Стейс Крамер

Мы с истекшим сроком годности

Александре, Ирине и Валентине

Трем

моим

любимым

женщинам

Только великая боль приводит дух к последней свободе: только она помогает нам достигнуть последних глубин нашего существа, – и тот, для кого она была почти смертельна, с гордостью может сказать о себе: я знаю о жизни больше…

Фридрих Ницше

Я очнулась, когда лучи полуденного солнца коснулись краешка моей больничной койки. Переждав минутное помутнение сознания, я стараюсь оторвать от подушки голову, которая, кажется, стала в несколько раз тяжелее. В палате так тихо, что я слышу каждый удар моего сердца. Пытаюсь вспомнить, почему я нахожусь здесь, но это оказывается не такой уж и легкой задачей. Небольшие клочки воспоминаний всплывают у меня в сознании, и за каждое из них я пытаюсь ухватиться. И вот когда мой взор падает на мою руку, которую стягивает повязка из бинта, все воспоминания складываются в единый пазл и дают, наконец, долгожданный ответ.

Я пыталась покончить с собой.

Я так долго ждала тот вечер. Еще учась в младшей школе, я представляла, в каком платье буду на выпускном, с какими украшениями и прической. И вот когда я уже была одета в то самое платье, о котором мечтала, и держала в руках измятый листок с торжественной речью, которую должна была прочесть перед остальными выпускниками и учителями, я улыбалась и поражалась тому, как быстро летит время.

Я даже представить не могла, что тот самый долгожданный вечер в одночасье заставит рухнуть весь мой привычный мир.

Если бы вы меня случайно встретили на улице, то я бы вам не запомнилась. Я обычная, с обычной фигурой, с обычными черными волосами, которые вкупе с бледной кожей придают мне вид вампира или же смертельно больной девушки. Абсолютно ничем не примечательная личность со своими недостатками и горсткой достоинств.

Но в тот вечер я была сама на себя не похожа.

Я выглядела совсем взрослой. Даже выражение лица изменилось. Оно теперь было такое сосредоточенное, серьезное. И это платье, сшитое на заказ, так дополняло меня. Черное, усыпанное микроскопическими блестками. Роскошный, объемный подол прятал мои ноги.

Ровно три часа и пятнадцать минут мама кружила надо мной с расческой и лаком для волос. Это стоило того. Она превратила мои безжизненные волосы в прекрасные локоны. Мама в прошлом стилист, поэтому ей под силу превратить такую неряшливую девицу, как я, в настоящую принцессу.

Нина, моя младшая сестра, все это время сидела напротив меня и следила за действиями мамы.

Нине всего шесть, она до беспамятства влюблена в балет, не пропускает ни одного занятия в своей балетной школе, и все стены ее комнаты облеплены фотографиями известных балерин, на которых она старается равняться.

– Я хочу быть такой же, как Вирджиния, – вопила Нина.

– Почему? – спросила я.

– Потому что ты красивая, умная и еще твой парень похож на Зака Эфрона.

Я начала смеяться.

– Кстати, а этот твой Скотт где собирается учиться? – спросила мама.

– Он еще не решил. Но все равно переедет в Коннектикут, чтобы быть со мною рядом.

– Как мило, – язвительно сказала мама.

Я встречалась со Скоттом два года, и все самые прекрасные моменты моей жизни были связаны именно с этим периодом. До него у меня не было ни с кем отношений, поскольку у меня всегда в приоритете была учеба и только учеба. Со Скоттом мы учились в одной школе, но никогда не общались и очень редко встречались и лишь на вечеринке по случаю дня рождения моей подруги Лив мы и познакомились. Хотя «познакомились» громко сказано. Он и Лив тащили мое пьяное тело до дома. Признаться, это был первый случай в моей жизни, когда я напилась до такой степени, что мое сознание вырубилось на несколько часов. На следующее утро Скотт пришел меня навестить, и лишь тогда я смогла его хорошо разглядеть. Коротко подстриженные светло-русые волосы были вздернуты вверх, и он мне напоминал ежика. Верхняя губа тонкая, нижняя пухлая. Глаза цвета хмурого неба. Темные, прекрасные. Я никогда не считала себя настолько красивой, чтобы нравиться мальчикам, поэтому была очень удивлена, когда он обратил на меня внимание. У него своеобразное чувство юмора. Вспыльчивый характер, но меня это даже привлекало в нем.

Наше общение со Скоттом вызвало резкие изменения в моих отношениях с мамой. Она, наверное, с самого моего рождения мечтала, чтобы я поступила в Йельский университет и посвятила свою жизнь науке. И, как полагается, мама посчитала Скотта прямой угрозой ее планам. Нередко у нас случались настоящие семейные скандалы, когда я собиралась на свидание. Лишь папа был на моей стороне, всегда говорил маме, что я уже взрослая и вполне могу принимать самостоятельные решения. И даже в тот роковой выпускной вечер он дал нам со Скоттом в распоряжение свой новый кабриолет, поскольку машина Скотта была в ремонте.

– Пап, ты серьезно?

– Да, сегодня я слишком добрый.

– Спасибо. – Я кинулась в папины объятия. – Я тебя обожаю.

– Держи. – Папа дал мне ключи от своего нового кабриолета. – Надеюсь, с ней все будет в порядке?

– Конечно.

– Скотт, а вы хорошо водите машину? – спросила мама. От ее холодного тона у меня мурашки побежали по спине.

– Эмм… разумеется.

– Ты только ничего не подумай, просто мы доверяем тебе нашу дочь.

– С ней все будет в порядке, миссис Абрамс.

Я чувствовала, что Скотт начал нервничать. Он так крепко сжал мою кисть, что я чуть не взвизгнула.

– Ну, я думаю, нам пора идти, – сказала я.

– Удачи.

– Хорошо повеселитесь там, – промолвил папа.

Мне давно следовало понять, что наши отношения со Скоттом уже не те, что были раньше. Мы реже виделись, созванивались. Скотт стал скрытным, скупым на откровения. Но меня тогда это нисколько не настораживало, мне казалось, что все происходящее объясняется стрессом из-за экзаменов.

Начиналась торжественная часть. В центр сцены вышел наш директор Кларк Смит и начал говорить свою наизусть выученную речь. Он шепелявил, и из-за этого половина того, что Кларк говорил, было непонятно. В конце своего выступления директор «натянул» на лицо улыбку и ушел. Далее на сцене появилась миссис Верховски, заместитель директора. На экране, позади нее, отображались фотографии лучших учеников школы. Среди них я нашла и свою. Верховски начала рассказывать про то, каким был этот год. Я, как и все присутствующие, еле-еле удерживалась не заснуть. Но оказалось, что на этом «веселое» мероприятие не заканчивалось. На сцену то и дело выходили какие-то важные люди с записанными на бумаге поздравлениями, затем каждый из них рассказывал про то, как он учился в школе. Мои веки перестали меня слушаться, я чувствовала, что вот-вот засну на плече у Скотта, но тут со сцены донеслось мое имя.

– А сейчас мы предоставляем слово одной из наших лучших учениц Вирджинии Абрамс.

Я встала под шум аплодисментов. Как же мне было страшно. Выступать на публике – это не мое. Я уже заранее знаю, что обязательно запнусь где-нибудь или еще хуже, упаду, подымаясь на сцену, ведь ноги предательски подкашиваются из-за дрожи. Когда я оказалась на сцене, я начала искать глазами Лив или Скотта. Все внимательно уставились на меня, я трясущимися руками взяла микрофон и заставила себя говорить отрепетированную речь.

– Всем привет, я… хочу поздравить всех нас с окончанием школы. Мы все долго ждали этого дня, и наконец-то он настал. Хочу поблагодарить учителей, которые столько лет терпели нас. Теперь у всех нас начинается новый этап в жизни. Когда мы учились в школе, у нас было две заботы. Первая – как незаметно списать контрольную. – Все начали смеяться, мне это вмиг придало уверенности. – И вторая – как незаметно улизнуть с урока физкультуры. А теперь начинаются новые проблемы, новые заботы, и они намного серьезнее тех, к которым мы все привыкли. Я желаю всем нам справиться со всеми трудностями, с которыми нам предстоит столкнуться. – После секундной паузы я продолжила: – Я люблю тебя, школа, и я буду очень сильно по тебе скучать. Спасибо.

Все вновь начали аплодировать мне.

Через двадцать минут после моего выступления торжественная часть заканчивается. В холле снова скопилась толпа, все обнимаются, целуют друг друга в щеки, фотографируют учителей на память.

– Вирджиния, можно тебя на секунду? – слышу я голос миссис Верховски.

– Мы будем ждать тебя в машине, – сказала Лив.

Я подошла к Верховски.

– Прекрасная речь.

– Спасибо.

– Я слышала, ты поступаешь в Йельский?

– Да.

– Хотя я уверена, что у тебя все получится, но я все равно хочу пожелать тебе удачи. У тебя большое будущее.

В это мгновение меня окатило жаром, до такой степени мне были приятны ее слова.

– Еще раз спасибо. – Мы обнимаем друг друга.

Все выпускники, включая меня, Лив и Скотта, направились на вечеринку братьев-близнецов Пола и Шона. Это знаменитые на всю Миннесоту тусовщики, в доме которых проходят самые шумные вечеринки штата.

Хотя нет, это не дом, это настоящий дворец. Три этажа, два корпуса. Сам дом выполнен в строгом классическом стиле, но разноцветные подсветки, напичканные практически у каждого окна, делают его не таким уж и аскетичным. Также у них имеется бассейн, который привлек мое внимание сразу, как только я перешагнула за границу ворот. Он огромный! Голубая вода смешивается с белоснежной пеной. Поблизости от бассейна находится бар, со стоящими на полках блестящими бутылками спиртного.

Я смутно помню детали того, что происходило на вечеринке в тот роковой день. Также трудно будет вспомнить то количество алкоголя, что я употребила. Мне хотелось последний раз насладиться тем сладким периодом, когда ты уже не учишься в школе, но еще и не являешься студентом. Помню, что Лив раздобыла где-то пару косячков, от которых я не смогла отказаться. Еще помню, как мы с моей подругой в компании нескольких таких же пьяных выпускников одновременно прыгнули в тот самый бассейн. Я была уже в таком состоянии, что мне было плевать на платье моей мечты, прическу и макияж. И это, наверное, самое яркое воспоминание за тот вечер.

Помню, как мы с Лив лежали на траве в мокрых платьях, смотрели на ночное небо, смеялись и разговаривали о чем-то. Я уже и не помню о чем именно, возможно, о нашем будущем, о том, что скоро мы вовсе перестанем видеться из-за того, что будем находиться в разных штатах. Лив хотела уехать в Чикаго и пройти кастинг в одну из лучших танцевальных трупп в Америке. Она с самого детства занимается танцами, и я осмелюсь предположить, что Лив – одна из лучших танцовщиц Миннеаполиса.

Дальше я не помню, куда зашел наш разговор, но в моей памяти осталось одно четкое воспоминание: я поняла, что за весь вечер видела Скотта только два или три раза, и отправилась на его поиски.

– Эй, ты не видел Скотта? – спросила я одного из выпускников.

– По-моему, он в доме.

– Спасибо.

По пути к дому я столкнулась с четырьмя такими же пьяными людьми, как я. Не знаю, как у всех остались силы, чтобы продолжать танцевать и пить. Мне удается среди огромного скопления людей найти одного из друзей Скотта.

– Люк, ты не видел Скотта?

– Нет.

Я отошла подальше от толпы, достала из сумки телефон и начала звонить Скотту, но первая, вторая и третья попытка дозвониться ему оказались безуспешными.

У меня начала кружиться голова. Я дошла до левого корпуса. Там было так тихо, лишь слышен за дверями смех уединившихся парочек. Снова звоню Скотту.

– Ну давай же, бери трубку!

Я шла по длинному коридору, не переставая держать телефон у уха. Резко остановилась. Мне показалось, что я слышу рингтон телефона Скотта. Прошла еще пару метров. Я подходила к каждой двери и прислушивалась, а спустя несколько минут остановилась напротив очередной двери. Там звук рингтона был отчетливо слышен. Я открыла дверь. В комнате темно. Включила свет, заметила лежащий на комоде телефон Скотта.

– Скотт? – тихо спросила я.

Смех. Я слышала смех. Он доносился из ванной комнаты. Я осторожно подкралась к двери и открыла ее. И в тот момент мне бы очень хотелось, чтобы меня кто-нибудь ударил по голове, чтобы память покинула меня навсегда. Я не знаю, как описать то, что чувствовала тогда. Эта боль сопоставима с той болью, которая появляется, если упасть в яму, до краев наполненную битым стеклом.

Я видела стоящего спиной Скотта со спущенными штанами, а его руки обнимали какую-то девушку. У меня перехватило дыхание. Тело просто отказывалось мне подчиняться, я стояла как вкопанная и не могла ничего сказать.

Вскоре парочка меня заметила. При виде испуганного взгляда Скотта мне стало мерзко. К горлу подкатывала кислота. Я сделала несколько шагов назад, не переставая смотреть на него, затем развернулась и вышла из комнаты.

– Джина!

«Не верю. Нет. Это неправда. Я пьяна, я под кайфом, мне это снится, это все не по-настоящему», – пронеслось у меня в голове. Я оперлась о стену и медленно скатилась вниз. Мне хотелось сорваться с места и бежать, но мое тело не слушалось меня, я лишь сидела, находясь в ступоре. Скотт и девушка вышли из комнаты.

– Ну что ты молчишь? Сам ей расскажешь или как?

– Уходи.

– Как скажешь. Только не забудь захватить мои трусики.

– Джина… – Ну давай, скажи, что это ошибка, скажи, что ты любишь меня, давай. – Я давно хотел с тобой порвать.

– Что?

– Ее зовут Памела. Мы с ней уже несколько месяцев встречаемся, я хотел тебе об этом сказать, но… но я не хотел выглядеть ублюдком! Ты мне нравишься, ты правда мне нравишься, но ты, твои родители и я – это два разных мира. Найди себе умного, богатого, того, кого хотят видеть рядом с тобой твои родители. Я так больше не могу. Я устал.

Помню, как встаю с пола, подхожу к Скотту, смотрю в его синие глаза, из-за которых я в него по уши влюбилась смотрю на его губы, мягкость которых мне так нравилась, и которые я жаждала целовать снова и снова, но теперь на них виднеются следы блекло-розовой помады Памелы.

– Ты не ублюдок, Скотт, – сказала я, сжимая ладони в кулаки. – Ты хуже.

Я развернулась и пошла прочь.

Я не слышала музыку, фигуры людей расплывались перед глазами. Внутри меня все трепетало, казалось, что где-то там, в недрах моей души, находится бомба, которая вот-вот взорвется. Все тело трясло от ненависти и боли.

Помню, как я расталкиваю толпу, выбираюсь на улицу и бегу к парковке. Уехать. Все, что я хотела – это уехать. Хотела быстрее добраться до дома, лечь в холодную постель и уснуть. Я надеялась, что следующим утром он мне позвонит. Я была просто уверена, что он мне позвонит. Будет извиняться, говорить, как он любит меня. Оправдываться, что на вечеринке он был пьян и не понимал, что творит и что говорит. Я мало что тогда соображала, но состояние у меня было такое, будто мне сжали легкие. Я не могла дышать, и каждый стук сердца отражался болью. Я добралась до папиной машины, повернула ключ, двигатель завелся. С громким визгом кабриолет тронулся с места. Я помню шум, звенящий в ушах, который становился все громче и раздражительнее. Шоссе двоилось в глазах, машина то и дело виляла то вправо, то влево. Слезы прозрачной пеленой обволокли глаза, все расплывалось. В какой-то момент я осознаю, что начала рыдать в голос. Руки дрожали, я совершенно потеряла контроль над собой. Слезы попадали в рот, их солено-кислый вкус был так противен мне. Затем я слышу, как из моей сумки раздается рингтон телефона. Мама. Ну, конечно, это была мама, ведь было довольно поздно, и она волновалась. Я была не в состоянии взять трубку, потому что чувствовала, что не произнесу ни одного внятного слова. Громкий звук рингтона продолжался.

– Хватит… хватит, хватит!!! – кричала я.

Я вывернула на главную дорогу, машин было огромное количество. Мое сердце от страха начало колотиться еще сильнее. А телефон все не умолкал, что вызывало во мне еще больше ярости.

Затем я услышала звук сирены. Оказалось, что у меня «на хвосте» две полицейские машины.

– Твою мать! – кричала я.

Видимо, я значительно превысила скорость. Ничего умного в мою голову не пришло, кроме того, как еще сильнее надавить на газ. Я не видела ничего перед собой, ехала, можно сказать, вслепую. Помню, как давлю на газ еще сильнее, скорость только вызывает выброс адреналина в кровь. Кажется, впереди меня ждал поворот, я со всей силы повернула руль влево, и тут меня ослепил яркий свет фар огромного грузовика. Мое тело оцепенело от ужаса. Помню, как водитель грузовика сигналил мне, но я, ослепленная ярким светом, чувствуя, что страх полностью взял надо мной контроль, бросила руль и закрыла глаза.

Неяркое солнце, маленькие облачка, разбросанные по синему небу. Меня окружали непонятные сиреневые цветы, достающие до колен. Я бежала, расставив руки по сторонам, касаясь кончиками пальцев влажных стеблей цветов. Я не понимала, где я нахожусь, но одно могу сказать точно, мне там нравилось. Там очень хорошо. Я бежала вперед, теплый ветер ласкал мои волосы.

Вспышка.

– Вирджиния, о чем ты мечтаешь?

Мама с папой сидят передо мной, смотрят на меня и улыбаются.

– О новом велосипеде, – отвечаю я.

– А еще о чем ты мечтаешь? Или о ком-то? – спрашивает мама.

– Я мечтаю о собаке… Вы что, купили мне щенка? – радостно спрашиваю я.

– Нет, детка, мама скоро подарит тебе братика или сестренку, – говорит папа.

– У меня будет младшая сестра?

Одно из самых лучших моих воспоминаний. Мне было двенадцать лет, когда мама сообщила о своей беременности. Тогда меня просто переполняло чувство радости. Я всегда завидовала тем, у кого есть младшие братья и сестры, и теперь у меня самой будет маленькое сокровище.

Вспышка.

Мама была уже на девятом месяце. Одним из моих любимых занятий было наблюдать за тем, как Нина толкалась ножками и ручками в мамином животе.

Мама сидит в кресле-качалке, я подхожу к ней.

– Мам, а она слышит нас?

– Конечно.

Я наклоняюсь к маминому животу и начинаю шептать.

– Эй, сестренка… ты еще не родилась, но я уже тебя люблю. Мы будем с тобой играть, я буду расчесывать твои волосики, а потом, когда ты подрастешь, я научу тебя краситься.

Мама смеется. Я целую ее в живот.

Вспышка.

Была зима. Я, Лив и Скотт играли в снежки. Мы бегаем, смеемся, как малые дети. Руки уже покраснели от снега и мороза. Скотт валит меня на снег и цепляется руками за мои запястья. Его ресницы покрыты инеем, отчего он выглядит очень забавным.

– Скотт, мне холодно.

Скотт наклоняется ко мне, и наши окоченевшие губы находят друг друга. Поначалу мне казалось, что я превратилась в ледышку, но после поцелуя я почувствовала, как начала медленно таять.

– А сейчас?

– Теплее…

Наши губы снова смыкаются, и теперь поцелуй длится намного дольше. Я забываю о морозе минус тридцать, о том, что моя одежда пропиталась снегом и теперь ее можно выжимать. Мне кажется, что меня положили в ванну, наполненную горячей водой, и вмиг мне становится хорошо.

– А теперь горячо, – говорю я.

Вспышка.

На этот раз вспышка была ярче предыдущих. Я открываю глаза. Меня вновь ослепляет белый свет. Веки кажутся такими тяжелыми, я не хочу моргать, потому что боюсь снова провалиться в то неземное пространство, где я была несколько секунд назад. Проходит минут пять, перед тем, как я осознаю, что нахожусь в больнице. В теле чувствуется дискомфорт. Мышцы спины и рук ломит, во рту пересохло. Замечаю трубку капельницы, воткнутую мне в вену. Голову стягивает бинт, на лице маска аппарата искусственной вентиляции легких. Вижу, как возле меня спит мама, сидя на стуле. Состояние такое, будто я проспала вечность.

– Мама… – шепчу я, – мам, мама.

Ее веки приподнимаются, и, увидев меня в сознании, мама мигом вскакивает со стула, хватает меня за руку и начинает рассматривать.

– Господи, Господи… Вирджиния, как ты… как ты себя чувствуешь? – От волнения мама начинает запинаться. Она снимает с меня маску.

– Нормально…

– Я сейчас позову доктора.

Мама выбегает в коридор. Ощущаю какую-то тяжесть в теле. Кажется, что все мои мышцы окостенели. В некоторых местах кожу сильно стягивает, вероятно, там швы или еще что-то. О том, что со мной происходило, пока я была без сознания, я могу лишь догадываться.

В палату мама заходит в компании доктора. Его очертания расплываются перед моими глазами.

– Ну, здравствуй, Вирджиния, как самочувствие?

– Она сказала, что чувствует себя нормально, – отвечает за меня мама.

– Ты помнишь, что с тобой произошло?

Я киваю. Боже, как же сильно затекла шея, очень больно ею поворачивать.

– Я… ехала на машине и…

– И попала в жуткую аварию. Но тебе очень повезло. В редких случаях люди выживают в таких авариях. Ты перенесла три операции, провела несколько дней без сознания. Но теперь все страшное позади. Ты очень скоро поправишься и поедешь домой.

Смотрю на маму, ее веки полны слез.

– Мама, почему ты плачешь? – Произнесение каждого слова дается мне с трудом. Голос осип, губы совсем сухие.

– Да это я так… от счастья. Я думала, что больше никогда не услышу твой голос.

Чувствую сильную боль в позвоночнике, которая мешает мне глубоко вздохнуть. В этот же момент мною овладевает новое чувство. Это не чувство боли, не чувство дискомфорта. Это такое странное чувство, будто мне чего-то недостает. Такое ощущение, что мое тело вовсе не принадлежит мне. И только несколько минут спустя я, наконец, осознаю, чего мне не хватает. Я не чувствую своих ног. Я не могу пошевелить ступнями, и такое ощущение, что это вообще не мои ноги.

– Доктор… а почему я не чувствую своих ног? Это что, наркоз какой-то или еще что-то? – Мой голос дрожит, и я понимаю, что не хочу слышать ответа на свой вопрос.

Доктор еще минуту молчит и смотрит в пол.

– Видишь ли, Вирджиния, как я уже сказал, авария была серьезная, и то, что ты выжила, это поистине чудо. Но, к сожалению, каждая авария влечет за собой последствия. У тебя произошло сильное смещение нижних позвонков, спинной мозг поврежден, все это вызвало параплегию, иными словами, паралич нижних конечностей.

Его слова вонзились в мою грудь, словно сотни кинжалов. Я не могу сказать ни единого слова. Язык отказывается мне подчиняться. Я просто закрываю глаза и заставляю себя заснуть. Скорее всего, это какой-то страшный сон, я проснусь, и все снова вернется в привычное русло.

– Доктор, но ведь это же не навсегда? Ведь можно сделать операцию… мы заплатим любые деньги. – Я слышу, как мама начала рыдать.

– Увы, мы сделали все, что от нас зависело. Я знаю пару случаев, когда люди с таким же диагнозом, как у Вирджинии, вставали на ноги, так что, возможно, ей тоже повезет. Ну а пока, до ее выписки, вы должны подготовить ваш дом. Сделать поручни, оборудовать лестницу, купить кресло-туалет для инвалидов, ну и, соответственно, удобное инвалидное кресло.

ИНВАЛИДНОЕ. Я широко раскрываю глаза и начинаю дышать ртом. Физическая боль полностью затмевается той болью, которую нанесли мне его слова. Это не просто слова, это приговор. Я крепко сжимаю мамину ладонь.

– Нет… нет, нет! Это невозможно! – кричу я сквозь боль.

В палату сразу же вбегает медсестра.

– Срочно вколите ей успокоительного.

– Нет! Это ошибка!

Кровь смешивается с дозой успокоительного. Вмиг мои мышцы расслабляются, я отпускаю мамину руку. Замираю в одном положении. Последняя фраза, которую я слышу перед погружением в сон, это фраза доктора:

– Мне очень жаль, Вирджиния.

Часть 1. Поломка

Глава 1

Человек может долгое время находиться в состоянии полного безразличия к окружающему миру. Душа «умирает», а организм продолжает функционировать.

Первые два дня я заставляла себя не просыпаться, но из-за постоянной сухости во рту и жжения в горле мне приходилось пробуждаться ради глотка воды. Каждый день я просыпалась с надеждой, что все это сон. Я мечтала открыть глаза и увидеть потолок своей комнаты, но противный больничный запах вмиг разрушал все мои надежды. Каждый день я надеялась, что мои ноги «оживут», но все впустую. Они превратились в два бездушных «бревна». Однажды, когда я в очередной раз проснулась и снова поняла, что не могу шевелить пальцами ног, я закричала. Думаю, что мой крик слышала вся больница. Я кричала во всю глотку, не жалея голосовых связок. В палату забежали две медсестры, одна успокаивала меня и крепко сжимала руку, другая вводила мне иглу в вену с очередной дозой успокоительного. Возможно, я этого и добивалась. Когда я уже не могла себя заставить сомкнуть глаза и уснуть, я начинала кричать, чтобы меня насильно погрузили в сон. Сон для меня стал единственным средством спасения. Он спасал меня от той проклятой реальности, в которую я уже не желала возвращаться.

Меня перевели в обычную одиночную палату, здесь уже не было разнообразных пищащих устройств, которые лишний раз напоминали мне о моем положении. Я сразу влюбилась в тишину своей новой палаты. Далее начались жалкие «дни сопереживания». Все знакомые вмиг вспомнили о моем существовании и считали своим долгом прийти ко мне в палату, сделать унылую физиономию и сказать: «Я тебя понимаю». Врете! Вы ни черта не понимаете! Мне хотелось, мне очень хотелось им это сказать, но я не могла. Поначалу физически, ибо из-за постоянных криков я повредила свой голосовой аппарат. Но потом я начала симулировать. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Мама практически каждый день дежурила у моей кровати. Я чувствовала, как ее раздражает мое молчание. Она сжимала мою ладонь и плакала. Ее слезы падали на мою кожу, оставляя блестящий мокрый след. Я слышала, как стонет ее душа.

Первые две недели Николас, так звали моего лечащего врача, запрещал мне двигаться. Это был крупный седовласый мужчина, который, как мне казалось, относился ко мне не как к живому, больному человеку, а как к биоматериалу, который он ежечасно пичкал разнообразными препаратами со страшными названиями.

Вокруг меня то и дело бегали усталые медсестры, подносили стакан воды, поправляли одеяло, выносили судно из-под меня. Не дай Бог никому испытать такое отвратительное чувство, когда из-под тебя, взрослого человека, выносят твое собственное дерьмо, а ты не в силах даже поблагодарить за это. На третьей неделе я уже могла находиться в позе полусидя. Поначалу мне казалось, что мне вместо мышц вшили железки, потому что они были настолько жесткими, в прямом смысле, что мне становилось страшно. Николас сказал, что у меня легкая спастика мышц.

В конце четвертой недели доктор сообщил родителям о том, что я успешно поправляюсь. Швы срослись, кости крепнут. Мама с папой «расцвели» от счастья.

Лив старалась меня навещать как можно чаще. Это был единственный человек, который приходил ко мне не с кислой миной и общался со мной так, будто бы ничего не произошло. Я благодарна ей за это.

На пятой неделе я могла сидеть. С большим усилием я смогла сесть, для меня это был настоящий подвиг. Я даже заплакала от счастья. Правда, сидеть мне разрешили по 2–3 минуты в день. Доктор сказал, что это очень большая нагрузка на позвоночник.

– И что, даже если ей воткнуть иглу в ногу, она не почувствует?

– Нина, перестань нас донимать идиотскими вопросами. – Мама, папа и моя сестра, вновь меня навестили. – Мы привезли тебе фрукты, а еще я испекла твой любимый тыквенный пирог. Да, и я тут захватила с собой новые журналы и пару книг, чтобы тебе не было скучно.

Мама стоит около меня с шуршащим белым пакетом в руках, смотрит в мои глаза и ждет, когда же я скажу хоть одно коротенькое словечко.

– Еще мы купили вот что. – Папа встает со стула, открывает дверь палаты, и в следующее мгновение я слышу скрип колес инвалидной коляски. – Сказали, что она самая лучшая, удобная.

Я отворачиваюсь. С трудом сглатываю ком в горле.

– Вирджиния… – слышу я голос мамы. – Господи, ну скажи ты хоть что-нибудь.

– Рэйчел, не мучай ее. Она скажет тогда, когда будет готова.

Мама подходит ко мне, целует в лоб. В нос ударяет приятный запах ее любимых духов.

– Мы заедем к тебе завтра.

Родители и Нина покидают мою палату. Я снова посмотрела на коляску, внутри меня что-то затряслось, веки наполнились слезами. Меня обдало жаром, как только я представила, что всю оставшуюся жизнь я проведу сидя в инвалидном кресле.

Оливия все-таки заставила меня «выйти» на улицу. Она взялась за поручни моего кресла и уверенно покатила меня к лифту. За все время, проведенное в больнице, я ни разу не «выходила» из своей палаты. Во-первых, я не хотела видеть таких же несчастных пациентов, как я, видеть таких же поникших духом их родственников.

Во-вторых, я никак не могла себя заставить сесть в инвалидное кресло. Сесть в него – значит смириться со своим приговором. Смириться со своей жалкой жизнью, с тем, что теперь я узник своего собственного тела. Но Николас мне чуть ли не приказным тоном, в присутствии Лив, сказал, чтобы я немедленно начала хоть немного двигаться. На моей нежной коже начали появляться пролежни, спастика мышц становилась все отчетливее. Несмотря на все уговоры, я снова закатила истерику и сказала, что мне наплевать на появившиеся пролежни, пусть даже моя кожа будет целыми пластами разлагаться, а мышцы до кондиции одеревенеют, но я ни за что не сяду в кресло. Ни. За. Что. Лив пропустила мои слова мимо ушей и приказала доктору насильно взять меня на руки и посадить в кресло.

Каждый скрип колес кресла откликался неописуемой болью внутри меня. Меня, словно огромной океанической волной, накрывало этой болью. Я сравниваю инвалидов-колясочников с несчастными обездоленными жучками, которые случайно перевернулись на спину и не могут вернуться в привычное положение. Эти жучки всегда вызывали во мне жалость. Кстати о жалости. Теперь я понимаю, что жалость – это самое отвратительное чувство, которое есть на свете. Еще хуже испытывать жалость к самому себе, что я сейчас и делаю. Вот совсем недавно я, Вирджиния Абрамс, ни о чем другом не думала, кроме как о своем парне, университете и возможных новых знакомствах. Это так страшно, когда твоя жизнь в одночасье разворачивается на 180 градусов. Но еще страшнее, когда обстоятельства гораздо сильнее тебя и тебе ничего другого не остается, как смириться или продолжать бороться, как тот маленький жучок.

– Классная погода, – говорит Лив.

– Да…

И действительно. Для Миннесоты эта погода очень странная. Яркое, палящее солнце, согретый светилом ветер нежно ударяет в лицо. Я никогда не была во дворе больницы, лишь из окна своей палаты, которая стала для меня вторым домом, я слышала разговоры пациентов, смех, шелестение зеленой листвы и далекий шум проезжающих мимо машин. Во дворе довольно мило, разнообразные фонтанчики, множество клумб с яркими цветами, источающими одурманивающий аромат. А еще здесь очень много деревьев с величественными кронами. Пока мы гуляли с Лив, я насчитала восемь гнезд неизвестных мне птиц. Весь этот двор похож на маленький рай для бедных пациентов. Тут же прослеживается такой грубый контраст: во дворе все хорошо, все смеются, наслаждаются общением с родственниками, а в темном, расположенном рядом здании, в операционной, лежит больной, или же в какой-нибудь палате мучительно умирает пациент, крепко сжимая ладонь родного человека. Вот она, тонкая, едва заметная грань между жизнью и смертью.

– Слушай, ты ведь уже больше месяца в этой больнице. Неужели они не могут тебя отпустить домой?

– Каждый день я просыпаюсь с этим вопросом, и каждый день я не нахожу на него ответа.

– С ума сойти. – Немного помолчав, Лив снова задает мне вопрос, – А Скотт навещал тебя?

– Нет.

За все это время я ни разу не подумала о Скотте. В моей голове лишь были мысли о том, как я буду продолжать свое существование и вообще смогу ли я так жить. Существовать.

– Вот урод! Ну как можно быть таким?! Ты ведь для него не чужой человек, неужели так трудно прийти и узнать, как ты себя чувствуешь?

– Лив, пожалуйста, не надо. Он стал для меня чужим, и я сама не хочу его видеть.

– Прости.

На этот раз наше молчание затянулось. Лив катит мою коляску по узенькой дорожке, я вновь рассматриваю деревья и ищу гнезда.

– Кстати, я завтра уезжаю.

– Что? – Я сделала вид, будто не расслышала Оливию, но на самом деле я услышала ее фразу и ее слова заставили мое сердце биться, как после введения адреналина.

– Уезжаю в Чикаго. Рейс в половине первого.

Как я уже отметила, Лив единственный человек, который лишний раз не напоминает о моем диагнозе. Общаясь с ней, я снова, пусть и на жалкие минуты, возвращаюсь на месяц назад, когда я была обычной девчонкой, с обычными девчоночьими мыслями. Потерять Лив, значит, потерять эту маленькую ниточку, которая связывает меня с моей прошлой, счастливой жизнью.

Лив останавливает коляску, подходит ко мне и садится на корточки, взяв меня за руку.

– Я очень рада за тебя, – говорю я, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

– Джина, если хочешь, я откажусь от этой поездки и останусь с тобой.

– С ума сошла? Упускать такой шанс из-за жалкой инвалидки? Ну уж нет.

– Ты не жалкая инвалидка, слышишь? – Я замечаю, как у Лив заблестели глаза от слез.

– Я не смогу тебя проводить.

– Понимаю. Я буду звонить тебе по скайпу, обещаю.

Мне крепко обнимаемся. Я дышу ей в шею и чувствую, как и у меня полились слезы.

– Я верю, что у тебя все получится.

Мама с папой приходили ко мне каждый день и рассказывали какие-то глупые истории, например, как у нашего соседа Дилана родила собака или как сотрудница папы вышла на днях замуж. Хотя я вообще понятия не имею, что это за сотрудница. Всю неделю меня то и дело возили на какие-то анализы, делали магнитно-резонансную томографию головного мозга и выявили посттравматическую энцефалопатию. Из-за этого в мой каждодневный рацион препаратов добавились новые, после приема которых меня не раз тошнило и схватывало живот. Я чувствовала себя лет на двадцать постаревшей. От всех капельниц, побочных эффектов, удручающих разговоров медсестер меня спасало чтение книг. Мама принесла чуть ли не всю нашу домашнюю библиотеку, за что я ей очень благодарна. Я снова не выходила на улицу и целыми днями читала книги, которые стали для меня своеобразным антидепрессантом и обезболивающим. Также сидя в пустой палате в полном одиночестве, я размышляла о том, какой же наш человеческий организм хрупкий. Сегодня ты полон сил и энергии, можешь делать все, что угодно, и ни от кого не зависеть, а завтра из-за какой-то роковой травмы ты превратишься в овощ, в обузу для своих близких. В первые дни мне казалось, что мой организм особенный, не такой, как все, и что врачи ошибаются. Я надеялась, как полная идиотка, что где-то там что-то там срастется, восстановится и я снова вернусь к нормальной жизни. Я думаю, такие мысли посещают каждого человека.

Неожиданно дверь палаты открывается и заходит Николас.

– Вирджиния, – говорит он, приближаясь к моей кровати.

– Здравствуйте.

– Как себя чувствуешь?

– Стабильно.

– Я принес тебе отличную новость. Через два дня ты отправляешься домой.

Я думала, что сейчас взлечу от радости. Как же я мечтала о выписке, о том чтобы снова увидеть стены родного дома. Это была действительно отличная новость.

– Серьезно? – спрашиваю я, расплываясь в улыбке.

– Да, мы тебя и так достаточно здесь продержали, я представляю, как тебе надоели эти белые стены и противный запах, меня уже и самого это раздражает. Раз в неделю к тебе домой будет приезжать медсестра и ставить уколы, которые необходимы для твоих мышц и костей.

