Михаил Борисов

Прошлое лето

— Ты ещё здесь? — Я шутливо прикоснулся к её ладони, лежавшей на боковине сиденья. Она лукаво, но как-то расслабленно улыбнулась в окно, за которым пролетали поля. Дорога становилась неприятной — караваны дачников потихоньку тронулись в обратный путь. К счастью, мы не принадлежали к их числу.

Чего у меня никогда не будет — так это дачи. Не загородного дома, о котором не мечтает только ленивый, а именно дачи. Вечно недостроенного хлева, возле которого тщеславно красуется парочка грядок с вечнозелёной клубникой. Домашних питомцев, зажравшихся вискасом и даже гадящих с одышкой. Рухляди, которой не нашлось места ни на балконе, ни в гараже. Вечно сырых матрацев. Соседей, от которых хочется отгородиться линией Мажино. Плиты, которая сипит и плюётся газом так, словно вот-вот скончается от астмы. Заплывающих холодным жиром пельменей — в ожидании собственной картошки. О, картошка — это карма! Она похоронена в мае месяце в количестве трёх мешков; осенью эксгумируется в количестве трёх с половиной, и на закуску вязнет в зубах гордость, что жизнь прожита не зря. Остальное человечество должно навсегда заболеть от зависти.

Ненавижу.

— Не знаю. — Она сказала это тихо, но так странно, что я отвлёкся от дороги и едва не прозевал ошалело метнувшегося из ряда в ряд «волгаря». Кольнуло между лопаток — так иногда бывает в размеренной дороге, когда сладко дремлешь с открытыми глазами, и неожиданный поворот событий заставляет проснуться и осознать, что неприятности всё-таки существуют. Я так и не понял, из-за чего холодок пробежал от позвоночника к кончикам пальцев. То ли оттого, что пришлось вынырнуть из убаюкивающего ритма дороги и топнуть по тормозам, то ли от интонации, с которой были произнесены эти слова. — Я не знаю. Наверное, я осталась где-то в прошлом лете…

Она смотрела в окно с таким выражением лица, словно и вправду осталась где-то там, в этом сумасшедшем лете, и только по случайной прихоти решила навестить меня здесь и сейчас.

То лето для меня осталось одним пёстрым воспоминанием, навсегда связанным с горьковатым запахом её губ. Я почти уверен, что духи, которыми она пользуется, никогда не выпускались парфюмерными компаниями. Парфюмеры на такое не способны. Скорее всего, этот аромат появился из трав, пропитанных холодным светом полнолуния, закатной росы и чего-то ещё, что добавила туда эта худенькая зеленоглазая колдунья. Запах пьянил и убаюкивал; казалось, судьба тоже вкусила его и махнула рукой на пошлую обязанность переставлять стрелки часов. Был свет, и были облака над легкомысленно зелёной планетой. Мир не спеша вращался вокруг, такой добродушный, что казался ненастоящим.

А потом календарь огрызнулся осенью. Мы стали видеться реже, и дни тоже стали ощутимо короче, потекли водой сквозь пальцы — как бы крепко ты не сжимал ладони, то одна, то другая капелька просачивается наружу, и попытки удержать всё как есть приводят к тому, что руки сводит судорога, а под ногами образуется предательская лужица.

Как снег на голову свалилась зима — идиотская фраза, но ничего лучше не приходило мне в голову, и я сидел в одиночестве, тупо уставясь на игрушечную ёлку, купленную на какой-то распродаже, а потом умирал невыносимой февральской ночью, обречённо прижимаясь виском к холодному стеклу. Кто сказал, что по ночам город сверкает огнями? За окном царила такая беспросветная тьма, что полярная ночь сдохла бы от зависти.

— И в какой стране это было? — Прошлым летом она куда-то уезжала, откуда-то возвращалась, но вот что странно: я почти не помню её отъездов, зато возвращения слились в один трогательный праздник. Я каждый раз встречал её, чуть-чуть другую, встречал так, словно заново знакомлюсь с человеком, который меня давным-давно знает, и эта известная неизвестность добавляла к вечному лету совершенно неземной аромат.

