному выводу: извлекают, поскольку силы конкуренции наверняка со временем, особенно за десятилетия, убрали бы с рынка худшие продукты.

Стюарт Крейнер, автор книги «The Tom Peters Phenomenon» («Феномен Тома Питерса»), формулирует эту мысль следующим образом: «Теоретизирование о менеджменте стало искусством обнаруживать новые углы зрения на старые проблемы (в конце концов, книга “В поисках совершенства” была очередной переработкой старейшей из всех проблем менеджмента, сводящейся к вопросу: как преуспеть?). В этом нет ничего плохого. Действительно, менеджмент в принципе занимается поиском современных подходов к старым проблемам. Маловероятно, что последнее, заключительное слово в этих рассуждениях будет когда-либо произнесено».[297] Другими словами, у менеджмента нет своего Розеттского камня,[298] нет единой теории. Менеджмент – в значительной мере разработка теории по ходу дела.

Но хорошо ли, что мировоззрение McKinsey распространяется на бизнес в целом? А на общество? Когда McKinsey проповедует идею уменьшения размеров во имя укрепления прибыльности корпораций, она определенно помогает отдельным клиентам, но хорош ли совокупный, общий эффект такой проповеди?

Если вам в 1980-х довелось бы работать в AT&T, то вы знали бы: McKinsey дала этой компании рекомендации, приведшие к катастрофе. Если вам довелось бы работать в Conde Nast в 2009 году, то вы знали бы: фирма помогла вам убедить сотрудников этой компании в том, что наконец-то настало время сокращения расходов. А если вам довелось бы работать в General Motors, подвергавшейся атаке со стороны Toyota, то в этом случае рекомендации McKinsey оказались вообще бессмысленными. Но если б вам повезло работать в North Carolina National Bank, то советы фирмы вывели вас на путь к величию.

Очевидно, что ваша позиция по вопросу о стоимости McKinsey и ее рекомендаций очень сильно зависит от того, где вы находитесь.

Да, рекомендации McKinsey стоят того, что за них платят

В тех случаях, когда McKinsey максимально эффективна, она тщательно выявляет и анализирует проблемы клиентов, перечисляет все имеющиеся варианты действий, представляет эти варианты клиентам в доступной, удобоваримой форме, а затем помогает клиентам выбрать курс.

Несмотря на высокую стоимость услуг McKinsey, большинство клиентов считают, что, привлекая фирму, они получают больше того, что платят консультантам. Председатель Mellon Bank Фрэнк Кауэт за шесть лет выплатил McKinsey 16 млн долл., но отдача от консультаций фирмы, по оценке Кауэта, была в 20 раз больше.[299] «Я пришел в Mellon Bank в 1987 году, – вспоминал Кауэт. – Время было напряженное, и, действительно, возник вопрос, сможем ли мы выжить. Регуляторы открыто надеялись на то, что наш банк поглотят. Но я пришел в Mellon Bank не для того, чтобы его продать. Я пришел, чтобы строить банк».

Одним из важных проектов, порученных Кауэтом группе консультантов McKinsey (этой группой руководил партнер Клей Дойч), был проект разделения Mellon Bank на две части, так называемого разделения на «хороший банк» и «плохой банк». Люди McKinsey построили «плохой банк» и предъявили его акционерам, поставив «хороший банк» на более прочную финансовую основу. «McKinsey выполнила для нас огромную аналитическую работу, – рассказывал Кауэт. – А их репутация и авторитет помогли нам, когда мы искали на рынке капитал для разделения банка». Впоследствии Кауэт пригласил консультанта McKinsey Рона О’Хэнли помочь руководить Mellon Bank в качестве вице-президента банка.[300] В 2010 году О’Хэнли сделали одним из двух президентов компании Fidelity Investments.

Работа, выполненная McKinsey для правительства Нидерландов в конце 1980-х, – пример оптимального взаимодействия фирмы с клиентом. Голландские должностные лица подрядили McKinsey на разработку плана моратория на субсидирование сталелитейной промышленности. Мораторий должен был ударить по крупнейшему производителю стали, компании Hoogovens. Голландские чиновники попросили фирму представить расчет, сколько денег потребуется для укрепления финансовых позиций Hoogovens, чтобы эта компания смогла прочно стоять на ногах. Люди McKinsey изучали ситуацию в течение шести месяцев и затем представили ошеломляющую цифру – миллиард долларов.

Тогда министр экономики Нидерландов попросил McKinsey дать совет, как добиться от парламента одобрения столь крупного вливания капитала в корпорацию. В презентации, посвященной этому вопросу, фирма разъяснила состояние мировой сталелитейной промышленности, усиливающуюся конкуренцию японских производителей стали и огромное влияние Hoogovens на торговый баланс и экономическую инфраструктуру Нидерландов. Работая в этот момент одновременно и с голландским правительством, и с Hoogovens, консультанты еще шесть месяцев занимались расчетами того, как следует инвестировать деньги, до последнего доллара. Результатом этой работы стал изложенный на 22 страницах документ, который министр и представил парламенту. Документ был принят с первого же захода.[301] Компания Hoogovens выжила и в 1999 году слилась с British Steel. В результате этого слияния возникла компания Corus Group, ставшая одним из крупнейших в мире производителей стали.

Другой заметный проект McKinsey в общественном секторе экономики был связан с работой, которую лондонское отделение фирмы примерно в то же время выполняло для Управления развития Шотландии. Город Глазго погряз в безработице и преступности. Партнер Сэнсон и группа консультантов-шотландцев помогли разработать для города стратегию выживания. Консультанты выдвинули ряд идей, начиная с поощрения туризма и заканчивая переходом от промышленного производства к экономике услуг, и сосредоточили внимание на важности центра города как ядра развития. Консультанты предложили также идею, которая отлично встраивалась в историю консалтинга McKinsey, – идею партнерства государства и частного бизнеса, которая позволяла предпринимателям объединяться с политиками ради возрождения городского центра. «Мы буквально спасли Глазго», – рассказывал бывший руководитель лондонского филиала фирмы Питер Фой, высказывая типичную для McKinsey высокую самооценку.[302] Но в словах Фоя есть немалая доля истины. Они действительно обоснованы, оправданны и верны. Не прошло и десяти лет с момента появления McKinsey в городе (и благодаря немалым усилиям, направленным на возрождение города), как в 1990 году Глазго был назван европейской культурной столицей. McKinsey помогла Карлосу Салинасу и Маргарет Тэтчер провести приватизацию соответственно в Мексике и в Англии. А в дальнейшем фирма оказала помощь в приватизации государственных активов в только что переживших либерализацию странах Латинской Америки, Центральной Америки, Восточной Европы и Азии.

В 1981 году Хью Макколл, тогда вновь избранный президентом мелкого банка North Carolina National Bank (NCNB), обратился к McKinsey с просьбой помочь в конструировании организационной структуры, которую не надо было бы менять до тех пор, пока NCNB не станет крупнейшим банком США. Говоря другими словами, собираясь принять участие в шедших полным ходом слияниях и поглощениях, Макколл не хотел модифицировать организационную структуру компании после каждого слияния или поглощения. Учитывая то, что активы NCNB оценивались в 6 млрд долл. и были ничтожны по сравнению с активами лидеров американского банковского сектора, Citicorp и Chase Manhattan, устремление Макколла казалось крайне амбициозным. Но консалтинг по организационным вопросам – то, что приносит McKinsey основные доходы. Фирма сделала следующее предложение: переместить внимание с географического принципа на типы клиентов, которые могут быть или физическими, или юридическими лицами. Действовавшему таким образом банку не надо было создавать новые подразделения при проникновении на новые территории. Банк попросту добавлял клиентов с новых территорий к существующим группам клиентов. 17 лет спустя, когда NCNB, который стал известен под названием NationsBank, слился с Bank of America, он превратился в крупнейший банк США. Это и было целью Макколла, так что рекомендации McKinsey стоили того, что заплатил за них фирме Макколл.

Все вышеперечисленное свидетельствует, что McKinsey может выполнять очень сложную работу.

А суть такова: пусть это покажется упрощением, но забота любого генерального директора – удержаться на посту. Даже самым надежным помощникам генеральных директоров свойственно вонзать нож в спину своим патронам. Поэтому умные генеральные директора нанимают дорогих (хотя нелояльных в организационном отношении[303]) помощников в лице консультантов. Даже если консультантов обвиняют в разжигании, а не в искоренении чувства неуверенности, срок пребывания нынешних генеральных директоров на посту побуждает их пренебрегать губительными побочными последствиями деятельности консультантов: эта деятельность продлевает сроки их собственного пребывания в должности. Чтобы удержаться в General Motors, Роджер Смит обратился к McKinsey за помощью. То же самое сделали Роберт Аллен из AT&T и питомец McKinsey Фил Перселл из Morgan Stanley. McKinsey может декларировать способность говорить правду властям. Но на самом деле фирма редко кусает руку, которая кормит ее.

Нет, рекомендации McKinsey не стоят денег, которые за них платят

Поставлю важный вопрос: следует ли любому клиенту радоваться появлению на пороге людей McKinsey? Или тот же вопрос в расширенной форме: является ли приход людей McKinsey благом для бизнеса в целом? Стэнфордский профессор Гарольд Ливитт, поборник человеческих аспектов бизнеса и их превосходства над количественными показателями, в 1980-х дал отрицательный ответ: «Новый менеджер-профессионал, имеющий степень MBA, стал все сильнее походить на профессионального наемника. Он готов и желает сражаться любыми способами, хладнокровно и систематически, никогда не задаваясь вопросами – стоит ли вести войну, праведна ли она, справедливо ли дело, за которое надо сражаться, и верит ли наемник в справедливость этого дела».[304]

В книге «House of Lies» («Дом лжи»), опубликованной в 2005 году атаке на консалтинговую отрасль (впоследствии книга стала основой телефильма, транслировавшегося в сети Showtime), бывший консультант Мартин Кин описал «слайд», который McKinsey демонстрировала в конце собраний новобранцев в 2000 году. «Слайд, – пишет Кин, – обманчиво прост. В сущности, это кривая, показывающая ежегодный рост на 20 %. Этот совокупный ежегодный, зафиксированный за последние десять лет рост доходов и численности сотрудников на 20 %… Грубо говоря, некий намек, что McKinsey идет к абсолютному мировому господству… Если вы сразу же не получаете работу в фирме, вы всегда можете подождать. Да, в мае 2060 года вы будете глубоким стариком, но на самом деле это неважно. Фирме придется нанять вас. К маю 2060 года каждый житель США, мужчина, женщина и ребенок, станет консультантом McKinsey. А к 2075 году консультантом McKinsey станет каждый житель Земли».[305]

Истории о неудачах при выполнении контрактов на оказание консалтинговых услуг (или о неудачных попытках реализовать стратегию McKinsey) обычно не попадают в число главных в разделах деловых новостей. McKinsey не рассказывает о клиентах, а руководители корпораций не любят говорить о неудачных проектах, независимо от того, привлекались консультанты или нет. Однако время от времени возникают важные, разрекламированные проекты, и провалы получают достаточно широкую огласку, и тогда роль McKinsey оказывается в центре внимания общественности. В таких случаях главный прием фирмы – не признавать свою роль ни в удачах, ни в неудачах, – может не сработать. «Это тот же принцип, к которому прибегают врачи, – пишет Хэл Хингдон. – Хирург может провести 1000 удачных операций, но все запомнят ту единственную, когда он совершил ошибку».[306]

Одна из неудач – проект 1980 года. Его McKinsey выполняла для AT&T. В AT&T изобрели одну из ранних версий технологии беспроводной связи, но руководство компании было озабочено, в частности, отдачей на капиталовложения в антенные вышки. Люди McKinsey, как обычно, внимательно изучили проблему и выдвинули прогноз, который, говоря очень мягко, оказался смехотворно неточным: по расчетам McKinsey, в 2000 году на рынке беспроводной связи будет менее миллиона абонентов.

Стоит вспомнить, что в то время мобильные телефоны были очень громоздкими, дорогими и работали в таком узком диапазоне частот, что только очень богатые люди и руководители корпораций могли пользоваться мобильной связью. Стоит вспомнить, что предсказать будущее трудно. Однако прогноз McKinsey оказался явно ошибочным, и эта ошибка обошлась очень дорого. AT&T отказалась от проекта развития беспроводной связи и обрекла себя на роль догоняющего в области мобильной связи. В конце концов этот просчет привел к поглощению AT&T компанией SBS Communications в 2005 году. В данном случае мы сталкиваемся с аналогом врачебной ошибки: в результате пациент умирает ужасной смертью, а ведь ее можно было предотвратить.

Иногда McKinsey обвиняют в продаже не только ложных исследований, но и неосуществимых стратегий. Такое произошло при выполнении контракта с Continental Illinois Bank, который в то время, то есть в 1970-х годах, был одним из крупнейших банков США. Continental считал себя ровней Chase Manhattan и Citibank, двум известным клиентам McKinsey, и хотел обрести новую организационную структуру. Консультанты сказали Continental то же самое, что говорили многим другим банкам: от иерархической структуры управления следует перейти к тому, что называется «матричным управлением». Идея «матричного управления» в простой форме сводится к следующему: разные сотрудники могут работать в одном отделе и технически отчитываться перед одним менеджером, но их могут также использовать для выполнения различных проектов, и они в любой момент должны отчитываться перед другими менеджерами. Результат реализации такой модели – гипотетическое повышение гибкости организации, достигаемое за счет диффузии ответственности и подотчетности. Поначалу реорганизация казалась блестящей. В 1976–1981 годах темпы роста активов Continental были самыми высокими в банковском секторе и достигали удивительных 110 %. Кредитование росло даже более быстрыми темпами – 180 %. Коэффициент отдачи собственного капитала в этот период равнялся 14,4 % и уступал аналогичному показателю только Morgan Guaranty.

Но Джеймс Макколлом, бывший сотрудник банка и автор книги «The Continental Affairs» («Дело банка Continental»), утверждает: рекомендации McKinsey обрекли банк на гибель. В 1981 году соотношение кредитов к активам тоже возросло до 69 %, что было высшим показателем в отрасли и ставило банк в максимально рискованное положение по сравнению с другими. Макколлом указывает на выводы Питерса и Уотермена, писавших позже в книге «В поисках совершенства», что руководители «разделяли нашу озабоченность традиционными подходами [к организационным моделям]. Всех беспокоили ограничения, присущие стандартным организационным решениям и особенно самому последнему отклонению от этих решений – сложной матричной форме». Другими словами, McKinsey навязывала Continental структуру, которую ее собственные сотрудники считали неработающей. «McKinsey продала нам матричное управление, то самое лакомство, от которого отказались лучшие компании, – писал Макколлом. – McKinsey продала нам юристов, секретность… [и] словечки из жаргона профессионалов. McKinsey продала нам самое залежавшееся старье».[307] Через несколько лет после этого Continental удостоился сомнительной известности: его банкротство стало крупнейшим банкротством банка из всех, случивших до того времени.

При оказании консалтинговых услуг Государственной службе здравоохранения Великобритании потерпел неудачу и лондонский филиал фирмы: британскую бюрократию не удалось сдвинуть ни на дюйм (в 2012 году консультанты все еще пытались, а критики продолжали считать их активность типичным примером противоречивой природы трансформирующих отношений с McKinsey). С теми же результатами McKinsey работала с корпорацией ВВС. Одно время консультанты навязывали ВВС идею создания внутрикорпоративного рынка, на котором сотрудники компании продавали бы друг другу услуги. Эта концепция – еще один прием, хороший в теории, но на практике скверный. Она вынуждала производителей ввязываться в бесконечные внутренние переговоры, чтобы делать простые вещи вроде резервирования студии или поиска эфирного времени для проекта. Другими словами, консультанты навязывали рассеянным или забывчивым клиентам чрезмерно сложные системы менеджмента. Говорят, один из проектов, в рамках которого консультанты работали с сотрудниками ВВС, заключался в вырезании из бумаги лягушек якобы для продажи друг другу.[308] В июне 1995 года в одной из газет появилась уничтожающе язвительная публикация о том, что McKinsey помогает сокращать расходы в обмен на исключительно высокие гонорары консультантов. Расследование завершалось выводом: «Теперь руководить ВВС дороже, хотя в корпорации людей работает меньше, чем когда-либо прежде. По сравнению с расходами четырехлетней давности “экономия” обернулась 140 млн фунтов стерлингов дополнительных затрат на персонал».[309]

Однажды попав в штаб-квартиру какой-нибудь компании, люди McKinsey уже не покидали здания. Десятью годами позднее, когда Джон Бирт, бывший в то время генеральным директором ВВС, ушел с поста, McKinsey наняла его в качестве консультанта на неполный рабочий день. В 2005 году Бирт порвал все связи с McKinsey после того, как критики высказали мнение: работа одновременно на премьер-министра Великобритании и на McKinsey порождает конфликт интересов. Как будто деятельность Бирта в McKinsey (вскоре после того, как фирма выкачала из ВВС миллионы фунтов стерлингов) не есть проявление того же конфликта. Грег Дайк, сменивший Бирта на посту руководителя ВВС, сразу же резко, на 75 %, сократил расходы на внешних консультантов.

Немногие клиенты приглашают консультантов McKinsey, а затем говорят, что работа этих консультантов не стоит денег, заплаченных за нее. В известном смысле, фирма – духовная родственница «Красавицы» Отеро, куртизанки, жившей в Париже в начале ХХ века. Некогда Отеро считали самой желанной в мире женщиной. Каролина Отеро была очень разборчива в отношении клиентов и взимала за услуги безумно высокую плату, доходившую до миллиона долларов 2012 года. Среди клиентов Отеро были принц Монако Альбер I и король Сербии. В то время существовало распространенное мнение, что всякий богатый человек по меньшей мере разок пользовался услугами Отеро. А что бы вы сказали, если такое случилось с вами? Отвалив миллион за кувыркание на сене, вы вряд ли признались бы, что удовольствие не стоило заплаченных денег.

После того как McKinsey добилась нескольких ярких успехов вроде реорганизации американских конгломератов в 1940-х годах, доказать, что рекомендации McKinsey оказали какой-то продолжительное или фундаментальное воздействие на способ управления предприятиями, действительно очень трудно. За последние 30 лет Кремниевая долина определенно оказала намного более сильное воздействие на способы управления предприятиями, чем воздействие, на которое могла бы претендовать McKinsey. «Что они исправили? – спрашивал бывший консультант McKinsey Майкл Лэннинг. – Что изменили? Какой вклад внесли в развитие банковского дела за последние 30 лет? В General Motors они проводили одно исследование за другим, а эта корпорация нуждалась в самых радикальных переменах, какие только можно вообразить. Корпорация умирала. Если не менять образ деятельности, то смерть организации занимает много времени. На протяжении нескольких десятилетий McKinsey посылала в General Motors толпы консультантов, которые получали огромные вознаграждения. И посмотрите, чем это закончилось для GM».[310] В конечном счете, вся работа на GM свелась к обеспечению потока доходов, обогативших группу партнеров McKinsey – прежде всего тех, кто непосредственно работал с этой автомобилестроительной компанией.

В последний раз McKinsey оказала влияние на компанию Apple Computer тогда, когда этой компанией руководил Джон Скалли, и то произошло это потому, что Скалли вынес с прежней работы в компании Pepsi опыт маркетинга брендированных товаров. А директорство Скалли обернулось катастрофой. Помогла ли McKinsey великим компаниям? Действительно ли она способствовала тому, что они стали тем, чем являются ныне? Велика ли ее роль в истории Amazon, Microsoft, Google? Определенно нет.

И все же, несмотря ни на что, высокое мнение о McKinsey сохраняется и поддерживается. Консультант McKinsey Том Стейнер вспомнил об исследовании стратегии, выполненном для нью-йоркского отделения фирмы другим партнером, Чаком Фарром. «У Фарра имелось два слайда. На первом показаны главные клиенты нью-йоркского отделения с указанием сумм, взимаемых с них фирмой, – компании вроде AT&T, American Express и Manufacturers Hanover. Партнеры бросились обсуждать особый вклад, благодаря которому McKinsey стала столь необходимой этим клиентам. Когда мы узнали, что же это за вклад, до конца двухчасового заседания осталось 15 минут. Кто-то спросил: “А что на втором слайде?” Там перечислялись главные клиенты фирмы Booz Allen. У McKinsey и у Booz Allen клиенты в значительной мере совпадали».[311] В то время McKinsey зарабатывала, пожалуй, больше Booz Allen, но доходы обеим фирмам приносили клиенты, определенно готовые платить за рекомендации любой консалтинговой фирме. В рекомендациях как таковых нет ничего особенного.

Общая катастрофа

Работа, которую McKinsey выполняла для General Motors в 1980-х, со всей очевидностью показала: порой консультанты могут причинять клиенту намного больше вреда, нежели пользы, даже если это – один из самых важных клиентов, какие есть на свете. В то время General Motors, этот «Титаник» американского бизнеса, подвергалась усиливающемуся натиску японских производителей автомашин вроде Toyota. В 1984 году председатель совета директоров GM Роджер Смит решил приступить к самой радикальной в истории Америки реорганизации компании. Он пригласил McKinsey принять участие в разработке плана реорганизации. Вскоре на долю GM стало приходиться больше вознаграждений за консалтинг, чем на долю всех остальных клиентов McKinsey в американской промышленности. Согласно одному из докладов, в какой-то момент GM выплачивала McKinsey 2 млн долл. ежемесячно.[312]

Люди McKinsey провели собеседования с 65 старшими руководителями и 800 сотрудниками GM, расспрашивая их, какие организационные проблемы они видят. Собрав и обобщив результаты собеседований, консультанты предложили новую структуру организации компании. Вместо деятельности на основе брендов – Chevrolet, Cadillac, Buick и т. д., – консультанты предложили переориентироваться на типы автомашин – крупных, малых и грузовых. Такие предложения были основным маневром McKinsey: не надо организовывать компанию на основании принципа вообще, надо – на основании вот этого принципа. В прошлом такие предложения давали результат. Например, консультанты успешно помогли AT&T в реорганизации на базе рынков, а не технологий. Но для GM такой подход оказался неправильным.

«В то время ни McKinsey, ни General Motors не понимали подлинной природы японской конкурентоспособности, – писала Мэриэнн Келлер, автор книги “Rude Awakening: The Rise, Fall and Struggle for Recovery of General Motors” (“Жестокое пробуждение: подъем, падение General Motors и борьба за ее восстановление”).[313] – Лишь позже стало понятно, что главная причина конкурентоспособности японцев не в том, что в Японии покорные и низкооплачиваемые работники, которые каждое утро встают и поют гимн компании Toyota. Они собирали машины из меньшего количества деталей, допускали при сборке меньше дефектов, постоянно совершенствовали процессы и сокращали количество рабочего времени, не снижая производительности. Я на 100 % уверена, что обо всем этом в McKinsey даже не догадывались».

McKinsey не выясняла причины отставания General Motors, а просто перемещала работников, результатом чего стало уничтожение институциональных знаний и возникновение неформальных сетей, объединявших людей, знавших, как делать дела в рамках огромной корпорации. «Эти люди плыли перпендикулярно течению, которое должно было поставить их на место, – замечает Келлер. – Действительную важность имели тысячи мелких дел, которые в Toyota делали отлично, а не организационная модель General Motors».

Реорганизация General Motors обернулась полной катастрофой: она привела к огромному росту расходов, не принеся сопоставимых улучшений в выпуске продукции или в производительности труда. Келлер утверждает, что реорганизация General Motors посеяла семена банкротства, которое постигло GM в 2009 году. «Но так ли уж удивителен этот результат? – спрашивает Келлер. – Консультанты люди, которые никогда ничем не управляли. Консультанты всю жизнь проводят в разговорах с руководителями высшего звена. А что они знают о продукции? Обычно немного. Как вы думаете, знал ли Роджер Смит, как делают автомобили?»

Кто был виноват в случившемся? В McKinsey говорили: «Не мы». Несмотря на отказ от обсуждения работы в деталях, один из старших директоров McKinsey сказал репортеру журнала Fortune Джону Хьюи, что вина лежит всецело на управляющих General Motors. «Мы их предупредили. Мы вовсе не были пассивны. Мы сказали им принять лекарство, – сказал этот человек. – Наша работа – как у врача. Делаешь самое лучшее из того, что знаешь, но, если пациент не бросит курить, он умрет. С этой проблемой сталкиваешься повсюду. Руководители корпораций не любят риска. И пока их не понесет в сточную канаву, они определенно не увидят проблем».[314]

История General Motors дает один из великих уроков стратегического консалтинга. Мэтью Стюарт с невероятной элегантностью указал, что «идея стратегии, подобно сове Минервы, обычно появляется тогда, когда над организацией заходит солнце. Старинная пословица гласит: стратегия появляется тогда, когда заканчиваются боеприпасы, но приходится палить из всех орудий, чтобы противник не узнал о твоем положении. Как правило, корпорации обращаются к стратегии, когда не могут оправдать свое существование иным способом. Когда корпорации не понимают, куда идут, они начинают заниматься планированием».[315]

Оплата зависит от результатов

Долговременные отношения с клиентами – величайшая драгоценность консультантов McKinsey. В этом отношении консалтинг не так уж отличается от любого другого бизнеса, но в McKinsey, у которой нет никаких заслуживающих разговора конкретных продуктов, такие отношения – это все. В течение любого года около 85 % доходов McKinsey получает от уже имеющихся клиентов. «Мы незаметно вкрадываемся в доверие, проникаем в клиентов», – пояснил Рон Дэниел журналу Forbes.[316] Это талант, который изводит соперников и изумляет даже сотрудников фирмы. Бывший редактор McKinsey Quarterly Алан Кэнтроу сказал: «Когда клиенты снова возвращаются к нам, они ставят перед нами новые задачи не просто потому, что прошлые рекомендации хорошо работают. Наши люди обучены управлять отношениями с клиентами. Мы понимаем, что суть дела в отношениях и в разговорах, а любые конкретные поводы – всего лишь сопутствующие явления».[317]

Умные клиенты говорят, что лучше всего пользоваться услугами McKinsey, не разрешая сотрудникам фирмы втираться в доверие. Надо запретить людям McKinsey ходить по помещениям штаб-квартир клиентов и выискивать новую работу. Например, Джейми Даймон из JPMorgan Chase готов пригласить консультантов McKinsey, но только для выполнения разовых проектов, условия которых предусматривают передачу JPMorgan Chase всего массива полученных в ходе выполнения проектов знаний. Комитет по текущей деятельности фирмы должен одобрять любой контракт на оказание консалтинговых услуг, а руководители JPMorgan Chase принимают не всякого консультанта: они выбирают конкретных исполнителей проектов.

«В отличие от юридических или бухгалтерских фирм, мы продаем не время и не ответы, – сказал в 1987 году журналу Forbes Рон Дэниел. – Мы продаем выгоду, которую называют изменением. А изменение присутствует во всем, что имеет стоимость».[318] Кроме того, Дэниел сказал Forbes: клиенты должны «доверять McKinsey» в вопросе справедливой цены на консалтинговые услуги. Но клиенты не всегда соглашаются с условиями McKinsey. Когда Джейми Даймон был генеральным директором Bank One, он в 2002 году пригласил McKinsey и поручил фирме изучить установленные в банке правила кредитования, чего никто уже давно не делал. Даймон сказал консультантам, что они получат 50 % вознаграждения авансом, а выплата остальных 50 % будет зависеть от результатов работы. Люди McKinsey получили вознаграждение в полном размере. Через год, при реализации тем же банком проекта, который курировал заместитель Даймона Хейди Миллер, в банке решили, что консультанты McKinsey не заслужили вознаграждения, и отказались выплачивать вторую половину. Консультанты были ошеломлены, но партнер McKinsey Клей Дойч признал обоснованность претензий банка, и консультанты вернулись восвояси. Несмотря на величественную риторику Дэниела, McKinsey снова и снова сталкивается с простым фактом: для некоторых клиентов консалтинг – не более чем торговля фасованными товарами. А если так, то «псам приходится питаться собачьей едой».

И это обстоятельство заставляет снова сосредоточиться на различии между неуловимыми крупноформатными обещаниями, прожектерством и подлинной стоимостью, которую консультант почти всегда может обеспечить клиенту. Как утверждает писатель Кевин Меллин, настоящий консалтинг не сопряжен с изменениями, лидерством или предвидением. Он связан с помощью людям в управлении методом, который можно было бы назвать «промышленным пруссачеством», – организацией деятельности посредством в высшей мере рациональных бюрократических процедур, способствующих эффективности, производительности и добросовестности. В 1871 году пруссаки разгромили французов, но не потому, что у пруссаков были более вдохновенные лидеры, а потому, что их система основывалась на правилах, приказах и нормах, обеспечивавших эффективное управление армией, и делала ненужным существование в этой армии героев. «Промышленное пруссачество» сходным образом игнорирует героев и сосредоточивается на эффективности и экономии, дополненных профессиональной подготовкой и отчетностью. Единственная область стратегического планирования – заблаговременно продумать все возможные варианты, чтобы сократить количество тактических ошибок. Побеждает тот, кто совершит меньше всего ошибок. Выживающие компании подобны хорошо организованным и обученным армиям: они способны восстанавливаться после неожиданных ударов судьбы и успехов конкурентов.

Бауэр и его современники понимали это. Они знали: когда предприятие становится крупным, оно нуждается в помощи экспертов, оттачивающих внутренние процессы, доводящих их до совершенства. McKinsey была частью волны консалтинга. Даже сегодня лучшие консультанты – это бывшие инженеры, а не социальные операторы с полученной в Гарварде степенью MBA. Инженерное искусство учит определять пространство решений, рычаги, на которые надо нажимать (или за которые надо тянуть). Стройте стратегии всего, что вам угодно, но если ваши процессы идут со скрипом, вы двигаетесь к банкротству.

Специалистов McKinsey приглашают только для того, чтобы подчеркнуть положение приглашающей компании

К концу 1980-х бренд McKinsey перешел в совершенно новую категорию. Обозреватели уже давно сравнивали McKinsey с IBM (обе организации работают по принципу «вас никогда не уволят за то, что вы пригласили нас»), но теперь компании стали приглашать консультантов McKinsey просто для того, чтобы подчеркнуть свое благополучие. Уже одно сообщение о консультантах McKinsey оказывало эффект легитимизации: пресс-релиз становился в корпоративной сфере своего рода рекомендательным письмом. Подобным настроем пользуется любая консалтинговая фирма, просто McKinsey делает это лучше остальных. Более 40 лет назад лондонская газета Sunday Times так сформулировала эту мысль: «Обращение в McKinsey – исключительно эффективный способ поднять красный флаг на самой высокой мачте».[319]

Если вы зовете на помощь IBM, то приглашаете специалистов, которые сделают нечто особенное и реальное – скажем, приведут в порядок всю вашу технологическую инфраструктуру или передадут на аутсорсинг расчеты заработной платы и обработку данных о персонале вашей компании. Если у вас как у генерального директора возникает ощущение, что расходы надо сократить на 10 %, но нет понимания, что́ именно компания покупает у сотрудников, специалисты McKinsey, в общем, очень быстро поставят все на место, а факт их присутствия просигнализирует о намерениях руководителей компаний. И компании по-прежнему приглашают McKinsey, чтобы посылать миру подобные сообщения.

В 2009 году полиграфическая компания Conde Nast пригласила консультантов McKinsey, чтобы довести до сведения привыкших к экстравагантным расходам сотрудников: компании необходимо сократить расходы на 30 %. Сходным образом, компания Warner Amex Cable Communications в 1984 году пригласила специалистов McKinsey, потому что в компании развернулась острая внутренняя борьба, мешавшая реорганизации. «В поиске непредвзятого взгляда на перспективы нам пришлось обращаться к внешним авторитетам, и McKinsey отлично справилась», – сказал Дрю Льюис, в то время генеральный директор Warner Amex Cable Communications.[320]

В 1993 году компания Delta Air Lines несла убытки на некоторых недавно приобретенных маршрутах в Европе. Акционеры взбунтовались. Что сделали управляющие? Пригласили консультантов McKinsey и оповестили об этом мир. «Объявление несет несколько сообщений, – писал в то время Джон Хьюи в журнале Fortune. – Компании сообщают: мы знаем, что у нас есть проблема; мы что-то делаем для ее решения; мы заручились самой дорогостоящей помощью, какую могли найти. Дайте нам какое-то время, хорошо?»[321] Такое отношение подвело фирму к модели рейтингового агентства, оценивающегося надежность облигаций, намного ближе, чем хотели в самой фирме: контракт с McKinsey превратился в аналог рейтинга надежности. Но облигации, имеющие рейтинг ААА, могут оказаться ненадежными (так бывает). То же самое и с рекомендациями McKinsey.

В McKinsey утверждают: фирма старается избегать подобных ситуаций. Доходит до того, что в контрактах значатся положения о запрете клиентам упоминать о привлечении McKinsey. «Работа, которую McKinsey выполняет для клиента, конфиденциальна и предназначена исключительно для внутренних нужд клиента. Не получив предварительного письменного разрешения клиентов, McKinsey не разглашает имена клиентов, материалы клиентов или подготовленные для клиентов отчеты. Сходным образом, клиент соглашается не использовать название McKinsey, не ссылаться на работу McKinsey и не делать результаты этой работы или факт существования настоящего соглашения и его условия доступными за пределами организации-клиента без предварительного письменного разрешения, данного на то McKinsey».

«Причина наших действий очевидна, – объяснял старший партнер фирмы Ларри Канарек. – Нас нельзя купить как печать, удостоверяющую правильное управление. Недавно я общался с потенциальным клиентом, которому мы сказали категорическое “нет”. Мы потеряли контракт потому, что клиент [хотел] упомянуть нас в проспекте первоначального предложения своих акций. Мы не хотим, чтобы наше имя использовали. Если организации приглашают консультантов, чтобы кто-то мог сказать: “McKinsey подтверждает, что у данной фирмы хорошая стратегия”, – то мы против. Мы советники, а рекомендации и решение их реализовать – дело управляющих, и с ним должны справляться в компаниях-клиентах. И управляющие компаний-клиентов не должны говорить: “McKinsey велела мне сделать это”».[322]

Такая отстраненность равносильна отказу от ответственности. McKinsey не просит признавать ее заслуги, но и не берет на себя вину за неудачи. Канарек не видел ничего плохого в такой договоренности. «У нас другая форма ответственности, – сказал он. – Но мы и вознаграждений не получаем. Если наши рекомендации насквозь плохи, клиент перестанет пользоваться нашими услугами. Однако случаев, когда наши рекомендации оказываются хорошими и в результате клиенты и акционеры обогащаются, а мы нет, намного больше. Наши гонорары ограничены потому, что так и должно быть у профессионалов. А у компаний-клиентов они могут быть и выше, и ниже, потому что настоящие игроки – именно компании-клиенты. Всякий раз, когда кто-то из сотрудников McKinsey рассказывает мне, будто знает, как управлять какой-то компанией, я говорю: “Пойдите и поруководите”. А мы здесь, в McKinsey, управлением не занимаемся».

Хотя у McKinsey, возможно, возникают проблемы с публичным использованием ее названия, у фирмы уж точно нет никаких проблем с управляющими корпораций, которые используют рекомендации фирмы как оправдание важных решений. Когда First Interstate Bankcorp в 1986 году сделала заявку на приобретение Bank of America, McKinsey привлекли к делу, чтобы показать, каким образом объединенная организация получит экономию в размере 700 млн долл. Демонстрация таких крупных цифр была нужна First Interstate, чтобы убедить членов совета директоров и акционеров в своей способности слиться с компанией вдвое больше First Interstate.[323] «Иногда бывают ситуации, в которых хочется продиктовать ответ, – рассказывает бывший консультант McKinsey, ныне сотрудник конкурирующей фирмы. – В таких случаях, как правило, лучше приглашать консультантов McKinsey. McKinsey высокомерна, и это воздействует».

Не соглашается McKinsey и обеспечивать аргументами управляющего, который испытывает трудности и не может убедить коллег в необходимости провести определенный курс действий. После того как General Electric в 1987 году приобрела NBC, посаженный новым собственником в кресло президента NBC Боб Райт предложил совершить «бюджетный маневр» с целью сократить на 5 % 300-миллионный бюджет отдела новостей. Президент NBC News Ларри Гроссман публично выступил против, и тогда Райт обратился за помощью к McKinsey.[324] В книге «Целители бизнеса» Хэл Хингдон ставит вопрос: «Понимает ли консультант, что его используют? А если понимает, беспокоится ли? Или он соглашается, принимая это как и цену своего дома в одном из пригородов?»[325]

Если какой-нибудь руководитель нуждается в «незаинтересованной», «объективной» поддержке идеи, осуществление которой может привести к устранению внутреннего соперника, он также может обратиться к McKinsey. Ли Якокка пишет в автобиографии: когда Генри Форд захотел убрать его из фирмы, он обратился к McKinsey с просьбой порекомендовать ему новую организационную структуру. Якокке пришлось уйти в Chrysler, где он пользовался рекомендациями не McKinsey, а Bain & Company.[326]

Наконец, McKinsey делает то, что и все ее конкуренты, то есть фактически занимается промышленным шпионажем. Фирма, разумеется, будет оскорблена таким предположением, но сама концепция сравнения показателей компаний-конкурентов – всего лишь изящный способ информировать одного клиента о достижениях других. Предполагается, что важнейшие секреты клиентов не будут раскрыты (сомнительно). «Фирмы, специализирующиеся на стратегии, создали ряд безжалостных и эффективных подходов к промышленному шпионажу», – говорит Льюис Пино, автор книги «Consulting Demons» («Демоны консалтинга»).[327]

Тефлоновые бонзы

Учитывая, что 85 % бизнеса McKinsey приходится на клиентов, повторно обращающихся за советами к фирме, совершенно ясно, что не катастрофы определяют ее характер и судьбу. И тому есть причина. Неважно, чем вы занимаетесь, но мнение постороннего о вашей деятельности всегда будет иметь ценность, и если McKinsey может привлечь к делу лучшие умы, то консультанты снова получат заказ, хотя и им свойственно ошибаться.

Обратите внимание на повышенные тарифы McKinsey. «Они гордятся тем, что их ставки на 2 % выше рыночных, – говорит консультант-соперник Фредерик Стардивант. – Что за славное местечко эта McKinsey! Как им удается проворачивать дела при таких ставках? Это очень раздражало конкурентов. Одно дело – потерпеть неудачу в ценовой конкуренции, а терпеть неудачи в борьбе с конкурентом, который столько требует за услуги, – совсем другое дело».[328]

К тому же критики издавна удивлялись способности McKinsey снимать с себя ответственность за неудачные рекомендации вроде тех, что были даны General Motors, и двигаться вперед как ни в чем ни бывало, получая при этом новые заказы от тех самых клиентов, которых фирма подводила в прошлом, будь то крупные банки (Citicorp) или компании типа AT&T.

Одна из причин успеха – уверенность в себе. В McKinsey все замкнуто на ней. Главный рекламный трюк McKinsey прост: «Какая бы проблема у вас ни возникла, мы, те самые умные парни, сможем помочь вам». Жульничество? Возможно. Молодые обладатели степени MBA, которых фирма отправляет на выполнение заданий в составе команд, учатся по ходу дела за счет клиентов, и трудно утверждать, что сотрудники McKinsey могут предложить клиентам фирмы что-нибудь, кроме долгой ночной работы.

Марвин Бауэр сказал своему протеже, что секрет успеха заключается в успешной деятельности. Бауэр имел в виду не только McKinsey. Он подразумевал присущую американцам особую уверенность, позволившую США покорить мировую экономику. Мощь Америки стала вызывать сомнения только сегодня – через полвека. США обладают (или обладали) уверенностью, и McKinsey воплощает ее настолько полно и абсолютно, как ни одна другая компания в мире. Да, фирма допускает ошибки, но может их исправить.

Вот другая причина поразительного успеха фирмы: в мировом бизнес-сообществе много бывших сотрудников и друзей McKinsey – и с ними фирма поддерживает хорошие отношения. В отличие от почти всех остальных, McKinsey становится частью образа каждого человека. Через многие годы после ухода из фирмы бывшие консультанты, говоря о McKinsey, по-прежнему употребляют местоимение «мы» и даже настоящее время глаголов.

Один важный фактор, выделяющий McKinsey из массы конкурентов, – огромная сеть бывших сотрудников фирмы, ее питомцев. Это своего рода мафия. Хотя фирма и ранее использовала их для распространения нужной информации, по-настоящему число таких сотрудников стало значительным только на рубеже ХХ—XXI веков. В 2000 году в мире стало более 19 000 профессионалов-воспитанников фирмы.

Более 70 специалистов фирмы были (или являются) генеральными директорами компаний, входящих в список Fortune 500. В исследовании, проведенном в 2008 году газетой USA Today, подсчитано: у сотрудника McKinsey лучший в мире шанс (1:690) стать директором какой-нибудь компании. Ближайший соперник McKinsey по этому показателю – фирма Deloitte & Touche, но здесь соотношение 1:2150. McKinsey – явный мировой лидер по производству генеральных директоров. В 2011 году более чем 150 бывших сотрудников McKinsey руководили компаниями, торговые обороты которых превышали миллиард долларов.

Возможно, единственная более обширная сеть выходцев, имеющая даже большее значение, сплетена выпускниками Гарвардского университета. Но членство в сети McKinsey и в сети Гарвардского университета в значительной мере совпадает.

Глава 7

Месть умников

Малый, похожий на Фреда

Фред Глюк родился в 1935 году. Обычный мальчик, вовсе не «человек McKinsey». Он вырос в католическом районе Бруклина, в маленькой квартирке, в которой жил с матерью, отцом, бабушкой и пятью другими детьми.[329] Немногие выходцы из этого района попадали в колледж. А Глюку удалось, и даже более того. После иезуитской школы он получил степень по электротехнике в Манхэттенском колледже, а затем – и степень доктора наук в Колумбийском университете. Первым местом работы Глюка был легендарный исследовательский центр Bell Labs, где Глюк занимался разработкой систем противоракетной обороны. В действительности Глюк – ракетостроитель. По этой-то причине он и сыграл важную роль в истории McKinsey: он ввел фирму в мир технологий. Чем и обеспечил полную реализацию идеи по-настоящему глобального субъекта.

Глюк с удовольствием занимался своим делом, однако в один прекрасный момент утратил интерес к ракетам. «Когда мне было около 30 лет, я увидел сон, – вспоминал Глюк. – В то время я был сотрудником Bell Labs, руководил программой разработки ракет “Спартан”, предназначенных для перехвата межконтинентальных баллистических ракет на дальнем расстоянии. Во сне я увидел надгробный камень на собственной могиле. Надпись гласила: “Фред Глюк умер. Он 45 лет работал над конструированием систем противоракетной обороны”».[330] Глюк стал искать другую работу, и в конце концов его зацепил какой-то нью-йоркский агент по найму специалистов. Несколько собеседований в химическом гиганте Union Carbide – и Глюк решил подождать, пока Bell Labs не проведет первые испытания ракет-перехватчиков. Долгожданные испытания оказались успешными. Тогда Глюк позвонил агенту и сказал, что готов поменять судьбу. Агент ответил, что нашел Глюку отличную работу в McKinsey. Как и многие люди, впоследствии ставшие звездами McKinsey, Глюк никогда ничего не слышал о фирме. Но он все равно прошел собеседование. В 1967 году его приняли в McKinsey. Тогда Глюку был 31 год.

Поначалу работа Глюка в фирме шла негладко. И хотя ранее он курировал программу противоракетной обороны с бюджетом в 300 млн долл., с точки зрения руководства McKinsey, это не служило ни подготовкой к бизнесу, ни опытом ведения бизнеса. Да Глюк и не выглядел успешным. Невысокий, в очках, он едва ли соответствовал стандартному облику члена команды Оксфорда по гребле, как Род Карнеги. В McKinsey Глюк казался белой вороной, и когда руководители фирмы рассматривали его кандидатуру при приеме на работу, они обычно сетовали: «Нет, этот малый говорит на другом языке. К тому же маловат ростом». Но те, кто упустил шанс с самого начала заполучить Глюка в союзники, вскоре об этом пожалели.

И вот Глюку дали наконец первое задание (провести исследование для производившей стекло компании Corning). Руководство проектом возложили на самого Карнеги. Глюк вспоминал со смехом: «У Карнеги были очень широкие плечи. Одна из первых его реплик, адресованных мне, звучала так: “Ох, Глюк. Ты – тот самый малый из Bell Labs? Фирме никогда не следует брать людей, настолько глупых, чтобы десять лет просидеть в лаборатории, занимающейся исследованиями и разработками”».[331] Рассказывают, что Карнеги запретил Глюку общаться с руководителями Corning из опасения, что контакты поставят под удар имидж McKinsey. Впрочем, Глюк был человеком дела, а не слова, и вскоре его рабочие навыки и строгая преданность методологии побудили менеджеров перехватывать его друг у друга. Достаточно быстро Глюк стал сам руководить проектами, связанными прежде всего с электроникой и телекоммуникациями (Карнеги, со своей стороны, не помнит, что именно сказал Глюку в тот день, но помнит, что велел не спешить, особенно при работе на такого гордого клиента, как Corning, который мог не слишком благожелательно отнестись к консультанту-новичку, выполняющему первый проект. «Я велел Фреду держаться спокойно до тех пор, пока он не поймет культуру их исследований, – вспоминал Карнеги. – Их культура отличалась от Bell Labs, и Глюку просто надо было понять, как они делают то, что делают, прежде чем он сможет добавить какую-то стоимость к процессу»).[332]

Работа Глюка с компанией Northern Electric (предшественницей Northern Telecom), а затем – и с Nortel Networks показала, как McKinsey может вносить новое мышление в рутинные проблемы. На первой встрече с председателем Верноном Маркесом (коротко этого человека называли Марком) консультантам сказали, что есть отдел, в котором им нечего делать, – это отдел исследований и разработок: там дела идут чудо как хорошо.

Эти слова оказали на Глюка и его коллег противоположное воздействие: им захотелось сначала ознакомиться именно с указанным подразделением. И вот то, что консультанты увидели, остро нуждалось в реформировании. Вместо того чтобы сосредоточивать внимание сотрудников отдела исследований и разработок на продуктах и методах производства, компания просила менеджеров отдела прогнозировать прибыль на капитал, инвестированный в каждую инициативу, а затем принимала решения об осуществлении этих инициатив на основании таких прогнозов. Оптимистических прогнозов было очень много, поэтому за несколько лет, прошедших после перестройки, ни один проект не был отклонен. «Подумайте об этом, – сказал Глюк. – Расчет прибыли на капитал, инвестированный в какой-то проект еще на стадии исследований и разработок, означает произвольное прогнозирование будущих продаж. Прогнозировать можно что угодно, но это совершенно бесполезный способ выбора проектов, над которыми следует работать. Правильный способ выбора проектов исследований и разработок основан на воздействии, которое тот или иной проект окажет на ваше конкурентное положение. Или на перспективу создания нового рынка для продукции компании».[333]

Другая простая, но действенная рекомендация Глюка и его команды сводилась к тому, что Марку надо предпринимать в рамках международной экспансии компании. В то время Northern была чисто канадской компанией с большими амбициями. У Марка разработкой планов международной экспансии занимался «особый» человек по имени Эрни Ковач, венгр, отвечавший за переговоры с Венгрией и Чехословакией (в обеих странах имелись небольшие рынки коммутационного оборудования для связи в сельских районах). Но Ковач и члены его команды упускали из виду, что если во всем остальном мире действовал так называемый стандарт CCIT, то в США и Канаде – протокол Bell. Глюк и его команда представили Марку простую секторную диаграмму, которая показывала, что 53 % всех телефонных аппаратов мира находятся в США. Смысл ясен: Northern рвалась на очень узкие рынки, на которых действовали другие протоколы телефонной связи. Адаптация к этим протоколам требовала существенной модификации продуктов компании. Маркес не был простофилей: Northern сразу же переориентировалась на рынок США и адаптировала конструкцию своих продуктов к требованиям американского рынка, на несколько следующих десятилетий став ведущим производителем телефонного оборудования в мире.

С самого начала к Глюку благоволил Рон Дэниел. И это в известной мере удивительно, поскольку Дэниел и Глюк казались странной парой. Дэниел закончил Уэслианский университет (мелкий университет, входящий в «Лигу плюща»[334]) и производил впечатление рассекающего волны величественного океанского лайнера – большого, непотопляемого и создающего собственное поле притяжения. Дэниел был образцом безупречной элегантности, отмеченной умеренной дозой продуманного эпатажа (он носил бакенбарды), и демонстрировал непринужденность, с которой осуществлял власть в фирме. Глюк, напротив, выглядел (и действовал) как уличный боец. У него была бесшабашная улыбка и чувство юмора, беспощадное к авторитетам. Но Дэниел и Глюк понимали: технологии революционизируют мир бизнеса. Во время службы в ВМФ Дэниел управлял одной из первых крупных американских компьютерных установок, и когда он в 1957 году пришел в McKinsey, он стал первым экспертом фирмы по компьютерам.[335] Дэниел и Глюк были парочкой «ботанов».

Хотя многие сотрудники McKinsey сомневались, что человек с таким специфическим прошлым, как у Глюка, и с его навыками сможет когда-либо возглавить фирму, Дэниел питал огромную и непоколебимую веру в него и всем ее демонстрировал. Почитатели Дэниела свидетельствуют: его способность видеть больше, что позволяют стереотипные представления о людях, и обнаруживать в сотрудниках нестандартные качества всегда была одной из сильных сторон его личности. «Рон Дэниел одним из первых признал важность предоставления клиентам содержательных рекомендаций, – рассказывает бывший сотрудник McKinsey Джеймс Горман. – Развитие McKinsey шло по линии перехода от рекомендаций общего характера к рекомендациям консультантов-специалистов. Фред Глюк был на передовом рубеже этой эволюции, он высек интеллектуальную искру, ускорившую это изменение».[336]

Вскоре Дэниел поставил Глюка во главе разработки стратегических инициатив, явившихся ответом фирмы на подъем Boston Consulting Group и Bain & Company. Это назначение упрочило положение Глюка в фирме. В 1972 году Глюка избрали старшим сотрудником, а в 1976 году, всего через девять лет после его прихода в фирму – директором.

Хотя Дэниел оказывал Глюку поддержку, ему нравилось поддразнивать младшего коллегу. Он не мог удержаться, чтобы не напомнить Глюку: тот не дотягивает до стандартов McKinsey. «Рон имел обыкновение жестоко шутить с Фредом, который в физическом отношении был его противоположностью, – вспоминал один из коллег. – На любом мероприятии Рон представлял Фреда, а когда тот вставал, готовясь начать выступление, Рон произносил: “Да встань же, Фред”».