Я замечаю в руках Николаса какую-то черную непонятную вещь.

– Что это?

– Это корсет. Твоему позвоночнику сейчас нужна помощь, нужно уменьшить на него нагрузку, поэтому по шесть часов в день ты обязана носить этот корсет.

Я приподнимаю больничную рубашку, Николас надевает на меня корсет, и тут я понимаю, что мои мучения еще не закончились. Корсет так сильно сдавил мою грудную клетку, что стало трудно дышать, мне казалось, что вот-вот треснут мои ребра. Но плюс в этом корсете действительно был. Теперь я могла делать более резкие движения, активно приподниматься и снова возвращаться в положение лежа.

Глава 2

Пока доктор Николас Халлиган подписывал бумаги для выписки и родители внимательно слушали его рекомендации по моему уходу, я листала разнообразные буклеты, хаотично разбросанные на журнальном столике, и наткнулась на одну интересную статью об инвалидах. Оказывается, после того, как лечащий врач вам провозглашает ваш «приговор», а иначе диагноз, наступают четыре стадии. 1-я стадия – СТРАХ. Я помню, когда месяц назад Николас объявил о том, что у меня параплегия или парапарез нижних конечностей, я испытала самый настоящий страх. Страх перед неизбежностью, который обволакивает твое нутро и полностью подчиняет тебя себе. 2-я стадия – БОРЬБА. Наступает такой период, когда тебе кажется, что все врачи полные идиоты, чему их только учат в их университетах. Надеясь на врачебную ошибку, ты пытаешься настроиться на своеобразную борьбу со своим же организмом, но когда понимаешь, что ты абсолютно бессилен, наступает 3-я стадия – ОТЧАЯНИЕ. Именно на этой стадии опускаются руки и пропадает стимул к жизни, который наблюдается у всех здоровых людей. Именно тогда твой мир делится на «Они» – здоровые люди и «Я» – человек-геморрой для врачей и родственников. Затем, если повезет, наступает последняя, 4-я стадия – СМИРЕНИЕ. Когда ты просто взял и смирился со своим приговором и начинаешь заново жить. Существовать.

В моем случае все эти четыре стадии переплелись, мне и страшно, и одновременно я хочу бороться, хотя понимаю, что это бессмысленно, и, в конце концов, осознаю, что нужно продолжать жить.

– Так, подпишите еще вот здесь и можете быть свободны, – говорит Николас.

– Доктор Халлиган, спасибо вам большое, я даже не знаю, как вас отблагодарить, – говорит мама с искренней улыбкой.

– Улыбки моих пациентов и их родственников – самая лучшая благодарность для меня.

Наконец, мы покидаем стены ненавистной мне больницы, и навстречу ко мне бежит Нина.

– Вирджиния! – Нина подбегает ко мне и обнимает своими ручонками.

– Привет. – Я обнимаю ее в ответ.

Папа берет меня на руки и сажает на заднее сиденье машины, мама тем временем складывает мою коляску в багажник, они действуют так умело, будто всю жизнь имели дочку-инвалида. К машине подходит Николас.

– Ну что ж, надеюсь, ты больше никогда не попадешь ко мне. – Доктор улыбается. – И помни, Вирджиния, у тебя начинается новая жизнь, и я уверен, что ты справишься со всеми предстоящими трудностями.

– Спасибо.

Через несколько минут мы трогаемся с места. Папа за рулем, мама рядом с ним, а мы с Ниной на заднем сиденье. Все это время моя сестра меня внимательно рассматривает, мне даже становится неловко от ее взгляда.

– Ты до сих пор не можешь ходить? – спрашивает Нина.

– Да.

– А когда сможешь?

– Нина! – буркнула мама.

– Все в порядке, мам. Теперь колеса моего инвалидного кресла заменят мне мои ноги, – отвечаю я с горечью.

– Значит, мне придется перерисовать мой рисунок. – Нина достает из своей маленькой розовой сумочки сложенный в несколько раз рисунок и дает мне его в руки.

На рисунке Нина, мама, папа и я, стою на своих ногах и улыбаюсь.

– Нет, не надо. Он замечательный.

– Так, давайте послушаем какую-нибудь веселенькую песню. Что у нас там по радио? – говорит мама.

Как же я рада снова оказаться дома. Не слышать больше быстрые шаги врачей за дверью, спешащие в чью-то палату. Плач родственников после того, как в соседних палатах кто-то умер. Скрипучий звук каталок, голос Николаса.

– Осторожно, – говорит мама, когда папа меня достает из машины и сажает в кресло.

– Соскучилась по дому? – спрашивает папа.

– Еще как.

– А как мы соскучились по тебе, ты даже не представляешь, как тоскливо проходить мимо твоей пустой комнаты, – говорит мама.

Мы заходим в дом. Я делаю глубокий вдох и наслаждаюсь запахом уюта.

– Отправишься в свою комнату? – спрашивает отец.

Я киваю. Он берет меня на руки.

– Так, Рэйчел, ты в курсе, что за время пребывания в больнице наша дочь превратилась в ходячий скелет?

Я смеюсь. К нам подходит мама, берет мою коляску и смотрит на меня.

– Да уж, будем откармливать.

Я крепко держусь за папу, когда мы подымаемся по лестнице, в нос ударяет запах крепкого табака. Мы заходим в комнату, папа аккуратно кладет меня на кровать. Мама заходит следом.

– Так, кресло мы поставим прямо у края кровати, чтобы ты сама, в случае чего, смогла в него сесть. Еще мы купили специальную рацию, если что-нибудь понадобится, говори в нее.

– А еще у нас есть для тебя подарок, – говорит папа.

– Так, это уже интересно.

Папа выходит из комнаты и спустя несколько секунд вновь заходит, держа в руках телевизор.

– Собственная плазма! – говорю я, не сдерживая своей радости.

– Теперь можешь смотреть телевизор, не выходя из комнаты, – говорит мама.

– Спасибо. Вы самые лучшие.

– Стараемся, – говорит папа.

Поцеловав меня в макушку, родители покидают мою комнату, предоставив мне необходимый покой, который назначил Николас.

Я погрузилась в сон всего на полчаса, а затем почувствовала, что мой мочевой пузырь вот-вот разорвется. Я не могу больше терпеть. В больнице все было гораздо проще, я нажимала кнопочку, медсестра клала под меня судно, и я справляла нужду. Но теперь я дома, и даже простой поход в туалет для меня превратился в настоящее испытание. Мне стыдно звать маму, чтоб та посадила меня на унитаз, как маленького ребенка, так что придется действовать самой. Я подтягиваю свои безжизненные ноги к краю кровати, еле-еле сажусь в кресло и начинаю ликовать, потому что прежде я еще никогда самостоятельно не садилась в него. Я подъезжаю к ванной комнате, открываю дверь и вижу, что родители купили специальное туалет-кресло для инвалидов. Я закрываю дверь, расстегиваю джинсы, снимаю их и белье, приподнимаю свое тело и сажусь на туалет-кресло. Все не так уж и плохо. Раз у меня с первого раза получилось быть хоть немного самостоятельной, значит, в дальнейшем я смогу сама о себе заботиться, сняв обязанности со своих родителей. Справив нужду, я надеваю джинсы, многократно ерзая и поломав пару ногтей. Теперь нужно всего лишь пересесть в свое кресло.

Но на этом этапе меня в буквальном смысле заклинило. Я сижу, не могу пошевелиться из-за тупой ноющей боли в голове, у меня началось жуткое головокружение, чувствую, что я теряю ориентацию в пространстве, но все-таки заставляю нижнюю часть тела подчиниться господствующей верхней, приподнимаюсь, дотягиваюсь одной рукой до кресла, но случайно отодвигаю его, головокружение продолжается, я ничего не соображаю пару мгновений, но затем я чувствую, как падаю на пол, оказываюсь на боку, туалет-кресло переворачивается, и все содержимое судна выливается на меня. Я начинаю кричать и реветь одновременно. От одной мысли, что я, взрослая девушка, не могу самостоятельно сходить в туалет, мне становится еще хуже. Мне казалось, что я смогу справиться, я правда надеялась на это, но теперь, лежа на полу в собственной моче, и не способная встать, я жалею, что не погибла в той аварии. Лучше бы я умерла, чем вот так существовать.

Мама с папой вбегают в ванную. Папа поднимает и сажает меня в кресло, снимает мокрую одежду и бросает в стирку. Мама вытирает пол и возвращает туалет-кресло в прежнее положение. Родители все это делают с такими невозмутимыми лицами, будто заранее знали, что все так будет.

– Почему ты упала? – спрашивает папа, вытирая мое тело мокрым полотенцем.

– Голова закружилась, – говорю я, все еще трясясь от истерики.

Когда я оказалась в своей постели, я уже успокоилась. Хотя, скорее, я притворялась, что спокойна, внутри меня все еще что-то происходило, какое-то непонятное чувство, овладевшее мной с такой силой, что аж живот начало схватывать. Наверное такое чувство испытывает человек, ощущая себя полнейшим ничтожеством.

Мама заходит в комнату.

– Я позвонила доктору Халлигану, он сказал, что головокружение вызвано энцефалопатией. Завтра к нам приедет медсестра.

– Прости меня.

– За что?

– За все это. За то, что ты, молодая, красивая женщина, обречена возиться с инвалидом.

– Ну что ты говоришь, Вирджиния?!

– Я не хочу так жить, мам.

– О, Господи. Если бы ты знала, как же больно слышать такие слова из уст родной дочери. Вирджиния, вспомни, что сказал Халлиган. Ты должна продолжать жить, инвалидность – это не приговор. Мы – твои родители, мы будем рядом с тобой всегда. Мы справимся. – Сделав минутную паузу, мама продолжает. – Я люблю тебя, Вирджиния, и если бы ты погибла в той аварии, я бы легла с тобой вместе в могилу, потому что я не смогу без тебя. Так что, я умоляю тебя, выброси все эти дурные мысли из головы, понятно?

Весь вечер я провела сидя в Интернете – на мой e-mail пришла куча писем от одноклассников и знакомых, с пожеланиями о скорейшем выздоровлении. Ну и, конечно, не обошлось без знакомой мне теперь фразы: «Сочувствую, держись». Мой скайп завопил, оказалось, это был долгожданный звонок от Лив.

– Привет!

– Привет, как ты? – спрашиваю я, разглядывая нечеткое изображение лица Лив на экране.

– Отлично. Тебя уже выписали?

– Да, первый день дома.

– Круто, наконец-то. Кстати, познакомься, это Клэр. – Лив двигает камеру, и на экране моего ноутбука появляется изображение полноватой девушки с красными волосами и кольцом в носу. – Мы с ней познакомились в самолете и она предложила пожить у нее в квартире.

– Здорово.

– Привет, Лив мне рассказала про трагедию, что с тобой случилась. Сочувствую.

– Спасибо.

– Джина, давай я тебе завтра перезвоню, а то тут пришли друзья Клэр и у нас тут что-то типа небольшой вечеринки?

– Ладно… пока. – Я фальшиво улыбнулась и закрыла крышку ноутбука.

Теперь во мне поселилось новое чувство. С одной стороны, я рада за Лив. Но с другой, я ей жутко завидовала. Я знаю, это паршиво завидовать своей лучшей подруге, но, черт возьми, я тоже хочу куда-нибудь поехать, я тоже хочу жить нормальной жизнью, познакомиться с новыми людьми, повеселиться на вечеринке… но достаточно посмотреть на мои ноги-бревна или же на стоящую рядом инвалидную коляску, как снова хочется закрыть лицо ладонями и зареветь в голос. Теперь, ясное дело, я уже не нужна Лив, потому что у нее появились новые друзья, а возиться с подругой-инвалидкой как-то не круто. И обидно и горько, пусть это и выглядит весьма эгоистично.

В комнату заходит мама.

– Так, пора спать. – Она берет ноутбук и кладет на стол.

Наконец, наступило время снять ужасно неудобный корсет, который, казалось, уже врос в мое тело. Сняв корсет, мама ужаснулась. На спине и на животе было несколько крупных ужасно болезненных мозолей, некоторые из которых кровили.

– Сейчас принесу мазь. – Через несколько минут мама возвращается с тубой противно пахнущей мази.

– Чем займемся завтра?

– Не знаю.

– Значит, я сама что-нибудь придумаю, – говорит мама, вытирая руки о салфетку.

Затем она приближается к моему лицу и дотрагивается влажными губами до моего лба.

– Спокойной ночи.

Но ночь у меня была отнюдь не спокойная. Бессонница была очередным моим наказанием, а головная боль и боль в позвоночнике ей сопутствовали. Из-за неожиданных болевых схваток я так крепко сжимала краешек подушки, что чуть не порвала ее. Смогла уснуть лишь под утро, когда лучи еще не проснувшегося солнца коснулись моей кровати.

Мама и впрямь решила меня откормить, поэтому завтрак был настолько плотным, что у меня аж живот заболел с непривычки. В больнице едой особо не баловали. После обеда к нам приехала медсестра. Она ощупывала мой позвоночник, смотрела мои зрачки и проверяла моторику пальцев рук.

– Как часто случаются головокружения?

– Раз, может, два раза в день.

– Бессонница беспокоит?

– Да.

– Выраженные симптомы энцефалопатии. Значит, будем продолжать колоть диуретики и ноотропы, совместно с цераксоном и глиатилином, а потом сделаем повторную МРТ.

Мне ни о чем не говорили названия этих препаратов, ясно было лишь, что меня в очередной раз посетит тошнота после инъекций. Бедный мой организм, сколько же гадости в него вливают.

Медсестра сделала мне несколько уколов, собрала все привезенные с собой медикаменты и пообещала приехать на следующей неделе.

– Завтра кастинг, я так волнуюсь, – говорит Лив.

– Лив, не накручивай себя, а то будет только хуже.

– Знаю. Мне так нравится в Чикаго, если бы ты знала, как здесь хорошо. Я не хочу возвращаться в Миннеаполис.

– Не думай об этом. Ты лучше расскажи о своих планах на вечер.

– Вечером мы с Клэр идем по магазинам, а потом в кино. Она такая классная.

– Лучше меня?

– Нет. Ты вне конкуренции. Просто Клэр такая приветливая, я, честно, боялась заблудиться в чужом городе, но теперь, благодаря Клэр, мне больше не страшно.

– Вирджиния… – слышу я голос мамы.

– Лив, мне пора, я потом перезвоню.

– Хорошо, давай.

Дверь комнаты открывается.

– Вирджиния, к тебе пришли.

– Кто?

Через несколько секунд на пороге появляется Скотт.

– Привет, – говорит он.

– Я оставлю вас наедине.

Мама выходит из комнаты. Скотт стоит как затравленный щенок у двери. Казалось бы, он мой первый парень, первая любовь, и даже несмотря на то, что мы расстались, у меня еще должны остаться к нему чувства, ведь любовь не проходит бесследно. Но что-то со мной произошло. То ли авария на меня так подействовала и мне побоку на дела сердечные, ибо у меня появились более серьезные проблемы, либо… я его и не любила вовсе, а у меня просто была сильная привязанность.

– Привет, – говорю я резким тоном.

Он присаживается на край кровати.

– Я там принес фрукты разные, мама твоя оставила их на кухне, – говорит Скотт дрожащим голосом, постоянно ломая пальцы из-за волнения.

– Спасибо.

– Я… блин, Джина, я даже не знаю, что сказать.

– Ладно, тогда скажу я. Ты пришел сюда, потому что тебя, скорее всего, замучила совесть. Еще бы, ты за целый месяц не удосужился позвонить или навестить меня в больнице. Но ты все-таки набрался смелости и пришел ко мне, хотя даже в глаза мне посмотреть боишься, потому что ты жалкий трус.

– Да, я виноват перед тобой.

– Скотт…

– Виноват! И я не знаю, что нужно сделать, чтобы ты меня простила.

– Скотт, я даже и не думала о тебе. Ты мне не нужен так же, как и я тебе не нужна. Посмотри на меня, Скотт, посмотри и запомни, какая я теперь. И ты, наверное, только рад, что бросил меня до этого, потому что потом было бы это сделать гораздо сложнее, не правда ли?

– Я… просто хотел узнать, как ты себя чувствуешь.

– Я прекрасно себя чувствую, Скотт. Я всего лишь стала инвалидом на всю оставшуюся жизнь, а так у меня все чудесно, чудесней некуда! А теперь пошел вон. Пошел вон!

Скотт вылетел из моей комнаты, так и не посмотрев мне в глаза. У меня вновь началась истерика, я ревела и добивала себя мыслью, что из-за этого подонка я угробила свою жизнь. Господи, где были мои мозги в ту ночь?!

Мама забегает в комнату.

– Что случилось?

– Ничего, мам, ничего.

– Вы поссорились? Он тебя бросил?

– Мама, оставь меня одну.

– Вирджиния, я должна знать.

– Мама, прошу, оставь меня одну! – Увидев окончательно поникший взгляд моей несчастной матери, я чувствую, что перешла черту.

Всю дальнейшую неделю я редко выходила из комнаты, ну как выходила, просила по рации папу спустить меня на первый этаж, чтобы позавтракать, пообедать или отужинать с семьей. Я плотно закрыла окна, чтобы ни единый звук с улицы не доносился до меня. Я вновь погрузилась в чтение книг и так увлекалась сопереживанием героям, что даже забывала о своем диагнозе, что меня очень радовало. Изредка мы созванивались с Лив, та рассказала, что прошла первый тур кастинга и готовит танец для финала. Я была жутко рада за нее, хотя в глубине моей души снова появлялись нотки зависти. Ненавижу себя за это.

Также я убивала время просмотром телевизора, но меня так раздражали люди, которые появлялись на экране, что я решила заниматься лишь чтением книг и полностью абстрагироваться от внешнего мира. По ночам меня снова беспокоила бессонница, а если мне и удавалось заснуть, то мне снился Скотт со своей подружкой или же снилась авария, я во сне даже чувствовала запах бензина, слышала гул автомобилей и крики людей, которые меня окружили. Я резко просыпалась, тяжело дыша, по моему лбу скользили капельки холодного пота. Под утро мое сознание автоматически отключалось, и просыпалась я лишь к полудню. Когда родители заходили ко мне в комнату, я мастерски прикидывалась спящей, лишь бы не разговаривать с ними. Меня раздражало каждое проявление жизни за пределами моей комнаты, когда я слышала разговоры каких-то людей, я даже прятала голову под подушкой. С каждым днем мне становилось все страшнее и страшнее от того, что со мной происходит. Я медленно превращаюсь в живой труп, на моем теле вновь появились пролежни, из-за которых двигаться было еще сложнее.

Но наступил день, когда терпение моих родителей оказалось на исходе. Мама с папой ворвались в мою комнату.

– Вирджиния, мы едем в торговый центр, – говорит мама уверенным тоном.

– Я никуда не поеду.

– А тебя никто и не спрашивает. Ричард.

Папа подходит ко мне и берет на руки.

– Вы не имеете права распоряжаться мною!

– Еще как имеем, – говорит отец, улыбаясь.

– Отпусти! Отпусти меня, немедленно!

Мои слова прошли мимо его ушей. Папа с мамой вывезли меня из дома.

– Ты, наверное, уже и забыла, что такое улица, – сказала мама, а я ей лишь недовольно фыркнула в ответ. – Нина, давай быстрее.

Папа попрощался с нами и поехал по делам. Я чувствовала себя так неловко вне дома. Стены моей комнаты были моей защитой от внешнего мира, который я уже всем своим нутром возненавидела.

Дождавшись Нину, мы втроем отправились в торговый центр. Нина шла впереди нас, а мама медленно катила мою коляску – ближайший торговый центр находится в пятнадцати минутах ходьбы, но мама решила растянуть «удовольствие» еще минут на двадцать, чтобы, как она говорит, я «пропиталась» свежим уличным воздухом. По пути в торговый центр я встретила троих своих бывших одноклассников, которые посмотрели на меня с таким жалостливым видом, что меня чуть не вырвало прям на них. Этого я и боялась. ЖАЛОСТЬ. Хочешь окончательно добить человека? Пожалей его, и он окончательно поймет, что его жизнь превратилась в дерьмо. Иначе и не скажешь. Добравшись до торгового центра, мы заглянули в небольшую кафешку, находящуюся на первом этаже, заказали три пирожных и латте. Когда мы только стояли у дверей кафе, я молила, чтобы там было от силы человека два-три, но, к моему великому сожалению, кафе было полностью заполнено, и мы еле-еле нашли себе столик. Естественно, каждый присутствующий обратил свой взор на меня, они же никогда не видели инвалидов-колясочников! Я с омерзением посмотрела на каждого из посетителей кафе. Позже мама рассказала, что о моей аварии напечатали в нескольких газетах, потому что во всех школах Миннеаполиса проходил выпускной вечер, и я всем омрачила праздник.

Я быстро уплела шоколадное пирожное с банановой начинкой, а мама с Ниной все еще не могли никак расправиться с содержимым своих тарелок. Пока я ждала маму и младшую сестру, я обратила внимание на сидящую перед нами сладкую парочку. Мускулистый парень с волосами цвета пшеницы нежно обнимал свою тощую девушку с выпирающими ключицами и смотрел ей в глаза, а она, застенчиво улыбаясь, чмокнула его в щеку. Знакомое чувство зависти вновь окатило меня. Я подумала: кому я теперь нужна, кроме своих родителей? Никому. Жить с инвалидом – дело не из легких, возложить на себя тяжкие обязанности, забыть про самого себя и посвятить свою жизнь перетаскиванию недочеловека на руках и подтиранию задницы. Внутри меня буйствовала обида. Неужели я обречена всю жизнь жить с родителями? Неужели я никогда не услышу искреннее: «Я тебя люблю»? Никто ничего, кроме жалости, больше ко мне не испытает.

Как только я почувствовала, что вот-вот разрыдаюсь у всех на виду, мама и Нина вышли из-за стола, и мы все вместе направились к выходу.

Я попросила маму, чтобы она меня отвезла в книжный отдел. Пока мама отправилась искать для себя новые женские романчики, я нашла стенд с книгами о животных и птицах. Я наугад взяла две книги об орнитологии. Не знаю почему, но в последнее время я, можно сказать, помешалась на птицах. Мне хотелось побольше о них узнать, например, какая птица самая большая на планете, чем она питается, как строят гнезда ласточки, какой размер у птенца колибри. Мне кажется, я схожу с ума, ибо раньше я никогда не увлекалась ни животными, ни птицами, да и вообще позвоночными в целом.

Мама была удивлена моему выбору, ведь раньше я покупала себе различные подростковые романчики, из которых извлечь можно только одно: предохраняйся и люби родителей.

Когда мои силы были уже на исходе, я, мама и Нина отправились в фирменный магазин одежды. До инвалидности мы с Лив обожали ходить в этот магазин, затаривались кучей девчоночьих прибамбасов, которые потом висели годами в моем маленьком шкафчике для одежды. После аварии я стала сама не своя, теперь походы по магазинам стали мне чужды. От блеска страз на кофточках и дурацкой расслабляющей музыки, которая вечно играет в подобных модных магазинах, у меня разболелась голова. Я уже мечтала оказаться снова в своей постельке и не выходить из дома как минимум месяц.

– Мам, можно я куплю эти очки? – спросила Нина.

– Нина, у тебя уже десять штук очков, зачем тебе еще одни?

– Ну они такие красивые, – завыла Нина.

– Ладно, бери. – Нина убежала на кассу. – Вирджиния, а ты почему ничего не взяла?

– Не хочу.

– Ясно, тогда я тебе помогу… хотя я уже слабо разбираюсь в молодежной моде. Девушка! – Мама окликнула консультантку.

– Мам, не надо. – Я недовольно потерла лоб и тяжело вздохнула.

Молоденькая консультантка на высоченных шпильках вмиг оказалась около нас.

– Добрый день, чем могу помочь?

– Знаете, я хочу подобрать для своей дочери что-нибудь особенное. Вы мне не поможете?

– Разумеется, – приветливо улыбнулась девушка, – следуйте за мной.

Несколько минут консультантка выбирала мне одежду и, в конце концов, обнажив несколько вешалок, она отдала груду вещей маме.

– Какая красотища, ты обязана все это примерить.

Мы заходим в примерочную. Мама, не обращая внимания на мое скуксившееся лицо, начала снимать с меня одежду. Сначала мама надела на меня синие джинсы, которые из-за моей больной худобы оказались мне велики. Далее мы примерили несколько кофт, шорты, и последним на очереди было черное платье. Оно невероятно красивое: небольшое декольте, плотная, приятная на ощупь ткань, с бархатистым узором. Мама вывезла меня из примерочной, чтобы я полюбовалась на себя при нормальном освещении. Платье отлично подчеркивало мою фигуру. Что мне в нем особенно нравилось, так это то, что оно скрывало все выпирающие кости, из-за которых я была похожа на маленького умирающего птенца. Странное сравнение, знаю. К зеркалу подошли две высокие девушки, я почему-то сразу обратила внимание на их длинные, прекрасные, накачанные ноги. Девушки, постоянно прикалываясь друг над другом, рассматривали свои платья. На одной было черное с крупным белым горошком, а на другой воздушное бледно-розовое. У меня что-то закололо внутри. Я себя почувствовала такой уродливой, сидя в этом проклятом кресле. Мама стояла в сторонке вместе с Ниной и умилялась, глядя на меня.

– Поехали отсюда, пожалуйста, – с нескрываемой злобой сказала я.

Обратно мы решили вернуться на автобусе – всего несколько остановок, и мы уже подъехали к дому. Мама попросила какого-то крупного мужчину помочь ей вынести меня из автобуса. Огромная толпа людей скопилась у двери, все ждали, когда же меня вызволят.

– Мама, когда мы уже зайдем?! – слышу я писклявый голос какого-то мальчишки.

– Сейчас, сынок, для начала мы должны пропустить инвалида.

ИНВАЛИДА. Что-то щелкнуло у меня в голове, чувствую, как ярость растет во мне с новой силой.

– Я не инвалид! – кричу я, – не инвалид, понятно?!

Я посмотрела в глаза матери, которой было жутко неудобно в этой ситуации, но мне все равно. Как только я оказалась на улице, я старалась крутить колеса коляски как можно быстрее, лишь бы больше не видеть никого из людей.

Наконец-то мы оказались дома. Я глубоко выдохнула, теперь осталось дождаться папу, чтобы он поднял меня в мою комнату. В мою крепость.

Мама кладет шуршащие пакеты с покупками на маленький диванчик в прихожей и присаживается.

– Любая другая девушка была рада, если бы родители тратили на нее столько денег.

– Я не просила тебя тратить на меня деньги, не забывай, что у тебя есть еще одна дочь.

– Я не забываю, я просто поражаюсь. Что мы с Ричардом делаем не так?

– Все. Вы пытаетесь окружить меня дурацкой заботой, заставить поверить, что моя жизнь не кончена и что лучшее меня ждет впереди.

– Отлично. То есть это мы виноваты во всем, что сейчас с тобой происходит?

– Отчасти. Вы меня не понимаете. Я не хочу, чтобы вы кружились надо мной сутки напролет, просто оставьте меня в покое, в моей комнате. Я не хочу выходить на улицу, видеть счастливых, здоровых людей. Не хочу.

– Мы тебя не понимаем, ясно. А ты… ты нас понимаешь, Вирджиния? Ты понимаешь, каково это – знать, что твой ребенок страдает, а ты ничем не можешь ему помочь?! Ты понимаешь, каково это – видеть, как в тебе постепенно угасает жизнь? Ты тоже не понимаешь нас!

– Мама, ты меня не слышишь! Я просто хочу, чтобы вы все оставили меня в покое, вот и все!

Наш разговор постепенно превращается в крик двух истеричных женщин.

Мама встает с диванчика, подходит к окну на кухне и медленно выдыхает.

– Ты нас мучаешь, Вирджиния.

– Я знаю, что я вас мучаю. Поэтому я и хочу, чтобы мы разделились с вами на два суверенных мира. Моя жизнь, она… остановилась. Единственное, о чем я молю, так это однажды не проснуться. Мне кажется, умереть во сне – это самая лучшая смерть.

– Замолчи! Замолчи, Вирджиния! Каждое твое слово для меня как ножевое ранение! Хорошо, если ты хочешь, чтоб мы оставили тебя в покое – будь по-твоему. Я просто не могу поверить, что моя дочь стала такой. Знаешь, сколько людей живут с таким диагнозом, как у тебя? И ничего! Они заводят семьи, живут счастливо, как обычные люди. И только ты зациклилась на этой чертовой коляске. Ты заставляешь страдать всех нас! Когда мы узнали, что ты попала в аварию, нас с Ричардом чуть не парализовало! – Из маминых глаз закапали одна за другой слезы, и мое сердце затрепетало от боли. – Во всем, что сейчас с тобой происходит, виновата только ты! В твоей крови обнаружили алкоголь, ты села за руль пьяная и прекрасно знала, чем это все может закончиться!

Неожиданно домой возвращается папа. Увидев красные заплаканные глаза мамы, он растерялся.

– Рэйчел, что случилось?

– Ничего. Отнеси ее в комнату.

Папа стоит с ошарашенным видом. Я опустила глаза, потому что уже в полной мере ощутила свою вину.

– Надеюсь, потом ты расскажешь, в чем дело?

– Нечего рассказывать, Ричард. Наша дочь законченная эгоистка. Вот и все.

Оказавшись в своей комнате, я поддалась эмоциям. Я зарылась поглубже в одеяло, чтобы не слышать голоса мамы и папы, а затем громкий мамин плач. Мне так стыдно за то, что я затеяла такой жуткий скандал. Я сама не понимаю, что со мной происходит. С каждым днем моя психика, мировоззрение меняются, и в этой ситуации безумно жаль людей, которые оказались рядом со мной. Я и не заметила, как крепко заснула, хотя крепкий сон для меня большая редкость. Проснулась спустя несколько часов из-за звука скайпа. Я вылезла из-под одеяла, взяла ноутбук, который лежал на полке около изголовья кровати. Мне звонит Лив. Я посмотрела на свое изображение в экране ноутбука: опухшие глаза, вялое лицо, растрепанные волосы. Нет, Лив хоть и моя подруга, но она не должна меня видеть в таком виде. Я закрываю ноут и решаю, что мне нужно срочно умыться. Я сажусь в кресло, доезжаю до ванной. Понимаю, что немного потерялась во времени, оказалось, что сейчас уже где-то одиннадцать вечера и вся семья уже давно разошлась по спальням.

Наша ванная не предназначена для меня. Слишком высокая раковина затрудняла простой процесс чистки зубов, но я уже привыкла к этому. Когда я почистила зубы и еле-еле умылась, я заметила на краешке раковины лезвие. Сам Черт подтолкнул меня взять это лезвие, я несколько секунд рассматривала его, затем посмотрела на свои ноги и легким движением руки полоснула по ляжке. Ничего. Никаких ощущений, только струйка крови стремительно расползалась по ноге. Меня взбесило это бесчувствие. В меня словно кто-то вселился, и я с яростью начала делать новые порезы на ногах.

– Пожалуйста… пожалуйста, я хочу что-то почувствовать, пожалуйста…

Мои ноги превратились в настоящее кровавое месиво, но с каждым новым порезом мне казалось, что я близка к пробуждению чувств. Я вновь ошиблась. Дойдя до точки отчаяния, я с неугасимой злобой полоснула себе по вене на левой руке. Я получила долгожданную дозу боли – как же мне было приятно хоть что-то чувствовать. Но разум вернулся ко мне незамедлительно. Я вся была в крови, кафель в ванной тоже был весь капельках темной крови. Я закричала.

– Мама! Мама! Мамочка…

Все мое тело оцепенело от страха. Казалось бы, мне нечего уже терять, но мне безумно страшно было расставаться со своей жалкой жизнью.

– Что ты кричишь, Вирджиния? Надоело быть самостоятельной? – слышу я голос матери за дверью.

Затем дверь открывается, и мама видит меня, а вернее, то, что я с собой сделала.

– О, Господи! – кричит она.

У меня начала кружиться голова, и я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

Часть 2. Центр ненужных людей

Глава 3

В машине царит полная тишина. Молчание сковывает тело, но у меня язык не поворачивается, чтобы нарушить его. Да я и не знаю, что сказать. «Мам, пап, я случайно вскрыла вены, может, в кафешку съездим?» Как же глупо. Родители даже словечком не обмолвились со мной, не спросили, что заставило меня сделать такой поступок. Им все равно? Не думаю. Просто устали, и это очевидно.

Дорога от клиники до нашего дома кажется бесконечной. Я стараюсь как-то отвлечься, направить свои мысли в другое русло, но у меня плохо выходит. Думаю лишь о том, как мне заговорить с родителями, как мне смотреть им в глаза.

– Мам, мне нужно купить новый костюм для танцев, – говорит Нина.

Я выдыхаю с облегчением. Хоть кто-то разбавил эту звенящую тишину.

– Зачем?

– Как зачем? У меня скоро экзамен, ты что, забыла?!

Мама устало потирает лоб и закрывает глаза.

– … Экзамен. Прости, детка, я действительно забыла.

Мне становится еще больше не по себе. Из-за возни со мной мама совсем не уделяет время своей младшей дочери. Проглатываю огромный ком в горле.

Наконец, мы подъезжаем к дому. Я чувствую, как обстановка постепенно накаляется. Чувствую, как мама еле сдерживает себя, чтобы не высказать все, что накопилось у нее на душе.

Папа открывает дверцу машины, подкатывает ко мне кресло, тянет ко мне руки.

– Я сама, – говорю я и медленно перемещаю свое тело в кресло.

Папа смотрит на меня с восторгом и в то же время с удивлением.

Мы заходим в дом. Папа берет меня на руки и относит в комнату. Все происходит в таком глубоком спокойствии, будто мы вернулись из какой-то обычной семейной поездки, а не из клиники. Меня начинает это настораживать. Папа сажает меня на край кровати.

– Устала? – спрашивает он.

– Да нет.

Я поправляю бинтовую повязку, которая закрывает мой шрам, и вдруг замечаю, что в углу стоят два чемодана.

– А что это за сумки?

– Рэйчел!

Папа отходит от меня, я сижу в полном недоумении. В комнату заходит мама.

– Скажи ей, – говорит папа и выходит из помещения.

– О, Господи, ничего без меня сделать не может.

– Мам, в чем дело?

– Завтра мы с тобой улетаем в Делавэр.

– Какой еще Делавэр? Зачем?

– Я подумала, что нам нужно сменить обстановку, немного развеяться, отдохнуть. Там есть прекрасный городок Рехобот-бич. Океан, пляж, солнце. Нам этого так не хватает.

– Ты серьезно? – спрашиваю я, расплываясь в улыбке.

– Да. Мы с Ричем решили устроить тебе небольшой сюрприз.

– А почему они с Ниной не едут?

– Рич не может оставить работу, а у Нины скоро экзамен, ты же знаешь, как она переживает.

– Значит, только ты и я?

– Только ты, я и океан.

– Я тебя обожаю. – Мы с мамой обнимаемся.

Наконец-то наступило то самое спокойствие, которое не давит на меня. С этой минуты я полностью погружена в мысли о предстоящей поездке. Как же хочется уже вдохнуть соленый морской воздух и погрузиться в объятия хмурого океана.

– Так, тебе нужно отдохнуть, твои вещи уже собраны, так что ложись и готовься к поездке.

Мама покидает мою комнату. Я продолжаю улыбаться. На минуту мне показалось, что я вновь вернулась на полтора месяца назад, когда я была здорова, когда на моих руках еще не было многочисленных мозолей от колес кресла и когда мое тело принадлежало мне. А затем я снова погружаюсь в период «после». Теперь я не смогу плавать, не смогу пройтись по горячему желтому песку. Все мои мысли сводятся к банальным радостям, которые обычный здоровый человек не замечает и воспринимает как должное. Вновь начинаю ненавидеть свое тело. Вновь хочу запереться в своей «крепости» и никого не видеть, не слышать.

– Я тебе звонила, а ты не отвечала, что-то случилось? – говорит Лив.

Я смотрю на ее изображение в ноутбуке, прошло всего несколько дней, но она сильно изменилась. Выглядит еще более уверенной, будто даже и не жила в захолустной Миннесоте.

– Да… я пропадала в клинике. Процедуры, обследования. Все как обычно.

Стараюсь не смотреть в камеру, чтобы Лив не увидела мои «бегающие» глаза. Глаза мои самые первые предатели, всегда выдают меня, когда я вру. Хотя это ложь лишь наполовину. Я ведь действительно была в клинике, несколько дней мой организм приводили в порядок. А то, что я сделала до этого, я решила не рассказывать Лив. Во-первых, не хочу, чтобы она за меня волновалась, а во-вторых, не хочу снова показаться слабой и жалкой.