— Я не помню. Это было прошлым летом. — Она повернулась ко мне, улыбнулась, и я с трудом удержался от желания бросить руль и полезть обниматься. Рассудком я никогда не отличался. Да и невозможно сохранить рассудок перед этим взглядом.

Она поняла, что моё поведение ни к чему хорошему на дороге не приведёт, поэтому снисходительно прикрыла зелень своих глаз, устраиваясь поудобнее, и задремала, сказав напоследок:

— Я бы вернулась туда. В прошлое лето. — И добавила безо всякого перехода: — Я хочу мороженое из «Макдональдса».

— А другое не подойдёт? — На обочине как раз красовался ларёк.

— Нет.

Я и сам понимал, что не подойдёт. Она не всегда знала, чего хочет, но если уж точно формулировала — спорить было бесполезно. Не знаю ничего более обаятельного, чем женщина, осознающая свой каприз.

— Я бы тоже вернулся, если бы ты взяла меня с собой. — Сказал я ей.

И остался за рулём почти один. Поток стал гуще, скорость упала, но до черепашьего передвижения, к счастью, было ещё далеко. Некоторые особо торопливые ещё пытались дёргаться, но совершив пару-тройку безумств, сникали на глазах. Дачная колонна, возвращающаяся в город — это такая разновидность фашизма. Неторопливо передвигающийся в левом ряду рыдван с дачной поклажей — его символ. Водитель этого чуда, как правило, не подозревает о том, какой век на дворе. Он просто едет, как все — настолько, насколько позволяет средство передвижения. Стена бамперов впереди напоминает своей неприступностью средневековую крепость. На «Запорожце» ты или на «Феррари» — не имеет никакого значения. Ты поедешь, как все, и если придётся нарушить правила — ты будешь нарушать их, как все. Колонна подчиняет. Можно негодовать и раздражённо сжимать руль в побелевших руках — но дух движения «как все» даже не поморщится, он и не таких видал. Говорят, проводились специальные исследования пробок, спонтанно возникающих на скоростных магистралях. Причина оказалась банально проста — утыкаясь в багажник едущего впереди, человек впадает в некий транс, заставляющий медленно, но неуклонно снижать скорость. И только остановившись, люди просыпаются. Самое интересное — это то, что и едущие впереди, посматривая в зеркала заднего вида и видя там отстающих преследователей, понемногу притормаживают…

От этого нет лекарства. Жизнь «как все» иногда оказывается настолько притягательной, что всю подлость происшедшего человек осознаёт только на пороге остановки… сердца.

Мне было намного легче. Спутница… это славное слово «спутница»! В нём есть и «путы», и «путь», и ещё что-то от путаницы… Спутница, дремлющая в соседнем кресле, сама по себе была свидетельством некоего чуда, происходящего именно сегодня и именно со мной. Иногда я снимал руку с рычага коробки передач, чтобы коснуться её ладони. Просто для того, чтобы убедиться в том, что она здесь и она существует. Она сквозь сон чуть поднимала уголки губ, словно заглядывая в мои немудрёные мысли и усмехаясь им. Я просто плыл по дороге, переключая передачи, ощущая себя где-то между этим летом и прошлым. Не знаю, где в это время пребывала она, но слова прозвучали с укоризной:

— Один «Макдональдс» мы уже проехали.

Я мог бы поклясться, что глаз она не открывала. Вздрогнув, я вернулся в «здесь и сейчас» и понял, что она права. Колонна понемногу вливалась в город, каким-то образом рассасывалась по окрестным улицам, и ехать стало чуть проще. Пришлось через несколько перекрёстков совершить нехитрый манёвр и подкрасться к «Маку» на противоположной стороне дороги. Я мстительно заказал два мороженых и ванильный коктейль. Один стаканчик (почему-то в «Маке» его называют «рожок») забрал себе и притормозил в переулке, напялив на лицо довольное выражение.