К моменту пребывания в должности управляющего директора в 1988 году Глюк был одним из двоих финалистов, добивавшихся избрания. Второй – Джон Катценбах, пользовавшийся в фирме огромной популярностью. Многие считали, его душой фирмы в эпоху после Бауэра. Но стратегические разработки Глюка оживили фирму. На самом деле по результатам голосования Катценбах приближался к победе над Глюком, но в порыве досады снял свою кандидатуру. Действительно, Катценбах пользовался такой всеобщей любовью в фирме, что коллеги не противились тому, что после шестидесятилетия, возраста обязательного ухода из фирмы, он проработал еще шесть лет.

В той мере, в какой это понятно окружающему миру, главный козырь Глюка при восхождении на высший пост в McKinsey – его работа над стратегической инициативой, способствовавшей переориентации фирмы. Этого оказалось достаточно, чтобы перекрыть один минус: Глюк никогда не руководил отделением фирмы и не возглавлял ее отраслевую практику. Однако Глюк, участвовавший в выполнении более чем сотни контрактов с AT&T и с Bell Labs, стал одним из величайших «чудотворцев» своего времени. В 1989–1994 годах AT&T выплатила McKinsey вознаграждения за консультации в размере 96 млн долл., причем 30 млн из этой суммы были выплачены за один 1992 год.[337]

Позже выяснилось, что Monitor, конкурирующая с McKinsey консалтинговая фирма, основанная гарвардским профессором Майклом Портером и пятью другими лицами, связанными с Гарвардской школой бизнеса, на самом деле получила от AT&T больше (только в 1991–1994 годах – 127 млн долл.). «Глюка избрали управляющим директором потому, что у него были глубокие клиентские отношения с AT&T, – рассказывал один из бывших консультантов McKinsey. – А затем из статьи, вынесенной на обложку журнала BusinessWeek, мы узнали, что Джо Фуллер из фирмы Moniotor выкачал из AT&T больше, чем Глюк. Все смотрели на Глюка и говорили: “Эй! А мы-то думали, что в AT&T ты свой человек!”»

BusinessWeek отметил восхождение Глюка на высший пост в фирме статьей, вынеся на обложку заглавие: «Что делает такой парень у руля McKinsey?».[338] Глюк четко сформулировал и изложил планы экспансии фирмы. В первом выступлении в качестве управляющего директора Глюк предсказал, что в 2000 году в фирме будут работать 5000 консультантов, 8000 сотрудников и фирма создаст 75 филиалов в 30 странах мира. «Думаю, башка у этого парня варила, – вспоминала Нэнси Киллефер, которая до этого времени проработала в фирме девять лет. – Он рассказывал о фирме, которую я не могла представить».[339] И не она одна. В 1988 году в 40 отделениях, открытых фирмой в 21 стране, работали только 1671 консультант и 3034 сотрудника. Глюк хотел удвоить размеры фирмы всего за 12 лет.

В действительности он недооценил потенциал фирмы. Через 12 лет в 86 отделениях McKinsey в 47 странах работали 6210 консультантов и 11 264 сотрудника. Киллефер вспоминает, как столкнулась с Глюком на проходившей в 2011 году конференции бывших директоров фирмы. «Я сказала: “Не знаю, Фред, перечитывал ли ты ту речь, но ты оказался прав. И мы стали фирмой, которую ты провидел”».

Третья волна

По мнению историка Матиаса Киппинга, в истории консалтинга было три волны. Первая создала консалтинг как отрасль. В основе ее лежала тейлористская сосредоточенность на повышении производительности труда. Вторая волна – консультирование высших управляющих по организационным и стратегическим вопросам. А третья – консультирование по вопросам информационных технологий. К концу 1980-х годов всем стало ясно, что наличие у компании стратегии использования информационных технологий составляет разницу между развитием бизнеса и постоянным отставанием от конкурентов. Ассигнования, выделенные финансовыми учреждениями на информационные технологии, росли быстрее прибылей, и почти такие же средства инвестировали в эти технологии телекоммуникационные и медицинские компании.

Хотя McKinsey могла соотносить себя с конкурентами вроде Брюса Гендерсона и Билла Бейна, в 1980-х годах фирма подверглась осаде со стороны бухгалтеров-аудиторов, к которым в фирме давно относились с презрением. Но члены «большой пятерки» аудиторских фирм (в эту группу входили фирмы Arthur Anderson, Deloitte & Touche, Ernst & Young, KPMG и Price Waterhouse, позднее сменившая название на PricewaterhouseCoopers) быстрее почувствовали происходившие глубокие изменения и развернули легионы дешевых консультантов, работавших в новой сфере «системного консалтинга», который помогал клиентам этих фирм внедрять информационные технологии.

А затем началась атака по всему фронту: Arthur Andersen учредила фирму Andersen Consulting (позднее переименованную в Accenture), Deloitte & Touche – фирму Deloitte Consulting. Собственные консалтинговые фирмы создали также Ernst & Young и KPMG. Новые консалтинговые фирмы имели другие бизнес-модели: они нуждались в быстром росте и бо́льших масштабах, позволявших восполнить то, что они не добирали вследствие более низких цен. Но все новые и новые конкуренты омрачали будущее McKinsey.

Однако на этом плохие вести не заканчивались. Конкуренты, более сосредоточенные на технологиях, – например, французская компьютерная компания Cap Gemini, занимавшаяся также программными продуктами, Computer Sciences Corporation, Electronic Data Systems и IBM, – тоже обходили McKinsey, предлагая более совершенный консалтинг по информационным технологиям, приобретавшим, по мнению клиентов, все бо́льшую важность для выживания компаний.

Пытаясь приуменьшить значение новых конкурентов, McKinsey распустила слух, будто Andresen по сравнению с нею – все равно что армия по сравнению с морской пехотой. Но как было скрыть, что Andersen развертывает армию консультантов многочисленнее морской пехоты McKinsey, превосходя ее конкурентоспособностью? К тому же конкуренция не была временным явлением. В 1998 году Andersen Consulting сообщила о годовых доходах в размере 8,3 млрд долл., PricewaterhouseCoopers – о 6 млрд долл., а Ernst & Young – о 4 млрд долл. А у McKinsey? Сравнительно невеликие, всего 2,5 млрд долл.

К счастью, за кулисами стоял Фред Глюк. Как раз он и мог ответить на вызов. Однако первая крупная попытка Глюка преодолеть натиск информационных технологий оказалась, как и его появление в McKinsey, не вполне удачной.

Ошибка Фреда Глюка

Дело не в том, что Дэниел и Глюк не понимали исключительной озабоченности клиентов технологической стратегией. Дэниел и Глюк восприняли ее в контексте собственного бизнеса: в 1982 году фирма испытала один из первых персональных компьютеров, произведенных IBM, а впоследствии стала вторым испытателем четвертого компьютера компании Compaq. Фирма испытывала и первые версии электронных таблиц Lotus 1–2–3, которые были детищем той же компании и прародителями Excel. Но новая волна конкуренции, требовавшая консультирования по вопросам информационных технологий, застигла McKinsey врасплох. Реакция была нехарактерной: фирма запаниковала и совершила стратегическую ошибку, приобретя в 1990 году Information Consulting Group, предприятие, занимавшееся технологическим консалтингом.

Эта фирма была создана в 1988 году Гришемом Бребахом, бывшим главой консалтинговой службы в локомотиве аудита, фирме Arthur Andersen. ICG получила кредит у гиганта рекламного бизнеса, компании Saatchi & Saatchi. ICG ставила перед собой задачу: консультировать клиентов по вопросам информационных технологий. Впрочем, Бребах нашел более достойную цель – Фреда Глюка. «Фред отправился покататься лыжах с Бребахом и вернулся совершенно влюбленным в него», – вспоминал один из первых экспертов фирмы по технологиям. При поддержке Картера Бейлса, который нашел способ вернуть себе милость руководства McKinsey, возглавив решение всех технологических вопросов, Глюк принял решение о покупке ICG за номинально небольшую сумму в 10 млн долл. в обход скептически настроенных партнеров.

В глубине души консультанты McKinsey беспокоились – и совершенно правомерно – о том, что клиенты не считают их источниками ответов на важные технологические вопросы. Именно поэтому Глюк со товарищи протащили сделку о покупке ICG. Принимая во внимание акцент, который фирма издавна делала на органичность роста, это решение было глубоко нехарактерно для McKinsey и требовало каких-то дополнительных объяснений. Фирма решила рационализировать свое решение, назвав его привлечением специалистов, а не поглощением ICG. «Это крупная акция по привлечению специалистов, – сказал Билл Матассони газете New York Times, когда произошла утечка сведений о грядущей сделке. – Примерно полтора года назад мы поняли, что действительно нуждаемся в наращивании потенциала в сфере информационных технологий. ICG представляет собой необычайную возможность ускорения этого процесса».[340]

Трансплантат не прижился. Хотя обретение технического опыта имело смысл для McKinsey, элита фирмы, верная универсальному, обощающему подходу к проблемам, не могла не смотреть свысока на «слесарей» из ICG. Слияние привело к получению нескольких крупных заказов на технологический консалтинг, но союз McKinsey и ICG был обречен с самого начала. Могущественные менеджеры проектов в McKinsey отказывались включать новых, обладавших редкими специальными знаниями сотрудников в состав групп, работавших над важными проектами. Через три года более половины людей из ICG, получивших статус партнеров, покинули McKinsey.[341] Сам Бребах в 1993 году ушел в Digital Equipment Corporation. «Это было не особенно крупным приобретением, – вспоминал глава немецкого отделения фирмы Фрэнк Маттерн. – Прошло все скверно, провалилось».[342] В конце концов ICG задохнулась в парнике McKinsey.

И хотя предпринятый Глюком ход оказался неудачным, учитывая обстоятельства времени, его можно понять. В конце 1980-х компания United Technology отдала предпочтение не McKinsey, а Ernst & Young, выбрав последнюю консультантом по проекту, связанному с информационными технологиями. А немецкий производитель бытовых приборов, компания BSHG, пригласил фирму Arthur D. Little для консультаций по проекту концепции автоматизации офисов. В одном из разделов представленного в Риме в сентябре 1991 года «Обзора мировой конкуренции» в сфере консалтинга по вопросам технологий и систем консультанты изучили причины, по которым фирма теряла контракты на консалтинг в сфере информационных технологий, и пришли к весьма характерному выводу: клиенты принимали неправильные решения. «Обоснованно или нет, – говорилось в обзоре, – но аутсайдеры иногда приходят к выводу, будто другие организации, оказывающие профессиональные услуги, могут добавить стоимость, равную той, которую добавляем мы». Обзор был также примером упорного отрицания важности происходивших технологических изменений. Приводились слова не названного по имени консультанта фирмы: «Честно говоря, для старших руководителей, которых я обслуживаю, эти вопросы не важны».

В конце 1990-х фирма предприняла новую попытку завоевать нишу в сфере технологического консалтинга, но на этот раз создав соответствующую службу, Управление бизнес-технологий, с нуля. При этом целью была не конкуренция непосредственно с аудиторскими фирмами (сравнительно низкий показатель соотношения сотрудников и партнеров в McKinsey не могли поддерживать бизнес-модели, практикуемые аудиторскими фирмами), а оказание консалтинговых услуг старшим руководителям, занимавшимся информационным обеспечением, по управлению технологиями. Планировалось предоставлять ответы на вопросы вроде следующих: как управлять отделом информационных технологий? Как определять приоритетность проектов? Как сокращать или ограничивать расходы на информационные технологии? «Поскольку мы, в отличие от большинства консультантов по вопросам информационных технологий, не занимаемся сбытом технологий, мы усаживаемся по одну сторону стола с руководителями, отвечающими за информационное обеспечение, а не с противоположной, – говорит Матттерн. – А это очень сильная и ценная позиция».[343]

На этот раз такой подход оказался успешным. И McKinsey снова удалось одержать победу. Консультанты фирмы не просто интегрировали системы. Они объясняли, почему клиенту нужна та или иная система. Делая этот ход, фирма возвращалась к известной формуле ограничения конкуренции. Когда в 1969 году Хэл Хингдон писал, что аудиторские фирмы вторгаются в консалтинг, он указывал, что у них есть внутреннее преимущество перед остальными консалтинговыми фирмами мира: аудиторские фирмы уже обслуживали почти всех клиентов, которым могла сделать предложение McKinsey. Хингдон привел слова одного из аудиторов: «Мы знаем, где у кого ванная комната, и нам не надо ее искать». На что McKinsey давала резкий ответ: аудитор, знающий, где ванная, возможно, не способен понять, что ванные комнаты должны быть везде.[344] Так и было: McKinsey заняла ведущие позиции в консалтинге по вопросам информационных технологий, оторвавшись от тех, кто тянул руки к ее короне. В 2011 году Управление бизнес-технологий было третьим по численности сотрудников отделом фирмы, уступая только отделениям McKinsey в США и Германии.

Не менее чем за миллион долларов

К концу 1980-х годов борьба за выживание, которую вела фирма в конце эпохи Марвина Бауэра, была давно забыта. Фирма развивалась на более высокой скорости, ее доходы почти удвоились, увеличившись с 350 млн долл. в 1985 году до 635 млн в 1989-м. В течение трех следующих лет доходы фирмы снова увеличились почти вдвое и в 1992 году достигли 1,2 млрд долл. Акцент, сделанный Глюком на аккумулировании знаний, начал приносить ошеломляющие доходы.

Примечательно, что в это время McKinsey по сравнению с ближайшими конкурентами требовала существенных премиальных надбавок к стоимости своих услуг (и получала их!). «Обзор оценки конкуренции» по состоянию на июнь 1989 года показывает, насколько могущественным стал бренд McKinsey. Фирма Booz Allen Hamilton предлагала выполнить задание клиента за 4–4,5 месяца по цене 125 тыс. долл. в месяц (плюс возмещение расходов – или за 675 тыс. долл. в общей сложности. На выполнение того же задания McKinsey требовала больше времени (5–6 месяцев) и соглашалась выполнить работу за 175 тыс. долл. в месяц (плюс возмещение расходов консультантов) – итого за 1–1,21 млн долл. Хотя цена McKinsey была почти вдвое выше, фирма получила этот контракт.

В 1982 году доход McKinsey в расчете на одного специалиста составил 180 тыс. долл., а в 1988 году возрос до 320 тыс. В 1992 году доход в расчете на одного специалиста составил 387 тыс. долл. В Allen Booz Hamilton этот показатель дотягивал только до 200 тыс. долл. И хотя в Andersen Consulting в то время числилось больше сотрудников, чем в McKinsey, тот же показатель в Andersen Consulting оказался почти втрое ниже, чем в McKinsey.[345] Утверждение Марвина Бауэра, что у McKinsey нет конкурентов, всегда оказывалось верным. И чем дальше, тем более верным становился этот тезис: если ваши ближайшие конкуренты могут претендовать лишь на 60 % вашего гонорара, можно ли их вообще называть настоящими конкурентами? С другой стороны, на каком-то глубинном уровне McKinsey все же рассматривала некоторые фирмы как опасных соперников. В одном из внутренних докладов читаем: «Хотя фирма Monitor была основана только в 1983 году, она становилась мощным конкурентом нашей фирме. С другой стороны, Booz Allen Hamilton “не представляет большой угрозы общему преобладанию McKinsey в сфере управленческого консалтинга”».

Время от времени консультанты McKinsey задавались вопросом, не слишком ли далеко они заходят, требуя столь высокого вознаграждения. Да и некоторые клиенты говорили то же. В письме коллегам в 1990 году консультант нью-йоркского отделения Том Стейнер поведал о беседе с одним из руководителей Chase Manhattan Майком Юрковицем. «[Юрковиц] встал, закрыл дверь и сказал, что на конференциях банковских руководителей его уровня и на других сборищах предметом обсуждения становятся ставки гонораров McKinsey, – писал Стейнер. – Затем Юрковиц добавил: “Все мы думаем, что меньше, чем за миллион долларов, вы ничего делать не станете. У вас проблема”».

Несмотря на это, еще в конце 1980-х соглашения McKinsey с клиентами о гонорарах оставались поразительно неформальными. Фирма не снисходила до объяснений клиентам вроде Federated Department Stores, почему определяет сумму вознаграждения в размере 200 тыс. долл. (плюс расходы консультантов). Ставки McKinsey надо или принимать, или отказываться от ее услуг. В интервью журналу Fortune управляющий амстердамским отделением фирмы Микки Хюйбрегтсен заявил, что высокие цены отвечают интересам и самой McKinsey, и клиентов компании: «Такое вознаграждение защищает нас от несерьезного отношения клиентов, а клиентов – от неправильных заказов. Высокие гонорары гарантируют также качество нашей работы. Если вы берете столь высокую плату, ваша работа непременно окажется качественной».[346]

Хотя McKinsey внушала клиентам, что ее высокие гонорарные ставки священны, в самой фирме при ежегодных оценках значение доходов, принесенных отдельными партнерами, падало. В 1990 году эта нивелировка стала общепринятой: воздействие на клиентов, руководство людьми и наращивание знаний оказались факторами более важными, чем доходы, полученные от клиентов. Важную роль в этом сдвиге играл Хюйбрегтсен. «Микки первым сформулировал мысль, что в фирме есть те, чьи финансовые показатели низки, и те, у кого они высоки, – вспоминал Фред Глюк. – Но финансовые показатели работы большинства сотрудников были средними, лежали где-то между полюсами. И мы собирались забыть об этом, потому что никто не мог определить, кто именно заработал тот или иной доллар».[347]

Гнилые яблоки и возврат к высокомерию

К середине срока пребывания Фреда Глюка в должности управляющего директора McKinsey бренд фирмы обрел такое могущество, что конкурентам оставалось бороться только за второе место в отрасли. Фирма неизбежно начала проявлять чувство превосходства способами, в которые и поверить было трудно. В изданном в 1989 году справочнике для сотрудников новой клиентской службы подчеркивалась необходимость предоставлять «понятные» рекомендации. Другими словами, «будьте проще, ребята. Не все учились в Гарвардской школе бизнеса».

В равной мере McKinsey уверилась в превосходстве над конкурентами. Один бывший партнер фирмы вспоминает, как Джим Баллоун, некогда возглавлявший отделение McKinsey в Атланте, изложил аргументы в беседе с генеральным директором компании, лишь недавно ставшей клиентом McKinsey. «Допустим, клиент спрашивает у нас, который час, – сказал Баллоун. – Если вы зададите тот же вопрос Booz Allen, они ответят: “А вы какой хотите?” Если вы зададите тот же вопрос фирме A. D. Little, которая работает чуть более технично, они ответят: “Сейчас 9 часов 45 минут 20 секунд по Гринвичу”. Но если вы обратитесь с этим вопросом к McKinsey, мы скажем: “А почему вы этим интересуетесь? Почему в данный момент полезно знать, который час?”»

Клиенты определенно покупались на такой имидж. Когда Том Стейнер и ряд других сотрудников фирмы сначала ушли в A. T. Kearney, а потом основали собственную фирму Mitchell Madison Group, они обнаружили: от упоминания McKinsey в резюме не много толку, если конкурировать приходится с самой McKinsey. «Оказалось, что получать работу намного легче, если не конкурировать непосредственно с McKinsey», – писал Мэтью Стюарт в книге «Мифы о менеджменте».[348] У человека могла быть выучка McKinsey, но если он не сумел привлечь к решению проблемы всю мощь машины McKinsey, клиенты не проявят особого интереса к предложенным им услугам. Это маленький грязный секрет McKinsey. Спросите любого постороннего агента по найму рабочей силы, и он скажет вам: большинство партнеров McKinsey не могут эффективно работать вне фирмы. Том Стейнер стал заметным исключением из правила: в конце концов, ему удалось создать собственную успешную организацию.

В середине 1990-х в McKinsey возникла такая уверенность в могуществе фирмы, что, вопреки старинной политике уклонения от общения с прессой, фирма стала активно сотрудничать с автором журнала Fortune Джоном Хьюи. Как оказалось, это было ошибкой. «И вот явился Джон Хьюи, – вспоминал один бывший консультант. – Он просто не мог не понравиться. Фред Глюк настоял на встрече Хьюи с 18 членами комитета пайщиков. И Хьюи встретился со всеми ими, кроме макиавеллиста Раджата Гупты».

В статье на 7500 слов Хьюи откровенно рассказал о растущем уровне высокомерия фирмы. Он привел слова партнера Микки Хюйбрегтсена, получившие дурную славу: гонорары McKinsey высоки потому, что только высокие гонорары заставляют клиентов относиться к фирме серьезно. Партнер Пит Уолкер добавил яркий штрих в полотно, сказав: «Почти никогда не бывало, чтобы мы терпели неудачу потому, что наши рекомендации оказывались неправильными. Мы помогаем управленцам. А если у компании нет собственных лошадей, то наши возможности оказываются не беспредельны».[349]

В самой фирме инспирированную Глюком статью сочли квинтэссенцией высокомерия. Статья вызвала конструктивные споры. В McKinsey какое-то время подумывали о прекращении всяких отношений с Fortune из-за статьи Хьюи. Так, собственно говоря, фирма сначала и сделала, но потом передумала. Перед McKinsey встала совершенно новая задача: управлять собственным брендом, а не просто репутацией.

Статья в Fortune продемонстрировала высокомерие фирмы, а оно дошло до того, что даже к ценным клиентам McKinsey относилась презрительно. В США McKinsey пожинала постоянные доходы, которые давала ей компания American Express. Бывало, что в American Express одновременно работало так много групп консультантов McKinsey, что American Express превращалась, в сущности, в учебный центр, субсидированный самой же American Express. «Господи, мы так долго сосали это молоко, – говорил один из работавших в Нью-Йорке сотрудников фирмы. – McKinsey должна бы стыдиться». Другие люди, близко связанные с бизнесом American Express, высказывались определеннее. Один бывший консультант фирмы сказал: «Хорошие руководители бизнеса не нанимают консультантов. Консультанты питаются за счет неуверенных, испуганных, страдающих манией величия руководителей. Кен Чено [генеральный директор American Express] ни черта не мог сделать, не посоветовавшись с консультантами. И они стали его альтер-эго. Такие боссы утешаются тем, что всегда могут позвонить консультантам». Компания Daimler-Benz тоже пользовалась репутацией легкой добычи консультантов. Во всех ее подразделениях люди McKinsey очень часто выполняли так называемый стоимостный анализ деятельности. У молодых немецких консультантов возникало сожаление, что они занимаются выполнением таких же исследований в немецкой версии.

Институционализированное высокомерие временами приводило к неприемлемым поступкам. Сюзен Портер, работавшая консультантом в отделении фирмы в Далласе, подала в 1993 году в Комиссию по равным возможностям к трудоустройству жалобу на дискриминацию на основании пола. Портер утверждала, что в период работы в фирме подвергалась домогательствам со стороны некоторых партнеров. В ответ на это обвинение McKinsey заявила, что Портер недовольна тем, что ее не сделали старшим сотрудником. Через две недели муж Портер (он тоже работал в фирме) дал письменные показания под присягой, в которых подтвердил слова жены, после чего его уволили. McKinsey заявила, что увольнение оправдано тем, что муж тайно записывал телефонные разговоры с «разными возможными свидетелями» по делу его жены.[350] Впоследствии вопрос с Портер был урегулирован.

В 1993 году были опубликованы цифры. Директора McKinsey зарабатывали по 2 млн долл. в год (в эту сумму входили и жалованье, и бонусы).[351] В другом источнике совокупные доходы Глюка оценили в 3,5 млн долл…[352] Даже молодым сотрудникам обламывались неплохие суммы: младшие сотрудники получали более 100 тыс. долл. в год, а старшие сотрудники – 250 тыс. долл. в год. За несколько лет до ухода из фирмы, в 1995 году, Марвин Бауэр сказал Джону Катценбаху, что обеспокоен необузданной алчностью в консалтинговой отрасли: ведь если все сводится к деньгам, консалтинг перестанет работать. «Твоим молодым консультантам действительно надо много денег? Если мы допустим, что главным мотивом деятельности у наших людей станут деньги, алчность возьмет верх над нашими ценностями. В великой фирме профессиональных услуг нельзя допускать господства финансов», – сказал Бауэр более молодому коллеге.[353]

Идеология позволяла проводить своего рода учения по сплочению команд, в ходе которых обуздывалось воображение. Когда бывшего старшего партнера Джорджа Фейгера назначили ответственным за профессиональную часть конференции партнеров, состоявшейся в 1995 году в Португалии, он разделил собравшихся (и их жен) на три группы. Каждой группе предложили исполнить оперу. Оперный певец Дэвид Перл помог Фейгину написать либретто, и Фейгин привлек продюсера Барри Манилова, но три группы принимали ответственность за все остальное, начиная со сборки декораций и заканчивая костюмами, изучением партитуры и исполнением музыки. Одна транспортировка всех необходимых для постановок материалов через Ла-Манш до Португалии обошлась McKinsey в 1,5 млн фунтов стерлингов.

Но, несмотря на развлекательные мероприятия по воспитанию командного духа, работа в офисах фирмы легче не становилась. Только один из пяти младших сотрудников становился старшим, и лишь половина старших достигала должности директора. В McKinsey господствовала свирепая меритократия, действовавшая с поразительной эффективностью. Но оставалась ли система такой, как прежде? При Роне Дэниеле управляющий директор получал примерно в 8–10 раз больше младшего сотрудника. Разумные директора McKinsey спрашивали себя, не слишком ли много они получают. Действительно ли Фред Глюк стоит в 35 раз больше, чем младший сотрудник? А типичный директор стоит ли в 20–25 раз больше, чем младший сотрудник? Разочарованные бывшие сотрудники McKinsey связывали господство алчности с периодом, когда Глюка на посту управляющего директора сменил Раджат Гупта. Но другие утверждают, что эпидемия началась раньше. «Фреду надо было доказать, что он настоящий игрок, – сказал один из воспитанников фирмы. – И доказывая это, он посеял в фирме семена жадности».

Страховочная сетка

Хотя большинство консультантов McKinsey не хотят признаваться, но прославленная культура риска в фирме на самом деле щедро вознаграждает тех, кто не слишком-то и рискует, а то и вовсе избегает риска. Хочешь поехать открывать новое отделение в новой стране? Если не окажешься полным неудачником, всегда сможешь вернуться домой. Хочешь убить полгода на обхаживание-раскручивание крупного клиента? Пожалуйста. А если ничего из этих стараний не выйдет, можешь вернуться к обслуживанию старого клиента. Работа в фирме, которая безжалостно избавляется от слабых работников, сама по себе рискованна, но если ты обзавелся кое-какими знаниями, навыками и контактами, гораздо безопаснее оставаться на месте, чем идти своим путем.

Один из младших сотрудников рассказал обо всем этом в корпоративном журнале фирмы на примере поездки в Гонконг. Он понимал, что в решении отправиться в Гонконг не было почти никакого риска. «Повсюду есть страховочные сетки», – рассказывал он.[354] В McKinsey считали культуру фирмы предпринимательской. Но предпринимательская культура предполагает, что всякую неудачу смягчает подушка, на которую падают неудачники. И все же фирма в очень специфической манере предлагает завидный спектр возможностей изменить карьеру.

Штефан Матцингер, которого Херб Хенцлер в середине 1980-х отправил в Бразилию, сказал, что возможность чувствовать себя предпринимателем и при этом получать стабильное жалованье – одна из лучших, какие дает работа в McKinsey. «Сотрудника ценят за разумное использование ресурсов фирмы, – объяснил Матцингер. – McKinsey – не организация, которая строго руководствуется бюджетом. Единственный вопрос, на который надо быть готовым ответить, таков: “Что надо делать для создания практики?”».[355]

Ключ к ответу? Надо иметь способность притаскивать с собой всю сеть McKinsey. Могущество McKinsey сегодня заключается в численности людей, которых можно задействовать в отношениях с любым конкретным клиентом. Если хочется, можно отправиться в Бразилию, но, чтобы бразильское отделение успешно заработало, любителю экзотики необходимо иметь возможность быстро связаться с рассеянными по всему миру партнерами. Вот почему фирме так трудно нанимать сотрудников, чья карьера находится в срединной фазе развития. Дело упирается в обучение. Если вы новичок, работающий на уровне старшего сотрудника или директора, то не сможете включить нужных людей в отношения с клиентами. Один из самых известных примеров того, как фирма наняла специалиста высокого уровня, – когда в 2001 году из фирмы Booz & Company сманили прославленного консультанта по вопросам СМИ и развлечений Майкла Вулфа. Вулф принес с собой контракты с клиентами, но не смог выстроить работающую сеть внутренних контактов в McKinsey. Ему следовало ознакомиться с оборотом людей в фирме и понять, что самые успешные консультанты McKinsey – те, кто лучше всех строит сети. Вулф был волком-одиночкой. Проработав в McKinsey всего три года, он ушел.

Антигерои

В начале 1990-х самым главным и самым громким словом в корпоративном мире было слово «реинжиниринг», «реорганизация». Этот термин означал раздробление компаний на составляющие элементы и последующую сборку более эффективной машины. Книга Джеймса Чампи и Майкла Хаммера «Reengineering the Corporation» («Реорганизация корпораций»), разошедшаяся тиражом почти два миллиона экземпляров, стала одной из наиболее популярных книг по бизнесу со времени публикации «В поисках совершенства». Ни Чампи, ни Хаммер не были людьми McKinsey, но это не помешало фирме заняться тем, что она время от времени делает: использовать чужие идеи для собственной пользы. Но чтобы выяснить, как поступить на этот раз, потребовалось время.

В начале 1990-х реинжиниринг на короткое время вызвал у McKinsey головную боль, особенно в Европе. Компания Cap Gemini недавно получила заряд энергии, скупив несколько фирм, занимавшихся «управлением изменениями», и проводила по всему континенту процесс, являвшийся, в сущности, трансформацией организаций. Некоторые партнеры, особенно в Скандинавии и Нидерландах, выдвинули собственные варианты реинжиниринга и хотели получить бренд фирмы. Глюк отклонил просьбы, объяснив: фирма не станет давать бренд чему-либо, но будет отстаивать старинный вариант, построенный на основе долгосрочных отношений и «трансформирующей» работы. Инстинкт не подвел Глюка: реинжиниринг исчез, а старинные клиенты сохранили отношения с McKinsey.

Переосмысление способа ведения бизнеса – отличительная черта истории американского успеха. Несмотря на жестокие последствия, проявлявшиеся на индивидуальном уровне, одно из главных отличий американских компаний от иностранных – способность безнаказанно увольнять работников. Японские и немецкие организации борются с дарвинистскими последствиями массовых увольнений гораздо активнее американцев. И снова McKinsey оказалась в положении, позволявшем облегчать клиентам-руководителям процесс увольнений. McKinsey предоставляла философски обоснованное оправдание сокращения размеров компаний.

Совет, который McKinsey дала в 1991 году Frito-Lay, привел к увольнению почти трети персонала, работавшего в штаб-квартире компании. За каких-нибудь 3 млн долл. консультанты McKinsey предложили конгломерату ITT экономию в размере 90 млн долл., и значительная часть экономии достигнута за счет увольнений.[356] У компаний, испытывавших трудности, имелись все причины для свертывания. Но точно так же, как McKinsey переходила от консультирования компаний, испытывающих трудности, к вполне благополучным, она способствовала распространению проповеди реинжиниринга на здоровые компании. В 1994 году Procter & Gamble уволила 13 из 106 тысяч работников, одновременно утверждая, что увольнения никоим образом не служат признаком трудного периода. «Трудности – это определенно не наша ситуация», – заявлял в то время генеральный директор Procter & Gamble.[357]

У бума реинжиниринга имелся один крупный побочный эффект, коснувшийся тех же консультантов. Если генеральный директор собирается в корне, до основания переосмыслить принцип ведения бизнеса, ему придется направить на выполнение консалтинговых проектов значительную часть офисных сотрудников. «К концу 1980-х годов практически все крупные консалтинговые фирмы начали ориентировать менеджеров компаний-клиентов на выполнение работы консультантов», – пишет Льюис Пино в книге «Демоны консалтинга». Если цель руководителей – найти возможность изменить организацию бизнеса (ликвидация узких мест, обнаружение зон устойчиво высоких расходов или переосмысление маршрута, по которому посыльный обходит здание штаб-квартиры), им понадобятся консультанты, которые прочно внедрятся в подшефную компанию.

Общество McKinsey

Хотя эпизодически и появлялись книги, содержавшие критику консалтинга в целом, – а именно такими были «The Witch Doctors, Dangerous Company» и «Consulting Demons» (все они были опубликованы за короткое время на рубеже ХХ—XXI веков), McKinsey никогда не подвергалась прямым и конкретным нападкам в США, на этом крупнейшем рынке как для консультантов, так и для издателей. Однако в Германии вышло несколько книг с критикой McKinsey. И у этого имелась причина: спустя долгое время после правления короля Херба Хенцлера Германия, по словам писателя Уолтера Кихела, остается «лучшим в мире рынком для консалтинга высшего уровня».[358]

Возможно, Кихел прав, но его правда очень своеобразна. Она привела к появлению кличек «ликвидаторы рабочих мест» и «дровосеки» – их вешали на доходы McKinsey. Фирма в Германии была почти вездесущей, поэтому сразу же после объединения страны McKinsey пригласили помочь в распродаже всех сельскохозяйственных и промышленных активов бывшей Восточной Германии (впоследствии выяснилось, что двое директоров McKinsey наживались на распродаже этих активов. Обоих уволили без долгих рассуждений и разбирательств). Если не у немецких рабочих, то у немецких компаний проснулся ненасытный аппетит на вмешательство McKinsey.

Впрочем, успех McKinsey в Германии – палка о двух концах. Нигде больше в мире, даже в США, социокультурный ответ на «консультантократию» не был таким резким и таким упорным, как в Германии. В трудные времена американцы могли найти какие-то оправдания массовым увольнениям, но воспоминания о них сохранялись не дольше течения одного экономического цикла. Немцы же, напротив, после подсчетов, продолжавшихся почти 30 лет, развернули постоянную серию идеологических атак на концепцию «общества McKinsey» (так называли ее в Германии). За последнее десятилетие нападки на отмеченный брендом McKinsey тип капитализма усилились.

В 2003 году Дирк Курьювайт написал книгу «Our Efficient Life: The Dictatorship of the Economy and Its Consequences» («Наша производительная жизнь: диктатура экономики и ее последствия»), посвященную безжалостной одержимости прибылями корпораций. Автор отверг упрощенную и принципиально бесчеловечную концепцию общества, конечная и высшая цель которого – эффективность. Он пишет: «В Средние века на мышление и поведение влияла церковь. Со времен Просвещения стандартом поведения стали считать разум. Сегодня роль регулятора мышления и поведения играет экономика, ставящая отметки на наших представлениях о счастье, любви и смысле жизни».

Вслед за книгой Курьювайта появилась пьеса Рольфа Хоххута «Осторожно: McKinsey наступает». Хоххут охватил темы, сходные с теми, которые были подняты Курьювайтом: безработицу, социальную справедливость и «право на труд». Он привлек внимание зрителей пьесы к вопросу, есть ли у Deutsche Bank право увольнять 11 000 сотрудников в год в то время, когда его доходы достигли 9,4 млрд евро, максимума за 130-летнюю историю этого финансового учреждения. Хоххута обвиняли в проповеди насилия в отношении руководителей корпораций, но он отверг эти обвинения.

Партнеры McKinsey не пытались в категорической форме опровергнуть фундаментальную посылку обоих произведений: партнеры признавали, что выступают за эффективность и рациональность. Однако их беспокоило, что пьеса Хоххута, в название которой вынесено название фирмы, была не о McKinsey как таковой. Глава немецкого отделения фирмы Фрэнк Матттерн заявил: «Мы выступаем за рациональность и за объективность. Кое-кто из людей, читающих посвященные театру разделы немецких журналов, поговаривает об “обществе McKinsey”. Но это смешно. Никакого “общества McKinsey” не существует. Хорошо ли это или плохо, но мы отстаиваем подлинность, объективность. Мы выступаем за совершение правильных действий. Это приводит к нам множество клиентов, привлекает многих последователей и друзей. Но понятно, что, если вы отстаиваете что-то, у вас появятся критики».[359] И еще хуже: Херб Хенцлер всерьез был озабочен собственной безопасностью после того, как в 1989 году «Роте Арме Фракцион»,[360] взорвав машину на пути шедшего на работу Альфреда Херхаузена, главы Deutsche Bank, убила его. По слухам, из-за волны массовых увольнений, прокатившейся по немецкой промышленности в середине 1990-х, Хенцлеру угрожали убийством.

В 2006 году журналист Томас Лейф написал книгу «Advised & Sold: McKinsey & Co – The Big Bluff of the Management Consultant» («Продан после получения рекомендаций. McKinsey & Co: большой блеф консультантов»). Она сразу же вызвала споры, но вскоре забылась. И все же вопросы подлинного и долговременного воздействия редко выходят на общественный уровень, что в какой-то мере свидетельствует: даже в Германии, стране, строгую дисциплину которой в 2011–2012 годах прославляли и противопоставляли расточительности остальной континентальной Европы, никогда по-настоящему не удавалось примирить издержки, которые несет общество в целом, и выгоды, тех, кто принимает идеи McKinsey.

Иезуиты капитализма

Время пребывания Фреда Глюка на посту управляющего директора фирмы отмечено сосредоточенностью на аккумулировании знаний, их систематизации и доступности для консультантов, а в конечном счете, для клиентов McKinsey. «Когда я пришел в фирму, меня несколько удивил сравнительный дефицит знаний, – вспоминал Глюк. – Конечно, не все же сводилось к отношениям, но анализы данных были основаны не столько на знаниях, сколько на диагностическом чутье, которое говорило: “А давайте посмотрим на товарно-материальные запасы и еще на то и на это”. Это было своего рода меню».[361] Глюк всегда придерживался иного представления. Получивший образование у иезуитов Глюк хотел превратить McKinsey в иезуитов капитализма. И ему удалось.

«В начале 90-х мы все еще исповедовали универсальный подход к проблемам клиентов, – рассказывал бывший партнер Клей Дойч. – Существовала надбавка за решение проблем для свободно сформировавшихся команд. Господствовало ощущение, будто конкретные навыки и знания – нечто низкое, достояние узких специалистов. К рубежу веков преуспеть в фирме, не будучи специалистом в каких-то проблемах, было уже трудно. Да, есть некий миф, будто консультанты McKinsey по-прежнему придерживаются общего, универсального подхода. Но сегодня фирма специализирована невероятно».[362] Другими словами, после полувековых экспериментов с младшими сотрудниками «со стороны», профильными специалистами и испробованным в 1990-х годах вариантом «ключевых интеграторов», в фирме наконец убедились, что профессиональный опыт – это хорошо. Впрочем, нельзя сказать, что одна McKinsey фетишизировала концепцию универсального консалтинга. Уже в 2012 году клиент McKinsey, компания General Electric капитулировала перед концепцией и пересмотрела старинную политику ротации старших руководителей, назначенных из числа глав различных подразделений компании. Руководителей подразделений стали оставлять на постах, где они углубляли свое понимание работы вверенных им подразделений.[363]

«[Сегодня] McKinsey позиционирует себя как библиотека актуальной деловой информации и необходимых теоретических знаний», – писал Джон Хьюи в получившей дурную известность статье в журнале Fortune.[364] В фирме утверждали, что там выполняется больше исследований по вопросам бизнеса, чем в Гарвардской, Стэнфордской и Уортоновской школах бизнеса, вместе взятых. Выполняя в год почти по две тысячи заказов на консультационные услуги, в McKinsey считают: сфера компетенции и деятельности фирмы охватывает и «бесценную лабораторию, в которой ведут наблюдения и в режиме реального времени принимают участие в управленческих экспериментах».[365] Эта «лаборатория» – наследие Глюка. Как и семена алчности, которые дали ростки, когда Глюка на посту управляющего директора McKinsey сменил Раджат Гупта.

«В Bell Labs была поговорка: достаточно сделать три телефонных звонка – и можно связаться с экспертом по любому техническому вопросу, где бы он ни находился, – рассказывал Глюк. – И большую часть времени такой эксперт будет заниматься проблемами, поставленными Bell Labs. Я стремился сделать McKinsey подобием Bell Labs. Это стремление и двигало мною».[366] Маленькая армия партнеров фирмы бросилась помогать достижению поставленной цели. Трое партнеров – Ганс Дитер-Блюм, Роджер Фергюсон и Брук Мэнвилл – занимались этим делом постоянно, отдавая ему все свое время. Трое других – Парта Боус, Алан Кэнтроу и Билл Матассони – также внимательно относились к задаче накопления знаний. Другие партнеры взялись за накопление и развитие знаний в конкретных отраслях и функциях. В их числе были Натаниел Фут, имевший обширную практику в сфере моделирования организационных структур, и Том Коупленд, известный финансовый гуру фирмы. Но для консультантов настали тяжелые времена: им приходилось заниматься поиском новых знаний. Мучения консультантов продолжались, пока Глюк не попросил Матассони изобрести эффективный способ обмена знаниями в пределах фирмы. «Прежде чем мы нашли этот способ, чтобы узнать самые передовые концепции по тому или иному вопросу, надо было позвонить ведущему специалисту по конкретной проблеме (а этот специалист может находиться в Кливленде), связаться с его секретарем, попросить его поискать в архивах, – рассказывал Матассони. – Фред хотел ввести в действие настоящую систему рассылки документов, но так, чтобы она не заменяла живого общения».[367]

Решение этой задачи, по мысли Глюка, финансируется за счет доходов фирмы. В иных местах о наращивании знаний только разговаривали. McKinsey, возможно, единственная пожертвовала реальными доходами. «Другие фирмы собирают и обобщают полученные знания в спокойные времена, а McKinsey реально тратила на это деньги, – рассказывал работавший с Матассони Алан Кэнтроу. – Возможно, где-то еще добивались большего за счет интенсивного использования консультантов, но в результате младшие сотрудники оставались после работы над проектами и каталогизировали все, что узнали, для грядущих поколений».[368]

«Надо отдать Глюку должное, ведь он, в сущности, сказал: “Вам следует иметь самое глубокое интеллектуальное понимание отраслей, в которых работаете, и поддерживающих эти отрасли функциональных сфер, – отмечал бывший консультант McKinsey Том Стейнер. – Если такое понимание у консультанта есть, он хорошо обслужит клиента”».[369] Другой бывший партнер вспоминал: «Я помог создать рассчитанный на несколько лет проект аккумулирования знаний и обмена ими. Стоимость проекта составила 30 млн долл. И это были инвестиции, которые не сделали бы ни BSG, ни Bain».

«Стремление к обновленному контенту при обслуживании клиентов и к созданию уникальной, выделяющейся среди прочих фирмы было главным в планах руководителей вроде Глюка, – рассказывал Парта Боус. – Однажды мне пришлось полететь из Лондона в Денвер, подобрать там стэнфордского экономиста Брайана Артура и вместе с ним отправиться в Бивер-Крик на двухчасовую встречу с Фредом. Брайан, один из ведущих светочей “экономики растущей рентабельности”, опубликовал в журнале Scientific American статью, о которой заговорили в экономических и технологических кругах. Во время встречи Фред все два часа допекал Брайана вопросом: “Так что должен делать Лу?”» Говоря «Лу», Глюк имел в виду сотрудника фирмы Лу Герстнера, в то время генерального директора IBM. «Это походило на бой Али и Фрейзера,[370] – продолжал вспоминать Боус. – Ни тот, ни другой не хотел уступать и дюйма». В конце встречи Артур пошутил, что теперь ему надо крепко выпить, а Глюк заметил, что хотел бы сотрудничать с экономистом. Несколько следующих лет команда McKinsey, во главе которой стоял Дик Фостер, поддерживала партнерские отношения с Артуром и Институтом Санта-Фе.

Поиск контента не ограничивался академическими дисциплинами. Во время первой войны в Персидском заливе глава отдела текущей практики фирмы Грэм Шармен вместе с Боусом отправился в Саудовскую Аравию, чтобы провести неделю с американскими генералами, командовавшими многонациональными силами, воевавшими с Саддамом Хусейном. Пентагон предоставил Шармену и Боусу неограниченный доступ, и представители McKinsey воочию видели, как на передовой во время настоящей войны принимают серьезные стратегические и оперативные решения. «Там, в песках Аравии, мы получили доступ к драгоценному источнику знаний и опыта, которые могли помочь нашим клиентам работать лучше, – рассказывал Боус. – И вот что: я знаю, что и генералы многому научились у Шармена. Они сами об этом свидетельствовали».[371] Действительно, когда один из трехзвездных генералов написал для издательства Harvard Business Press книгу о полученных во время войны в Заливе уроках управления, BusinessWeek посоветовала читателям читать не эту книгу, а статью Боуса и Шармена в журнале McKinsey Quarterly.

Сдвиг к культуре знаний, начавшийся при Дэниеле и ускорившийся при Глюке, отразился в характере конференций партнеров фирмы. В 1980 году, задолго до того, как консультанты McKinsey по-настоящему осознали необходимость радикального изменения перспективы, состоялась конференция в Вене. Партнеров McKinsey и их жен разместили в самом дорогом отеле города и на конных экипажах свозили на частный концерт Венского хора мальчиков. Но на следующей конференции Дэниел обратил внимание партнеров на проблемы, требовавшие решения. На состоявшейся в Вашингтоне, округ Колумбия, конференции развлечением для участников стала коктейль-пати в Национальном музее аэронавтики и космонавтики. «В нашем распоряжении и был весь музей, – вспоминает один из партнеров, – и было совершенно ясно, что дела фирмы идут хорошо. Но смысл этого мероприятия отличался от сообщения: “Пользуйтесь тем, что вам предоставили”».

Несмотря на некоторые ошибочные шаги, Глюк понимал, что фирме надо приложить дополнительные усилия для рекламы своих достижений. Под его руководством фирма в 1990 году учредила Глобальный институт McKinsey (MGI) – независимый исследовательский центр. Его цель – формирование «точки зрения по вопросам исключительной важности для клиентов».[372] McKinsey смогла предъявить уникальную перспективу даже в мире, изобилующем центрами экономической мысли. И это понимание реальной экономики компаний и отраслевых структур, специализировавшее деятельность фирмы. «Глобальный институт McKinsey отличается тем, что фирма имеет доступ к уникальной информации, не находящей отражения в статистических данных. Мы можем с полной ответственностью предоставить такую информацию исследователям», – сообщила Дайана Фаррелл, возглавлявшая Глобальный институт McKinsey в 2001–2008 годах, когда она ушла в администрацию Обамы.

Глобальный институт McKinsey успешно обеспечивает фирму квазиакадемическим блеском, который стал еще одним из многих способов отличаться от конкурентов.[373] В научных и деловых кругах работу этого института о производительности в начале 1990-х считают настоящим прорывом. Последующие труды института, посвященные тенденциям развития мирового рынка заемных средств, системе здравоохранения США и эффективности использования энергии, дают McKinsey голос в разговорах, участвовать в которых конкурентов фирмы не приглашают. Но институт также провоцирует повторяющиеся приступы высокомерия у McKinsey. Когда институт, заплатив крупные суммы, заманил в состав своего совета Роберта Солоу, лауреата премии имени Альфреда Нобеля, и других ведущих экономистов, Тед Холл, бывший в то время председателем совета, открыто заявил о уверенности в том, что институт сам выполняет работу, качество которой достойно Нобелевской премии, а не просто покупает нобелевских лауреатов для создания видимости научности.

Марвин Бауэр установил систему ценностей фирмы, Рон Дэниел усовершенствовал действующий в фирме процесс работы с кадрами и превратил фирму в учреждение, а Фред Глюк стал архитектором культуры знаний. Задача, выпавшая на долю Глюка, была, вероятно, самой трудной. В конце концов, Глюк стал тем человеком, которому удалось убедить самую самоуверенную группу людей в мире пересмотреть способ, которым они вели бизнес. Более того, он смог удержать фирму на траектории, постоянно ведущей вверх: за шесть лет директорства Глюка доходы фирмы удвоились и достигли 1,5 млрд долл. В 1993 году фирма получила 50 000 резюме, хотя мест новых консультантов было всего 550.

За время своей карьеры Глюк полностью преобразился. Он стал носить костюмы Brioni и начал посещать Студию 54 (в то время он был холост, и ходили даже слухи, что его видели в обществе голливудской актрисы Карен Блэк). И хотя ему по праву следует воздать должное за то, что он привлек внимание фирмы к необходимости понимать то, о чем рассуждают ее консультанты, он также заслуживает доли аплодисментов за то, что при нем начался сдвиг фирмы к большей ориентированности на финансовые результаты (и к большей алчности).

Сегодня Глюк живет с третьей женой, Линдой, в огромном особняке в Монтесито, штат Калифорния, где, в числе прочих, находятся дома главы компании Google Эрика Шмидта, Эла Гора и Кэрол Бёрнетт. Свой особняк Глюк называет Casa Leo Linda (Дом Лео Линды). У гигантских парадных дверей этого особняка стоят церемониальные стражи дома, изваяния двух львов. Попав в дом и пройдя через несколько комнат, выстроенных, похоже, главным образом из мрамора, посетитель оказывается в библиотеке Глюка. Официант подает кофе с круассанами. В 2006 году Глюк лицом к лицу столкнулся с актером Бобом Лоу, который за 8,5 млн долл. купил соседний участок, где надеялся построить особняк площадью 10 тыс. квадратных футов.[374] Глюк сетовал, что ограда высотой в 24 фута, которую собирался воздвигнуть Лоу для обеспечения неприкосновенности личной жизни, сузит вид, открывающийся из дома Глюка. Еще он сетовал, что будущий дом Лоу непропорционально велик, хотя собственный дом Глюка по площади больше того, что допускали городские нормы. Комиссия городского планирования встала на сторону Лоу.[375] Оказалось, что влияние McKinsey действует не повсюду.