– Понятно. Я уже волновалась.

– Завтра мы с мамой улетаем в Делавэр. Решили отдохнуть.

– Круто! Слушай, а может быть, ты ко мне как-нибудь в Чикаго заглянешь? Я уже так по тебе соскучилась.

– Обязательно, – говорю я, улыбаясь.

– Джина! Джина, просыпайся. – Нина прыгает по моей кровати. Мои веки устало приподнимаются, замечаю, что в комнате уже совсем светло.

– Сколько сейчас времени?

– Восемь тридцать. Мама сказала, чтобы я тебя разбудила, а то вы опоздаете на самолет.

Через несколько минут оказываюсь в ванной комнате. Снимаю повязку с руки. Кожу возле шрама противно стянуло, что мешает полноценно шевелить кистью.

– Вирджиния, давай быстрее, – говорит мама, заходя в ванную, затем обращает внимание на мой шрам. – Болит?

– Нет.

Мама подходит ко мне, садится на корточки и берет меня за руку.

– Вирджиния, давай постараемся забыть о том, что произошло здесь в тот вечер?

– … Да я уже почти забыла.

– Вот и отлично. – Мама пытается искренне улыбнуться, но я замечаю, как ей это трудно дается. Я чувствую, что, сама того не замечая, превращаю жизнь моих родителей в ад своими выходками, и даже если мама мне этого не говорит, то глаза ее выдают. Это у нас семейное.

В аэропорту все куда-то бегут, регистрируются, запаковывают чемоданы, прощаются с родственниками, завтракают в кафешках. Сплошная суматоха. Мама с папой о чем-то беседуют, а я и Нина наблюдаем за рыбками, которые находятся в огромном аквариуме.

– Как ты думаешь, я сдам экзамен? – спрашивает меня сестра.

– Конечно, ты зря волнуешься, ведь ты очень талантливая.

– Жалко, что ты не увидишь, как я выступаю.

– Ну почему же? Мы ведь с мамой уезжаем всего на неделю, а твой экзамен через две, я обязательно тебя поддержу.

– Вирджиния, нам пора.

Нина обвивает мою шею своими тощими ручками. Затем ко мне подходит папа.

– Ну… хорошо тебе отдохнуть, дочка.

– Пап, ты так смотришь на меня, будто мы расстаемся на год, а не на неделю, – смеюсь я и обнимаю отца.

Мы прибыли в аэропорт Филадельфии и, уже находясь на трапе самолета, я ощутила огромную разницу между климатом Миннеаполиса и этого городка. Воздух такой теплый, что я чувствую, как сжимаются мои легкие, привыкшие к прохладе Миннесоты. Солнце палит, никого не щадя.

Честно говоря, перелет меня вымотал, и я уже жду не дождусь, когда мы с мамой доберемся до нашего отеля. Но пока мы до сих пор находимся в аэропорту. У мамы неожиданно зазвонил телефон, и она оставила меня в зале для пассажиров. Здесь уже не такое огромное скопление людей, лишь несколько человек разместились на креслах, кто-то читает газету, а кто-то и вовсе спит. Я подъезжаю к одному из кресел и пересаживаюсь. Отталкиваю коляску от себя. Когда я вне своего кресла, я ощущаю себя такой же, как все.

Замечаю, как ко мне подходит какой-то парень.

– Привет. Не подскажешь, как добраться до центра города, а то я что-то не могу ни автобуса, ни такси найти. – Парень смущенно улыбается.

– Я не знаю. Сама только что прилетела. – Мы обмениваемся улыбками.

– А если не секрет, ты откуда?

– Из Миннесоты.

– Ух, я из Алабамы, но климат, мне кажется, здесь намного жестче.

– Да уж. – Я вновь улыбаюсь.

Наш разговор прерывает мама.

– За нами уже приехали. Так, а ты чего пересела? – Мама подкатывает ко мне коляску, парень удивленно смотрит на меня, затем его удивление сменяется полной растерянностью.

Я прячу глаза, пересаживаюсь в инвалидное кресло, снова возвратив себе ярлык «калеки».

– Эмм… удачи тебе. – Парень разворачивается и быстрым шагом удаляется от нас.

Я краснею, мне становится неловко, затем обидно, но потом я принимаю все как есть.

У аэропорта нас встречает водитель необычного такси. Оно предназначено для перевозки инвалидов-колясочников. С пандусом и специальными крепежными элементами для фиксации коляски.

– Добро пожаловать, – говорит водитель. – До Рехобот-бич ехать полтора часа, потерпите?

– Разумеется, – отвечает мама.

Сквозь солнечные лучи, которые пробиваются через стекла автомобиля, я стараюсь рассмотреть новый пейзаж. Мы едем по извилистой пыльной дороге, в нескольких метрах от нас находится обрыв, который прячет за собой золотой берег океана. Синяя вода под солнечными лучами, вдали виднеются небольшие белые гребешки маленьких игривых волн. Для меня, жителя серого неприветливого Миннеаполиса, это место кажется раем.

Вскоре автомобиль останавливается. Водитель помогает мне выбраться из салона. Мама хватается за поручни моего кресла и решительно везет меня к воротам какого-то здания. Странно, оно не похоже на обычный курортный отель. Я не замечаю поблизости туристов, да и вообще здесь так тихо, словно тут нет ни единой души.

– А куда мы приехали? – спрашиваю я маму.

– Скоро узнаешь. – Меня совсем не устроил ее ответ. Я не понимаю, что происходит.

Ворота открываются, и мы видим перед собой женщину с выцветшими красными волосами, забранными в пучок, на ней строгая белая блузка и серая юбка. На лице приветливая улыбка.

– Добрый день, добро пожаловать в наш реабилитационный центр. Меня зовут Роуз, я директор данного центра. Как добрались?

– Отлично, спасибо вам большое за предоставленный транспорт, – говорит мама.

А я в это время чувствую, как мое тело оцепенело.

– Реабилитационный центр? Какого черта?! – Не выдержав, я разворачиваюсь к матери и смотрю в ее потускневшие глаза.

– Вирджиния, я тебе сейчас все объясню.

– Да уж постарайся. – Меня бросает в жар.

– После твоей попытки самоубийства мы с Ричардом посоветовались с врачом, который наблюдал за тобой, и он нам сказал, что тебе необходимо наблюдение у специалистов.

– И поэтому ты решила обманом затащить меня сюда?!

– Ты бы не согласилась добровольно поехать. У меня не было другого выхода.

– Позвольте, я вмешаюсь в ваш разговор, – говорит Роуз. – Вирджиния, в нашем центре около пятисот пациентов, половина из которых такие же, как ты, инвалиды-колясочники. Здесь ты найдешь себе родственную душу, так скажем. А также тебе помогут наши опытные психотерапевты.

– Я не инвалид! И я не псих! Я не хотела совершать суицид, это получилось случайно. – Я чувствую, что мои нервы уже не выдерживают, веки наполняются слезами.

Мама не обращает внимания на мою начавшуюся истерику, снова берется за поручни, и мы остаемся за пределами ворот. Я осматриваюсь. Путь к зданию лежит через небольшой парк с невысокими деревцами и ухоженными газончиками. В нескольких метрах от нас находятся четыре пациента этого центра. Они сидят в инвалидных креслах, и на вид им не меньше семидесяти. Отвожу глаза в сторону и вижу, как около фонтана разместилась еще одна группа таких же старичков. «Ненужные люди», – первое, что у меня проносится в голове. Их так же, как и меня, затащили сюда, и теперь вся их жизнь – это скудный парк и огромные ворота, прячущие их от нормальной жизни. У меня перехватывает дыхание.

– Мама, ты же обещала мне быть всегда со мною рядом… – По моим пылающим щекам потекли слезы.

– Послушай, мы с папой желаем тебе только добра. Мы хотели тебе помочь, но у нас это плохо получилось. – Мама берет меня за руку, но я резко отдергиваю ее.

– О, Господи, – закрываю лицо дрожащими руками. – Я ведь просто хотела, чтобы вы оставили меня в покое… Неужели я так много просила? Мама, я не хочу провести остаток своих дней рядом с этими убогими! – Я сказала это слишком громко и чувствую, как все присутствующие в парке обратили на меня внимание. – Увези меня отсюда.

Мама долго смотрит на меня. Я вижу, как ее глаза заблестели из-за слез.

– Нет.

Это короткое слово, состоящее из трех жалких букв, нанесло мне такую боль, словно мне в спину воткнули сотню кинжалов. Я медленно разворачиваюсь и покорно направляюсь к зданию.

Самое страшное – это лишиться поддержки близких людей. Когда твои родные просто-напросто устают от тебя и сдают тебя вот в такие вот «центры ненужных людей», полагая, что люди в белых халатах, с наигранным сочувствием помогут тебе.

Несколько минут мы проводим в кабинете Роуз. Пока мама подписывает какие-то бумаги, я сижу, устремив свой взгляд в неопределенную точку. В голове пустота. Мне не хочется ни о чем думать, ощущаю лишь где-то в глубине себя нарастающую боль, искры которой вот-вот превратятся в настоящий пожар.

Мама подходит ко мне.

– Мой рейс через три часа, нужно выдвигаться. – Мама смотрит на меня, улыбаясь, и говорит таким тоном, будто бы сейчас ничего не произошло и она меня не запихнула насильно в центр убогих людей.

– Удачной дороги, – с полным безразличием отвечаю я ей, не подымая глаз.

– Ну… может, обнимемся?

Меня начинает раздражать этот наигранный веселый тон. Я крепко сжимаю подлокотники своего кресла и на этот раз уже ничего ей не отвечаю.

Мама осторожно дотрагивается до моих плеч, как бы мне обидно и горько ни было, я стараюсь запомнить тепло ее нежных рук, ведь теперь уже неизвестно, когда мы встретимся. И встретимся ли вообще. Мама тяжело вздыхает и покидает кабинет. Мне так хочется ринуться за ней, догнать и обнять ее настолько крепко, насколько я смогу себе это позволить, но я останавливаю себя. Раньше сознание боролось с телом, теперь тело борется с упрямым сознанием.

– Я уверена, тебе понравится в нашем центре, – говорит Роуз.

В кабинет заходит полноватая чернокожая женщина.

– Знакомься, это Фелис. Она дежурная в твоем блоке, если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь обратиться к ней.

Фелис своими мощными руками выкатывает мое кресло из кабинета и везет к лифту.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она.

У нее довольно грубый голос и какой-то нелепый акцент. Я молчу, совершенно не хочется вести сейчас с кем-то беседы.

– Ох, сколько у меня было таких же молчунов, как ты. Меня уже ничем не удивить.

Заходим в лифт и через несколько секунд оказываемся на седьмом этаже. Едем по длинному коридору, тишина смешивается со скрипом колес моего кресла и тяжелыми шагами Фелис.

– А вот и твоя комната. – Фелис открывает дверь.

В нос ударяет запах новой мебели, смешанный с ароматом освежителя воздуха.

Комната довольно просторная, огромная кровать, небольшой шкаф, светлые обои, окно, спрятанное за легкими белыми шторами.

– Помочь тебе разобрать вещи?

Я мотаю головой, подъезжаю к кровати, перемещаю свое тело и сохраняю при этом такой вид, будто это мне не стоит никаких усилий, чтобы показать, что я не немощная, как все остальные в этом центре. Хотя на самом деле мои руки безумно ломит, будто я раз пятьдесят подтянулась на турнике.

– Я разбужу тебя к ужину. Если что-то понадобится, около твоей кровати есть красная кнопочка, нажми ее, и я буду здесь.

Фелис выходит из комнаты. И как только я остаюсь в полном одиночестве, даю волю своим эмоциям. Слезы текут ручьем, мои всхлипывания нарушают покой в комнате.

Я просыпаюсь из-за того, что начала играть какая-то древняя джазовая песня. Еле-еле открываю глаза, пытаюсь понять откуда она доносится, затем замечаю у двери что-то типа радиопередатчика. Внезапно в комнате появляется Фелис.

– Пора идти на ужин.

– Я не хочу.

– Что значит, не хочешь? Может, мне Роуз позвать?

– Зовите кого угодно.

Я недооценила свою черную надзирательницу, и буквально через пять минут в моей комнате оказывается директор центра.

– Вирджиния, когда к тебе обращаются люди, нужно хотя бы повернуться к ним лицом. – Я послушно переворачиваюсь на другой бок. – Почему ты не хочешь идти на ужин?

– Потому что у меня нет аппетита.

Я уже готовлюсь к тому, что Роуз прикажет Фелис взять меня на руки и насильно посадить в кресло.

– Ну что ж, мы не имеем права заставлять тебя делать что-то против твоей воли.

Роуз улыбается и выходит из комнаты. Фелис несколько секунд стоит в полном недоумении, а затем покидает помещение.

Глава 4

Я слышу крик. Сначала, мне кажется, что он мне снится, но затем открываю глаза и понимаю, что это происходит наяву. Крик превращается в жалобный стон, спросонья я никак не могу понять, кто его издает. В комнате темно, хотя за окном начинает светать. Я заставляю работать свое еще не проснувшееся тело. Сажусь в кресло, открываю дверь, оказываюсь в коридоре. Крик доносится из соседней комнаты. Медленно поворачиваю ручку двери, смотрю в щель и вижу, наконец, того, кто нарушил мой покой. Это худощавый парень с взъерошенными волосами, его длинные пальцы впились в матрац, взгляд устремлен в потолок. Он тяжело дышит и не перестает кричать.

– Эй, – говорю я, чувствуя, что мое сердце вот-вот вырвется из груди от страха. – Эй, ты чего?

Но парень не обращает на меня внимания. Я срываюсь с места и стараюсь как можно быстрее добраться до комнаты дежурной по блоку.

– Фелис! – кричу я. – Фелис!

Открываю дверь и вижу, как наша дежурная преспокойно спит на своем диванчике, закрыв лицо глянцевым журналом.

– Фелис!

Та, наконец, просыпается и с недовольным видом смотрит на меня.

– Что такое?

– Там человеку плохо.

Мы направляемся в комнату того парня. Фелис садится на край его кровати, берет его за руку, а другой рукой гладит по голове.

– Тихо, Филипп, все хорошо, успокойся.

Тот, словно в объятиях матери, вмиг успокаивается. Его дыхание становится ровным, мышцы расслабляются.

– Вот так. Молодец.

В отличие от остальных присутствующих я до сих пор нахожусь в шоке от увиденного.

– Что с ним?

– Ничего страшного, ему просто часто снятся кошмары. Знакомься, Фил, это твоя новая соседка.

Парень смотрит на меня, и я замечаю что-то странное в его взгляде, а затем обращаю внимание на все его тело, непропорционально длинные скрюченные конечности, тремор рук. Церебральный паралич. Фил что-то пытается мне сказать, но у него получается лишь промычать.

– А можно мне поменять палату? Я не хочу каждое утро просыпаться из-за его воплей.

– Все одиночные комнаты уже заняты. Могу переместить в двухместную.

– Ладно, я обойдусь.

После инцидента, произошедшего ранним утром, я так и не смогла уснуть. По радиопередатчику снова заиграла мелодия. Я кладу подушку себе на голову, но она все равно меня не спасает от раздражающих звуков.

Обращаю внимание на телефон: 4 пропущенных вызова от мамы и ровно столько же от папы. С ними я вдвойне не хочу разговаривать.

В комнату заходит Фелис.

– Время завтрака.

Теперь я не сопротивляюсь. Во-первых, я действительно хочу есть, иначе мой желудок сам себя переварит, а во-вторых, какой смысл моего бунта? Вдруг меня и впрямь посчитают сумасшедшей и направят в место куда хуже этого.

Несколько минут мне требуется, чтобы умыться и расчесаться. Затем Фелис меня провожает в столовую, которая находится на первом этаже. Огромное помещение от края до края заполнено кучей калек, которые вяло передвигают колеса своих колясок от столика к столику.

Подъезжаю к мискам с едой, всюду какие-то салаты, отварные овощи, каши, желтые бульоны.

– А что это? – спрашиваю я повара и указываю на непонятную зеленую жижу.

– Пюре из шпината.

Да уж. Даже в клинике еда была нормальной, а здесь она вызывает не аппетит, а сильные рвотные позывы.

Наконец, я нахожу что-то более-менее съедобное: морковный сок и две булочки из кукурузной муки. В самом углу отыскиваю себе свободный столик, но, к моему большому сожалению, ко мне присоединяется дед. Ему повезло больше, чем мне, он может ходить, но только при помощи костылей и своей единственной ноги. Вторая ампутирована.

Покончив со своим завтраком, я пулей вылетаю из столовой, но путь мне перегораживает Фелис.

– Теперь тебе пора на час приветствия.

– Это еще что?

– Все наши пациенты разделены по определенным группам, и каждое утро после завтрака группы собираются и рассказывают, как они провели эту ночь, что им снилось. Все это проводится под руководством психотерапевта.

– Очень весело. Но я, пожалуй, пойду, посплю.

– Так, здесь за тобой бегать никто не собирается. – Фелис подходит ко мне, резко разворачивает мое кресло.

– Ты не имеешь права меня куда-то тащить! – кричу я.

– Хорошо, тогда для начала заглянем к Роуз. Уж она-то тебе мозги вправит.

Через несколько минут мы оказываемся в кабинете директора.

– Роуз, у меня скоро начнется истерика. Эта девчонка мне все мозги высосала. Может, отправим ее обратно в Миннесоту бандеролью?

Роуз просит Фелис оставить нас наедине.

– Ну и что мы будем с тобой делать?

Я молчу.

– Может быть скажешь что-нибудь? А то я не очень люблю вести монологи.

– Я хочу домой.

– Пока это невозможно. Договор составлен, ты должна пройти курс реабилитации.

– Я взрослый человек, почему я не могу сама распоряжаться своей жизнью?

– Потому что тебе еще нет восемнадцати и твои родители решили, что тебе здесь будет лучше. Скажи, что именно тебе не нравится в этом месте?

– Например, еда. Хотя это даже едой назвать невозможно, это настоящее дерьмо.

– Попрошу не сквернословить.

– Извините, но я не нахожу других слов, чтобы описать то, что вы подаете людям. Или вы забыли, что ваши пациенты – люди, а не парнокопытные, которым только травку подавай.

– В нашем центре подается только здоровая пища, и тебе придется с этим смириться. Вирджиния, я понимаю, что тебе сейчас нелегко, и я могу пойти тебе навстречу. Если ты в течение трех месяцев будешь вести себя спокойно и не нарушать наш устав, я сообщу твоим родителям, что ты пошла на поправку и тебе нет необходимости здесь находиться.

– Три месяца?

– По договору твой курс длится год.

У меня пересохло во рту. Родители меня отправили сюда на целый год. Год. Не могу прийти в себя после услышанного.

– …Я согласна.

– Вот и договорились. А теперь ты должна идти на час приветствия. И помни о нашем договоре.

Фелис меня сопровождает до какой-то деревянной резной двери, которая отличается от всех остальных, обычных.

– Ты уже опоздала на пятнадцать минут, войди без единого звука.

Я с трудом выполняю приказ моей надзирательницы, ибо из-за скрипа колес все обернулись и начали сверлить меня глазами. Затем, когда я выбрала себе местечко, стоящий в центре мужчина продолжил свою речь.

– Я плыву, вода оказывается жутко холодной, затем я оборачиваюсь и вижу в нескольких метрах от себя огромный плавник. Акула. Ныряю и сквозь толщу воды вижу, как она открывает свою пасть. Потом я просыпаюсь. Вот такой вот сон. А тебе что приснилось, Фил?

Мой сосед начинает мычать, а все присутствующие принимают такой вид, будто понимают все, что он пытается сказать. Я еле сдерживаю себя, чтобы не засмеяться, но затем на мгновение теряю контроль, и мой смешок эхом проносится по всему залу.

– Так, а кому это там весело? – Мужчина всматривается в зал, и я замечаю, что он смотрит мне прямо в глаза. – Новенькая? Отлично, прошу в центр, нужно познакомиться с группой.

Такое ощущение, что я вновь оказалась в младшей школе и учитель вызывает меня к доске, чтобы познакомить с одноклассниками. Как же все это глупо.

Я в центре рядом с наставником группы. Мельком пробегаюсь глазами по своим, так сказать, «одногруппникам». Здесь человек пятнадцать. В основном это дети лет десяти и старички, но среди них я нахожу одну молодую девушку и троих парней, один из которых Фил.

– Представься нам.

– Меня зовут Джина Абрамс. Я здесь только второй день, но меня уже жутко тошнит от этого места. Спасибо за внимание.

– Джина, расскажи, что тебе сегодня снилось?

– Ничего. Мне ничего не снилось.

– Ну что ж, ничего страшного. А теперь мы все перемещаемся в парк делать утренние упражнения.

Мы размещаемся на небольшой асфальтированной площадке, окруженной тощими деревцами, чьи тени от незначительной кроны едва спасают нас от жарких солнечных лучей.

Следующие минут тридцать мы осваивали различные техники дыхания, делали повороты туловища, головы, а затем просто закрывали глаза, расслаблялись и слушали утреннюю тишину в парке. Во время зарядки я глаз не сводила с той самой молодой девушки и парней. Поскольку я здесь буду находиться три месяца, мне нужно начать с кем-то общаться, иначе я с ума сойду от одиночества.

Замечаю, как девушка во время медитации оглядывается по сторонам и медленно катит свою электрическую коляску за пределы площадки, а потом и вовсе скрывается за углом здания. Я не придумываю ничего умнее, чем отправиться за ней. Девушка сидит спиной ко мне и пытается зажечь сигарету.

– А я думала, что здесь запрещено курить, – решаюсь сказать я.

Девушка резко оборачивается, по ее виду можно сказать, что она не на шутку перепугалась.

– Скажем так, можно, но только мне. – Она улыбается, делает затяжку, а затем снова говорит: – Я Андреа, а ты Джина, так?

– Да.

Андреа мне чем-то напоминает Лив. Не внешностью, а характером. Дерзкая, независимая. Или же это просто маска, под которой она скрывает ту боль, что доставил ей ее диагноз. У нее черные короткие волосы, тонкие пряди нелепо торчат во все стороны. Глаза подведены черным, из-за чего ее взгляд кажется агрессивным.

Ее тело выглядит неестественно крохотным, сжатым, будто его сплющили по бокам. Рука, что держит сигарету, словно сделала из камня. Андреа подносит сигарету ко рту, и в этот момент она похожа на робота, потому что ее движения кажутся скованными, автоматичными, будто в нее встроено какое-то устройство, что управляет ею.

– Хоть какое-то разнообразие. Обычно к нам сюда привозят стариков да вечно орущих детей.

– А ты давно здесь?

– Почти пять лет.

– Пять?..

– Это так кажется, что много, но на самом деле время здесь бежит очень быстро, не успеешь оглянуться, как уже год прошел.

– А я здесь и месяца не выдержу.

– Почему? Тут не так плохо. Кормят, ухаживают, пылинки сдувают, что еще нужно?

– Наверное, ты просто забыла, что за этими воротами есть реальная жизнь, которая в тысячу раз интереснее.

– За этими воротами мир здоровых людей, а здесь наше место, с нашими правилами.

– А тебя, видно, эти правила не особо устраивают, раз ты сбегаешь ото всех?

Андреа смеется.

– Да, правила Роуз суровы, но к ним быстро привыкаешь.

– А вас выпускают за пределы центра?

Мы едем по коридору, Андреа показала мне, где здесь находятся библиотека, спортивный зал и интернет-кафе.

– Редко. Бывает, что мы с группой и наставником выбираемся в кино или театр, но это очень скучно, на самом деле.

– А в клуб или еще куда-нибудь?

– Ты что, смеешься? Если Роуз узнает об этом, она нас казнит. Ладно, мне нужно ехать в процедурную. Увидимся за ужином.

Добравшись до своей комнаты, я вновь проверяю пропущенные звонки: двенадцать от мамы, двенадцать от папы. Представляю, что они чувствуют сейчас, быть может, они даже винят себя за то, что меня сюда затащили. Долго думаю, перезванивать или нет, но в конечном итоге бросаю телефон на кровать, несколько минут роюсь в своей сумке и достаю одну из книг по орнитологии.

На улице душно, но здесь куда лучше, чем сидеть в пыльной комнате. Кружевная тень какого-то высокого стройного дерева скрывает меня от глаз посторонних. А я в то же время наблюдаю за пациентами, которые так же, как и я, решили отдохнуть от удручающей атмосферы внутри здания. Что меня в каждом из них зацепило, так это непринужденность, кажется, что они вовсе забыли про то, что относятся к числу инвалидов. Они смеются, разговаривают о политике, о растениях, о происшествиях на других континентах. Делают вид, будто находятся не в центре, где помогают обездоленным людям прийти в себя и заставляют жить дальше, а просто на курорте.

Затем, стараясь абстрагироваться от внешнего мира, я погружаюсь в чтение книги.

«Казуары – одни из самых опасных птиц на Земле. У них длинные и острые когти, которыми они могут запросто распороть живот. Также эти птицы отличаются невероятной силой. Переломить кость человеку для них не составляет особого труда. Казуары любят одиночество, и, несмотря на то что они довольно недружелюбные, эти птицы безумно красивые и необычные».

Что-то стукается о мою коляску. Я отвлекаюсь от чтения и замечаю, что у моих ног лежит баскетбольный мяч. Наклоняюсь, беру его в руки.

– Эй, не подашь мяч? – говорит мне светловолосый парень, направляясь ко мне. Он щурится и, не жалея рук, заставляет колеса своего кресла катиться быстрее.

Я кидаю ему мяч.

– Спасибо. А ты, случайно, не из моей группы?

– Кажется, да. Я Джина.

– Джина, точно. Я тебя еще запомнил, когда был час приветствия.

– Том, ты нашел наш мяч? – К нам подъезжает чернокожий парень, с гладко выбритой головой и массивными мускулистыми руками.

– Да. Смотри, это та самая новенькая, что теперь в нашей группе. Джина. Меня зовут Томас, а это Брис.

– Ты умеешь играть в баскетбол?

– Нет, к сожалению.

– Ну ладно, – говорит Брис. – Поехали, Том, мне нужно отыграться.

Около часа провожу в массажном кабинете. Мое тело, словно тесто, мяли холодные руки врача. Вначале он занимался лишь моим вялым позвоночником, затем перешел к ногам. Меня не покидала надежда, что из-за его манипуляций я вдруг начну что-то чувствовать. Хотя бы легкое прикосновение или боль, хоть что-нибудь. Но, увы, чуда не произошло.

– Твоя мать звонила Роуз, сказала, что она беспокоится, потому что ты не берешь трубку, – говорит Фелис.

– Я не собираюсь это с тобой обсуждать.

– Ладно, тогда поговоришь об этом со своим психотерапевтом.

Фелис подвозит меня к стеклянной двери кабинета, на которой висит золотая табличка «Доктор Э. Хэйз».

Я вхожу в кабинет, и в глаза мне сразу бросается огромное панорамное окно, из-за которого помещение такое светлое и приятное. Стены, выкрашенные в нежно-зеленый цвет, украшены разнообразными картинами неизвестных мне художников. В центре кабинета стоит стеклянный столик, по обеим сторонам которого находятся два диванчика, на одном из них сидит мой доктор. Я узнаю его, это тот самый мужчина, что вел час приветствия.

– Вирджиния Абрамс? Проходи.

Я подъезжаю к диванчику, пересаживаюсь.

– Меня зовут Эдриан Хэйз. Сегодня утром мы не смогли толком познакомиться.

Темные, почти черные волосы, легкая щетина, прищуренные карие глаза. На вид ему около тридцати.

– Что случилось с твоей рукой? – спрашивает он, хотя сам явно уже знает ответ.

– Порезалась случайно, когда пыталась покончить с собой.

– Чувство юмора есть, значит, не все так плохо, как описано в твоей истории болезни. Ты любишь, когда тебя называют Джиной?

– Да.

– Хорошо. Итак, Джина, расскажи мне, что ты чувствовала, когда взяла в руки лезвие.

Он не сводит с меня глаз, пристально смотрит, словно пытается заглянуть мне в душу.

– Ничего, – вру я.

Я не из тех людей, которые открыто могут говорить о том, что происходит у них на душе. Я буду тихо страдать, переживать, добивать себя мыслями, но ни с кем не поделюсь своей болью.

– А что ты чувствовала, когда очнулась после аварии?

– …Ничего.

– «Ничего». Когда человек говорит, что ничего не чувствует, это значит, что он чувствует гораздо больше, чем можно себе представить.

В данный момент я чувствую, как доктор Хэйз пытается пробиться сквозь кирпичную стену моей души.

– Джина, закрой глаза, слушай мой голос и давай краткие ответы.

Я подчиняюсь его команде.

– Во что ты была одета в день аварии?

– В черное платье. У меня был выпускной.

– Так. Ты окончила школу с отличием?

– Да.

– Куда собиралась поступать?

– В Йель.

– Высокая планка. Ты была уверена в своих силах?

– …Почти.

– Ты всегда подчиняешься своим родителям?

Этот вопрос застал меня врасплох. Он затронул ту проблему, с которой я борюсь с самого детства.

– …Да.

– Что было после выпускного?

– Я, моя подруга и мой парень поехали к друзьям на вечеринку.

– Как зовут твоего парня?

– Скотт. Мы с ним расстались.

– Почему вы расстались?

– Потому что… – Его лицо. Я вижу лицо Скотта в тот момент, когда я застала его с той блондинкой. Его взгляд, в котором царит страх. А затем слышу его голос. Сердцебиение вмиг учащается, я нахожусь на грани. Угаснувшая боль вновь накрыла меня волной. Старые раны снова начали напоминать о себе. Он зашел слишком далеко. Слишком. Я открываю глаза, и их быстро заволакивает прозрачной пеленой из слез.

– Я не могу. Извините.

– Думаю, на сегодня наш сеанс закончен. Спасибо.

В столовой играет приятная музыка. Мягкий желтый свет, идущий от многочисленных люстр, делает атмосферу по-домашнему уютной. На мгновение задумываюсь о своей семье. Наверняка сейчас тоже ужинают. Лишь стук стаканов и звук соприкосновения приборов с посудой разбавляют тишину в доме. Даже Нина молчит, понимая, что обстановка накалена до максимума. Хотя, может быть, дело обстоит по-другому. Мама, папа и Нина спокойно проводят вечер, папа, как всегда, рассказывает про своих пациентов, мама внимательно слушает папу и Нину, которая вопит о предстоящих экзаменах в балетной школе. И никто не омрачает им вечер своим присутствием.

На моем подносе уместились стакан морса, булочки, тарелка с тушеными овощами и пюре. К вечеру мой аппетит разыгрался.

– Ну, как прошел первый день? – спрашивает Андреа.

– Нормально. Если не считать поход к психотерапевту. Я не думала, что это будет так сложно.

– А кто у тебя?

– Эдриан Хэйз.

– Тебе нереально повезло.

– Да уж.

– Нет, я серьезно. Эдриан хороший врач, да и сам по себе он ничего такой.

– Что-то я не обратила внимания.

Андреа уплетает порцию пюре из шпината.

– Как ты можешь есть эту гадость?

– Знаешь, за пять лет можно привыкнуть к этому зеленому поносу.

Мы смеемся. В этот момент к нашему столику подъезжают Том и Брис.

– Приятного аппетита. Встречаемся в парке после ужина, – говорит Томас, затем они с Брисом занимают свободный соседний столик.

– В парке? Зачем?

– Мы каждый вечер проводим в парке. Там пусто, никого нет, очень круто. Только Роуз об этом не знает, так что мы, можно сказать, нарушаем одно из первых правил центра.

Я вспоминаю о договоре между мной и Роуз. Никаких нарушений, полное спокойствие и подчинение всем правилам все три месяца. Надеюсь, что она не узнает. В конце концов, я должна наладить контакт с кем-то, чтобы окончательно не замкнуться в себе и не погрязнуть в своей депрессии.

В парке действительно здорово. Ни единой души, лишь слышен шелест листьев, которые тревожит тихий сонный ветер. Небо усыпано звездами. Они игриво поблескивают, так и хочется встать на ноги и дотянуться до них. В воздухе повис сладкий аромат спящих цветов.

Я не знаю, о чем обычно разговаривают в этом центре, поэтому начала с самого банального и сверхглупого вопроса.

– Как вы оказались в инвалидном кресле? – спрашиваю я.

С удивительной легкостью первой решается ответить Андреа.

– У меня оссифицирующая фибродисплазия. Это когда твои мышцы постепенно превращаются в кости. Гадость редкостная. Особенно когда тебя с детства мотают по разным клиникам и врачам, даря пустые надежды на исцеление.

Моя челюсть отвисла после услышанного. Я испытываю и жалость, и в то же время восхищение. Несмотря на страшный диагноз, она ведет себя гораздо оптимистичнее, чем некоторые здоровые люди, и рассказывает о нем так, будто говорит не о страшном заболевании, а о новом сингле какой-нибудь поп-группы или же о какой-то маловажной, несерьезной новости.

– У меня все проще. Я увлекался мотоспортом. Даже несколько раз был чемпионом, но судьба любит ломать таких крепких орешков, как я. На очередной гонке мой стальной конь подвел меня. В итоге: прощай, спорт. Привет, инвалидное кресло и жалкое существование.

– А ты, Брис?

– На меня напали, всадили нож в спину по самый корень. Вообще не люблю я про это рассказывать. Я много раз пытался стереть из памяти тот день, но ничего не выходит. Достаточно посмотреть на это гребаное кресло, как все события снова всплывают в голове. Теперь твоя очередь.

– Я… попала в аварию. В день выпускного. Столкнулась с грузовиком лоб в лоб… Ничего интересного.

– Так, а вы что здесь делаете? – слышим мы грубый мужской голос в темноте.

– Черт, это Маркус, – говорит Андреа.

– Кто такой Маркус?

– Начальник охраны, – отвечает Том.

– Я спрашиваю, что вы здесь делаете? Вы что, забыли, что после отбоя запрещено выходить за пределы центра?

– Маркус, успокойся, мы просто решили подышать свежим воздухом перед сном.

– Быстро все направились по своим комнатам. А утром вам предстоит серьезный разговор с Роуз.

Глава 5

– Ну, и в чем дело, Вирджиния?

Я была последней из нашей четверки провинившихся, кого должна была отчитать Роуз.

– Я не знала, что после отбоя нельзя никуда выходить.

– Глупее отмазки я еще никогда не слышала.

Роуз стоит, опершись о стол. Раздражающее тиканье часов, стоящих на ее столе, сводит меня с ума.

– Я так понимаю, наш договор отменяется?

– Нет, – резко говорю я. – Я… просто хотела с кем-нибудь подружиться, я не думала, что так получится. Пожалуйста, дайте мне шанс.

Роуз скрещивает руки на груди, обходит свой стол и садится на кресло.

– Хорошо. – Я выдыхаю. – Но только при одном условии: с этого дня ты будешь помогать санитаркам в нашем медицинском центре.

– Что?! Вы шутите? Какой из меня помощник?

– Не волнуйся, ничего сверхъестественного тебя заставлять делать не будут. Два часа в день ты будешь ухаживать за одной из пациенток.

– Вы издеваетесь? Я тоже пациент этого центра, почему я должна за кем-то ухаживать?

– Либо ты соглашаешься, либо я забываю про наш договор.

– …Ладно. У меня все равно нет другого выхода.

Медицинский центр находится в соседнем корпусе. Медсестра лет двадцати пяти, на бейдже которой написано «Вэнди», так быстро катит мое кресло, что мне кажется, я вот-вот выпрыгну из него. Пока она везет меня к пункту назначения, я мельком осматриваюсь. Здесь уже атмосфера гораздо серьезнее, чем в моем корпусе. В воздухе запах медикаментов, серость палат беспощадно поглощает солнечные лучи, а еще здесь очень тихо, не слышно смеха, разговоров и даже шепота. Только отдаленные звуки колес каталок.

Вскоре, мы останавливаемся напротив двери одной из палат. Проходим внутрь. На кровати лежит пожилая женщина. На вид ей семьдесят, может, больше. Седые волосы коротко подстрижены, кожа бледная, покрытая россыпью пигментных пятен. Ее глаза сомкнуты, рот приоткрыт.

– Скарлетт. – Вэнди подходит к кровати и улыбается. – Скарлетт, я знаю, что вы не спите, прекращайте.

Женщина нехотя открывает глаза и тяжело вздыхает.

– Я же говорила, чтобы меня не беспокоили в это время. Неужели так трудно запомнить? Господи, где же вас таких берут?