— Я молодец?

Она окончательно открыла глаза.

— Ты делаешь успехи. Давай скорее.

Протянув ей один стаканчик, я едва дождался момента, когда она начнёт его есть. Почему-то мне очень нравится смотреть, как она ест. И как пьёт. И как ходит, осторожно пробуя лёгкими ступнями земную твердь. И как она поворачивает голову… Наверное, я должен сказать, что мне просто нравится на неё смотреть.

Распробовав свою порцию, я оценил всё коварство замысла. После того, как съедаешь сладкую верхушку, у тебя в руках остаётся пустой вафельный стаканчик, абсолютно сухой. Приходится грызть его, царапая колючими крошками горло, и чувствовать себя обманутым ребёнком. Когда-то давно, ещё будучи совсем маленьким (неужели я тоже был маленьким?!), я решил, что детей обманывать нельзя…

Она снисходительно смотрела на этот урок по изучению несправедливости окружающего мира, а я дал себе слово никогда больше не покупать мороженое в «Макдональдсе». Пусть ест в одиночку, если уж ей так нравится.

Минуты потихоньку утекали обратно в бесконечность, из которой появлялись на свет.

— Мне пора. — Сказала она. Не грустно и не весело, а просто констатируя факт. Этот урок я уже успел усвоить. Ко времени нельзя относиться раздражённо. На него невозможно досадовать. Просто наступает пора — и тебе ничего не остаётся, кроме как подчиниться.

— А ты правда вернулся бы со мной? — Она смотрела испытующе.

— Конечно. — Я пожал плечами. — Если и есть место и время, в которое хотелось бы вернуться, то это только там.

Почему-то сегодня я не чувствовал себя особенно мрачным. Обычно расставание портит мне кровь на пару дней вперёд, и за эту пару дней я успеваю в свою очередь попортить кровь окружающим. Иногда предчувствие расставания настолько отравляет жизнь, что я начинаю хандрить ещё до встречи. Несколько раз это испортило нам с ней дни, которые могли оказаться волшебными. Теперь я пытаюсь вести себя иначе, но справедливости ради надо сказать, что попытки не всегда заканчивается удачно.

Как бы там ни было, я открыл дверь и вышел из машины. Она поднялась с пассажирского сиденья, чтобы пересесть за руль.

Если кто-то решил, что это была моя машина, посмотрите на меня повнимательнее. У меня и дома-то толком нет.

На прощание я заслужил поцелуй в щёчку. И возможность обнять её за хрупкие плечи. И счастье провожать её взглядом, пока она несмело выруливала в поток на вечерней набережной.

Почему-то мне показалось, что её силуэт за рулём стал немного прозрачным, как будто она и в самом деле случайно оказалась в этом неправильном мире. Я проводил взглядом её автомобиль до поворота, пожал плечами и отправился на ночлег в место, которое сейчас называю домом. По всему выходило, что этот день был одним из лучших в моей жизни. Если разобраться, не так уж много нужно человеку для счастья…

Перед тем, как меня окончательно сморило, я набрал её номер. К моему удивлению, дозвониться удалось не сразу. Но со второй попытки я всё-таки услышал голос, который я бы не спутал ни с чьим на земле:

— Алло…

— Привет. — Я почти таял от счастья, услышав характерное придыхание. — Ты не сказала мне, как доехала.

— Всё нормально. — Трубка была не в состоянии передать ощущение полусна, из которого едва доносился голос. — Нормально доехала.

— Засыпаешь? — Только безнадёжно влюблённые могут быть такими мазохистами. Конечно, она засыпает, и не в моей постели…

— Почти. Я прилегла ненадолго, меня что-то совсем сморило.

Кем бы я ни был — никогда не позволю себе отрывать человека от сновидений, которые по праву ему принадлежат.

— Ну, тогда засыпай. — Надеюсь, мой голос был достаточно спокоен. — Засыпай скорее…

Гудки были свидетельством того, что мой совет восприняли буквально. Осталось только лёгкое ощущение того, что она и в самом деле находится в полушаге от границы этого мира — есть в голосах засыпающих людей странная загадка, непонятная бодрствующим.