Покинув McKinsey, Глюк стал вице-президентом крупнейшей американской инженерно-строительной компании Bechtel Group. Иногда он консультирует и в McKinsey, но на самом деле просто живет счастливо, болтая с поселившимися на тихоокеанском побережье США коллегами-учеными о космических кораблях и лазерах. Или помогая другу по McKinsey Кевину Шереру, ставшему генеральным директором компании Amgen, изучать будущее новых молекул. В этом отношении Глюк отличается от многих бывших должностных лиц McKinsey, для которых фирма стала самой важной составляющей жизни. Но не для Глюка: работа в McKinsey не определила его жизнь. Он остался прежде всего Фредом Глюком и только во вторую очередь – человеком McKinsey. Фирма и человек на время пересеклись, но Фред Глюк вышел из зоны пересечения. У многих других сотрудников фирмы такого никогда не происходит. Вот почему скандалы, случающиеся в фирме, могут причинить нравственную боль даже тем, кто не работает в McKinsey уже десять и более лет. А следующее десятилетие истории фирмы принесло несколько скандалов.

Глава 8

В погоне за деньгами

Квантовый скачок

Хотя McKinsey к 1980-м годам стала поистине глобальной фирмой, сомнений в том, что центром власти по-прежнему остается Нью-Йорк, ни у кого никогда не возникало. Как и в том, что власть в фирме находится в руках настоящих американцев. В 1994 году это положение отчасти изменилось: партнеры впервые избрали управляющим директором человека незападного происхождения – родившегося в Индии Раджата Кумара Гупту. Гупта был натурализовавшимся гражданином США и четыре года руководил чикагским отделением фирмы, но основной опыт приобрел в операциях за рубежом, в том числе в Скандинавии, где он проработал девять лет. Гупта стал символом того, как идеалы McKinsey нашли наконец-то проявление на самом высшем уровне, где сотрудников оценивают не по их расовой принадлежности, не по тому, какого они пола, и не по национальности, а по интеллекту, достижениям и устремлениям (этот сдвиг был лишь отчасти обусловлен сохранявшимся в фирме господством Нью-Йорка. Гупта не хотел переезжать из Чикаго. Но в конце концов ему пришлось перевезти семью на восток, и он начал работать в офисе по адресу 55 East 52nd Street в Нью-Йорке).

Гупта также символизировал продолжение экспансии. Когда Фред Глюк сложил бразды правления, у McKinsey были отделения в 24 странах. За следующие девять лет Гупта установил флаг фирмы еще в двадцати, в том числе в Индии и КНР, очень важных из-за новой рыночной системы. В 1993 году у фирмы было 58 отделений. В 2001 году, почти в самом конце третьего срока директорства Гупты, количество отделений возросло до 81. Численность сотрудников фирмы увеличилась более чем вдвое. Если в 1994 году в фирме числилось 3300 консультантов и 425 партнеров, то в 2001 году консультантов – уже 7700, а число партнеров составило 891. Доходы почти утроились и выросли с 1,2 млрд до 3,4 млрд долл. Список бывших сотрудников McKinsey распух до 8000 имен. В 2002 году Нэнси Киллифер, старший партнер из отделения в Вашингтоне, округ Колумбия, говорила: «Фирма стала не такой закрытой, как раньше. Прежде сотрудники знали друг друга в лицо. Теперь это уже невозможно».[376]

Стратегия роста McKinsey отчасти обусловлена утратой могущества корпораций. В 1974 году 100 крупнейших промышленных компаний США производили 35,8 % ВВП. В 1998 году доля 100 крупнейших компаний в ВВП сократилась до 17,3 %. Если у вас нет тысяч консультантов, трудно присутствовать на заседаниях тысяч советов директоров.

Гупта олицетворял еще один сдвиг: фирма прекратила демонстрировать двойственное отношение к обогащению. Одним из результатов этого сдвига стало брожение среди сотрудников, возникшее, несмотря на хорошие времена. Дело не в том, что, когда Гупта стал управляющим директором, финансовое положение фирмы было непрочным. В той мере, в какой это касалось партнеров McKinsey, проблема заключалась в том, что темпы роста фирмы снизились. Доходы, почти удвоившиеся в период 1982–1992 годов и выросшие с 620 млн до 1,2 млрд долл., в 1993 году перестали расти, тогда как расходы – продолжали. Более чем десятилетие расходы McKinsey увеличивались быстрее доходов. Ситуация терпимая до тех пор, пока растут доходы. Но когда это прекратилось, стало ясно: что-то надо делать.

«В результате этого снижения доходов возникло ощущение того, что нам надо ограничить расходы на аккумулирование знаний», – рассказывал бывший партнер фирмы. Меньшинство сотрудников фирмы (и это меньшинство все время увеличивалось) задавались вопросом, будут ли огромные базы данных фирмы полезными и ценными для кого-нибудь, кроме самих компаний, управлявших этими базами данных. А Гупта определенно был человеком, способным прекратить то, что считал пустой тратой денег, – исследования. За 21 год работы в фирме Гупта не написал ни единой статьи для существовавшей в McKinsey системы управления данными. «Возможно, он говорил, что с уважением относится к знаниям, – продолжал партнер, – но дела важнее слов». Это же относится и к поступкам других сотрудников фирмы. Вскоре после избрания Гупты Алан Кэнтроу ушел из McKinsey на должность главы службы научного обеспечения в Monitor, фирму, конкурировавшую с McKinsey. По мере того как режим Гупты укреплялся и сосредоточенность на знаниях исчезала, из McKinsey один за другим ушли и другие люди, участвовавшие в организованном Глюком рывке к управлению знаниями. Это Парта Боус, Том Коупленд, Роджер Фергюсон, Натаниел Фут, Брук Мэнвилл и Билл Матассони. Учитывая их достижения и признание, которым пользовалась в то время McKinsey как «фирма знаний», конкуренты, учебные заведения и даже правительства энергично предлагали этим людям работу. Фергюсон стал заместителем председателя Федеральной резервной системы при Алане Гринспене.

«Обычно, чтобы быть избранным, надо писать статьи, наращивать портфель интеллектуального капитала и обслуживать клиентов, – рассказывал другой бывший партнер. – Ничего этого Гупта не делал. Он подсчитывал доходы и расходы. Когда настало время отменить ассигнования на аккумулирование знаний в размере 100 млн долл., Гупта не колебался и секунды».

В разоблачительной статье, озаглавленной «Секрет McKinsey» и опубликованной в журнале BusinessWeek, журналист Джон Бирн предсказал, что фирма изберет первого директора-неамериканца, а затем назвал имена четырех возможных победителей – Кристиана Каспара из Скандинавии, Лукаса Мюлеманна из Швейцарии, Нормана Сэнсона из Лондона и Херба Хенцлера из Германии.[377] В борьбу вступил и Дон Уэйт, крестный отец работы McKinsey с финансовыми учреждениями США. Никто не снял своей кандидатуры. «Остались все, кроме Сэнсона, который был в McKinsey одним из наиболее “ориентированных на стоимость” партнеров, – рассказывал один из бывших партнеров фирмы. – Гупта вытеснил Сэнсона, и избравшей Гупту фирме предстояло узнать, на какой стороне спектра ценностей находится ее новый управляющий директор» (одной из побочных работ Сэнсона было комментирование международных матчей по регби на телеканале BBC по субботам. Считают, что Сэнсон способствовал прекращению грубости при игре в регби).

Другой партнер McKinsey сказал: «Дону не повезло: все понимали, что настало время избрать управляющим директором неамериканца. А у Гупты имелось преимущество: он одновременно и иностранец, и американец. Конечно, он индиец, но руководил чикагским отделением. В каком-то смысле очень похоже на Барака Обаму. В прошлом он много в чем отметился: присутствовал там-то и там-то, но не всегда везде, и это не оскорбляло. Голосовали ли мы за Гупту? Скорее, за наше представление о Гупте. К тому же он, ко всеобщей радости, не Херб Хенцлер».

Раджат Кумар Гупта родился 2 декабря 1948 года в Калькутте, второй из четырех детей в семье. В 1953 году семья переехала в Дели. Отец Гупты, журналист, боровшийся за независимость Индии, при англичанах сидел в тюрьме. Мать Гупты была директором школы Монтессори. Гупта лишился родителей, когда ему исполнилось 19 лет.

После учебы на инженера-механика в прославленном Индийском технологическом институте в Дели Гупту приняли в Гарвардскую школу бизнеса, которую он и закончил в 1973 году. Подобно многим выпускникам Гарвардской школы бизнеса, Гупта прошел собеседование в McKinsey, но работы не получил. Однако изобретательный Гупта упросил одного из гарвардских профессоров, имевшего отношения с McKinsey, замолвить за него словечко. После продолжавшихся целый день собеседований Гупте предложили работу младшего сотрудника в нью-йоркском отделении фирмы. В 1981 году Рон Дэниел сделал Гупту главой скандинавского отделения, а Глюк через девять лет – главой чикагского отделения фирмы. Коллеги считали Гупту воплощением послушания, и на протяжении большей части карьеры в McKinsey Гупта был типичным образцом идеального сотрудника фирмы. Обслуживая таких клиентов, как Kraft, Sara Lee и Procter & Gamble, Гупта предпочитал работать в тени, за кулисами. И будучи одним из наиболее известных американских руководителей индийского происхождения, он, в общем, оставался вне поля зрения общественности.

Получив высший пост в фирме, Гупта успешно сформировал себе имидж спокойного руководителя, действующего из-за кулис, избегающего авансцены, скорее Рона Дэниела, чем Фреда Глюка. Репортеру газеты Chicago Tribune Гупта сказал, что двумя персонажами, которые нравятся ему больше всего, были реформатор индуизма Свами Вивекенанда, живший в XIX веке, и мать Тереза.[378] В выступлениях Гупта часто цитировал хорошо известные стихи из древнеиндийского текста Бхагавад-Гиты. На самом деле различия между Гуптой, Дэниелом и Глюком менее прозаичны: Рон Дэниел был хорошо начитанным интеллектуалом, Фред Глюк – генератором огромной мощности, а в Раджате Гупте присутствовал несвойственный ни Дэниелу, ни Глюку антиинтеллектуализм, причем осознанный.

В рассказах партнеров о Гупте много культурных клише. Покойный чикагский директор Джоэл Блик сказал газете Tribune: «У Раджата очень восточная ориентация. Он делает сильный акцент на мудрости, а не на чистом интеллекте. Он понимает, что мудрость включает интеллект, как и другие аспекты жизни. Благодаря азиатскому происхождению он понимает деликатные, эмоциональные стороны людей лучше, чем западные руководители».

Ричард Эшли, бывший в то время членом комитета акционеров, а затем заменивший Гупту на посту руководителя чикагского отделения McKinsey, сравнивал Гупту с великими людьми. По меньшей мере отчасти такое сравнение было навеяно распространенными представлениями о личном стиле руководства, которого придерживался Гупта: Гупта избегал столкновений, но отстаивал свои убеждения. Эшли говорил: «По репутации и делам Гупта в фирме ближе всего к Марвину Бауэру. Бауэр внес постоянство подхода, которое двигало веру в ценности Джеймса О. Маккинси. Раджат – воплощение философии Марвина Бауэра».[379]

Но история пошла не совсем так.

Консалтинг в кубе

В свои лучшие дни Марвин Бауэр любил поговорить о том, сколько из 100 крупнейших компаний США стали клиентами McKinsey. К началу XXI века центр тяжести в таких разговорах сместился на весь мир. В 2003 году McKinsey утверждала: ее клиенты – 100 из 150 крупнейших компаний в мире.[380]

После Стратегической инициативы фирмы, выдвинутой в 1995 году, Раджат Гупта сформулировал новую задачу: «возведение 100 % в куб». С этого момента McKinsey стремилась уделять самой себе и миру 100 % усилий и 100 % времени. Звучат эти слова как пустая маркетинговая болтовня, но в то время такая формула послужила фирме полезным признаком, отличавшим McKinsey от конкурентов. Конкуренты, будь то Boston Consulting Group, Bain или Monitor, не могли делать такие заявления всерьез. А клиенты шумно требовали именно такого обслуживания.

Говорит Джим Фишер, в 1968–1970 годах трудившийся в торонтском отделении фирмы: «Факт, что ни в одной компании не работало столько умных, сметливых людей, сколько в McKinsey. А если бы компании с таким числом талантливых сотрудников и существовали, их не смогли бы выделить из общей массы, правильно сгруппировать и побудить к решению одной конкретной проблемы. Даже если бы другие компании смогли сделать это, они никогда бы не сумели отделить политику организации от работы. Их клиенты никогда не испытали бы ощущения, что к ним относятся беспристрастно. А беспристрастность – очень ценное качество. И хотя даже McKinsey не всегда действует правильно, ее люди всегда будут демонстрировать, что действуют правильно. Порой полезна даже такая демонстрация».[381]

Продвигаясь рывками, фирма все же нашла путь на глобальную арену. В 1997 году газета Sunday Times писала: «Нервный центр фирмы расположен в Нью-Йорке. Управляющий партнер фирмы работает в Чикаго. Глобальный институт фирмы находится в Вашингтоне. Но подлинный адрес фирмы – центры мирового капитала и промышленности. McKinsey – это ООН в мире консалтинга, существенно отличающаяся от настоящей ООН тем, что McKinsey работает».[382]

«McKinsey всегда отлично анализировала проблемы, – добавляет Фишер. – Но у McKinsey было еще одно и более значительное преимущество: можно отправиться, скажем, в Аргентину и получить анализ рынка, выполненный людьми, знакомыми с этим рынком, аргентинцами, но получившими американскую выучку. Меня изумляет, что им удается управлять глобальной фирмой так, как они управляют ею. Все консультанты по вопросам менеджмента – примадонны, стремящиеся решать задачи по-своему и приходить к собственным выводам. Но в подходе к проблемам и в строгости применения этого подхода McKinsey поддерживает поразительную дисциплину по всему миру».[383]

Это чувство описано в воспоминаниях многих консультантов, работавших в фирме в недавнем прошлом. В результате строгой профессиональной подготовки и формирования мышления фирма может собрать восемь разных консультантов из восьми разных городов мира, и им понадобится всего пять минут на объединение в команду, работающую над любым проектом. «Это эквивалент производства деталей, которые не требуют дополнительной обработки, – объяснял бывший партнрер Джордж Фейгер. Уйдя из McKinsey, он возглавил инвестиционную деятельность банка SBC Warburg, a также работу с частными клиентами в банке UBS. – Это настоящее чудо, но, чтобы добиться такого положения, потребовались десятилетия».[384]

McKinsey – не самая большая консалтинговая фирма в мире. Andersen Consulting, доходы которой в 1995 году составили почти 5 млрд долл., втрое больше McKinsey. Но McKinsey все равно занимала прочнейшие позиции на вершине мирового консалтинга.

Появление дракона

Нет страны, которая была бы такой хорошей витриной современных устремлений McKinsey, как Китай. И ни один консультант не олицетворяет эти устремления лучше Гордона Орра. Худощавый, прилежный британец Орр пришел в McKinsey в 1986 году и был избран в партнеры фирмы в 1993 году. В поисках новых сложных задач он попросил фирму о переводе в Гонконг. «Мы с женой пробыли там не больше года, когда сказали себе: “Все это замечательно, но если говорить серьезно, то настоящее большое дело находится севернее. Почему бы не перебраться в Пекин и не открыть отделение там?”»[385]

Как раз в это время в McKinsey стала действовать удивительно эффективная форма управления. Представить краткое предложение комитету акционеров – вот и все, что требовалось Орру, чтобы открыть новое отделение. В предложении надо было написать: «Мы хотим того-то и того-то, вот здесь мы видим возможность, а вот как собираемся ее осуществить». Вожди McKinsey одобрили затею Орра, который вместе с коллегами Тони Перкинсом и Джошем Ченом начал закладывать фундамент второго аванпоста фирмы в Китае (отделение в Шанхае было открыто консультантами Джонатаном Вотцелем, Ульрихом Рёдером и Оливье Кайзером в 1994 году).

Как и в случаях с большинством инициатив в новых странах, McKinsey проявляла терпение, пока Орр занимался поиском клиентов. Для новых отделений фирма сознательно не устанавливает финансовых заданий, позволяя разуму брать верх над вопросами краткосрочных расходов. Прорыв в Китай не был исключением. В 1993 году фирма открыла отделения в Бомбеее, Кёльне, Нью-Дели, Праге, Санкт-Петербурге и Варшаве. В 1994 году были открыты отделения в Будапеште, Дублине и Шанхае, а в 1995-м – в Джакарте, Йоханнесбурге и Москве. В Москве фирма прибегла к стандартному образу действий: чтобы расположить к себе общественность, она бесплатно выполняла работу для Большого театра, а в Санкт-Петербурге – для музея Эрмитаж.

К 1996 году McKinsey готовилась начать в Пекине прием китайцев на работу. Семинар по найму решили провести в университете Цинхуа. Орр ожидал, что придут человек 20–30. На самом деле явилось 800. Соблюдая правила, McKinsey взяла на работу лишь двух человек из 800 (один из этих двоих проработал в фирме почти десять лет, а потом стал генеральным директором «Южной красавицы», самой крупной в Китае компании, занимающейся ресторанным бизнесом и развлечениями; другая продолжает работать в фирме и, возможно, вскоре станет первым директором-китаянкой в континентальном Китае).

Искать новых клиентов в Китае труднее, чем в Лондоне. Орру и коллегам надо было не только выявить компании, чьи проблемы McKinsey могла бы решить, но и определить те, которые захотели бы получить помощь. В китайской деловой культуре не принято платить за что-либо, не осязаемое на 100 %.

В Китае McKinsey пришлось пойти и на другие адаптации. Бросать мальчишек, получивших степень MBA в Гарварде, в огонь, заставляя их чуть ли не сразу после приема на работу общаться с генеральными директорами, в иерархическом обществе, в котором ценят возраст и опыт, а не молодость, не разумно. Для фирмы это не было чем-то новым: в 1980-х Рону Дэниелу пришлось встретиться с родителями молодого японца, которого собирались взять в фирму на работу, и заверять их, что сына не продают в какое-то современное рабство. «Азиаты почитают возраст, – объяснял Дэниел. – А нам это не свойственно».[386]

«Однажды Гордон позвонил мне и сказал, что хочет издать McKinsey Quarterly на китайском, – рассказывал Парта Боус, в то время бывший главным редактором этого журнала. – У нас не было изданий на других языках, и я поинтересовался, сможет ли Гордон обеспечить поступление новых статей. Гордон ответил, что хочет использовать старые, которые раскрывают основы менеджмента. Это позволит ему строить практику на прочной основе. Составляющими этой основы должны были стать переводы статей на китайский и ознакомление китайцев с переведенными на их родной язык работами о лучших образцах управленческого мышления».[387] Разговор Орра с Боусом привел к началу издания McKinsey Quarterly по-китайски.

Один из первых успехов пекинского отделения McKinsey – помощь, которую отделение оказало четырем китайским рисоводам, решившим войти в бизнес по производству бутилированной воды. «Для этого им всего-то и надо было купить необходимое оборудование», – сказал Орр. Благодаря руководству McKinsey предприятие со временем превратилось во второго по мощности производителя бутилированной воды в Китае. Стоимость его в настоящее время – 200 млн долл. McKinsey оказывала консультационные услуги двум компаниям, Ping An Insurance и Legend Computers, впоследствии ставшим игроками мирового уровня.

Успехи McKinsey в Китае не постоянно шли по восходящей. Фирме пришлось бороться с мошенниками, предлагавшими поддельные «Отчеты McKinsey» всего за 100 долл. И в первые годы работы в Китае доходы были очень скудными. Орр вспоминает по меньшей мере один напряженный момент, когда в 1997 году только один клиент финансировал работу пекинского офиса, а ведь там работало более 50 человек. Некоторые конкуренты в трудные времена уходили из Китая. Так ушла Booz-Allen, вернувшаяся лишь несколько лет спустя. Но McKinsey осталась, и ее упорство было в конце концов вознаграждено. Через 10 лет в Китае работали 300 профессионалов McKinsey. В 2011 году – уже 800. Фирма также создала в Китае Центр понимания потребителей, который отслеживает модели траты денег 60 000 китайских потребителей и поставляет McKinsey информацию о становящейся все более важной китайской экономике. А в 2012 году фирма открыла Институт китайского лидерства в Пекине.

Прогулка по Уолл-стрит

В США McKinsey продолжала вести скрытые сделки с быстро развивавшимся финансовым сектором. Фирма пользовалась настолько глубоким влиянием, что могла извлекать пользу из обязательства сообщать клиентам неприятную правду. Маклейн «Мак» Стюарт, игравший ключевую роль в работе McKinsey с финансовыми учреждениями, обладал особым искусством сообщать грубую правду даже самым надутым спесью генеральным директорам компаний с Уолл-стрит. Высидев кошмарную презентацию, которую делал Дик Фалд, который тогда начинал карьеру генерального директора Lehman Brothers, Стюарт посмотрел Фалду в глаза и сказал: если он хочет преуспеть, ему лучше взять наставника по ораторскому искусству.

В другом случае Стюарт крепко отчитал Сэнди Вейла за манеру проводить встречи: Вейл имел обыкновение высказывать то, что хотел, а потом, когда другие откликались на его выступление, сосредоточенно следить за изменениями котировок ценных бумаг Citigroup на дисплее компьютера, не обращая внимания на выступающих. Вейл именно так и вел себя во время встречи со Стюартом. В какой-то момент Вейл ненадолго вышел из комнаты. Пока он отсутствовал, Стюарт загородил дисплей книжкой. Вернувшись, Вейл заметил книгу, возмутился и стал спрашивать, кто осмелился. «Вы впустую тратите мое время», – ответил ему Стюарт. Вейл замолчал, а потом сказал: «Мне никто раньше такого не говорил». И дело пошло.

Бывший председатель Федеральной резервной системы Пол Волкер однажды сказал симпатизировавшему McKinsey компаньону по званому обеду, что существует четыре признака надвигающегося краха банка: 1) банк проводит ребрендинг; 2) банк строит новую штаб-квартиру; 3) банк покупает корпоративный самолет и 4) в банке поработала McKinsey. Возможно, для самого банка это неважные новости, но для McKinsey – просто замечательные. Фирма превратилась в консультанта, к которому обращаются как к последней надежде.

McKinsey в качестве посредника была вовлечена в битву, развернувшуюся в Lazard Freres между председателем Майклом Дэвид-Вейлом и заместителем председателя Стивеном Раттнером. Причиной конфликта стал вопрос о способе управления этим небольшим инвестиционным банком, особенно о разделе власти между тремя основным отделениями банка, находившимися в Нью-Йорке, Лондоне и Париже. По словам журналиста Уильяма Коэна, в 1998 году люди McKinsey провели собеседования с 46 партнерами Lazard Freres и помогли выработать формулу раздела власти в отделе слияний и поглощений.[388] Эта миссия свидетельствует об уважении, с которым в то время клиенты с Уолл-стрит относились к McKinsey. Битва за контроль над Lazard Freres – одна из самых изощренных драм инвестиционного дома. Сама мысль, что McKinsey способна найти способ примирения двух субъектов, обладавших самым распаленным самолюбием на Уолл-стрит, – уже огромный комплимент фирме. Благодаря выработанной с помощью McKinsey формулы Lazard Freres укрепила позиции консультанта по вопросам слияний и поглощений.

Деятельность McKinsey в Lazard Freres подвергалась определенной критике. В частности, высказывалось предположение, что McKinsey кормит «верблюда», выращенного комитетом, а не решает проблему раздела власти. «На самом деле [мы] в итоге получили беспорядочную структуру, ничуть не лучше той, которую имели до того», – сказал один из сотрудников Lazard Freres Коэну. И все же фирма помогла предотвратить развал Lazard Freres, и это настоящее достижение для инвестиционного банка, ранее стоявшего на грани распада.

В значительной мере влияние McKinsey – результат существования обширной сети бывших сотрудников фирмы. В 1996 году бывшие сотрудники McKinsey занимали хорошие кабинеты в SBC Warburg (там работал Джордж Фейгер), Lehman Brothers (Джон Сесил), HSBC Capital (Стивен Грин), в Swiss Re (Лукас Мюлеманн), в UBS (Питер Ваффли), в Morgan Stanley Dean Witter (Фил Перселл) и в Goldman Sachs (Ларри Линден).[389] Хамид Билгари в 2001 году ушел из McKinsey в Citicorp. В число воспитанников фирмы входил и Джей Мандельбаум, до 2012 года – ближайший советник Джейми Даймона в JPMorgan Chase. Не у всех карьера после ухода из McKinsey пошла удачно: работа Перселла в Morgan Stanley завершилась низложением в результате переворота, а карьера Мюлеманна после ухода из McKinsey определенно была не блестящей. Но это не останавливало советы директоров, которые снова и снова обращались к McKinsey как к кузнице талантов.

Фирма проникла и в инвестиционные фонды. Дон Гогел из McKinsey ушел в инвестиционную компанию Clayton Dubilier, источник энергии инвестиционного бизнеса, и стал генеральным директором этой компании, где вместе с ним работал другой выходец из McKinsey, Чак Эймс. Бывший сотрудник McKinsey сэр Рональд Коэн был одним из первых сотрудников Apax Partners, старейшей английской инвестиционной компании.

Одной из главных причин важных прорывов McKinsey в финансовую сферу было то, что сущность финансов – цифры. Не надо напрягать воображение, чтобы прийти к выводу: финансовые проблемы можно подвергать основанному на фактах анализу в стиле McKinsey. Более того, и консалтинг, и финансы имеют свойство привлекать похожих людей. Чтобы понять это, сравните имеющего степень MBA Митта Ромни и свободного интеллектуала Ньюта Гингрича. Так финансисты и консультанты обнаруживают, что разговаривают на очень близких языках, которые направлены на решение сходных проблем. Дерегулирование побудило всех генеральных директоров в финансовом секторе искать возможности поглощения (или возможности к тому, чтобы их компании были поглощены), они выстраивались в очередь в McKinsey, ожидая, когда фирма поможет им понять новый пейзаж конкуренции под новыми брендами. Гупта не был членом сплотившейся вокруг McKinsey группы нью-йоркских финансовых институтов, но, подобно его предшественникам на посту управляющего директора, он знал, что достаточно оставить группу в покое. А соблюдение этого правила распространялось и на Лоуэлла Брайана, железной хваткой державшего банковскую практику, и на Пита Уолкера, осуществлявшего такой же жесткий контроль над страховым бизнесом.

Впрочем, McKinsey присутствовала не только в финансовой отрасли, а уже везде. К концу 1990-х бывшие сотрудники McKinsey стали генеральными директорами компаний America West Airlines, American Express, Delta, Dun & Bradsheet, IBM, Levy Strauss, Morgan Stanley, Polaroid и USG.[390] В 1999 году журнал Fortune опубликовал статью «Суперкубок генеральных директоров». В статье было высказано предположение, что точно так же, как университет Северной Каролины производит звезд баскетбола, а Мичиганский университет «печет» звезд футбола, в США есть фабрика, выпускающая генеральных директоров компаний, и имя этой фабрики – McKinsey. Несомненно, сплетенная McKinsey сеть – самая могущественная в мире. «Пока не уйдешь, этого не понимаешь», – сказал позднее генеральный директор IBM Лу Герстнер одному из партнеров McKinsey.

Стоимость стоимостей

Поначалу казалось, что Гупта понимает важность культуры и ценностей фирмы. В первый год директорства он создал в фирме оперативную группу, которой было поручено выявить трудности, возникающие в жизни младших партнеров фирмы, и возможности устранения этих трудностей. И работа оперативной группы дала результаты. Если в предшествующие годы прибыли фирмы делились в пользу директоров (директоры как группа получали две трети распределяемых прибылей) и старших сотрудников (которые получали треть распределяемых прибылей), то оперативная группа убедила комитет акционеров в том, что прибыли следует делить пропорционально. Гупта также курировал деятельность группы Побуждения младших сотрудников к долговременному обогащению (EAGLE), название которой доказывало, что фирма, болезненно приверженная аббревиатурам, всегда найдет новые и еще более нелепые акронимы.

Другое начинание, предпринятая в 1997 году Стратегическая инициатива фирмы, достаточно ясно показало, насколько строго консультанты McKinsey придерживаются научного подхода. Цель этой инициативы, названной «матерью всех контрактов», не что иное, как пересмотр самых основных вопросов о смысле существования McKinsey. Предстояло дать ответы на следующие вопросы: кому фирма должна оказывать консалтинговые услуги? В каком объеме оказывать такого рода услуги? Какого рода модели предоставления рекомендаций и какие формулы вознаграждения следует использовать фирме? Управляющие – более 600 человек – участвовали в двух конференциях; в работе оперативной группы – 60 партнеров. К работе над проектом привлекли 60 младших сотрудников и аналитиков; для исследования сформулировали более тысячи вопросов; группы партнеров создали 40 докладов, посвященных «видению будущего», и шесть докладов о ходе исследования. Общий объем документов превысил 15 000 страниц; впридачу более 100 видеофильмов, более 150 стендов и более 200 устных выступлений.

Один из главных выводов, к которым пришли в результате этой инициативы: McKinsey должна ограничиться консультированием только управляющих самого высокого звена. Консультанты утверждали: если давать рекомендации управляющим среднего звена, то можно зарабатывать деньги за счет репутации лиц, пользующихся доверием генеральных директоров, а она куплена дорогой ценой. Этот вывод – яркое подтверждение ценностей, утвержденных в фирме Бауэром. Несмотря на расширение фирмы, стратегическая инициатива фирмы подтвердила и приверженность сотрудников нестрогому стилю управления, как и традиционное предоставление консультантам свободы предпринимательских инстинктов.

Впрочем, где-то на периферии незаметно начались изменения. Обычно они были связаны с финансами. Один из результатов стратегической инициативы – создание новых «механизмов вознаграждения», которые позволяли консультантам работать с малыми, но быстро развивавшимися компаниями. Вместо обычных высоких вознаграждений фирма начала получать акции компаний-клиентов, то есть делать то, что Марвин Бауэр считал неразумным. Но подъем компаний электронной торговли был в самом разгаре, и McKinsey хотела принять участие в этом празднике. Стратегическая инициатива привела к еще одному выводу: консультантам следует официально участвовать в вопросах слияний и поглощений, хотя бы это и приводило к конкуренции с инвестиционными банками.

Фирма изменилась благодаря усилиям не одного лишь Раджата Гупты. Он нуждался в одобрении партнеров фирмы и получал это одобрение. Однако при Гупте McKinsey начала охотиться на исключительно высокие платежи и вела эту охоту так, как никогда раньше не делала. При опросах, проведенных в рамках стратегической инициативы, более половины партнеров сказали: около 20 % их работы – неинтересные проблемы. Если уж скучать, то одновременно можно бы и зарабатывать. Ведь все остальные именно так и делали. «Первый срок директорских полномочий Гупты прошел очень хорошо, – рассказывал один бывший партнер фирмы. – Но я думаю, что он прислушался к советам не тех людей, каких следовало. Если в 1997 году клиенту нельзя было выставить счет на миллион долларов, вас побуждали отказаться от такого клиента. Миллион долларов был практически минимальным вознаграждением».

В 1990-е годы доходы McKinsey возросли вчетверо, хотя число партнеров увеличилось всего в два с половиной раза. К концу десятилетия соотношение младших сотрудников к партнерам увеличилось с двух к одному до четырех к одному. Партнеры McKinsey выжимали из усердных младших сотрудников прибыли больше, чем когда-либо. А младшие сотрудники работали, выбиваясь из последних сил. Ив Смит, бывшая консультантом McKinsey и ставшая известным блогером, высказала предположение, что в разгар подъема текучка кадров в McKinsey достигала 30 % в год. Текучка не только была разрушительной; она угрожала потерей немалых средств, которые тратились на профессиональную подготовку новых сотрудников. Что толку в коллективном действии, если нет людей, которых оно могло бы сплотить?

McKinsey в хорошие 1960-е годы не смогла удержаться от лихорадки по поводу расцвета компаний электронной торговли. Этот сдвиг был, по меньшей мере отчасти, ответом на усиление текучки кадров на уровне старших сотрудников. McKinsey, так быстро заработавшая огромные деньги в Кремниевой долине и на Уолл-стрит, не только не повышала жалованья сотрудникам, но и сократила срок продвижения в партнеры. «Некоторые партнеры задавались вопросом, не отказывается ли фирма от своего принципа “Прежде всего клиенты, потом – фирма, и только потом – профессионалы”», – отмечалось в одном из исследований Гарвардской школы бизнеса. Короткий ответ: да, отказывалась.

Что касается традиции обслуживания только самых престижных компаний, то и эту традицию унесло сквозняком в окно. Например, в 2003 году SHC, создавшая бренд спортивных товаров Spalding и погибавшая, заплатила фирме 569 тыс. долл. за консультационные услуги. Через год эта фирма обанкротилась. Казалось, что McKinsey будет работать на любого, кто откроет чековую книжку. В фирме были введены новые механизмы вознаграждений. В 2001 году McKinsey продала консультативные услуги за 12,5 % акций компании On-Vance, занимавшейся рекламой товаров повседневного спроса с помощью спутникового вещания. После банкротства On-Vance один из опекунов по банкротству предъявил McKinsey иск на 1,6 млрд долл. на том основании, что фирма была не кредитором On-Vance, а ее инсайдером. Ставки вознаграждений тоже снижались: в 2001 году один из исследователей отрасли заявил: «Сегодня услуги McKinsey можно получить за деньги, за которые год назад можно было получить услуги A. T. Kearney».[391]

Вопреки надеждам Марвина Бауэра, что с фирмой такого несчастья не произойдет, консультантов McKinsey обуяла зависть к доходам корпораций и Уолл-стрит в разгар подъема компаний электронной торговли в конце 1990-х, когда заработки генеральных директоров резко возросли. Специалисты, проповедовавшие исключительно важную роль генеральных директоров (консультанты, юристы и банкиры), утратили готовность получать вознаграждения так, как издавна получали профессионалы. Врачам крайне сложно заработать больше миллиона долларов в год. Но консультанты McKinsey, охотившиеся только за самыми крупными корпорациями, нашли способ зарабатывать все больше и больше. Что такое выплата вознаграждения в размере 10 млн долл. для корпорации, активы которой составляют 2 млрд долл.? В какой-то момент в Citicorp одновременно работали восемь групп консультантов, рывшихся во всех помещениях компании.

Если прежде профессиональный идеализм McKinsey привлекал людей со степенью MBA, то более строгая ориентация фирмы на финансовые результаты вряд ли уменьшила поток заявлений о приеме на работу. «Никогда не недооценивайте эффект мигрирующих леммингов, эффект, который охватывает студентов лучших школ бизнеса и их коллег, – пишет Уолтер Кихел. – Сначала они конкурируют за поступление в самые престижные колледжи. Потом, отучившиеся там и продемонстрировавшие независимость мышления, конкурируют за работу в компании, в которую рвутся все получившие такое же образование».[392]

Глава 9

Дурной совет

Восьмой управляющий директор в истории McKinsey Раджат Гупта добился очень многого. Он успешно расширил круг учебных заведений, выпускников которых фирма принимала на работу, увеличив их число почти втрое, с семи до двадцати. Кроме того, Гупта также увеличил число специальностей, обладатели которых могли претендовать на работу в McKinsey, делая акцент на приеме не только людей с дипломами MBA, но и с докторскими степенями по самым разным дисциплинам. Во время расцвета аутсорсинга Гупта помог фирме завоевать плацдармы в большинстве сфер корпоративного мира: консультируя клиентов, фирма не только использовала возможности, предоставляемые глобальными сетями, но и выполняла задания собственными силами. Собственный автоматизированный Центр знаний McKinsey в Нью-Дели снизил расходы фирмы на рабочую силу и стал моделью аутсорсинга для клиентов фирмы.[393] Центром знаний и его развитием руководил протеже Гупты Анил Кумар.

Хотя фирма изменила некоторые стандарты ради расширения деятельности, она удержалась от продажи акций – последнего прыжка жаждущих обогащения компаний. Решение поставило фирму на правильный курс; этого не произошло бы в случае, если бы на руководство фирмы все время оказывали давление рассерженные акционеры. «Наш бизнес основан на знаниях, а не на капитале», – сказал в 2005 году Гупта.[394]

И все же к концу 2002 года положение фирмы было не блестящим. Консультанты задавались вопросом, не привела ли развернутая Гуптой экспансия к слишком большим культурным издержкам и к слишком сильному отходу от ценностей фирмы. В интервью, которые сотрудники фирмы дали журналу BusinessWeek, проявился интерес к этим вопросам. Выказал его и Джон Бирн, опубликовавший в BusinessWeek обширную статью о McKinsey. В ответ на обрисованную Бирном картину упадка морального духа в фирме Гупта выставил из фирмы Хавьера Переса – главу отдела маркетинга и работы с общественностью.

Однажды Рон Дэниел, выступая на конференции партнеров, сказал: по его мнению, фирма способна, эффективно используя сотрудников, выдержать рост максимум на 10 % в год. Гупта пренебрег этим предупреждением и добивался более высоких темпов, достигших 20 %. Впрочем, многие партнеры признали, что Гупта гнался за более высокими темпами роста с их молчаливого согласия. Один из партнеров сказал: «Раджат сделал всех нас богатыми».

Это хорошо для тех, кто заколачивает деньги, но вызывало тихий ропот у людей, покинувших фирму, однако по-прежнему ощущавших, что их репутация, по крайней мере отчасти, зависит от McKinsey. «McKinsey из очень элитной фирмы профессиональных услуг превратилась в крупный завод по производству консалтинговых проектов», – сказал один из старших партнеров, покинувших фирму в период директорства Гупты.

McKinsey – не та организация, где бы действовали приказные, директивные методы управления. Управляющий директор не приказывает – он должен убеждать. При этом, разумеется, участвовать в подборе и назначении руководителей комитетов, управляющих отделениями и во многих других делах. И Гупта выбирал людей, мотивированных материальным соображениями сильнее, чем их предшественники. Но так уж управляют фирмами вроде McKinsey. Если целых девять лет человек занимал пост управляющего директора (а именно столько директорствовал Гупта), каждый младший сотрудник его копирует. То же самое следует сказать о половине старших партнеров. В результате директор получает возможность изменять характер организации, чем Гупта и занимался. Неожиданно оказалось, что новый характер McKinsey сделал возможным ряд весьма сомнительных решений относительно сближения с определенными клиентами и рекомендаций, которые фирма давала таким клиентам.

В постели с Enron

Самым бесславным клиентом фирмы в эпоху Гупты была компания Enron, занимавшаяся торговлей природным газом. Когда Enron в 2001 году обанкротилась, она не просто сама разорилась, но и разорила фирму Arthur Andersen, входившую в «большую шестерку» аудиторских фирм. Каким-то чудом McKinsey, зарабатывавшая на Enron в период расцвета этой компании по 10 млн долл. в год, вышла из этой истории целой и невредимой. Но скандал все же приоткрыл кое-какие наименее приглядные аспекты консалтинга.

Джефф Скиллинг, один из главных виновников банкротства Enron, был выходцем из McKinsey. Он пришел в фирму в 1979 году и быстро заслужил репутацию человека с гипертрофированным самомнением. «Скиллинг недолгое время косвенным образом работал на меня, – вспоминал Том Питерс. – Господи, трудно даже вообразить, насколько он был высокомерен в интеллектуальном отношении и как это высокомерие проявлялось».[395] Если не верите Питерсу, можете спросить самого Скиллинга, который однажды сказал журналу BusinessWeek, что «никогда не добивался успеха в работе или бизнесе. Никогда».

Разумеется, Скиллинг был выдающимся персонажем. Начав карьеру в отделении в Далласе, он через полгода перебрался в хьюстонское отделение фирмы, в котором вместе со Скиллингом работало всего трое сотрудников. Через пять лет он стал старшим сотрудником, а еще через пять лет его избрали директором. В фирме Скиллинг определенно нашел интеллектуальную родину. «Не соглашаться с Джеффом было трудно, поскольку он любое несогласие возводил на уровень несогласия интеллектуального, а на этом уровне одолеть его было тяжело», – рассказывал бывший партнер McKinsey.[396]

Джон Сохилл, какое-то время руководившей работами фирмы в сфере энергетики, попросил Скиллинга помочь клиенту фирмы, компании Enron, возникшей в результате слияния компаний Houston Natural Gas и находившейся в Омахе InterNorth, в решении вопроса, надо ли переводить штаб-квартиру компании из Омахи в Хьюстон. Скиллинг отказался заниматься этим проектом, зная, что, какие бы рекомендации он ни сделал, эти рекомендации сделают его врагом одной из существовавших в компании фракций. «А как ты справишься с этим, Джон? Как решишь этот вопрос? Не хочу даже соваться в это дело», – сказал Скиллинг.[397]

Типичный молодой сотрудник McKinsey ни в коем случае не отказался бы от задания. Но Скиллинг был кем угодно, только не типичным сотрудником. В фирме он уже был звездой, и Сохилл не стал раздувать историю из отказа Скиллинга, а привлек к выполнению задания Enron специалистов из вашингтонского отделения фирмы (в конце концов они рекомендовали перенести штаб-квартиру в Хьюстон). А Скиллинг, со временем занявший место Сохилла и возглавивший практику консультирования газовых компаний (такие проекты фирма осуществляла по всему миру), продолжал консультировать Enron. В числе проектов, выполненных Скиллингом в конце 1980-х для Enron, был проект использования производных контрактов для стабилизации доходов Enron.[398]

Единственным прозрением Скиллинга за годы работы в McKinsey была мысль, которая позволила Enron подняться в заоблачные высоты. В период адаптации газовой отрасли к условиям, возникшим после дерегулирования, и сопутствовавшей дерегулированию неопределенности крупнейшие газовые компании перешли от долгосрочных контрактов на поставки газа к поставкам газа по ценам спотового рынка энергоносителей (по таким ценам продавалось 75 % газа). Это изменение сделало и продавцов, и покупателей уязвимыми перед быстрыми и резкими скачками цен на газ. Скиллинг предложил Enron занять открывшуюся нишу, создав «банк газа». Enron должна была скупать газ у производителей, накапливать его в «газовом банке», а затем продавать газ потребителям, а себе забирать разницу между ценами покупки и ценами продажи. До «прозрения», посетившего Скиллинга, Enron была компанией, которая всего лишь уныло и скучно эксплуатировала газопроводы. Придумав «газовый банк», Скиллинг помог превращению активов Enron в приносившую деньги чудо-мельницу.[399]

«Концепция “газового банка” была чисто интеллектуальной», – позднее рассказывал Скиллинг, и его слова звучат как слова типичного сотрудника McKinsey. Когда в 1987 году Скиллинг представил идею 25 высшим руководителям Enron, он показал им всего один слайд (тоже выполненный в типичном для McKinsey стиле).[400] Летом 1989 года, в значительной мере благодаря успеху Скиллинга в Enron, его избрали одним из директоров McKinsey. В декабре того же года президент Enron Рик Киндер предложил Скиллингу перейти в Enron. Поначалу Скиллинг колебался, но потом отбросил сомнения и принял предложение Киндера. Это был его шанс стать крупной фигурой, показать, что он может не только говорить, но и совершать поступки. Скиллинг прыгнул на палубу Enron и вскоре сменил Киндера на посту президента компании.

Финансовый директор Enron Энди Фастоу был ошеломлен таким развитием событий. Между Фастоу и Скиллингом состоялся такой разговор. «Ты ушел из McKinsey?» – спросил Фастоу Скиллинга. «Ушел», – ответил Скиллинг. «Почему?» – «Ну, ведь шанс изменить мир предоставляется нечасто, верно?»[401]

Скиллинг превратил Enron в любимицу новой экономики, с поразительной быстротой завоевывавшую один рынок за другим. Enron стала самой известной в США компанией. В 2000 году ее доходы достигли 60 млрд долл. Как указывают Бетани Маклин и Питер Элкинд в книге «The Smartest Guys in the Room» («Самые умные парни в комнате»), Enron нравилась всем: «Журнал Fortune называл Enron “самой инновационной компанией Америки” шесть лет подряд. Вашингтонские знаменитости вроде Генри Киссинджера и Джеймса Бейкера состояли в оплачиваемых лоббистах компании. Лауреат Нобелевской премии Нельсон Мандела приехал в Хьюстон для получения премии Enron. Президент США называл председателя Enron Кеннета Лея “мальчиком Кенни”».[402]

Скиллинг принес с собой в Enron дух McKinsey. Описание Скиллинга, сделанное Маклин и Элкиндом, читается как описание типичного сотрудника McKinsey: «Он мог обрабатывать информацию и строить новые концепции молниеносно. Он умел мгновенно упрощать очень сложные вопросы, превращая их в яркие, убедительные образы. А свои мысли он представлял с уверенностью, которая граничила с высокомерием и не терпела никакого несогласия. Он использовал силу ума не для убеждения, а для того, чтобы запугивать… Но у него имелись также качества, грозящие катастрофой, если человек руководит крупной компанией.

При всем своем блеске Скиллинг многого не замечал, и это было опасно. Его менеджерские навыки удручали, по большей части потому, что на самом деле он не понимал людей. Он ожидал, что люди станут вести себя в соответствии с императивами чистой интеллектуальной логики, но, разумеется, никто так себя не вел… Зачастую Скиллинг слишком медленно и даже неохотно признавал, что реальность не соответствует теории. Со временем его надменность окрепла, и он обрел уверенность, что он – самый умный в комнате. И без проволочек увольнял всякого, кто был с ним не согласен – просто как человека, недостаточно умного, чтобы “понять его идеи”».[403]

Скилллинг воздавал должное прежнему работодателю по бесчисленным поводам и случаям. Одним из таких случаев стало осуждение системы ценностей Уолл-стрит, сделанное Скиллингом для журнала BusinessWeek: «Учитывая сомнительные операции, которые проворачивают многие инвестиционные банки, я не уверен в том, что действительно хорошо себя чувствую, отправляясь по вечерам домой. У McKinsey есть ценности, которые поставлены туда, куда надо. Когда участвуешь в таких операциях, возникает ощущение, будто выполняешь работу Господа».[404] Об Enron Скиллинг отзывался в почти таких же почтительных выражениях: «Если пройдетесь по нашей штаб-квартире, то поймете, что у сотрудников есть миссия, – говорил Скиллинг. – Миссия, выполняя которую, мы стоим на стороне сил света. Мы принимаем вызов, брошенный нам старыми, укрепившимися монополиями. Во всяком нашем бизнесе мы оказываемся хорошими парнями».[405] Кроме того, Скиллинг находил в напряженном графике время на то, чтобы за период с мая 2000-го по декабрь 2001 года провести более 20 встреч с партнерами McKinsey Роном Халмом и Сюзен Нимок – и это одновременно с участием в почти 20 фотосессиях для таких разных изданий, как Industry Standard и Architectural Digest.[406]

В McKinsey Скиллинг проработал 21 год. Подобно многим ушедшим из фирмы до него, он сохранял прочные связи с фирмой. Он безуспешно пытался сманить консультанта McKinsey Рона Халма в Enron на пост финансового директора. Впрочем, эта попытка вряд ли повредила его отношениям с фирмой. Enron оставалась самым важным – и самым выгодным – клиентом хьюстонского филиала McKinsey. Халм, который сменил в фирме Скиллинга на посту руководителя практики фирмы в энергетическом секторе, по праву стал звездой McKinsey. «Несмотря на молодость, [Халм] занимал исключительно высокое место и обладал огромной властью благодаря отношениям с Enron», – сказал один из бывших сотрудников McKinsey журналу BusinessWeek в 2002 году.[407] В какой-то момент Халма даже обсуждали как возможного преемника Гупты.

McKinsey не только обналичивала чеки, которыми расплачивалась Enron. В McKinsey веровали в культ Enron и помогали распространять благую весть об этой компании, прославляя «нефтепредпринимателей» Enron. Как указывал Джон Бирн в журнале BusinessWeek, McKinsey активно участвовала почти во всем, что делало Enron заметной, и «ставила печать одобрения на многие стратегии и методы работы Enron, способствуя позиционированию этого энергетического гиганта как корпорации-новатора, которому следует подражать».[408]

Всего за шесть лет Enron удостоилась 127 упоминаний в журнале McKinsey Quarterly. Ниже приведены примеры, показывающие, насколько сильно в McKinsey любили Enron.

Во-первых, фирма одобрила проводимую Enron стратегию минимизации активов. В одном из номеров McKinsey Quarterly за 1997 год консультанты писали: «Enron выделяется не строительством и эксплуатацией электростанций, но это и неважно – подобные услуги можно приобрести на стороне. Скорее, Enron отлично ведет переговоры, отлично выполняет финансирование и дает гарантии, какие дает государство, а именно эти качества отличают успешных игроков».

Во-вторых, фирма одобрила царившую в Enron культуру, характеризовавшуюся сочетанием строгости и мягкости. Или, говоря точнее, McKinsey одобрила использование Enron термина, который был взят прямо из книги «В поисках совершенства». В журнале McKinsey Quarterly за 1998 год консультанты мимоходом выражали одобрение культуре Enron, поскольку эта культура «[позволяет руководителям] принимать решения, не ища постоянного одобрения свыше; устанавливает четкую связь повседневной активности с результатами бизнеса (пусть даже не отражающимися в ведомости прибылей и убытков) и позволяет как можно чаще работать над чем-то новым».

В-третьих, фирма одобрила практиковавшееся в Enron финансирование, не получавшее отражение в балансовых ведомостях. В McKinsey Quarterly за тот же 1997 год консультанты писали: «использование внебалансовых средств с применением средств институционального инвестирования укрепило в Enron навыки секьюритизации и дало компании доступ к заемному капиталу, предоставляемому ей по ставкам ниже минимальных, по которым занимали капитал крупные нефтяные компании». Тяжеловес McKinsey Лоуэлл Брайан, крестный отец работы фирмы с финансовыми учреждениями, сформулировал эту мысль так: «Потенциал секьюритизации огромен, поскольку секьюритизация устраняет ограничения, которые накладывают на рост капитал и балансы».

В-четвертых, фирма одобрила подход Enron к «атомизации». В McKinsey Quarterly за 2001 год консультанты писали: «Enron добилась репутации одной из самых инновационных компаний мира, атакуя традиционные структуры отрасли и атомизируя их, сначала в области торговли газом, а потом в столь разных сферах, как торговля электроэнергией, широкополосный интернет и целлюлозно-бумажная промышленность. Во всех случаях Enron сосредоточивалась на выполнении узкой роли посредника, избегая обременять себя большой базой активов и проблемами вертикальной интеграции».

Когда у Enron появились критики, сомневающиеся в бухгалтерских методах компании, McKinsey еще более шумно одобрила деятельность Enron. В той мере, в какой это касалось McKinsey, «навыки [заключения сделок] стали важнее масштабов и размеров, а стратегические прозрения и предвидения – важнее структурного положения».[409] Выводы из этого заявления можно сделать разные, и все они неуловимы. В сущности, они сводятся к утверждению, что важно не то, кто вы, а то, кем вы хотите стать. Эта мечта консультанта McKinsey – едва ли не фантастика.