– Скарлетт, познакомьтесь, это Вирджиния, с этого дня она будет за вами присматривать и помогать, если понадобится.

Скарлетт бросила на меня взгляд, полный недовольства.

– Она будет мне помогать? Калека?

Мне хватило нескольких секунд, чтобы каждой клеточкой своего тела возненавидеть эту бабку. Разворачиваюсь и выезжаю из палаты. Худшего наказания и не придумаешь.

Из палаты выходит Вэнди.

– Вирджиния, я понимаю, Скарлетт не подарок. Если честно, все стараются избегать эту старушонку из-за ее скверного характера. Но я надеюсь, ты привыкнешь к ней.

Меня пожирает чувство безвыходности. Сжимаю кисти в кулаки, медленно выдыхаю и вновь захожу в палату.

– Скарлетт, я тоже не в восторге от всего этого, поэтому давайте просто смиримся с ситуацией.

Старуха смотрит на меня в упор, затем смеется, и ее противный смех поднимает шкалу моей ярости еще на несколько сантиметров.

– Зашторь окна.

Тащу свою коляску к окну, выполняю ее просьбу, чувствую, как она смотрит мне в спину и насмехается.

– Хочу воды.

Направляюсь к столику с графином, наливаю в стакан воду, еду к кровати.

– Уже не надо. Я перехотела. Ты так долго возишься.

Спокойствие. Сохраняй долбаное спокойствие. Ставлю стакан на стол.

– Убавь кондиционер. Мне дует.

Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие.

Беру в руки пульт, убавляю.

– Ты что, хочешь, чтобы я здесь задохнулась?! Сделай нормальную температуру.

Если мое терпение сравнить с наполненной чашей, то та уже вдребезги разбита.

– Скарлетт, когда я говорила, что нам нужно смириться, я не имела в виду, что вы должны издеваться надо мной.

– Деточка, ты забыла, зачем ты здесь? Если не будешь слушаться, я расскажу обо всем Роуз.

Эта старая рухлядь с превеликим наслаждением высасывает мне мозг через соломинку.

Выжимаю из себя последние капли терпения.

– Мне нужно в туалет.

– …И что я должна сделать?

– Возьми судно под кроватью, подними меня и положи под задницу.

– Я… я не смогу это сделать.

– Неужели? – Престарелая посланница Ада смеется. Морщины на ее лице сложились в гармошку, все ее тело выглядит таким дряблым, что кажется, если она немного пошевелится, то рассыплется в прах. – Ладно, немощь, иди, позови медсестру. Только живо, а то мой мочевой пузырь не любит долго ждать.

Неудивительно, что от нее отказались все родственники и направили сюда. Как можно терпеть этого Дьявола, запертого в умирающем теле?

– И вот теперь я обязана убирать дерьмо за этой старухой.

Мы находимся в просторной аудитории. Стены выкрашены в белый цвет, который заполняет все пространство. Как мне объяснили, раз в неделю здесь проходит арт-терапия. Что-то типа творческого кружка с психотерапевтическим уклоном. У каждого присутствующего имеются краски, несколько кистей и мольберт.

– Да, не позавидуешь. Нам Роуз всего лишь объявила выговор. Поговори с ней, может, она поменяет пациента?

– Нет, не поменяет. Она это сделала специально. Это мое испытание, она проверяет меня.

– Зачем? Что ты ей такого сделала?

– Просто я первый человек, который высказал ей все в лицо. Знала бы я, какая она мстительная, сто раз бы подумала перед тем, как это сделать.

В аудиторию входит Эдриан Хэйз. Как обычно, улыбается, щурясь при этом. Я замечаю небольшую ямочку на одной из его щек. Затем понимаю, что вот уже минуту нагло пялюсь на него, и чувствую, как мою шею заливает жаром.

– У каждого из вас есть свой внутренний мир, в котором сейчас происходит настоящая борьба. Борьба с болью. Борьба с окружающим миром и, наконец, борьба с самим собой. Цель нашего сегодняшнего мероприятия – изобразить на бумаге то, что вы чувствуете. Не стесняйтесь своих ощущений, просто возьмите в руки кисти и откройтесь всем.

Это задание привело меня в замешательство. Наблюдаю за остальными, они уже вовсю рисуют, и делают это так легко и непринужденно. Андреа уверенно наносит мазки, Брис сосредоточенно оставляет штрихи на бумаге, Том настолько увлекся, что даже прикусил нижнюю губу. А мой лист прожигает мне глаза своей белизной.

Эдриан начинает проверять работы.

– Томас, что ты чувствуешь?

– На данный момент я ощущаю лишь чувство голода, поэтому и нарисовал кусочек пиццы.

Эдриан смеется, хлопая Тома по плечу.

Он обходит всю аудиторию, каждого хвалит, а я смотрю на свои сухие кисти и чувствую себя отсталой. Я не способна справиться даже с таким легким заданием.

Мое сердце вмиг заколотилось, когда Эдриан оказался рядом со мной.

– Джина, ты опять ничего не чувствуешь? – спрашивает он спокойным тоном. Я медленно расслабляюсь.

– Ну почему же. Чувствую. Просто не знаю, как изобразить страх и отчаяние.

Эдриан наклоняется ко мне, и я чувствую аромат его парфюма. Он едва ощутим, но когда первый раз вдыхаешь его, то запоминаешь навсегда этот сладкий, пряный запах.

– Скажи, чего ты боишься больше всего на свете?

– Насекомых, наверное. Они отвратительные.

– Вот, нарисуй какого-нибудь паука, и пусть он отображает твой страх. – Эдриан дает мне в руки кисть. – А вот насчет отчаяния все же подумай сама. Ты знаешь ответ, просто в очередной раз бежишь от него.

Спустя несколько минут на листе появляются огромный паук и… инвалидное кресло.

Вечером, находясь в своей комнате, я решила разобрать вещи. Мама, видно, хорошо покопалась в моем гардеробе и положила в чемодан самое необходимое. Два свитера, толстовку, две пары джинсов, несколько футболок, нижнее белье, кеды, сапоги, куртку и мое любимое белое платье. Оно длинное, из какой-то легкой, воздушной ткани. Его дополняют небольшие рукава-фонарики. Это платье мы купили с Лив прошлым летом. Помню, как мы весь день разъезжали по торговым центрам, Лив так на меня злилась, когда я мерила вещь, говорила, что она мне безумно нравится, но все равно ее не покупала. Но когда я нашла это белое платье, я поняла, что его обязана купить. Вечером того же дня, мы со Скоттом пошли в кино. Я надела купленное платье. Скотт, когда увидел меня, назвал меня принцессой, а после я его поцеловала. Этот поцелуй мои губы помнят до сих пор.

В другой сумке нахожу книги, большинство из которых я давно уже прочитала, косметичку и алюминиевую коробку. Внутри этой коробки я нахожу кучу фотографий и валентинки. На фотографиях я не узнаю себя. Вот я стою на своих ногах, улыбаюсь, обнимая Лив. Мы стоим у школы, это наверное класс седьмой или восьмой. А вот я с мамой, папой и Ниной у какого-то водопада. Вот фотография, на которой я и мои одноклассники в парке аттракционов. Кажется, что это и вовсе не происходило со мной. Закололо меж ребер так сильно, что перехватило дыхание.

У меня в руках фото, где я и Скотт. Он целует меня в щеку, а я стою с пурпурными щеками и смущенно улыбаюсь. Мои веки наполнились слезами, губы затряслись. Ведь когда-то было все хорошо. Когда-то я думала, что я самая счастливая девушка на свете, потому что рядом со мной человек, который меня любит. Я жила иллюзией любви, которая заволокла меня, словно туман и из-за которой я не смогла вовремя разглядеть обман и предательство. Теперь я не знаю, что чувствую к Скотту. Либо это остатки влюбленности, либо это чувство обиды, которое, подобно кислоте, постепенно разъедает меня. Но обижаюсь я не на Скотта, а на обстоятельства. Почему жизнь нельзя отмотать назад, как видеозапись в телефоне? В моем случае эта опция была бы как нельзя кстати. Я бы тысячу раз подумала перед тем, как сесть за руль пьяной. Перед тем, как надавить на газ, и перед тем, как не думать о последствиях.

Просматриваю валентинки, что подарил мне Скотт. Помню, как я радовалась, когда он мне их дарил, потому что он был моим первым парнем и до него я никогда не получала эти картонные сердечки. Постоянно завидовала девушкам, которые получали их от своих парней. Каждая валентинка до сих пор пахнет его парфюмом.

Щеки стали мокрыми из-за слез, в висках пульсирует кровь. Если постоянно смотреть на эти фотографии и валентинки, которые являются своеобразными мостиками в прошлое, то можно сойти с ума от безысходности, которая давит так сильно, что хочется взвыть.

Я нажимаю кнопку вызова, и спустя несколько минут в комнату заходит Фелис.

– Что случилось?

– Помоги мне избавиться от всего этого.

Языки пламени с жадностью пожирают фотографии, на которых запечатлены счастливые моменты моей жизни. Сначала закругляются края, затем чернеет глянцевая поверхность, а следом все превращается в пепел. Моя прошлая жизнь превращается в пепел.

– Красивые были фотографии. Зачем ты их сжигаешь?

– Хочу избавиться от воспоминаний.

Смотрю на огонь, и у меня перед глазами мелькают обрывки некоторых моментов из моей жизни. Вспоминаю, как мама сказала мне заехать после того, как закончатся уроки, за Ниной в балетную школу. Занятия еще не закончились, и я на цыпочках прокралась в зал и начала наблюдать за происходящим. Маленькие девочки в нежно-розовых купальничках повторяют движения за педагогом. Нина, знала, что я за ней наблюдаю, и поэтому старалась все делать лучше всех.

Затем всплывает следующее воспоминание: я бегу школьный кросс, чувствую, что еще мгновение – и упаду, потому что мои силы уже на исходе. В итоге я прибежала пятой. Первое место заняла какая-то блондинка, я уже не помню ее имени. Я так ненавидела себя за свою слабость.

Ветер пронизывает до самых костей. Фелис тушит костер и заставляет вернуться в здание.

Глава 6

Постепенно первая неделя пребывания в «Центре ненужных людей» подходит к концу. Все же Андреа не права. Время здесь течет очень медленно. Проходит день, а кажется, что неделя. Могу сказать, что я понемногу привыкаю к этому месту. По крайней мере встаю я уже гораздо раньше, прежде, чем заиграет музыка из радиоприемника. Столовская еда кажется мне менее противной. И я привыкла засыпать под эхо от телевизора, который доносится из комнаты Фелис. Но к чему я никогда не привыкну, а вернее, к кому, так это к Скарлетт. Эта старушонка играет на моих нервах, и это ей доставляет небывалое удовольствие. Из-за ее прихоти вчера я полдня провела в библиотеке, ища какой-нибудь интересный женский роман, который Скарлетт еще не читала. Выяснилось: она прочла уже все. Но в итоге я же осталась виноватой. Два часа в день с ней становятся для меня настоящей пыткой. Мое терпение, подобно бомбе, взрывается, но я не могу подавать виду.

Еще не могу привыкнуть к спокойствию.

Здесь все настолько стабильно и неподвижно, что кажется, будто ты умер и находишься в промежуточном мире между Раем и Адом. Это спокойствие угнетает меня и лишний раз напоминает мне жуткую правду, от которой я стараюсь убежать: вся моя жизнь теперь – это мертвое спокойствие. Ничего не будет происходить в ней, она остановилась. Она парализована.

Одна приятная вещь все-таки имеется в этом центре. Это беседы с доктором Хэйзом. Сначала меня жутко тревожило то ощущение, когда кто-то пытается внедриться в твои мысли, сознание, чувства. Но вскоре я поняла, что еще ни с одним человеком в мире я не была столь откровенна. Конечно, он применяет свои психологические штучки, чтобы вытащить из меня откровения. Но я не злюсь на него. Его мягкий взгляд и тихий, проникновенный голос действуют на меня как успокоительное или же как наркотик, к ним мгновенно привыкаешь.

В очередной раз я прихожу к Скарлетт, но не застаю ее в палате. Доезжаю до сестринской.

– Вэнди, а где Скарлетт?

– Она на диализе. Подожди немного, она скоро придет.

Около получаса провожу в ее палате. Хотя это палатой назвать сложно, о том, что это больничное помещение, напоминает лишь запах и капельница у кровати. На небольшом комоде стоят несколько фоторамок с фотографиями, на которых изображена улыбающаяся Скарлетт. На одном пожелтевшем фото с каким-то мужчиной, а на другом с маленьким ребенком на руках. Здесь я ее едва узнала. Такая молодая и очень красивая.

Медсестры привозят Скарлетт в палату и укладывают ее. Ее кожа гораздо бледнее, чем обычно, синие узоры вен просвечивают сквозь нее.

– Скарлетт, вам что-нибудь нужно?

– Нет, – отвечает она, тяжело дыша. Я чувствую, как нелегко ей дается каждый вздох.

– Может, доктора позвать?

– Кончай играть в мнимую заботу. Меня уже от нее тошнит.

Я замолкаю, но не свожу с нее глаз. Я навещаю ее уже несколько дней, но за все это время мы толком и не разговаривали, если не считать вечных придирок и приказов. Ее глаза закрыты, но веки дрожат. Снова притворяется спящей.

– А что такое диализ?

Скарлетт сжимает губы, заметно, что она недовольна тем, что я нарушила ее покой. Но все же она открывает глаза, и я уже жду, что она вновь назовет меня любопытной калекой и прогонит прочь.

– Когда твои почки отказываются работать, тебя подключают к специальному аппарату, от которого зависит вся твоя жизнь.

Почки. Ну конечно. Проблемы с почками – это одно из последствий, которое влечет за собой инвалидность. Я читала об этом в брошюре в клинике. Вся дальнейшая жизнь инвалида – это борьба с последствиями, которые зачастую ведут к летальному исходу.

– Шея затекла.

Я приближаюсь к ней, взбиваю подушку, в этот момент Скарлетт смотрит на мои руки и резко хватает ту, на которой шрам.

– Это еще что такое? Зачем ты это сделала?

Я отстраняюсь.

– Я не обязана перед вами отчитываться. Сделала и сделала. Какая разница?

– Глупый ребенок ты. Тебе дается целая жизнь, а ты ее губишь.

– Это вы называете жизнью? – спрашиваю я, ударяя ладонями о подлокотники кресла.

– Знаешь, в авариях люди погибают, а с моим диагнозом долго не живут. Но я и ты до сих пор здесь. Значит, мы еще зачем-то нужны?

Здесь все происходит по расписанию. Все обязаны соблюдать режим дня, словно мы находимся в тюрьме. Проснулся, поел, сходил на час приветствия, подышал свежим воздухом, а затем начинаются путешествия из одной процедурной к другой. Потом беседа с психотерапевтом, ужин и отбой. И так проходит каждый день. Все пациенты следуют расписанию беспрекословно, выполняют каждый пункт на автомате. Когда смотришь на это все со стороны, становится страшно. Неужели и я стану такой же, как они? Потеряю надежду и полностью подчинюсь своей инвалидной коляске?

Звонки Лив после того, как я очутилась в центре, стали редкими, а вскоре и вовсе исчезли. Я очень хочу надеяться, что у нее все в порядке, и не теряю надежды, что хоть изредка она вспоминает обо мне. Не знаю, можно ли это назвать предательством, также я могу лишь догадываться, что послужило причиной в один момент отказаться от меня. Но самое страшное не это. Потрясает то, с какой легкостью я приняла этот факт. Кажется, кошмарнее боли, обиды и разочарования может быть только опустошение, которое как паразит поселяется в тебе, стремительно разрастается, словно раковая опухоль, посылая метастазы к сердцу, которое когда-то любило, к мозгу, который еще недавно трепетно сохранял все воспоминания. Пустота приводит к тому, что ты медленно, но верно превращаешься в овощ.

В перерыве между процедурами я выбираюсь в парк. За неделю я его уже весь исколесила. Изо дня в день я разбавляю свое свободное время наверстыванием кругов по периметру парка. Уныло, уныло и еще раз уныло.

Но этот день оказался исключением. Я сижу под кроной уже полюбившегося мне дерева, читаю книгу, а затем замечаю, как ко мне подъезжает Том. Мы робко обменялись приветствиями.

– Что за книга?

– Про жизнедеятельность птиц.

– Птицами увлекаешься?

– С недавнего времени начала.

– Что в них может быть интересного?

– Каждый вид по-своему особенный.

Наш разговор бессмыслен, как реклама на забытом телевизионном канале.

– Не хочешь сыграть со мной в баскетбол?

– Я же не умею.

– Ничего страшного, я научу.

– Ты еще сто раз пожалеешь об этом, потому что ученик я так себе.

На заднем дворе находится небольшая баскетбольная площадка. Мне кажется, что кроме Томаса и Бриса здесь больше никто не играет.

– В баскетболе главное концентрация. Просто представь, что ты уже забросила мяч в кольцо.

Я с трудом представляю, как забрасываю мяч, затем неуверенно бросаю его вверх и… как и полагается, мяч даже и не стукнулся о кольцо.

– Я же говорила, я безнадежна.

– Ничего, это только первая попытка. У тебя получится.

Томас несколько раз показывает, как нужно бросать. Я повторяю, но ни со второй, ни с третьей попытки ничего не выходит.

Наша игра затянулась. Я уже и позабыла, что перерыв закончился и мне нужно отправляться на процедуры. Мы с Томом разъезжаем по всей площадке, кидаем мяч, смеемся, и на минуту я забываю о том, что нахожусь в инвалидном кресле, я не чувствую его, я просто ощущаю движение, которое порождает выброс адреналина в кровь. Хорошо потренировавшись, я собираюсь с духом и, не глядя, кидаю мяч к кольцу. И, о чудо! Первый и, думаю, последний бросок, который мне удался. Я и Томас заливаемся хохотом. Я кричу в небо от радости, будто я совершила настоящий подвиг. В такие минуты я ощущаю себя вполне полноценным человеком, для которого нет преград, который в состоянии справиться со всеми трудностями. Мысленно пытаюсь зацепиться за это ощущение и не отпускать.

– Расскажи немного о каждом члене своей семьи. – Каждый раз, когда я разговариваю с Эдрианом, у меня подскакивает сердце.

Хоть это уже и не первый наш сеанс, но я до сих пор жутко смущаюсь, когда нахожусь рядом с доктором Хэйзом. А когда он смотрит мне в глаза, я вовсе теряюсь и забываю слова, но при этом каждый раз наслаждаюсь цветом его радужной оболочки.

– Папа. Его зовут Ричард. Он работает дантистом, у него куча клиентов, которые его обожают. Он мне не раз рассказывал, как в школе все над ним издевались, он был изгоем до самого первого курса медицинского. Но потом он встретил маму. Их встреча была случайной, но неизбежной. Мама врезалась на своем велосипеде в папин пикап.

Моя мама, Рэйчел, вот уже несколько лет является домохозяйкой. У нее был небольшой салон красоты, который в скором времени потерпел крах. После этого все свое время она уделяла мне и Нине, моей младшей сестре. Иногда Нина меня жутко раздражает, ведь эта функция есть у каждой младшей сестры – бесить старшую. Но я все равно люблю ее, и, если честно, мне безумно ее не хватает сейчас. Так непривычно, что никто теперь не роется в моих вещах, не будит меня по утрам своим оглушающим визгом.

Внезапно дверь кабинета открывается и заходит длинноногая девушка. Ее светлые волосы небрежно забраны в хвост. Узкая юбка облегает бедра, а миниатюрный пиджак едва прикрывает тонкую талию.

– Доктор Хэйз, можно я вас отвлеку?

Эдриан смотрит на девушку, улыбается, затем переводит взгляд на меня.

– Джина, на сегодня наш сеанс закончен.

Я пересаживаюсь в коляску, подъезжаю к двери, рядом с которой стоит девушка. Она очень высокая, или же мне так кажется, потому что я сижу в коляске.

– До свидания.

– Всего доброго.

Я оказываюсь за пределами кабинета и еще долго не отъезжаю от него. Наблюдаю сквозь дверную щель за Эдрианом и той, что прервала нашу беседу.

– Чем займемся сегодня вечером?

– Не знаю, Эстер, не думал еще. Да и вообще у меня много работы.

– Эдриан, мы видимся с тобой раз в неделю из-за твоей работы, неужели ты не можешь хотя бы один вечер уделить мне?

Да уж, у Эдриана подружка под стать ему. Высокая, красивая, фигуристая. Я вмиг почувствовала себя ущербной. Я и до инвалидности была не такой уж красоткой, а теперь… я превратилась в депрессивную субстанцию, перевозящую свое исхудавшее тело на коляске. А так хочется надеть каблуки, платье и, как в старые добрые времена, пойти гулять с Лив и кокетливо хихикать, когда нам засигналят автомобили или когда нам вслед посмотрит группа парней.

На следующий день, после утренней зарядки в парке, я заметила, как больше половины пациентов выезжают за пределы ворот. Я сижу в полной растерянности, но затем нахожу в толпе людей лицо Андреа.

– Что происходит? Куда все направляются?

– Каждое воскресенье мы посещаем церковь. Она здесь совсем рядом находится.

Я была в церкви только на свадьбе одной из маминых кузин. Наша семья не особо верующая. Мой отец атеист, и он постоянно говорит: «Бога придумали лишь затем, чтобы совершать грехи, а потом замаливать их перед Ним. Так людям легче».

И пусть я полностью согласна с папой, я все равно решаю составить компанию Андреа. Наверное, потому, что я жутко соскучилась по миру, что находится за воротами центра.

Внутри церкви у меня все сжимается, я чувствую себя крайне некомфортно. Здесь нет рядов скамей, что имеется в любой католической церкви. Все присутствующие на своих колясках постепенно заполняют помещение. Начинается чтение молитвы. Я ни слова не знаю, поэтому просто сижу и наблюдаю за происходящим. Мой взгляд останавливается на Андреа. Ее глаза закрыты, губы шевелятся.

– Андреа, неужели ты действительно веришь во все это?

Она открывает глаза и с удивлением смотрит на меня.

– Конечно, а ты нет?

– Наверное, нет. Мне кажется, я вообще потеряла веру во что-либо.

– Я верю, что Он существует. Бог дает мне силы для того, чтобы прожить еще один день. Каждая молитва к Нему меня исцеляет.

– Тебя исцеляют лекарства и врачи, Андреа.

– Зря ты так говоришь. Ты просто не понимаешь.

– Хорошо, тогда ответь мне: если Он существует, почему ты страдаешь с самого детства из-за болезни? Почему я попала в аварию? Почему мы все находимся в этих чертовых инвалидных креслах? Почему, Андреа? Где был ваш Бог, когда все это с нами происходило?

Андреа качает головой. Я чувствую, что мои слова задели ее, и мне становится неловко.

– Знаешь, в жизни все не просто так. Если Бог посылает нам испытания, значит, есть за что. Возможно, он нас проверяет, сможем ли мы справиться, заставить себя жить дальше или нет. И тех, кто справился, он вознаграждает. Вот чем я живу, Джина. Я живу ожиданием этого вознаграждения. Оно скоро придет, и я уверена, что после этого все изменится. Я готова ждать сколько угодно, готова вынести все, что угодно, лишь бы получить Его награду. И ты тоже должна этим жить, потому что тех, кто сдается, ждет наказание еще хуже того, что ты сейчас испытываешь.

Весь вечер я тонула в бесконечном океане размышлений, вызванных разговором в церкви между мной и Андреа. Я лежу в кровати, смотрю в потолок, мысли идут одна за другой, но порой мое сознание просто-напросто зависает и отключается на долю секунды. Возвращаюсь в реальность лишь после того, как в комнату зашла Фелис и сказала, что пришло время принимать ванну.

Этот центр – настоящий мир для инвалидов. Здесь каждый миллиметр предусмотрен для удобства пациентов. Раковина, туалет, ванна – все они… особенные, сделанные специально для людей с ограниченными возможностями.

Я сижу в ванне, голая, стараюсь хоть как-то прикрыть свои интимные зоны. Хоть мое тело видело приличное количество врачей, что меня лечило, оперировало, но я все равно смущаюсь и готова сквозь землю провалиться из-за того, что кто-то видит меня без одежды.

– Фелис, я могу и сама помыться. – В это время моя чернокожая «надзирательница» трет мне спину мочалкой.

– Нет, это исключено.

– Фелис, я не настолько недееспособная, чтобы ты мыла мне задницу.

– Джина, я верю тебе, но я не имею права оставить тебя здесь одну. Я за тебя головой отвечаю.

Я тяжело вздыхаю и пытаюсь заставить себя хоть как-то отвлечься от того чувства, которое сдавливает мне горло. Нет ничего хуже, чем ощущать себя жалкой и ничтожной.

– Фелис, а у тебя есть дети?

– Нет.

– А муж?

– И мужа нет.

– А сколько тебе лет?

– Сорок четыре.

– И что, тебе совсем не хочется завести семью?

– Моя семья – это пациенты. Сама подумай, зачем мне дети, если мне уже есть кому мыть задницу?

Мы смеемся, да так громко, что боюсь, нас слышит и Роуз в своем кабинете.

Глава 7

Сеансы психотерапии для меня как волшебный эликсир. После каждого разговора с доктором Хэйзом меня посещает чувство, будто до этого у меня за спиной был огромный рюкзак, наполненный грудой камней, и вот теперь я, наконец-то, от него освободилась.

– Мы со Скоттом встречались два года. И это были самые необычные два года в моей жизни.

– Почему? – Сегодня Эдриан одет в черные джинсы и темно-бордовую рубашку-поло. Он выглядит элегантным и в то же время юным. Каждый раз, когда я хочу посмотреть на него, мой взгляд замирает на нем, и я уже не могу отвести глаза. Поэтому я стараюсь смотреть на различные предметы в его кабинете. Например, на шкаф, что стоит за его спиной, в нем, на первых двух полках аккуратно в ряд стоят книги, а на последней полке – пустая прозрачная ваза и несколько фотографий, изображение которых мое неидеальное зрение не различает.

– Потому что до этого я ни с кем не встречалась и поэтому даже не знала, как вести себя на банальном свидании.

– Ты чувствовала себя счастливой рядом с ним?

– Да… хотя, может быть, мне это всего лишь казалось, но благодаря Скотту я познала много нового. Например, сколько ударов сердца повлечет за собой его прикосновение или же как сильно будут дрожать мои колени, когда он впервые меня поцелует. Мне нравились те ощущения, что я испытывала, когда он мне звонил или писал сообщения и когда я засыпала, зная, что он сейчас думает обо мне. Я чувствовала себя нужной. Наверное, это и есть счастье.

– Джина, а почему вы…

– Хотите знать, почему мы расстались?

– Да.

– А вы сами как думаете, почему?

– Я могу лишь предположить. Из-за чего расстаются пары? Из-за недопонимания и измен. Полагаю, обычное недопонимание не доставило бы тебе такую боль, поэтому думаю, что он тебе изменил.

– Вы, случайно, не фанат Шерлока Холмса?

– Попал в яблочко?

– Именно. – И вот мой взгляд завис на лице Эдриана, чувствую, как мое сердце пропускает удар. – А у вас было такое?

– Изменяли ли мне?

– Нет, вы разочаровывались в людях, которых любили?

– Разве есть на свете человек, который никогда не разочаровывался? Я не исключение.

– И как вы пережили это?

– Знаешь, Джина, я верю в судьбу. Я представляю Вселенную как огромную книгу, в которой каждая глава принадлежит определенному человеку. В ней расписано каждое наше действие, описаны люди, с которыми мы должны встретиться. Я это веду к тому, что если мы расстаемся с некоторыми людьми, значит, так предначертано судьбой. Значит, за нас уже все решили, а мы лишь следуем тому, что написано в «книге». Не надо отчаиваться, жалеть, упрекать себя в чем-то, просто нужно идти дальше, встречать новых людей, совершать новые действия, испытывать новые ощущения. Скотт был лишь небольшим абзацем в твоей жизни.

Вот так просто Эдриан взял и превратил все мои переживания, мысли, чувства в метафору. Не знаю, что я чувствую: облегчение или пустоту. Мы проводим несколько минут в молчании, я смотрю в пол, но в то же время чувствую, как Эдриан прожигает меня взглядом. А что, если он действительно прав и вся наша жизнь давно расписана до мелочей, а мы, словно персонажи компьютерной игры, выполняем заранее запланированные действия? И мне суждено было оказаться в инвалидном месте, и даже если бы я в тот вечер не попала бы в аварию, то все равно рано или поздно что-то бы произошло.

– Давай отвлечемся от этой темы? Лучше ответь мне на вопрос: ты уже две недели в нашем центре, как тебе здесь, нравится?

– Не знаю, нравится мне или нет, но могу сказать лишь одно: если бы я провела эти две недели дома, я бы вновь повторила попытку самоубийства. Здесь особенные люди, особенная атмосфера. – «Особенный вы», – пронеслось у меня в голове и едва не слетело с губ. – Но иногда я чувствую себя птицей, запертой в клетке. Безумно хочется на свободу, увидеть мир, что скрывается за воротами. Но зная Роуз… мне светит лишь воскресная прогулка от центра до церкви.

Вечером, по средам, наш блок собирается в небольшом холле на этаже, где стоит телевизор и несколько мягких диванчиков (до сих пор не понимаю, зачем они здесь, ведь на них никто не садится). В комнате я, Андреа, Том, Брис, Фил и несколько старичков, которые зачастую уже не различают изображения на экране, и вскоре, на середине фильма, засыпают, так что вся комната остается в нашем распоряжении.

– Хочу посмотреть фильм с Вин Дизелем, – говорит Том.

Традиция каждого вечера среды – это дилемма: какой же фильм посмотреть. Каждый настаивает на своем, из-за чего сложно прийти к какому-то компромиссу.

– Мы на прошлой неделе смотрели «Форсаж», так что теперь мы с Джиной выбираем фильм, – отчеканила Андреа.

– Так, а мое мнение никого не интересует? – вмешивается Брис. – Я, например, хочу посмотреть какую-нибудь комедию.

– А я хочу просмотреть драму, мне надоели ваши боевики и комедии.

– Джина, а ты чего молчишь? – спрашивает Том.

На самом деле мне все равно, мне гораздо интереснее наблюдать за их словесными перепалками, но в итоге я вспоминаю свой любимый фильм, который я посмотрела, когда мне было одиннадцать лет.

– «Зеленая миля».

– Драма, то что я и хотела, – говорит Андреа.

– Ну, почему бы и нет. Там Майкл Дункан, он один из моих кумиров, – подхватывает Брис.

– Я тоже за, пойду поищу диск.

Есть фильмы, которые занимают в душе определенную полочку, с пометкой «любимые». «Зеленая миля» как раз и есть такой фильм. Сколько бы я его ни смотрела, мое сердце до сих пор сжимается, когда я вижу лицо Джона Коффи, когда его ведут на смертную казнь. Мне хватает нескольких секунд, чтобы разреветься и на протяжении всего фильма всхлипывать.

В комнату заходит санитар, встает к стене и начинает смотреть фильм вместе с нами. Замечаю, как Андреа пытается выпрямиться и правой рукой, которая еще может совершать небольшие движения, поправляет волосы.

– Как я выгляжу? – шепотом спрашивает она.

– Ну, нормально.

– Немного симпатичнее вон того старикана, – говорит Том и указывает на пожилого мужчину, который сидит в углу с закрытыми глазами, изредка похрапывая.

– Я не тебя спрашивала, мотопаралитик (прикол над инвалидом, который раньше был мотогонщиком).

– А кто это? – интересуюсь я.

– Саймон, наш новый санитар. Ему двадцать четыре. Это все, что я о нем знаю.

– Андреа, не хочу тебя расстраивать, но парням не очень-то нравятся девушки-бревна (прикол над девушкой, которая страдает ФОП).

– Джина, прошу тебя, ударь его.

– Давай лучше переместимся в другой конец комнаты.

Я и Андреа отдаляемся от парней.

– Могу я тебя спросить кое о чем?

– Валяй.

– Как ты думаешь, возможно ли такое, что нас с нашим диагнозом кто-то полюбит?

– Из мира здоровых?

– Да.

– А почему нет? Я лично знаю несколько пар, в которых один инвалид, а другой здоровый. Какая разница, в инвалидном кресле мы или нет. Мы же все равно такие же, как и все.

– И что, ты надеешься, что Саймон клюнет на тебя?

– А ты думаешь, что не клюнет?

– Я… я просто спросила.

Андреа улыбается, затем разворачивает свое кресло и подъезжает к санитару.

– Тебя же Саймон зовут?

Парень от неожиданности пошатнулся. Он тощий, длиннолицый, из-за плохого освещения в комнате непонятно, какого цвета у него волосы, то ли русые, то ли черные. Униформа санитара кажется на два размера больше, из-за чего она висит на его худощавом теле.

– Э, да.

– А я Андреа. У тебя есть девушка?

– Э, нет.

– Отлично, теперь ты мне еще больше нравишься.

До инвалидности у меня были небольшие комплексы относительно моей фигуры, внешности, а теперь я превратилась в сплошной комок комплексов, что порождает неуверенность в себе, замкнутость и чувство полнейшего разочарования в жизни. Смотрю на Андреа и поражаюсь, насколько она сильная и насколько не зависит от своего диагноза. Кажется, что она живет отдельной жизнью от него. Не знаю, как у нее это получается, но ее выдержке можно только позавидовать. Я лично перестала себя чувствовать девушкой и зациклилась на том, что я паралитик и все остальные люди видят во мне прежде всего паралитика, а уже потом девушку.

Андреа и Саймон болтают о том, какие музыкальные группы им нравятся, Брис и Том продолжают смотреть фильм и обсуждают каждое действие Эджкомба, а я полностью погрязла в своих мыслях, которые своим грузом тянут меня на «дно».

На очередном часу приветствия в аудитории присутствовали все, кроме Эдриана. Вскоре доктор Хэйз чуть ли не влетает в помещение, такой оживленный, будто только что выиграл в лотерею.

Этой ночью я плохо спала, за окном был дождь, который то и дело напоминал мне о себе стуком капель о стекло. Я то просыпалась, то снова проваливалась в сон. И поэтому сегодня мое состояние приобрело отрицательную полярность.

– Всем доброе утро, – говорит Эдриан, не переставая улыбаться, – как настроение?

По тишине, что повисла в воздухе, можно судить о том, что у всех, кроме Эдриана, настроение, мягко скажем, не очень. Возможно, из-за погоды, а возможно, из-за того, что всем жутко надоело это чувство дежавю, когда каждый прожитый день похож на предыдущий. Ничего не меняется. Ни люди, ни атмосфера. Все замерло.

– Сегодня будет необычный час приветствия. Почему необычный? Скоро сами все поймете. А пока выстраиваемся в колонну и следуем за мной.

Каждый из нас находится в недоумении, но тем не менее, все, не задавая лишних вопросов, жмут на рычаги своих колясок и направляются за Эдрианом.

Спустя несколько минут, мы оказываемся в парке. Воздух пропитан запахом мокрой листвы, небо хмурое, тяжелое, ветер прохладный и мгновенно вызывает дрожь в теле. Мы достигаем ворот центра.

– Погода сегодня неприветливая, но она нам не помешает, – говорит Эдриан, заражая всех своим пылким энтузиазмом.

Выбираемся за пределы центра, проезжаем мимо церкви. Я не верю в происходящее. Впервые за то время, что я провела здесь, нас куда-то вывозят. Внутри все трепещет, руки устали двигать колеса, но я отодвигаю эту усталость на второй план. Ветер усиливается, в нос ударяет запах соли и водорослей. Мы прибываем на пляж. Здесь абсолютно безлюдно, тихо. Это место полностью поглощает в себя и заставляет забыть об окружающем мире. Подъезжаю к самому краю берега, непослушные волны тянутся ко мне, пропитывая землю солью, а затем бесшумно исчезают в неизвестность. Я вглядываюсь в даль, где небо тонет в горизонте. Для меня исчезают все посторонние звуки, движения. Океан поражает своим величием, своей бесконечностью. Достаточного одного взгляда, чтобы навечно влюбиться в него. Если на свете и есть место, где человек может быть счастлив, то это только там, где есть океан.

Перед сном я добираюсь до библиотеки, что находится в западном крыле здания. От огромного разнообразия книг разбегаются глаза, я просматриваю каждую полку, и наконец, останавливаюсь на классическом варианте: Уильям Теккерей «Ярмарка тщеславия». Пару лет назад я прочла ее от корки до корки, да и вообще мне порой кажется, что не осталось больше книг, которые не прочла. Конечно, я глубоко заблуждаюсь, и мне еще понадобится как минимум две жизни, чтобы прочесть книги всех моих любимых писателей.