Немного погодя и я провалился в сон. Крепкий, без сновидений. Правда, на восходе я привычно встрепенулся. Наверное, из меня не вышел бы приятный сосед — каждое утро я вскакиваю между четырьмя и пятью утра и сажусь на кровати, слушая колотящееся сердце. Тому уже несколько лет. Насколько я знаю, раньше я спал спокойно. Попробуйте угадать, с какого времени это началось. Потом, конечно, я засыпаю, как миленький. Но это потом. А в момент пробуждения мне кажется, что я непременно должен оторвать голову от подушки, иначе я прозеваю что-то очень важное и буду сожалеть всю оставшуюся жизнь.

В общем, я привычно вскочил, обвёл осоловелыми глазами окружающее и бухнулся обратно в постель. Почему-то сегодня заснуть удалось с большим трудом. Кажется, я ворочался примерно до шести.

Наутро, после первой чашки кофе, я дотянулся до трубки и набрал номер её телефона. К моему удивлению, вместо положенных гудков я услышал голос автоответчика: «неправильно набран номер». «Неправильно набран номер»… За всё время использования мобильного телефона я сталкивался с таким ответом всего пару раз. Приходилось выслушивать от автоответчика всякие глупости — от «абонент временно недоступен» или «абонент находится вне зоны действия сети» до «абонент временно заблокирован» и «абоненту временно отказано в обслуживании». Но «неправильно набран номер»… это было чересчур. Либо сеть «повесилась», либо… либо мой аппарат окончательно съехал. Я попробовал набрать номер вручную, но в ответ услышал то же самое — «неправильно набран номер». Утро явно становилось хмурым. Не помнить номер я не мог — я назвал бы его даже во сне.

Я едва дождался десяти часов и позвонил ей на работу. Секретарь обстоятельно представилась:

— «Солид-Форум», слушаю Вас.

— Будьте добры, соедините с Анной.

— С кем, простите?

— С Анной. — Я тлел от нетерпения. — С Анной Стрельниковой.

Вот с её именем я так и не смог подружиться. По-моему, оно ей не шло — как, наверное, не шло бы и любое другое. Имя она носила снисходительно, как носят одежду, которую можно в любой момент сменить.

— Одну минуту, пожалуйста. — В голосе девушки послышалась нерешительность.

Целую минуту я слушал в трубке фантазию на тему вальсов Штрауса. К моменту, когда секретарь снова включилась, я был готов выслушать что угодно — от «она будет позже» до «её сегодня не будет», но то, что я услышал, напрочь вышибло меня из колеи:

— Простите, Анна Стрельникова у нас не работает. Вы уверены, что правильно набрали номер?

Это я-то?!

— Девушка, вы, наверное, новенькая. Пожалуйста, соедините меня с отделом продаж.

— С кем именно?

— Ну, если вы там Стрельникову не можете найти… — не мог же я отказать себе в желании съехидничать, — давайте Гурова, что ли.

По счастью, у меня имелся знакомый именно там, где он сейчас был больше всего нужен.

— Одну минуту. — По идее, тон, с которым это было произнесено, должен был заставить меня осознать своё место. Но мне было наплевать — своё место я и так прекрасно знаю.

— Слушаю. — Гуров был на месте.

— Привет. Слушай, у вас там барышня на телефоне совсем никуда не годится. Ты с Аней можешь меня соединить?

— М-м-м… — Это было признаком сёрьёзного раздумья. — Видишь ли… Слушай, у тебя всё в порядке?

— У меня-то в порядке, это у вас там что-то творится.

— У нас, в общем, тоже в порядке… Но только Анна у нас не работает.

— Не понял. — Мне стало не по себе. — То есть как — не работает? И давно?

— Н-ну-у-у… С прошлого лета, кажется. — Я явственно услышал озабоченность моим душевным здоровьем. Впрочем, я уже не чувствовал себя стопроцентно здоровым.