Как оказалось, почти все якобы инновационные подходы Enron сыграли важную роль в банкротстве фирмы. Минимизировав активы, Enron столкнулась с долгами, покрыть которые ей было нечем. Модель, сочетавшая жесткие и мягкие формы управления, оправдывала невмешательство в дела руководителей, которые действовали безнадзорно. И внебюджетное финансирование превратилось в способ обмана инвесторов и Федеральной налоговой службы.

В газовой отрасли Enron стала трансформирующим, менявшим правила игры субъектом. Успех компании был обусловлен тем, что она первой начала действовать на только что дерегулированном рынке торговли энергоносителями. Когда Enron попыталась добиться такого же успеха на других рынках – рынках широкополосного интернета, метеорологических прогнозов, даже рекламы, она потерпела страшную неудачу, несмотря на подбадривания McKinsey (в какой-то момент консультанты предсказывали, что Enron будет контролировать 50 % рынка видеоинформации, предоставляемой по запросам).[410]

В Enron практиковали принцип, похожий на принцип «расти или уходи», который исповедовали в McKinsey, только в Enron при Скиллинге этот принцип называли «или в рядовые, или в командиры». Бесконечные перемещения руководителей в компании привели к снижению ответственности должностных лиц, той ответственности, которая сопутствует преемственности. Свойственное Скиллингу (и характерное для McKinsey) отсутствие интереса к реальному выполнению заданий означало также, что никто в высшем звене руководителей компании не обращает должного внимания на вопрос, сможет ли компания, бросавшаяся от одной новой бизнес-идеи к другой, справиться с реализацией великих планов. Более того, исследование, проведенное в 2004 году среди профессионалов управления персоналом, показало, что угроза увольнения сотрудников, не выполняющих поставленные задачи, привела к «снижению производительности, скептицизму и нежеланию сотрудничать». Принцип «расти или уходи», возможно, и действовал в McKinsey, но в Enron и других компаниях заложенные в этом принципе социал-дарвинистские выводы сеяли хаос.[411]

«Разумеется, блистательность Скиллинга и то, что он способен понять суть любой проблемы быстрее всех прочих, считались несомненными, не нуждающимися в проверке истинами, – пишут в своей книге Маклин и Элкинд. – Но как только Скиллинг чувствовал, что понимает стратегию, он терял к ней интерес. Контроль выполнения распоряжений был для него скучным занятием. “Просто сделайте это!” – говорил он подчиненным и пренебрежительно махал рукой. “Просто сделайте!” Подробности не имели значения».

При Скиллинге Enron даже стала пренебрегать уроками, которые сама McKinsey давно давала другим клиентам. Например, в Enron следовали неправильной практике выплаты бонусов на основании прогнозируемых прибылей, а не на основе реальных поступлений денег. Такая система создавала проблему, удивительно похожую на ту, с которой на несколько лет раньше столкнулись Глюк и его коллеги при решении вопросов, связанных с исследованиями и разработками в компании Northern Electric. Говоря коротко, суть этой проблемы состоит в следующем: спрогнозировать можно что угодно. А вот получение реальных результатов – совсем другое дело. Акцент на прогнозировании результатов нейтрализовал деятельность существовавшей в Enron так называемой группы управления рисками, которая на фоне все более радужных прогнозов впадала во все больший пессимизм. Полный провал управляющих рисками в Enron был самым вопиющим примером провалов такого рода за почти десятилетие и оставался таковым до тех пор, пока отделы управления рисками компаний Уолл-стрит не продемонстрировали неадекватность в условиях прибылей, которые сулили подъем в операциях с недвижимостью. Следует заметить, что этот новый кризис был в значительной степени следствием запутывания вопросов, связанных с внебюджетным финансированием и секьюритизацией.

Один из бывших партнеров McKinsey вспоминает, как присутствовал на конференции партнеров в Барселоне 11 октября 2000 года. Его поразили две вещи. Первая – то, что бывший сотрудник фирмы Лукас Мюлеманн, в то время генеральный директор Credit Suisse, остался только на коктейль-пати, после чего сразу же улетел домой. Смысл этого поступка в том, что Мюлеманн считал себя слишком важным, чтобы участвовать в обеде вместе с бывшими коллегами. Вторая особенность – презентация, сделанная Джеффом Скиллингом и посвященная тому, как Скиллинг превратил энергетическую компанию в финансовую. «Почти все присутствовавшие говорили, какой Скиллинг ослепительный, какой блистательный анализ он представил, – рассказывал бывший партнер. – В лифте все испытывали нечто вроде оргазма от выступления!»

Успех Enron был успехом McKinsey. Говоря точнее, успехом McKinsey был успех Скиллинга. В конце концов, на услуги консультантов и другие профессиональные услуги Enron тратила до 750 млн долл. в год.[412] Казалось, что консультанты внедрились в тело компании и пожирали ее внутренности. Шок наступил только в самом конце этого пиршества, когда обнаружилось, что пожирать больше нечего. Компания, некогда мощная, реальный конкурент в газовой отрасли, превратилась всего лишь в фасад, за которым – пустота.

В конечном счете, компанию обрекло на гибель решение Скиллинга отказаться от реальных материальных активов в пользу торговых операций. «Вся эта торговля и весь этот маркетинг – это прекрасно, но если собираешься заниматься энергетикой, то рано или поздно придется обратиться к генерированию энергии или добыче нефти или газа», – сказал один из бывших руководителей Enron. А Скиллинг создал торговую компанию. Поскольку маркетинг тоже ориентировался на высших руководителей компаний, Enron испытывала огромное давление. Goldman Sachs, долгое время ходившая в любимицах сообщества компаний, оказывающих финансовые услуги, обычно заключала сделки, объем которых превышал ее собственные доходы в 16–17 раз. А Enron на пике славы (несмотря на то что занималась, в сущности, тем же бизнесом, что и Goldman Sachs), заключала сделки, объем которых превышал ее доходы в 60 раз. Когда возможности в торговле газом истощились, а новые попытки диверсифицировать бизнес за счет широкополосного вещания и прогнозов погоды оказались неудачными, у Enron оставалось только два варианта: или показать результаты, которые не соответствовали ожиданиям рынка, или по-прежнему изображать преуспеяние. Скиллинг и финансовый директор Enron Энди Фастоу выбрали второй путь и занялись откровенным мошенничеством в отчетности.

Конец наступил быстро и был суровым. В начале 2001 года игравший на понижение инвестор Джим Чанос начал бить тревогу по поводу того, что в отчетности Enron что-то неверно. Вскоре этот вопрос подхватила Wall Street Journal. Журнал Fortune, многие годы расточавший хвалы Enron, предложил скептический анализ происходящего. В августе 2001 года Скиллинг неожиданно ушел в отставку. А затем последовал крах, поскольку выяснилось, что большая часть финансовых успехов Enron – не более чем результат грубейшего и примитивного мошенничества с отчетностью компании. Используя так называемые особые компании-однодневки, на которые переводили долги компании, Enron утверждала, что ее задолженность меньше, чем она была на самом деле. В балансе на конец деятельности Enron ее долги составляли 13 млрд долл. Прибавьте к этой сумме сумму внебалансовой задолженности – и сумма долга увеличится почти втрое, до 38 млрд долл. На тот момент банкротство Enron было крупнейшим банкротством в истории США. И доходы хьюстонского отделения McKinsey резко сократились.

Печальная история банкротства Enron порождает три очень важных вопроса. Во-первых, отошла ли McKinsey от ключевых ценностей, по сути дела подталкивая Enron к мошенническим операциям? Во-вторых, несет ли McKinsey материальную ответственность за какие-либо ошибочные деяния Enron? В-третьих, следует ли беспокоиться другим клиентам фирмы? Короткие ответы: да, нет, нет.

«Оказали ли мы достаточно сильное давление на Enron? – спрашивает один из бывших партеров McKinsey. – Есть свидетельства того, что партнеры McKinsey говорили: “Это неправильно”. Пресекла ли McKinsey неправильные действия руководства Enron? Нет. Меморандумов для этого недостаточно. И это причинило нам ущерб. С другой стороны, ликвидационная стоимость Enron все же составила 12 млрд долл. Это была отличная компания, которая просто стала неуправляемой».

Журнал BusinessWeek зашел настолько далеко, что предположил: McKinsey умышленно «закрывала глаза на признаки беды» и делала это, чтобы продлить крайне выгодное сотрудничество с Enron.[413] Оно способствовало также воспроизведению созданного McKinsey представления о ее консультантах как передовых интеллектуалах, обслуживающих высшее руководство. Опубликованная 2001 году книга партнера McKinsey Ричарда Фостера «Creative Destruction» («Созидательное разрушение»[414]) оказалась не чем иным, как признанием совершенства методов Enron. Эта книга – переложение написанной полувеком ранее Иозефом Шумпетером работы о достоинствах капитализма. Но логика здесь вывернута: в книге Фостера прославляются худшие инстинкты, пробуждаемые неконтролируемым капитализмом, а не лучшие его стороны.

В 2001 году была опубликована и книга «The War for Talent» («Война за таланты»[415]), написанная консультантами McKinsey Эдом Майклсом, Хелен Хэндфилд-Джонс и Бет Аксельрод (ныне Аксельрод руководит кадровой службой в компании eBay). Эта книга – еще более пылкое признание в любви к Enron, чем у Фостера. «Война за таланты» породила безумие, охватившее весь мир: все стали хвататься за необоснованные идеи. Многие из них держались на простых наблюдениях за стилем и приемами управления, применявшимися Скиллингом, а бо́льшая часть изобретена в McKinsey (поистине змея пожирала собственный хвост).

Важная часть стратегии, ориентированной на таланты, – распространение принятой в McKinsey свирепой кадровой политики на все компании, утверждавшие, что они стремятся к победе. Кадровая политика McKinsey сводилась к следующим рекомендациям: выявите 10–25–33 % самых плохих работников и избавьтесь от них как можно скорее. Это предельно ясно выраженное требование «расти или уходить», перенесение философии, работавшей в McKinsey, на другие компании, в которых она могла оказаться и не такой результативной. Но эта философия служила также удобным прикрытием и оправданием увольнений и массовой текучки кадров даже в хорошие времена. Одновременно она давала псевдонаучные основания для защиты абсурдно высоких вознаграждений, которые высшие руководители корпораций, составлявшие всего 1 % от общей численности работающих, платили себе за то, что выполняли обязанности, которые должны были выполнять при любых обстоятельствах.

Из всех книг McKinsey «Война за таланты» была, пожалуй, самой опасной, если не считать книгу «Race for the World» («Гонка за обладание миром»), написанную Лоуэллом Брайаном, Джейн Фрейзер, Джереми Оппенгеймом и Вильхаймом Раллом. Эта книга – манифест дерегулирования и воспевание компаний вроде Citigroup, которые способствовали началу крупного финансового кризиса. Книга содержала также мысль, издавна проповедуемую McKinsey: необходимо воспроизводить внутреннюю организацию самой McKinsey, которую представляли как бизнес-модель будущего. За этой проповедью следовал неизбежный вывод: повторяйте McKinsey – и вас будут прославлять так, как прославляли Enron.

На протяжении почти 18 лет сотрудничества McKinsey с Enron консультанты выполнили для Enron более 20 различных проектов, в том числе проекты, связанные с ценообразованием на новые продукты и стратегией их продвижения, с консультированием по вопросам слияний и поглощений.

Консультанты участвовали и в работе по подготовке к проникновению на новые рынки, в том числе в составлении прославленного плана создания торговой платформы Enron в широкополосном диапазоне.[416] Один из бывших руководителей Enron впоследствии заметил, что консультанты «повсюду». В любой момент в штаб-квартире Enron работало от пяти до 20 консультантов McKinsey, а один из директоров фирмы, Ричард Фостер, присутствовал на шести заседаниях совета директоров Enron (заседания состоялись в течение года, предшествовавшего банкротству компании).[417] На этих заседаниях Энди Фастоу поведал о выводе пассивов за баланс Enron, что в конце концов привело компанию к банкротству. Фастоу утверждал, что ему было «приказано» сверить план инвестиций в транспортировку газа с McKinsey, но McKinsey отрицает, что играла какую-то роль в принятии решений или действовала в качестве надзорной инстанции.[418]

«Во всей нашей работе с Enron мы не сделали ничего, что было бы связано со структурированием финансов или раскрывало бы какие-то из проблем, которые довели Enron до банкротства», – заявил Раджат Гупта журналу BusinessWeek после того, как скандал разразился. Это заявление не вполне верно. Неважно, действительно ли McKinsey работала с забалансовыми финансовыми операциями Enron или нет. Фирма в любом случае с энтузиазмом аплодировала Enron в статьях и книгах, написанных консультантами.

«Мы защищаем всю выполненную нами работу, – сказал Гупта. – За пределами этого мы можем лишь сочувствовать Enron в связи с обрушившимся на нее бедствием. Видеть это печально».[419] А затем Гупта прибег к старинной уловке: «[McKinsey всего лишь дает рекомендации] клиентам относительно избранной ими стратегии. Ответственность за принимаемые на основе рекомендаций фирмы действия лежит всецело на клиентах».[420]

«Суды (и истцы), по-видимому, принимают эту логику. McKinsey никогда не была ответчиком по гражданским или уголовным делам, и никого из сотрудников фирмы не приглашали давать свидетельские показания на слушаниях в Конгрессе».[421] Это обстоятельство шокировало многих обозревателей консалтинговой отрасли. «Меня удивляет, что их не вызвали хотя бы повесткой в суд в качестве свидетелей, – сказал Уэйн Э. Купер, генеральный директор компании Kennedy Information, исследовательской и издательской фирмы, репортеру Джону Бирну. – От дымящегося ствола фирмы Arthur Andersen было столько копоти,[422] что на ней оставили следы все участники событий. McKinsey повезло. Они увернулись от пули».[423] Дело, возможно, не имеет отношения к везению. Несмотря на размеры и глобальный масштаб деятельности, McKinsey на удивление редко становится стороной в судебных процессах. Причина этого кажется очевидной: предъявишь иск McKinsey – и потеряешь доступ к фирме. С McKinsey судилось несколько ее бывших сотрудников и несколько юристов, специализирующихся на делах о банкротстве, но McKinsey редко оказывалась проигравшей в каком-либо скандальном или дорогостоящем процессе.

Хотя Рон Халм управлял отношениями фирмы с Enron, Раджат Гупта защитил Халма. «Рон был надеждой Гупты», – сказал один из бывших партнеров. С другой стороны, Дика Фостера взяли за ушко да на солнышко, а потом выставили из фирмы после тридцатилетней весьма успешной карьеры. Фостер создал практику McKinsey по обслуживанию химических и фармацевтических компаний. Он более 20 лет обслуживал компанию Johnson & Johnson. Опубликованная в 1986 году книга Фостера «Innovation: Attacker’s Advantage» («Инновации: преимущество нападающего») считается одной из наиболее влиятельных книг об инновациях. Но нью-йоркская мафия решила, что Фостер должен уйти из фирмы.

«Мы были твердо убеждены в том, что никогда не имели дела ни с чем криминальным, – рассказывал бывший партнер McKinsey. – У нас успешная модель ведения бизнеса, которая вдруг дала сбой. На McKinsey вылили ушаты грязи – и по заслугам. Мы можем публично говорить, что не нуждаемся в признании наших заслуг, но когда наши клиенты преуспевают, мы признаём, что в их успехах есть и наша заслуга».

Короче говоря, банкротство Enron стало для фирмы жестоким испытанием. Ущерб был причинен и практике в технологическом секторе, и хьюстонскому отделению. Большинство партнеров, участвовавших в обслуживании Enron, ушли из фирмы (большинство, но не все. Enron обанкротилась в 2001 году, а Сюзен Нимок, игравшая самую важную роль в отношениях с Enron, возможно, даже бо́льшую, чем Халм, проработала в фирме еще почти десять лет).

Но, утверждая, что случай с Enron – единичный, фирма права. Хотя Andersen развалилась в один миг из-за преступного поведения партнеров, но причин, по которым работа на Enron марала бы McKinsey как фирму, не имелось – до тех пор, пока McKinsey не ассоциировалась с совершенными в Enron преступлениями, а она действительно была ни при чем. Просто консультанты McKinsey давали рекомендации, то есть выполняли обычную работу.

В июле 2002 года BusinessWeek опубликовал уничтожающую статью Джона Бирна о McKinsey и Enron. Но, помимо этого, самой большой проблемой отношений фирмы с общественностью было то, что деловые СМИ временно просто игнорировали McKinsey. В течение двух лет, предшествовавших банкротству Enron, в деловой прессе McKinsey упоминали 86 раз и 25 раз приводили цитаты экспертов фирмы. За два года после банкротства Enron количество упоминаний фирмы в деловой прессе сократилось до 56, а количество цитат экспертов – до 17. Но даже это преходяще: к 2005 году количество упоминаний McKinsey в BusinessWeek вернулось на уровень до скандала с Enron.[424]

Консультанты McKinsey даже продемонстрировали пренебрежение к критике. Когда им предоставили возможность убрать с сайта фирмы все их положительные высказывания об Enron, ни один консультант этой возможностью не воспользовался.[425] Самым заметным – возможно, единственным – изменением культуры McKinsey стало заметное увеличение докладов и исследований, посвященных проблеме эффективного корпоративного управления.[426]

«Главное препятствие для скандалов вроде ситуации с Enron (а такие скандалы наносят вред репутации консалтингу в целом) – то, что отбор консультантов и управление ими клиенты считают своей ответственностью», – писала аналитик Фиона Чернявска в докладе 2002 году «Консалтинг на грани пропасти».[427] Здесь снова возник вопрос, что такое «совершенный бизнес»: ну да, вы правы, когда вы правы, но когда вы ошибаетесь, ошибаются они. В той мере, в какой речь шла о внешнем мире, McKinsey не может быть неправой. Как писал Льюис Пино в книге «Демоны консалтинга», консультантов, «как детей, в итоге не считали ответственными».[428]

Официальная линия защиты McKinsey сводилась к следующему: консультанты фирмы, как и все остальные, оказались жертвами обмана. Они и понятия не имели, что на самом деле происходило с одним из их крупнейших клиентов. Просто в той комнате они были не самыми умными ребятами.

Шведский исследователь Ларс Энгвал показал, что за десять лет до банкротства Enron фирма раздавала похожие рекомендации шведским банкам.[429] Действуя отчасти на основании этих советов, шведские банки сократили число сотрудников, занимавшихся аудитом и контролем, на 12 %, одновременно увеличив число маркетологов и продажников на 65 %. Очевидно, что консультанты делали акцент на доле рынка и на росте, а не на разумном контроле над балансами. В 1992 году, после оргии спекулятивных инвестиций (преимущественно в недвижимость), шведская банковская отрасль лопнула, что вызвало полномасштабный кризис. К счастью для мира, Швеция – небольшая страна, и кризис шведских банков не вызвал эпидемии. Не нанес этот кризис вреда и McKinsey. Собственно говоря, McKinsey была одной из фирм, приглашенных оказать помощь попавшим в затруднительное положение банкам. А кто в то время руководил деятельностью McKinsey в Скандинавии? Раджат Гупта.

Крах Enron оказал на McKinsey сходное неоднозначное воздействие. Помимо прочего, этот скандал способствовал ускорению работы над законом Сарбейнса – Оксли, который поставил руководителей и членов советов директоров компаний под более строгий надзор прокуроров. Кого нанимают советы директоров, чтобы прикрыться от ответственности? Конечно, консультантов. Провалы McKinsey в Enron косвенным, окольным путем способствовали новым успехам фирмы.

Новые просчеты

Банкротство Enron – не единственный скандал эпохи Раджата Гупты. В стремлении к росту и прибылям фирма не только обслуживала клиентов, о которых прежде не стала бы и думать, но и вынужденно защищалась от обвинений в том, что ее рекомендации дефектны в основе.

Например, McKinsey была одним из главных сторонников поглощения американских финансовых институтов швейцарскими банками – в частности, поглощения банком Credit Suisse нью-йоркских инвестиционных банков First Boston и Donaldson, Lufkin & Jenrette. «Крайне неудачный ход, – признавал один из швейцарских банковских экспертов. – На этих приобретениях швейцарские банки понесли большие убытки. Интересно, что люди McKinsey начали попытки унифицировать все банки. У McKinsey была одна модель, поэтому все банки начали сближаться».

Лоуэлл Брайан, гуру McKinsey в области финансовых институтов, предсказал, что в середине 1990-х инвестиционным банкам предстоит войти в полосу длительного упадка, – и, готовясь к спаду, банки начали ускоренную консолидацию, достигая ее в результате очень дорогих сделок. Когда же выяснилось, что инвестиционные банки продолжают процветать, швейцарские банки оказались в невыгодном положении: им пришлось заниматься дорогостоящей интеграцией новых приобретений, в которых они на самом деле не нуждались. Лукас Мюлеманн, бывший глава швейцарского отделения McKinsey, руководил Credit Suisse, когда этот банк купил Donaldson, Lufkin & Jenrette. А банком USB на протяжении большей части того же периода руководил бывший сотрудник McKinsey Петер Вуффли.

Рекомендации McKinsey граничили с нелепостью. В 1995 году McKinsey посоветовала JP Morgan устранить проблемы, с которыми банк сталкивался в ходе конкуренции, за счет прекращения кредитных операций. Именно это консультанты рекомендовали банку. Один из бывших руководителей клиента сказал: «Что-то вроде рекомендации фирме McDonald’s прекратить делать гамбургеры». Тем не менее банк, возглавляемый в то время Сэнди Уорнером, по меньшей мере отчасти последовал совету консультантов и свернул предоставление кредитов. Почуяв возможность, руководивший Chase Manhattan Джимми Ли расширил выдачу корпоративных кредитов. Когда JP Morgan споткнулся, Chase Manhattan набросился на испытывавший трудности банк и в 2000 году купил его.

McKinsey фигурировала на сцене и тогда, когда в том же году компания Time Warner завершала знаменитое слияние с AOL. По словам бывшего консультанта McKinsey Ив Смит, McKinsey ставила вопрос об этом слиянии перед советом директоров Time Warner пять раз.[430] «Они обменяли половину Time Warner на коробку с воздухом», – воскликнул консультант из конкурировавшей фирмы. Всего лишь через год после этого консультанты McKinsey заработали 9 млн долл. как советники Карли Фьорины, бывшей тогда генеральным директором Hewlett-Packard, в сделке по какому-то донкихотскому поглощению компании Compaq. Сделка в конце концов стоила Фьорине должности и поставила технологическую фирму на колени. Освященные консультантами McKinsey сделки были не просто плохими, а катастрофическими.

Фирма консультировала компанию Kmart в 1994–2000 годы, то есть как раз в тот период, когда Kmart, некогда бывшую образцовой компанией розничной торговли, постепенно, но неуклонно вытесняла с рынка корпорация Walmart. Главной идеей консультантов в то время была торговля бакалейными товарами. Идея вовсе не нелепая – в конце концов, Walmart начала торговлю бакалейными товарами и преуспела в этой торговле, но у Kmart не хватило опыта, необходимого для реализации этой идеи. Бывший генеральный директор Kmart Джозеф Антонини, ушедший в отставку в 1995 году, соблюдая закон omerta, не стал даже говорить о сделанных консультантами рекомендациях. Преемник Антонини Чарльз Конвей какое-то время работал с консультантами McKinsey, которые сыграли большую роль в проекте Blue-Light.com, который должен был стать завоеванием Kmart плацдарма в интернете. Однако запланированное первичное предложение акций Blue-Light.com так никогда и не состоялось.[431] В конце концов Конвей не согласился с мнением консультантов по вопросу стратегии, и в 2000 году, незадолго до того, как Kmart вступила в стадию еще большего ослабления, Конвей и McKinsey расстались.

McKinsey сыграла также важную роль в сделке, позже воспринятой как одна из вопиющих ошибок в сфере слияний и поглощений: она привела к финансовой панике 2008 года. В 2006 году сравнительно консервативная, здоровая Wachovia Corporation заплатила ошеломляющую сумму в 25,5 млрд долл. за покупку Golden West Financial одному из главных заимодавцев, кредитовавших заемщиков не высшей категории надежности. «McKinsey была главным консультантом Wachovia, – рассказывал конкурент McKinsey, по оценкам которого фирма получила по меньшей мере 50 млн долл. из отношений с Wachovia. – [Генеральный директор Wachovia Кен] Томпсон не совершил бы такого серьезного хода без совета McKinsey». И неудивительно: Питер Сайдботтом, бывший глава отделения McKinsey в Шарлотт, в то время руководил отделом планирования и стратегических инициатив в Wachovia – четвертом по величине банке США.

Эдвард Кратчфилд, предшественник Томпсона в Wachovia, однажды сравнил ипотечное кредитование с пересечением пяти рядов дорожного движения ради того, чтобы подобрать пятицентовую монетку. Через четыре года после поглощения Golden West Financial Wachovia обанкротилась из-за токсичного портфеля ипотечных кредитов, выданных под плавающую процентную ставку, Wachovia пришлось пойти на поглощение банком Wells Fargo. Несет ли ответственность за это McKinsey? Нет. Курок действительно спустил Томпсон. Но McKinsey определенно ничего не сделала, чтобы отговорить Томпсона от приобретения Golden West Financial.

Полет вслепую и езда без ремня безопасности

В 1993 году, после того как развалилось возможное совместное предприятие с участием Scandinavian Airline Systems (SAS), KLM Royal Dutch Airlines и Australian Airlines, авиакомпания Swissair оказалась в трудном положении и обратилась к McKinsey с просьбой оказать помощь в разработке нового плана. Консультанты предложили действовать по двум направлениям. Во-первых, рекомендовали швейцарской компании развиваться по вертикали, скупая миноритарные пакеты акций мелких европейских авиаперевозчиков. Во-вторых, предложили расширяться по горизонтали, осваивая такие услуги, как питание, техническое обслуживание самолетов и т. п.

Консультанты McKinsey предсказывали, что в будущем в гражданских авиаперевозках будут существовать компании трех типов: компании, управляющие сетями, компании, предоставляющие мощности, и компании, предоставляющие услуги. Самым важным и выгодным было превращение в компанию, управляющую сетями, в компанию, контролирующую узловые азропорты. Компания, управляющая сетями, могла применять управление маркетингом и расходами, чтобы выжимать прибыли не только из собственной деятельности, но и из деятельности компаний, предоставляющих мощности и базирующихся в узловых аэропортах.[432]

В соответствии с рекомендациями консультантов в 1995 году Swissair провела внутреннюю реструктуризацию. В компании были созданы четыре новых подразделения – SAirLines, SAirLogistics, SAirServices и SAirRelations. В 1997 году доходы от непассажирских перевозок, которые достигли 7,6 млрд долл., составляли 60 % доходов компании, тогда как в 1990 году – всего лишь 24 %. В том же 1997 году McKinsey предложила Swissair план многостороннего партнерства, известный как стратегия «охотника». Эта стратегия предусматривала создание возглавляемого Swissair объединения акционеров, конечная цель которого – завоевание 20 %-ной доли европейского рынка авиаперевозок. Генеральный директор Swissair Филипп Брюггиссер начал скупать пакеты акций разных авиаперевозчиков, в том числе Austrian Airlines, AOM, Air Liberte Air Littorial of France, а также чартерного немецкого перевозчика LTU, польской авиакомпании LOT и South African Airlines.

На бумаге план выглядел отлично. Имелась всего лишь одна проблема: соответствие плана действительности. Резкий скачок цен на нефть в 1999–2000 годах полностью убил авиаперевозки. Специалистов McKinsey привлекли к оценке финансовых обязательств Swissair в связи с приобретением мелких пакетов акций. Оценка показала, что Swissair предстоит потратить на эти цели от 3,25 до 4,45 млрд швейцарских франков. Совет директоров отказался от стратегии охотника и уволил Брюггиссера. В марте 2001 года девять из десяти членов совета директоров Swissair объявили, что они также уходят в отставку. К середине 2001 года баланс Swissair на 5 % состоял из собственного капитала компании и 95 % заемных средств; совокупный долг компании достиг ошеломляющей суммы в 17 млрд швейцарских франков. В октябре компания обанкротилась.

У McKinsey была убедительная причина утверждать, что провал – результат ошибок не в стратегии, а в осуществлении стратегии. За исключением доли в LOT, ни один из приобретенных пакетов акций не был куплен там, где рекомендовала McKinsey.[433] Более того, консультанты рекомендовали покупать пакеты акций, составлявшие от 10 до 30 % общего количества акций компаний – но с одним исключением: чтобы каждая из сделанных Брюггиссером инвестиций превышала 30 % общего количества акций компаний и иногда доходила до 49 %. McKinsey предлагала инвестировать в партнеров по консорциуму всего 194 млн долл., а Брюггиссер размахнулся и потратил в общей сложности 3,4 млрд. Не имея оперативного контроля над плохо работающими авиакомпаниями, Swissair не могла предпринимать попытки переломить ситуацию. В 2000 году McKinsey провела презентацию под кодовым названием «Щит». Эта презентация была попыткой насторожить совет директоров и управляющих Swissair и предупредить их о назревающем кризисе. Но предупреждением пренебрегли.

Вина за уничтожение исключительного ценного бренда Swissair, который создавали несколько десятилетий, лежит главным образом на Брюггиссере и его команде управляющих. В этом нет сомнений. Но, как и в случае с Enron, никто из вовлеченных в уничтожение стоимости в таких эпических масштабах не должен выйти из скандала без ущерба для репутации. Независимо от расточительности Брюггиссера, стратегия приобретений должна была столкнуться с трудностями. Швейцарские СМИ определенно не позволили McKinsey сорваться с крючка – они пригвоздили фирму к позорному столбу, что вызвало резкое сокращение бизнеса McKinsey в Швейцарии. В 2005 году компания Lufthansa скупила активы Swissair. Икона швейцарского бизнеса перестала существовать.

Хотя обвинения усиливались, McKinsey публично почти не защищалась. «Обвинять McKinsey в случае со Swissair несправедливо, – сказал бывший управляющий директор Йэн Дэвис. – Именно тогда мы усвоили урок: есть ситуации, когда становишься мальчиком для битья. Его лупцует каждый. и только за то, что он не рассказывает о клиентах и о выполняемой для них работе. Вот истинная причина ситуации».[434]

Историкам McKinsey приходилось сказать о Swissair следующее: «К счастью, хотя эта неудача отозвалась на всей фирме, ее воздействие на клиентов за пределами Швейцарии оказалось ничтожным. Другие европейские авиакомпании продолжали работать с McKinsey. Как и ранее, ущерб, причиненный репутации фирмы, удалось ограничить пределами одной страны».[435]

И все же случай со Swissair в известной мере выявил безжалостность людей McKinsey. Хотя Swissair продолжала поддерживать отношения с фирмой, находясь в отчаянной ситуации, когда бывший консультант McKinsey Лукас Мюллеманн возглавил Credit Suisse, он, по сути дела, перекрыл кредитование испытывавшей трудности компании, хотя сам Мюллеманн был с самого начала вовлечен в разработку стратегии Swissair.

Если занимаешься прогнозированием будущего, ошибка – не преступление. Возможно, что McKinsey направила Swissair в центр урагана, но в таком совете нет ничего постыдного. Это просто плохой совет. С другой стороны, работа, которую McKinsey выполнила для гиганта страхового бизнеса, компании Allstate, в середине 1990-х, – одна из самых сомнительных за всю историю общения фирмы с клиентами.

Поначалу руководство Allstate обратилось к McKinsey с просьбой помочь в повышении «эффективности», что, в сущности, означало сокращение сумм, которые компания выплачивала по страховым случаям. Страховщик, известный лозунгом «С Allstate вы в надежных руках», в 1996 году начал в одностороннем порядке сокращать выплаты держателям страховых полисов. Результаты были впечатляющими: в 1987 году страховщик выплачивал по требованиям о возмещении ущерба 71 % страховых платежей, а в 2006 году – всего лишь 48 %. В итоге операционные доходы возросли в 30 раз, капитал компании увеличился почти в четыре раза, и руководители компании получали очень хорошие деньги. Эдвард Лидди, бывший в Allstate старшим оперативным управляющим, а затем ставший генеральным директором компании, сколотил состояние на стремительном росте цен на акции компании, только за 2001–2005 годы получив в виде вознаграждений 54 млн долл. (неудивительно, что когда в 2008 году Лидди стал генеральным директором компании AIG, одним из первых его распоряжений было пригласить в консультанты McKinsey. Его преемник Роберт Бенмош указал консультантам на дверь).

Прокурор штата Нью-Мексико Дэвид Берардинелли предъявил Allstate иск от имени одного из держателей страхового полиса, а затем вовлекся в многолетний судебный процесс, по ходу которого Allstate была вынуждена представить то, что получило известность как «документы McKinsey». Один из слайдов McKinsey с рекомендацией занимать более наступательную позицию в отношении людей, требующих страховых возмещений, имел заголовок: «От хороших рук к боксерским перчаткам». Берардинелли впоследствии использовал эту фразу как заглавие книги. Отрасль, некогда гордившаяся тем, что помогает попавшим в трудное положение людям, оказалась еще одной кормушкой для руководителей, которым потворствовали и помогали консультанты-любители.

Другой слайд, обнародованный в ходе процесса против Allstate, назывался «Аллигатор Один» и имел сопроводительную надпись: «Сиди и жди». Эти слова означали: средства, предназначенные на выплаты по страховым случаям, следует задерживать как можно дольше, чтобы люди, претендующие на возмещения, соглашались на минимальные выплаты. Название еще одного слайда, «Взгляд McKinsey на перспективы страховых возмещений», предполагало «существенные возможности улучшения экономических показателей за счет снижения степени серьезности ущерба на 5–15 % и сокращения расходов на 10–20 %». Основная идея таких рекомендаций: следует стремиться к полному прекращению выплат держателям полисов Allstate по страховым случаям.

«А если вы обнаружили комплект секретных планов фабрики, выпускающей Mother Peas, и эти документы доказывали бы, что компания-производитель сконструировала машины, которые недокладывают в каждую банку 30 % гороха? – спрашивал Берардинелли. – А если бы у вас были также доказательства того, что компания Mother Peas делает все это для обеспечения непредвиденной прибыли и огромных бонусов для руководителей? В этом случае вы, вероятно, подумали бы, что стали жертвой мошенничества».[436]

Allstate были предъявлены иски другими штатами и другими страхователями. «[Страховщики] систематически недоплачивают держателям страховых полисов без адекватного изучения обоснованности каждого требования страхового возмещения, – сказал бывший техасский страховой комиссар Роберт Хантер, выступая в 2007 году перед сенатской комиссией Конгресса США. – Если вы не соглашаетесь с заниженной суммой компенсации ущерба, ваше дело уходит в суд. Такова рекомендация McKinsey».[437]

Какова была реакция McKinsey на растущий список заданий, выполнение которых оборачивалось катастрофами? Фирма отрицала ответственность полностью и категорически. Гупта сказал журналу BusinessWeek: «В эти неспокойные времена мы обслуживаем более половины компаний, входящих в список Forbes 500. Понятно, что порой у наших клиентов неизбежно возникают трудности».

McKinsey снова придерживалась старой концепции, согласно которой фирма, в конечном счете, не несла никакой ответственности за все, что может случиться с ее клиентами. Все, что имело значение, – это сколько-нибудь сильный удар по McKinsey. А насколько можно судить, таких ударов не было. «[McKinsey] извлекает выгоду из того, что может отрицать ошибки, скрывать замешательство и демонстрировать фасад, который кажется почти золотым», – писала газета Sunday Times в 1997 году.[438]

Дети в конференц-зале

McKinsey при Раджате Гупте выглядела совсем не так, как в чопорном прошлом. Фирма принимала на работу самых лучших и самых талантливых людей по всему миру, независимо от пола, расы и национальности, и машина McKinsey работала эффективнее, чем когда-либо. И это было главным достижением Гупты. Он институционализировал методы работы фирмы настолько, что по мере роста фирмы ее репутация и ее внутренняя культура набирали мощь параллельно с ростом прибылей фирмы. Благодаря привлекательности, которую обеспечивали интеллектуальное превосходство сотрудников фирмы и их личные богатства, McKinsey притягивала блестящих выпускников учебных заведений всего мира. В 2003 году фирме даже удалось завлечь в число сотрудников дочь президента Клинтона Челси.

Но фирма стала привлекать также серьезное и часто неблагожелательное внимание. В книгах вроде «The Witch Doctors» («Заклинатели ведьм»), «Dangerous Company» («Опасная компания») и «Consulting Demons» («Демоны консалтинга»), вышедших соответственно в 1996, 1997 и 2000 годах, консалтинг и его неоспоримый лидер были представлены в очень мутном, невыгодном свете. Опубликованная в 2006 году книга Кристофера Маккенны «The World’s Newest Profession» («Самая новая профессия в мире») хотя и является академическим исследованием, но тоже сосредоточена на вопросе, не были ли принесены провозглашенные Бауэром стандарты профессионализма в жертву коммерческому успеху во время экономического подъема конца ХХ века. Действительно, к концу 1990-х годов критики стали задаваться вопросом, не стала ли отрасль консалтинга слишком большой и могущественной и не помогает ли она себе самой больше, чем клиентам. Такое же обвинение выдвинуто и против финансовой отрасли. Подобно финансистам, консультанты больше не выглядят и не действуют так, как выглядели и действовали бы слуги промышленности.

Джон Бирн из BusinessWeek был возмущен книгой «Опасная компания». Он обвинил авторов книги, Джеймса О’Ши и Чарльза Мэдигана (оба – удостоенные премий журналисты газеты Chicago Tribune), в написании «самой невежественной и самой нудной, наполненной нападками на консультантов книги из всех опубликованных за многие десятилетия.

Эта парочка порицает высокие вознаграждения консультантов, их практику переработки старых рекомендаций, их готовность говорить клиентам только то, что клиенты хотят услышать, и их склонность отправлять еще “зеленых” обладателей степени MBA на решение проблем. Но все это вряд ли ново для людей, которые стали либо жертвами, либо получателями выгод рекомендаций консультантов. Одновременно авторы книги не могут объяснить, как на самом деле работает этот бизнес и почему этот бизнес настолько успешен… Авторы настолько увлечены немногочисленными и хорошо известными слабостями консалтинга, что не могут объяснить, почему корпорации охотно платят 50 млрд в год за рекомендации».[439]

Но Бирн упускал из виду суть дела. Сигнал тревоги звучал не потому, что люди внезапно осознали все, упомянутое выше. Сигнал тревоги звучал потому, что к концу ХХ века взрывной рост консалтинга (и, будем справедливы, инвестиционных банков) означал, что пугающе большая часть выпускников элитных школ, дающих степени MBA, уходят в фирмы, подобные McKinsey. Возникал вопрос не о достоинствах консалтинга, а о том, не оказываются ли потери возможностей, не использованных в результате развития консалтинга, крупнее, чем считали ранее.

Американцы также начали задавать себе более глубокие вопросы, касавшиеся того особого типа капитализма, который был у них прежде. Что такое американский капитализм в свете экономики, в которой все бо́льшую роль играют услуги? Что теперь производит Америка? Может ли самая мощная экономика мира действительно отказаться от грязи и пыли, неизбежных при производстве материальных вещей, и заниматься исключительно финансированием и раздачей другим рекомендаций, как делать то же самое? Enron стала высшей точкой капитализма, оторванного от материального производства. И крах этой хьюстонской компании вызвал широкую идеологическую дискуссию о роли, которую должен играть бизнес в жизни общества. Дискуссия продолжается и сегодня.

Например, истоки Уолл-стрит в теории хороши: Уолл-стрит способствовала встрече людей, у которых были деньги, с людьми, которые использовали деньги. Но к 2011 году извращенную структуру международных финансов очень многие стали рассматривать как тормоз, а не ускоритель системы. Взяв реальную экономику в заложницы, финансовый сектор вверг всю глобальную экономику в хаос. Сравнивая консалтинг с финансовой отраслью, можно сказать, что в теории и истоки консалтинга хороши. Консалтинг помогает руководителям находить ответы на трудные вопросы и приводит к крайне необходимым изменениям. Но когда число консультантов начинает превосходить число тех, кто пользуется рекомендациями консультантов, система приобретает опасный крен и движется в неверном направлении. Авторы всех упомянутых выше книг задавались вопросом, не стал ли консалтинг в целом (и McKinsey как знаменосец консалтинга) скорее тормозом, а не фактором, изменяющим правила игры.

В примечательной статье, опубликованной в журнале New Yorker в 1999 году под заголовком «Дети в конференц-зале», Николас Леманн поставил вопрос, не являются ли ошеломляющие успехи McKinsey свидетельством того, что США, «в сущности, решили посвятить лучшие научные умы проекту совершенствования, рационализации крупного бизнеса». Этот вопрос остается актуальным и сегодня. Если в занятии коммерцией больше нет ничего зазорного (а McKinsey именно коммерцией и занимается, хотя клянется в верности профессионализму), то почему в сам бизнес не идет больше обладателей степени MBA? Ведь основной поток таких специалистов идет в отрасли, поддерживающие бизнес, – в финансовый сектор или в консалтинг. Если довести это рассуждение до логического конца, то получим вопрос: если все станут консультантами, то кому они будут давать рекомендации?

Леманн также рассмотрел то, что он считает, в конечном счете, главной ложью, заложенной в самую суть метода и деятельности McKinsey. «На самом деле, метод McKinsey не имеет отношения к бизнесу, – писал Леманн. – Это хаотизация мира, явленная интеллигентному и дисциплинированному уму. Вас обучают на протяжении всей жизни, и это окупается: наконец-то вам разрешают что-то делать. У вас есть универсальная способность разбираться в хаосе и объяснять его людям. По правде говоря, это скорее симулякр интеллектуального мастерства, нежели само интеллектуальное мастерство, но важнее всего, как эта способность воспринимается. А воспринимают ее так, словно людям, обладающим ею, дали универсальную отмычку».[440]

В июле 2002 года в New Yorker появилась еще одна статья, ставшая новой атакой на последние иллюзии относительно культа MBA и, говоря в более широком смысле, культа McKinsey. Статья «Миф о талантах», написанная обозревателем культурной жизни Малкольмом Гладуэллом, завершалась выводом: McKinsey обманула самое себя, заставив фирму покупать собственную чепуху. «Консультанты McKinsey, – писал Гладуэлл, – проповедовали в Enron то, что думали о самих себе».[441]

Сосредоточившись на Enron, Гладуэлл проявлял беспокойство по поводу превратившейся в манию погони за «талантами», которая распространилась далеко за пределы отношений McKinsey и Enron. Исследование «Война за таланты», опубликованное McKinsey в 1997 году, спровоцировало безумную гонку за дополнением работы кадровых отделов новой (и сомнительной) функцией – управлением талантами. В простейшем виде идея управления талантами сводится к следующему: необходимо стремительно продвигать по службе талантливых сотрудников (какой бы смысл ни вкладывали в определение «талантливые»), побуждать их мыслить вне рамок и платить им больше, чем они заслуживают. Консультант фирмы Ричард Фостер в книге «Созидательное разрушение» приводит слова одного из сотрудников Enron: «Мы берем на работу очень умных людей и платим им больше, чем они, по их же собственному мнению, стоят». Это было не что иное, как теория, на практике сошедшая с ума. Как с кривой ухмылкой отозвался о сотрудниках Enron Гладуэлл, «им никогда не приходило в голову, что если все должны мыслить вне рамок, возможно, эти самые рамки нуждаются в ремонте».[442]

«Что, если умных людей переоценивают?» – спрашивает Гладуэлл. Или, как утверждает консультант и автор изданной в 2012 году книги «Broken Markets» («Сломанные рынки») Кевин Меллин, чрезмерное почтение к формальным дипломам (то есть к степени MBA), а не к реальным способностям определенно имеет непреднамеренный эффект, лишая экономику – и уж наверняка McKinsey – настоящих талантов высшего уровня.

Если клиенты и не задаются такими вопросами в отношении McKinsey, эти вопросы ставит все больше журналистов. Поначалу это не беспокоило фирму: в конце концов, аутсайдеры с самого начала сомневались в достоинстве фирмы, но клиенты по-прежнему стучали в дверь. Затем что-то произошло, и трудные вопросы начали задавать сотрудники McKinsey, особенно молодые, те, кто был горючим, приводившим в движение маховик.

Классификация по Гупте

Гупта, внимание которого было отвлечено публичными последствиями, проявившимися в отношениях фирмы с общественностью после скандала с Enron и других неудач, вскоре столкнулся с внутренним вызовом равной, если не большей силы. McKinsey за время существования справилась со многими угрозами, исходившими от самых разных конкурентов по борьбе за таланты, начиная с Boston Consulting Group и Bain и заканчивая компаниями с Уолл-стрит, но никогда не сталкивалась с явлением, подобным подъему компаний электронной торговли. Впрочем, с таким не сталкивался никто.

Boston Consluting Group когда-то обещала сотрудникам, уже работающим и потенциальным, большее интеллектуальное удовлетворение, чем могли получить сотрудники McKinsey. Но в период директорства Глюка фирма, в сущности, свела эту угрозу на нет. Уолл-стрит всегда сулила больше денег, чем мог заработать консультант, но эта более высокая оплата была сопряжена с бо́льшим количеством рабочих часов, с бо́льшими рисками и, если говорить честно, с множеством сволочных и глупых начальников. А если Microsoft чеканила миллионеров, так что с того? На каждого миллионера из Microsoft приходился один предприниматель в сфере программирования, раздавленный гигантом программирования. Работа в Кремниевой долине, борьба с чудаковатыми умниками, – не менее рискованное дело.

Но затем, почти в мгновение ока, любой обладатель степени MBA, имевший бизнес-план развития компании, название которой заканчивалось обозначением. com, и сметку, позволяющую продать идею доверчивому фондовому рынку, мог разбогатеть буквально за ночь, причем с минимальным риском, а то и вовсе без оного. Как могла McKinsey конкурировать в этих условиях с таким соблазном? Все старые фирмы в Америке внезапно столкнулись с одной и той же проблемой: все они казались пережитками прошлого.

В 2001 году в Кремниевой долине работало 1,35 млн человек, втрое больше, чем 25 годами ранее.[443] Представителей старой технологической гвардии – компании Microsoft, Intel и Dell – бесцеремонно потеснило новое поколение интернет-компаний. Представителями этого нового поколения были производитель сетевого оборудования Cisco, компании, которые вели бизнес исключительно в интернете, и, наконец, компании, ставшие лидерами интернет-рынка, – Amazon.com и Google. К 2000 году около 25 % богатств американских домохозяйств были инвестированы в акции, прежде всего акции высокотехнологичных компаний, тогда как в 1990-х годах этот показатель равнялся всего лишь 10 %.[444]

Консультанты McKinsey не могли противиться соблазнам и присоединились к исходу из компаний, казавшихся старыми, в причудливые новые компании. В разгар лихорадки, вызванной расцветом интернет-компаний, уровень потери фирмой сотрудников вырос с 16 до 22 %. Это не представляло собой гигантской проблемы, но фирма получила несколько жестоких ударов: из McKinsey ушли главы страховой и технологической практики фирмы,[445] и в 1999 году треть сотрудников отделения в Сан-Франциско уволилась в поисках новых возможностей.[446] Из отделения уходило так много сотрудников, что офис в Сан-Франциско в разговорах сотрудников стали называть «стартовой площадкой». Ветераны McKinsey уходили в новые компании вроде CarsDirect.com, Cyber Dialogue и Pet Quarters.

Людей манили не только интернет-компании. На сцену вышли консалтинговые фирмы совершенно нового класса. Такие компании носили цветистые названия – Razorfish, Scient, Viant, Sapient – и были более привлекательными. Работа этих компаний казалась намного более важной, чем бесконечное изменение схем организационной структуры компаний. Новые компании помогали другим предприятиям использовать интернет для трансформации всех приемов и методов веления бизнеса, начиная с привлечения ресурсов со стороны и заканчивая дистрибуцией произведенных товаров или услуг, отношением с клиентами и обслуживанием клиентов.

Потеря того или иного консультанта – не смертельный удар. Что могло казаться потенциально смертельным? Изменение образа действий фирмы в ответ на трудности. Фирма, вышедшая из горячки повального увлечения интернет-компаниями, отличалась от самой себя до этого поветрия. Под руководством Раджата Гупты консультанты отказывались от последних священных принципов Бауэра.

Первое изменение в деятельности фирмы. В прошлом McKinsey отказывалась от оплаты услуг акциями компаний-клиентов. Бауэр утверждал: получение акций в качестве оплаты посеет семена конфликтов, ведущих к тому, что консультанты, возможно, будут давать рекомендации, которые принесут краткосрочные выгоды акционерам, но за счет долгосрочного успеха компании-клиента. При Гупте политика Бауэра была отброшена. По состоянию на 2002 год всего лишь за три предшествующих года фирма получила пакеты акций более чем 150 компаний, в том числе таких сомнительных, как Applied Digital Solutions (эта фирма рекламировала себя как разработчика «продлевающих жизнь технологий личной защиты»).[447] McKinsey отмечала, что акции составляют всего 2 % ее доходов, тогда как в других консалтинговых фирмах – 40 и более процентов доходов от текущей деятельности. И все же при счетах на оплату услуг (в 2001 году – 3,4 млрд долл.) фирма получила акций на 70 млн долл., что немало.

Второе изменение. Гупта также санкционировал увязку оплаты с эффективностью деятельности клиентов. Бауэр и его современники твердо отстаивали утверждение: рекомендации McKinsey – именно рекомендации и ничто иное. Выполнение рекомендаций – дело клиентов. Как и в вопросе оплаты услуг фирмы акциями, Бауэр считал, что непредвиденные вознаграждения ведут к противоречивым рекомендациям, поскольку отвлекают внимание консультантов от предоставления наилучших из возможных результатов и побуждают консультантов переключаться на рекомендации, которые сулят более привлекательные доходы. За консультирование испанской компании Telefonica по вопросу запуска дочернего интернет-предприятия McKinsey получила бонус в размере 6,8 млн долл…[448] Все замечательно, но бонус породил представление: рекомендации McKinsey можно оценивать по успеху клиентов, – а это принцип, который Бауэр всегда отвергал.