«Ярмарка тщеславия» находится на самой последней полке, до которой мне не дотянуться. Я стараюсь приподнять свое тело, которое в данный момент, как мне кажется, потяжелело килограммов на двадцать. Все мои усилия напрасны, удается лишь зацепиться за край полки. Очередные издержки инвалидности. Я настолько недееспособна, что не могу взять чертову книгу с чертовой полки.

И тут я вижу, как чья-то рука берет ту самую книгу, и отдает ее мне. Эдриан. Мгновение я пребываю в растерянности.

– С-спасибо.

– Не стоит.

Я осматриваюсь вокруг – в библиотеке мы одни.

– А почему вы не дома? Уже так поздно.

– Решил сегодня заночевать здесь, у меня есть кое-какая работа.

– Понятно. – Чувствую, как кончики моих ушей пылают. Я подаюсь вперед, к выходу, но затем останавливаюсь и бросаю взгляд на Эдриана, он смотрит в ответ, и в этот момент волна смущения накрывает меня с головой.

– Спасибо вам.

– Ты вроде меня уже поблагодарила. – Краешек его губ ползет вверх, и на щеке появляется ямочка.

– Нет, я за то, что вы сделали сегодня утром. Спасибо, что подарили мне кусочек свободы. Мне это было необходимо.

Я разворачиваюсь и покидаю библиотеку, чувствуя, что Эдриан до сих пор смотрит на меня.

В соседней комнате снова слышен крик. Время близится к полуночи, я до сих пор не ложилась, проведя весь вечер за чтением книги.

Я добираюсь до комнаты Филиппа, подъезжаю к его кровати. Фила трясет так сильно, будто его окунули в ледяную воду. Пот стекает со лба, падает на веки, тело так напряжено, словно через него проводят электрический ток.

– Фил, – почти шепотом говорю я, одновременно медленно дотрагиваясь до его «деревянной» кисти. – Фил, успокойся, это всего лишь кошмар. Я рядом, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Постепенно его кисть разжимается, тело перестает трястись. Вскоре, я понимаю, что сама нахожусь в напряжении, потому что на самом деле мне страшно. Кто знает, на что способен Фил, вдруг в таком состоянии он кинется на меня, ведь он себя не контролирует. Но мои опасения оказываются напрасными.

– Что же это происходит с тобой?

Фил рассматривает меня с таким любопытством, словно запоминает каждую деталь моего тела.

– Эуына, – говорит он. Его челюсти разъезжаются в разные стороны, и поэтому получается невнятная речь.

– Да, Джина, правильно. Хочешь, я почитаю тебе книгу?

Фил кивает. Я открываю книгу, придерживаю страницы одной рукой, а другой продолжаю держать руку Фила, которая держит мою в ответ.

– «Кого же из умерших оплакивают с наибольшей печалью? Мне кажется, тех, кто при жизни меньше всего любил своих близких. Смерть ребенка вызывает такой взрыв горя и такие отчаянные слезы, каких никому не внушит ваша кончина, брат мой читатель! Смерть малого дитяти, едва ли узнававшего вас как следует, способного забыть вас за одну неделю, поразит вас гораздо больше, чем потеря ближайшего друга или вашего старшего сына – такого же взрослого человека, как вы сами, и имевшего собственных детей. Мы строги и суровы с Иудой и Симеоном, – но наша любовь и жалость к младшему, к Вениамину, не знает границ. Если же вы стары, мой читатель, – стары и богаты или стары и бедны, – то в один прекрасный день вы подумаете: „Все, кто меня окружает, очень добры ко мне, но они не будут горевать, когда я умру. Я очень богат, и они ждут от меня наследства.“; или: „Я очень беден, и они устали содержать меня.“».

Так мы проводим практически всю ночь. Глава за главой, час за часом. И лишь под утро я чувствую, как мои веки начинают тяжелеть, и мы с Филом одновременно засыпаем.

Глава 8

Очередной день начался с того, что нас после завтрака собрали в аудитории, где проводится час приветствия. Здесь, помимо нас, находились люди, напичканные разнообразными камерами и диктофонами. Андреа объяснила мне, что раз в год в центре проводятся небольшие интервью с несколькими пациентами. Для журналистов наш центр является лакомым кусочком, потому что здесь они собирают плачевные истории людей-инвалидов, затем корректируют и добавляют еще больше драматичности, и в итоге получается такая себе грустная статейка, которая не может остаться без внимания и вызывает общественный резонанс. На этот раз стать звездами местного телевидения и нескольких газет «посчастливилось» всей нашей группе.

Роуз:

– Это не просто реабилитационный центр. Здесь также есть небольшое отделение, где находятся неизлечимые больные и отдельный корпус-интернат. У нас много пациентов, и сотрудники нашего центра стараются окружить заботой и вниманием каждого из них. К нам приезжают люди со всей Америки и даже из других стран и континентов. И каждый пациент поступает сюда со своей историей. Кто-то попал в аварию, кто-то перенес инсульт, у кого-то тяжелое наследственное заболевание. Все они такие разные, но в то же время похожие – они все до единого борются за свою жизнь, преодолевая каждый день новые препятствия. Этот центр спасает не только моих пациентов, он спас и меня.

Моя дочь, Катерин увлекалась конным спортом, ежегодно участвовала в скачках. Она была целеустремленной, жизнерадостной, у нее было столько планов, амбиций… Но один роковой день изменил всю ее жизнь. На очередных скачках Катерин упала с лошади на полном скаку. Врачи буквально по кусочкам собирали ее позвоночник. Она выжила и осталась инвалидом. Катерин впала в тяжелую депрессию, она стала раздражительной, и порой мне становилось страшно от того, что моя дочь постепенно превращается в монстра. Она не выходила из комнаты, а если я пыталась хоть как-то потревожить ее, то в ответ получала порцию агрессии, которая сопровождалась истошными криками.

Однажды я решила пойти в магазин и оставила Катерин одну в доме. Когда вернулась, я обнаружила бездыханное тело своей дочери. Она покончила с собой.

Человеческая сущность такова: мы живем и вечно чем-то недовольны, а потом наступает момент, когда вся наша жизнь переворачивается вверх дном. И только после этого понимаем, что до этого мы были счастливы, но, к сожалению, не ценили этого.

Мне потребовалось несколько лет усердной работы, чтобы открыть данный центр. Почему я решила его открыть? Да потому что посредством заботы о ком-то, можно забыть о своей боли. Это действительно так.

Брис:

– Простите, я буду немногословен. Рассказывать о причине инвалидности – это все равно что расковыривать ножом старую рану. Неприятно, знаете ли. Вырос я в Бельвиле, что находится в Париже. О нашем квартале ходит немало историй, которые зачастую заканчиваются именем и фамилией человека, которого здесь зарезали или пристрелили.

В Бельвиле народ бедный, в основном одни мигранты: африканцы, арабы, евреи… Большинство из них организовывало банды, которые занимались грабежом.

Помимо меня в моей семье еще три брата и одна сестра. Отца я не помню, поэтому все тяготы воспитания пятерых детей легли на хрупкие плечи моей матери. Я был старшим, поэтому с двенадцати лет начал работать, чтобы хоть как-то помочь семье. Работал на местном рынке, разбирал овощи и фрукты, расфасовывал их по ящикам.

Ну а дальше… дальше переходим к той части истории, которая вас интересует. На самом деле моя история банальна, в ней нет ничего особенного, про что можно было бы писать в газетах. Меня всего лишь ограбили. В тот день я получил деньги за отработанный месяц – 50 долларов. И именно из-за них я чуть не поплатился жизнью и остался прикованным к инвалидному креслу. Наверное, мне не стоило сопротивляться, но в тот момент я думал не о себе, а о своих братьях, сестре, маме и о том, как нам нужны эти несчастные пятьдесят баксов.

После того, как я немного поправился, я покинул свой дом, потому что понимал, что четверо детей и инвалид для матери-одиночки – неподъемная ноша. Сначала я жил в доме-интернате во Франции, а потом при помощи благотворительного фонда пересек границу, и меня направили сюда, в центр реабилитации, который стал для меня вторым домом.

Андреа:

– Мне было восемь, когда врачи поставили диагноз – ФОП. Тогда, будучи ребенком, я еще толком не понимала, что со мной происходит. Мама говорила, что меня заколдовала злая волшебница и теперь я буду медленно превращаться в статую. На моем теле появлялись уплотнения, которые вскоре сменились оссификатами.

Жизнь превратилась в борьбу. И моя борьба бесконечна. Я словно каждый день соревнуюсь с собственным диагнозом, кто сильнее: я или он. Но победитель уже давно известен. Ежедневно он пожирает все больше мягких тканей, мышц и суставов. Только дозы обезболивающего и лечебные процедуры еще хоть как-то заставляют мое тело функционировать.

Я знаю, что скоро лишусь возможности говорить и слышать. Но хотите верьте, хотите нет, я все равно счастлива. Мне двадцать два года, и за все то время, что я живу, я ни разу не пожаловалась на свою жизнь. Потому что я считаю ее особенной. И каждый свой прожитый день я расцениваю как подарок.

Том:

– Мне кажется, лучше с самого рождения чем-то болеть, потому что сначала быть здоровым, радоваться жизни, а потом ХОП! – и оказаться в инвалидном кресле – не самое лучшее испытание, которое может вынести человек. Порой просыпаешься утром, думаешь, вот сейчас встану, пойду на кухню, заварю себе кофе, а потом вспоминаешь, что не можешь ходить.

Сложнее всего было привыкнуть к взглядам людей и их отношению. Не могли бы вы в своей газете выделить жирным следующие слова, чтобы люди понимали: пока они относятся к нам как к ИНВАЛИДАМ, мы и будем чувствовать себя ИНВАЛИДАМИ, а именно жалкими, недееспособными людьми, которые обречены всю жизнь страдать из-за своего диагноза.

Но на самом деле, сравнив свою жизнь «до» и «после», я могу сказать, что в ней ничего не изменилось. Если, конечно, не считать того, что я бросил спорт и теперь зависаю в этом центре уже второй год.

Я так же могу знакомиться и общаться с людьми, могу шутить и даже играть в баскетбол. Сейчас в моих планах закончить курс реабилитации, вернуться домой, устроиться на работу и жить как нормальный человек. Во мне появилось еще больше упорства и мощи, я хочу доказать самому себе, что меня ничто не сломит.

Цель можно достигнуть, даже если все против тебя.

Я:

Наконец, настала моя очередь. Я направляюсь в центр аудитории, слева на меня направлена камера, напротив сидит девушка с диктофоном в руках, а по правую руку паренек с фотоаппаратом.

Внимание всех присутствующих направлено только на меня, и из-за этого я начинаю нервничать, мои ладони становятся влажными, щеки горят. Волнение нарастает с каждым ударом сердца.

– Вирджиния, скажи, чем ты любишь заниматься в свободное время?

– Знаете, я люблю бегать по утрам. Жить без этого не могу. – Моя реплика вызвала волну смеха.

– Насколько мы знаем, ты совсем недавно начала курс реабилитации. Расскажи о своих впечатлениях об этом центре.

– Здесь… хорошо. Я считаю, что это идеальное место для людей с истекшим сроком годности.

Я отчеканиваю каждое слово, каждый слог, и в один момент сама начинаю поражаться нахлынувшей на меня уверенности.

– С истекшим сроком годности? Интересно. То есть ты сравниваешь людей, находящихся здесь с… мусором?

– С мусором, ненужным хламом, называйте это как хотите. У каждого человека есть свой срок годности. Это факт. Мы всего лишь биологические механизмы. Когда-то мы выходим из строя, а некоторые из нас с самого рождения оказываются бракованными.

– Спасибо, Джина, – смеясь говорит Андреа.

Затем следуют еще несколько вопросов, в ответы на которые я старалась вложить как можно больше иронии, чтобы хоть как-то замаскировать то отчаяние, что вот-вот вырвется и обнажит мое бессилие.

В столовой сегодня шумно. За каждым столиком идет бурное обсуждение сегодняшнего приезда журналистов. Андреа, Том и Брис уже давно уплетают свой обед, а я до сих пор нахожусь перед лотками с едой и никак не могу остановить на чем-нибудь свой выбор. Все уже давно приелось. В этот момент около меня оказывается Эдриан. Запах его парфюма, что стал для меня вторым любимым запахом после аромата сирени, предупредил о его появлении до того, как я услышала его голос и обернулась.

– Добрый день, – говорит он одному из поваров.

– Добрый. Для вас уже все готово.

Мой взгляд застывает на Эдриане. Но в этот раз я уже смотрю не на его руки, или шею, или в его глаза, а на поднос, что дает ему в руки повар. На нем куча еды, при виде которой мой желудок вмиг сжимается в комок.

– Картошка фри? Что-то я не видела ее в лотках.

– Для персонала здесь действует свое меню, – говорит он и улыбается, будто дразнит меня.

– Серьезно?! То есть вы едите нормальную еду, а мы должны давиться черствыми лепешками и пюре, которое выглядит так, будто его уже кто-то пожевал и выплюнул на тарелку?

– Джина, давай не будем устраивать дебош? Если хочешь, я могу с тобой поделиться?

– Вы еще спрашиваете?

Я подъезжаю к ближайшему свободному столику, Эдриан следует за мной, ставит поднос на стол и садится напротив меня.

– Так, что тут у вас еще есть? – Я роюсь руками в еде, точно дикое животное. Мне даже нисколько не стыдно за свое поведение. Это обычный рефлекс. Словно находиться несколько недель на необитаемом острове, а затем неожиданно найти огромный ящик, набитый доверху любимой едой.

Эдриан смотрит, как я ем его еду, а сам к ней не притрагивается.

– А вы чего не едите? Стесняетесь?

– Да нет, я что-то не голоден.

– Правда? Отлично. – Я пододвигаю поднос ближе к себе.

– Как книга? Понравилась?

– Да. Я ее уже не в первый раз читаю.

– А Филу как?

– Не знаю, я его не спра… – Я замираю с недоеденной картошкой фри в руках. – Вы что, следили за мной?

– Ни в коем случае. Я просто проходил мимо вашего блока и решил заглянуть. Мне нравится, что ты начала постепенно выбираться из своего кокона безразличия. – Мельком взглянув на циферблат своих часов, Эдриан кидает последние слова. – Мне пора.

А я остаюсь в той же застывшей позе и до сих пор не могу прийти в себя от услышанного. За мной наблюдали. И не кто-то, а Эдриан. На мгновение мне стало так стыдно, будто он увидел меня без одежды. Затем я вспоминаю его предпоследнюю реплику. Я действительно избавляюсь от безразличия к окружающим и к себе. Но, наверное, я бы до сих пор этого не заметила, если бы это не констатировал Эдриан.

Из палаты Скарлетт доносятся какие-то непонятные звуки вперемешку с ее хриплым ворчанием. Я открываю дверь, въезжаю внутрь. Скарлетт роется в своем комоде, ежесекундно подбрасывая в воздух вещи, какие-то фотографии, документы. Волосы взъерошены, руки трясутся, я чувствую, как с каждым новым движением ее хилые суставы издают хруст.

– Скарлетт…

Старуха, не обернувшись, бросает фразу:

– Тебя мне только здесь и не хватало.

– Что вы делаете?

– Ты вроде паралитик, а не слепая. К чему идиотские вопросы?! – В это же мгновение Скарлетт ударяет со всей силы по комоду и, потеряв равновесие, всем телом падает с кресла.

Несколько секунд мне требуется, чтобы понять, что произошло. Дыхание замирает, руки цепенеют, но я заставляю их крутить колеса. Оказываюсь за пределами палаты.

– Эй, кто-нибудь!

Пока Скарлетт перетаскивали на кровать, ее уже успело несколько раз вырвать желчью, а в перерывах между рвотой она «обласкала» медбратьев за то, что они неаккуратно с ней обращаются. Все это время я сижу в стороне и наблюдаю с невозмутимым выражением лица за происходящим, словно в сотый раз пересматриваю какой-то фильм. Сюжет этого фильма я уже выучила наизусть. Даже диалоги.

Скарлетт – сложный человек. Это видят все, и поэтому ее стараются избегать. Я тоже была в их числе, но, побывав в ее палате уже несколько недель, я поняла, что люди не становятся жестокими, черствыми просто так. Они должны пережить что-то, что кардинально изменит их мировосприятие. И это «что-то» не самое лучшее, что можно себе вообразить. Может быть, болезнь наложила на нее такой отпечаток, а может, что-то иное.

– Ну и зачем вы устроили этот бардак? – спрашивает Вэнди.

– Не твое дело. Я плачу за эту палату больше, чем стоит вся твоя жалкая жизнь, так что могу здесь хоть по стенам бегать.

Персонал испаряется, в палате только я, Скарлетт и тишина, которая начинает раздражать.

Я замечаю валяющийся на полу диск, беру его в руки.

– «Колд маунтин», любите рок-н-ролл? – Скарлетт ничего не отвечает, но меня не останавливает ее безразличие. – Я слышала пару их песен. «Детка, подойди ко мне…», – тихо напеваю я, – «…детка, не грусти в темноте».

– В тишине.

– Что?

– Там поется: «не грусти в тишине».

– Надо же, вы решили заговорить со мной.

– Просто я терпеть не могу, когда кто-то коверкает слова моей любимой песни.

Я направляюсь к окну, раздергиваю шторы, позволяя лучам солнца полностью поглотить пространство палаты.

– А как там дальше поется?

Скарлетт долго молчит, и я уже подумала, что слишком злоупотребила своим положением.

– «Подойди ко мне и дай мне руку свою… – Скарлетт смотрит в пустоту, напевая строчки из песни. – Детка, я так тебя люблю».

Я пребываю в растерянности, мне показалось, что именно сейчас я увидела обратную сторону Скарлетт. Такую нежную, ранимую. Хочу растянуть это мгновение, хочу видеть ее такой, словно злые чары на несколько секунд покинули ее.

– Удивительно, что ты спела именно эту песню. Ее мне постоянно играл мой муж, – глаза Скарлетт заблестели.

Внезапно мне становится так неловко и в то же время радостно, что я увидела новые эмоции Скарлетт, помимо недовольства и гнева.

– Простите меня. – Мой голос превратился в жалобный писк.

– За что?

– За то, что вы грустите из-за меня.

Скарлетт улыбается, на ее бледных щеках блеснули слезы.

– Грусть – это побочный эффект прошлого. Ты не при чем.

Следующие несколько минут я смотрю в окно. День клонится к вечеру. Жгучее, неугомонное солнце в дуэте с прохладой.

– Скарлетт, не хотите прогуляться?

– Прогуляться? Последние два года я прогуливаюсь лишь от своей палаты до аппарата гемодиализа.

– Серьезно? Да так же с ума можно сойти.

Только Скарлетт собралась открыть рот, как я уже рывком двинулась к двери. Во мне снова запылал огонек энтузиазма, и этому способствовал разговор с Эдрианом. В моей голове крутится лишь одна фраза, которая овладела моим сознанием, словно наркотик: «Выбирайся из безразличия».

Не замечаю, насколько быстро я добралась до его кабинета. «Хоть бы он был сейчас не занят!» – про себя молю я.

– Доктор Хэйз, можно вас? – В кабинете никого нет, кроме Эдриана. Своим внезапным появлением я нарушила его покой, что заметно по его выражению лица. Он будто бы напуган, удивлен, но в то же время прикрывается мнимым спокойствием.

– Джина, что-то случилось?

– Да, случилось. Мне нужна ваша помощь.

Я рассказала Эдриану про Скарлетт. Про то, что она сидит каждый день в четырех стенах, не видит света белого. Ее жизнь оборвалась после установления диагноза, и теперь она лишь существует. Она напоминает мне меня в первые недели после аварии, когда я хотела абстрагироваться от всех и наслаждаться покоем, который в скором времени угнетал меня и пожирал своей бесконечностью.

Мои слова потоком вырываются из уст, Эдриан внимательно слушает и кивает головой. На минуту мне показалось, что я нахожусь у него на приеме. По окончании моего монолога Эдриан скрещивает руки на груди и заявляет:

– Это безумие. Вы не имеете права покидать центр без ведома Роуз.

– Эдриан… – В этот момент мое сердце подскочило и упало в пятки. Это ж надо было так опозориться! Мои щеки настолько горячие, что на них можно жарить яичницу. – То есть, доктор Хэйз, вы же сами понимаете, что она не отпустит Скарлетт, а с вами охрана нас может пропустить за территорию. Пожалуйста, ей это необходимо.

Долго уговаривать его не пришлось. Мы направляемся в палату Скарлетт, просим медбратьев переместить ее на кресло, а далее берем все в свои руки и уверенно едем к лифту.

– Немедленно верните меня на место! Я не хочу никуда выходить! Эй, вы что, оглохли?!

До выхода из здания меня не покидало ощущение, что мой план вот-вот рухнет с оглушительным грохотом, потому что Скарлетт была уже на пределе, да и Эдриан косо посматривал в мою сторону, как бы взглядом говоря: «Все же зря ты это затеяла». Но оказавшись на улице, старушка прекратила ворчать, напротив, она начала пристально вглядываться в людей, что находились в парке, вслушиваться в каждое их слово. Она сейчас была похожа на маленького ребенка, которого вывели погулять. Я наконец даю себе команду расслабиться.

– И куда мы направляемся? – спрашивает Эдриан, когда мы выбираемся за пределы центра.

– Нам нужно обогнуть периметр. Из окна Скарлетт я увидела одно прекрасное место.

За все время, что мы в пути, Скарлетт не сказала ни словечка. Я периодически оборачиваюсь в ее сторону, но она не смотрит на меня в ответ, ее невозмутимый взгляд устремлен вперед, но мне кажется, что эта невозмутимость фальшивая и Скарлетт вот-вот взорвется, как только ее фитиль ярости догорит.

И вот я, Эдриан и Скарлетт добираемся до того места, которое я заприметила. Обрыв. Под нами узкая полоска пляжа, которая обрамляет океан. Отблески уходящего солнца играют на темной водной глади, которая так и притягивает к себе взгляд. Небольшие волны пересчитывают каждую песчинку, лаская берег.

Мы находимся практически на краю обрыва. Эдриан смотрит на меня и ухмыляется, я улыбаюсь и перевожу взгляд на Скарлетт, которая завороженно смотрит на пейзаж.

Небо становится трехцветным: молочным, желтым и розовым. Так оно нас предупреждает, что мы здесь находимся уже приличное время. И вот когда солнце почти что утонуло в беспечных водах океана, Скарлетт говорит, таким непривычным для меня тихим голосом:

– Спасибо тебе, Джина.

Глава 9

Мы встречались со Скарлетт каждый день, и установленные два часа нашего общения растянулись на три, четыре и более. Я даже и представить себе не могла, что с человеком, который мне в бабушки годится, может быть так интересно. Каждый вечер мы добирались до нашего места на обрыве и провожали солнце. Я рассказала ей про то, как попала в аварию, про Скотта, Лив, родителей. А Скарлетт, в свою очередь, поделилась своей историей: два года назад из-за сильной боли в костях и грудной клетке она обратилась к врачу, а затем, сдав анализы и пройдя обследование, узнала диагноз – терминальная почечная недостаточность. Теперь ее жизнь зависит от специального аппарата, который выводит из организма все токсины. Все эти годы она, как и тысячи других людей с таким же заболеванием, ждет своей очереди на трансплантацию почки.

– Вот так вот всю жизнь думаешь, что ты «сверхчеловек» и даже если в мире наступит пандемия, то она настигнет всех, но не тебя, а потом тощий человек в белом халате говорит тебе, что ты смертельно болен, и напоминает не забыть заплатить за оказанную консультацию. И потом стоишь, смотришь в небо, не замечая толпу людей, и задаешься вопросом: «Ради чего вообще нужно жить?» Ведь правда, какой смысл пахать всю жизнь, угробить молодость на постройку карьеры и идеальной жизни, а потом медленно подыхать из-за своих дерьмовых почек. И не находишь ответа.

Скарлетт еще любила рассказывать мне о своем муже Джоне Хилле. Однажды в очередной мой визит Скарлетт попросила меня прочесть одно из его писем.

– «Дорогая Карли…», Карли? – спрашиваю я.

– Джон меня так называл с самой первой нашей встречи. Он говорил, что имя Скарлетт слишком серьезное для меня.

– «Дорогая Карли, сейчас я нахожусь в Танзании, а вернее, на острове Бонгойо. Здесь очень красиво. А какая тут вода… когда я вижу ее перед собой, мне кажется, что я смотрю в твои глаза, потому что они такие же ярко-голубые и завораживающие, как и она. Ты, наверное, сейчас подумаешь, что я, как всегда, все преувеличиваю, но если ты сама окажешься здесь, то поймешь, что каждое мое слово было истинным.

Целую,

Джон».

Ваш муж был путешественником?

– Можно и так сказать. У него обнаружили лимфому на последней стадии. Первое время я сама себе удивлялась. Мне не было страшно и грустно, я просто старалась вести себя так, будто ничего не произошло, будто все идет своим чередом. Но моя стойкость покинула меня, когда признаки болезни Джона начали напоминать о себе. Они мучили его и меня. Джон видел мои слезы, слышал мои стоны от боли, которая, как мне казалось, была еще сильнее, чем та, что испытывал он. Я была в отчаянии. Знаешь, лучше самой десять раз умереть, чем пережить смерть близкого человека. Порой все доходило до того, что я боялась засыпать ночью, потому что думала, что Джон вот-вот может умереть и я не увижу его больше живым, не услышу его последний вздох. И вот настал тот день, когда он меня покинул.

– Он умер?

– Нет, он просто исчез. Я просыпаюсь и вижу вместо него пустое место на кровати. У меня была паника. Я начала обзванивать всех наших знакомых, а затем его лечащих врачей, но его никто не видел. Через неделю я нахожу в своем почтовом ящике письмо с обратным адресом: «Государство Венесуэла. Каракас». Это было письмо от Джона. Он написал, что очень любит меня и не хочет заставлять меня страдать, поэтому он решил отправиться в длинное путешествие и пообещал каждую неделю присылать письма и докладывать о своем местонахождении. Джина, если бы ты знала, как я была на него зла. Какими «добрыми» словами я его только не называла, но в то же время я начала жить ожиданием его писем. Я чуть ли не ночевала у почтового ящика. Эти письма стали смыслом моего существования. Мне нравилось читать истории Джона, где он побывал, с кем познакомился, что увидел. И я поняла, что именно этого он и добивался, ведь постепенно, не видя его, я начала забывать о его диагнозе, мне казалось, что Джон просто в отъезде и скоро вернется домой.

– Ничего себе… А где он сейчас?

– Два года назад я получила от него последнее письмо. – Скарлетт роется в небольшой коробочке, в которой она бережно хранит письма мужа, и затем достает мне одно из них.

– «Дорогая Карли. Вот я и достиг конечной точки моего путешествия. Я в Новой Зеландии, на южном острове. Я теперь почти не могу передвигаться и с огромным трудом пишу. Сколько бы я ни бегал от смерти, она меня нашла даже на краю света. Но по мне, умереть в самом прекрасном месте на Земле – лучшая смерть.

Но сейчас не об этом.

Карли, моя милая, любимая Карли, я хочу, чтобы ты выполнила мою последнюю просьбу. Здесь, в чудесной Новой Зеландии я оставил кое-что для тебя. И это „кое-что“ ты должна найти, моя дорогая. В каждом городе, где я побывал, я оставил подсказки, которые приведут тебя к тому месту, что ты должна найти. Я хочу, чтобы ты повторила мое путешествие, испытала все то, что испытал я. Я хочу, чтобы ты забыла о моей смерти и отправилась навстречу незабываемым приключениям.

Думаешь, я схожу с ума из-за наступающей агонии? Возможно, это так, и скорее всего, зная твой нрав, ты проигнорируешь мою просьбу. Я не обижусь. Я все равно буду любить тебя.

Но все же я оставлю для тебя здесь первую подсказку: Венесуэла. Карипе. Гуачаро. Где живут птицы, которые известны своим очень грустным пением».

Обалдеть! Ваш муж был фанатом Жюля Верна?

– Джон всегда любил путешествовать, а еще он обожал загадки. Хотя он сам был той еще загадкой.

Я нахожусь под небывалым впечатлением, будто только что прочла какую-то фантастическую книгу. На минуту мне показалось, что все происходящее сейчас – нереально. Это всего лишь мой сон или фантазия. Но это действительно происходит, это реальная история и вполне реальные люди.

– Можно я тоже буду звать вас Карли?

– Конечно, – улыбнувшись, говорит она.

– Карли, а что же оставил для вас Джон?

– Я не знаю. Я никуда не поехала. Несколько месяцев мне понадобилось, чтобы прийти в себя и обдумать каждое слово из письма Джона. Но потом врачи мне поставили диагноз, и я решила заставить себя забыть о Джоне и о его просьбе.

– Если я была бы на вашем месте, то я последовала бы примеру вашего мужа. Наплевала бы на все и уехала. Ведь все равно уже нечего терять.

Но в то же время я прекрасно понимаю Карли. Ведь когда врач своим диагнозом вышибает землю у тебя из-под ног, то уже перестаешь верить в какие-либо чудеса, а надежда становится для тебя просто словом, несущим долю утешения.

Глава 10

Очередной час приветствия был посвящен дню рождения Фила. Сегодня он одет в белую рубашку и костюм, который неуклюже сидит на его тощем теле. К его коляске привязаны шары, наполненные гелием, видимо, здесь такая традиция, чтобы все знали, кто сегодня именинник.

– Ну что ж, сегодня мы собрались здесь, чтобы поздравить Филиппа Моргана с днем рождения, – говорит Эдриан, – сколько тебе стукнуло?

– Эыенатсат.

– Девятнадцать? Ничего себе, да ты уже совсем взрослый парень. Давайте все дружно, как мы это умеем, поздравим Фила. Три, четыре…

– С днем рождения, Фил, – говорим мы хором.

– Молодцы, а теперь все к столу, кушать праздничный торт.

Мы в унисон заскрипели колесами колясок, занимая места у стола.

– И что, здесь так и проходят дни рождения? – спрашиваю я.

– А что ты хотела? Диджея и пенную вечеринку? – смеется Брис.

– Ну хотя бы не такую обстановку, как будто мы на похоронах.

В аудитории поселяется тишина, которая изредка прерывается стуком ложек о тарелки. Эдриан стоит в стороне и наблюдает за нами, словно мы маленькие дети. Фил сидит у центра стола, смотрит на всех и улыбается. Его улыбка наполнена той самой неподдельной искренностью, которую зачастую не встретишь у других людей. Все остальные заняты поеданием шоколадно-бананового торта, а я сижу, не притронувшись к своей порции. Затем я отъезжаю от стола и направляюсь к музыкальному центру, который находится у противоположной стены. Около колонок стоит стопка дисков, я выбираю первый попавшийся. Им оказался диск группы The Basics, выбираю песню «Have love will travel». Песня оказалась довольно зажигательной. Все обернулись на меня с нескрываемым удивлением.

– Я хочу лично поздравить Фила с его девятнадцатилетнем и пригласить его на танец!

Тяну руки к Филу, он мне в ответ. Верхняя половина моего тела начинает двигаться в такт музыки, Фил повторяет за мной, но его движения робкие, неуверенные.

– Эй, хватит есть этот несчастный торт, все идем танцевать, – говорю я, разъезжая на своей коляске то взад, то вперед.

Андреа, Том и Брис к нам присоединяются первыми, а затем уже и все остальные. Как я говорила ранее, в нашей группе, за исключением нас, одни старики. Но несмотря на свой возраст и целую коллекцию болезней, они стараются подражать нам, танцуют, улыбаются. Обстановка становится живой и добродушной.

Лишь Эдриан стоит на том же месте и продолжает свой надзор. Однажды я поймала его взгляд на себе, и в этот момент мне показалось, что я застряла на вдохе.

Внезапно в аудиторию заходит Роуз, и тут я понимаю, что нашему недолгому веселью наступил конец.

– Что здесь происходит? Что это еще за музыка?

– Роуз, не беспокойтесь, у Фила сегодня день рождения, и мы решили устроить небольшой праздник.

– Эй, Роуз, хватит ворчать, лучше присоединяйтесь к нам, – говорю я.

– Так и знала, что это твоя выходка, – бросает Роуз и покидает помещение.

Эдриан смеется и снова смотрит на меня, и я, словно завороженная, смотрю на него в ответ.

Во второй половине дня я, Том, Брис, Фил и Андреа решили сделать небольшой перерыв и, как обычно, собрались на баскетбольной площадке. Мы разделились на две команды: в первой Том и Брис, а во второй, соответственно, я, Андреа и Фил. Если наблюдать со стороны, то вся наша игра похожа на жалкую возню улиток. Мы медленно передвигаемся по площадке, бывает, с великим трудом опускаемся к мячу, и с теми же великими усилиями движемся к кольцу и пытаемся в него попасть. Брис и Том, как всегда, зарабатывают победные очки, я, как всегда, мучаюсь из-за головокружения, Фил даже и если ловит мяч, то тут же его теряет из-за тремора кистей, а Андреа выступает в роли защитника и дежурит у нашего кольца. Вот такое вот смешное и нелепое времяпрепровождение.

– Мы так их никогда не обыграем, – говорю я, тяжело дыша, и тыльной стороной ладони вытираю капельки пота со лба.

– Послушайте, а вам не кажется это нечестным, что вы, практически два профессионала, в одной команде против нас? – заявила Андреа.

– Трое против двух. Все честно, продолжаем играть, – говорит Том.

Но тут мы замечаем, как к нам подходит Эдриан. В его руках куча бумажных пакетов, из которых доносится знакомый аромат фастфуда. Кажется, там картошка фри и гамбургеры.

– Доктор Хэйз, давно не виделись, – говорит Брис.

– Какой счет?

– Шесть бросков за первый период, – с гордостью гласит Томас.

– Молодцы. Я вам тут кое-что принес. – Эдриан отдает нам пакеты.

После того случая в столовой Эдриан нередко балует меня и моих друзей запрещенной едой.

За его спиной появляется девушка со знакомым мне лицом. Эстер. Она, как всегда, превосходно выглядит. Волосы закручены в пышные локоны, точеную фигуру с полным отсутствием лишних килограммов обтягивает короткое бежевое платье с небольшой драпировкой. Разглядев ее с ног до головы, я вспоминаю, как выгляжу сама в данный момент. Щеки горят, значит, лицо краснее самого спелого томата, волосы забраны в небрежный пучок, и вся моя одежда пропитана потом. Красотка! Мне становится неловко от того, что я в таком виде нахожусь перед Эдрианом.

– Эд, чего ты тут застрял, нам нужно ехать, – говорит она. Даже голос ее мне кажется идеальным. Такой мелодичный, женственный.

Эдриан прощается с нами, берет под руку Эстер, и вдвоем они удаляются от нас. Ребята начинают разбирать еду, а я продолжаю смотреть вслед этой парочке и чувствую, как внутри у меня что-то свербит, больше всего на свете мне хочется сейчас оказаться в своей комнате и погрузиться в тишину. Я не знаю, что со мной происходит, не знаю, как это объяснить, но мне нравится думать об Эдриане, мне нравится то ощущение теплоты, которое просыпается во мне, когда я смотрю на него. Рядом с ним я вновь хочу стать желанной, несмотря на инвалидное кресло. И когда я вижу его рядом с Эстер, все те желания, мысли, чувства, что я испытываю к нему, разбиваются на сотни осколков и внедряются своим острием мне в душу. Больно осознавать, что для него я навсегда останусь обычной пациенткой, что все те надежды, которыми я ежедневно питаю себя, на самом деле – самообман и лучше всего просто смириться с тем, что есть, и продолжать жить.

По этой причине я и наведалась в кабинет Роуз, которая была удивлена моему внезапному визиту.

– Что случилось, Вирджиния?

– Вы можете поменять мне психотерапевта?

– А чем тебя не устраивает доктор Хэйз?

– Его методика мне не помогает. Я думаю, что с другим врачом мне будет лучше.

Роуз долго молчит. Кажется, она чувствует, что в каждом моем слове огромная примесь лжи.

– Ну что ж. Желания пациентов для нас закон. С завтрашнего дня у тебя новый психотерапевт.

– Спасибо.

Я не жалею о своем поступке. Напротив, впервые в жизни я сделала то, что действительно должна была сделать. Я должна забыть Эдриана, чтобы перестать мучить себя. Ну или хотя бы постараться хоть немного отвыкнуть от него. Я наивно полагала, что после Скотта я вряд ли смогу на кого-то посмотреть и снова увязнуть в этом болоте, которое все остальные называют «любовью». Могу привести глупое, но, по моему мнению, точное сравнение. Представьте, что вы увидели вдалеке маленького щенка. Он кажется таким безобидным, ласковым. И вот вы идете к этому щенку, протягиваете к нему руки, но вдруг оказывается, что это вовсе и не крохотный щенок, а огромная собака, которая, заметив вас, набрасывается и вонзает свои острые клыки в ваше тело.