— Погоди-ка. — Обрывки мыслей мельтешили в голове, мешая сосредоточиться. — То есть как?

— Слушай, — Он вздохнул. — Давай поговорим как-нибудь вечерком. Пива попьём, что ли.

— Давай! — Немедленно согласился я. — Сегодня!

— Сегодня? — Он неторопливо пережёвывал события. — Ну ладно, давай сегодня. В семь тебя устроит?

— Ладно. В семь. Где?

Некоторое время нам понадобилось на уточнение места. Положив трубку, я понял, что ничего толком не узнал. Наоборот, стал знать меньше, чем до сих пор. Еле дождался обеденного перерыва и метнулся в офис компании-оператора сотовой связи. В очереди нацарапал на листке бумаги номер телефона и сумму, которую хотел бы положить на счёт. Всё-таки я надеялся, что имеет место быть вселенский розыгрыш — если, конечно, она не прячется от меня нарочно. Если она ушла с работы и ничего не сказала мне — это её право, в конце концов, она не обязана сообщать мне о своих намерениях. А телефон может просто сбоить. Вот сейчас положу деньги ей на счёт, позвоню и всё узнаю…

— Простите, а в каком городе зарегистрирован этот телефон?

Девушка в окошке сосредоточенно смотрела в экран монитора. От такого вопроса я закашлялся.

— Что, какая-то ошибка?

— Скорее всего, вы неверно записали номер. Такой абонент не числится в нашей базе.

От окошка я отошёл окончательно сбитым с толку. Мне что, к психиатру обратиться? А кого я вчера в машине вёз? И в чьей, между прочим, машине? А по какому номеру звонил?

До вечера я дожил с трудом. С трудом же взял себя в руки, дожидаясь Гурова. В гробовом молчании мы сделали по нескольку глотков из кружек. Он поглядывал на меня с опаской.

— Ладно, Лёш. — Я откинулся на спинку стула. — Забыли. Давай сначала. Куда вы дели Аню?

Он изучал меня осторожно, как смотрят в зоопарке на зверя, который грудью бросается на решётку.

— Видишь ли, — начал он издалека. — Я тут специально в кадрах уточнил… Анна не работает у нас уже год. Она уволилась в самом начале прошлого лета. Первого июня.

— Погоди, — я уцепился за возможность, которой совсем не хотел пользоваться. — А Стрельников?

Гуров пожал плечами.

— Со Стрельниковым она разошлась.

— Когда?

— А я знаю? По-видимому, тоже где-то в этих числах. Я не вдавался в подробности.

— А машина? Её машина?

— По-моему, Стрельников её продал тогда же.

В голове зашумело. Я допил кружку до конца и махнул официанту.

— Ладно. Допустим. — Мне очень хотелось успокоиться. — А куда она исчезла после того, как ушла?

Мой собеседник хлопал длинными светлыми ресницами. Вопрос явно поставил его в тупик.

— Н-не знаю… — Если кто из нас двоих сейчас и походил на пациента психиатрической клиники, то уже не я. — Не помню, представляешь? Ну, то есть кажется, что знал, но забыл…

Понять услышанное было невозможно. Теперь я не очень-то и пытался. Разговор не клеился даже после того количества пива, которое мы ухитрились выпить. Каждый чувствовал себя тихопомешанным и очень этого стеснялся. За полночь мы решили, что он попробует хоть что-нибудь разузнать и сообщить.