Третье изменение. Хотя фирма при Гупте никогда не признавала этого, McKinsey начала работать практически со всеми, у кого имелись хорошие счета в банке и чековые книжки. Со времен Джеймса О. Маккинси главный принцип деятельности фирмы был таков: можно занять место на вершине пирамиды консалтинга только в том случае, если обслуживаются компании, стоящие на вершине корпоративной пирамиды. Этот принцип был отброшен, когда за услугами McKinsey стали обращаться компании вроде Pets.com и eD2D commerce, то есть компании, которые далеко не дотягивали до давно установленных фирмой стандартов качества клиентов. В разгар горячки, вызванной подъемом компаний электронной торговли, McKinsey выполняла тысячу контрактов с интернет-компаниями.

Четвертое изменение. Взлелеянная фирмой культура инакомыслия была удавлена отношением «все хорошо», порожденым одним лишь количеством получаемых фирмой денег. В таких условиях подавление независимого мышления или независимого поведения доходило порой до абсурда. На состоявшейся в 1994 году конференции одних партнеров по настоянию нескольких старших партнеров, в том числе Гупты и Хенцлера, все присутствующие встали, взялись за руки и, покачиваясь из стороны в сторону, запели приторные стихи «Мы – это мир». Многие из присутствовавших были в ужасе от происходящего, но понимали, что не в силах оказать сопротивление. Стиль Гупты (и многочисленность его ближайших сторонников) означал одно: «ты или со мной, или против меня». И старая ценность острых внутренних споров и обмена доводами уступила место вынужденному согласию, сопровождавшемуся ропотом отдельных партнеров за напитками. Культуру открытых споров и свободного движения мыслей, когда значение имела только суть обсуждаемых вопросов, а не лица, высказывавшие эти вопросы, сменила культура «носильщиков» (а это слово в McKinsey было известным оскорблением), делавших то, что велят.

Пятое изменение. Вознаграждения, получаемые старшими директорами, стали настолько высокими, что старой традицией добровольного ухода в отставку начали пренебрегать. Вторые дома и членство в загородных клубах уступили место владениям ранчо и собраниями произведений искусства. Дома сотрудников McKinsey перестраивали и обновляли в соответствии со стандартами, которые задавал журнал Architectural Digest. Директоры стали приглашать на обед молодых сотрудников, обремененных огромными долгами, молчаливо предполагая, что когда-нибудь и приглашенные будут вести такую же роскошную жизнь. Обиду дополняло оскорбление: на следующий день те же самые директора проходили по коридору нью-йоркского филиала фирм мимо сотрудников, которых вчера угощали, совершенно их не замечая.

Как частное партнерство, McKinsey не раскрывает сведения о своих финансах, но оценки вознаграждений, которые получал Гупта как управляющий партнер, доходят до суммы более 5 млн долл. в год. В этот период соотношение вознаграждений самых старших партнеров и вознаграждений младших партнеров приближалось к пропорции 40:1. Став управляющим директором, Гупта перевез семью в особняк стоимостью 8 млн долл., которым некогда владел клан J. C. Penney. Особняк находился в Вестпорте, штат Коннектикут, – на расстоянии броска камня от Лонг-Айленд-Саунд. Зимним прибежищем Гупты стал выходивший на берег океана большой дом на Палм-Айленд. Этот дом, находившийся на частном курорте на побережье Мексиканского залива во Флориде, стоил 4 млн долл. По одной из оценок, сделанных в 2012 году, состояние Гупты равнялось 130 млн долл.

В 2001 году пузырь интернет-компаний лопнул. То же самое вскоре произошло и с пузырем доходов McKinsey: впервые на памяти большинства сотрудников потолок доходов фирмы снизился – с 3,4 млрд долл. в 2001 году до 3 млрд долл. в 2002-м. Это было сокращением доходов на 12 %. На то, чтобы восстановить уровень доходов, понадобилось три года: в 2005 году фирма сообщила, что ее доходы составили 3,8 млрд долл. Но в то время падение доходов вызвало в фирме настоящую панику. Одна из статей, опубликованных в 2002 году в New York Times, вышла под заголовком «Пострадавший от спада гигант консалтинга уходит в себя».

На что был обращен этот взгляд внутрь фирмы? Прежде всего на достижения директора Раджата Гупты. В 2000 году Гупте понадобилось избрание на необычный третий срок, и хотя он вывел фирму на беспрецедентный уровень процветания, он же наблюдал за тем стремительным ростом фирмы, который сделал ее уязвимой, когда начался спад.

В июне 2001 году Гупта попросил всех партнеров (а их было 891) сделать взносы в капитал фирмы. Некоторые старшие партнеры внесли по 200 тыс. долл. В то же время вознаграждение партнеров сократилось на одну треть. В этой ситуации фирма больше не платила партнерам. Наоборот, партнеры платили фирме.

Проблемы балансовой ведомости McKinsey были совсем не удивительными. Поскольку консалтинговые фирмы в конце каждого года выплачивают все полученные ими прибыли, у них обычно остаются средства, достаточные для финансирования деятельности в течение трех следующих месяцев, но не более того. Разрывы между связанными с текущей деятельностью доходами и расходами сглаживаются за счет заемных средств, но это должно отражаться в особом акте о сбалансировании, хотя McKinsey и утверждает, что не сосредоточивает внимания на итоговых показателях. «Примечательно, что такие компании находятся всего лишь в 90 днях от банкротства», – заметил Чак Нойл, консультант, занимавшийся финансовыми услугами.[449]

Гупта еще сильнее сместил внимание на расширение клиентской базы, уводя фирму все дальше от аккумулирования знаний. В 2002 году Гупта сказал журналу BusinessWeek: «Маятник немного качнулся. Я бы сказал, что расширение клиентской базы в последние два года выдвинулось на первый план, просто потому что сейчас в этом есть большая необходимость».[450] И, как указывает Уолтер Кихел в книге «Властелины стратегии», «когда бизнес сворачивается, заинтересованность партнеров в прорывах в новые интеллектуальные сферы по большей части испаряется; лозунгом становится призыв к расширению клиентской базы, поддержанию уже существующих отношений и поиску отношений с новыми клиентами».

Внезапно выяснилось, что в фирме слишком много сотрудников: уровень приема на работу людей, имеющих степень MBA, постоянно снижался вследствие появления конкурирующих возможностей трудоустройства, но в 2000 году этот тренд сменился на противоположный. В том году McKinsey сделала 3100 предложений, ожидая, что нанято будет 2000 человек. В действительности на работу в фирму взяли 2700 человек. Поскольку интернет-компании неожиданно снова стали рискованными предприятиями, фирму захватил поток обладателей степени MBA, снова устремившихся к качеству и стабильности работы. Процент ухода сотрудников из фирмы в это время снизился до пяти. Поскольку все эти факторы сочетались с падением спроса на консалтинг, оказалось, что в фирме работает слишком много людей. По одной из оценок, в фирме было около 2000 лишних консультантов, а уровень их загрузки снизился до минимума за 32 года и составил лишь 52 % (для сравнения: несколькими годами ранее этот показатель составлял 64 %).[451] Численность персонала фирмы в Северной Америке сократилась на 40 %, а в Европе и Азии – на 15 %.

Практика показывала упадок культивированной McKinsey культуры, в соответствии с которой следовало нанимать способных людей и просто предоставлять им возможность работать. Когда компания нанимает 10 000 человек по всему миру и позволяет своим отделениям на местах проводить прием на работу без какого-либо централизованного контроля (и, что столь же важно, безо всякого централизованного финансового плана), компания в целом может оказаться в реально рискованной экономической ситуации в случае неожиданных внешних изменений. Именно это и произошло. Фирма опередила самое себя: она развивалась слишком быстро и гналась за клиентами, за которыми гнаться не следовало. В какой-то момент младших сотрудников увольняли, извещая всего лишь за неделю, что срывало людей с выполнения уже начатых исследований. Партнеры гневались на несоблюдение профессиональных обязательств. А затем, когда наступил спад, пришел черед гневаться младшим сотрудникам, которые не получали ни бонусов, ни обещанных перспектив познакомиться с генеральными директорами. Если контракт между младшими сотрудниками и партнерами и не был разрушен, то по нему прошли глубокие трещины.

И все же, при всем ужасе, царившем при Гупте в McKinsey, спад оказался всего лишь колебанием высшего уровня. Еще до того, как Гупта передал бразды правления Йэну Дэвису, кризис был преодолен, и началось ускорение. Доходы, составившие в 2002 году 3 млрд долл., консультанты удвоили, и в 2008 году доходы фирмы достигли 6 млрд. Даже сразу же после скандального банкротства Enron от клиентов, желавших получить рекомендации McKinsey, не было отбоя. В мае 2002 года Министерство обороны Великобритании пригласило McKinsey помочь в рационализации «эффективности» Организации военной логистики, которой было ассигновано 6 млрд долл…[452]

Последние почести человеку и мифу

Марвин Бауэр скончался 22 января 2003 года в возрасте 99 с половиной лет. «Я сказал ему, что он доживет до 100 лет, но настало время уходить», – сказал сын Марвина Дик.[453] Бауэр на четыре года пережил вторую жену, Клотильду де Везе Стюарт, на которой женился через четыре года после смерти первой жены, Хелен.

Последнюю из пяти надгробных речей в церкви Бронксвилла в Нью-Йорке произнес Раджат Гупта. Гупта сказал: «[У Марвина] было представление о консалтинге, которого более нет. [Он] чувствовал, что в нашей профессии есть возможности. Он определил наши устремления, сформулировал наши ценности и руководил нашей фирмой… Во многих отношениях и уж точно духом и душой Марвин продолжал возглавлять фирму и после ухода. И он продолжает вести фирму».

Хотя эти слова, несомненно, шли от души, в них присутствовал оттенок легкой иронии: ведь McKinsey 2003 года – уже не McKinsey Марвина Бауэра. Фирма стала McKinsey Раджата Гупты. Один из ветеранов фирмы сказал: «Бауэр дал фирме принципы. Рон Дэниел дал ей класс. Фред Глюк дал фирме интеллектуальный блеск. А что дал фирме Раджат? Даже не спрашивайте меня. У меня нет ни малейшей догадки по этому поводу – за исключением того, что Раджат, возможно, внес в фирму дух какой-то кремлевской политики».

Бауэр превратил консалтинг из бизнеса в профессию, а McKinsey – в знаменосца этой профессии. Ему довелось увидеть, как Раджат Гупта и его когорта снова повернули консалтинг к бизнесу. Фирма как учреждение выжила, но заботливо взлелеянные ценности отодвинулись на обочину. McKinsey Раджата Гупты – не профессиональное сообщество, а бизнес, чем, по мнению Гупты, она и должна быть. Конечно, это на редкость удачный бизнес, и благосклонный взгляд на директорство Гупты вряд ли проигнорирует продолжавшийся рост фирмы и усиление ее влияния по всему миру, а также резкий рост финансовых накоплений.

Разумеется, через пять лет, когда Гупта тихо уйдет из фирмы через боковую дверь, будет объявлено, что в период директорства он причинил McKinsey больше вреда, чем на самом деле. В 2012 году Гупту осудили за торговлю на основании инсайдерской информации, и по меньшей мере часть таких сделок была совершена в то время, когда Гупта еще работал в McKinsey.

Глава 10

Сокращение расходов

Разворот на 180 градусов

На выборах управляющего партнера McKinsey в 2000 году победу одержал Гупта, отразивший натиск Йэна Дэвиса, в то время руководителя лондонского отделения фирмы, и Майкла Патсолос-Фокса, возглавлявшего нью-йоркское отделение. Так Гупта завоевал третий – и последний – срок директорских полномочий. Дэвис, любезный, вежливый британец, работавший в фирме с 1979 года, совершенно недвусмысленно выступал за возвращение к ценностям, сформулированным Бауэром, и за отход от проявившегося в последнее десятилетие все большего крена фирмы в сторону коммерциализации. Но Гупта справился с этим вызовом. В конце концов, шел 2000 год, и полный отчет о мираже интернет-компаний еще не был написан.

Через три года, когда Гупта уже не мог претендовать на новый, четвертый срок, Дэвис и Патсолос-Фокс снова сошлись в схватке за пост управляющего директора. В пятницу, 27 февраля 2003 года, журнал Economist опубликовал статью, посвященную намеченным на воскресенье выборам. В статье было сказано: «Не дайте себя обмануть вежливому, спокойному тону. Объявление, которое будет сделано на следующей неделе, отметит критический момент в истории [фирмы]».

В журнале писали, что Дэвис «легко несет свои устремления, но глубоко предан традиционным ценностям фирмы, в частности необходимости инвестирования в долгосрочные отношения с клиентами и воспитанию младших сотрудников, которые представляют будущее фирмы».[454] Статья была упакована в подарочную обертку одобрения, которое, очевидно, проявилось с подачи каких-то сотрудников фирмы. Журнал не критиковал Патсолос-Фокса, а просто позиционировал его как продолжателя эпохи Гупты. В то время, когда 280 старших партнеров уже не были знакомы друг с другом, статья в Economist определенно склонила чашу весов в пользу Дэвиса.

Патсолос-Фокс вышел из схватки не слишком пострадавшим: в утешение Дэвис сделал его главой практики фирмы в Америке. Сходным образом, когда Дон Уэйт проиграл выборы Гупте, он стал старшим финансовым директором фирмы. Большинство людей, потерпевших поражение на выборах в фирме, не уходили из нее в припадке раздражения. «Да и куда они пошли бы? – спрашивает один из бывших партнеров. – Если вы проработали в McKinsey лет 25, вы получаете 3–5 млн долл. в год. Мест, где платили бы так же, немного, и если у вас нет кого-то, кто сделает вас генеральным директором крупной компании, идти вам особо некуда».

Дэвиса представляли как «партнера, имеющего ценности и убеждения». Он пользовался репутацией откровенного человека, и его уважали за способность прекращать большинство разговоров о McKinsey озвучиванием какой-то из ключевых ценностей фирмы (скажем, «интересы клиента прежде всего», или «важные и болезненные вопросы надо решать прямо», или «важно сохранять людей, этот самый ценный актив фирмы»), сосредоточивая внимание на высших стандартах правдивости, порядочности и доверия. Озабоченный необходимостью укрепления морального духа в фирме сильнее, чем вызовами, которые бросали публичному имиджу фирмы, Дэвис дал первое интервью прессе лишь через полтора года после избрания.

Избирая Дэвиса, партнеры McKinsey дали сигнал, что хотят вернуться к стилю лидерства, который осуществлял Рон Дэниел: рука стабилизирует движение, а не просто тянется к большему куску. Нельзя сказать, что Дэвис – копия Дэниела: если Дэниел мог казаться отчужденно надменным и даже властным, то Дэвис привлекал к себе. Он мог заставить людей чувствовать себя непринужденно и проявлял подлинный личный интерес ко всем окружающим. И хотя Дэвис был более резким, чем Дэниел, он мог проявлять глубокое сочувствие к людям. Живой, дышащий пример жизненной философии, гласившей: иметь высокий показатель интеллектуального развития недостаточно; надо развивать свой коэффициент способностей – и развития отношений. В подтверждение последнего тезиса Дэвис легко допускал, что фирма прошла через трудности до его избрания, и заслуга в этом принадлежит Гупте, который вывел фирму из полосы спада. То же самое он говорил и самому Гупте. Но одним из первых решений Дэвиса было решение переиздать в 2004 году книгу Марвина Бауэра «Взгляд на будущее McKinsey» – явное отречение от эксцессов предшествовавшего десятилетия.

За шесть лет директорства Дэвис восстановил уверенность фирмы в себе. Партнерство невероятно самокритично, и консультанты стараются не делать работу плохо. «Я проводил время, беседуя с партнерами о ценностях, – объяснял Дэвис. – Просто пытался заново утвердить нашу основную задачу и главную цель. Я говорил, чтобы они не слишком радовались восстановлению активности клиентов, что нам надо извлечь уроки из последних четырех лет».[455] Основной смысл его слов сводился к тому, что McKinsey следует сосредоточиться прежде всего на обеспечении выгоды клиентов – и не ставить собственные потребности на один уровень с потребностями клиентов. Со времен Марвина Бауэра тонкое различие стало трудноуловимым, но в эпоху Гупты этот фундаментальный приоритет был перевернут и поставлен с ног на голову, что если и не нанесло ущерба ее доходам, то дорого стоило культуре фирмы.

«Йэн занял место управляющего директора в очень трудное время, – рассказывал Хуан Ойос, руководивший отделением фирмы в Испании в 1997–2003 годах. – Он сосредоточивал наше внимание на ценностях, инновациях и отличительных особенностях фирмы и упорно колотил по всем трем гвоздям. Его настойчивость воодушевила нас и помогла восстановить высокое положение, нами почему-то утерянное».[456] В фирме Дэвис побуждал консультантов знакомиться друг с другом. Говоря конкретнее, призывал партнеров, ставших безликими, неузнаваемыми для подчиненных, заново познакомиться с младшими коллегами и персоналом. Этот процесс Дэвис называл «персонализацией» фирмы.

Осуществление контроля

В фирмах профессиональных услуг, особенно в тех, где много людей, инициировавших создание фирм (а именно такой была McKinsey), организации всегда движутся в одном из двух направлений в диапазоне, одной границей которого является централизованный контроль, а другой – самоуправление. В хорошие времена контроль ослабевает, и консультантам позволяют создавать собственный бизнес под эгидой McKinsey. В трудные времена вожжи контроля снова натягивают. В момент избрания Дэвиса одной из первоочередных задач было ужесточение контроля.

Проблемы лежали на поверхности. Фирме надо централизовать контроль за балансовым ведомостями, за расходами, коммуникациями, отношениями со СМИ, набором новых сотрудников и управлением рисками. В конце 1990-х, когда McKinsey догоняла другие, более энергичные консалтинговые фирмы, особенно в консалтинге в сфере интернета и технологий вообще, фирма, в сущности, отказалась от самой идеи центрального планирования. «На самом деле McKinsey не принимает решений как институт, – признавал бывший партнер Картер Бейлс. – Принятие решений в фирме было похоже на систему плавающих валютных курсов. Такая система адаптируется без резких колебаний».[457]

У такой системы есть причина, коренящаяся в культивированной фирмой философии самоуправляющегося партнерства. McKinsey всегда была децентрализованной организацией, сплоченной общим пониманием важности ассимиляции, норм, процессов избрания людей на должности, механизмов оплаты труда и технологий выполнения заданий. Но реальный консалтинг фирма имела свойство оставлять на усмотрение консультантов. В этом-то звене и произошел сбой: общий настрой усугубился приемом избыточного числа работников на местном уровне, а внутри фирмы не имелось контрольных механизмов, которые могли бы сигнализировать о чрезмерном (и неоправданном) энтузиазме.

В таком случае возникал вопрос: если необходимы новые механизмы контроля и управления, то кто будет осуществлять такой контроль и такое управление. «Первые несколько месяцев потратили на то, чтобы выяснить, кто обладает правами принятия решений, – рассказывала Мишель Джаррард, долгое время бывшая правой рукой Дэвиса. – В этом вопросе мы разобрались в отличном фирменном стиле, посмотрев, как была сформирована одна из наших команд, занимавшихся конкретным проектом».[458] Одним из результатов такого самоанализа стало свертывание темпов роста, при Гупте достигавших 20 %, до всего 6–8 % при Дэвисе.

Нельзя сказать, что в McKinsey не имелось своего политбюро. Бауэр создал «исполнительную группу», Рон Дэвис – «исполнительный комитет». А Раджат Гупта – «управление управляющего директора». В McKinsey всегда существовала бюрократия, и в центрах власти работа приправлялась долей «кремлевских интриг». Если при Бауэре и Дэниеле закулисную власть осуществлял Уоррен Кэннон, а при Глюке и Гупте ту же роль играл Джером Васелларо, то у Дэвиса была Мишель Джаррард.

С этого момента Джаррард стала ключевой персоной, обеспечивавшей порядок при режиме Дэвиса. Цели этого режима Джаррард описывала в традиционных для McKinsey категориях. «У нас – наш собственный язык, – рассказывала Джаррард, – и этот язык включает ценности, задачу и руководящие принципы. Это не религиозные и не моральные принципы; они не хороши и не плохи. Это принципы, по которым принимаются решения, всего лишь отражающие наши намерения». Одним из дел, выполненных с помощью Джаррард, было дальнейшее расширение предпочтений, которыми фирма руководствовалась при найме работников. В середине первого десятилетия нового века эти предпочтения были таковы: среди принимаемых на работу людей 40–45 % составляли обладатели степени MBA, 40–45 % – люди, имевшие ученые степени (докторов юридических, медицинских и гуманитарных наук), а у 10–20 % новых сотрудников был опыт работы. В 2011 году в фирме работали двое священников.

Дэвису не удалось полностью избавить контроль и управление от местных интересов. Группа работы с финансовыми учреждения (FIG) в Нью-Йорке давно уже была занозой в боку управляющих директоров McKinsey. Эта группа приносила фирме такие большие доходы, что имела склонность пренебрегать интересами остальной фирмы. По словам одного консультанта, Дэвис поручил некоему старшему партнеру «сломать хребет» этой группе. Молодые консультанты также считали, что горстка старых партнеров, в частности Лоуэлл Брайан и Пит Уолкер, продолжают работать в нарушение одного из главных правил фирмы, согласно которому пожилые партнеры соглашались уходить из фирмы по достижении пенсионного возраста, чтобы освободить место молодым сотрудникам. «При Гупте эти парни процветали, – рассказывал один партнер. – В этом отношении они были ярыми противниками идеалов Бауэра». Но эта попытка убрать стариков провалилась: человек Дэвиса ушел из McKinsey через четыре месяца, и в 2012 году Брайан и Уолкер еще работали в фирме.

Дэвис, как и Гупта, не был рабом идеи славы лучших аналитиков, соблазнившей так много консультантов фирмы. Но, в отличие от Гупты, Дэвис больше ценил «знания». В своем стремлении к прибыли Гупта отменил культивированную Глюком практику написания и распространения бюллетеней внутри фирмы. Дэвис восстановил эту практику. В 2008 году представители McKinsey утверждали, что единственное прочное воспроизводящееся конкурентное преимущество в XXI веке – способность «эффективно создавать знания, делиться ими, сохранять и передавать их». В известном смысле, McKinsey продавала собственное средство от всех недугов: фирма не продавала ничего, кроме знаний. С другой стороны, эти утверждения представляли собой подтверждение верности наследию Глюка, а не Гупты.

Наемники, а не миссионеры

Примерно в 2004 году McKinsey стала такой, какой всегда хотела быть, хотя и не признавалась: дорогой наемной армией для выполнения корпоративных заданий, оказывавших сильное воздействие. Один из партнеров крупной инвестиционной фирмы объяснил: «Они отлично служат нам для решения тактических задач. Для выполнения стратегических задач они нам не нужны. Но они сделают все, что вы пожелаете, даже заполнят электронные таблицы. Мне они приносят по доллару дохода на 20 центов затрат, так что мне не надо нанимать больше помощников. В общем, они обходятся мне примерно в 100 тысяч в неделю».

К середине первого десятилетия XXI века многие электронные таблицы снова были посвящены помощи, которую фирма оказывала руководителям путем продажи одного из самых ходовых продуктов McKinsey. Этим продуктом было оправдание сокращения размеров корпораций.

В 2003 году консультанты рекомендовали Мэдисон-Сквер-Гарден (принадлежавшей Cablevision) сократить число сотрудников на 3,5 %.[459]

В 2005 году McKinsey рекомендовала финансовым спонсорам Texas Pacific Group и Credit Suisse First Boston сократить 3000 из 4000 работников немецкой компании Grohe, производящей оборудование для ванных комнат. Эта рекомендация возникла как реакция на мысль, что компания, 80 % продукции которой находит сбыт вне Германии, не должна производить 80 % продукции в Германии, где высока стоимость рабочей силы. Такой совет вогнал McKinsey в еще более глубокую пропасть непонимания с немецкими профсоюзами. Впрочем, эту пропасть фирма сама же много лет и копала.[460]

В 2007 году фирма дала компании Walmart следующую рекомендацию: затраты на одного «младшего продавца», имеющего семь лет стажа работы, почти на 55 % выше, чем затраты на такого же сотрудника, имеющего год стажа, а производительность труда обоих работников практически одинакова.[461] Помимо очевидной оскорбительности самого предложения, сводящегося к тому, что Walmart следует уволить опытных и лояльных сотрудников и нанять дешевых новых работников, это было еще одним проявлением принципа «расти или уходи». McKinsey могла навязывать свою систему даже таким компаниям, как Walmart (впрочем, с другой стороны, может показаться, что McKinsey нашла в гиганте розничной торговли достойного товарища по паранойе. По словам одного бывшего сотрудника Walmart, эта компания в какой-то момент стала подозревать консультантов McKinsey в том, что они допускают утечку конфиденциальных меморандумов компании, и в поисках подтверждений подозрений начала отслеживать переписку консультантов в интернете).[462]

В 2009 году специализирующаяся на издании глянцевых журналов компания Conde Nast пригласила McKinsey помочь издателю журналов New Yorker, Vanity Fair и Vogue переформатироваться и адаптироваться к рекламному климату эпохи, наступившей после схлопывания пузыря в торговле недвижимостью. СМИ ничто не нравится больше, чем публикации о них самих, и это оказалось перспективным направлением. Когда в разговорах сдержанных консультантов фирмы с людьми вроде Анны Уинтур из Vogue и Грейдоном Картером из Vanity Fair промелькнула мысль, что этим культовым фигурам надо сократить расходы на ланчи, обходившиеся в 50 долл., журналисты, в том числе автор этой книги, стали писать о McKinsey так часто, как не писали со времен Enron.

Хотя фирма утверждает, что терпеть не может такого освещения своей деятельности, статьи вроде «Для Conde Nast золотой век закончился» (эта статья, в которой были приведены слова генерального директора Conde Nast Чарльза Таунсенда, появилась в New York Observer) в ушах McKinsey могли звучать музыкой. В этой статье Таунсенд сказал: «Я попросил их (McKinsey) рассмотреть наш образ ведения бизнеса сверху донизу. Наши процессы. То, как мы ведем бизнес и используем технологии. То, как мы маневрируем нашими ресурсами в стремлении получить доходы, и то, как мы осуществляем коммуникации. То, как мы продаем нашу продукцию потребителям».[463]

Казалось, это слова самой McKinsey. «Цель – оказать воздействие, – объяснял партнер Доминик Кассерли. – Это общая фраза, охватывающая снижение расходов, стратегию повышения доходов и многое другое. Мы изменяем способ принимать решения и способ действия сотрудников компаний. В этом и состоит суть нашей профессии: мы помогаем другим людям делать то, что они делают, по-другому, иначе».[464]

Разумеется, главной задачей при работе в Conde Nast было просто сокращение расходов. По рекомендациям McKinsey компания закрыла четыре издания – Cookie, Elegant Bride, Gourmet и Modern Bride. Уволено было 180 сотрудников. «McKinsey собирается стоять у нас за плечом и следить, как мы разбираемся… с механизмами финансового контроля и контроля за расходами, – сказал впоследствии Таунсенд журналу Ad Age. – Их помощь процессу бесценна».[465]

Но некоторые руководители Conde Nast не были уверены в этом. Издатель одного из самых успешных журналов компании сказал: «Здесь они были болячкой. Группа людей в брюках со стрелками и блокнотами. Не могу сказать, насколько хорошо они понимали наш бизнес, хотя полиграфия – бизнес довольно незатейливый: или продаешь экземпляр, или продаешь рекламу. Но ни один человек из группы работавших здесь консультантов McKinsey ни разу в жизни не делал ни того, ни другого.

Чему, черт побери, может научить футбольную команду тренер, который ни разу в жизни не играл в футбол? – продолжал издатель. – Я говорю не о профессионалах. Я говорю о любом уровне. У этих людей нет ключа ко всем тайнам. Плевать мне на то, сколько времени они положили на увольнение людей из Time или Meredith Corporation. Они пришли сюда с глупой системой “красный-желтый-зеленый” и стали объяснять мне ее так, словно я пятилетний ребенок. Мне хотелось перегнуться через стол, схватить кого-нибудь из них и швырнуть его на пол. Вам следовало бы посмотреть на них в то время, когда в прессе стали появляться статьи об их работе здесь. Они просто пучили глаза, совсем как дамы из высшего общества, которые хотят, чтобы об их свадьбах или смерти сообщали в газетах».

В то время публикации о McKinsey были последним криком моды в прессе. Компания Dow Jones, владевшая Wall Street Journal, Barron’s и Smart Money, тоже привлекла консультантов фирмы, но руководители Dow Jones настояли, что задачей консультантов должны стать проблемы роста, а не сокращения.[466] А компания Time Warner призвала McKinsey, чтобы консультанты помогли сократить расходы издательского подразделения компании – по слухам, на 100 млн долл. Позднее новый генеральный директор компании Лора Лэнг пригласила конкурента McKinsey, фирму Bain & Company, для оценки вариантов действий, имевшихся у переживавшего трудности журнала компании[467].[468] Но, верная традиции, McKinsey в конце 2012 года вернулась в штаб-квартиру компании Time Warner.[469]

Довольные рекомендациями консультантов клиенты редко рассказывают о своем счастье. Такие клиенты считают изменения к лучшему собственной заслугой. Но некоторые все же высказываются. И в период директорства Йэна Дэвис у McKinsey было довольно много таких клиентов. Тим Флинн, председатель и генеральный директор аудиторской компании KPMG, в 2008 году пригласил людей McKinsey на 18 месяцев для разработки глобальной стратегии для «зонтичной» компании, KPMG International, возникшей после того, как отделения KPMG в Германии и Великобритании решили слиться. Аудиторские фирмы издавна ограничивали свою деятельность национальными рубежами, и создание зонтичной компании генерировало в KPMG определенное стремление, позыв к тому, чтобы рассматривать бизнес в более глобальной перспективе. Выполнение этого задания началось так, как начинается выполнение многих заданий, с малого, но вскоре, по мере того как руководители KPMG стали понимать, что McKinsey может помочь им понять, как извлекать прибыль из мировых трендов в предоставлении профессиональных услуг, задачи проекта расширились.

Клиентам так нравилась McKinsey, что выходцы из фирмы продолжали энергично и неумолимо занимать посты генеральных директоров в промышленности. В 2008 году газета USA Today опубликовала статью, в которой был сделан вывод: шансы стать руководителем компании с оборотом в 2 млрд долл. и более у сотрудника McKinsey ощутимо выше, чем у сотрудника любой другой компании. Даже лучше, чем у сотрудника считавшихся питомниками руководителей компаний General Electric и IBM.[470]

Возвращение в Вашингтон

Несмотря на успехи, достигнутые поначалу в Вашингтоне, в 1960-х годах, когда прибыли стали сокращаться, фирма ушла из столицы США. В течение следующих 40 с лишним лет McKinsey по большей части воздерживалась от ведения бизнеса в Вашингтоне. В новом столетии все изменилось в двух важных направлениях. Во-первых, фирма под руководством партнера Нэнси Киллефер восстановила практику работы с государственным сектором экономики. Во-вторых, люди McKinsey проникли в администрацию Обамы.

Киллефер, проработавшая три года (1997–2000) в администрации Клинтона в качестве помощника министра финансов, в 2000 году вернулась в McKinsey и выразила желание продолжить деятельность в государственном секторе экономики, хотя теперь она находилась на стороне McKinsey.

Хотя Дэвис позднее стал сторонником сотрудничества с государственным сектором, он не сразу поддержал инициативу Киллефер возродить подобную практику. «Он сказал мне, что не считает идею удачной, – вспоминает Киллефер, с отличием закончившая Коллледж Вассар, получившая степень MBA в Слоуновской школе управления Массачусетского технологического института. – У меня было несколько клиентов, занимавшихся производством потребительских товаров, и Дэвис предложил мне сосредоточиться на этих клиентах, что, по его мнению, было наилучшим способом использования моего времени. Я сказала: “По-моему, ты не понимаешь, Йэн. Я не прошу разрешения. Я из вежливости звоню тебе, чтобы сообщить, что собираюсь делать”».

Дэвис не просто считал, что способности Киллефер можно с большей пользой использовать в других делах. Его занимал также вопрос, сможет ли McKinsey обслуживать правительства разных стран так, как обслуживала корпоративных клиентов, то есть рекомендуя передовые методы работы. «Йэн считал, что политика всегда локальна, – продолжает Киллефер. – А я доказывала, что, установив отношения с правительствами, мы можем увеличить стоимость». Она была права, и Дэвису пришлось согласиться с обслуживанием государственного сектора. В 2010 году работа с государственным сектором стала одним из наиболее быстро развивавшихся направлений деятельности McKinsey в США, Европе, Азии и Африке.

Киллефер и ее команда после событий 11 сентября 2001 года помогли ФБР создать службу внутренней безопасности. Переосмыслен принцип ответственности этого ведомства за свои действия и за отбор сотрудников. Чтобы завоевать плацдарм в Китае, McKinsey снизила безумно высокие гонорары, но, выполняя задания правительства США, придерживалась прежних ставок. Согласно опубликованным данным об условиях контрактов фирмы с правительством, это сотрудничество обходится налогоплательщикам в 164–165 долларов в неделю, причем деньги уходят на оплату услуг одного менеджера проекта и трех младших сотрудников McKinsey.[471]

Действуя в типичной манере, McKinsey утверждала: такие условия соответствуют интересам ее клиентов в правительстве. «Не хочу, чтобы услуги правительству были хуже услуг, которые мы оказываем клиентам из частного сектора, – сказала Киллефер. – Я хотела обеспечить такую же исполнительность, а значит, такой же калибр специалистов, привлеченных к обслуживанию правительства. Я не хотела, чтобы обслуживание правительства стало неродным для фирмы делом».[472] Примечательно, что скуповатые правительства по всему миру решили: услуги McKinsey стоят тех денег, которые за них приходится платить.

Это верно и на муниципальном уровне. Мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг неоднократно прибегал к помощи McKinsey. Иногда фирма работала безвозмездно (исправляя реакции полиции и пожарных на события 11 сентября), иногда за плату (примером оплаченной работы является доклад о том, как Нью-Йорк может отстоять свои позиции финансового центра в конкуренции с Лондоном). Услугами консультантов McKinsey пользовалось и Управление образования Нью-Йорка. Развернутая Блумбергом инициатива PlaNYC, широкомасштабная попытка решить проблемы, беспокоящие жителей Нью-Йорка (ветшание инфраструктуры, климатические изменения и развитие городской экономики), опиралась на обработанные McKinsey данные.[473]

Когда в 2008 году Обама стал президентом, он попытался завлечь Киллефер в администрацию, назначив ее «главным специалистом по эффективности». Но Киллефер оказалась замешана в классической для Вашингтона неприятности – неуплате налогов на домработниц. В начале 2009 году она отказалась от предложения Обамы и решила остаться в McKinsey. Но Киллефер – не единственный в фирме человек, привлекший внимание Обамы. В переходной команде Обамы числилось двое выходцев из McKinsey: в финансовую группу вошел Майкл Уоррен, ставший одним из ее руководителей, а в экономическую – Роджер Фергюсон, некогда один из членов правления Федеральной резервной системы. Обама назначил Дайану Фаррелл, бывшую главу Глобального института McKinsey, заместителем Национального экономического совета при президенте США, а ветеран McKinsey и венчурный предприниматель Карен Миллс стала главой Управления малого бизнеса.

Заметив склонность Обамы привлекать людей McKinsey, журнал Economist указывал: эта склонность свидетельствует о явном изменении в кадровой политике администрации США (при Буше предпочтение отдавали выходцам из Goldman Sachs). «Настроение нации изменилось, – писали редакторы журнала. – При Буше работа в Goldman Sachs, тогда крупнейшем инвестиционном банке Уолл-стрит, сама по себе казалась правом занимать высокие должности. В конце концов, наступило время, когда важным стало понимание финансовых рынков и глобализации, а также наличие хороших связей по всему миру… Возможно, в новую эру придают большее значение поиску практических методов совершенствования работы огромных бюрократий».[474] Со своей стороны, Клинтоны благоволят к выпускникам программы Родса.

Журнал имел основания для такого вывода. Если на протяжении десяти предшествующих лет наблюдался рост ради роста, то в эпоху, наступившую, когда лопнул пузырь недвижимости, главным стало привести в порядок все, что поломалось. Люди с Уолл-стрит годятся для периодов оживления. А люди McKinsey – профессиональные ремонтные рабочие. Даже кандидат в президенты Митт Ромни заявил: если его изберут, он всерьез задумается, не пригласить ли McKinsey для «ремонта» правительства.[475]

При всем том близость фирмы к администрации Обамы – еще один пример того, насколько гибкой может быть McKinsey. Глобальный институт McKinsey – ярый сторонник идеи ничем не ограниченных рынков труда и капитала. Барак Обама необязательно думает точно так же. Он поддержал не только идею финансовой помощи компаниям Уолл-стрит, но и последовавший за этим обширный пересмотр законодательства, регулирующего финансовую деятельность, и не позволил американскому жилищному рынку рухнуть до самого дна. В интеллектуальном отношении близость к такому президенту – неискренность со стороны McKinsey. Но ничего удивительного: поскольку в фирме власть и влияние всегда брали верх над идеями, неважно, что говорила по этому поводу сама фирма. Высоколобым питомцам Гарварда в любом случае свойственно искать себе подобных, а Обама получил степень по праву в Гарварде. «Консультанты всего лишь умело ставят ноги на каминную решетку, – писал позднее Economist. – Администрация Обамы точно попала в цель, появившись в Вашингтоне… на волне надежды и рекламы».[476]

В июле 2009 года Глобальный институт McKinsey выпустил доклад о том, сколько может сэкономить федеральное правительство благодаря повышению эффективности за десять лет. По мнению консультантов, авторов доклада, экономия составит от 45 до 134 млрд долл. «Не думайте об экономии как о сокращении расходов, думайте о ней как о наращивании стоимости… Это огромные деньги, и к получению их надо стремиться», – сказала Киллефер после публикации доклада.[477] И McKinsey со всей энергией стремилась к достижению такой экономии – и не только в США. Работа, выполненная фирмой для министерств обороны не менее чем шести стран Запада, привела к совокупному экономическому эффекту – экономии клиентами более чем 15 млрд долл…[478]

Если McKinsey удавалось получать выгодные контракты с правительствами, то единственной столицей, где фирма действительно смогла проникнуть в правительство, стал Лондон. Здесь фирма десятилетиями пользуется практически постоянным доступом к премьер-министру. С 2008 года глава Управления по финансовым услугам – выходец McKinsey лорд Адэр Тернер. Лорд Блэкуэлл, руководивший отделом политики при Тони Блэре, единственный из бывших сотрудников McKinsey максимально приблизился к подлинному центру политической власти – до тех пор, пока другой воспитанник фирмы, Уильям Хейг, в 2010 году не стал министром иностранных дел Великобритании.

В начале 2012 года развернутая статья в лондонской газете Daily Mail разоблачила степень влияния, оказанного McKinsey на британскую Государственную службу здравоохранения. В разоблачениях фигурировали утверждения о вопиющем конфликте интересов, например о рекомендациях правительству по модернизации управления контрактами на оказание медицинских услуг, причем рекомендованные фирмой изменения должны были принести выгоду корпоративным клиентам McKinsey. В довершение всего фирма заранее поделилась предложениями с клиентами из частного сектора.

Эта статья привлекала внимание к средствам достижения влияния, в том числе к щедрым тратам консультантов на регулятора Национальной службы здравоохранения. McKinsey оплачивала перелеты бизнес-классом в Нью-Йорк, проживание в пятизведном отеле и роскошный банкет. А кто был регулятором? Дэвид Беннетт, в прошлом – консультант McKinsey. Некоторые консультанты прошли через вращающуюся дверь между McKinsey и Национальной службой здравоохранения. В их числе Том Кибаси, ушедший из фирмы, чтобы стать политическим советником Национальной службы здравоохранения, а потом вернувшийся. И Дэвид Кокс, превратившийся в менеджера по стратегии в лондонском отделении Национальной службы здравоохранения.[479]

Фирма надувает новый пузырь

Да, подъем интернет-компаний застиг McKinsey врасплох. Но когда на рубеже XX–XXI веков начался подъем в сфере финансовых услуг, фирма не осталась в числе отстающих. В 2002 году она обслуживала 80 из 120 крупнейших в мире компаний, оказывавших финансовые услуги.[480] McKinsey издавна получала огромные прибыли от банков и банкиров, будь то Merrill Lynch и Citigroup в Нью-Йорке или гигантские швейцарские банки, на обслуживание которых фирма практически держала монополию. Бывшие сотрудники McKinsey занимали кабинеты руководителей почти всех важных финансовых компаний.

McKinsey была вполне уверена в своих знаниях финансовой отрасли и принимала участие в публичных демонстрациях «большой философии» вроде редакционной статьи в одном из номеров Wall Street Journal за 1997 год. Эта статья, написанная консультантами Ленни Мендонкой и Грегом Уилсоном, возвещала: «Пришло время крупнейших финансовых игроков».

Партнеры McKinsey были совершенно правы, предсказав: «Через пять лет отрасль финансовых услуг будет совершенно непохожа на то, как она выглядит сейчас… В бизнесе финансовых услуг будет господствовать горстка национальных и мировых гигантов, и по сравнению с ними даже крупнейшие нынешние игроки будут выглядеть карликами». Нет лучшего примера правильности этого прогноза, чем JPMorgan Chase, продукт продолжающейся консолидации, объединения Bank One Chase Manhattan, Chemicak Bank, First Chicago, JP Morgan, Manufacturers Hanover и National Bank of Detroit.

Но партнеры McKinsey в корне ошибались, делая вывод, что «как и в других переживающих консолидацию отраслях, этими мегаигроками будут управлять очень жестко, они будут отличаться высокой эффективностью и инновационностью, отличными навыками проведения слияний и поглощений… В результате выиграют акционеры, потребители и общество в целом».[481] Банком JPMorgan Chase, во главе которого стоял Джейми Даймон, управляли жестко, и банк обладал опытом проведения слияний и поглощений (свидетельства этого искусства – прошедшие на ура поглощения Near Stears и Washington Mutual в 2008 году). Но такой успех – исключение, причем и в другом смысле: это единственный крупный банк, очень ограниченно использовавший консультантов McKinsey. Почти во всех других серьезных финансовых учреждениях, от Lehman Brothers до Merril Lynch и Citigroup (все – клиенты McKinsey), в разгар бума обнаружился явный кризис и управления в целом, и управления рисками. В итоге лучше не стало ни акционерам, ни потребителям, ни обществу.

Результаты позднейшего анализа пузыря на рынке недвижимости, в сущности, такие же: вины достаточно, чтобы возложить ее на всех по кругу, начиная с беспринципных банкиров и заканчивая сомнительными брокерами, занимавшимися недвижимостью, дезориентированными политиками, неумелыми регуляторами, руководителями центральных банков и жадными домовладельцами. Но хотя McKinsey могла иногда давать рекомендации брокерам, занимавшимся операциями с ипотечным жильем, и политикам, главным клиентом, приносившим фирме хлеб с маслом, был банк. Что же говорили в то время консультанты своим клиентам?

Первое, что они одобряли, это «способность оказывать влияние на регулятора». Эту мысль более правильно описывать формулой «захват регулятора».[482] В спорах о надзоре McKinsey определенно была не на стороне тех, кто призывал к ужесточению надзора. Эта позиция наносила ущерб не только отрасли, но и обществу в целом: выяснилось, что регуляторы не замечали грубейших нарушений, происходивших в сфере их ответственности.

Во-вторых, консультанты говорили банкам то же самое, что в свое время руководству Enron: перевод активов за баланс посредством секьюритизации или иным образом – самый верный путь к продолжительному, беспрепятственному росту. В значительной мере этот совет основывался на анализе прошлых данных, демонстрировавшем, что секьюритизация – дело замечательное. Однако, в конечном счете, этот анализ оказался дефектным: он был обращен в прошлое, когда массовое неисполнение обязательств по долгам привело к тому, что у рынка недвижимости в США провалилось дно. Доверие к моделям – прямое следствие теории, разработанной осью McKinsey – Гарвард. Теория основана на предположении, что прошлое служит надежным указателем в будущее.

«Замечательная сеть контактов с людьми, с которыми учился, и набор инструментов, при помощи которых можно дурачить людей до конца жизни, – вот что выносит из альма-матер выпускник Гарвардской школы бизнеса, – сказал в 2009 году бизнес-репортер канала Radio 4 Питер Вей газете Sunday Times. – Давать стандартные ответы на стандартные ситуации – это свойство мышления. Гарвард учит на основе примеров, кейсов. Значит, Гарвард всегда учит, как реагировать на то, что случилось в прошлом. Неудивительно, что, когда происходит нечто вроде кредитного кризиса, огромное число высококвалифицированных людей в мире, поделенном на изолированные отсеки, не могут правильно реагировать на беспрецедентное».[483]

Более того, McKinsey и другие консалтинговые фирмы всецело одобрили отклонение банков от кривой риска в поисках еще бо́льших доходов. Говоря конкретнее, банки вместе с консультантами продвигали концепцию откорректированного на риски дохода на капитал, а также концепцию, называвшуюся «приростом биржевой стоимости акций» (SVA).

Обе концепции основаны на простой посылке. «В теории, если банк выводит капитал из бизнеса с низкой степенью коррекции на риски и вкладывает его в бизнес с высокой степенью коррекции на риски, совокупный доход на акционерный капитал должен возрасти. Вместе с этим должна повыситься и позиция акционеров в банковской пищевой цепи, – объясняет Кевин Меллин в книге “Financial Market Meltdown” (“Крах финансового рынка”). – В то время это казалось хорошей мыслью».[484] Казалось, но не было таковой. Разумеется, McKinsey продвигала концепцию дохода, откорректированного на риски, не в одиночку.

Сходные концепции продвигали и мелкие консалтинговые фирмы, специализирующиеся на финансовых услугах. Но способность McKinsey брать какую-то мысль и затем выгодно использовать ее, «умножая» ее силу с помощью своего бренда и организационной эффективности и превращения ее в процесс промышленного типа, делала консультантов фирмы самыми эффективными пропагандистами идей с помощью консалтинга.

Долгая дорога, по которой McKinsey уводила банки в сторону от верной стези, на самом деле началась намного раньше. Как указывает Меллин в книге «Broken Markets» («Сломанные рынки»), продолжавшей «Расплавление…», главный специалист McKinsey по работе с учреждениями, оказывавшими финансовые услуги, Лоуэлл Брайан, в 1980-х годах был у банкиров любимым консультантом. В то время, утверждает Меллин, McKinsey проповедовала модель промышленной стратегии конкуренции для компаний, уже превратившихся в удобно регулируемые коммунальные предприятия.[485] Модель какое-то время действовала и в конце концов привела к сложной и дорогостоящей модели банка. В соответствии с ней банки фактически заставляли создавать спрос на кредит, а не просто предоставлять кредитование. В результате банки со временем все больше и больше вовлекались в сомнительное кредитование. «Среди кредитоспособных заемщиков трудно создать более высокий спрос на кредиты, а потому мы снова и снова видим в развивающейся через спады и подъемы истории банковской отрасли, как кредиторы мало-помалу отходят от кривой риска по мере ее роста». Этот процесс продолжается годами до тех пор, пока коллективный риск не взрывается прямо в руках у банкиров.

Так McKinsey переставала видеть лес за деревьями аналитической славы, в результате чего просто заштамповала стратегию банковской отрасли, поразительно похожую на ту, что привела к краху Enron. За одним исключением: на этот раз консультанты помогли надуть пузырь не в стоимости акций одной компании, а во всей глобальной экономике. «Способы надежного кредитования просты, очевидны и не признают вариаций», – пишет Меллин.[486] Однако McKinsey помогала всем своим клиентам-банкам отходить от этого принципа, сосредоточивая их внимание прежде всего на маркетинге и продажах, что привело к предсказуемым катастрофическим результатам.

McKinsey также разжигала у своих крупнейших клиентов страхи, подобные ранее культивированным, с помощью ложной концепции «войны за таланты». На этот раз предметом, вызывавшим страхи, стала «крайняя, чрезмерная конкуренция». В опубликованном в 2005 году в McKinsey Quarterly докладе говорилось: ведущие компании в любой отрасли сталкиваются с 20–30 %-ной вероятностью утраты лидерских позиций в течение ближайших пяти лет. И на протяжении жизни одного поколения этот риск определенно возрос втрое.[487] Невысказанный вывод: приглашайте консультантов; уж они-то покажут, куда идти дальше.

А вот и один из способов: выдавайте как можно больше кредитов, проводите перегруппировку выданных кредитов и перепродавайте их доверчивым институциональным инвесторам через заднюю дверь. Вносите в балансовые ведомости беспрецедентные суммы привлеченного капитала, которые должны дать жирные прибыли. Например, американские инвестиционные банки повышали соотношения своих финансовых активов и разницы между этими финансовыми активами и обязательствами. В 2003 году это соотношение составляло 1:25, а в 2008 году достигло почти 1:35.

Интересно, что Глобальный институт McKinsey провел обширные исследования процессов, происходивших на мировых финансовых рынках во время подъема, и пришел к выводам, противоречившим стратегиям крупнейших клиентов фирмы из финансовой сферы. «Подобно остальному миру, мы не смогли вовремя понять, что назревает финансовый кризис, но мы начали бить тревогу по поводу соотношения собственных и заемных средств в экономике»,[488] – говорила Дайана Фаррелл. В Глобальном институте McKinsey создали уникальную базу глобальных данных и выработали концепцию так называемого финансового углубления, согласно которой подразумевалось, что изучать отдельные институты недостаточно: подлинное понимание может быть достигнуто только в результате анализа, охватывающего всю систему. Глобальный институт отмечал, что в 1980 году финансовые активы равнялись мировому ВВП, в 1990 году они превысили мировой ВВП вдвое, а в 2000 году – втрое. «Мы провели зондирование, поняли важность этого явления и то, что об этом надо звонить в колокола, – объясняла Фаррелл. – Однако мы не поняли, что долго так продолжаться не может».

Но для McKinsey, как и для ее конкурентов, обслуживавших в то время, в общем, те же финансовые институты, был приемлем стремительный рост прибылей сектора финансовых услуг – с 15 % совокупной прибыли американских корпораций в 1980 году до 41 % совокупных корпоративных прибылей в 2007 году. И то, что консультанты фирмы советовали своим клиентам, необязательно совпадало с тем, что, по мнению Фаррелл, означали выводы Глобального института McKinsey. Как писала New York Times, в 2007 году в исследовании, посвященном оценке рисков финансового подразделения General Electric, McKinsey сообщила клиенту: деньги из регионов с положительным сальдо торгового баланса, таких как Китай и импортирующие нефть страны Среднего Востока, обеспечат буфер для увеличения кредитования и заимствования в обозримом будущем.[489] Более неверного совета дать было невозможно.