Вот что теперь для меня любовь. То, что сначала кажется безобидным и приятным, но потом вскоре, когда этого совсем не ожидаешь, доставляет тебе сильнейшую боль. Нет, я не перестала верить в любовь, просто теперь я боюсь ее.

Мой новый психотерапевт, откровенно говоря, ужасен. На первый взгляд он кажется мудрым и более опытным, нежели Эдриан. Но у него совершенно другая методика общения с пациентами, вернее, он вообще с ними практически не общается, лишь дает через каждые пять минут различные психологические тесты, затем несколько минут ему требуется, чтобы проанализировать результаты, и в самом конце сеанса он выносит небольшой вердикт по поводу моего душевного состояния. На этом все. Выхожу я из его кабинета с загруженной головой, будто только что побывала в школе на уроке математики.

Вечером того же дня я, как обычно, перед сном с книгой в руках заглянула в комнату Фила. Вечернее чтение стало нашим обычаем. Мы с Фелис заметили, что так Фил быстрее успокаивается и спокойно спит всю ночь без всяких кошмаров.

– Ну что, Фил, сегодня мы почитаем с тобой Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой». Это любимая книга моей мамы.

Внезапно дверь комнаты со скрипом открывается, и на пороге мы видим Эдриана.

– Джина, можно тебя на пару минут? – говорит он.

– Конечно.

Мы оказываемся в моей комнате, Эдриан закрывает дверь и опирается на нее спиной.

– Ну и как тебе доктор Родригез?

Я сижу перед ним, его строгий взгляд врезается в меня, чувствую, как у меня начинает пересыхать во рту.

– Он… замечательный. Мне нравятся его сеансы.

– А могу я узнать, почему ты сменила врача?

– Разве Роуз не проинформировала вас?

– Разумеется, но даже она понимает, что это сущий бред.

– «Сущий бред». Разве так должен разговаривать доктор с пациенткой?

Эдриан тяжело выдыхает. Кажется, я перегнула палку, и от волнения я начинаю покрываться россыпью красных пятен.

– Что ж, я желаю тебе удачи. Доктор Родригез действительно хороший специалист, надеюсь, он тебе поможет. Я, кстати, пришел с тобой попрощаться.

– Попрощаться? – резко переспрашиваю.

– Да. Я увольняюсь. Если я не могу помочь своим пациентам, значит, мне здесь не место. Так что прощай, Джина.

Эдриан разворачивается, касается дверной ручки, и мне кажется, что я вот-вот растворюсь в этом пространстве из-за шока, в котором пребываю.

– Стойте, – выкрикиваю я.

Эдриан вновь поворачивается ко мне и на сей раз смотрит на меня таким взглядом, словно не удивлен тем, что я его остановила.

– Хотите знать истинную причину? Хорошо. Я отказалась от вас потому что… потому что мне кажется, что я начала в вас влюбляться.

Мое сердце бешено стучит, будто я только что пробежала марафон. Я боюсь поднимать взгляд на Эдриана, боюсь услышать его слова, поэтому, резко выдохнув, я продолжаю:

– Вам не нужно увольняться. Вы прекрасный врач, но, к сожалению, вы наградили меня новым диагнозом.

Эдриан в растерянности. Немного помолчав, он тихо произносит:

– Влюбленность это не диагноз.

– Да, но страдаешь из-за нее не меньше.

Я понимаю, что больше не вынесу ни единой минуты нахождения рядом с ним в этой комнате, поэтому, бросив кроткий взгляд, прошу его открыть мне дверь.

Весь оставшийся вечер я сидела у кровати Фила, закрыв лицо ладонями, которые буквально пропитались слезами.

Глава 11

Я провалилась в глубокий сон, но вскоре почувствовала, как кто-то теребит меня за руку. Нехотя открываю глаза, пытаюсь вглядеться в темноту и заставить разбудить свое сознание. Спустя несколько минут я разглядываю вблизи себя знакомые очертания тела.

– Карли? – говорю я хриплым голосом. – Что ты здесь делаешь?

– Я пришла сообщить тебе одну важную новость.

Я мельком смотрю на светящиеся зеленые цифры электронных часов, что стоят на комоде.

– В три часа ночи?

– Такое нельзя откладывать на потом. Джина, я решила, что мы с тобой должны отправиться в путешествие и найти то, что спрятал Джон.

Первые несколько минут я пребываю в замешательстве от того, что я только что услышала.

– Это что, шутка?

– Какие тут могут быть шутки? Я действительно решилась на это.

Я медленно приподнимаюсь и опираюсь спиной о холодную поверхность изголовья кровати.

– Карли, мне кажется, это не самая лучшая идея.

– Почему это?

– Хотя бы потому, что мы прикованы к «чудо-креслам». Ваш муж явно не рассчитывал это путешествие на двух калек.

– Если ты считаешь это единственной причиной, которая может нас остановить, то она отклоняется. Я не хочу остаток своих дней провести в этом месте. Я слишком много времени уделяю болезни. Теперь пора начать снова жить. И ты мне в этом поможешь. С завтрашнего дня я начну продумывать каждый пункт нашей поездки, а мой агент займется продажей всей моей недвижимости. Тогда у нас будет достаточно денег. Ну, теперь я могу с чистой совестью отправиться к себе в палату. Доброй ночи.

Уснула я лишь под утро, а перед этим всю оставшуюся ночь размышляла о том, что мне сказала Карли. Вначале мне показалось, что все, что сейчас произошло – лишь обрывок моего сновидения, который потерял границу с реальностью. Но потом, глядя в потолок и вспоминая каждую фразу Карли, я поняла, что это вовсе не сон, и внутри меня поселилось какое-то странное ощущение – подобное чувство испытываешь, стоя у прилавка магазина, покупая вещь, о которой очень давно мечтал, и предвкушая, что эта вещь скоро станет твоей, и только твоей.

Почему бы и не поехать? Почему бы и не рискнуть? Как много я рисковала в своей жизни? Весь мой риск сводился к тому, как незаметно сбежать из дома, чтобы пойти на свидание со Скоттом или же как списать на контрольной по истории, пока учитель наблюдает за остальными.

Конечно, трудно вот так вот взять и отбросить в сторону все страхи и сомнения, и вся эта идея пока что кажется вовсе не реалистичной – но попробовать все же стоит. Именно с такой мыслью я засыпаю в предвкушении нового дня.

Далее начались долгие, нудные дни, серость которых разбавляли лишь наши разговоры с Карли о предстоящей поездке. Мы должны посетить шесть точек планеты, конечной является Новая Зеландия. Новая Зеландия! Господи, подумать только.

Оказалось, что Карли довольно-таки влиятельная персона. У нее куча знакомых, которые с радостью согласились нам помочь. В основном это юристы, которые ежедневно нас консультируют, помогают с оформлением виз и различных документов. От такого огромного количества нотариальных актов, что нам придется собрать, кружится голова, пропадает весь энтузиазм. Но Карли успокаивает меня, говоря, что все будет хорошо, ее люди нас в беде не бросят.

Через неделю мы узнаем, что имение Карли продано и на ее счету столько денег, что нам хватит еще раз десять проехаться туда-обратно. Все эти дни мы с Карли скрывали от всех наши планы, мельком переговаривались в ее палате и лишь на нашем месте, у обрыва, мы все обсуждали со всеми подробностями, вплоть до того, какие вещи нам взять с собой. Идея с путешествием нам обеим вскружила голову, овладела нами, и мы, точно зомбированные, просыпались каждый день с мыслью о ней.

Я не могла ни о чем думать. Лишь с идиотской улыбкой на лице посещала часы приветствия, процедуры, сеансы доктора Родригеза, к которому, признаться, я уже привыкла, и он же заметил, что в последнее время мое состояние заметно улучшилось.

Также все эти дни я старалась не попадаться на глаза Эдриану. Порой на меня обрушиваются воспоминания о нашем недавнем разговоре, и мне становится безумно стыдно. При одной мысли о нем я краснею, и мне хочется быстрее уже уехать и не видеть его как можно дольше.

Однажды вечером, когда пришло время купания и Фелис помогала мне мыть голову, она спросила меня, отчего я в последнее время такая воодушевленная. И, если быть до конца честной, я уже не могла скрывать от всех нашу тайну с Карли. Аж язык чешется, как хочется с кем-нибудь поделиться этой новостью. Вот Фелис и стала первой, кто узнал о нашем путешествии. Мне стало гораздо легче, хотя за этим секундным облегчением последовало множество вопросов от Фелис в духе: как мы поедем, если мы самостоятельно даже в самолет не сядем, или же как мы будем передвигаться, ведь наши кресла довольно капризные и любят ровные дороги, а путешествие наше может выйти за пределы цивилизации. Я растерялась и не смогла дать ни одного вразумительного ответа.

Мой настрой дошел до критической точки отчаяния, когда Карли сказала, что я не смогу выехать даже за пределы этого штата без доверенности от родителей, ведь мне еще нет восемнадцати. Но все же я сумела вовремя взять себя в руки и начала тешить себя той мыслью, что мама и папа меня обязательно поймут и будут только рады, если я преодолею свой страх и начну путешествовать.

– До Новой Зеландии? Обалдеть, да вы же должны полмира проехать! – говорит Томас.

– Вначале мне эта идея тоже показалась за гранью сумасшествия, но затем я поняла: что здесь такого? Мы же не совершаем какое-то преступление, мы просто отправимся на поиски. Вот и все.

– Поверить не могу, что вы отважились на такое, – говорит Брис.

– А я искренне рада за вас. Вы молодцы, правда. Была бы моя воля, я бы тоже куда-нибудь поехала, вот только…

– Только что?

– Да невозможно это. Вот и все.

– Слушай, а что, если ты поедешь с нами?

– Что? Ты серьезно?

– Серьезней некуда.

– Да ты что, какой из меня путешественник?

– Ты знаешь Ника Вуйчича? Этот человек с таким редким синдромом объехал практически весь свет, и его ничего не останавливает. Тогда ты чего боишься? Нужно делать то, что хочешь… пока можешь.

Андреа долго не прерывает паузу. Я сижу напротив нее и в нетерпении жду ее ответа. Слежу за ее грудной клеткой, которая с усилием поднимается и опускается.

– А знаешь, ты права. Я пять, ПЯТЬ гребаных лет провела здесь и еще, наверное, столько же проведу, если не умру за это время. Мне это надоело. И пусть я сама не верю в то, что сейчас говорю, но я согласна. Я поеду с вами.

Я расплываюсь в улыбке и тяну руки, чтобы обнять Андреа, она в то же время пытается тянуться ко мне своим окостенелым телом, и в конце концов, мы обнимаем друг друга, обмениваясь разрядами теплоты, которые от нас исходят.

– Э, я так-то тоже не против попутешествовать, – говорит Том, – я с удовольствием составлю вам компанию.

– Ну, раз уж пошло такое дело, то и я с вами. Если вы не против, конечно, – подхватывает Брис.

– Боже, ребята, если вы это серьезно, тогда я вас просто обожаю! Вы действительно согласны?

– Да! – хором отвечают они.

– Ы я тожиэ, – слышим мы голос Фила позади нас.

Обернувшись, мы видим перед собой Фила с улыбкой до ушей и сверкающими глазами.

– Значит, решено, – подытоживаю я, – мы едем все вместе. Господи, мы уезжаем отсюда, уезжаем!

Парни издают радостные возгласы.

– Да уж, а я-то думала, что хоть где-то смогу отдохнуть от вас, – говорит Андреа.

– Нет, нет и еще раз нет. Я не собираюсь тащить за собой стадо калек-подростков.

– Но почему, Карли?!

– Причина проста: им тоже придется делать целую стопку документов, чтобы пересечь разные континенты. Так мы только отдаляем нашу поездку.

– Ну, ничего страшного. Подождем немного. Пойми, Карли, вместе нам будет гораздо легче. Мы будем поддерживать друг друга, помогать, если понадобится, ведь в поездке все, что угодно, может случиться.

– Не думаю, что две калеки, ДЦП-шник и девушка с ФОП будут для нас опорой. Им самим нужна помощь.

– Хорошо, если это твое окончательное решение, тогда я никуда не поеду.

– Почему?

– Потому что я им уже пообещала, увидела их горящие глаза, я не могу уехать без них. Это будет как минимум несправедливо.

Взгляд Карли становится суровым, именно так она смотрела на меня в первый день нашего знакомства. Я тревожно вздыхаю и замечаю, как наше минутное молчание прилично растянулось. Мне становится вдвойне не по себе.

– Ладно. Если ты этого так хочешь – пусть они поедут с нами, – внезапно говорит Карли.

– Я не хочу, чтобы ты это делала лишь потому, что я прошу.

– Еще чего? Я никогда никому не уступаю. Именно поэтому многие люди и испытывают ко мне неприязнь и даже ненависть. Я действительно за то, чтобы они поехали, ведь эти ребята, так же как и я, кроме палат, больничных коек и сонных медсестер больше ничего в своей жизни не видели.

Я долго держу в руках свой телефон, чувствую, как под его металлической поверхностью мои ладони стали влажными. Я волнуюсь. Ежесекундно проглатываю ком в горле и пытаюсь мысленно составить фразы, которые я буду говорить маме. Такое ощущение, что я не родной матери звоню, а какому-то постороннему человеку, с которым долго не поддерживала отношения.

Медленно набирая ее номер, я стараюсь успокоиться и на миг мне показалось, что мой аутотреннинг превратился в успокоительную мантру.

Прослушав раздражающие, длинные гудки, я наконец-то слышу ее голос.

– Вирджиния?

– Привет, мам.

– Что случилось? У тебя все в порядке? – Ее слова пролетают мимо моих ушей. Я сижу, держа телефон у уха, и понимаю, как давно я не слышала ее голоса и как сильно мне его не хватало.

– У меня все нормально. Прости, что я не звонила тебе раньше.

– Ничего. И ты меня прости.

– Я уже не держу на тебя зла. Я тут познакомилась с хорошими людьми.

– Неужели среди убогих ты нашла хороших людей?

– Мам, я знаю, что была не права, когда называла их так. Теперь все изменилось. И мне нужна твоя помощь.

Следующие несколько минут я рассказываю маме историю Скарлетт и о том, что мы затеяли с ней и ребятами. Мама отвечает мне лишь угуканьем, и вначале мне казалось, что она вот-вот прервет меня и скажет, что ей нравится наша идея, но по окончании моего рассказа я убеждаюсь в обратном:

– Какой-то богатенькой, обезумевшей старушонке приспичило добраться до другого конца света, и ты должна ей помочь? Что это за бред?

– Мама, зачем ты так говоришь? – Меня бросает в жар из-за ее слов.

– А как, по-твоему, я должна на это реагировать? Вирджиния, мы с папой тебя очень любим и хотим, чтобы ты была счастлива, но я не подпишу никакую доверенность. Это исключено.

Я резко выдыхаю, пытаясь подавить нахлынувшее негодование.

– Но почему? Я тебя не понимаю! Разве не этого ты хотела, когда отправляла меня сюда? Чтобы я наконец-то поверила в себя, свои силы, и вновь захотела жить?

– Ты права, именно этого я и хотела, но пойми, эта поездка крайне опасна для тебя. Я себе места не буду находить, зная, что ты находишься неизвестно где и неизвестно что с тобой может произойти.

– Но я же буду не одна! – Мой голос превращается в крик.

– Твои друзья такие же недееспособные, как ты.

– Недееспособные… – с горечью повторяю я и чувствую, как по моим щекам скатываются слезы.

– Прости, я не это хотела сказать. Я имела в виду то, что вы все находитесь в равном положении, и это путешествие, к сожалению, за гранью разумного.

Я резко сбрасываю, швыряю телефон на кровать, и тут, внезапно, меня настигает волна невесомости. Я полностью перестала чувствовать свое тело, меня поглотила необъяснимая легкость. Голова кружится, будто я только что слезла с карусели. Затем на смену легкости и приятной воздушности приходит резкая боль. Я падаю всем телом на пол и погружаюсь во мрак, теряя сознание.

Глава 12

Очнулась я в совершенно незнакомом мне месте. Белые стены, потолок и запах спирта. Медицинский блок. Мне становится тревожно, кажется, что я вернулась в тот самый день, что разделил мою жизнь на «до» и «после», в тот день, когда мне вынесли приговор. Я не тороплюсь нажать на кнопку вызова, поскольку хочу еще несколько мгновений побыть наедине с собой и разобраться в хаосе мыслей.

Но внезапно дверь моей палаты открывается, и я слышу скрип колес кресел. Андреа, Том, Фил и Брис с нарисованными улыбками на лице подъезжают к моей койке.

– Ну, как ты? Ты нас сильно напугала, – говорит Брис.

– Я в порядке. Кажется. А что со мной произошло вообще? Почему я здесь?

– Ты упала в обморок и не приходила в сознание несколько часов, – поясняет Андреа.

– Мы тут поспрашивали медсестер, которые кружились вокруг тебя, они сказали что у тебя обострение энцефалопатии или как-то так. А причиной тому является стресс, – говорит Том.

– Прекрасно.

– Что у тебя случилось? – спрашивает Андреа.

– Родители не отпускают меня в поездку, ссылаясь на то, что мы все с вами спятили.

– Плохо дело. Как теперь быть?

– Не знаю, Брис. Я уже ничего не знаю.

Меня выпустили из медблока в этот же день, но теперь к моему ежедневному рациону прибавился новый список медикаментов, от одних названий которых меня уже тошнило.

В конце недели ко мне в комнату заходит Фелис, держа в руках бандероль. Я была ошарашена ее визитом, но еще больше меня повергло в шок содержимое бандероли – доверенность и две пачки денег. Также ко всему этому прилагалась небольшая записка, в которой я сразу узнала мамин почерк: «Еще раз прости нас. Если тебе так будет лучше, значит, мы пойдем на этот шаг. Мы любим тебя. Помни».

– После того, что с тобой случилось, я позвонила твоим родителям и сообщила об этом, – говорит Фелис.

Я не нахожу достойных слов, чтобы выразить свою благодарность, лишь обнимаю ее и шепчу робкое: «Спасибо».

В этот же день я направляюсь в палату к Карли, чтобы сообщить ей эту новость, но, к моему удивлению, я не застаю ее на месте. Предположив, что в данный момент она находится на диализе, я принимаюсь ждать ее.

Мой взгляд падает на стол у ее кровати, на котором лежат какие-то бумаги. Попытки побороть любопытство оказываются безуспешными. Я подъезжаю к этому столу, беру в руки одну из бумаг. Какой-то договор или что-то вроде того. Вначале я думаю, что эта бумага связана с нашей поездкой, но потом я понимаю, что глубоко заблуждаюсь. В договоре я вижу лишь несколько слов, которые заседают у меня в голове: отказ от операции по трансплантации почек. Подпись.

Я долго не могу прийти в себя. В голове множество вопросов, которые сплелись в один комок. Самые ключевые из них: Зачем? Зачем она это сделала?

Спустя несколько минут в палату возвращается Карли. На ее лице беззаботная улыбка. Она что-то начинает мне говорить, смеется, а я не воспринимаю ее слова, они доносятся до меня далеким эхом.

– И когда ты собиралась мне об этом сказать? – спрашиваю я.

– О чем?

– О том, что ты подписала вот это, – указываю я пальцем на бумаги, что находятся на ее столе.

– Я не обязана тебе докладывать о каждом своем действии!

– Почему ты отказываешься от операции? Ты ведь так долго ждала своей очереди и теперь подписываешь себе смертный приговор.

– А может, я и не хочу больше жить. Ты об этом не думала?

– И поэтому ты решила вместо операции отправиться в эту поездку? Разве оно того стоит?

– Определенно. Я сделала свой выбор, Джина. Посмотри на меня, я – рухлядь. Я уже свое отжила. Сегодня у меня отказывают почки, а завтра откажет уже что-то другое. Я не хочу, чтобы эти органы достались мне, и без того уже умирающей. Пусть они спасут того, у кого еще вся жизнь впереди. А я уж как-нибудь справлюсь.

– Сколько тебе осталось? – спрашиваю я, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

– Немного. Поэтому я и хочу успеть сделать все запланированное.

После неудачной попытки самоубийства и нескольких сеансов с Эдрианом моя жизнь превратилась в небоскребы иллюзий. Мне казалось, что все налаживается. Медленно, по кусочкам все склеивается, восстанавливается, и вот совсем скоро наступит долгожданный новый период моей жизни.

Однако после разговора с Карли все те мечты и планы, что я выстроила перед собой – рухнули, словно хрупкий карточный домик. Ничего не меняется. Все остается на своих местах, ничего не движется, ровно так же, как и мое обездвиженное тело. Жестокая реальность отрезвляет и толкает меня в бездну отчаяния.

Я сижу в парке, вдали от всех, и плачу навзрыд, никого не стесняясь. Не о такой жизни я мечтала, черт ее подери. Почему кто-то ведет праздный образ жизни, ни о чем не думает, а кто-то, как я и все те люди, что здесь находятся, вынужден вот так существовать и к обычной поездке готовиться как к какому-то серьезному испытанию. Чертов несправедливый мир!

– Как дела у моей бывшей пациентки? – Из-за внезапного появления Эдриана за моей спиной я чуть не лишаюсь дара речи.

Эдриан подходит ко мне, но при виде моих слез выражение его лица резко меняется.

– Джина, что случилось?

– Все возвращается. Опять. – Небрежными движениями я пытаюсь вытереть лицо. – Вы не могли бы оставить меня одну?

– Во-первых, обращайся ко мне на ты. Я ведь теперь уже не твой врач. А во-вторых, может, лучше прогуляемся немного?

Я не стала возражать. Эдриан катит мое кресло, я постепенно успокаиваюсь и переключаю свое внимание на деревья, мимо которых мы проезжаем, на людей, что скопились у фонтана, на птиц, что пролетают над нами.

– Здесь столько боли. Я раньше и не думала, что люди могут столько страдать. Хотя скорее я не обращала на это внимания. Помню, с какой хладнокровностью переключала программы новостей, в которых сообщалось о наводнении или землетрясении в какой-то точке Земли.

– Человек, не познавший боли, ничего не знает о жизни.

– А вы… то есть ты знаешь о жизни?

– Кажется, да.

Я не рискнула спросить, что именно пережил Эдриан, поэтому я решаю сменить тему для разговора.

– Мы решили отправиться в путешествие.

– Кто именно?

– Я, Скарлетт, Фил, Андреа, Брис и Том.

– И куда же вы собрались?

Я рассказываю Эдриану про наш маршрут, про Джона Хилла и его письма, про то, что эта поездка единственное, что заставляет Карли просыпаться каждое утро.

– Тебе эта идея кажется безумной?

– Почему же? Наоборот. Вполне нормальная идея.

– Ты сейчас не шутишь?

Эдриан останавливается, обходит мое кресло, встает передо мной и смотрит в мои глаза.

– На самом деле я очень горд за вас. Не каждый человек и без инвалидности решится на такое. Вы должны поехать, и я уверен, что эта поездка принесет каждому из вас огромную пользу.

После услышанного я вмиг воспрянула духом. Уголок моего рта медленно пополз вверх, я улыбаюсь и не отвожу глаз от Эдриана.

– Если ты действительно так считаешь, то нам нужна твоя помощь.

– Кажется, я догадываюсь, в чем она будет заключаться.

– Вот и отлично, – выпрямившись, говорю я. – Я, наверное, достала тебя своими просьбами?

– Не беспокойся. Я уже привык к этому, – говорит Эдриан, подарив мне мимолетную улыбку.

– Тогда можно я тебя еще кое о чем попрошу?

– Слушаю.

– Забудь, пожалуйста, то, что я сказала тебе тем вечером.

Всей нашей дружной компанией, включая Эдриана и Фелис, мы направились в кабинет Роуз, чтобы сообщить о своих намерениях.

– Я так волнуюсь, аж ног не чувствую, – шутит Томас.

К нашему общему счастью, мы застаем ее на месте. Карли рассказывает все со всеми подробностями, Роуз внимательно слушает и, к нашему удивлению, даже не старается перебить.

А затем, после того, как Карли закончила свой рассказ, мы услышали то, что и ожидали.

– Это абсурд. Вы хоть понимаете, какую угрозу для вашего здоровья может принести эта поездка?

– Роуз, мы все взрослые люди, и мы сами управляем своей жизнью.

– Это, разумеется, так. Но вы не забыли, что каждый из вас нуждается в медицинском присмотре? Вот ты, например, Андреа?

– Ваш медицинский присмотр уже в кишках у меня сидит.

– А вы, Скарлетт, несмотря на то что вы отказались от операции, вас никто не освобождает от диализа, который нужно делать через каждые три дня.

– Я об этом прекрасно помню. В каждом городе, в котором нам доведется побывать, есть медицинские центры, где мне предоставят такую услугу.

– Хорошо, допустим. Но у меня все равно в голове не укладывается, как вы поедете одни, без всякой помощи. Это ведь действительно очень тяжело. Я знаю, что вы посчитаете меня монстром, но я не могу допустить этой поездки, поскольку я не прощу себе, если с вами что-то случится.

– Роуз, вам не кажется, что вы ограничиваете людей с уже и так ограниченными возможностями? – не выдерживаю я.

Она ничего мне не отвечает. Ее взгляд застывает на мне.

– Роуз, вы правы, отпускать их одних это не самое умное решение… – говорит Эдриан.

Я резко поворачиваюсь в его сторону, пребывая в недоумении. Неужели он решил поддержать ее?

– …И поэтому я еду вместе с ними.

Я, как и все остальные присутствующие, шокирована его заявлением. Позже я понимаю, что не свожу с него глаз уже несколько минут. Эдриан мельком смотрит в мою сторону, улыбнувшись краешком губ.

– И я тоже с ними поеду. Буду ухаживать за Филом и помогать остальным, – говорит Фелис.

Роуз сидит с отвисшей челюстью и долго не произносит ни единого слова. Мы все переглядываемся и не скрываем своих улыбок.

– Ну что ж. Раз уж пошло такое дело, значит, я не имею права противодействовать вашей поездке.

Я, Брис, Андреа и Том одновременно издаем радостный возглас и обмениваемся рукопожатиями.

– Единственное, о чем я вас прошу – берегите себя. Возвращайтесь целыми и невредимыми.

Глава 13

Наступили долгие недели ожидания документов и ответов посольств. Я поняла, что ожидание – одно из худших вещей, что сопровождает человечество. Это безвозмездная потеря времени. Не знаю, почему я стала озадаченной временем, а вернее его количеством, которое неизбежно исчезает. Возможно, я поставила себя на место Карли, для которой время стало очередным смертельным фактором. И каждый день, который мы тратили на подготовку, казался мне ядом, который медленно убивает Карли.

И вот осталось всего двадцать четыре часа до вылета в наш первый пункт назначения – Каракас. Было воскресенье, и это воскресенье ничем не отличалось от предыдущих воскресных дней. Пациенты, как обычно, отдыхали от будничных процедур, лекарств, хриплых голосов врачей. В воскресенье нам позволяли просыпаться на час позже, это поистине блаженный день. Он выражался в безмятежности, спокойствии, весь день мы проводили на улице, в парке, а вечерами собирались в холле, где был телевизор, и смотрели уже до боли знакомые фильмы, потому что коллекция дисков с фильмами была невелика, и даже я, несмотря на небольшой срок пребывания в этом центре, пересмотрела уже все. И конечно, как обычно, перед обедом пациенты группами выбирались в церковь. Это воскресенье не стало исключением. Пока пациенты читают молитву, я наблюдаю за солнечными лучами, которые проскальзывают сквозь огромные витражные стекла. К середине службы я покидаю церковь и наслаждаюсь тишиной, не тронутой и не нарушенной какими-либо звуками.

– Даже не верится, что через несколько часов я уже не буду прятаться по кустам, чтобы выкурить сигарету, – говорит Андреа.

– Зачем ты куришь? Ведь в твоем положении курение приносит больше вреда, нежели здоровым людям.

– Курение – это единственная вещь, которая связывает меня со здоровыми людьми. – Сделав небольшую паузу, Андреа продолжает: – Обещай, что когда мои руки перестанут двигаться, будешь подносить мне зажигалку.

– Обещаю. Это самое странное обещание за всю мою жизнь.

На мгновение мне стало неловко оттого, что мое положение не настолько плачевное, как у Андреа. Мне становится стыдно за каждое мое действие, за то, я могу себе позволить больше, чем Андреа. Порой ко мне приходит могучее утешение, в которое я стараюсь вцепиться так сильно, словно хищник в свою добычу. Это утешение состоит в том, что мне вроде как повезло, как бы то ни было. Ведь некоторые люди и вовсе оказываются парализованными от головы до кончиков пальцев ног, что гораздо страшнее, нежели параплегия. И мне вновь становится неловко оттого, что я так думаю.

– Ты здесь будешь жить до конца? – спрашиваю я.

– Не знаю, не решила еще. Но умирать я хочу уж точно не в доме родителей. Они меня доконают. Мама будет, как обычно, крутиться около меня, следить за каждым моим действием и тихо плакать у моей кровати, когда я засну. А отец, наоборот, будет раздражать меня своим безразличием. То есть ему, разумеется, не все равно, что со мной происходит, и в глубине души мне кажется, что ему очень больно. Но это человек с пожизненным лимитом на чувства и эмоции, и когда мама начинает ему рассказывать про очередные заключения врачей или же про какие-то новые методы лечения, разработанные молодыми учеными, отец лишь кивает головой и делает погромче телевизор, изредка перебивая маму комментированием спортивных новостей. Когда я буду умирать, мое тело будет полностью парализовано, и, возможно, я не смогу говорить, так что мне придется терпеть всю эту удручающую обстановку. Я даже не смогу возразить и заткнуть уши.

Перед ужином я решила заглянуть в библиотеку, чтобы вернуть книги, которые мы с Филом прочитали. Выйдя из библиотеки я замечаю в коридоре Эстер. В белой шелковой рубашке и элегантных черных брюках, которые подчеркивали всю прелесть ее длинных худых ног. Заметив меня, Эстер махнула рукой и пошла ко мне, а я тем временем двигала колеса кресла ей навстречу.

– Привет. Если я не ошибаюсь, Эдриан куратор твоей группы?

Я наблюдала за ее губами. Пухлые, покрытые блеском. Чувствую аромат ее духов. Не резкий, сладкий, казалось, что это вовсе не парфюм, а истинный ее запах.

– Да, верно, – говорю я, нелепо подражая ее голосу и манерам.

– У меня есть небольшая просьба. Не могла бы ты передать ему кое-что.

Она достает из своей миниатюрной белой сумочки небольшую бархатную коробочку, которая хранит в себе интригу драгоценности, что скрывается под ее крышкой.

– Конечно.

– Спасибо.

Эстер окинула меня взглядом, как показалось мне, с долей жалости и презрения.

– Вы вылетаете завтра?

– Да.

– Счастливого пути.

Эдриан редко появлялся в центре последние несколько недель из-за постоянной беготни с документами для поездки. Я боялась и сегодня не застать его на рабочем месте, но мои опасения не оправдались. Он сидел за своим столом, возился с бумагами.

– Я встретила Эстер, она просила передать тебе это.

Я протягиваю ему коробочку. Взглянув на нее, он резко выдыхает, затем следует нервный смешок, из-за которого мне стало не по себе.

– Поздравляю. Ты стала очередным ее посредником, через которого она возвращает мои подарки.

– Все в порядке?

– Да. Мы решили остаться друзьями. Друзьями, которые из-за своих упрямства и гордости не могут посмотреть друг другу в глаза.

Эдриан говорит это с неподдельной легкостью. С той легкостью, с которой он проводил со мной сеансы, убеждая, что жизнь довольно-таки простая штука, если не донимать себя ненужными мыслями.

Несколько секунд я не нахожу нужных слов и просто сижу, глядя на него и ожидая от него подробностей.

Но затем я не выдерживаю.

– Вы расстались из-за поездки?

– По ее мнению, я живу только своей работой и не способен ни на что другое, кроме того, как проводить сеансы с людьми со сломанной душой. Но знаешь, что самое печальное? Она полностью права.

– Ты мог бы отказаться.

– Не мог. И ты сама это знаешь.

– Вы часто с ней ссорились?

– Нет, ссоры были редким явлением в наших отношениях. Но если они и возникали, то только по моей вине, например, она любила готовить курицу в кисло-сладком соусе, а я терпеть не могу китайскую еду.

– Вы помиритесь. Вот увидишь, она поймет, что в ее жизни лучше тебя никого не будет.

– Ты думаешь, что я идеален?

– Нет, идеальные люди это что-то за гранью фантастики, как теория голографической реальности. Я лишь хочу сказать, что если она действительно любит тебя, то разлука даст ей понять, что ей без тебя тяжело.

Говорю я это в надежде, что горечь и досада, которые сопровождают каждое мое слово, завуалированы спокойствием и сожалением.

В столовой, во время ужина, каждый из пациентов то и дело подходил к нашему столику, желал удачи в пути, просил выполнить какую-то просьбу.

– У меня в Пенсильвании живет сестра, не могли бы вы встретиться с ней и передать ей кое-что от меня?

– Артур, к сожалению, это невозможно. Наш маршрут даже рядом с Пенсильванией не лежит, – говорит Андреа.

Артур – это тот самый одноногий старик, которого я видела в первые дни приезда, он живет в корпусе-интернате.

– Я буду скучать по этим навозным лепешкам, – говорит Том, держа в руке оладью из цветной капусты.

– Ты так говоришь, будто уже никогда сюда не вернешься, – буркнул Брис.

– Вы много путешествовали в своей жизни? – спрашиваю я.

– До аварии я ездил по разным штатам на мотогонки. Калифорния, Техас, Коннектикут.

– У меня было одно-единственное путешествие – переезд из Франции в США.

– У меня то же самое, только переехала я из Огайо. А ты?

– Мы с семьей каждое лето выбирались в горы. Папа учил меня взбираться на вершины, это было чертовски сложно. В специальном клубе скалолазания нам выдавали одежду и обувь, которая была на два размера меньше. Это делается специально, чтобы уверенно стоять на мизерных зацепах. До сих пор помню эту боль в пальцах, которые сложились пополам. Сейчас бы я так хотела ее вновь почувствовать.

– Зря ты это делаешь, Джина, – говорит Брис. – Зря мучаешь себя желаниями, которым не суждено сбыться. Лучше живи настоящим, привыкай к новым обстоятельствам. Так гораздо легче, поверь мне.

За ночь до поездки на меня всем своим грузом навалилась меланхолия. Было трудно признаться себе в том, что я искренне полюбила это место с его дряхлыми пациентами и отвратительной едой. Я искала свою крепость, место, где я буду в безопасности и которое будет опьянять меня своим покоем. И я его нашла, сама того не подозревая. Меня знобило от одной лишь мысли, что завтра я столкнусь с бешеным миром, таящим в себе кучу опасностей. Но еще больше мне было не по себе оттого, что нас будет сопровождать Эдриан. Только сейчас я поняла, насколько сильно я не хочу этого. Не понимаю, зачем он ввязался в это, ведь ему пришлось пожертвовать ради этого своими отношениями с прекрасной Эстер. Мне придется постоянно видеть его, слышать его голос, просить о помощи в случае необходимости. Быть рядом с ним – это все равно что быть запертым в винном погребе, будучи алкоголезависимым.

– Фил, где же твой серый свитер? Я уже всю комнату обыскала, – говорит Фелис.

После того, как я заполнила свой небольшой чемоданчик необходимыми вещами, я принялась помогать собирать в дорогу Фила.

– Думаешь, ему понадобится свитер?

– Конечно, это незаменимая вещь. Я его сама ему связала и подарила на Рождество. Ну куда же он запропастился?

– А где его родители?

– У него нет родителей. Он до шести лет жил в приюте, а потом попал в приемную семью.

– А как здесь оказался?

Фелис внезапно прекратила рыться в шкафу и обратила свой взор на Фила, который в это время перебирал вещи в своем комоде, чтобы найти что-то нужное.

– Филипп, спустись на третий этаж в химчистку, спроси у Нормы, не знает ли она, куда делся твой свитер. Я уверена, что эта еврейка прибрала его к своим рукам.

Фил выходит из комнаты.

– Разве он сможет ей об этом сказать?