— Ну ладно, — покачиваясь, обращался я к ночному небу. — Сдаюсь. Я не знаю правил этой игры. Но ты могла бы хоть намекнуть! Не настолько же я тупой, чтобы не понять…

Вернувшись к себе, я зачем-то начал перерывать бумаги. У меня была тоненькая папочка со всякой романтической белибердой, которую я писал ей. Однажды мы почти поссорились — и надо сказать, дело не дошло до разрыва только потому, что она проявила несвойственную женщинам мудрость. В отличие от неё, я был потрясающе туп — впрочем, как и все мужики в подобных ситуациях… Она хотела забрать эту папку. Конечно, она имела полное право её забрать — в конце концов, всё написанное там было адресовано ей. Но я упёрся, как осёл — мне казалось, что какая-то часть её находится рядом со мной среди этих несчастных исписанных листков, и если я их лишусь, я никогда больше её не увижу. Тогда, к счастью, всё обошлось, но нет ничего хуже предрассудков — эту папку я храню как зеницу ока… вернее, хранил до сих пор. Потому что сегодня найти её я не смог. Под утро квартира напоминала местечко, где побывали с обыском. Папки нигде не было. Зато нашлась фотография, которую я никогда не делал.

Это был достаточно жаркий день. Она сидела на пеньке под берёзой, а я валялся в траве рядом и развлекался с её фотоаппаратом. Мой собственный опыт фотографии закончился ещё во втором классе, но сейчас мне казалось, что может получиться очень неплохой снимок. Он бы наверняка получился, если бы в аппарате не сели батарейки…

Я так и проснулся с этой фотографией в руке — с фотографией, которой никогда не было. Со снимком из прошлого лета. И мне стало очень плохо.

Однажды я оказался в каком-то подвальном ресторанчике с ней и человеком, считавшимся её мужем. Были ещё какие-то люди — кажется, у кого-то был день рожденья, не помню точно. Я даже напиться толком не смог. Ни до, ни после этого мне не было так плохо — так я думал. Теперь выяснилось, что может быть гораздо хуже. По крайней мере, тогда она сидела напротив, и я мог изредка бросать на неё незаметные взгляды — конечно, незаметные только для меня одного, она-то их прекрасно видела. Потом она говорила, что от этих взглядов только что посуда на столе не плавилась.

А теперь её не было. Совсем. Нигде.

Несколько дней я ещё пытался что-то делать. Позвонил Гуров и убитым голосом сообщил, что никто ничего толком не помнит — да, первого июня прошлого года она ушла, и это всё, что сохранилось у людей в памяти. Даже человек, когда-то считавшийся её мужем, не смог вспомнить ничего определённого. Не осталось ни вещей, ни бумаг — впрочем, меня это уже не удивляло.

По вечерам я выходил на улицы и вглядывался в лица прохожих. Заново перерывал комнату в поисках папки, подолгу разглядывал фотографию.

В этом мире не стало её, а вместе с ней почти не осталось и меня.

Люди не пропадают просто так. Тем более не пропадают год назад. Во всей это истории было что-то настолько неправдоподобное, что вполне могло оказаться правдой.

Однажды утром, примерно через месяц, я привычно вскочил на рассвете. По горизонту плыла дымка, солнца не было видно. Заставить себя улечься обратно я не смог. Настежь распахнув балконную дверь, я хлебнул утреннего воздуха.

— Слушай, — обратился я в никуда. — Если ты не хочешь больше находиться здесь, почему ты не возьмёшь меня с собой? Или это наказание такое? Бесполезно, я всё равно не буду есть мороженое из «Макдональдса». Зато буду таращиться на твою фотографию, которой никогда не было…

— А ты думаешь, это так просто — забрать тебя с собой? — Грустно спросил утренний туман. — Я сама еле смогла туда вернуться. Ты даже не представляешь, скольких людей нужно было убедить в том, что меня здесь нет!

— А вот меня убедить ты так и не смогла. — Я грустно усмехнулся. — Потому что я знаю, что ты есть. Знаю, и всё.

— Вот и хорошо. — Согласилась она. — А иначе я бы не смогла опять здесь появиться.

Я глупо улыбнулся, категорически отказываясь просыпаться.

— Ну что же ты? — Она, чуть покачиваясь в утреннем воздухе, протянула навстречу полупрозрачную руку. Раздумывать больше не было смысла. Я взобрался на перила и шагнул ей навстречу с балкона третьего этажа.