Впоследствии McKinsey понесла убытки по своим капиталовложениям – возможно, таково кармическое воздаяние за роль фирмы в надувании финансового пузыря. Стоимость Дополнительного пенсионного плана McKinsey в 2008 году сократилась на 21 %: из 3,8 млрд долл., хранившихся в этом фонде на начало 2008 года, было потеряно 780 млн долл. Если говорить об инвестициях, то результативность фирмы как инвестора в период спада была, пожалуй, столь же неоднозначной, как и некоторые ее рекомендации. Более того, McKinsey оказалась, пожалуй, столь же легковерной, как и остальные инвесторы: она потеряла 193,5 млн долл. на инвестициях в Petters Group, оказавшуюся финансовой пирамидой. С другой стороны, McKinsey удалось извлечь выгоды из махинаций банков и хедж-фондов с обеспеченными долговыми обязательствами, поскольку у фирмы были инвестиции в хедж-фонд Magnetar Capital, проводивший позорно известные ныне «сделки Magnetar».

В 2002 году швейцарский банк UBS попросил McKinsey помочь принять решение, стоит ли входить в рынок поглощений средних компаний с привлечением заемных средств. И у фирмы, и у совета директоров самой UBS эта идея вызывала колебания до 2006 года, когда наилучшим решением стал выход из рынка поглощения средних компаний с привлечением заемных средств. «Я посмотрел на одного из моих коллег и спросил его: “Как остановить это?” – рассказывает бывший руководитель UBS. – На что он ответил: чтобы остановить процесс, понадобится три года. В то время люди считали, что UBS избегает рисков. Но я сказал бы, что банк избегал решений. Руководители банка не могли принять решения, не получив результатов исследования McKinsey, а этих результатов надо было ждать по году и более.

Меня особенно бесило, что в McKinsey знали, в каких стесненных обстоятельствах находился UBS, – продолжает этот человек. – Отлично знали. Но когда я спросил людей McKinsey, почему они не докладывают генеральному директору в Цюрихе или совету директоров, я понимал, какой ответ получу: доклад руководству UBS создаст угрозу работе McKinsey с UBS. И сократит доход фирмы от выполнения одного этого проекта на 8 млн долл. (общая стоимость вознаграждения составляла 10 млн)». Эта жалоба привела к постановке важного вопроса: надо ли компаниям с Уолл-стрит иметь дело с McKinsey, нанимая консультантов на шесть месяцев, чтобы консультанты дали совет по определению стратегии. Если вы производите автомобили или торгуете мылом, у вас, возможно, больше времени на решение, но операции с ценными бумагами несовместимы с долгими сроками анализа. Это может быть причиной, по которой Goldman Sachs издавна уходила от конкуренции: там есть люди, принимающие решения, и они отдают распоряжения, на рассмотрение которых в UBS требуется два года.

Поскольку практически каждый крупный банк нанял McKinsey, в середине 1990-х годов 50 компаний одновременно сосредоточились на одном и том же – на глобальной стратегии.[490] Та же ситуация сохранялась и десятью годами позднее, что породило интересный вопрос о системном риске. Хотя на руинах после обвала рынка недвижимости снова нигде нельзя было обнаружить отпечатки пальцев фирмы, ее консультанты служили советниками многих компаний, которые сначала надували пузырь, а потом, когда пузырь лопнул, обанкротились. Но независимо от рекомендаций конкретным клиентам McKinsey снова не смогла придумать оптимальный путь к свертыванию, а не к наращиванию активности. Это в лучшем случае снижает ценность рекомендаций фирмы. В худшем – показывает их разрушительность.

Какой была реакция McKinsey на кризис? В октябре 2008 года фирма открыла Центр управления неопределенностью, во главе которого встал Лоуэлл Брайан. Тот самый, что создал обширную сеть деловых контактов фирмы с американскими банками, раздавая им одинаковые рекомендации. Среди людей, консультировавших банки в Нью-Йорке, ходила шутка: «Мы проведем рационализацию сети отделений банков и будем делать это в одном банке за другим до тех пор, пока сети банков не разрастутся настолько, что маятник качнется в другую сторону. И тут-то мы проведем изучение расширения банковских сетей и рассмотрим пути и методы органической экспансии, поглощений и т. д. Мы будем заниматься исследованиями до тех пор, пока маятник не качнется снова. Прополощите. Повторите». Повторные одинаковые исследования – это дойные коровы в мире консалтинга. Не надо создавать документы о продаже или о выполнении работ. Надо всего лишь внести данные клиента в матрицу, сделать то, что вы делали раньше, и собрать плоды простейшего из уравнений: низкие расходы эквивалентны высоким доходам.

В 2009 году консультанты начали настойчиво призывать решить проблему «тотальной трансформации правительств»,[491] чтобы справиться с кредитным кризисом, используя консультантов в качестве регулировщиков движения. Оливер Дженклин, руководивший в фирме практикой консультирования банков в период худших эксцессов в банковской отрасли (они имели место и в ипотечном кредитовании, и в кредитовании по кредитным картам), в августе 2009 года ушел в компанию Visa, где руководил отделом стратегии и корпоративного развития. Неспособность давать правильные рекомендации снова не оказалась помехой карьерному росту.

В 2009 году Эдвард Лидди, генеральный директор спотыкавшегося гиганта страхования, компании AIG, пригласил McKinsey помочь разобраться с беспорядочным многомиллиардным долгом. Возможно, этим приглашением фирма обязана хорошей репутации, которую получила, работая на Лидди в Allstate. В AIG это задание называли «проектом Судьба». Однако консультантам не удалось провести обычную продажу своего продукта, что оказалось примечательной неудачей в условиях острого кризиса, переживаемого AIG. «У AIG был проверенный специалист, компания AlixPartners, и была McKinsey, – вспоминал консультант, какое-то время участвовавший в выполнении задания AIG и работавший в этой фирме. – Малый из Alix упорно говорил управляющим, что AIG находится в теоретическом вакууме. Сама Alix была своего рода “госпиталем Мэш[492]”, а McKinsey – нейрохирургом, которому не место в этом госпитале». В этой ситуации AIG отказалась от услуг McKinsey, когда положение ухудшилось: преемник Лидди Роберт Бенмош сразу же после назначения на пост генерального директора в середине 2009 года аннулировал соглашение с фирмой.

Жертвы собственного успеха

Примечательно, что в результате глобального экономического кризиса бизнес McKinsey практически не пострадал. Доходы, в 2003 году стабилизировавшиеся на уровне 3 млрд долл., продолжали расти на протяжении всего кризиса и в 2008 году достигли 6 млрд. К этому моменту у фирмы было 82 отделения по всему миру и более 15 000 сотрудников.

В 2007 году на конференции партнеров в Сингапуре Дэвис и Джаррард представили результаты внутреннего исследования того, как по фирме ударил кризис, вызванный схлопыванием пузыря интернет-компаний. Подъем и падение интернет-компаний, затронувшие всего 5 % мировой экономики, больно ударили по McKinsey. Учитывая последовавший за схлопыванием этого пузыря визг по поводу финансов, поднявшийся в Кремниевой долине, Нью-Йорке, Лондоне и в Скандинавии (а все эти точки – оплоты McKinsey), это не удивительно. Но финансовый кризис, поразивший примерно 60 % мировой экономики, не оставил на фирме отметин. По меньшей мере отчасти такая неуязвимость фирмы стала следствием того внимания, которое Дэвис и Джаррард уделяли мерам внутреннего контроля, а также расширению отношений с традиционными клиентами.

Впрочем, McKinsey столкнулась с новыми вопросами. Первый, в частности, проявлялся в различных формах. Стала ли фирма настолько успешной и большой, что сталкивается теперь с тем самым риском чрезмерного разрастания, о котором давно предупреждала своих клиентов? Не утратила ли искру юности, заменив ее бюрократической организацией?

В 2007 году компания Google сместила McKinsey с первого места в рейтинге организаций, в которых предпочитают работать люди, получившие дипломы MBA (фирма занимала в том рейтинге первое место на протяжении 12 предшествующих лет). Изменение предпочтений обладателей дипломов MBA определенно было вызвано ошеломляющим успехом самой Google, но на протяжении предшествующего десятилетия McKinsey превосходила по привлекательности всех, кто претендовал на ее место в рейтинге.

В 2009 году журнал Fortune назвал McKinsey четвертой из лучших компаний США по производству лидеров (в этом списке фирма уступала только IBM, Procter & Gamble и General Mills). Это было немалой почестью, но одновременно и концом эры, когда McKinsey считали мировым лидером в производстве руководителей высшего звена. В том же году Google сохранила первое место в списке компаний, где хотели бы работать обладатели степени MBA, и удерживала это положение до 2012 года включительно. Венчая обиду оскорблением, в ежегодном списке лучших работодателей, публикуемом программой Glassdoor (этот список – в сущности, рейтинг, построенный исключительно на основании отзывов сотрудников компаний о своих работодателях), Bain & Company четвертый раз подряд поставили на первое место, впереди McKinsey, которая удостоилась второго места. Первенство Google – это одно дело, а такой успех непосредственного конкурента – совсем другое дело. По данным сайта Poets & Quants, в 2011 году McKinsey все еще оставалась крупнейшим работодателем для дипломантов MBA, закончивших лучшие школы бизнеса.[493] Вопрос о том, соответствует ли качество количеству, остается открытым.

По мнению некоторых, в 2009 году McKinsey привлекала совсем иную публику. «Атмосфера в фирме воспринималась как безрадостная, – рассказывала одна из сотрудниц, выполнявших в фирме вспомогательную работу. – Конечно, впечатление могло быть другим у всех этих погруженных в графики и в свои команды обладателей степени MBA. Они учились в хороших учебных заведениях, но не обладали высочайшим интеллектом. Им повезло – они подверглись очень хорошей шлифовке.

Полагаю, – продолжала женщина, – что коренная проблема McKinsey заключается в том, что у фирмы нет настоящего продукта. Что вы делаете, когда вам нечего предложить клиентам? Превращаете в товар то, что другие люди считают частью жизни, например, человеческую личность и интеллектуальные способности. Вы превращаете их в “товарные единицы”. В McKinsey основные человеческие мысли превращают в материальные объекты, а затем вгоняют их в “производственные процессы”, “дихотомии” и “матрицы”. Это – не работа интеллектуалов. Занимающиеся ею люди – представители и члены института. Они убивают много времени в библиотеках, заучивая на память факты. Они могут говорить о своих новых “матрицах”, но “матрицы” – это не электромобиль или нечто подобное».

Фирма старалась сохранить то, что все более явно становилось иллюзией исключительности. Условия ежегодного корпоративного благотворительного забега, спонсируемого JPMorgan Chase, требовали, чтобы на майках участников был нанесен логотип представляемых ими компаний. В 2009 году в McKinsey прошла внутренняя содержательная (и абсурдная) дискуссия, не следует ли фирме отказаться от участия в забеге.

Еще важнее, что теперь McKinsey стала достаточно большой, чтобы в ней одновременно начали возникать возможности сомнительного поведения как действующих, так и бывших сотрудников. В 2007 году китайская полиция в ходе расследования взяточничества, связанного с заказами оборудования, попавшего в подразделение закупок фирмы, задержала 22 человека. При расследовании выяснилось, что два сотрудника McKinsey получили от четырех поставщиков оборудования взятки в размере 250 тыс. долл…[494] А в 2008 году генеральный директор Deutshe Post и бывший сотрудник McKinsey Клаус Цумвинкель с позором ушел в отставку после того, как его поймали за уклонение от налогов на сумму примерно в 1,5 млн долл. По телевизору Цумвинкеля показали в наручниках.

У McKinsey есть давняя традиция – притворно игнорировать собственные финансовые показатели, переключив внимание на потребности клиентов. Как говорится, работай хорошо, а в конце года цифры сами собой образуются. Но такой неформальный подход к финансовой отчетности не действует, когда фирма настолько велика, что любая строка в отчете о доходах тянет на сотни миллионов долларов. В 2008 году, несмотря на внешне хорошие результаты, фирма свернула бонусы партнеров и перенесла их выплату на 2009 год. Фирма примерно на 440 млн долл. сократила расходы на вспомогательные службы, в том числе на маркетинг, «репутацию», управление рисками и информационные технологии.

Йэн Дэвис совершил то, для чего его избрали: он стабилизировал McKinsey & Company после бурных лет директорства Гупты и ввел строгие меры внутреннего контроля. Дэвис сделал не только это: он осуществлял надзор за продолжавшимся здоровым ростом фирмы. 1 июля 2009 года Дэвиса сменил сравнительно малоизвестный Доминик Бартон, канадец, большую часть времени своей работы в фирме проведший в Азии. Бартон был соавтором книги «Dangerous Markets: Managing in Financial Crisis» («Опасные рынки: управление в условиях финансового кризиса»). Заглавие соответствовало эпохе. Но вскоре выяснилось, что Бартону придется управлять в условиях кризиса совсем иного рода.

Глава 11

Нарушение уговора

Канадец с мягкими манерами

Доминик Бартон был избран управляющим директором McKinsey – одиннадцатым занявшим этот пост после Джеймса О. Маккинси, Крокетта, Бауэра, Кли, Уолтона, Макдональда, Дэниела, Глюка, Гупты и Дэвиса. И роль, сыгранная Бартоном в истории фирмы, остается недооцененной. Несмотря на огромное влияние Бартона в мировых делах, он все еще иногда кажется мальчиком из городка Сардис, сельской общины неподалеку от Ванкувера в Британской Колумбии. Задайте ему прямой вопрос – и он даже выразит некоторое удивление по поводу того, что его вообще избрали управляющим директором.

Но он будет единственным, кто удивится. Потому что McKinsey снова, кажется, нашла управляющего директора, соответствующего требованиям времени. Внешне Бартон продолжает более сдержанный стиль руководства, характерный для Йэна Дэвиса. В конце концов, Дэвис – наставник Бартона. А именно эту особенность и искали рядовые сотрудники фирмы: согласно одному из обзоров отрасли, Бартон был одним из шести генеральных директоров 50 самых крупных компаний, получивших стопроцентное одобрение своих сотрудников.[495] Но у Бартона есть и другие достоинства. Если в 1970-х годах Эл Макдональд был дозой горького лекарства, в 1980-х Фред Глюк подал сигнал о важности специальных знаний, а в 1990-х Раджат Гупта стал символом глобального роста, то избрание Доминика Бартона показало: McKinsey, как и весь остальной мир, переориентируется на Дальний Восток, ставший источником не только клиентов, но и консультантов, а также концепций консалтинга. McKinsey снова проявила способность видеть дальнюю перспективу.

Наш человек в Шанхае

Бартон пришел в McKinsey в 1986 году и в то время являл собой представителя сравнительно редкой породы сотрудников: его взяли на работу без степени MBA. Нельзя сказать, чтобы Бартон слишком отклонялся от нормы: выпускник университета Британской Колумбии, он получил стипендию Родса и степень магистра философии по экономике в Оксфорде. И обладал тем, что в McKinsey ценили почти так же, как академические степени и хорошие манеры, – неуемным любопытством, а также способностью по-настоящему плодотворно взаимодействовать с коллегами. За два года до избрания Бартон был директором, которого большинство консультантов называли своим наставником. Старший партнер Ларри Канарек тогда это заметил, но, как признаётся, не понимал, что видит результаты выборов, состоявшихся в 2009 году, то есть двумя годами позднее.

Резко отходя от стиля прежних управляющих директоров, Бартон всего через две недели после своего избрания дал обширное интервью канадской газете Globe and Mail. Эта новая McKinsey начала активно поддерживать отношения с журналистами после нескольких лет осторожных контактов со СМИ. В том интервью Бартон рассказал репортеру, что родился и провел детские годы в Уганде, где его родителей, англиканского миссионера и медсестру, отругал армейский офицер за то, что они разрешали сыну тайком, без разрешения залезать в лендровер. Этим офицером был Иди Амин, будущий диктатор Уганды.[496]

Хотя семья вернулась в Канаду (первые 11 лет работы в McKinsey Бартон провел в отделении фирмы в Торонто), опыт жизни в Уганде привил Бартону страсть к путешествиям, и он воспользовался возможностью перебраться сначала в Сидней, в Австралию, а затем в Сеул, в Южную Корею. Эти возможности открылись потому, что у фирмы возникли трудности в поиске партнеров для работы в зарубежных отделениях. Почти сразу же после того, как Бартон попал за рубеж, разразился азиатский финансовый кризис, нанесший тяжелый удар по банковской системе Кореи. Впрочем, для Бартона кризис оказался нежданной удачей. В ситуации, когда 34 корейских банка стали неплатежеспособными, Бартон осуществил свой первый крупный проект: он помог реструктурировать всю банковскую систему Кореи. Он вспоминает: «Работа с государственным сектором вдохновляла. А потом, когда началось движение всего региона, работа стала увлекательной».[497] Позднее Бартон руководил деятельностью McKinsey в Азии из отделения в Шанхае, а потом, после того как его избрали управляющим директором, перебрался в Лондон (подобно всем партнерам McKinsey, Бартон был вполне обеспеченным человеком и имел дома в Шанхае, Лондоне и Сингапуре, а также летний дом в канадском закрытом для посторонних районе Мускока).

Бартон – полная и прямая противоположность Раджату Гупте в плане академизма. Он написал более 80 статей только об Азии, а через два года после избрания выдал предписание по устранению беспорядка в экономике Запада – статью «Капитализм на длительную перспективу», опубликованную в Harvard Business Review (а где же еще?). В сущности, у Бартона имелась настолько сильная склонность к научной деятельности, что в первые годы его работы в McKinsey партнеры из отделения фирмы в Торонто указывали ему, что, хотя твидовые пиджаки с латками на локтях, возможно, вполне годятся для башни из слоновой кости, но в фирме такая одежда строго запрещена.

Статья Бартона стала сигналом горна, призвавшим лидеров бизнеса взять в свои руки управление собственной судьбой, реформировав «систему» прежде, чем правительство введет государственный контроль. Статья также подтвердила один из основных принципов McKinsey: бизнес должен быть силой, работающей на благо, а управляющие высшего звена обязаны исправлять провалы, допущенные в «управлении, решениях и руководстве». В этой статье Бартон поддержал идею перехода от того, что он назвал «периодическим капитализмом», к «долгосрочному капитализму».

«На мой взгляд, самое разительное отличие Востока от Запада – количество времени, необходимое лидеру для решения, – писал Бартон после 20 с лишним лет в Азии. – Беседуя со мной вскоре после своего избрания в 2008 году, президент Южной Кореи Ли Мён Бак попросил нас помочь в разработке концепции будущего его страны через 60 лет… А в США и Европе близорукость нормальна».[498]

Бартон сослался на исследование McKinsey, в котором установлено, что от 70 до 90 % рыночной стоимости компаний связаны с потоками наличности, которые, по расчетам, компании получат в течение следующих трех и более лет. «Если бо́льшая часть стоимости наших компаний зависит от финансовых показателей, которые будут достигнуты более чем через три года, а управляющие озабочены результатами, о которых они сообщат всего лишь через три месяца, то у капитализма проблема», – писал Бартон. Он даже осмелился коснуться самой больной темы дебатов о корпоративном управлении – раздутых окладов генеральных директоров – и предложил ряд изменений в нынешнем подходе, в том числе идею оценки руководителей по следующим подряд трех-пятилетним периодам.

В качестве элемента долгосрочного планирования в самой McKinsey Бартон подтолкнул фирму к инвестициям в так называемые защищенные патентами знания, которые могут не окупиться за три, пять или даже 11 лет. Примером таких знаний является разработанный фирмой Индекс организационного здоровья (OHI), позволяющий клиентам контролировать любое количество составляющих эффективности организаций – например, удовлетворенность сотрудников, инновации или управление компанией – по базовым показателям, включенным в защищенную патентом базу данных о 600 с лишним клиентах и более чем 280 000 сотрудников. Подобная информация может стать золотой жилой для руководителей, стремящихся к постоянному совершенствованию способа управления своими предприятиями. Действительно, этот индекс быстро стал мощным дополнением к арсеналу средств, предлагаемых фирмой клиентам.

Другой пример: теперь McKinsey отслеживает то, что в фирме называют «глобальными пулами прибылей» во всей банковской отрасли. Если клиент пожелает узнать, скажем, о том, растет ли прибыльность его ссуд, погашаемых в рассрочку, в Корее, McKinsey сможет сообщить клиенту, какое положение он занимает по сравнению со всей отраслью. «Мы намерены всегда оставаться прежде всего фирмой, оказывающей услуги клиентам, – говорит глава немецкого отделения фирмы Фрэнк Маттерн. – И благодаря тому, что Доминик отстаивает инвестиции в защищенные патентом знания, мы сильнее продвигаемся в этом направлении».[499]

Двоякие результаты: диаспора бывших сотрудников фирмы

По мере роста числа «питомцев» McKinsey (в справочнике бывших сотрудников фирмы за 2011 год значится 23 000 имен) увеличивалось и число компаний – потенциальных клиентов. В них работали люди, сохранившие лояльность фирме.

Ее бывшие сотрудники – не только источник новых контрактов на услуги (Стивен Кауфман, например, став генеральным директором Arrow Electronic, за десять лет заказал у McKinsey восемь исследований).[500] У них имелась тенденция нанимать сотрудников из числа товарищей по работе в фирме. Эндрол Пиросон дал работу в PepsiCo более чем десятку своих сослуживцев по McKinsey, в том числе Майклу Джордану, который впоследствии стал руководить Westinghouse Electric. Лу Герстнер взял на работу в American Express более 15 бывших сотрудников McKinsey.[501] «Во многих отношениях American Express – дочерняя компания McKinsey, – говорит один из бывших партнеров фирмы. – В American Express нет управленческих кадров, в которых эта компания нуждается, поэтому они постоянно тащат у нас управленцев».

Выходец из McKinsey Пол Челлгрен, ставший президентом компании Ashland Oil, в 1993 году объяснил журналу BusinessWeek предпочтение, которое отдают сотрудникам фирмы. «[Работа в McKinsey] обеспечивает надежное овладение деловым опытом, – сказал он. – Это возможность в кратчайший срок узнать и понять множество компаний, отраслей и проблем. В фирме быстро становятся бакалаврами, получают степень MBA и диплом сотрудника McKinsey & Company».[502]

Герстнер впоследствии оставил свое имя на дверях славы в IBM, где под его руководством произошел один из самых поразительных выходов современного предприятия из кризиса, а потом стал председателем совета директоров в Chrysler Group. Впрочем, работая в IBM, Герстнер показал: мафия McKinsey не всегда помогает родной фирме. Заняв пост в IBM, Герстнер создал собственную консалтинговую группу, которая всего за четыре года получила 11 млн долл., что было явной и прямой атакой на консалтинговый бизнес McKinsey в сфере технологий. McKinsey не обогащали, а таскали у нее из кармана деньги.

Бывшие сотрудники, занимающие важные должности в других компаниях, практически всегда обнаруживают, как нелегко адаптироваться к новым условиям. Во-первых, надо учиться управлять людьми, чем им редко приходилось заниматься в McKinsey, если не считать руководства работающими над проектами командами по 4–6 человек. «Научиться руководить – пожалуй, самый трудный момент перехода, – признал один из бывших сотрудников фирмы. – Оказывается, надо быть намного более чутким, чем в McKinsey». Во-вторых, перешедшим в другие компании сотрудникам McKinsey надо приспосабливаться к тому, что в большинстве компаний, естественно, существуют более развитые иерархические структуры, чем в фирме. «В начале моей работы [в American Express] я, к своему ужасу, обнаружил, что свободный обмен мыслями – в том смысле, в каком такой обмен происходит при решении проблем при отсутствии иерархии, к которому я привык в McKinsey, – в крупной, основанной на иерархии организации происходит сложнее», – пишет Герстнер в ставшей бестселлером автобиографии «Who Says Elephants Can’t Dance» («Кто говорит, что слоны не танцуют?»).[503] Герстнеру удалось принести в American Express элементы магии McKinsey и еще больше этой магии – в IBM, которую он так успешно омолодил после того, как некогда гордый производитель компьютеров долго и медленно сползал к самодовольству и самоуспокоенности.

Билл Матассони объясняет: главный фактор, отличающий фирму, – это сетевой принцип организации, поскольку именно сетевая организация доказывает, что McKinsey – «кузница руководителей». То, что Матассони, после ухода из McKinsey пять лет проработавший в Boston Consulting Group, по-прежнему считает себя прежде всего человеком McKinsey, говорит о многом. «В BCG меня спрашивали, почему бывшие сотрудники их фирмы устраиваются не так удачно, как бывшие сотрудники McKinsey, – рассказывал Матассони. – Я ответил: все просто. Когда человек уходит из BCG, BCG ставит на нем крест, злится на него и объявляет неудачником. А когда люди уходят из McKinsey, фирма рекомендует их новым работодателям, и бывшие сотрудники гордятся временем, которое провели в McKinsey».[504] Другими словами, в McKinsey нет площадки для отходов, и даже после того, как кто-то уходит из фирмы, он все равно остается человеком McKinsey.

Даже проигравшие в боях за место под солнцем фирмы и вынужденные уйти из нее, в конце концов испытывают теплые чувства к McKinsey. Том Стейнер, проигравший Лоуэллу Брайану в борьбе за место руководителя практики обслуживания банков и Картеру Бейлсу – в борьбе за место руководителя внутренними технологическими работами, в 1992 году стал главой финансового обслуживания в фирме A. T. Kearney и увел с собой 16 консультантов. И все же о времени своей работы в McKinsey Стейнер говорит с почти религиозным экстазом, хотя, основав в период расцвета интернет-компаний собственную консалтинговую фирму Mitchell Madison, а потом продав ее, он заработал денег больше, чем получилось бы в McKinsey.

Способность выходцев из McKinsey реально оказывать влияние не уменьшается. В июне 2009 года К. Роберт Киддер, бывший сотрудник McKinsey, ставший впоследствии президентом компаний Borden Chemical и Duracell, занял пост председателя компании Chrysler Group LLC. В мае 2010 года бывшего сотрудника Рона О’Хэнли, ушедшего из McKinsey в Mellon Financial, пригласили разделить обязанности высшего руководителя Fidelity Investments, этого генератора энергии инвестиционного бизнеса, с представителем Fidelity Эбигейл Джонсон (возможно, это приглашение делает О’Хэнли следующим главой Fidelity Investments после того, как отец Джонсон уйдет в отставку). За какие-то четыре месяца 2010 года Йэна Дэвиса назвали членом совета директоров не только нефтяного гиганта British Petroleum, но и Johnson & Johnson, а также весьма успешного инвестиционного фонда Apax Partners (одним из основателей этого фонда был бывший сотрудник McKinsey сэр Рональд Коэн).

Не все воспитанники McKinsey сразу же хватаются за телефон и приглашают бывших коллег. Те, кто в фирме недавно, прекрасно понимают почти ненасытную потребность старших сотрудников и директоров в создании нового бизнеса. Даже если у McKinsey нет постоянно углубляющихся отношений с компаниями и правительством, фирма проводит переговоры со все бо́льшим числом людей, которые хорошо знают, в чем сильна McKinsey и где ее усилия (и связанные с этим расходы) пропадают впустую. Другими словами, проявишь благоразумие – разочаруешься.

Один из бывших сотрудников фирмы, ныне руководящий крупным финансовым учреждением, объясняет, что для выполнения целевых, очень узких и исключительно аналитических работ он пригласит McKinsey, но у него нет времени на типичное для фирмы переливание из пустого в порожнее. «Есть два типа людей, сотрудничавших с McKinsey и ныне являющихся нашими клиентами. Есть люди вроде меня. Мы понимаем бесполезность болтовни. И есть те, кто недостаточно умен, чтобы понимать это. Нас не увлечешь интеллектуальным онанизмом. Но есть более рассудительные люди, нанимающие консультантов McKinsey, чтобы воспользоваться опытом других специалистов фирмы. Консультанты приходят в такие компании и думают: “Господи! Да тут все обдолбанные и дурные. Мне нужен человек, со слов которого я начну заполнение электронной таблицы. Человек, с которым можно поговорить о воздействии интернета на x, y или z». Такие парни никогда не уходят из McKinsey. Они приносят McKinsey с собой, и организации, где они работают, ненавидят их за это”. Другими словами, лучшие клиенты McKinsey – это нуждающиеся в дозе наркотика люди.

Есть два старших партнера, которые каждые три месяца встречаются со мной, – продолжает бывший сотрудник McKinsey. – И всякий раз я говорю, что хочу получить один-единственный листок бумаги. Но они приходят, устраиваются в креслах поудобнее и заводят: “Что у вас происходит? Что думаете об успехах компании?” На что я отвечаю: “Зачем говорить об этом?” Сейчас я не нуждаюсь в терапии. Похоже, им кто-то велел выслушать генерального директора и задать ему вопросы, допускающие неограниченное число ответов. Это любительщина. Мне надо, чтобы они назвали пять способов сократить расходы по важнейшим направлениям деятельности моей компании на пять пунктов. И как сделать это, правильно или неправильно, но дешево. Я могу потратить на консалтинг 5 или 10 млн. Но рекомендации должны быть выстрелом из винтовки, а не из пистолета».

Стала бы McKinsey пользоваться собственными услугами? По словам Мишель Джаррард, фирма делает это ежедневно. «И хотя некоторые говорят, что фирма в качестве клиента – страшный геморрой, что она не готова к переменам, такая болтовня – вздор. Мы двигаемся быстро. В любой конкретный момент многочисленные команды McKinsey выполняют задания McKinsey и за счет McKinsey».[505]

Существование армии бывших сотрудников фирмы привлекает к ней все более пристальное внимание, поскольку инвесторы и СМИ проявляют все бо́льшую бдительность по поводу любых признаков кумовства, работы и должностей по знакомству. В июне 2010 года инвесторы предоставляющего финансовые услуги отделения Prudential были возмущены, обнаружив, что честолюбивый генеральный директор Prudential Тиам, тоже бывший сотрудник McKinsey, выплатил консультантам фирмы 3 млн фунтов за неудачную заявку на покупку AIA, азиатской дочерней компании AIG, за 35,5 млрд долл…[506]

Преступный ум

Приведу поразительные статистические данные: до самого недавнего времени McKinsey утверждала, что ни один ее партнер или сотрудник за всю более чем восьмидесятилетнюю историю фирмы не был обвинен в нарушении законов о ценных бумагах (это утверждение не означает, что подобных нарушений не было; это всего лишь утверждение, что никого из сотрудников фирмы в таких нарушениях не обвиняли). Удивительно (особенно в свете философской близости McKinsey к Уолл-стрит, где преступления, связанные с нарушением законов о ценных бумагах, происходят периодически), что фирма может делать подобные заявления. Все изменилось 16 октября 2009 года, когда федеральные агенты задержали директора McKinsey Анила Кумара по обвинению в том, что он участник самой большой в истории группы, занимавшейся торговлей на основе инсайдерской информации.

Так как Кумар при задержании упал в обморок и его пришлось на короткое время госпитализировать, в McKinsey несколько часов не знали, какие обвинения ему предъявлены. Замешательство в течение этих нескольких часов было настолько сильным, что никто даже не понимал, не связаны ли обвинения с «безопасностью» (скажем, с терроризмом) или с «ценными бумагами» (скажем, со сделками с ценными бумагами на основании инсайдерской информации). Но каковы бы ни были обвинения, дело плохо.

Бартон немедленно перешел в режим управления ущербом и созвал заседание группы, известной в McKinsey под названием Специального оперативного комитета по рискам. В этот комитет входили руководители региональных отделений, генеральный поверенный фирмы Жан Молино и руководитель отношений со СМИ Майкл Стюарт. Задержание Кумара произошло в четверг. А в субботу Бартон разослал сотрудникам уведомление о задержании Кумара. В воскресенье аналогичное уведомление разослали бывшим сотрудникам фирмы. Конец недели Бартон провел в телефонных разговорах с крайне обеспокоенными клиентами фирмы. К утру понедельника он получил почти 900 электронных писем от встревоженных партнеров, запросивших дополнительную информацию.

Услышав новости, знаменитый бывший сотрудник McKinsey Том Питерс высказал мысль, наверняка пришедшую в голову всем, даже тем, кто давным-давно уже не работал в фирме. «McKinsey и я разошлись из-за моих особенностей и серьезной ссоры, связанной с книгой “В поисках совершенства”, – сказал Питерс. – Но то, что я работал в фирме, – источник моей явной и ничем не омраченной гордости. Первое, что я сделал, узнав о случившемся, – я позвонил Бобу [Уотермену], которому сказал: “Что за хрень? Это не та McKinsey, в которой я работал. Чую неладное”. И Боб согласился».[507]

Для Бартона, занимавшего пост управляющего директора фирмы всего три месяца (ему не хватило времени даже для формирования аппарата), это было пыткой огнем. А для Йэна Дэвиса – унижением. «Задержание и все остальное произошло уже после того, как я ушел с должности, но преступление совершилось еще в период моего директорства, – сказал Дэвис. – И это худшее из всего, что случилось со мной».[508]

Когда выяснилось, что Кумар действительно обвиняется в торговле ценными бумагами на основании инсайдерской информации (он продавал секреты клиентов своему однокашнику по Уортонской школе бизнеса и миллиардеру из хедж-фонда Раджу Раджаратнаму, использовавшему эти сведения для получения прибыли в своем фонде Galleon с активами в 3 млрд долл.), тяжесть ситуации стала очевидной. Доверие – основа отношений фирмы с любым клиентом. Компании делятся с консультантами McKinsey самыми важными секретами, считая само собой разумеющимся, что конфиденциальность им обеспечена. Предполагалось, что консультанты не обмолвятся о работе с клиентами даже женам – а тут партнер фирмы с черного хода за звонкую монету продает секреты клиентов.

Если Кумар действовал как член группы сотрудников McKinsey, занимающихся инсайдерской торговлей, тогда вероятность краха, подобного тому, который потерпела Arthur Andersen, была высока. Даже если Кумар действовал в одиночку, то и в этом случае возникала возможность массового исхода обеспокоенных клиентов. Казалось вероятным, что по крайней мере те клиенты, информацию о которых продавал Кумар, разорвут отношения с McKinsey. А этими клиентами были такие компании, как AMD, Samsung и Spansion.

Анил Кумар, известный как спокойный, осторожный и даже застенчивый человек, был одним из экспертов фирмы по Кремниевой долине. Протеже Раджата Гупты (его называли «носильщиком» при Гупте), Кумар держался настолько скромно, насколько возможно для старшего партнера McKinsey. По мнению тех, кто его знал, отчасти такая скромность объяснялась отношениями с Гуптой. «Он был последователем и сторонником Раджата, – сказал один из бывших партнеров фирмы. – Но это нормально. У крупных зверей всегда есть сателлиты, которых они тащат за собой».

Однако у Кумара имелось впечатляющее резюме. Придя в McKinsey в 1986 году, он в 1993 году отправился в Индию, чтобы помочь фирме развернуть деятельность в этой стране и запустить в работу находящийся в Нью-Дели Центр знаний McKinsey. Этот центр – исследовательское и аналитическое подразделение фирмы и предвестник волны аутсорсинга, которая вот-вот должна была обрушиться на Индию.[509] В 1996 году Кумар и Раджат Гупта совместно с индийским правительством основали Индийскую школу бизнеса в Хайдерабаде. В 1999 году, когда был заложен фундамент этого учебного заведения, Кумар вернулся в США, чтобы работать с технологическими компаниями – клиентами McKinsey в отделении фирмы в Пало-Альто. Уже после того как Кумар вернулся в США, Конфедерация отраслей индийской экономики попросила его стать сопредседателем Индийско-Американского совета.[510]

Кумар сразу же отверг обвинения через своего адвоката, ветерана юридических боев Роберта Морвилло, но это отрицание было формальным и даже смешным. Правительственные агенты перехватили обличавшие Кумара сообщения, в том числе телефонный разговор 2008 года, во время которого Кумар советовал Раджаратнаму покупать акции компании AMD еще до последовавшего после Дня труда объявления, что правительство Абу Даби намеревается инвестировать 8 млрд долл. в этого производителя микропроцессоров.

В McKinsey не стали ждать, когда закрутятся колеса правосудия. Кумара отправили в бессрочный отпуск и обратились к двум юридическим фирмам, WilmerHale и Cravath, Swain & Moore, с просьбой провести внутреннее расследование, чтобы выяснить, насколько глубоко распространилась зараза. К декабрю фирма полностью разорвала отношения с Кумаром. В январе 2010 года Кумар признал себя виновным по одному пункту обвинения в мошенничестве с ценными бумагами и одному пункту обвинения в преступном сговоре с целью совершения мошенничества с ценными бумагами. Он также согласился выплатить 2,6 млн долл., которые, как утверждали власти, получил от руководимого Раджатнамом хедж-фонда Galleon за предоставление инсайдерской информации с 2003 года. В середине 2012 года, после того как Кумар на процессах против Раджаратнама и Гупты дал свидетельские показания, ему удалось избежать тюремного заключения и получить за свои преступления всего два года условного заключения. Но от McKinsey он отлучен навечно.

Но вот что примечательно: хотя McKinsey оказалась замарана во время расследования действий Раджаратнама и последовавшего суда, доходы фирмы не снизились – или, по крайней мере, уменьшились ненамного. По оценке журнала Forbes, в 2011 году доходы фирмы составили 7 млрд долл…[511]

Если же не касаться доходов, то в отношениях фирмы с общественностью творился кошмар, и он все усугублялся. В марте 2011 года газета Wall Street Journal сообщила, что в расследование вовлечен не кто иной, как сам Раджат Гупта. Разоблачения, сделанные Wall Street Journal, сразу же вызвали два почти немыслимых вопроса: принимал ли управляющий директор McKinsey участие в инсайдерской торговле? Делал ли он это в то время, когда управлял фирмой?

И ты, Гупта?

Из всех управляющих директоров, ушедших из McKinsey, наибольшую известность получил Раджат Гупта. Действительно, к 2007 году (время его ухода) он уже прошел значительную часть пути к своей второй карьере – филантропа. В 2001 году он помог собрать миллиард долларов в помощь пострадавшим от землетрясения в индийском Гаджарате. В числе прочих он основал Всемирный фонд борьбы со СПИДом, туберкулезом и малярией. Он выполнял задания ООН, входил в совет Всемирного экономического форума, а также председательствовал в учрежденной Фондом Билла и Мелинды Гейтс Инициативе по борьбе со СПИДом в Индии. В сущности, он фактически возглавлял международное отделение India, Inc.

Гупта сохранял также связи с корпоративным миром, и долгая карьера советника, имевшего отличные связи в мире бизнеса, делала его желанным директором. В 2006–2009 годах Гупта занял место в советах директоров пяти компаний: AMR – материнской компании American Airlines, Genpact, занимавшейся аутсорсингом (здесь Гупта председательствовал в совете директоров), Goldman Sachs, гиганта-производителя аудиооборудования, Harman International и Procter & Gamble. Кроме того, Гупта вошел также в наблюдательный совет Сбербанка, крупнейшего в России и Восточной Европе по величине активов. И в совет Финансового центра Катара. Пребывание на этих должностях в 2009 году принесло Гупте в общей сложности более 3,2 млн долл.

В 2008 году Сбербанк выплатил Гупте 525 тыс. долл. (следующий по сумме гонорара директор получил всего 110 тыс. долл.). Вопрос о том, мог ли Гупта быть реально независимым, получая 525 тыс. долл. в год, казался достаточно серьезным. Неслучайно находящаяся в Вашингтоне организация RiskMetrics, занимающаяся надзором за корпоративным управлением, рекомендовала акционерам-миноритариям голосовать против включения Гупты в состав наблюдательного совета. Однако его все равно переизбрали.

Когда в ноябре 2006 года Гупта вошел в совет директоров Goldman Sachs, казалось, что он идеально подходит на эту роль: бывший руководитель высшего звена одной из самых таинственных фирм, обслуживавших элиту, появился в аналогичной фирме. Менее чем через два года поползли слухи, что Гупта сообщил генеральному директору Goldman Sachs Ллойду Бланкфейну о своем желании выйти из состава совета директоров. По словам Гупты, он слишком перенапрягся. Однако руководители Goldman Sachs уговорили его остаться – чтобы избежать негативного впечатления от ухода одного из директоров во время финансового кризиса.

Обширные связи Гупты и его статус одного из самых выдающихся индийских бизнесменов мира, естественно, обеспечили ему приглашение на первый правительственный обед, данный президентом Бараком Обамой в ноябре 2009 года в честь премьер-министра Индии Манмохана Сингха. Но если Гупта и делал хорошую мину в чертогах власти, весьма вероятно, что внутри его точило беспокойство. Кумара и Раджаратнама арестовали всего лишь несколькими неделями ранее. Федеральная резервная система предъявила Кумару обвинения на основании нескольких телефонных разговоров с Раджаратнамом летом и осенью 2008 года. В то же самое время несколько любопытных звонков Раджаратнаму сделал и Гупта.

Гупта познакомился с Раджаратнамом в 1999 году, когда этот управляющий хедж-фонда, уроженец Шри-Ланки, сделал крупное пожертвование в фонд Индийской школы бизнеса. Пути двух бизнесменов из Южной Азии пересекались и ранее, а именно в конце 1990-х, когда оба инвестировали в венчурную фирму TeleSoft Partners (Гупта остался советником этой фирмы, а Раджаратнам больше не является ее инвестором). Но после своего щедрого пожертвования Раджаратнам быстро сдружился с Гуптой.

Вскоре они снова стали партнерами по бизнесу. В 2006 году, вскоре после формального ухода Гупты из McKinsey, он и Раджаратнам присоединились к ветерану инвестиционного бизнеса Парагу Саксене и бывшему руководителю Goldman Sachs Марку Швартцу. Совместно они основали Taj Capital, инвестиционную фирму, действовавшую главным образом в Южной Азии. План создания хедж-фонда так никогда и не был осуществлен, так что Раджаратнам в конце концов не играл никакой роли в проекте, который получил известность под названием New Silk Route, однако остался инвестором этого предприятия. Потом отпал и Швартц. Гупта и Саксена на протяжении 2007–2008 годов продолжали заниматься мобилизацией капитала. Гупта также вложил несколько миллионов долларов в инвестиционный инструмент фонда Galleon, GB Voyager Multi-Strategy Fund. По сведениям Wall Street Journal, Гупта часто наведывался в штаб-квартиру Galleon.

В октябре 2009 года Гупта вздохнул с облегчением, поняв, что он не вовлечен в скандал с инсайдерской торговлей. Однако на расслабление ему оставалось всего пять месяцев. В статье на первой странице номера Wall Street Journal от 5 апреля 2010 года сообщалось, что правительство расследует вопрос, не делился ли Гупта конфиденциальной информацией с Раджаратнамом. На той же странице была опубликована история со ссылкой на неназванный источник: сообщалось, что Гупта в конфиденциальном порядке уведомил Раджартанама, что Уоррен Баффет в сентябре 2008 года, в самый тяжелый момент бури на рынке, инвестировал в Goldman Sachs 5 млрд долл., что укрепило доверие к этой компании.

Адвокат Гупты сделал вызывающее заявление о невиновности своего клиента. «Этичное поведение Гупты в прошлом и порядочность в профессиональной и личной жизни безукоризненны, – сказал поверенный Гэри Нафталис. – Кроме того, Гупта также с честью и бескорыстно служил многим филантропическим и гражданским инициативам по всему миру, в том числе в США и Индии. Раджат не нарушал никаких законов или правил и не совершил ничего неподобающего».

Тем не менее в мае 2010 года по истечении срока своих полномочий Гупта предпочел выйти из совета директоров Goldman Sachs, а не выдвигать свою кандидатуру для переизбрания (на смену Гупте пришел представитель другой гигантской корпорации, бывший генеральный директор Walmart Г. Ли Скотт-мл.). В июне 2010 года один из директоров Goldman Sachs, бывший генеральный директор компании Medtronics Билл Джордж сказал журналу Fortune, что в совете директоров Goldman Sachs скучают по Гупте. «Во времена кризисов выясняется, кто действительно имеет значение в советах директоров, – сказал Джордж. – Осенью 2008 года Раджат был исключительно ценным членом совета. Я очень разочарован его решением уйти из совета. Что до дел с м-ром Раджаратнамом, то замечу, что никто из членов совета ничего не знал. Ни с кем из членов совета по этому поводу никаких контактов не происходило».[512]

Несмотря на неопределенность, Гупта не проявлял никаких признаков ухода из общественной жизни. Он оставался членов советов директоров четырех компаний, в том числе Procter & Gamble. Бывший глава этой компании А. Дж. Мафли (вместе с ним Гупта проводил работу по поглощению Gillette) ручался за Гупту головой. «Раджат начинает с цели и ценностей и заканчивает стратегиями и принципами, – сказал Лафли журналу Fortune. – Он привносил аналитический и объективный подход к возникающим проблемам. Думаю, он походит на Фому Аквинского. Он не просто указывал, что нам делать. Он помогал нам выяснить, что следует делать».[513]

В июне 2010 года Гупта был избран председателем Международной торговой палаты. И он оставался членом клуба успешных индийцев. Индийский промышленник-мультимиллиардер Ади Гареж сказал журналу Fortune: «Я считаю, что он исключительно добр. Он близко к сердцу принимает прогресс и развитие Индии, а ведь это не те вопросы, на которые он должен тратить свое время и энергию». В 2012 году поддержка Гупты приобрела современные формы: в интернете появился сайт www.friendsofrajat.com, и там размещались вдохновляющие цитаты о несправедливости, страданиях и стойкости из работ епископа Десмонда Туту,[514] Махатмы Ганди и Эли Виселя.[515] Размещеное на том же сайте открытое письмо подписали индийские лидеры, в том числе Мукеш Амбани, Сабир Бхатта (один из основателей Hotmail) и Дипак Чопра, а также бывшие директоры McKinsey Аньян Чаттержи, Арул Канагат, Тайкл Обермейер и Али Ханна.[516]

Однако не все настраивались столь оптимистично. В McKinsey судорожно искали способ выяснить, не была ли фирма инвестором в фонде Galleon: ведь в ведении фирмы находятся миллиарды долларов пенсионных счетов консультантов в Инвестиционном управлении McKinsey. Когда выяснилось, что McKinsey все же не инвестировала в этот хедж-фонд, там почувствовали себя так, как человек, увернувшийся от пули.

И все же в McKinsey ощущалось сильное желание, чтобы выдвинутые против Гупты обвинения оказались безосновательными. В 2010 году Гупта поговорил с несколькими бывшими коллегами и заверил их, что так и есть. Для оптимизма имелись причины, поскольку более чем через год после разоблачений ни Министерство юстиции, ни Комиссия по ценным бумагам и биржам не выдвинули ни одного обвинения против Гупты. «Мне кажется, что Гупта захвачен травлей “Достань Goldman”, – сказал один из старших партнеров фирмы в декабре 2010 года. – Пресса и Комиссия по ценным бумагам и биржам хотели добраться до Goldman Sachs, а Раджат, как член совета директоров этой компании, оказался удобной целью. Я разговаривал с Раджатом. Не думаю, чтобы там был какой-то криминал». Через три месяца оказалось, что партнер полностью и совершенно неправ.

1 марта 2011 года Комиссия по ценным бумагам и биржам выдвнула гражданско-правовой иск против Гупты, обвинив его в утечке конфиденциальной информации и передаче такой информации Раджартнаму, причем информации, полученной не только на заседаниях совета директоров Goldman Sachs, но и на заседаниях совета директоров Procter & Gamble. Комиссия по ценным бумагам и биржам утверждала, что только благодаря «наводкам» Гупты Раджаратнам получил более 18 млн долл. прибыли от сделок, совершенных на основании инсайдерской информации.

Обвинения были убийственными, но не столь неоспоримыми, как записи телефонных разговоров Раджартнама и Кумара. Например, 21 сентября 2008 года генеральный директор Goldman Sachs Ллойд Бланкфейн на телеконференции сообщил членам совета директоров компании, что компания изучает «стратегические варианты», в том числе возможные инвестиции Уоррена Баффета. Существует «высокая вероятность» того, что на следующее утро между Гуптой и Раджартнамом состоялся телефонный разговор. После него Раджаратнам купил 80 000 акций Goldman Sachs, хотя у него раньше не было акций этой компании. На следующее утро Раджаратнам позвонил Гупте и разговаривал с ним 14 минут. На первой же минуте разговора Раджаратнам купил еще 40 000 акций Goldman Sachs. В 15:15 того же дня совет директоров Goldman Sachs одобрил посредством телефонного опроса инвестиции Баффета в привилегированные акции компании на сумму 5 млрд долл. Телефонный опрос директоров продолжался до 15:53. И всего лишь через три минуты после завершения опроса Гупта позвонил Раджаратнаму. За минуты, остававшиеся до конца торгового дня, Раджаратнам купил еще 175 акций Goldman Sachs.

И это всего один пример. Комиссия по ценным бумагам и биржам позднее обвинила Гупту, что он раскрыл Раджаратнаму конфиденциальную информацию о результатах деятельности Goldman Sachs во втором и четвертом кварталах 2008 года, а также предоставил ему данные о результатах деятельности Procter & Gamble за четвертый квартал того же года. В апреле 2012 года прокуроры добавили это обвинение к другим предъявленным Гупте. Утверждалось следующее: узнав, что Procter & Gamble собирается снизить прогнозы своих продаж, Гупта встретился с Раджартнамом за ланчем. Сразу же после ланча Раджаратнам приказал своим трейдерам продавать акции Procter & Gamble.[517]

Адвокат Гупты Гэри Нафталис с самого начала называл обвинения, выдвинутые против его клиента, «безосновательными», что, учитывая имевшиеся косвенные улики, было, конечно, абсурдно. На протяжении большей части 2011 года Нафталис доказывал: по результатам телефонных разговоров с Раджартнамом Гупта не получил никакой материальной выгоды – ни прямых денежных выплат, ни инвестиций в Galleon. Значит, обвинения в инсайдерской торговле неуместны. В 2012 году Нафталис прибегал к той же простой, как табуретка, линии защиты всякий раз, когда прокуроры предъявляли новое обвинение.