– За столько лет его уже здесь все понимают. Фил прожил в приемной семье четыре года. Его родителям, Августу и Глории, было около шестидесяти. Затем Глория умерла из-за саркомы в позвоночном столбе, и Августу стало в тягость воспитывать сына с ДЦП. Он решил его отправить сюда на месяц, чтобы оправиться после смерти жены.

– И этот месяц затянулся на девять лет.

– Верно. Мы решили сказать Филу, что Август погиб, думали, что ему будет легче пережить его смерть, нежели предательство. Но после того, как он узнал эту новость, его начали посещать кошмары. Они словно проклятье навалились на него, и даже лучшие психотерапевты нашего центра не могут с ними справиться.

– Ему очень повезло, что здесь ты.

– Да уж. Я полюбила этого мальчика с самого первого дня. Он удивительный ребенок.

Вылет в Каракас у нас был на 7:00. Нам пришлось встать в четыре утра, чтобы доехать до аэропорта Филадельфии. Мы собрались у центральных ворот. На лице каждого из нас были заметны следы усталости и радости.

К нам подошла Роуз.

– Прощу вас, будьте осторожны. Держитесь вместе и в случае чего сразу же возвращайтесь.

– Да здравствует свобода! – кричит Том, когда мы уже сели в микроавтобус и начали отъезжать от центра.

Затем я провалилась в сон и спала до самого приезда в аэропорт. Давно я не слышала столько шума. Мне казалось, что все это время я провела вдали от цивилизации, поскольку уже отвыкла от такого количества людей, машин, реклам и даже запахов.

Мы воспользовались специальными услугами авиакомпании, в частности, транспортированием инвалидов-колясочников. Но нам пришлось столкнуться с небольшим минусом: наши коляски пришлось отдать в багажное отделение и пересесть на коляски компании. Нас вначале никто об этом не предупредил, поэтому мы были ошарашены этим известием.

Нам помогли войти в самолет, расположиться, и, уже сидя в кресле самолета, я могла дышать полной грудью. Мое место оказалось рядом с Карли и Андреа. Фил и Фелис сидели впереди нас, а Брис, Том и Эдриан позади.

– Люблю летать на самолетах только из-за еды, которую здесь подают. Не знаю почему, но на высоте шесть тысяч метров она кажется намного вкуснее, чем на земле, – говорит Том.

– Ты как? – спрашиваю я Карли.

– Я вроде как счастлива. Но мне страшно от той неизвестности, что нас ждет.

– Ты никогда не задумывалась над тем, что именно приготовил для тебя твой муж?

– Конечно, я думала об этом. Но Джон до такой степени непредсказуем, что мои догадки исчезали так же быстро, как и приходили мне на ум. Это может быть все, что угодно. От маленькой ракушки, до величественной статуи, которую он соорудил в мою честь.

– Интересно лишь одно, где он брал столько сил на путешествие, будучи на последней стадии рака, – говорит Андреа.

– Его желание увидеть перед смертью что-то новое, неизведанное, любовь ко мне и неугасаемый энтузиазм давали ему силы. Джон был необычным человеком, которого даже смерть не смогла заставить остановиться перед заветной мечтой.

Часть 3. Шесть точек планеты, где таится счастье

Глава 14

Когда мы приземлились в аэропорте Майкетии, городка, что находится в двадцати километрах от Каракаса, я чувствовала себя отвратительно. Во мне смешались и усталость, и злоба, и головная боль, и чувство тошноты. Мы перенесли несколько пересадок, пару блужданий по незнакомым аэропортам и успели возненавидеть туристов, которые снуют в разные стороны, периодически задевая тебя своими огромными сумками, при этом не замолкая ни на секунду.

И вот, наконец, добравшись до конечной точки, мы столкнулись с еще одной долей разочарования: стоило нам сойти с трапа самолета, как пошел дождь, который окончательно смазал все впечатление о Венесуэле.

– С мая по октябрь в Каракасе сезон дождей, так что если вы любите лужи, сырость и грязь, то поздравляю, вы прибыли в нужное место, – смеясь, говорит служащий аэропорта, который сопроводил нас до зала прилета, где мы могли ждать такси.

Мы сидим, уставившись в окно, о которое разбиваются капли дождя, постепенно переходящего в ливень.

– Я бы сейчас не отказалась от того бульона с курицей, который Том называет мочеподобной субстанцией, – говорит Андреа.

– Кто-то уже соскучился по центру? – спрашивает Фелис.

– Нет, я веду к тому, что я жутко хочу есть. Еще немного, и мой желудок выпрыгнет из меня и станцует ламбаду, чтобы ему подали денег на обед.

– Милая, а ты не балуешься наркотиками? – спрашивает Карли и смеется.

– А я думала, что чувство юмора всех бабулек мира ушло в могилу вместе с Чаплином.

– Я позвонил в отель, сказали, что такси задержится из-за пробок, вызванных непогодой, – говорит Эдриан. – Да, кстати, в аэропорту нет обмена валют, так что поесть мы сможем только в отеле.

– Хм, неплохое начало путешествия, – говорит Брис.

– Никто не хочет в туалет? – спрашиваю я.

– Нет, но я составлю тебе компанию, – говорит Андреа.

– Я вас сопровожу, – говорит Фелис.

– Не нужно, мы справимся.

Через несколько минут поиска таблички с надписью «туалет», мы ее все-таки находим, но позже выясняется, что отделение для людей с ограниченными возможностями закрыто на ремонт.

– У нас есть еще один туалет для инвалидов, но он находится на втором этаже, а лифт, к сожалению, сломался. Но вам и здесь будет удобно, – говорит техслужащая.

– Удобно? Давайте поменяемся с вами местами, и потом вы мне расскажете, как вам было удобно – отвечает Андреа.

– Ладно, все в порядке, в этом нет проблемы, – вмешиваюсь я.

И вот очередной поход в туалет стал для меня испытанием. Я не буду рассказывать о том количестве безуспешных попыток самостоятельно сесть на унитаз и о той невероятной волне смущения, которая окатила меня, когда техслужащая решила мне помочь. Скажу лишь одно: я снова почувствовала себя недочеловеком, который до конца своих дней будет просить кого-то о помощи.

– Все нормально? – спрашивает Андреа.

– Когда-нибудь я перестану быть беспомощной?

– Ты спрашиваешь об этом человека, который с трудом застегивает себе пуговицы?

Через полчаса нас уведомляют о том, что такси приехало. Как только мы добрались до Каракаса, я поняла, что зря вначале испытывала к нему не самые теплые чувства. Это довольно милый город, обрамленный зелеными вершинами Анд. Дождь закончился, пахнет мокрым асфальтом и листвой апельсиновых деревьев, что растут у узких тротуаров.

Архитектура здесь контрастная. Центр города напичкан многоэтажками, а склоны гор плотно застроены миниатюрными одноэтажными кирпичными домиками разных цветов – издали они кажутся игрушечными.

Наш таксист слабо говорит по-английски, но, несмотря на языковой барьер, который отражается звоном в ушах от коверканья слов, он рассказывает нам про город и дает советы.

– Каракас сильно криминал город. Тут много воровства и убийц. Не ходите, когда ночь здесь. Опасно.

Мы прибыли в небольшой отель, где нас сразу встретили и разместили в номерах. Том делит комнату с Брисом, Фелис с Филом, я с Андреа, а Карли и Эдриан расположились в одноместных номерах.

Номер снабжен всеми удобствами для нас: кровать на одном уровне с коляской, низкая раковина, специальная ванна. На мгновение мне показалось, что я вновь оказалась в центре реабилитации, где каждый уголок продуман специально для нас.

– Телевизор ловит только два канала. И оба они на испанском.

– Я так устала.

– Ты еще скажи, что с ног валишься, – смеется Андреа.

– Именно.

– Отдохнем ночью, а сейчас мы вроде договорились найти место, где могли бы поужинать.

– Может, вы это сделаете без меня?

– Эй, Джина, да ты чего? Что за хандра на тебя напала?

– Я действительно устала.

– А может, дело не только в этом?

Андреа начала сверлить меня своим взглядом, и я понимаю, что больше скрывать это от нее не могу.

– Дело в Эдриане.

– Ха! Я так и знала. Нет, я чувствовала, что между вами что-то есть, не зря же он со своей подружкой расстался.

– Между нами ничего нет и не может быть, и именно поэтому я уже пожалела, что согласилась ехать.

– Джина, прекращай ломать комедию. Ты ведь прекрасно знаешь, что он поехал сюда не просто для того, чтобы помогать перемещать наши задницы.

– Он поехал с нами лишь потому, что чувствует на себе груз ответственности за меня, ведь я была его пациенткой.

– Даже если это и так, то нам предстоит еще долгая, долгая дорога, и я убеждена, что Эдриан поймет, что ты для него больше чем просто пациентка.

Побродив по вечернему городу, мы находим небольшой ресторан и занимаем столик, который находится на улице. Вечер сохранил в себе тепло жаркого дня. Ароматы цветов, что продаются в крохотном ларьке через дорогу, и специй, доносящиеся из окон ресторана, смешались в один единый запах, которым мне, наверное, и запомнится Венесуэла: пряный, изысканный и ни на что не похожий.

Смуглая фигуристая официантка приносит нам меню.

– Buenas tardes, – говорит она.

– Какая же она шикарная. Я бы с ней поучился испанскому языку… И не только, – говорит Том.

– Я понимаю английский язык, – говорит девушка, и мы замечаем, как Том из-за своей бесцеремонности начал краснеть.

– Что будете заказывать?

– Мы бы хотели попробовать что-то из местной кухни. Что вы можете посоветовать? – спрашивает Карли.

– Пабеллин криольо, это очень вкусно. А из напитков я рекомендую вам попробовать натуральные соки, они полезны и тоже отличаются неповторимым вкусом.

В итоге мы заказываем пабеллин криольо, сок из гуавы и коэсильо.

– Как вы думаете, она плюнет в мою тарелку после того, что я сказал?

– Я ей даже вдвое больше чаевых оставлю, если она это сделает, – говорит Андреа.

– Скарлетт, вы думали о том, что мы должны делать дальше? Где искать подсказки вашего мужа, и есть ли они вообще? – спрашивает Фелис.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. Завтра поедем в Карипе, я заказала билеты в одной компании, которая занимается экскурсиями для инвалидов. Мы должны добраться до пещеры Гуачаро, а там найти письмо Джона.

– В его первом письме не было указано точного места в пещере, где спрятано письмо? – спрашивает Эдриан.

– Вы еще спросите, не оставил ли он деревянные указатели, чтоб нам легче было искать.

Нам принесли наш заказ. Пабеллин криольо представляет собой ассорти из говядины, риса, черных бобов, сыра и жареных бананов. Никогда прежде я не пробовала ничего подобного, блюдо оказалось очень сытным.

Весь вечер мы разговаривали, наслаждались венесуэльской кухней и слушали местных музыкантов, которые играли в соседнем кафе. Шумная столица начала готовиться ко сну, все реже и реже мимо нас проезжали машины, в окнах зданий появились первые огни, а тихий ветерок принес с собой соленый запах с Карибского побережья.

Добравшись до номера, я первым же делом решила позвонить маме и сказать, что у меня все прекрасно и нет причин для беспокойства. Та, как и полагается, задала мне целую кучу вопросов в духе: не прохладно ли в Каракасе, взяла ли я теплые вещи, соблюдаю ли я гигиену.

Как только я и Андреа приняли душ и уже начали готовиться ко сну, мы услышали, как в нашу дверь кто-то стучит.

– Наверное, Фелис решила проверить, готовы ли мы к отбою, – предположила Андреа.

Но когда мы открыли дверь, то оказалось, что наша догадка неверна.

– Томасу плохо! – с тревогой в голосе говорит Брис.

Мысли об усталости и диком желании спать улетучились вмиг, я и Андреа без лишних вопросов направились в номер парней.

– Что с ним? – спрашиваю я.

Томас сидит в кресле, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт, руки вяло болтаются по сторонам.

– Понятия не имею. Я пошел в душ и слышу, как он кричит, открываю дверь, а он без сознания.

– Так что ты сразу в медпункт не позвонил?! Джина, иди сообщи об этом Фелис.

Как только я направилась к двери, мы услышали голос Тома.

– Джина, Андреа, подойдите ко мне.

Мы выполняем его просьбу.

– Мне очень плохо, и только вы можете мне помочь, – говорит он тихим голосом, не поднимая веки. – В комоде, в верхнем ящике, лежит мое лекарство, если не трудно, принесите его мне. Прошу.

Андреа открывает ящик, и спустя мгновение выражение ее лица резко изменилось, что меня очень озадачило.

– Вы идиоты! Идиоты, понятно?

Андреа достает бутылку какого-то бордового напитка и не прекращает возмущенно смотреть на Бриса и Тома.

– Нет, ну ладно у этого всего одна извилина, и ему сам Бог велел быть недоразвитым, но ты-то, Брис!

– Андреа, успокойся, это просто невинная шутка, мы хотели поднять вам настроение.

Том в это время заливается хохотом.

– Вы такие наивные, просто жуть.

Я тоже начинаю смеяться. Андреа вначале смотрит на меня с недоумением, но затем и сама подхватывает мой смех.

– Что это? – спрашиваю я.

– Местный ром. – Брис берет бутылку из рук Андреа и начинает открывать ее. – Я так давно не пил спиртного.

– Я думаю, что это не самая лучшая мысль – пить сейчас, нам завтра придется вставать с первыми лучами, – говорит Андреа.

– О, ради великого Хамфри Богарта, давайте хотя бы раз в жизни позволим себе сделать то, что нельзя, но очень хочется. В этом и заключается сущность счастья, вам так не кажется?

– Надо же ты еще не выпил, а уже фонтанируешь философскими мыслями.

– Том прав, – говорит Брис, разливая ром по стаканам, – нам нужно выпить хотя бы за то, что мы все вместе, вдали от центра, и можем хотя бы месяц пожить без предписаний Роуз.

Я долго не решаюсь сделать глоток. Последний раз я пила алкоголь на выпускном, который обернулся для меня инвалидностью. Меня посещает мысль о том, что, снова оступившись, я вновь навлеку на себя жуткие последствия, после которых потеряю тягу к жизни.

– Джина, ты чего не пьешь? – спрашивает Том.

– Алкоголь чуть не погубил меня однажды.

– А меня погубил транспорт, но я все равно продолжаю ездить на автомобилях, Бриса погубил человек, но он не забаррикадировался и продолжает общаться с людьми. Нам уже нечего терять, оттого нам и проще.

Спустя несколько минут мой стакан пустеет, сознание затуманивается, и телом овладевает тепло, что дарят многочисленные химические реакции между кровью и крепким напитком. Я мгновенно расслабляюсь.

– Хамфри Богарт не в «Мальтийском соколе» снимался? – спрашиваю я Тома.

– Именно! Великий фильм с великолепным актером. Сколько в нем энергии и мужества. Ему несомненно шли роли в картинах направления нуар.

– Не думала, что мотогонщикам свойственен снобизм.

– Богарт был тем еще пьяницей, он пил даже на съемках, не понимаю, как можно называть его великим. Человеку дается все: и красивая внешность, и манеры высшего общества и, как ни прискорбно, талант, а он относился к своей жизни как к дешевке, которую можно обменять на ближайшем рынке, – вмешивается Андреа.

– Согласен с Андреа. Я думаю, что звание «великого» заслуживает исключительно Кларк Гейбл.

– Да это просто красивая картинка! От него все с ума сходили, как от Тимбэрлейка, но его талант не сопоставим с Богартом.

– Какой смысл вы видите в том, чтобы оказаться правыми? – говорю я. – Вам приносит удовлетворение установление ярлыков?

– Хорошо, тогда меня интересует твое независимое мнение. Скажи, кто из них тебе больше импонирует? – спрашивает Том.

– Не могу прийти к единому выводу. Гейбл весьма харизматичен, а Богарт обаятельный, пусть и со склонностью к алкоголизму. Они оба великие, разница лишь в том, что конкретно каждый подразумевает под этим определением.

И так мы сидели до тех пор, пока в темном небе не появились первые признаки рассвета. Мы пили, разговаривали о старых фильмах, затем плавно перешли к дискуссиям о книгах.

Я давно искала людей, с которыми можно побеседовать о литературе и классическом кино. Как говорит Брис, за годы, проведенные в центре, они перечитали практически всю коллекцию библиотечных книг, а по вечерам смотрели фильмы с голливудскими легендами.

– В каком бы положении ты ни находился, ты должен развиваться. Паралич превращает твое тело в безжизненную массу, но мозг при этом должен продолжать работать. Мы не можем ходить, но мы не утратили возможность двигаться вперед.

Глава 15

Ранним утром нам предстояло отправиться в маленький провинциальный городок Карипе. Я проснулась с невероятной жаждой и пульсирующей болью в голове. Когда мы с Андреа сдали свой номер, на выходе мы пересеклись взглядами с Томом и Брисом, как бы говоря друг другу без слов: «Ночка была что надо».

У отеля нас ждет микроавтобус, возле которого стоял невысокий лысоватый мужчина с чертами лица, резко отличающимися от европейских: длинный вздернутый нос, большие карие глаза, пухлые губы.

– Доброе утро! Меня зовут Мариас, сегодня я буду вашим гидом.

Эдриан каждому из нас по очереди помогает расположиться, я была последней. Он берет меня на руки, а Фелис, тем временем, несет мою коляску.

– Ты в порядке? Вид у тебя какой-то нездоровый, – говорит он.

– Наверное, акклиматизация, – слукавила я.

Находясь у него на руках, я забыла о своем состоянии, мне хотелось, чтобы время на несколько секунд замерло и я смогла насладиться этим моментом. Как он бережно несет мое тело, словно я какая-то реликвия, как он аккуратно сажает меня в кресло автобуса рядом с Карли. Я почувствовала себя совсем крохотной и беззащитной в его руках. И мне это безумно понравилось.

– Доброе утро, – говорю я Карли.

– Для кого как. Ты выглядишь так, словно ночевала с кошками на вокзале.

– На самом деле я счастлива, хоть мой вид и противоречит этому.

– Я тоже счастлива. Я сегодня выспалась. Под этим я подразумеваю, что за всю ночь я ни разу не проснулась и не начала думать о своей жизни. Хотя в ночное время мой мозг как никогда активен. Либо здесь воздух особенный, либо мне действительно стоило сменить обстановку перед смертью.

– Пожалуйста, давай забудем это слово навсегда.

– Смерть?

– Да. Мы и так слишком часто думаем о ней. Пора начать думать о жизни и красоте, что нас окружает.

– Ну что ж, дорогие друзья, я рад, что вы захотели посетить наше прекрасное государство – Венесуэлу, – говорит Мариас. – Венесуэла – это один из удивительных уголков Земли. Она подарит вам частичку тепла, которое, я надеюсь, станет для вас волшебным эликсиром. Вы особенные люди, и я не перестаю восхищаться такими, как вы, вашим мужеством, вашей силой воли. Не останавливайтесь никогда, не теряйте веру в себя, двигайтесь только вперед. Я уверен, у вас все получится. Ну а теперь мы отправляемся в увлекательную поездку, в прекрасный город Карипе.

Дорога до Карипе была утомительна. Узкая, извилистая. Мы ехали шесть часов, при этом совершая несколько остановок в деревушках, названия которых мне неизвестны. Мариас что-то начал рассказывать про историю Карипе, но, к сожалению, усталость взяла надо мной верх, и я уснула на середине пути. Когда я проснулась, Карли сказала, что через минут пятнадцать мы будем на месте. Тело еще ломило, но теперь я уже настроилась на режим бодрствования. Я посмотрела в окно и уже не могла отвести взгляд от той красоты, мимо которой мы проезжаем. Нас окружали живописные горы, зеленые вершины которых ласкало солнце. Проехав еще несколько миль, мы увидели апельсиновые плантации. Зеленый цвет поглотил все пространство. Такой яркий, насыщенный, свежий. Смотришь на все это и задаешься вопросом: почему люди восторгаются гигантскими небоскребами, дорогими марками автомобилей и брендовыми вещами? Почему для кого-то блеск металла гораздо красивее, чем блеск листьев деревьев, тянущихся к солнцу, а запах новой одежды прекраснее аромата цветов? Разве не это истинная красота, ради которой и нужно жить?

Мы остановились в нескольких метрах от пещеры Гуачаро. Взглянув на нее снаружи, я почувствовала, как мое сердце затрепетало. Огромный вход в пещеру, высотой в несколько метров, напоминал мне раскрытую пасть гигантского чудовища.

– Туристам доступны лишь несколько метров этой пещеры, о том, что скрывается за их пределами, можно только догадываться, – сказал Мариас.

Пока наша группа ждала своей очереди, мы, ввосьмером, собрались в кучу и решили обсудить план наших действий.

– Если честно, я нахожусь в полной растерянности, – говорит Карли. – Мы не имеем права брать любые осветительные приборы, лишь у гида будет газовая лампа.

– Скарлетт, у тебя далеко письмо Джона? – спрашивает Эдриан.

Карли достает письмо из своей сумочки. Эдриан начинает его читать.

– «Но все же я оставлю для тебя здесь первую подсказку: Венесуэла. Карипе. Гуачаро. Где живут птицы, которые известны своим очень грустным пением». Птицы. Может быть разгадка в них?

– Да, здесь живут птицы гуахаро, но я читала, что они строят гнезда в самой глубине пещеры, нам до них не добраться, – вспоминаю я.

– Да и Джон не смог бы до них добраться, – говорит Фелис.

– Черт возьми, мне уже кажется эта идея безвыигрышной, – расстроенно говорит Андреа.

– Подождите, – вмешивается Брис. – Давайте не будем заранее паниковать. Предлагаю разделиться на две группы: четыре человека внимают гиду и по возможности отвлекают его, а остальные ищут письмо.

Так мы и поступаем. Фил, Фелис, Том и Андреа оказались в группе «слушателей», а передо мной, Эдрианом, Карли и Брисом стояла задача: «найти письмо во что бы то ни стало».

Перед входом в пещеру находятся несколько ступенек, поэтому нам потребовалось несколько минут, чтобы их одолеть и продолжить наш путь.

Как только я оказалась в пещере, меня затрясло в прямом смысле этого слова из-за холода, что хранят в себе ее не тронутые солнцем таинственные лабиринты. Мариас шел впереди нас, освещая пространство газовой лампой.

– Пещера Гуачаро была найдена в начале девятнадцатого века немецким исследователем Александром фон Гумбольдтом. Свое название она получила из-за птиц гуахаро, которые живут здесь, в кромешной темноте, ориентируясь при помощи эхолокации. Весь день они проводят в своих гнездах и лишь ночью покидают пещеру в поисках пищи. В период июня-июля, когда птицы кормят птенцов, они вылетают из пещеры огромной стаей. Это настоящее зрелище.

Группа остановилась, окружив гида. Я тем временем пытаюсь осмотреть тот небольшой участок пещеры, в котором мы находимся, в надежде найти хоть какой-нибудь знак от Джона Хилла.

– Обратите внимание на многочисленные сталактиты или же массивные кальцитовые сосульки, свисающие сверху, и сталагмиты – столбы, растущие из дна пещеры. Они представляют собой хемогенные отложения, образовавшиеся в результате геологических процессов.

Вдруг мы слышим пронзительный крик, а затем несколько щелчков, которые громким мистическим эхом ударяются о стены пещеры. Звуки доносятся из той самой зловещей тьмы, так называемой запретной зоны для туристов.

– А это как раз таки и есть обитатели этой пещеры – птицы гуахаро. Они никогда не рады туристам, поэтому любят их пугать своим криком.

Мариас начинает рассказывать биографию Гумбольдта, а я, Карли, Эдриан и Брис продолжаем исследовать пещеру, пока гид нас не замечает.

Спустя полчаса безуспешных поисков меня посещает мысль о том, что нет никакого смысла что-то искать, ведь прошло уже целых два года, за время которых письма могут сгнить, либо их уже кто-то нашел до нас. Мы напрасно верили, что сможем справиться.

– Ничего. Ни единой зацепки, – говорит Брис.

– То же самое.

– Скарлетт, как вы думаете, где он мог спрятать подсказку? – спрашивает Эдриан.

– Если бы я знала. Джон чертов гений, будь он неладен. Знаете, я устала. Наверное, это действительно безумная затея.

Экскурсия закончилась, мы всей группой потащили свои уставшие тела к выходу, и в этот момент, я не жалела о том, что нахожусь в инвалидном кресле, потому что ходить два часа по пещере, да еще и в таком холоде, просто невыносимо тяжело. У выхода скопилась толпа жаждущих приключения туристов. Шум их голосов сливается с шелестением листвы мощных кустарников, что растут у «пасти» пещеры. Я слышала и французский, и китайский, и испанский, и русский языки.

– Я так понимаю, наша миссия провалена? – спрашивает Андреа.

– Абсолютно точно. Провалена, – констатирует Карли. Я замечаю, как тяжело ей дается скрывать отчаяние.

– Слушайте, а может быть, письмо вовсе и не в пещере спрятано? – говорит Фелис.

– Точно! Мы же об этом даже и не думали, – подхватывает Том.

За нашими спинами появляется Мариас.

– Друзья, перед тем, как отправиться в Карипе на ночевку, я даю вам полчаса, чтобы вы смогли пофотографироваться и купить сувениры.

Мы снова разделяемся на две группы. В этот раз я была в компании Эдриана, Фила и Андреа. Вблизи пещеры находятся музей Александра фон Гумбольдта и небольшая площадка, на которой размещены информационные пункты, сувенирные лавки и туалеты. Пока Карли, Фелис, Том и Брис пошли на разведку в музей, мы решили исследовать туристическую площадку. Это оказалось довольно непростое задание, поскольку помимо нас на площадке находилось еще около пятидесяти человек.

Попытка узнать в информационном пункте, не помнят ли они одного из сотен тысяч туристов человека по имени Джон Хилл и не оставлял ли он у них письмо, была напрасна и глупа, как это выяснилось впоследствии. Мы не нашли ни-че-го, что могло бы нас привести к истине.

– Кому расскажешь, не поверит, что мы гоняемся за призрачным письмом туда-сюда весь день. Мне кажется, еще немного, и мы сойдем с ума, – говорит Андреа.

– А мне это даже нравится, – говорит Эдриан. – Я чувствую себя пятнадцатилетним мальчишкой, который играет со своими друзьями в «поиски сокровищ». Следующий пункт назначения у нас Бразилия?

– Да, – отвечаю я. – Для Карли это не просто путешествие, отдых и развлечение. Это был ее стимул к жизни. Она так хотела вновь получать письма от Джона, так хотела снова почувствовать себя неодинокой, нужной кому-то. Она пожертвовала многим, чтобы оказаться здесь.

Мне показалось, что все то, что сейчас чувствует Карли, передалось мне. Я ощущаю горечь и разочарование, два неразлучных спутника жизни, которые словно сорняки оплетают все пространство души.

– Уразилиа, – говорит Фил и показывает пальцем на невысокий столб, напичканный деревянными указателями, направленными в разные стороны. На одном из них, мы видим надпись «Бразилия».

К одному из указателей подходит турист, на футболке которого принт в виде итальянского флага. Он достает из кармана небольшую записку и сует ее в небольшую щель, которая образовалась между двумя соединенными деревяшками, имитирующими указатели.

– Фил, да ты гений! – говорит Эдриан, резко вскакивает и бежит к столбу.

Через несколько секунд Эдриан подходит к нам с запиской в руках.

– Не может быть, – говорю я. – Это что, действительно его послание?

Как только вторая группа вернулась из музея с окончательно поникшим настроением, мы, не затягивая интригу, сразу же отдаем в руки Карли записку, на обратной стороне которой заметны инициалы «Дж. Х». Далее следуют минуты объятий и нескончаемого потока радости, глядя на нас со стороны, можно было подумать, что мы в самом деле нашли клад.

– Если бы не Фил, мы никогда бы не нашли ее, – говорю я.

Карли разворачивает записку и начинает читать:

– «Фос-ду-Игуасу. Горло Дьявола. 25 шагов от смотровой площадки».

Мариас сказал, для того, чтобы ощутить всю девственную красоту Венесуэлы, нам следует добраться до Карипе не по суше, а по воде. Микроавтобус нас довез до небольшого причала из темных трухлявых досок, около которого были пришвартованы три длинные лодки.

– Сейчас мы отправимся прямо по дельте реки Ориноко.

Как только мы перебрались в лодки, лодочники, которыми, по всей видимости, были местные жители дельты, почти что синхронно отвязали мощные веревки от столба, и мы двинулись в путь.

Лодка стремительно идет вперед, нарушая своим острым носом водную гладь. Узкие каналы ограничены небольшими островками, на которых растут пальмы, фруктовые деревья и папоротники, превратившие маленькие клочки земли в настоящие джунгли, точь-в-точь похожие на те, что описаны в книгах Дойля, Хаггарта и Верна. Всюду слышно пение самых разнообразных птиц, жужжание, постукивание, щелканье и какие-то вовсе не знакомые звуки, которые наводят на меня и страх, и любопытство. Если приглядеться, можно заметить, как по массивным веткам деревьев ползают маленькие обезьянки.

Лодка повернула влево, и, проплыв несколько метров, мы увидели по берегам реки ветхие деревянные постройки на сваях, без стен, крыши которых покрыты пальмовыми листьями.

– Это жилища местных жителей – варао. Дословно варао переводится как «люди на каноэ». Они действительно передвигаются исключительно на каноэ, питаются в основном рыбой. Их дети учатся плавать быстрее, чем ходить.

Прибыли мы в Карипе, когда солнце скрылось за горизонт. Мариас сопроводил нас до небольшого аккуратного домика, где нам предстояло остановиться на ночь.

– Дома здесь называют шале. Хозяйку шале зовут Аннетта, вам повезло с тем, что она неплохо говорит по-английски, что здесь на самом деле большая редкость.

Аннетта оказалась очень гостеприимной женщиной. На вид ей лет пятьдесят, бронзовая кожа, лицо покрыто сеткой глубоких морщин, черные густые волосы забраны в пучок. Улыбка с ее лица не сходила ни на минуту. Аннетта разместила нас на первом этаже в двух уютных комнатах. Как только мы умылись и переоделись, Аннетта позвала нас на кухню ужинать.

– Вы, наверное, очень устали?

– Еще как. Но это довольно приятная усталость, – говорит Брис.

Хозяйка каждому из нас подает большое блюдо, на котором несколько тонких лепешек, кусочки вареной рыбы, яйца и овощи.

– Аннетта, вы хорошо говорите по-английски, откуда вы родом? – спрашивает Фелис.

– Мы с родителями всю жизнь прожили на Мальвинских островах, а когда в восемьдесят втором году начались разногласия с Великобританией и острова достались английскому королевству, пришлось подстраиваться под новый уровень жизни, местные начали уезжать в Аргентину, на островах количество англичан резко возросло, и постепенно английский язык стал вторым после моего родного. А вскоре я вышла замуж за англичанина. Он был военным, из-за него мне пришлось покинуть острова и посетить множество государств. В Венесуэле мы решили остаться, как только его срок военной службы истек.

– А где он сейчас? – спрашивает Эдриан.

– Сейчас он в основном проводит время в дельте, охотится, рыбачит, а потом торгует на местном рынке.

Дом Аннетты располагает просторной уютной террасой с идиллическим видом на горные массивы. Аннетта заварила мне ароматный травяной чай, и я решила перед сном посидеть на террасе. Сумеречное небо, прохладный воздух с запахом апельсинов и мокрой листвы, и тишина, которая завораживает, кружит голову и заставляет погрузиться в атмосферу, пропитанную меланхолией.

Внезапно, я чувствую чье-то присутствие рядом со мной, оборачиваюсь и вижу Карли.

– Аннетта рассказала, как однажды к ним в шале заползла анаконда, представляешь? Но ее муж не растерялся и застрелил змеищу. Она говорит, что змеи частые гости в местных домах.

– Спасибо, Карли, теперь я точно сегодня не усну.

Карли смеется и подъезжает ближе.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Лучше, чем обычно. И я хочу поблагодарить тебя за это.

– Я ведь ничего не сделала. Это было твое решение.

– Я хотела сжечь письма Джона. Все до единого, чтобы перестать терзать себя мыслями, надеждами, что я поправлюсь и поеду туда, куда проложил маршрут мой муж. Я искала коробку с письмами в комоде, а она как назло куда-то запропастилась, и тут в палату заходишь ты. А потом, после того, как медбратья уложили меня в постель, ты начинаешь петь именно ту песню «Колд маунтин», которую пел мне Джон. И в тот момент я поняла, что ты мой знак. Знак того, что я совершила бы огромную ошибку, расставшись с прошлым. С Джоном. Я благодарна тебе за то, что ты появилась именно в тот момент, когда я была на грани отчаяния.

– Карли, – говорю я, не зная, что добавить. – Посмотри, как прекрасен мир, когда в нем царит природа, а не люди.

Глава 16

За последнее время мы впервые проснулись, когда земля уже впитала в себя утреннюю росу. Позавтракав и попрощавшись с Аннеттой, мы отправились на местный рынок, чтобы купить в дорогу фруктов. Рынок похож на огромный муравейник, куча людей непрерывным потоком переходят от одного прилавка к другому, торговцы говорят на ломаном английском, порой некоторые туристы и вовсе с ними общаются при помощи жестов. Изобилие запахов околдовывает нас. Всюду хаос, суматоха, шум, но это нисколько не отталкивает, а наоборот, завораживает.

Мы договорились с Мариасом встретиться у рынка в десять утра. Добравшись до Каракаса, мы сразу отправились в клинику, где Карли уже заранее договорилась о проведении диализа. Больше всего меня тревожила мысль о том, как Карли будет совершать процедуру очищения крови, когда мы будем вдали от центра. Но, к счастью, мои опасения не оправдались, врачи оказались довольно компетентными, без лишних минут ожидания приняли Карли, а нас отправили в холл и предложили чаю. По окончании диализа Карли потребовалось еще пара часов покоя, чтобы набраться сил для очередной долгой поездки.

В каждом городе, каждой стране воздух по-своему особенный. В Миннесоте он чаще всего холодный, морозный, в Рехобот-бич – соленый, согретый пылким солнцем, в Венесуэле – прохладный, с примесью специй и аромата апельсинов.

Мое знакомство с Бразилией также произошло с первого вдоха. Мне сразу понравился ее воздух. Он теплый, влажный и, казалось, собрал в себе запах листьев всех растений, что произрастают на этой земле.

– Вот это буря будет! – сказал седовласый мужчина, стоящий впереди нас около багажной карусели.

– Буря? С чего вы взяли? Вроде прекрасная погода, – вмешалась Карли.

– Поверьте, Фос-ду-Игуасу для меня уже как второй дом, после Каракаса. По дуновению ветра могу составить самый точный прогноз погоды. Через несколько минут все небо будет покрыто серой пеленой туч. Нам повезет, если мы успеем до ливня хотя бы выбраться из аэропорта.

Мы мельком переглянулись с Карли, затем с Фелис и Эдрианом.

– Мне кажется, или нам всегда будет «везти» с погодой? – говорит Том.

Прибыли мы в Бразилию к вечеру, поэтому экскурсию к водопадам отложили на следующий день.

Эдриан арендовал небольшой фургончик, в котором мы все удобно расположились. На этот раз нашим водителем оказался Сандро – полноватый мужчина лет пятидесяти, как выяснилось позже, он переехал в Фос-ду-Игуасу пять лет назад из Рио, потому что его младшая дочь заболела астмой.

Мы отчаянно просили его рассказать нам что-нибудь об этом городе, о достопримечательностях, но он все не умолкал про свою семью.

– Врачи сказали, что у Петры слишком слабые бронхи, отчего она и задыхалась. Ужасное зрелище видеть, как твой ребенок мучается. Вот мы и решили уехать подальше от Рио. Туда, где больше воздуха. И ведь сработало! Я не знаю, что это за чудное место, но от астмы не осталось ни следа. Наверное, этот воздух исцеляет.

– С бронхами, может, это и прокатит, но никак с нашим мертвым спинным мозгом, – подытоживает Брис.

– Ну, зря вы так. Природа лечит лучше любого лекарства. В ней есть какая-то магия. А исцеление – это не всегда полное восстановление утраченных функций. Нет. Иногда достаточно обрести гармонию, покой, избавиться от дурных мыслей, как от шлака, и вам станет гораздо лучше. Вы поймете, что в вас есть еще очень и очень много сил, которые помогут вам справиться со всеми трудностями.

Небо постепенно начинает хмуриться, ветер гнет пушистые, зеленые кроны деревьев. Предсказание нашего попутчика становится явью. В стекла ударяют крупные капли дождя.