Ошибка заключалась в том, что я просто шагнул, а следовало прыгнуть. Наши пальцы разминулись в нескольких сантиметрах друг от друга, и я успел заметить, какой ужас возник на её удаляющемся лице…

Хмурая медсестра подоткнула одеяло так, словно я украл у неё кошелёк. Странное дело — я и сам чувствовал себя так, как будто был в чём-то виноват. Так всегда чувствуешь себя с женщинами, которые носят на лице опущенные уголки губ. Самое страшное, что у некоторых это появляется с юности. Встречая их на улице, я понимаю, что как минимум одним несчастным мужчиной на планете станет больше. Женщины с таким выражением лица обычно воображают, что они брезгуют править миром, а на самом деле — они не в силах справиться даже с собственным телом, расползающимся во все стороны.

— Посетитель к вам пришёл. Десять минут. — И сестра ушла, покачивая необъятным задом, на котором даже больничный балахон был в обтяжку.

Дверь закрылась за сестрой, а я остался ждать неведомого посетителя. Голова работала с трудом, и я вскоре отказался от попыток угадать, кто бы это мог быть.

Сбоку от кровати сгустилось серебристое облачко. Мне сейчас было не до галлюцинаций, но из любопытства я скосил глаза — и почувствовал, как сердце, которого люди обычно не ощущают, вдруг стукнулось о рёбра и замерло.

— Прости меня. — Сказала она. Я увидел подозрительно блестевшие дорожки на щеках. — Прости, пожалуйста. Я не должна была так поступать. Но если бы ты знал, как мне тебя там не хватает…

Пересилив себя, я поднялся и опустил с кровати переломанные ноги. Она смотрела на меня со страхом — но в этом страхе проскальзывала надежда, вот теперь я понимал разницу. Она сказала, что ей меня не хватает — да за одни эти слова я готов был выйти без парашюта откуда угодно!

— Дай руку. — Попросил я её и удивился собственному хриплому шёпоту. Она колебалась совсем немного, и из облачка тумана, каким она казалась до сих пор, появилась ладошка — такая знакомая мне, с родинкой между указательным и средним пальцами.

— Нормально. — Прошептал я. — Теперь не промахнусь. — И сделал шаг вперед. Кажется, я сделал больше, чем собирался: я не только нащупал своей рукой её горячую ладонь, но и опёрся о её плечо, такое податливое. Левая нога подломилась, и мы повалились куда-то вбок, обрывая трубки со штативов, и яркие красные пятна расплылись по простыням — всё, что я успел заметить краем глаза. Пола не оказалось в том месте, где он должен был быть — мы прошли сквозь него, и всё, что я чувствовал — её руки, обхватившие меня за плечи всё время, пока мы падали.

Падение было недолгим. Провалившись сквозь какую-то мутную тьму, мы выпали на полянку под берёзами. Полянка была мне до боли знакома: это здесь я сделал одну из лучших её фотографий. Я снова лежал на боку, совершенно здоровый, и держал в руках фотоаппарат, обращаясь к худенькой зеленоглазой барышне с ямочками на щеках, которая замерла на пеньке напротив:

— Да не смотри ты на меня! Смотри в сторону, во-о-он туда…

Выждав чуть-чуть, я поймал мгновенье, когда она действительно подняла глаза куда-то в синеву над берёзами, и осторожно нажал на кнопку, заранее чувствуя удачу — у неё во взгляде было столько нежности, что на фотографии хоть небольшая толика должна была остаться.

Знаете что? Я терпеть не могу историй, которые плохо заканчиваются. Если кто-нибудь из вас наткнётся на надгробие, на котором по нелепой случайности красуется моё имя — знайте, это один из капризов Анны. Как выяснилось, она настолько ревнива, что считает необходимым стереть воспоминания обо мне из памяти кого бы то ни было. Вообще-то она и не на такое способна. Я разве не говорил, что нет ничего обаятельнее женщины, осознающей свой каприз?

Если бы вы знали, как хорошо прошлым летом…

Content

Михаил Борисов
Прошлое лето