Адвокат Гупты и группа, обеспечивавшая его отношения с общественностью, настаивали, что с тех пор, как разразился скандал, первоначальные инвестиции Гупты в фонд Раджартнама в 2008 году испарились и Гупта потерял все инвестированные в Galleon 10 млн долл. Однако доказательства, представленные обвинением во время процесса над Раджартнамом, указывали на противоположное. В числе этих доказательств были данные о том, что в июне 2008 года Гупта инвестировал 16,4 млн долл. в Voyager Fund.[518] Согласно показаниям свидетелей и записям перехваченных разговоров, Гупта также вел с Раджартнамом переговоры о 10–15 %-ной доле в Galleon International Fund и о возможном получении поста председателя фонда в обмен за представление фонда новым инвесторам.

Через две недели после того, как Комиссия по ценным бумагам и биржам предъявила свои обвинения, 1200 партнеров McKinsey собрались в Вашингтоне на очередную ежегодную конференцию. В том году она проходила в Gaylord National Hotel и в вашингтонском Конференц-центре. В день начала конференции сторона обвинения в процессе над Раджаратнамом воспроизвела в зале суда перехваченный телефонный разговор между Гуптой и Раджаратнамом. Гупта сказал Раджаратнаму, что в Goldman Sachs обдумывают, не приобрести ли Wachovia или AIG Group. Независимо от того, была ли информация незаконной, этот случай – явное нарушение конфиденциальности.

Более того, записи, по-видимому, показывали, что Гупта знал: Раджаратнам платил Кумару за информацию. Записи также свидетельствовали: Раджаратнам говорил Кумару, что, по его мнению, Гупте надоело быть «бедным» консультантом и он хочет войти в «круг миллиардеров», как и Раджаратнам. Ответом на представленные в суде записи послужил взрыв негодования. «Если б Гупта приблизился к месту суда на 50 миль, его бы линчевали», – сказал один из партнеров. Деяния Гупты – «как минимум вопиющий непрофессионализм, а как максимум – преступление», – добавил Йэн Дэвис.[519]

Комитет McKinsey по профессиональным стандартам собрался на очень короткое заседание и вынес решение забыть о судебной системе; партнеры признают нарушение ценностей фирмы в тот момент, когда видят его. На следующей неделе Доминик Бартон позвонил Раджату Гупте и сказал ему, что с этого момент и впредь он становится в фирме персоной нон грата.

Один из бывших директоров считает, что реакция McKinsey на скандал с Раджаратнамом, Кумаром и Гуптой – свидетельство близорукости самой фирмы: «Это как раз то, почему фирма старомодна. Они действительно думают, что Дом (Бартон) сделал звонок исключительной важности. Я бы позвонил в 9:05 утра того дня, когда запись прослушивали в суде. Вне этих стен становишься намного жестче и ершистее. А они восклицают: “Но он был нашим управляющим директором! Так и черт с ним”».

Загнанный в угол Гупта стал резко отвергать обвинения Комиссии по ценным бумагам и биржам. 18 марта 2011 года он предъявил Комиссии иск в Южном окружном суде Нью-Йорка, протестуя против судебного процесса. Пятью месяцами позднее, 5 августа 2011 года, Комиссия по ценным бумагам и биржам сняла обвинения, что на какое-то время создало впечатление, будто Гупта одержал победу в гражданском суде, хотя и не на суде партнеров McKinsey или общественного мнения.

13 октября 2011 года Радж Раджаратнам был осужден за инсайдерскую торговлю и приговорен к 11 годам тюремного заключения. Не прошло и двух недель, как Комиссия по ценным бумагам и биржам переформулировала свои обвинения. Еще важнее, что Министерство юстиции наконец-то сделало давно ожидаемый шаг: оно предъявило Раджату Гупте обвинения в уголовных преступлениях.

В обширном интервью журналу Newsweek, которое Раджаратнам дал через две недели после приговора, он утверждал: агенты ФБР попросили его носить аппаратуру, чтобы поймать Гупту на каком-нибудь акте инсайдерской торговли. Да, Раджаратнам – миллиардер и управляющий хедж-фонда, но Гупта – один из наиболее уважаемых, если не самый уважаемый индиец – лидер бизнеса в США. Сотрудничать с ФБР Раджаратнам отказался. В том же самом интервью Раджаратнам назвал Кумара словом choot (на хинди это грубое обозначение женского полового органа) и сказал: «Это подходит для Кумара».

Раджаратнам пустился в объяснения причин, по которым он, несмотря на мощное давление, не стал «крысой». «Они хотели, чтобы я признал вину и пошел на сделку с правосудием, – сказал Раджаратнам журналу. – Они [хотели] добраться до Раджата. Я не собираюсь делать того, что сделали со мной. У Раджата четыре дочери».[520] По-видимому, ничего властям не рассказал о Гупте и Кумар. Но это не так удивительно. Раджаратнам был шри-ланкийцем. Учитывая, что перехваченные телефонные разговоры изобличали Кумара, у него не было особых вариантов, кроме выдачи властям старого товарища. Но сдать Гупту? После такого с ним отказалась бы иметь дело вся индийская община. Впрочем, в конце концов, Кумар совершил то, чего не следовало, и дал показания против своего бывшего наставника, чтобы избежать тюремного заключения.

Через семь месяцев после осуждения Раджаратнама приговор за инсайдерскую торговлю был вынесен и Гупте. Осуждение Гупты стало возможно отчасти благодаря свидетельским показаниям Кумара. После длившегося месяц процесса присяжным понадобилось два дня, чтобы признать Гупту виновным в трех состоявшихся в 2008 году случаях передачи конфиденциальной информации Раджаратнаму, а также в преступном сговоре. «Выпав из круга уважаемых инсайдеров, Гупта в числе осужденных за инсайдерскую торговлю переместился из роскошных залов заседаний советов директоров в обычную тюремную камеру», – сказал Прит Бхарара, федеральный прокурор округа Манхэттен.[521]

Хотя адвокат Гупты Гэри Нафталис продолжал утверждать, что его клиент не совершал ничего противозаконного, доказательства оказались бесспорными, и присяжным удалось прийти к выводу о виновности Гупты даже по тому пункту обвинения, который некоторые считали самым сильным местом его защиты, – тот факт, что Гупта, по-видимому, не извлек никаких явных финансовых выгод из разглашения конфиденциальных сведений. Но выгоды извлек Раджаратнам, и этого оказалось достаточно для признания вины Гупты. Во всем скандале было нечто специфическое, обусловленное принадлежностью Гупты к McKinsey: Гупта, всегда действовавший за кулисами, уступил финансовые выгоды в обмен на влияние, обеспеченное ему незаконной поддержкой Раджаратнама. Но модель McKinsey (не признавать ни заслуг, ни вины) не выдержала пристального внимания федеральных обвинителей и рассыпалась. В октябре 2012 года Гупту приговорили к двум годам тюремного заключения и 5 млн долл. штрафа. Выслушав приговор, Гупта выразил раскаяние в том, что процесс над ним оказал негативное воздействие на McKinsey, несмотря на то что он давно ушел из фирмы. «Я глубоко сожалею, что McKinsey пришлось отбиваться от негативных комментариев клиентов и прессы. Нахожу некоторое утешение в надежде на то, что фирма, учитывая ее силу и репутацию, не понесет долговременного ущерба», – сказал Гупта.

Самокритичный анализ, развернувшийся в фирме и среди ее бывших сотрудников, коснулся вопросов более глубоких, чем моральные и этические несовершенства двух человек. «Думаю, анализировать следует все то, что произошло после ухода Марвина, – говорит старинный, ныне ушедший на покой партнер фирмы. – Рон Дэниел не смог в полной мере воспринять и унаследовать ценности Марвина. И это открыло дверь проблемам: фирма начала все более сосредоточиваться на измерении результатов, то есть на финансовых поступлениях. В итоге сложились условия, когда всякий, кто приносил фирме хорошие доходы, мог руководить фирмой вне ограничений, введенных Марвином. Что и повлекло за собой последствия. Первое из них – Гупта. Второе – отказ фирмы от обслуживания исключительно руководителей высшего звена.

Опять же, – продолжает этот бывший партнер, – проблема намного больше и не сводится к Гупте. Факт, что человек, возглавлявший фирму десять лет, мог настолько забыть систему ценностей, внедренную в фирму Марвином, открыл мне глаза на то, насколько США приблизились к принципу “важны только деньги”. Я также понял, до какой степени финансовое сообщество забыло о причинах и оправданиях своего существования – реальной помощи компаниям, производящим реальные вещи. И нет сомнений, что современная McKinsey – свидетельство этой болезни. Конечно, видеть, как предприятие, которому ты отдал 15 лет жизни, уступает системе ценностей, так сильно отличающихся от прошлых профессиональных ценностей, тяжело. Но то, что ведущая страна мира утратила душу, – намного бо́льшая утрата, чем унижение, испытанное Гуптой».

И все же McKinsey, несомненно, пришлось задаться вопросом, как же так – всего через девять лет после кончины Марвина Бауэра его дух подвергся такому оскорблению. Один из клиентов, знавший Бауэра, сказал: «Марвин Бауэр говорил, что вокруг, в конечном счете, жадные стервецы. Он старел, но ум его оставался живым и острым». По меньшей мере, в данном случае он оказался, по-видимому, прав.

Кто мы?

В поисках ответа на вопросы, возникшие в разгар скандала с Кумаром и Гуптой, McKinsey сосредоточила внимание на своей внутренней жизни. И то, что в фирме увидели, никому не понравилось: выяснилось, что фирма обманывала себя, полагая, что эксцессы Гупты остались в прошлом. Фирма просто сглаживала острые углы, упуская из виду фундаментальное – и постоянное – изменение собственной природы. При нынешних размерах McKinsey не могла более полагать, что принципы Марвина Бауэра сохранятся.

«Происшествие с Анилом Кумаром заслуживает внимания благодаря воздействию на сотрудников фирмы, – говорит директор фирмы по кадрам Мишель Джаррард. – Это разочарование, и ничто иное. Можно попытаться красиво рассказать об инциденте, заявляя, что скандал заставил нас усилить бдительность, но правда в том, что нам нанесен ущерб».[522]

Одним из очевидных вопросов, вызванных инцидентом с Кумаром, был, в частности, выход старшего руководителя далеко за рамки крупной и продолжающей расти компании. Стал ли руководитель заниматься незаконными делами исключительно из алчности? Или из-за разочарования тем, что он недостаточно близок к внутреннему кругу McKinsey? В каком-то смысле McKinsey, возможно, пала жертвой собственного успеха. Фирма стала настолько большой, что шансы вызвать недовольство партнера возросли вместе с минимумами и максимумами доходов и прибылей. Например, в 1980-х около половины директоров фирмы были членами или комитета пайщиков, или комитета директоров. Если сотрудник и не был одним из директоров, он определенно знал многих (а то и всех) директоров, так что партнеры редко чувствовали себя брошенными в пустыне. К 2011 году доля тех, кто знал директоров, сократилась до примерно 10 %, а вероятность разочарования возросла в обратной зависимости.

«Я говорил с Домиником об этом деле, – рассказывал Йэн Дэвис. – Суть дела в следующем: как пробудить ощущение подлинного лидерства у директоров, не считающих, что они руководят организацией? Это одна из причин создания комитетов и сетей. Ключ к решению проблемы – сохранение у старших консультантов чувства сопричастности, связи с фирмой. Мой отец однажды сказал, что все мы совершаем ошибку, думая, что подростки проблематичны. На самом деле проблематичны люди в возрасте за 50 или шестидесятилетние. Вот что вызывает настоящее разочарование».[523]

Наибольшее сожаление вызывало, однако, происшествие не с Кумаром, а с Раджатом Гуптой и с тем, что, по мнению многих сотрудников фирмы, им следовало всегда знать. Разоблачения вызывали острый кризис доверия в среде самых уверенных в себе и в фирме людей в мире. Один бывший директор признал: «Сотрудники фирмы всегда испытывали некоторую неуверенность в отношении Раджата. Он никогда не символизировал ценности Марвина. Он намного сильнее руководствовался коммерческими соображениями. Вот почему никого не удивило, что он вошел в совет директоров Goldman Sachs. Вот почему сотрудники фирмы излили на Раджата столько яда. Они видели, откуда исходит угроза, но сами не могли остановиться. Пока Гупта возглавлял фирму, сотрудники просто ковали деньги, а теперь чувствовали свою вину за случившееся».

Имелись явные признаки того, что вопросом, возможно, пренебрегали. Во-первых, Гупте приходилось преодолевать возражения некоторых партнеров, и он стал членом совета директоров Goldman Sachs еще до того, как официально покинул McKinsey, что было вопиющим нарушением основополагающих принципов Бауэра. А затем пришла самая худшая новость: федеральный прокурор в конце 2011 года переформулировал обвинение. Теперь в нем значилось предположение, что Гупта передавал Раджартнаму сведения с заседаний совета директоров Goldman Sachs в 2008 году, когда Гупта все еще работал в нью-йоркском отделении McKinsey. Гупта вышел из партнеров фирмы в 2007 году, но все еще сохранял кабинет в фирме.

Если бы вы в 2011 году спросили какого-нибудь партнера McKinsey, нанесли ли Кумар и Гупта ущерб фирме, вы получили бы в ответ громкое: «Да!» Но вот что примечательно: если бы вы задали тот же вопрос какому-либо клиенту фирмы, то ответ был бы совсем иным. Казалось, что клиенты по большей части не обеспокоены случившимся, а то и проявляли сочувствие к фирме. Несмотря на то что в 2009 году произошел некоторый спад, вызванный мировым финансовым кризисом, бизнес фирмы по-прежнему шел сравнительно хорошо. Даже компания Walmart, долгое время пренебрегавшая консультантами McKinsey, в конце десятилетия приняла их услуги.[524] В 2010 году доходы McKinsey возросли на 9 %, что вывело фирму на второе место в отрасли профессиональных услуг, после Pricewaterhouse-Coopers.[525] В 2010 году фирма взяла на работу 2000 человек.

Среди преданных клиентов были и клиенты Анила Кумара. Например, в 2009 году Тим Флинн, председатель и генеральный директор аудиторской и консалтинговой компании KPMG, энергично занимался формализацией совместного с McKinsey проекта. В среду 14 октября Кумар выступал на совете директоров KPMG. На следующий день Флинн позавтракал с Кумаром, еще через сутки Кумара арестовали. Но, как и многие другие клиенты McKinsey, Флинн явно придерживался теории «гнилых яблок»: любая организация не без уродов, и, обнаружив их, важно сделать все, что возможно, чтобы их не осталось. Несмотря на скандал, KPMG решила продолжать сотрудничество с McKinsey.

Председатель Bloomberg LP Питер Грауэр выразил сходные чувства. Впервые он столкнулся с McKimsey примерно в 2006 году, когда обратился к консультантам с просьбой помочь наметить будущее осуществляемого провайдером финансовой информации вещания на домашние телевизоры. В 2008 году Bloomberg приняла ряд рекомендаций, в том числе касавшихся привлечения проверенных талантов вроде ветерана кабельного телевидения Энди Лэка.

McKinsey также помогла Bloomberg провести оценку стратегии расширения вещания за счет юридической информации в форме нового продукта – программы Bloomberg Law. В то время Bloomberg продавала доступ к этой программе на известных терминалах, и она стоила дороже, чем аналоги конкурентов (компаний Thomson Reuters, Westlaw и Reed Elsevier). Консультанты McKinsey подтолкнули Bloomberg к созданию интернет-платформы, позволившей существенно снизить цены. «Они отлично выполнили работу», – сказал Грауэр.[526] Закончив первый проект для Blooberg, консультанты перешли к аналогичному проекту для программы Bloomberg Government. Ни один из этих проектов в 2012 году не увенчался громким успехом, но клиент снова не пожелал возлагать вину за ошибки на McKinsey.

«Мы признаём высокое качество их работы, – сказал Грауэр. – Сотрудничество с ними было плодотворным. Мы ведем бизнес и с другими консалтинговыми фирмами, но так уж получилось, что мы считаем интеллектуальный процесс и качество работы McKinsey превосходными, поэтому нанимаем консультантов оттуда чаще, чем из других мест». А затем Грауэр добавил нечто такое, что могло бы вызвать улыбку на лице Марвина Бауэра: «Мы платим то, что считаем справедливым, и, по-моему, получаем за эти деньги стоимость».

Интеллектуальная продукция фирмы по-прежнему удостаивается восторженных отзывов. В середине 2010 года Доминик Бартон встретился с Фрэнсисом Мэром, бывшим министром финансов Франции, который в то время был председателем французского конгломерата Safran. Мэр, перед встречей изучивший опубликованный в январе 2010 года доклад McKinsey «Глобальный кредитный пузырь и его экономические последствия», сказал Бартону: этот текст – лучшее исследование из всех прочитанных им за последние пять лет.

«Можно мне откликнуться? – спросил Мэр Бартона. – Нельзя продавать себя, сидя в бумажном мешке. Почему бы вам не разослать доклад всем министрам финансов в Европе и не заставить их прочитать его?» Говоря это, Мэр игнорировал очевидную причину ухода McKinsey от активной пропаганды. С момента ареста Кумара и распространения слухов о махинациях Гупты фирма склонилась к своей излюбленной стратегии в области отношений с общественностью: она замкнулась. Она по-прежнему располагала к себе клиентов, но в 2010 году действовала не в режиме бахвальства.

Несмотря на неистовство, раздутое СМИ вокруг скандала с инсайдерской торговлей, реальный ущерб, причиненный репутации фирмы этим скандалом, неясен. В опубликованном журналом Consulting рейтинге лучших фирм, с которыми следует работать, McKinsey сползла с первого места на второе, уступив высшую строку Bain & Company. Но по результатам опроса, проведенного в 2011 году Vault.com, McKinsey оставалась на первом месте среди самых престижных консалтинговых фирм. И эту позицию удерживала в течение десятилетия.

Банкет, который McKinsey по традиции устраивает вечером в четверг в Belvedere Hotel во время недельного Всемирного экономического форума в Давосе, по-прежнему считается самым примечательным мероприятием форума. В кулуарах идут разговоры, что когда Клаус Шваб, семидесятитрехлетний основатель давосского форума, уйдет в отставку, бразды правления перехватит McKinsey. В конце концов, Человек McKinsey – это Человек Давоса.

В марте 2012 года партнеры фирмы спокойно переизбрали Доминика Бартона на второй срок. Никто даже не пытался конкурировать с ним, что неудивительно. Бартон излучает спокойствие и поэтому подходит для руководства постоянно разрастающейся толпой неуверенных в себе трудоголиков, снова занятых самокопанием.

Эпилог. Будущее Mckinsey

Хотя по мере движения случаи с Анилом Кумаром и Раджатом Гуптой стали терять очертания в зеркале заднего вида, McKinsey находится на участке пути, настолько же богатом предвестиями будущего, как и все уже пройденные. Консалтинг, по большей части выдуманный, сконструированный, подвергается более серьезным нападкам, чем когда-либо прежде. Все спорят за право быть консультантами. И многие новые, недавно возникшие и определяющие развитие экономики компании не проявляют ни малейшего (или почти никакого) интереса к услугам фирмы.

Главным активом McKinsey остается доверие клиентов. Это не поддающийся измерениям, неосязаемый актив, постоянно проверяемый на прочность. Вспомогательный актив консультантов – их вера друг в друга и во внутреннюю культуру фирмы – также постоянно находится под напряжением. Чем больше разрастается организация, тем труднее ей подчинять сотрудников целостной системе ценностей. Созданный Марвином Бауэром маленький клуб англосаксонских выпускников Гарварда с дипломами MBA и определенными нравами – уже достояние древней истории. Теперь McKinsey – поистине глобальная корпорация. Фирма настолько велика, что наличие среди ее сотрудников бо́льшего числа мошенников уже не вероятность, а почти несомненный факт.

Если этим людям будут верить, они продолжат верить в себя. Вот причина, по которой партнеры McKinsey ежегодно убивают смехотворно много времени на оценку друг друга. И хотя глупцы в McKinsey наверняка будут совершать проступки, фирма никогда не привлекала по-настоящему алчных людей. Те, кто обуян желанием разбогатеть, имеют тенденцию уходить в другие места: в инвестиционные банки, паевые инвестиционные фонды, в хедж-фонды и в компании с венчурным капиталом.

Помимо проблем доверия, самая серьезная проблема McKinsey – поиск обстоятельств, которые неизвестны клиентам и которые можно им поведать. Сегодня мир бизнеса переполнен людьми с дипломами MBA, и рекомендации в духе тех, что раздает McKinsey, можно запросто приобрести по низким, несвойственным McKinsey ценам. Более того, «трансформирующие отношения» – гордость фирмы – не являются приоритетом для многих клиентов, испытывающих экономические трудности. Им важны результаты. Даже самый доверчивый клиент может утратить восторженное отношение к консультантам, если они не помогают ему решить самые насущные проблемы. Многие компании ныне не могут позволить себе быть вовлеченными в долгосрочное стратегическое планирование. Им надо побеждать сейчас. А рекомендации, приводящие к таким победам, никогда не составляли сильную сторону McKinsey.

Сотрудничество с McKinsey в индустриальную эру проходило отлично. И это особенно справедливо для периода после Второй мировой войны, эры Питера Друкера и «изобретения» менеджмента, когда Америка оказалась страной гигантских компаний, становившихся неуправляемыми в самом прямом смысле этого слова, страной конгломератов настолько огромных, что управляющие с трудом могли охватить их умом. Марвин Бауэр и люди его круга и калибра дали руководителям компаний новые инструменты и методы управления. Фирма помогла переформатировать корпоративный сектор и правительство, часто используя в качестве шаблона свою собственную организацию.

Более агрессивные конкуренты раз-другой нанесли фирме тяжелые удары. После этого в первую постиндустриальную эру McKinsey оставалась отличным партнером, бесценным для генеральных директоров компаний, действовавших в отраслях, переживавших стремительные перемены. Таких отраслей было много – от финансов до фармацевтики. И действительно, McKinsey, похоже, принимала участие в любом крупном тренде прошлого столетия, начиная с дерегулирования и либерализации рынков капитала и заканчивая распространением новых технологий и глобализации.[527] С какими бы проблемами ни сталкивались корпорации, McKinsey часто могла предложить решение.

Но, хотя фирма продолжает расти, есть основание думать, что ее влияние не поспевает за ростом, отстает от него. Немногие из успешных компаний достигли нынешнего преуспевания благодаря тому, что McKinsey порекомендовала, как этого добиться. Посмотрите на Apple или Google. Победители, добившиеся успеха благодаря рекомендациям McKinsey, принадлежат к компаниям прежнего поколения. Среди них можно назвать American Express, AT&T, Citibank, General Motors и Merrill Lynch. McKinsey не работала на Microsoft, пока эта компания не стала очень крупной. В известном смысле McKinsey в своей отрасли – это Microsoft: обе они никогда не вырываются далеко вперед, но обладают ресурсами, чтобы нагонять опередивших.

По мере того как McKinsey утрачивает свою жизненную силу, она становится менее привлекательной для молодых талантов. Фирма господствовала в эру MBA, в конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда все, о чем мечтали учащиеся школ бизнеса, это работа в консалтинге или в банках. В 1999 году Николас Леманн писал в журнале New Yorker, что McKinsey, в сущности, воплотила дух того времени, в общем, так же, как ЦРУ воплощала дух 1950-х, Корпус мира[528] – дух 1960-х, Ральф Найдер[529] – дух 1970-х, а First Boston[530] – дух 1980-х годов.[531]

Но так было 13 лет назад. Сегодня лучшие из лучших стремятся попасть в более молодые, полные жизни компании. Именно там они начинают карьеру и там же хотят занять более высокие позиции. Самые блестящие выпускники больше не проявляют склонности трудиться в крупных компаниях, а McKinsey – гигант. В 1970-х годах любой умный и хваткий молодой специалист получал предложение от фирмы Arthur Andersen, где числилось тогда 10 000 человек. Более предприимчивые шли в McKinsey, а она (скажу для сравнения) давала работу каким-то четырем сотням претендентов. Сегодня Arthur Andersen уже нет, и ее место в мечтах выпускников заняла McKinsey. Но это работа для среднего учащегося Гарвардской школы бизнеса, а не для Бейкеровского стипендиата. И как всегда, консультанты McKinsey уходят из фирмы на более высокие должности в других компаниях. Среди бывших сотрудников McKinsey – Шерил Сэндберг, старший оперативный управляющий компании Facebook, и финансовый директор Google Патрик Пичетт. Некоторым удается сделать карьеру в McKinsey, но потеря лучших сотрудников для фирмы – обычное дело.

Журнал Fortune составил список компаний, в которых лучше всего работалось в 2010 году. В нем значатся все главные конкуренты McKinsey: Boston Consulting Group (занимает в перечне 8-е место), Ernst & Young (44-е место), Deloitte (70-е), PricewaterhouseCoopers (71-е), Accenture (74-е) и KPMG (88-е). Однако McKinsey там нет. В фирме утверждают: работать здесь соглашаются примерно 95 % тех, кому это предлагается. Но сотрудник фирмы с 30-летним стажем пояснил: по крайней мере, в отношении выпускников Гарвардской школы бизнеса этот показатель никогда даже близко не соответствовал действительности. По его словам, уровни недавнего приема на работу выпускников Гарварда резко снизились. Если в 1973 году фирма предлагала работу 5 % выпускников программы MBA и 80 % из приглашенных принимали предложение, то впоследствии McKinsey предлагала работу примерно 30 % таких выпускников, из них принимали предложение только около 50 %.

Хотя фирма продолжает вкладывать в своих сотрудников больше, чем ее конкуренты, McKinsey рискует стать для талантливых сотрудников остановкой в карьере. Местом, где молодых людей готовят для ошеломляющих карьер в других компаниях. И это обстоятельство поразительно отличает нынешнюю McKinsey от McKinsey полувековой давности. «Попали ли эти люди в самый быстрый поток или нет? – вопрошал бывший консультант McKinsey Билл Маккормак. – Чему они учатся? В наши дни сотрудники фирмы уходили на очень высокие посты в других компаниях. McKinsey славилась высоким интеллектуальным уровнем своих сотрудников. Остается ли этот уровень столь же высоким?»[532]

Никто не может побеждать всегда, кем бы он ни был. Goldman Sachs, издавна служившая золотым стандартом в сфере финансов, недавно уступила пальму лидерства своему намного более крупному, имеющему более высокую капитализацию конкуренту JPMorgan Chase. Обленившуюся и отупевшую за десятилетия господства Microsoft в конце концов обошла компания Apple после того, как в нее вернулся Стив Джобс. А что же McKinsey? Фирма выходит победителем так долго, что можно только гадать, поймет ли она, что делало ее победительницей, в тот момент, когда она все же потерпит поражение.

Центральное место фирмы в процессе управления тоже труднее понять на уровне абстрактного представления об экономике. Хотя многие полагают, что развитие консалтинга – прямое следствие выгод, которые дает консалтинг, есть и иное мнение. «Мир существует не благодаря консалтингу, – писал в апреле 2010 года Стефан Стерн в газете Financial Times. – В конце концов, было время, причем не так уж давно, когда люди управляли своими предприятиями без помощи фирм, занимающихся стратегическим консалтингом».[533] Во многих случаях это справедливо и ныне: возможно, что бывшие сотрудники McKinsey проникли в Google или в eBay, но у самых быстрых новых компаний, изменяющих облик современного бизнеса, нет времени строить «отношения, основанные на доверии», а ведь именно это предлагает клиентам McKinsey.

Сегодня McKinsey настолько велика, что ее деятельность имеет свойство отражать цикл консалтинга, когда подъемы и спады совпадают с соответствующими фазами в глобальной экономике. В результате у McKinsey уже много лет нет сколько-нибудь заметного роста в США, а темпы развития в Европе, где фирма процветала в 1990-х годах, резко снизились. Подобно армии Древнего Рима, McKinsey необходимо постоянно передвигаться, чтобы прокормить самое себя. Руководители китайских компаний и китайские бюрократы, естественно, наслаждаются непропорционально большим вниманием консультантов. Усиливающийся спрос на услуги McKinsey в Азии по меньшей мере отчасти обусловлен прочной репутацией фирмы на Западе. Но этот спрос не продлится вечно, если все, что McKinsey может сделать, сведется к попыткам продавать старые формулы в новой упаковке.

Бизнес McKinsey приобрел настолько глобальные масштабы, что разбивка ее доходов в общем отражает расклад мирового ВВП. Например, США, чья доля в мировом ВВП примерно от 25 до 30 %, приносят 25–30 % доходов McKinsey. Европа и Африка? Вместе взятые, они производят около 30 % мирового ВВП. Оставшуюся часть дают Азия и Латинская Америка. Если долговой кризис сокращает долю ВВП, производимую экономикой Европы, это создает угрозу более чем четверти доходов McKinsey.

В комитет акционеров McKinsey, фактически – совет директоров фирмы, ныне входит 31 человек из разных стран мира. Такой неуклюжий управляющий орган создан не ради оперативных решений. Размеры фирмы наконец-то сделали недействительной старую претензию на то, что консультанты работают только с руководителями компаний. Теперь фирма вынуждена признать: консультанты получают задания работать на разных уровнях крупных организаций. Согласиться выполнять такие заказы – значит увеличить объем работы консультантов, но одновременно – подорвать их репутацию как людей, пользующихся особым доверием корпоративной элиты.

McKinsey по-прежнему сильна там, где конкурентам трудно повторить ее успехи. Действующий в McKinsey идеал единой организации, в которой глава немецкого отделения не возражает против того, что кто-то подчиненных ему консультантов работает на Daimler или на Детройт, позволяет отодвигать на задний план споры о том, какое из отделений приносит самые большие прибыли, и о пулах бонусов. А подобные споры – кошмар, преследующий фирмы-конкуренты. Принятая в McKinsey модель самоуправляющегося партнерства, противоположная командной модели, также помогает избегать ловушек, в какие попадают организации с командными моделями управления.

Пожалуй, наибольшее впечатление по-прежнему производит уникальная способность в огромных количествах привлекать умных людей и побуждать их мыслить сходным образом, чтобы они превратились в армию высоко мотивированных консультантов, оказывающих мощное воздействие. Этого результата достигают за счет безжалостного увольнения тех, кто не влезает в единый фирменный шаблон. Самая важная работа в McKinsey связана с формированием мышления сотрудников на разных уровнях фирмы. Отсев может быть жестким для молодых людей, в прошлом лучших студентов на своем курсе. Представьте, что после двух лет работы в McKinsey им указали на дверь. Но если посмотреть на это глазами партнеров, то окажется, что сотрудники фирмы – это клуб довольных, переживших процесс отбора. В известном смысле McKinsey решила ту же задачу, какую решает армия, убеждающая людей идти на войну и проливать кровь; армия создает у военнослужащих чувство служения чему-то большему, чем собственная жизнь. Никто из конкурентов McKinsey даже не приблизился к созданию такой системы. Сотрудники фирмы, конечно, не берутся за руки и не поют гимн Японии, но система формирования в McKinsey весьма близка к этому.

Вероятность того, что, прибегая к подобным методам, фирма подорвет свои силы, столь же велика, как и у конкурентов. И это соображение возвращает нас к проблеме масштабов. В самой McKinsey идут нескончаемые споры об оптимальных размерах фирмы. Один лагерь составляют, в общем, старые консультанты, считающие, что фирма стала слишком большой и может позволить себе некоторое свертывание ради того, чтобы сохранить высокое качество работы сотрудников. Другой лагерь составляют молодые и голодные консультанты, не помнящие времена, когда в фирме работало всего 400 или 1000 (или даже 5000) человек. По мнению молодых, размер фирмы – это мощь, и они настаивают на продолжении роста.

Вместе с размерами приходит проблема сложности – как раз в ее решении у клиентов фирма считает себя экспертом. Здесь теперь столько внутренних сетей или «ячеек» (образованных по географическому, отраслевому или функциональному принципу), что главная проблема не в получении новой работы, а в гарантии того, что внутренние структуры, размножаясь, не замыкаются сами на себя. В сущности, фирма состоит из нескольких десятков мини-McKinsey. Преимущество сочетания малых и больших размеров в том, что такой фирме очень трудно потерпеть крах. Возникает, впрочем, проблема лидерства: разумно ли рассчитывать, что кто-нибудь сможет собрать 50 мини-Бауэров или мини-Бартонов под одной крышей, особенно в свете того, что в McKinsey в любом случае никто ничем не управляет больше чем шесть лет? Посторонним непонятно, как действует система ячеек. Неясно это и тем, кто работает в фирме. И для фирмы, где самое главное, – связи между людьми, это проблема.

И является ли модель, при которой старшие партнеры ежегодно тратят несколько недель на оценку работы друг друга, настолько эффективной, насколько она должна быть в условиях современного рынка? Ведь его отличительная особенность – острейшая конкуренция! Особенно с точки зрения клиента, а ему, возможно, приходится мириться с тем, что выполнение проектов затягивается на год? McKinsey свято бережет свой образ действий и заходит настолько далеко, что говорит клиентам: или принимайте эту культуру, или отказывайтесь от нее. Но в каждой корпорации наступают времена, когда надо проявлять осторожность в расходах. И тогда особенности стиля McKinsey создают опасность: этот стиль может оказаться нетерпимым.

В McKinsey вам скажут, что на самом деле в ее успехе нет никакого секрета. Основа этого успеха – жесточайшая сосредоточенность на рекрутинге новых сотрудников и на их профессиональной подготовке, на строжайшей оценке деятельности коллег, на напряженной работе и на акцентировании личного вклада каждого в деятельность фирмы, а не на принесенных в фирму деньгах. В фирме новых сотрудников отбирают, как астронавтов. Однако этот процесс определенно позволил McKinsey преодолеть неизбежный упадок селективности, вызванный тем, что фирма ныне принимает на работу в десять раз больше людей, чем всего лишь десять лет назад. Однако деятельность, связанная с поддержанием качества, становится все сложней.

Но с этой проблемой фирма, по-видимому, успешно справляется. Клей Дойч, недавно завершивший тридцатилетнюю карьеру в McKinsey, сказал: фирма, в которую он когда-то пришел работать, и нынешняя McKinsey – это две совершенно разные фирмы. «Может ли фирма развиваться и в результате стать совсем другой, сохраняя при этом свои важнейшие особенности? – спрашивает Дойч. – Сокровенные, одухотворяющие деятельность фирмы, а не тормозящие ее развитие? Думаю, да, хотя мысль об этом может казаться запредельной».[534]

Утверждение, что McKinsey не слишком хорошо служит своим сотрудникам, никогда не было справедливым. В резюме людей, ушедших из фирмы, остается одно из названий, пользующихся наибольшим авторитетом в мире бизнеса. А люди, делающие карьеру в McKinsey, становятся невероятно богатыми и получают доступ в чертоги власти по всему миру.

Впрочем, в конце концов, стоимость фирмы профессиональных услуг правильнее оценивать тем, что эта фирма сделала для других. И тут вердикт не столь очевиден.

Вопрос о том, действительно ли McKinsey преобразила способы управления предприятиями, остается открытым. Спасла ли McKinsey General Motors, великий символ американской экономики? Нет, не спасла, хотя многие годы выполняла для этой компании одно исследование за другим, получая за это миллионы долларов. Предвидела ли McKinsey наступление эры интернета, побуждала ли она своих клиентов выйти на передовую линию новой эры? Нет. Остановила ли McKinsey банковскую отрасль на неверном пути, приведшем к глобальному финансовому кризису? И на этот вопрос следует дать отрицательный ответ.

И тогда возникает другой вопрос: так что же сделали консультанты? Спросите McKinsey, какой самый замечательный совет когда-либо дала фирма? Советовала ли фирма компании Coca-Cola начать производство оказавшегося на редкость удачным товара Diet Coke? Заверила ли фирму McDonald’s в том, что обслуживание клиентов завтраками может быть выгодным? Или советовала ли фирма компании Chrysler начать производство машин Jeep? Ответы на все эти вопросы приведут нас к совершенно неудовлетворительным выводам. В истории McKinsey нет никаких легендарных советов. Вместо них есть только отношения с легендарными клиентами, и благодаря этим отношениям фирма получала большие деньги. Не надо искать иных объяснений, чтобы понять: с самого начала фирма занималась исключительно продажей рекомендаций. Короче говоря, вопрос не в том, что продавала McKinsey, вопрос в том, что она продавала то, что продавала. Более того, хотя фирма настойчиво делает акцент на своей культуре и «ценностях», эти ценности часто оказываются условными. Их задействовали тогда, когда они были полезными. А когда они не были – не задействовали.

При всем том следует признать, что благодаря своему объективистскому, скептическому, основанному на фактах, интегрирующему и аналитическому подходу McKinsey определенно сделала мир более эффективным, более рациональным и более объективным, чем он был бы без McKinsey. В мире, где полно болтунов и людей с неоправданно раздутым авторитетом, фирма демонстрирует непревзойденную способность снова переключать внимание на данные и исследования и, как правило, доводит исследования до реального, эффективного результата. Гуру менеджмента Гэри Хэмел в опубликованной в 2007 году книге «The Future of Management» («Будущее менеджмента»[535]) назвал «машину управления» «одним из величайших изобретений человечества».[536] Если McKinsey на самом деле и не изобрела многие из смелых идей менеджмента после смерти Джеймса О. Маккинси, она определенно помогла клиентам понять и реализовать эти идеи.

Кроме того, фирма служит мощным талисманом для испуганных руководителей компаний, успокоительным, обнадеживающим средством для неуверенных в себе генеральных директоров и печатью одобрения для властных боссов, стремящихся заставить компании согласиться с их решениями. Говоря иначе, фирма играет роль, определенную для нее клиентами. Именно по этой причине фирма так долго сохраняет акцент на важности личных отношений. Какой руководитель не захочет получать быстрые и высококачественные ответы от команды хорошо одетых и усердных как муравьи работников, стремящихся удовлетворить любые его потребности?

McKinsey также способствовала утверждению правил и норм современного бизнеса. Эти правила и нормы гласят: современная компания никому не нянька и не постоянный работодатель, современная компания играет в безжалостную игру, и в ней одни выигрывают, а другие проигрывают. В этом отношении McKinsey внесла свою лепту и в воздействие современного бизнеса на общество в целом. Служа интересам руководителей корпораций, фирма сыграла роль в усилении неравенства доходов, способствовав углублению разрыва между вознаграждениями, полученными главами компаний – и рядовыми сотрудниками. Сегодня этот разрыв стал максимальным в истории.

Постоянная сосредоточенность McKinsey на необходимости решения проблем (а решение проблем противоположно всем прочим вариантам предлагаемого клиентам ответа) остается, пожалуй, самой серьезной слабостью фирмы. Стремление к чистоте, однозначности этого ответа (а чистота ответа противоположна рассказам о том, насколько легко или трудно добиться желаемого результата) никогда не было сильной стороной фирмы. Увольнение 10 % персонала может привести к сокращению расходов на 10 %, но одновременно вдвое сильнее ожесточит оставшихся, возмущенных увеличением рабочей нагрузки.

В худшие моменты консультанты McKinsey поздравляют друг друга с тем, что принадлежат к «величайшему коллективу талантов, известному в мире». И в каком-то смысле они, возможно, правы: трудно вообразить, что где-то еще есть сопоставимая по мощи группа столь же умных, столь же сильно мотивированных людей, работающих на одну организацию. Но на это можно взглянуть и как на притязание McKinsey на победу в игре, в которую никто, кроме нее самой, не играет. Большинство организаций, будь то крупные многонациональные банки или компании вроде Facebook, на самом деле не нуждаются в сотрудничестве с умными трудоголиками.

Чарли Мангер, старинный партнер Уоррена Баффета по Berkshire Hathaway, писал в своей книге «Poor Charlie’s Almanack: The Wit and Wisdom of Charles T. Munger» («Альманах бедного Чарли: остроты и житейская мудрость Чарльза Т. Мангера»), что никогда не встречал руководителя корпорации, вправду читавшего отчеты консультантов.

Распросите руководителей с пристрастием – и они наверняка смогут рассказать о самых важных в их карьерах решениях. Однако в крупных организациях, с какими работает McKinsey, ценность большинства решений необязательно заключается в реально сделанном выборе; прежде всего она кроется в самом факте – выбор сделан. Лидерство, руководство – это умение вести за собой людей, но прежде, чем они смогут последовать за руководителем, он должен выбрать направление движения. На такую услугу всегда будет спрос, и именно такую услугу и оказывает McKinsey.

В настоящее время взгляд McKinsey обращен на восток. В Азии фирма поначалу добилась успеха, что дает ей возможность увлечь местные корпорации так же сильно, как некогда, во времена господства культуры белых джентльменов англосаксонского происхождения на северо-востоке Америки, – мышление руководителей бизнеса. Не случайно нынешний управляющий директор фирмы Доминик Бартон в начале своей карьеры в McKinsey посещал служебные помещения азиатских корпораций.

Понимание того, как вести бизнес в условиях встречных течений, возникающих из-за возрастания мощи китайской экономики и упорного сопротивления экономики американской, – одна из главных проблем сегодня, и с нею сталкиваются все глобальные предприятия в начале XXI века. Если McKinsey сможет доказать, что владеет ключом к решению этой проблемы, фирме гарантировано дальнейшее процветание, по меньшей мере в краткосрочной перспективе.

Марвин Бауэр хотел, чтобы к McKinsey относились так же, как относятся в общине к пользующемуся доверием местному банкиру. Но сегодня фирма больше напоминает национальный или глобальный банковский конгломерат, чем знакомого по кварталу. McKinsey теперь стала крупной – и стареющей, в значительной мере такой же, как гигантские корпорации, которые она консультировала в 1960-х и 1970-х. А клиенты, будь то корпорации или их руководители, намного крупнее фирмы. Консультанты стремятся к крупномасштабным переменам и способствуют их осуществлению. Впрочем, в то же самое время McKinsey тратит все больше и больше времени на преодоление тех самых бюрократических препятствий, которые ранее презирала, и фирма скорее включена в эти системы, чем находится вне их.

Величайшая проблема дальнейшего существования и развития McKinsey (и подлинное испытание ее духа и способностей) заключается уже не в поиске ниспосланных свыше решений для клиентов. Это испытание заключается в управлении осложнениями, возникшими в результате колоссального успеха самой фирмы. Одна из недавно сформулированных целей фирмы – оказание помощи «в решении главных проблем мира».[537] Но если фирма хочет достичь этой цели, ей надо продолжить успешно решать собственные проблемы.

Благодарности

Когда, образно говоря, наконец откладываешь перо после завершения столь крупного проекта, возникает странное чувство. Всего лишь несколькими месяцами раньше казалось, что на плечах лежит огромный камень. А тут вдруг ощущаешь, будто можешь полететь. По этой причине представляется хорошей мысль вести список лиц, которых надо поблагодарить за то, что они помогли автору добраться до финишной черты. Если руководствоваться только собственными чувствами, можно стать жертвой иллюзии, будто все осилил сам. Возможно, у некоторых так и получается, но я из другой породы людей.

Позвольте начать с благодарности моему издателю, компании Simon & Schuster. Это вторая моя книга в этом издательстве, и я высоко ценю его поддержку. Первой среди равных в Simon & Schuster назову моего редактора Присциллу Пейнтон. На протяжении всей работы над книгой я не мог желать лучшего. Спасибо, Присцилла. Следующим, разумеется, называю человека, который подписывает чеки. Это издатель Джонатан Карп. Спасибо тебе за очередной чек. Спасибо и Колину Фоксу, отстаивавшему этот проект. Кроме того, благодарю Викторию Мейер, Трейси Гест и группу маркетинга издательства, а также Майкла Шербана и Сиднея Танигаву.

Я благодарен человеку, сидевшему рядом со мной за столом переговоров, – моему агенту Дэвиду Кюну, а также всем добрым людям из фирмы Kuhn Projects: Кейси Бэйрду, Джесси Боркан, Бекки Сверен, Николь Туртелот и Билли Кингсленду.

Я обязан поблагодарить еще одного человека – моего старого друга и наставника Хьюго Линдгрена, при очень напряженном графике работы выкроившего время, чтобы своим магическим участием осветить мою книгу. Спасибо, Хьюго, за помощь в этом проекте и за многое другое.

А теперь настал черед поблагодарить McKinsey. Я не ожидал, что фирма станет сотрудничать со мной. Фирма никогда прежде этого не делала, я не был знаком ни с кем из сотрудников. К тому же, когда журналисты начинают совать нос куда попало, это точно никому не нравится. Спасибо Майклу Стюарту: его советы помогли мне получить разрешение работать в фирме. Надеюсь, что Майкл не откажется разговаривать со мной и в дальнейшем.

Спасибо Доминику Бартону и Йэну Дэвису, нынешнему и прежнему управляющим директорам фирмы, а также бывшим управляющим директорам – Фреду Глюку, Рону Дэниелу и Элу Макдональду. Все они согласились побеседовать со мной (похоже, Раджат Гупта был не расположен к беседе, но я благодарю его за то, что он в любом случае обогатил мое повествование). Хотя Марвин Бауэр умер довольно давно, его сыновья, Дик и Джим, оказали мне любезность и поделились со мной воспоминаниями об этом замечательном человеке.

А теперь приведу длинный список нынешних и бывших сотрудников McKinsey, уделивших время и попытавшимся помочь мне понять фирму – а ведь это не так просто. Перечислю их в алфавитном порядке: Майк Аллен, Картер Бейлс, Парта Боус, Сильвия Мэтьюс Баруэлл, Доминик Кассерли, Логан Чик, Иоланда Даенинк, Клей Дойч, Дайана Фаррелл, Питер Фой, Джеймс Горман, Тед Холл, Хуан Хойос, Мишель Джаррард, Ларри Канарек, Алан Кэнтроу, Джон Катценбах, Нэнси Киллефер, Мэтт Крамер, Джеймс Квак, Эрик Лабай, Майкл Лэннинг, Билл Матассони, Фрэнк Маттерн, Стефан Матцингер, Джоди Нив, Гордон Орр, Том Питерс, Джефф Пандик, Дэвид Робертсон, Элизабет Риордан, Уилл Риордан, Ив Смит, Том Стейнер и Боб Уотермен.

Я благодарен и другим людям, чьи имена здесь не будут названы. Большинство из них отозвались о McKinsey не слишком хорошо и не хотят подвергнуться остракизму. Другие же отозвались о McKinsey хорошо… но все равно хотят сохранить конфиденциальность. Я уверен, что, написав книгу, навлеку на себя гнев фирмы, но надеюсь, что нынешние и бывшие сотрудники McKinsey не сожалеют о времени, потраченном на меня. Полагаю, что создал сбалансированный образ фирмы.

Я признателен немногим клиентам и конкурентам McKinsey, согласившимся открыто рассказать о вещах, которые обычно не обсуждают публично: Фрэнку Кауэту, Джиму Кутлету, Роберту Деллу, Тиму Флинну, Джо Фуллеру, Питеру Грауэру, Чаку Нойлу, Ричарду Раковски, Фредерику Стардиванту и Биллу Уэлдону.

За пределами McKinsey я благодарен ученым, отдавшим изучению этой удивительной фирмы намного больше времени, чем я. И неважно, беседовал я с этими людьми лично или нет. Назову их имена: Амар Бхайд, Роберт Дэвид, Ларс Энгвалд, Панкаж Гемават, Матиас Киппинг, Ракеш Хурана, Кристофер Маккенна, Генри Минтцберг и Эндрю Старди.

А затем – благодарность журналистам и авторам, воодушевлявшим меня в работе. И первый из них – Джон Бирн, давно пишущий в журнал Bloomberg BusinessWeek. Бирн написал о McKinsey больше, чем кто-либо другой. Обогатили содержание моей книги и другие авторы – Дэвид Берардинелли, Уильям Коэн, Стюарт Крейнер, Питер Элкинд, Малкольм Гладуэлл, Дэниел Гаттмен, Джон Хьюи, Марианн Келлер, Уолтер Кихел, Мартин Кин, Николас Леманн, Бетани Маклин, Кевин Муллин, Джон Миклтуэйт, Дана Милбэнк, Льюис Пино, Стефан Стер, Мэтью Стюарт, Барри Виллнер и Эдриан Вулдридж.

Я благодарен людям, которые продолжали платить мне деньги, пока я работал над книгой (в конце концов, няне постоянно нужны деньги). Это Энди Сервер и Стефани Мехта из журнала Fortune, Грейдон Картер и Дана Браун из журнала Vanity Fair, Райан Д’Агостино из Esquire, Брэд Винерс и Джулиан Сэнктон из Bloomberg BusinessWeek, Майкл Хоган из Huffington Post и моя старая приятельница Джини Ким.

Особого упоминания заслуживает Мо Канлифф, мой почти родственник по линии бывшей жены. Несколько лет назад он созвал на «встречу в верхах» некоторых избранных людей McKinsey в Гринвиче (и принес на это сборище сэндвичи с лобстерами). Спасибо людям, которые пришли в тот день: Дугу Айеру, Биллу Маккормаку, Эдварду Массии и Питеру фон Брауну. Спасибо и Биллу Стромсену – преданному делу литературному редактору книги.

Наконец, я признателен моей семье и моим друзьям.

Спасибо маме, что во всех присланных письмах она рассказывала, какой я замечательный писатель. В темные дни эти письма были ярким светом. Спасибо отцу за все, чем он был для меня. Я все еще почти каждый день думаю о нем. Хотя отец никогда не видел свою внучку, всякий раз, глядя на ее счастливое личико, я ощущаю отсветы его озорной улыбки. Думаю, моя дочь унаследовала от деда чувство юмора, которое хорошо ей послужит.

Спасибо моим братьям и сестрам Стиву Макдональду и Джекки Пай, а также Джули и Гаррет Картер: за несколько последних лет они поставили мне больше пива Duff, чем можно было ожидать. У меня есть еще один брат, и вот с ним закавыка. Эта книга, независимо от авторства, обязательно окажется пересечением чьих-то интересов: слишком многие люди, живущие по всему миру, связаны с McKinsey. А я вдобавок грешен родственной близостью с моим братом Скоттом – главой компании Oliver Wyman, конкурирующей с McKinsey. Утешает то, что он потратил не слишком много времени, разговаривая со мной о McKinsey. И нашел способы искупить это преступление. Спасибо, брат.

Я благодарен Крису Валу за съемки и дружбу. И, наконец, моя благодарность отдельной группе людей, обеспечивавшей мне бесценную поддержку на все время написания книги: Уиллу Арнетту, Алану Балдакину, Линдсею Брауну, Малкольму Фитчу, Дэвиду Фостеру, Питеру Джайлсу, Брендану Голдену, Джону и Меган Груган, Майку Гаю, Майклу Хокинсе, Адольфусу Холдену, Питеру и Карен Китинг, Крису Керру, Кэролайн Макдональд, Мэтту Макферсону, Кристи Николсон, Оуэну Осборну, Гилде Риккарди, Маеру Росбэну и особенно Сюзен Даффи и Джо Шрэнку. Ваша дружба для мне – все. Спасибо вам за то, что вы были со мной тогда, когда я нуждался в вас.

Как всегда, спасибо всем, кто помогал мне. Надеюсь, результат стоит затраченного времени.

Дафф Макдональд,

Нью-Йорк,

март 2013 года

Об авторе

Дафф Макдональд – журналист, редактор и автор статей в Fortune и New York Observer. Кроме того, Макдональд пишет для журналов Vanity Fair, New York, Esquire, GQ, WIRED, Conde Nast Portfolio и других периодических изданий. Макдональда часто приглашают выступать комментатором на телевидении и радио, в том числе на таких каналах, как CNN и CNBC, Fox News, NPR и Carlie Rose.

Примечания

1

Авторская метафора, основанная на истории американской энергетической компании Enron Corporation, занимавшейся производством электроэнергии, транспортировкой газа, газоснабжением, связью, целлюлозно-бумажным производством и торговлей фьючерсами и производными ценными бумагами. В конце 2001 года выяснилось, что процветание Enron – фальсификация. «Дело Enron» произвело в мировом бизнес-сообществе эффект разорвавшейся бомбы и стало символом умышленного корпоративного мошенничества и коррупции в крупных масштабах. (Прим. ред.)

2

В русских переводах иногда Боуэр. (Прим. ред.)

3

Hal Hingdon. The Business Healers (New York: Random House, 1970), p. 113.

4

Легизм – направление в древнекитайской социально-политической мысли, в основе которого лежит представление об определяющей роли юридического закона в жизни государства. (Прим. ред.)

5

Nicholas Lemann. “The Kinds in the Conference Room”, New Yorker, October 18, 1999.

6

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York: W. W. Norton, 2009), p. 178.

7

Крупный американский коммерческий банк, финансовый конгломерат. (Прим. ред.)

8

Крупный американский инвестиционный банк, финансовый конгломерат. (Прим. ред.)

9

Один из крупнейших американских коммерческих банков. В кругу финансистов он прозван «the Firm», так же как и «героиня» данной книги в своей отрасли. (Прим. ред.)

10

Известняковое плато в центральной части США, на территории штатов Миссури, Арканзас, Оклахома и Канзас. (Прим. ред.)

11

William B. Wolf. Management and Consulting: An Introduction to James O. McKinsey (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1978), p. 16.

12

Там же, с. 1.

13

Marvin Bower. Perspective on McKinsey (New York: McKinsey & Company, Inc., 1979), p. 9.

14

George David Smith, John T. Seaman Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2010), p. 18.

15

Hal Hingdon. The Business Healers (New York: Random House, 1970), p. 13.

16

Ashish Nanda and Kelly Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”, Harvard Business School, December 4, 2002.

17

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 35.

18

Wolf. Management and Consulting, p. 13.

19

Там же, с. 42.

20

Alfred D. Chandler Jr. Scale and Scope: The Dynamics of Industrial Capitalism (Boston: Harvard University Press, 1994), p. 4.

21

Thomas R. McGraw. American Business, 1920–2000: How It Worked (Wheeling, IL: Harlan Davidson, 2000), p. 1.

22

Chandler. Scale and Scope, p. 71.

23

Jack Beatty. Colossus: How the Corporation Changed America (New York: Broadway Books, 2001), p. 178.

24

John Micklethwait and Adrian Wooldridge. The Company: A Short History of a Revolutionary Idea (New York: Modern Library, 2003), p. 66.

25

McGraw. American Business, p. 7.

26

Alfred D. Chandler Jr. Strategy and Structure: Chapters in the History of the American Industrial Enterprise (Cambridge, MA: MIT Press, 1962), p. 6.

27

Christopher D. McKenna. The World’s Newest Profession: Management Consulting in the Twentieth Century (New York: Cambridge University Press, 2006), p. 20.

28

Chandler. Strategy and Structure, p. 36.

29

MBA – магистр бизнеса или делового администрирования. (Прим. ред.)

30

Pankaj Ghemawat. “Competition and Business Strategy in Historical Perspective”. Business History Review, volume 76 (Spring 2002), p. 40.

31

James O. McKinsey. Budgetary Control (New York: Roland Press, 1922), p. 8.

32

Wolf. Management and Consulting, p. 5.

33

McKinsey: A Scrapbook (McKinsey & Company, 1997), p. 7.

34

Firm Training Manual (1937), p. 4.

35

John H. Neukom. McKinsey Memoirs: A Personal Perspective (Self-Published, 1975), p. 4.

36

Имеется в виду Эндрю Томас Кирни. (Прим. ред.)

37

Hingdon. The Business Healers, p. 137.

38

Wolf. Management and Consulting, p. 45.

39

Вышла в 2010 году в издательстве «Аквамариновая книга». (Прим. ред.)

40

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York: W. W. Norton, 2009), p. 35.

41

Andrew Billen. “From Man Management to Mad Management, Times, March 9, 2009.

42

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 59.

43

Matthias Kipping. “Trapped in Their Wave: The Evolution of Management Consultancies” in: Timothy Clark and Robin Fincham (eds.). Critical Consulting: New Perspectives on the Management Advice Industry (Oxford: Blackwell, 2002), p. 28–49.

44

Matthias Kipping. “Hollow from the Start? Image Professionalism in Management Consulting”, Current Sociology, volume 59, issue 4 (July 2011), p. 530–550.

45

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 62.

46

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 60.

47

Stewart. The Management Myth, p. 59.

48

Neukom. McKinsey Memoirs, p. 34.

49

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 48.

50

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 58.

51

Jack Sweeney. “The Last Lion: Marvin Bower and His Quest for Professional Independence”, Consulting Magazine, February/March 2003.

52

Wolf. Management and Consulting, p. 45.

53

Там же, с. 11.

54

Neukom. McKinsey Memoirs, p. 14.

55

Roger Lowenstein. New York Times, December 28, 2003.

56

Nanda and Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”.

57

Marvin Bower. Memoirs (New York, Marvinstories, 2003), p. 44.

58

Bower. Perspective on McKinsey, p. 17.

59

Marvin Bower. Memoirs, p. 46.

60

Wolf. Management and Consulting, p. 11.

61

Bower. Perspective on McKinsey, p. 16.

62

Elizabeth Haas Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower (Hoboken, NJ): John Wiley & Sons, 2004), p. 57.

63

Bower. Perspective on McKinsey, p. 32.

64

Там же, с. 18.

65

Там же, с. 34.

66

Sweeney. “The Last Lion”.

67

Интервью, взятое автором у Джеймса Гормана 10 августа 2011 года.

68

Stuart Jeffries. “The Firm”, Guardian, February 21, 2003.

69

John Huey. “How McKinsey Does It”, Fortune, November 1, 1993.

70

Интервью, взятое автором у Дика Бауэра 5 апреля 2011 года.

71

Chrisopher D. McKenna. The World’s Newest Profession: Management Consulting in the Twentieth Century (New York: Cambridge University Press, 2006), p. 202.

72

Там же, с. 201.

73

Бауэр М. Курс на лидерство. Альтернатива иерархической системе управления компанией. – М.: Альпина Паблишер, 2008. – Прим. пер.

74

Marvin Bower. The Will to Lead: Running a Business with a Network of Leaders (Boston: Harvard Business School Press, 1997), p. 51.

75

Интервью, взятое автором у Рона Дэниела 7 декабря 2010 года.

76

Hal Hingdon. The Business Healers (New York: Random House, 1970), p. 230.

77

Там же, с. 232.

78

Marvin Bower. Perspective on McKinsey (New York: McKinsey & Company, 1979), p. 192.

79

Там же, с. 114.

80

Там же, с. 14.

81

Джордж Макдональд Фрейзер (1925–2008) – английский писатель, автор историко-приключенческих романов. 12 романов посвящены Флэшмену. (Прим. ред.)

82

George MacDonald Fraser. Flashman: A Novel (New York: Plume, 1984), p. 30.

83

Интервью, взятое автором у Мо Каннлиффа, 7 мая 2010 года.

84

Elizabeth Haas Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower (Hoboken, NJ): John Wiley & Sons, 2004), p. 74.

85

Там же, с. 71.

86

Harvard Business Study. “McKinsey and the Globalization of Consultancy”, July 7, 2009.

87

Investors Business Daily, November 10, 2000.

88

Интервью, взятое автором у Дуга Айера 7 мая 2010 года.

89

Bower. Perspective on McKinsey, p. 37.

90

McKinsey: A Scrapbook (McKiney & Company, 1997), p.19.

91

В русском переводе книга вышла в изд-ве «Социум», 2012. (Прим. ред.)

92

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 25.

93

В русском переводе книга вышла в изд-ве «Вильямс», 2009. (Прим. ред.)

94

Pankaj Ghemawat. “Competition and Business Strategy in Historical Perspective”. Business History Review, volume 76 (Spring 2002), p. 40.

95

Jack Sweeney. “The Last Lion: Marvin Bower and His Quest for Professional Independence”, Consulting Magazine, February/March 2003.

96

Там же.

97

Robert A. Caro. The Power Broker (New York: Vintage Books, 1974), p. 315.

98

George David Smith, John T. Seaman Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2010), p. 18.

99

Интервью, взятое автором у Дика Бауэра 15 апреля 2011 года.

100

Robert A. Caro. The Power Broker (New York: Vintage Books, 1974), p. 688.

101

Elizabeth Haas Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower (Hoboken, NJ): John Wiley & Sons, 2004), p. 215.

102

Интервью, взятое автором у Дуга Айера 7 мая 2010 года

103

John Micklethwait and Adrian Wooldridge. The Company: A Short History of a Revolutionary Idea (New York: Modern Library, 2003), p. 66.

104

Там же, с. 117.

105

Rakesh Khurana. From Higher Aims to Hired Hands: The Social Transformation of American Business School and the Unfulfilled Promise of Management ad a Profession (Princeton: Princeton University Press, 2007), p. 208.

106

Marvin Bower. Perspective on McKinsey (New York: McKinsey & Company, 1979), p. 120.

107

Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower, p. 28.

108

Christopher D. McKenna. The World’s Newest Profession: Management Consulting in the Twentieth Century (New York: Cambridge University Press, 2006), p. 152.

109

William H. Whyte. The Organization Man (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002), p. 4.

110

Там же, с. 276.

111

На русском языке книга не выходила. (Прим. ред.)

112

Khurana. From Higher Aims to Hired Hands, p. 200.

113

New York Times, November 30, 1996.

114

George David Smith, John T. Seaman Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2010), p. 90.

115

Daniel Guttman and Barry Willner. The Shadow Government: The Government’s Multi-billion-dollar Giveaway of Its Decision-making Power to Private Management Consultants, “Experts”, and Think Tanks (New York: Pantheon Books, 1976), p. 98.

116

Там же.

117

Там же.

118

McKinsey: A Scrapbook (McKinsey & Company, 1997), p. 26.

119

Guttman and Willner. The Shadow Government, p. 103.

120

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 98, 99.

121

Там же, с. 105.

122

Там же, с. 108.

123

Guttman and Willner. The Shadow Government, p. 103.

124

Там же, с. 96.

125

Там же, с. 275.

126

New York Times, July 3, 1970.

127

Интервью, взятое автором у Картера Бейлса, 20 апреля 2011 года.

128

Bower. Perspective on McKinsey, p. 72.

129

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 154.

130

Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower, p. 95.

131

Интервью, взятое автором у Джона Катценбаха 5 мая 2010 года.

132

Alfred D. Chandler Jr. Scale and Scope: The Dynamics of Industrial Capitalism (Boston: Harvard University Press, 1994), p. 643.

133

Bower. Perspective on McKinsey, p. 90.

134

Там же, с. 95.

135

Там же, с. 192.

136

Там же.

137

Matthias Kipping. “American Management Consulting Companies in Western Europe, 1920 to 1990: Products, Reputation, and Relationships”. Business History Review, volume 73 (Summer 1999), p. 190–220.

138

Hal Higdon. The Business Healers (New York: Random House, 1970), p. 15.

139

Интервью, взятое автором у Майка Аллена 24 мая 2010 года.

140

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 174.

141

Интервью, взятое автором у Дуга Айера, 7 мая 2010 года.

142

Aris. “Super managers”, Sunday Times, September 1, 1968.

143

Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower, p. 106.

144

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 181.

145

Micklethwait and Wooldridge. The Company, p. 171.

146

Jean-Jacques Servan-Schreiber. The American Challenge (New York: Atheneum, 1968).

147

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 25.

148

Michael Useem. The Leadership Moment: Nine True Stories of Triumph and Disaster and Their Lessons for Us All (New York: Crown Books, 1999), p. 213.

149

Интервью, взятое автором у Логана Чика в ноябре 2011 года.

150

Kipping. “American Management Consulting Companies”.

151

McKinsey: A Scrapbook, p. 21.

152

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 96.

153

Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower, p. 95.

154

Bethany McLean and Peter Elkind. The Smartest Guys in the Room: The Amazon Rise and Scandalous Fall of Enron (New York: Portfolio, 2003), p. 71.

155

Интервью, взятое автором у Джеймса Квака 10 сентября 2010 года.

156

Hingdon. The Business Healers, p. 134.

157

Matthias Kipping. “Hollow from the Start? Image Professionalism in Management Consulting”, Current Sociology, volume 59, issue 4 (July 2011), p. 530–550.

158

James O’Shea and Charles Madigan. Dangerous Company: Management Consultants and the Businesses: They Save and Ruin (New York: Penguin Books, 1997), p. 283.

159

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York; W. W. Norton, 2009), p. 4.

160

Там же, с. 125.

161

Там же, с. 143.

162

Martin Kihn. House of Lies: How Management Consultants Steal Your Watch and Then Tell You the Time (New York: Warner Business Books, 2005), p. 11.

163

Lewis Pinault. Consulting Demons: Inside the Unscrupulous World of Global Corporate Consulting (New York: HarperBusiness, 2000), p. 13.

164

John Huey. Fortune, November 1, 1993.

165

Интервью, взятое автором у Кристофера Маккенны, 2009 год.

166

Hingdon. The Business Healers, p. 181.

167

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 157.

168

Gordon Perchthold and Jenny Sutton. Extract Value from Consultants (Austin, TX: Greenleaf Book Group Press, 2010), p. 37.

169

Stewart. The Management Myth, p. 153.

170

Curt Schleler. “Consulting Innovator Marvin Bower: His Vision Made McKinsey & Co. a Pioneer”, Investors Business Daily, November 9, 2000.

171

McKinsey: A Scrapbook, p. 41.

172

Walter Guzzardi Jr. “Consultants: The Men Who Came to Dinner”, Fortune, February 1965.

173

Chandler. Scale and Scope, p. 622.

174

McKenna. The World’s Newest Profession, p. 8.

175

Hingdon. The Business Healers, p. 176.

176

Там же, с. 84.

177

Там же, с. 181.

178

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 185.

179

Jack Beatty. Colossus: How Corporation Changed America (New York: Broadway Books, 2001), p. 267.

180

Bower. Perspective on McKinsey, p. 112.

181

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 114.

182

Введение к книге: Alfred D. Chandler Jr. Strategy and Structure: Chapters in the History of the American Industrial Enterprise (Cambridge, MA: MIT Press, 1962).

183

Rakesh Khurana. From Higher Aims to Hired Hands: The Social Transformation of American Business School and the Unfulfilled Promise of Management ad a Profession (Princeton: Princeton University Press, 2007), p. 208.

184

John Micklethwait and Adrian Wooldridge. The Company: A Short History of a Revolutionary Idea (New York: Modern Library, 2003), p. 121.

185

Введение к книге: Chandler. Strategy and Structure.

186

“The New Shape of Management Consulting”. BusinessWeek, May 21, 1979.

187

Thomas K. McGraw. American Business, 1920–2000: How It Worked (Wheeling Il: Harlan Davidson, 2000), p. 157.

188

McKinsey: A Scrapbook (New York: McKinsey & Company, 1997), p. 49.

189

Michael C. Jensen.”McKinsey & Co.: Big Brother to Big Business”, New York Times, May 30, 1971.

190

Интервью, взятое автором у Нэнси Киллефер 6 июля 2011 года.

191

McKinsey: A Scrapbook, p. 47.

192

David J. Parker. “The Management Consulting Industry in Germany”, Working Paper, Alfred P. Sloan School of Management, August 1974, p. 5.

193

Geoffrey Jones and Alexis Lefort. “McKinsey and the Globalizayion of Consultancy”, Harvard Business School, July 7, 2009.

194

John Cable and Manfred J. Dirreheimer. “Hierarchies and Markers – An Empirical Test of the Multidivisional Hypothesis in West Germany”, International Journal of Industrial Organization, volume 1 (March 1983), p. 43–62.

195

George David Smith, John T. Seaman Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2010), p. 182.

196

Интервью, взятое автором у Логана Чика 12 декабря 2011 года.

197

Интервью, взятое автором у Рода Карнеги 4 октября 2012 года.

198

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 40.

199

Stuart Crainer. The Tom Peters Phenomenon: Corporate Man to Corporate Skunk (Oxford: Capstone Publishing Limited, 1997), p. 11.

200

Pankaj Ghemawat. “Competition and Business Strategy in Historical Perspective”. Business History Review, volume 76 (Spring 2002), p. 45.

201

John Byrne, BusinessWeek, June 23, 1986.

202

Adrian Wooldridge. “The Big Think in the Boardroom: How Business Moved from Affable Amateuirism to Specialized, Intellectualized ‘Models’ and Expertise”, Wall Street Journal, March 10, 2010.

203

Kiechel. The Lords of Strategy, p. 65.

204

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York: W. W. Norton, 2009), p. 194.

205

Интервью, взятое автором у Генри Минтцберга 7 апреля 2010 года.

206

Ghemawat. “Competition and Business Strategy”, p. 47.

207

Интервью, взятое автором у Майка Аллена 24 мая 2010 года.

208

Kiechel. The Lords of Strategy, p. 72.

209

McKinsey: A Scrapbook, p. 55.

210

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 178.

211

Elizabeth Haas Edersheim. McKinsey’s Marvin Bower (Hoboken, NJ): John Wiley & Sons, 2004), p. 113.

212

Consulting News, February 1973.

213

McGraw. American Business, p. 164.

214

Интервью, взятое автором у Питера фон Брауна 7 мая 2010 года.

215

Интервью, взятое автором у Эда Мэсси 7 мая 2010 года.

216

BusinessWeek, November 18, 1967.

217

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 311.

218

Christopher Bartlett. “McKinsey & Company: Managing Knowledge and Learning”, Harvard Business School, January 4, 2000.

219

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 311.

220

Hal Hingdon. The Business Healers (New York: Random House, 1970), p. 188.

221

Ashish Nanda and Kelly Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”, Harvard Business School, December 4, 2002.

222

Интервью, взятое автором у Фрэнка Маттерна 6 июля 2011 года.

223

Барбара Минто. Принцип пирамиды Минто. Золотые правила мышления, делового письма и устных выступлений. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. (Прим. ред.)

224

Джин Желязны. Говори на языке диаграмм. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2014. (Прим. ред.)

225

Интервью, взятое автором у Парты Боуса 12 декабря 2011 года.

226

Khurana. From Higher Aims to Hired Hands, p. 324.

227

Там же, с. 2.

228

Интервью, взятое автором у Эла Макдональда 24 февраля 2011 года.

229

Month by Month. “Life After Managing Director – Al McDonald: Dancing Between the Elephant’s Toes” (McKinsey & Company), January/February 1998.

230

Там же.

231

Интервью, взятое автором у Эла Макдональда 24 февраля 2011 года.

232

Интервью, взятое автором у Питера фон Брауна 7 мая 2010 года.

233

Month by Month. “Life After Managing Director – Al McDonald”.

234

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 214.

235

Month by Month. “Life After Managing Director – Still Here. And Still Nusy” (McKinsey & Company), July/August 1996.

236

John Byrne, BusinessWeek, June 23, 1986.

237

George David Smith, John T. Seaman Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2010), p. 217.

238

Там же, с. 225.

239

John Byrne. “Inside McKinsey”, BusinessWeek, July 8, 2002.

240

Dana Millbank. “Critics Have Advice for McKinsey”, Globe and Mail, October 12, 1993.

241

Интервью, взятое автором у Парты Боуса 12 декабря 2011 года.

242

BusinessWeek, May 21, 1979.

243

Интервью, взятое автором у Маттиаса Киппинга 2 декабря 2010 года.

244

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 104.

245

Там же, с. 69.

246

Интервью, взятое автором у Фреда Глюка 27 января 2011 года.

247

Интервью, взятое автором у Клея Дойча в апреле 2011 года.

248

Kiechel. The Lords of Strategy, p. 257.

249

Ashish Nanda and Kelly Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”, Harvard Business School, December 4, 2002.

250

Интервью, взятое автором у Парты Боуса 12 декабря 2011 года.

251

Интервью, взятое автором у Тома Питерса 27 июля 2010 года.

252

Интервью, взятое автором у Боба Уотермена в 2010 году.

253

Stuart Crainer. The Tom Peters Phenomenon: Corporate Man to Corporate Skunk (Oxford: Capstone Publishing Limited, 1997), p. 12.

254

Там же, с. 28.

255

Там же, с. 27.

256

Томас Дж. Питерс, Роберт Уотермен. В поисках совершенства. Уроки самых успешных компаний. М.: Альпина Паблишер, 2014. (Прим. ред.)

257

Интервью, взятое автором у Тома Питерса в 2010 году.

258

Crainer. The Tom Peters Phenomenon, p. 41.

259

John Micklethwait and Adrian Wooldridge. The Witch Doctors: Making Sense of the Management Gurus (New York: Times Books, 1996), p. 46.

260

Интервью, взятое автором у Тома Питерса в 2010 году.

261

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York: W. W. Norton, 2009), p. 247.

262

Интервью, взятое автором у Боба Уотермена в 2010 году.

263

Джек Уэлч, Джон Бирн. Джек. Самая суть. М.: Транзит-книга, 2004. (Прим. ред.)

264

Там же.

265

Интервью, взятое автором у Тома Питерса в 2010 году.

266

Там же.

267

Интервью, взятое автором у одного из партнеров McKinsey в 2011 году.

268

Интервью, взятое автором у Боба Уотермена в 2010 году.

269

John Huey, Fortune, November 1, 1993.

270

Интервью, взятое автором у Билла Матассони в 2010 году.

271

Интервью, взятое автором у Логана Чика в ноябре 2011 года.

272

McKinsey: A Scrapbook (New York: McKinsey & Company, 1997), p. 68.

273

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 256.

274

Интервью, взятое автором у Йэна Дэвиса 16 июня 2011 года.

275

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 256.

276

Kiechel. The Lords of Strategy, p. 257.

277

Интервью, взятое автором у Фрэнка Маттерна 6 июля 2011 года.

278

Кеничи Омае. Мышление стратега. Искусство бизнеса по-японски. М.: Альпина Паблишер, 2014. (Прим. ред.)

279

Byrne. BusinessWeek, June 23, 1986.

280

Интервью, взятое автором у Билла Матассони в 2010 году.

281

Smith, Seaman, and Witzel. A History of The Firm, p. 263.

282

Интервью, взятое автором у Парты Боуса 12 декабря 2011 года.

283

http://www.kohmae.com/books/index_e.html.

284

John Merwin. “We Don’t Learn from Our Clients, We learn from Each Other”, Forbes, October 19, 1987.

285

Byrne. BusinessWeek, June 23, 1986.

286

Merwin. “We Don’t Learn”

287

Интервью, взятое автором у Джорджа Фейгера 9 января 2010 года.

288

Crainer. The Tom Peters Phenomenon, p. 77.

289

Интервью, взятое автором у Билла Матассони 3 сентября 2010 года.

290

Gordon Perchthold and Jenny Sutton. Extract Value from Consultants (Austin, TX: Greenleaf Book Group Press, 2010), p. 37.

291

Интервью, взятое автором у Джима Кутлера в 2010 году.

292

Интервью, взятое автором у Роберта Делла в 2011 году.

293

Французское выражение, допускающее двоякое толкование: 1) «другие, дополнительные перемены»; 2) «все по-прежнему». – Прим. пер.

294

John Huey, Fortune, November 1, 1993.

295

Byrne. BusinessWeek, June 23, 1986.

296

Huey, Fortune, November 1, 1993.

297

Stuart Crainer. The Tom Peters Phenomenon: Corporate Man to Corporate Skunk (Oxford: Capstone Publishing Limited, 1997), p. 167.

298

Каменная плита, найденная в 1799 году в районе египетского города Розетта. На плите выбиты три идентичных по смыслу текста, записанные древнеегипетскими иероглифами, египетским демотическим письмом и на древнегреческом языке. Сопоставление трех текстов способствовало расшифровке древнеегипетских иероглифов. (Прим. ред.)

299

Dana Millbank. “Critics Have Advice for McKinsey”, Globe and Mail, October 12, 1993.

300

Интервью, взятое автором у Фрэнка Кауэта 30 августа 2010 года.

301

McKinsey: A Scrapbook (New York: McKinsey & Company, 1997), p. 67.

302

Там же.

303

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York: W. W. Norton, 2009), p. 70.

304

Rakesh Khurana. From Higher Aims to Hired Hands: The Social Transformation of American Business School and the Unfulfilled Promise of Management as a Profession (Princeton: Princeton University Press, 2007), p. 326.

305

Martin Kihn. House of Lies: How Management Consultants Steal Your Watch and Then Tell You the Time (New York: Warner Business Books, 2005), p. 38.

306

Hal Higdon. The Business Healers (New York: Warner Business Books, 2005), p. 111.

307

James p. MacCollom. The Continental Affairs: The Ruse & Fall of the Continental Illinois Bank (New York: Dodd, Mead, 1987), p. 231.

308

David Craig. Rip-Off! The Scandalous Inside Story of the Management Consulting Money Machine (London: Original Book Company, 2005), p. 170.

309

Там же.

310

Интервью, взятое автором у Майкла Ланнига 27 апреля 2010 года.

311

Интервью, взятое автором у Тома Стейнера в 2010 году.

312

Millbank. “Critics Have Advice for McKinsey”.

313

Интервью, взятое автором у Мэриэнн Келлер в 2009 году.

314

John Huey, Fortune, November 1, 1993.

315

Stewart. The Management Myth, p. 181.

316

John Merwin. “We Don’t Learn from Our Clients, We Learn from Each Other”, Forbes, October 19, 1987.

317

Интервью, взятое автором у Алана Кэнтроу 4 мая 2010 года.

318

Merwin. “We Don’t Learn from Our Clients”.

319

Stephen Arus, “Supermanagers”, Sunday Times, September 1, 1968.

320

John Byrne, BusinessWeek, June 23, 1986.

321

Huey, Fortune, November 1, 1993.

322

Интервью, взятое автором у Ларри Канарека в 2010 году.

323

Merwin. “We Don’t Learn from Our Clients”.

324

Edwin Diamond. “News by the Numbers”, New York, February 25, 1987.

325

Higdon. The Business Healers, p. 85.

326

Merwin. “We Don’t Learn”

327

Lewis Pinault. Consulting Demons: Inside the Unscrupulous World of Global Corporate Consulting (New York: HarperBusiness, 2000), p. 13.

328

Интервью, взятое автором у Фреда Стардиванта 22 апреля 2010 года.

329

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 95.

330

Интервью, взятое автором у Фреда Глюка в январе 2011 года.

331

Там же.

332

Интервью, взятое автором у Рода Карнеги 4 октября 2011 года.

333

Интервью, взятое автором у Фреда Глюка в январе 2011 года.

334

Лига плюща (англ. The Ivy League) – ассоциация восьми частных американских университетов на северо-востоке США. Считается, что здесь дают образование высочайшего качества. Старинные университетские здания обвивает плющ, давший название лиге. (Прим. ред.)

335

Month by Month. “Life After Managing Director – Still Here. And Still Busy” (McKinsey & Company), July/August 1996.

336

Интервью, взятое автором у Джеймса Гормана 10 августа 2011 года.

337

James O’Shea and Charles Madigan. Dangerous Company: Management Consultants and the Businesses: They Save and Ruin (New York: Penguin Books, 1997), p. 6.

338

John A. Byrne. “What’s a Guy Like This Doing at McKinsey’s Helm?” BusinessWeek, June 13, 1988.

339

Интервью, взятое автором у Нэнси Киллефер 6 июля 2011 года.

340

Alison Leigh Cowan. “MacKinsey May Buy Consultants”, New York Times, October 2, 1989.

341

John A. Byrne. “The McKinsey Mystique”, BusinessWeek, September 20, 1993.

342

Интервью, взятое автором у Фрэнка Маттерна 6 июля 2011 года.

343

Там же.

344

Hal Hingdon. The Business Healers (New York: Random House, 1970), p. 279

345

Byrne. “The McKinsey Mystique”.

346

John Huey, Fortune, November 1, 1993.

347

Интервью, взятое автором у Фреда Глюка в январе 2011 года.

348

Matthew Stewart. The Management Myth: Why the Experts Keep Getting It Wrong (New York: W. W. Norton, 2009), p. 171.

349

John Huey, Fortune, November 1, 1993.

350

John A. Byrne. “Sexual Harassment at McKinsey?” BusinessWeek, December 9, 1996.

351

Byrne. “The McKinsey Mystique”.

352

Huey, Fortune, November 1, 1993.

353

Интервью, взятое автором у Джона Катценбаха 5 мая 2010 года.

354

McKinsey: A Scrapbook (McKinsey & Company, 1997), p. 76.

355

Интервью, взятое автором у Стефана Матцингера 5 февраля 2011 года.

356

Byrne. “The McKinsey Mystique”.

357

John Micklethwait and Adrian Wooldridge. The Witch Doctors: Making Sense of the Management Gurus (New York: Times Books, 1996), p. 32.

358

Kiechel. The Lords of Strategy, p. 256.

359

Интервью, взятое автором у Фрэнка Маттерна 6 июля 2011 года.

360

В переводе «Фракция Красной Армии» – левацкая террористическая группировка, в 1970-е годы державшая в страхе Европу. На совести РАФ – покушения на банкиров, политических деятелей, взрывы на вокзалах и т. д. Как восточные, так и западные спецслужбы использовали РАФ для решения конкретных «дестабилизационных» задач в разгар холодной войны. (Прим. ред.)

361

Интервью, взятое автором у Фреда Глюка в январе 2011 года.

362

Интервью, взятое автором у Клея Дойча 15 марта 2011 года.

363

Kate Linebaugh. “The New GE Way: Go Deep, Not Wide”, Wall Street Journal, March 6, 2012.

364

Huey, Fortune, November 1, 1993.

365

Памфлет McKinsey “A Career in Consulting”.

366

Интервью, взятое автором у Фреда Глюка в январе 2011 года.

367

Интервью, взятое автором у Билла Матассони 3 сентября 2010 года.

368

Интервью, взятое автором у Алана Кэнтроу 4 мая 2010 года.

369

Интервью, взятое автором у Тома Стейнера 28 октября 2010 года.

370

Имеется в виду знаменитая встреча между боксерами Мохаммедом Али и Джо Фрейзером (1971). (Прим. ред.)

371

Интервью, взятое автором у Парты Боуса 12 декабря 2011 года.

372

Jay W. Lorsch and Katharine Pick. “McKinsey & Co.” Harvard Business School Case 402–014, August 16, 2001.

373

Micklethwait and Wooldridge. The Witch Doctors, p. 54.

374

http://www.planetizen.com/node/20477.

375

http://www.montecitojurnal.net/archive/12/15/220/.

376

John A. Byrne. “Inside McKinsey”, BusinessWeek, July 8, 2002.

377

John Byrne. “The McKinsey Mystique”. BusinessWeek, September 20, 1993.

378

Ronald E. Yates. “The Firm’s Myths Not So Firm”, Chicago Tribune, July 10, 1994.

379

Там же.

380

Stuart Jeffries. “The Firm”, Guardian, February 21, 2003.

381

Интервью, взятое автором у Джима Фишера 19 марта 2010 года.

382

James O’Shea and Charles Madigan. “The Firm’s Grip”, Sunday Times, September 7, 1997.

383

Интервью, взятое автором у Джима Фишера 19 марта 2010 года.

384

Интервью, взятое автором у Джорджа Фейгера 9 января 2012 года.

385

Интервью, взятое автором у Гордона Орра 20 июня 2011 года.

386

Интервью, взятое автором у Рона Дэниела 17 декабря 2010 года.

387

Интервью, взятое автором у Парты Боуса 12 декабря 2011 года.

388

Интервью, взятое автором у Билла Коэна 21 октября 2010 года.

389

Michelle Celarier. “The Lowdown on McKinsey”, Euromoney, July 1996.

390

Christopher D. McKenna. The World’s Newest Profession: Management Consulting in the Twentieth Century (New York: Cambridge University Press, 2006), p. 3.

391

Ashish Nanda and Kelly Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”, Harvard Business School, December 4, 2002.

392

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 48.

393

Manjeet Kriplani. “India: The GE and McKinsey Club”, BusinessWeek, February 23, 2006.

394

Ashish Nanda and Kelly Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”, Harvard Business School, December 4, 2002.

395

Интервью, взятое автором у Тома Питерса 27 июля 2010 года.

396

Bethany McLean and Peter Elkind. The Smartest Guys in the Room: The Amazon Rise and Scandalous Fall of Enron (New York: Portfolio, 2003), p. 31.

397

Kurt Eichenwald. Conspiracy of Fools: A True Story (New York: Broadway Books, 2005), p. 26.

398

Esther Maier. “Consulting Firms’ Impact on Performance: A Case Study of Enron and MCKinsey” (Independent Study, University of Western Ontario), April 29, 2007.

399

McLean and Elkind. The Smartest Guys in the Room, p. 31.

400

Там же, с. 35.

401

Eichenwald. Conspiracy of Fools, p. 52.

402

McLean and Elkind. The Smartest Guys in the Room, p. xx.

403

Там же, с. 28.

404

Michelle Celarier. “The Lowdown on McKinsey”, Euromoney, July 1996.

405

Wendy Zellner. “Online Extra: Q&A with Enron’s Skilling”, BusinessWeek.com, February 12, 2001.

406

http://www.justice.gov/enron/exhibit/04–17/BBC-0001/OCR/EXH059–00383.TXT.

407

John A. Byrne. “Inside McKinsey”, BusinessWeek, July 8, 2002.

408

Там же.

409

Maier. “A Case Study of Enron and McKinsey”.

410

McLean and Elkind. The Smartest Guys in the Room, p. 295.

411

Andrew Billen. “From Man Management to Mad Management”, Times, March 9, 2009.

412

McLean and Elkind. The Smartest Guys in the Room, p. 119.

413

Byrne.”Inside McKinsey”.

414

Фостер Р., Каплан С. Созидательное разрушение. Почему компании «построенные навечно», показывают не лучшие результаты и что надо сделать, чтобы поднять их эффективность. – М.: Альпина Паблишер, 2005.

415

На русском языке книга не публиковалась. (Прим. ред.)

416

Там же.

417

Maier. “A Case Study of Enron and McKinsey”.

418

Там же.

419

Byrne. ”Inside McKinsey”.

420

Alex Grey. “Challenges to the Reputation of Consulting Firm: A Case Study of the Fallout from the Enron Demise” (Independent Study, University of Western Ontario), May 5, 2008.

421

Maier. “A Case Study of Enron and McKinsey”.

422

Arhur Andersen – одна из «большой пятерки» аудиторских фирм. Обслуживая Enron, не исполнила обязательства обращать внимание совета директоров и других органов управления и контроля Enron на искажения в финансовой отчетности компании и сомнительные сделки. В июне 2002 года Arhur Andersen была признана виновной в воспрепятствовании правосудию, выразившемся в уничтожении документов по Enron, и вынуждена отказаться от лицензии сертифицированного аудитора. В мае 2005 года Верховный суд США отменил этот приговор, но скандал разрушил репутацию фирмы, которая сошла со сцены как в США, так и за их пределами. – Прим. пер.

423

Byrne. ”Inside McKinsey”.

424

Grey. A Case Study of the Fallout from the Enron Demise”.

425

Byrne. ”Inside McKinsey”.

426

Grey. A Case Study of the Fallout from the Enron Demise”.

427

Fiona Czerniawska. “Consulting on the Brink: The Implications of Enron for the Consulting Industry”, Arkimeda (2002), p. 5.

428

Lewis Pinault. Consulting Demons: Inside the Unscrupulous World of Global Corporate Consulting (New York: HarperBusiness, 2000), p. 13.

429

Lars Engwall. “Bridge, Poker and Banking”, Department of Business Studies, Uppsala University, 1995.

430

http://www.nakedcapitalism.com/2011/03/McKinsey-the-insider-trading-scandal-and-the-problems-with-consulting.html.

431

Byrne.”Inside McKinsey”.

432

Stewart Hamilton and Alicia Micklethwait. Greed and Corporate Failure (Hampshire, England: Palgrave Macmillan, 2006), p. 118.

433

Там же.

434

Интервью, взятое автором у Йэна Дэвиса 16 июня 2011 года.

435

George David Smith, John T. Seamen Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2019), p. 419.

436

David Berardinelli. From Good Hands to Boxing Gloves: The Dark Side of Insurance (Portland, OR: Trail Guides, 2008), p. 31.

437

David Dietz and Darrell Preston. “The Insurance Hoax”, Bloomberg Markets, September 2007.

438

James O’Shea and Charles Madigan. “The Firm’s Grip”, Sunday Times, September 7, 1997.

439

John Byrne. BusinessWeek, August 25, 1997.

440

Nicholas Lemann. “The Kinds in the Conference Room”, New Yorker, October 18, 1999.

441

Malcolm Gladwell. “The Talent Myth”, New Yorker, July 20, 2002.

442

Там же.

443

John Micklethwait and Adrian Wooldridge. The Company: A Short History of a Revolutionary Idea (New York: Modern Library, 2003), p. 144.

444

Thomas K. McGraw. American Business, 1920–2000: How It Worked (Wheeling, IL: Harlan Dacidson, 2000), p. 36.

445

Nanda and Morrell. “McKinsey & Company: An Institution at a Crossroads”.

446

Byrne. “Inside McKinsey”.

447

Там же.

448

Там же.

449

Интервью, взятое автором у Чака Нойла 13 апреля 2010 года.

450

Byrne. “Inside McKinsey”.

451

Там же.

452

Heather Tomlinson. “After Enron, McKinsey Gets Call from the MoD”, Independent, July 28, 2002.

453

Интервью, взятое автором у Дика Бауэра 15 апреля 2011 года.

454

“McKinsey’s Election Battle”, Economist, February 27, 2003.

455

Интервью, взятое автором у Йэна Дэвиса 17 июня 2010 года.

456

Интервью, взятое автором у Хуана Ойоса 17 марта 2011 года.

457

Интервью, взятое автором у Картера Бейлса 20 апреля 2010 года.

458

Интервью, взятое автором у Мишель Джаррард 25 января 2011 года.

459

“80 Layoffs at Madison Square Guardian”, New York Times, February 7, 2004.

460

Richard Milne. “Locusts’ of Private Equity Help Grohe”, Financial Times, June 5, 2008.

461

Steven Greenhouse and Michael Barbaro. “Wal-Mart Memo Suggests Ways to Cut Employee Benefit Costs”, New York Times, October 26, 2005.

462

Ann Zimmerman and Gary McWilliams. “Inside Wal-Mart’s ‘Threat Research’ Operation”, Wall Street Journal, April 4, 2007.

463

New York Observer, August 11, 2009.

464

Интервью, взятое автором у Доминика Кассерли 14 января 2011 года.

465

Nat Yves, “Conde Nast’s Townsend on Why Gourmet Was Shut Down”, Ad Age, October 5, 2009.

466

Dirk Smillie. “McKinsey Comes to the House of Murdoch”, Forbes.com, November 13, 2009.

467

Там же.

468

Amy Chozick. “Helping Hand for a Print Empire”, New York Times, July 30, 2012.

469

Lucia Moses. “McKinsey’s Back at Time Inc.”, AdWeek, October 10, 2012.

470

Del Jones. “Some Firms’ Fertile Soil Grows Crop of Future CEOs”, USA Today, January 9, 2008.

471

Andrew Hill. “Inside McKinsey”, FT Magazine, November 25, 2011.

472

Интервью, взятое автором у Нэнси Киллефер 6 июля 2011 года.

473

Duff McDonald. “The Answer Men”, New York Magazine, July 26, 2009.

474

“Move Over, Goldman: It Is McKinsey’s Turn to Try to Sort Out Uncle Sam”, Economist, January 13, 2009.

475

Там же.

476

“The Tale of Mr. Jackson: The Public Sector Has Had Its Fill of Management Consultants”, Economist, January 23, 2010.

477

Gregg Carlstrom. “Report: What Measuring Productivity Could Yield”, Federal Times, July 20, 2009.

478

http://www.McKinsey.com/Client_Service/Public_Sector.aspx#Defense_and_Security.

479

David Rose. “The Firm That Hijacked the NHS”, Daily Mirror, February 12, 2012.

480

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 304.

481

Wall Street Journal, September 29, 1997.

482

Kiechel. The Lords of Strategy, p. 306.

483

Andrew Billen. ‘Goodbye to Glib Gurus and Their Gobbledegook”, Sunday Times, March 9, 2009.

484

Kevin Mellyn. Financial Market Meltdown (Santa Barbara, CA: Praeger, 2009), p. 71.

485

Kevin Mellyn. Broken Markets (New York: Apress, 2012), p. 153.

486

Mellyn. Financial Market Meltdown, p. 68.

487

http://www.nakedcapitalism.com/2009/05/guest-post-incredible-uneven-recovert.html.

488

Интервью, взятое автором у Дайаны Фаррелл в 2011 году.

489

Steve Lohr. “GE Goes with What It Knows: Making Stuff”, New York Times, December 4, 2010.

490

Michelle Celarier. “The Lowdown on McKinsey”, Euromoney, July 1996.

491

Francois Bouvard, Thomas Fohrmann, and Nick Lovegrove. ”The Case for Government Reform Now”, McKinsey Quarterly, June 2009.

492

Аналогия с телесериалом «Чертова служба в госпитале Мэш». (Прим. ред.)

493

http://poetsandquants.com/2011/11/16/McKinsey-doubles-mba-hires-at-duke-haas/.

494

Jason Busch. “McKinsey Caught Up in China Procurement Bribe Scandal”, Spend Matters, January 22, 2007.

495

http://www.glassdoor.com/Best-Places-to-Work-LST_KQ0,19.htm.

496

Gordon Pittso.”Dominic Barton’s Gl.obal Challenge”, Globe and Mail, August 17, 2009.

497

Интервью, взятое автором у Доминика Бартона 23 июня 2011 года.

498

Dominic Barton. “Capitalism for the Long-Term”, Harvard Business Review, March 2011.

499

Интервью, взятое автором у Фрэнка Маттерна 6 июля 2011 года.

500

Dana Millbank. “Critics Have Advice for McKinsey”, Globe and Mail, October 12, 1993.

501

John Merwin. Forbes, October 19, 1987.

502

John A. Byrne. BusinessWeek, September 20, 1993.

503

Lou Gerstner. Who Says Elephants Can’t Dance” How I turned Around IBM (New York: HarperCollins, 2002), p. 3.

504

Интервью, взятое автором у Билла Матассони в 2010 году.

505

Интервью, взятое автором у Мишель Джаррард 25 января 2011 года.

506

Alister Osborne. “Prudential’s McKinsey Bill Annoys Investors”, Telegraph, June 6, 2010.

507

Интервью, взятое автором у Тома Питерса 27 июля 2010 года.

508

Интервью, взятое автором у Йэна Дэвиса 16 июня 2011 года.

509

Kunal N. Talgeri.”The McKinsey Way”, Outlook Business, May 16, 2009.

510

Brooke Masters, James Fontanella-Khan, and Justin Baer. “McKinsey Partner’s Arrest Casts Shadow”, Financial Times, October 22, 2009.

511

http://www.forbes.com/lists/2011/21/private-companies-11_McKinsey-Company_IPPW.html.

512

Duff McDonald. “Rajat Gupta” Touched by Scandal”, Fortune, October 1, 2010.

513

Там же.

514

Десмонд Мпило Туту (англ. Desmond Mpilo Tutu; род. 1931) – англиканский архиепископ Кейптаунский в ЮАР, первый чернокожий на этой должности, лауреат Нобелевской премии мира (1984) «за мужество и героизм, проявленные в борьбе против апартеида». (Прим. ред.)

515

Эли Висель (Визель; англ. Elie Wiesel; род. 1928) – еврейский американский писатель, журналист, общественный деятель. Жертва Холокоста, много писал об этой проблематике. Лауреат Нобелевской премии мира (1986). Пишет на идише, иврите, французском и английском языках. Профессор гуманитарных наук Бостонского университета. (Прим. ред.)

516

http://friendsofrajat.com/read-the-open-letter/.

517

http://deadbook.nytimes.com/2012/04/19/insider-trading-investigation-ensnares-goldman-sachs-executive/?nl=business&emc=edit_dlbkam_20120420.

518

Suzanna Andrews.”How Rajat Gupta Came Undone”, BusinessWeek, May 19, 2011.

519

Интервью, взятое автором у Йэна Дэвиса 6 июня 2011 года.

520

Suketu Mehta. “The Outsider”, Newsweek, October 23, 2011.

521

Peter Lattman and Azam Ahmed.”Rajat Gupta Convicted of Insider Trading”, New York Times, June 15, 2012.

522

Интервью, взятое автором у Мишель Джаррард 25 января 2011 года.

523

Интервью, взятое автором у Йэна Дэвиса 6 июня 2011 года.

524

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 11.

525

Andrew Hill.”Inside McKinsey”, FT Magazine, November 25, 2011.

526

Интервью, взятое автором у Питера Грауэра 26 июля 2011 года.

527

Walter Kiechel III. The Lords of Strategy (Boston: Harvard Business Press, 2010), p. 11.

528

Корпус мира (англ. Peace Corps) – независимое Федеральное агентство правительства США (учрежден в 1961 году). Отправлял добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи, способствовал обучению специалистов на местах, способствовал установлению взаимопонимания между народами США и других стран. (Прим. ред.)

529

Ральф Найдер, или Нейдер (англ. Ralph Nader; род. 1934) – американский адвокат и политический деятель. Сторонник американской демократии, выступал за права потребителей, феминизм, гуманитаризм, охрану окружающей среды. Считает внешнюю политику США не соответствующей установлениям демократии. (Прим. ред.)

530

First Boston Corporation – нью-йоркский инвестиционный банк, основанный в 1932 году как инвестиционно-банковское подразделение Первого национального банка Бостона.

531

Nicholas Lemann. “The Kids in the Conference Room”, New Yorker, October 18, 1999.

532

Интервью, взятое автором у Билла Маккормака 7 мая 2010 года.

533

Stefan Stern. “Strategy Consultants Need Some New Ideas”, Financial Times, April 5, 2010.

534

Интервью, взятое автором у Клея Дойча 5 марта 2011 года.

535

Хэлил Г., Брин Б. Будущее менеджмента. – М.: BestBusinessBooks, 2013. (Прим. ред.)

536

Gary Hamel. The Future of Management (Cambridge: Harvard Business School Press, 2007), p. 6.

537

George David Smith, John T. Seaman Jr., and Morgan Witzel. A History of The Firm (New York: McKinsey & Company, 2010), p. 444.

Content

Дафф Макдональд
The Firm. История компании McKinsey и ее тайного влияния на американский бизнес

Введение Секрет компании McKinsey

Глава 1 Мальчик с фермы в Озарке

От Гаммы до Лейк-Шор-Драйв

Американский век

Войти в прорыв

Труды Маккинси

С ублюдками не церемонятся

Как вывести пианиста из борделя

Первый бывший консультант

Временный союз

Предприимчивый консерватор

Смерть пионера

Культ каторги

Глава 2 Создание фирмы

Человек, повторявший одно и то же

Язык, понятный посвященным

Обновление клиентской базы

Стратегия вокруг стратегии

Последнее препятствие

Процесс McKinsey

Глава 3 Век влияния

Децентрализованная страна

Человек организации

Приобщение к государственной кормушке

«Банальный, но получивший широкую огласку» конфликт

На Лондон!

Мак-Гарвард

Врач не лечит огнестрельные раны

Гул сейсмического сдвига

Высокомерие

А где же добавленная стоимость?

Глава 4 Десятилетие сомнений

Потеря якорей

Идеальный шторм

Второе поколение

Телефон замолчал

После ланча

Другие варианты будущего

Последний из великих специалистов-универсалов

Возвышение капитализма инвесторов

Дровосек

Глава 5 Восстановление формы

Человек, присланный из агентства по подбору актеров

Суперкоманда

Производители снежков

Секреты совершенства

Гуру по случаю

Король Херб

Император Омае

McKinsey повсюду!

Plus Ca Change

Глава 6 Главный вопрос: стоят ли рекомендации McKinsey тех денег, которые за них платят?

Да, рекомендации McKinsey стоят того, что за них платят

Нет, рекомендации McKinsey не стоят денег, которые за них платят

Общая катастрофа

Оплата зависит от результатов

Специалистов McKinsey приглашают только для того, чтобы подчеркнуть положение приглашающей компании

Тефлоновые бонзы

Глава 7 Месть умников

Малый, похожий на Фреда

Третья волна

Ошибка Фреда Глюка

Не менее чем за миллион долларов

Гнилые яблоки и возврат к высокомерию

Страховочная сетка

Антигерои

Общество McKinsey

Иезуиты капитализма

Глава 8 В погоне за деньгами

Квантовый скачок

Консалтинг в кубе

Появление дракона

Прогулка по Уолл-стрит

Стоимость стоимостей

Глава 9 Дурной совет

В постели с Enron

Новые просчеты

Полет вслепую и езда без ремня безопасности

Дети в конференц-зале

Классификация по Гупте

Последние почести человеку и мифу

Глава 10 Сокращение расходов

Разворот на 180 градусов

Осуществление контроля

Наемники, а не миссионеры

Возвращение в Вашингтон

Фирма надувает новый пузырь

Жертвы собственного успеха

Глава 11 Нарушение уговора

Канадец с мягкими манерами

Наш человек в Шанхае

Двоякие результаты: диаспора бывших сотрудников фирмы

Преступный ум

И ты, Гупта?

Кто мы?

Эпилог. Будущее Mckinsey

Благодарности

Об авторе

Примечания