– С ума сойти, метеоролог был прав, – говорит Эдриан. – Нам далеко еще до гостиницы?

– Прилично. А еще дороги начинает размывать. Но ничего. У природы тоже иногда может быть плохое настроение.

Мы с Андреа заняли самые дальние места. Одной рукой я держусь за поручень, другой обнимаю хрупкие плечи Андреа.

– Только сейчас поняла, какое прекрасное чувство испытываешь, когда оказываешься в другом городе, – говорит Андреа. – Чувство чего-то нового, неизведанного. Не знаешь, что с тобой будет, с какими людьми тебя судьба сведет. Даже сердце замирает, стоит лишь подумать об этом.

– Воистину прекрасное чувство.

Могла ли я когда-нибудь себе представить, что окажусь на другом конце земли в одном фургоне с людьми, которых я знаю не так давно? Но вместе с тем, эти люди стали мне по-настоящему родными, будто я была знакома с ними всю жизнь. Сандро был прав. Исцеляют не только лекарства. Кого-то лечит природа, но я свое исцеление нашла именно в людях. В общении с ними, в переживании ярких эмоций, которые они мне дарят. И с этой мыслью я забываю обо всем. О своем теле, о своей боли, тревожных думах. Все это кажется таким ничтожным, незначительным. Наверное, это и есть одна из стадий исцеления.

А погода все не унималась. Фургон охвачен тропическим ливнем, его шатает в стороны из-за взбесившегося ветра.

– Сандро, может, нам следует остановиться и переждать бурю? – говорит Фелис.

– Все в порядке! Мой фургон и не такие бури выдерживал.

Но спустя несколько минут нам все-таки пришлось остановиться из-за того, что дорогу окончательно размыло.

– И как долго мы будем здесь стоять? – спрашивает Карли.

– Сложно сказать. Бывало, что мы стояли так целые сутки, поскольку дорога превращалась в месиво грязи, которое словно болото засасывало колеса автомобиля.

Я устала считать минуты нашего пребывания в обездвиженном фургоне. Сначала мы сошлись на том, чтобы послушать музыку – хоть что-то должно было нас отвлечь от стихии и нашего не совсем удачного положения. Но энное количество попыток поймать хоть одну радиоволну оказались безуспешными.

Далее, чтобы разбавить угнетающую тишину, мы вновь попросили Сандро рассказать о Фос-ду-Игуасу.

– Ну, что вам сказать. Город наш маленький, но людей здесь полно. В основном туристы, конечно же. Город и живет за счет туристов. Все едут сюда смотреть водопады. Это действительно потрясающее зрелище. Но не менее захватывающая картина – это, разумеется, плотина Итайпу, на минуточку – одно из крупнейших сооружений мира! Вообще достопримечательностей у нас по пальцам пересчитать можно, но однако это место притягивает людей.

– А вы не скучаете по Рио? По своему дому? – спрашивает Эдриан.

– Дом там, где ты счастлив. Я здесь счастлив, поэтому и не скучаю, и не жалею, а просто живу и наслаждаюсь.

Мы замечаем, что дождь наконец-то прекратил барабанить по крыше фургона.

– Ыоу в уалет, – говорит Фил.

– Фил, мальчик мой, как же не вовремя-то, – говорит Фелис.

– Смотрите, всего в паре метров от нас какое-то кафе. Может, перекусим? – предлагает Брис.

– Я за! И вообще солидарен с Филом. Мне тоже необходим визит в уборную, – говорит Том.

В миниатюрной кафешке помимо нас оказалось еще трое таких же несчастных путников, как мы. Двое из них сидят за небольшой барной стойкой и разговаривают друг с другом, по-моему, на норвежском языке, а третий сидит за столиком, в одной руке держит чашечку кофе, а в другой лист газеты.

Мы располагаемся за столом, начинаем листать скудное меню. Каждый выбирает по кружке чая и сандвичу.

– Помню, как однажды мы были в каком-то городе на соревнованиях. Мы заехали в придорожное кафе, наподобие этого, и я отравился. Из-за этого даже гонку пропустил, – изрекает Том.

– И тебе приятного аппетита, Томас, – говорю я.

Мы смеемся. Я замечаю, как мужчина с газетой пристально смотрит на нас, а затем вновь сосредотачивает внимание на газете.

– А я нахожу пребывание в придорожных кафе весьма занятным. В определенный момент здесь собираются совершенно незнакомые люди из разных стран, городов, прокладывающие новые маршруты в своей жизни. У каждого из них своя история, своя жизнь, от которой они по той или иной причине решили на время отдалиться.

– Эдриан, а ты часто путешествовал? – спрашиваю я.

– Не так часто, как хотелось бы. Но когда я учился в медицинском, мы с друзьями, сдав все экзамены, обязательно куда-нибудь выбирались. И это было незабываемо.

Внезапно у нашего столика оказывается тот самый мужчина, что сидел за соседним столом. На вид ему около сорока, но длинные русые, кое-где поседевшие, волосы, собранные в хвост, и густая борода делают его еще на несколько лет старше.

– Извините, что прерываю ваш разговор, но мое любопытство бьет через край, и я, увы, ничего не могу с этим поделать.

Мужчина берет стул, стоящий у его столика, придвигает его к нашему и садится.

– Меня зовут Нил Стронг, я путешествую всю свою жизнь, но такое я вижу в первый раз. Вы уж извините за мою прямоту, но… как вы здесь все оказались? Что вас сподвигло?

В каждом из нас буйствуют растерянность и легкое недоумение, и лишь Том решился ответить незнакомцу.

– Вы действительно хотите знать, как шесть парализованных задниц оказались в этом месте?

Мы вновь смеемся.

– Разумеется!

– Хорошо, слушайте. Все мы много лет жили в центре для инвалидов. Ввиду печальных обстоятельств наша жизнь превратилась в совокупность процессов лежания, сидения и изредка из центра выползания. Уныло, не правда ли? Теперь хочу обратить ваше внимание на вот эту прекрасную даму, – указывает Том на Карли. – Скарлетт, а она же Карли, потеряла всякий интерес к жизни. И вот однажды к ней подсылают вот эту прекрасную леди. – Том указывает на меня. – Ее зовут Джина. Так вот, я не знаю, что такого ей наговорила Джина, но после ее визитов Карли поняла, что пока ты живешь, ты должен использовать заветные минуты жизни на полную катушку. Ровно так же поступил и ее муж. На последней стадии рака он отправился в путешествие, оставляя в каждом городе, где побывал, подсказки. В последней точке маршрута он оставил Карли ЧТО-ТО, и это ЧТО-ТО, мы и должны найти, следуя его подсказкам. Вот так вот.

Нил пару минут молчал, такого развития событий он явно не ожидал. Честно сказать, услышав нашу историю из уст Тома, я и сама усомнилась в истинности его слов. Неужели это правда? Неужели мы действительно здесь?

– Признаться… я шокирован. Это же просто… потрясающе! То, что вы делаете, это за гранью сумасшествия, но это все равно потрясающе!

– А что именно вас так поражает? – спрашивает Андреа. – В том, что мы делаем, нет ничего феноменального. Каждый, в любом положении, может сесть в самолет и начать путешествовать.

Я не ожидала услышать такое от Андреа. Ведь когда я уговаривала ее на эту поездку, она отказывалась, ссылаясь на то, что это просто НЕ В ЕЕ СИЛАХ.

– Нет, далеко не каждый. Даже дееспособные люди находят массу причин, чтобы остаться дома и лишний раз не двигаться. А вы… вы просто – герои!

Нил достает из своей сумки массивный фотоаппарат.

– Позвольте сделать несколько фотографий с вами?

Мы утвердительно киваем.

Мне кажется, это будет одна из самых странных встреч в моей жизни. Наконец-то я почувствовала себя не ущербной, а особенной, сильной, уверенной в себе, способной совершать определенные действия.

Нил рассматривает нас так, будто мы музейные экспонаты. И постоянно восторгается нами.

Еще много времени мы провели за беседой с ним. Нил рассказал о нескольких своих путешествиях. Оказывается, он уже практически весь земной шар объездил, многое повидал, многое испытал.

Когда буря совсем стихла, наша беседа подошла к концу. Наш новый знакомый пожелал нам удачи и побольше сил.

Помахав на прощанье он отправился в путь. По его словам, его задача – пешком добраться до водопадов, переночевать и ранним утром двинуться в сторону Аргентины.

Полночи нам пришлось провести в фургоне, и лишь под утро мы тронулись с места и с рассветом добрались до гостиницы, что была в нескольких километрах от водопадов. Но думать о последнем у нас просто не было сил. Добравшись до своих номеров, мы единодушно провалились в сон.

Глава 17

Утро полностью компенсировало вчерашнее впечатление о Бразилии, сложившееся после бури. Оно ясное, теплое, тихое. И тишина этого места особенная, не поддающаяся никакому объяснению. Она хранит в себе сотни звуков: шелест листьев, щебетание птиц, отдаленный шум водопадов. И все эти звуки сливаются воедино и образуют ту самую необыкновенную тишину, то самое спокойствие, которое так сладко уставшему от тревог сердцу.

Гостиница не располагает роскошным фасадом, чрезмерно улыбчивым персоналом и высшим классом обслуживания. Но все это перекрывает ее одно самое весомое достоинство – водопады в пятнадцати минутах ходьбы, как нас заверил портье. Оттого здесь и остановилось приличное количество туристов.

Позавтракав в кафешке, что находится близ гостиницы, мы отправились на поиски следующей подсказки Джона.

Путь оказался не таким близким, как мы полагали. Колеса с большим трудом катились по влажной земле. Затем мы добирались до асфальтированной дорожки, по которой цепочкой шли туристы. Эта дорожка является единственным следом цивилизации. По бокам нас окружал пышный растительный мир с неимоверно насыщенным запахом зелени. Высоченные деревья, стволы которых мертвой хваткой окутали лианы, создавали таинственную атмосферу тропического леса.

Мы передвигаемся медленно, наполняем легкие чистейшим воздухом, пытаемся запечатлеть как можно больше деталей нашего пути.

– Эй, идите все сюда, – почти шепотом говорит Брис.

Мы подъезжаем к нему, тот, в свою очередь, указывает пальцем на дерево, что находится в нескольких метрах от нас. Затем мы замечаем у ствола этого дерева маленького зверька.

– Первый раз вижу такое животное, – говорит Фелис. – Забавное какое!

И действительно. У зверька серая мокрая шкурка, непропорционально длинный, полосатый хвост и нос.

– Это носуха. Семейство енотовых, – говорит Эдриан.

– Откуда такие познания? – спрашивает Карли.

– Я слишком часто смотрю «National geographic».

Том снимает рюкзак со спины, открывает его и достает пакетик с печеньем.

– Эй, пушистый Пиноккио, а ну иди сюда.

Заметив шуршащий пакет с лакомством, зверек подбегает к Тому, встает на задние лапки, а передними цепляется за его колени.

Через мгновение около нас оказывается целая стая чудных зверьков. Они ничуть не боятся людей, смело подбегают к нам, нагло тянут лапки, а некоторые и самостоятельно выхватывают из рук пакеты с печеньем.

Увиденное вмиг вызывает в нас небывалый детский восторг. Наше действо привлекает внимание туристов, что шли позади нас. Кто-то фотографирует, кто-то протягивает бесстрашному обитателю леса новое угощение.

Проехав еще несколько метров, мы вновь останавливаемся, ведь перед нами наконец-то открывается умопомрачительный вид: огромный ансамбль водных каскадов, с грохотом вытекающих из диких джунглей. Видя все это своими глазами, поражаешься, насколько все-таки великолепен этот мир, сколько прекрасного он таит в себе. Скалы, густо заросшие деревьями и кустарниками, бесчисленное количество воды, низвергающееся сверху в промежутках между ними, – все это настолько поражает, что хочется кричать от восторга. По-другому и не выразить эмоции.

Стоит продвинуться еще немного вперед, и открываются новые превосходные виды, которые с каждым разом все больше и больше завораживают.

Оглушающий шум воды смешивается с криком птиц, что кружат над Игуасу. Легкая дымка из тумана и водяной пыли нависает над водопадами, солнце перестало радовать нас своими ясными лучами, его перекрывают небольшие облака, из-за чего панорама, окружающая нас, приобрела мистический вид.

Добравшись до смотровой платформы, каждый из нас набрался смелости подъехать к невысокому ограждению, которое отделяет нас от бурлящей реки Игуасу. Я смотрю вниз и вижу несколько резиновых лодок, напичканных смельчаками, которые хотят не только увидеть водопады, но и почувствовать их. Лодки то и дело прыгают по волнам бешеной реки, а пассажиры, промокшие до нитки, визжат и смеются. У меня голова закружилась от увиденного.

Мы вновь двинулись в путь и наконец добрались до основной точки нашего маршрута – «Глотка Дьявола».

– Вы меня, конечно, извините, но такое зрелище можно прокомментировать только самыми нецензурными словами… – говорит Том, округлив глаза и крепко вцепившись в свое кресло.

– Впервые я с тобой согласен, – говорит Брис.

И действительно… Никаких слов не хватит, чтобы описать то, что мы видим сейчас. Сила, с которой мощнейшие потоки воды обрушиваются вниз, наводит страх и изумление. Хилые мостики окружают бездну, давая возможность насладиться этим чудом природы со всех ракурсов.

Дикий грохот воды, за которым даже собственных мыслей не слышно, огромное облако из брызг, нависшее над бездной, делает водопад еще более пугающим, величественным.

Захлебываясь от небывалого восхищения, мы и забыли цель нашего визита в Бразилию. «25 шагов от смотровой площадки» – такое указание нам дал Джон.

– Я думаю, что нам нужно двигаться в сторону джунглей! – говорит Эдриан.

Так мы и поступаем. Эдриан и Фелис отсчитывают ровно двадцать пять шагов. Мы достигаем площадки, что прячется в джунглях. Лишь наличие небольшого железного знака отличает ее остальных площадок.

Нам даже не требуется долго размышлять над тем, где же оставил очередное послание Джон Хилл. Эдриан подходит к знаку, на котором написано что-то на португальском языке, осматривает его и находит небольшое отверстие сверху. Через несколько секунд мы видим в его руке записку, завернутую в лоскут ткани и замотанную шнурком.

– Да, Джон, ну хоть на этот раз ты не заставил нас мучиться в бестолковых поисках, – с улыбкой говорит Карли.

– «Португалия. Мыс Рока. Ограда близ спасительного маяка».

Вернулись в гостиницу мы к вечеру. В голове до сих пор стоит гул воды.

Андреа вместе с остальными отправилась ужинать, а я решила остаться в номере из-за внезапно нахлынувшего на меня бессилия и отсутствия аппетита.

Номер оказался жутко неудобным. В ванную без посторонней помощи не попасть из-за деревянного порога, который преграждал путь креслу. Кровать чересчур низкая, и чтобы переместить свое тело из кресла на нее, тоже требовалась помощь. Из-за того, что я весь день просидела в кресле, мышцы спины стали напоминать о себе болью, позвоночник тоже им не уступал. Мне просто необходимо было перебраться на кровать и лечь. Не долго думая я рывком оторвала тело от кресла, но, к моему великому сожалению, не рассчитала силу – кресло отъехало назад, и я упала на пол.

Вся моя уверенность в себе моментально покинула меня. Я вновь почувствовала себя жалкой. И это чувство угнетало меня.

Я пыталась хоть как-то поднять верхнюю половину своего тела на кровать, но моих сил было недостаточно.

Внезапно дверь номера открылась, и на пороге я увидела Эдриана. Его появление застало меня врасплох. Я застыла в одном положении и не могла заставить себя сказать ни единого слова.

Эдриан подбегает ко мне, берет на руки и сажает в кресло.

– Что случилось? Ты не ушиблась?

Его холодные ладони касаются моих пылающих щек. Я все еще молчу, смотрю в глаза Эдриана, а он смотрит в мои.

– Все в порядке, – наконец говорю я.

– Не пугай меня больше так.

Я накрываю его ладони своими и медленно убираю их со своего лица.

– Как ты оказался здесь? Именно в тот момент, когда я нуждалась в помощи?

– Случайно. Я шел с ужина и решил заглянуть к тебе. Наверное, у меня такое предназначение – помогать тебе.

– Прости… – говорю я, ощущая какую-то неимоверную тяжесть внутри.

– За что ты извиняешься? – растерянно спрашивает Эдриан.

– За то, что тебе приходится возиться со мной. Постоянно опекать, следить. – Эмоции берут верх надо мной, с каждой секундой я приобретаю все более жалкий вид.

– Ты не обязан это делать, ты… не обязан тратить свою жизнь на меня.

– Джина, – говорит он тем же тоном, каким проводил со мной сеансы в центре, – успокойся и выслушай меня.

Кисти его рук с чуть выступающими венами, обхватывают мои. Это заставляет мое сердце биться в два раза быстрее. Большим пальцем он водит по тонким косточкам моей кисти.

– Я хочу стать твоим другом, твоей опорой, хочу поддерживать тебя, когда тебе тяжело, хочу защищать тебя, если тебе будет что-то угрожать. Ты должна понять, что я хочу быть рядом с тобой и помогать тебе, когда ты будешь в этом нуждаться. И дело не в опеке и не в обязательстве, я просто искренне хочу это делать.

У меня перехватывает дыхание, я испытываю легкое головокружение, такое приятное, ни на что не похожее.

– А почему именно я? У тебя десятки таких же, как я, пациентов, которые тоже в тебе нуждаются.

– Таких же, как ты, – нет. В тебе есть что-то такое, что сводит меня с ума.

И после этих слов я окончательно теряю контроль над собой. После этих слов во мне появляется бурное желание вскочить с места, кинуться ему в объятия и никогда не отпускать.

– Знаешь, как мы с Роуз прозвали тебя с самого первого дня, как ты появилась у нас?

– Как?

– «Тяжелый случай». Тебя так называл весь персонал. Фелис всегда заходила ко мне в кабинет и говорила: «К тебе идет „Тяжелый случай“».

– Значит, я худший пациент во всей истории центра? – смеюсь я.

– Скажем так, хуже тебя только Карли, но все к ней давно привыкли, так что ты быстро заняла ее место. Такое удивительное сочетание пессимизма и бунтарства я впервые встретил в своей практике. Наверное, именно это и зацепило меня в тебе.

– Знаешь, Эдриан, раз уж ты хочешь стать моим другом, я должна о тебе все знать.

– Что именно ты хочешь знать?

– Я же говорю – все. Твои страхи, твои увлечения, твои странности. Но для начала, мой новоиспеченный друг, перемести меня на кровать.

Эдриан выполняет мою просьбу. Он аккуратно берет меня на руки, я обвиваю руками его шею, улавливаю аромат его тела, который кажется таким родным, приятным. Положив меня на кровать, Эдриан пристраивается рядом на небольшом расстоянии от меня.

– Когда мне было одиннадцать лет, мы с отцом отправились на рыбалку. Мы жили в Монтерее, и этот род занятий был единственным, который приносил прибыль. У отца имелась небольшая старая лодка. Вид у нее был не внушающий доверия, но отец говорил, что она еще всех нас «переживет». И вот мы оказались посреди океана, отец рыбачит, а я то вглядываюсь в даль, то наблюдаю за волнами. И тут я замечаю что-то серое в океанической синеве. И это что-то стремительно приближается к нашей лодке. Вскоре я понимаю, что вижу акулий плавник. Я кричу отцу, тот бросает спиннинг и хватается за весло. Тем временем акула уже максимально приблизилась к лодке. Она была настолько огромная, что одним лишь движением могла перевернуть наше судно. За всю свою жизнь я никогда не испытывал столько страха, как тогда. Мы прилично отдалились от берега, наших сил едва хватало, чтобы оторваться от этой беспощадной рыбины. К счастью, мы заметили в нескольких метрах от нас катер, начали кричать, просить о помощи. Я не знаю, чем бы все это закончилось, если бы нас с отцом не спасли люди на том самом катере. С тех пор я ни разу не заходил в воду. Я панически боюсь океана. Мне кажется, стоит мне чуть-чуть отплыть от берега, и я снова увижу акулу, и на этот раз меня уже никто не спасет.

– С ума сойти… неужели ты никогда не пытался побороть свой страх?

– Нет. Мой страх гораздо сильнее меня.

– Эдриан, ты меня разочаровываешь. Ты учишь людей не бояться, не позволять страху брать верх над собой и в итоге сам оказываешься пленником своих эмоций.

– У людей есть такая особенность: они всегда помогают другим в той или иной ситуации, но когда сами оказываются в подобной, то чувствуют себя крайне беспомощными.

– Верно. Но я все равно не смогу тебя понять. Теперь я знаю, что меня больше всего раздражает в людях – когда им дается все, но они этим не пользуются по каким-то причинам, например, из-за глупого страха.

– А чего ты боишься в этой жизни? – резко спрашивает Эдриан.

– На данный момент – ничего, – говорю я, сама не веря своим словам.

– Ну, Вирджиния Абрамс, я сомневаюсь в том, что это правда. Давай, расскажи мне. – В этот момент он придвинулся ко мне, и то расстояние, что было между нами, сократилось до нескольких миллиметров.

– Хорошо. Чего я боюсь? Ну, наверное, одиночества. Я боюсь остаться совсем одна. Несколько недель назад я хотела, чтобы меня все оставили в покое, чтобы перестали интересоваться мной, моим состоянием, но как только я получила желаемое: лучшая подруга забыла обо мне из-за того, что в ее жизни появились новые заботы, родители оставили меня в центре, потому что больше не могут со мной справляться – после всего этого, я поняла, что нет ничего хуже одиночества. Когда ты оказываешься один в этом поганом мире. И даже сейчас, когда я приобрела новую «семью» в лицах Андреа, Карли, Фила, Томаса и Бриса, я понимаю, насколько сильно я боюсь их потерять и снова остаться одной.

– В одном из своих самых значительных трудов Ницше писал: «Ваша дурная любовь к самим себе делает для вас из одиночества тюрьму». Я с ним полностью солидарен. В одиночестве нет ничего страшного. Рано или поздно мы станем одиноки: нас покинут родители, друзья, которые клялись в своей преданности, любимые, которые уверяли нас в своей верности. Самое главное – не потерять себя. Свою гармонию. Никто не поймет тебя лучше, чем ты сам. И вот когда ты осознаешь, что самый близкий и самый преданный человек для тебя – это ты сам, то тогда тебе ничего не страшно. И одиночество кажется пустым звуком, ведь как ты можешь быть одинок, если у тебя всегда есть близкий и преданный человек?

Глава 18

Наше пребывание в самолетах стало настолько частым, что, оказавшись вновь высоко над землей, я задалась вопросом: «Неужели я практически полжизни провела в Миннеаполисе, никуда не выезжая? Как я вообще жила без поездок? Да и можно ли это было назвать жизнью?»

Затем я начала вспоминать нашу беседу с Эдрианом. Каждое слово, произнесенное им, оставило маленький отпечаток в моей памяти. Мы разговаривали долго, касались самых разных тем. Мне было так легко с ним, и несмотря на то что наши мнения кое-где расходились, казалось, о чем бы я ни завела разговор: о музыке, о кино, книгах, писателях – наши мысли всегда будут тождественны.

Вначале нам пришлось вылететь из Фос-ду-Игуасу, сделать пересадку в Сан-Паулу, провести там полтора часа, а затем нам предстоял еще один перелет из Бразилии в Португалию, Лиссабон.

В столице Португалии мы оказались, когда город только-только начал просыпаться. Улицы абсолютно пустые, мертвые, даже туристов не видно. Позже мы узнали от водителя такси, что сегодня выходной день и большинство местных разбрелись по пляжам.

На этот раз нам пришлось арендовать два такси. В одном разместились я, Фелис, Фил и Андреа, в другом – все остальные.

Лиссабон очаровал меня с первых минут. Всюду помпезные памятники, величественные соборы, выполненные в самых разных архитектурных стилях. Каждый уголок этого города пропитан историей.

Мы оказались на центральной улице Лиссабона – Авенида да Либердад, вдоль которой тянется живописная аллея с фонтаном, стилизованным под водопад, с множеством необычных, прекрасных растений. На этой улице сосредоточено огромное количество дорогих магазинов, отелей, ресторанов, каждый из которых отличается своим неповторимым дизайном, а в промежутках между многоэтажными зданиями виднеются небольшие киоски с выпечкой, книгами, сувенирами.

Когда мы свернули на одну из маленьких, узких Лиссабонских улочек, Португалия предстала перед нами в совершенно другом виде. Извилистая улица плотно застроена по обеим сторонам двух-трехэтажными домами, с маленькими, аккуратными балкончиками, на каждом из которых красуются прелестные горшочки с дивными цветами. Так уютно, гармонично. Лоск и помпезность теряются на фоне таких атмосферных улиц, и вскоре понимаешь, что истинная красота Лиссабона как раз таки и выражается в этих улочках, которые пронизывают город, словно кровеносные сосуды, несущие в себе жизнь.

Мы остановились в небольшом пансионе, что находится в одном из жилых кварталов.

Наш номер не отличался изысканным убранством: две кровати, такое же количество тумбочек, торшер, кресло, телевизор на миниатюрном деревянном столике. Но одна приятная особенность все же в нем была – крохотный балкон, с которого можно разглядеть каждую деталь улицы.

– Этот город перенес землетрясение, пожары, он был полностью разрушен, – говорит Андреа, сидя на балконе. – И теперь посмотри на него. Он вновь великолепен, будто ничего и не было. Поразительно.

Город постепенно начинает оживляться. На улице то и дело появляются местные жители, изредка слышен звук проезжающих мимо машин, доносятся голоса прохожих. Нам повезло, что мы попали сюда в выходной день, когда столица преисполнена тишиной и умиротворенностью, когда нет суеты, шума и можно услышать город, почувствовать его.

Внезапно я поняла, что, несмотря на то что я нахожусь в кресле, моя жизнь никогда прежде не была столь динамичной, никогда в ней не было столько разнообразия, никогда я еще не чувствовала себя такой свободной, как сейчас. Свободной и счастливой.

Фелис каждые десять минут навещала нас с Андреа. И лишь ее присутствие напоминало мне о том, что чувство беспомощности гораздо сильнее чувства свободы и полностью его перекрывает.

– Я смогу пересесть на кровать, уверяю, – твердо заявляю я.

– Джина, Эдриан сказал мне, что вчера ты упала, я не хочу, чтобы это произошло снова. Мне не трудно тебе помочь, не противься.

– На этот раз кровать находится на одном уровне с креслом, так что все нормально. – Я чувствую, как непроизвольно повышаю тон. – Фелис, я бесконечно благодарна тебе за заботу, но иногда она бывает лишней.

Фелис, не произнося ни слова, разворачивается и покидает наш номер.

– Это было слишком, – констатирует Андреа.

– Я знаю.

Мне нечего добавить, я ясно понимаю, что перегнула палку.

– Значит, ты упала вчера?

– Да.

– И позвала на помощь Эдриана?

– Нет. Он сам явился, случайно.

– «Случайно», – ухмыляется Андреа.

В следующее мгновение выражение лица Андреа резко меняется. Глаза сильно зажмурены, губы напряжены.

– Что с тобой? – растерянно спрашиваю я.

– Ничего особенного. Мои умирающие мышцы любят напоминать о себе болью.

– Я… могу чем-нибудь помочь?

– Единственное, что ты можешь сделать – не смотреть на меня так, будто из моей груди вот-вот вылезет Чужой.

Я издаю нервный смешок и чувствую, как мое сердце медленно разрывается при виде того, как тело Андреа содрогается от очередной волны боли.

– Мама говорит, что когда к тебе приходит боль, нужно попытаться вспомнить самое светлое событие в своей жизни. Теплые воспоминания действуют эффективнее любого обезболивающего.

– И о чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– Раньше ничего хорошего в моей памяти не всплывало. Я закрывала глаза и видела врачей, кабинет рентгенодиагностики, который я ненавидела всем сердцем, потому что после его посещения, моя история болезни становилась все толще и толще. Воспоминания были настолько монотонны, что становилось еще больнее. Но теперь… теперь все иначе. Помнишь, когда мы были в церкви, я сказала тебе, что живу ради вознаграждения? Так вот, я абсолютно убеждена в том, что я его получила. Я хотела испытать что-то невероятное, что-то иное, чтобы хотя бы на пару минут забыть о болезни. И сейчас эти боли, что я ощущаю, кажутся такими смешными, незначительными.

Тело Андреа расслабляется. Долгожданное облегчение передается и мне, будто я сама испытала ее боль.

Нас обеих начинает клонить в сон. Я успешно перебираюсь из кресла на кровать, Андреа засыпает в кресле.

Пробуждение после глубокого сна оказалось отнюдь не легким. Мысли спутались, та половина тела, что может чувствовать, безумно ноет из-за крепко вцепившейся в меня усталости.

Андреа уже вовсю бодрствует, ее кресло то и дело наворачивает круги по комнате, и казалось, что от приступа боли, что настиг ее ранее, не осталось ни следа.

– Сколько я спала?

– Около трех часов.

– А чувство, будто целую неделю. И мне мало.

Андреа смеется.

– Давай, сажай свою задницу в кресло, и поехали. Я еле тебя разбудила, нас с тобой все ждут в холле.

Я нехотя следую указанию, подъезжаю к зеркалу и ахаю от увиденного отражения в зеркале: волосы в разные стороны, ужасные мешки под глазами, поникший взгляд.

– Выглядишь паршиво, – говорит Андреа.

– Спасибо.

– Да ладно, это абсолютно нормально. Ты выглядишь как истинный путешественник: уставший, потрепанный, но жутко счастливый.

Как только мы оказываемся в холле, нас встречают шесть недовольных лиц.

– Вы слышали о таком понятии, как пунктуальность? – спрашивает Карли.

– Да, вроде того, – отвечает Андреа.

– Как можно быть настолько безрассудными?

– Карли, это моя вина, я проспала. Но давай не будем из этого делать трагедию?

– Потеря времени – для нас трагедия, – изрекает Карли, и после ее слов мне становится не по себе.

– Не стоит паниковать, дамы, такси нас уже ожидает, времени у нас предостаточно, – вмешивается Эдриан.

Я мысленно благодарю его за это. Медленно расслабляюсь, заметив смягчившийся взгляд Карли.

Путь от Лиссабона до мыса Рока был недолгим, около сорока минут. Он пестрил многочисленными пляжами, живописными склонами, чьи девственные зеленые уголки сразу привлекали внимание. Я не могла ни на минуту отлипнуть от окна автобуса, боясь пропустить что-то интересное.

Достигнув конечной остановки, мы уже без промедлений выбираемся из автобуса. Туристы разбрелись по смотровой площадке, всюду слышны звуки затворов фотоаппаратов, голоса, смех и шум Атлантического океана. Я пытаюсь осмотреться вокруг, борясь с пылающим солнцем, что слепит глаза. По правую сторону в нескольких метрах от остановки расположен тот самый маяк, окруженный небольшими домиками, о котором упомянул Джон в своей последней подсказке. Сооружение выделяется ярко-красной крышей и белыми стенами, по краям обрамленными серыми камнями. Вблизи обрыва установлена стела, увенчанная крестом.

– Мы просто обязаны туда пойти, – слышу я голос Тома.

– Ты уверен, что вынесешь это? – спрашивает Эдриан.

– Что происходит? Вы о чем? – пытаюсь войти в курс дела я.

– Когда я покупал билеты на автобус, мне выдали вот это.

Эдриан дает мне в руки буклет, на котором кричаще-желтым цветом написано: «ЕЖЕГОДНЫЕ МОТОСОРЕВНОВАНИЯ В ЛИССАБОНЕ! НЕ ПРОПУСТИТЕ!»

– Так, и в чем проблема?

– Проблема заключается в том, что Томас хочет туда пойти, хотя забыл, что пару лет назад у него была тяжелейшая депрессия, связанная с мотогонками, потому что там…

– Хватит! – вмешивается Том. – Это было два года назад, сейчас все изменилось! Вы уже не мой психотерапевт, поэтому я имею право делать то, что считаю нужным!

– Я не запрещаю тебе, Том. Я просто хочу предостеречь тебя.

– Я не нуждаюсь в этом! С чего вы взяли, что можете принимать решения за кого-то? Мы сейчас не в центре, и я не собираюсь вас слушаться.

– Прекратите! – не выдерживает Карли. – Объясните мне, какого черта мы устраиваем проблему на пустом месте? Это просто гонки! И если парень хочет туда пойти, мы не возражаем. Что здесь такого? Эдриан, вам не кажется, что вы и правда слегка перегибаете палку?

Эдриан несколько секунд молчит.

– Вы правы, я что-то действительно много на себя беру. Прошу прощения.

Закончив свою реплику, Эдриан разворачивается и уходит к толпе туристов, что скопилась у стелы.

Брис и Том так же молча направляются к обрыву.

– Мне кажется, мы лишние здесь, – говорит Фелис.

– Так, а ты про что, Фелис? – спрашивает Андреа.

– Я про то, мы не должны были ехать с вами. Мы с Эдрианом наивно полагали, что вы без нас не справитесь.

А еще больше мы ошибались в том, что думали, что вы умеете быть благодарными.

Мы переглядываемся с Андреа, и я внезапно вспоминаю сегодняшний инцидент, когда я осмелилась накричать на Фелис. Мне становится жутко неловко, стыдно, но я так и не отваживаюсь выразить свое извинение.

Как только мы добрались до хилого деревянного ограждения, что тянется вдоль всего обрыва, все мысли и разногласия вмиг улетучились. Завораживающий вид могущественного океана поглотил нас, оставив дряхлые физические оболочки на суше и забрав с собой все наше сознание. На горизонте бескрайний синий океан сливался с голубизной неба. Безумный, шквалистый ветер гонял тяжелые облака. Когда солнце скрывалось за ними и его лучи оказывались пленниками туч, океан становился еще темнее, мрачные волны с пугающей мощью разбивались об острые каменные глыбы, сварливо бурля белой пеной. Но стоило лучам пробиться сквозь облачную завесу, как Атлантика начинала переливаться синими, голубыми, зелеными красками.

– Ууууухууууу! – восклицают Томас и Брис.

– Это чертовски круто! – говорит Андреа.

– Я люблю эту жизнь! – вырывается у меня. В этот момент я почувствовала, как моя душа рвется наружу, как электрические импульсы побежали по моему телу. Я закрываю глаза и представляю, как я и все остальные резко встаем на ноги, покидаем свои кресла и бежим по зеленому склону, визжа от радости.

Открываю глаза и замечаю, что рядом со мной сидит Фил. Он кладет свою ладонь на мою. Его длинные дрожащие пальцы переплетаются с моими.

– Куасиво.

– Да… – говорю я, глядя в его счастливые глаза, – очень красиво.

Внезапно мой взгляд падает на Карли, которая находится у ограждения.

Мы с Филом приближаемся к ней.

– Карли?

Она молча смотрит вдаль, ниточки ее губ сложились в улыбке. Затем ее глаза опускаются вниз, указательный палец руки тянется к ограде, на которой высечены слова: «Танзания. Дар-Эс-Салам. Остров Бонгойо. Лодка Хамизи». А сбоку как обычно – инициалы Джона.

– Теперь я понимаю, что такое настоящая любовь, – говорю я.

Наконец-то Карли обращает на меня внимание.

– И что же это?

– Это дарить счастье любимому человеку даже после смерти.

Обратно в Лиссабон мы решили отправиться на последнем автобусе, чтобы успеть насладиться закатом. На туристической площадке несколько ресторанов, мы выбираем тот, в котором наименьшее количество голодных туристов, и занимаем столик.

Каждый заказывает себе бокал красного вина и Pasteis de bacalhau, что означает «пирожные из трески» с рисом.

За необычным названием прячется вполне обычное блюдо – жареные рыбные котлетки с аппетитной, хрустящей, золотистой корочкой.

– Совсем недавно я боялась выйти из своей палаты, сделать хоть одно лишнее движение, а глоток вина для меня казался просто чем-то немыслимым… а теперь я ужинаю на краю света, на самой западной точке Европы. Я безумно счастлива, и я хочу поблагодарить вас всех за это. Вы здесь, вы рядом со мной, с вами мне ничего не страшно, я могу пойти в джунгли, забраться на дикие скалы… да, черт возьми, я могу сделать больше, чем все эти люди, что собрались здесь, потому что у меня есть вы. Спасибо вам. – Карли делает глоток, и мы следуем ее примеру.

– Не люблю все эти нежности, но, Карли, вы самая крутая бабулька, которую я когда-либо встречал, – говорит Том, и мы смеемся.

Все остальное время мы проводим за разговорами о дальнейших маршрутах, все это сопровождается шутками, смехом, обстановка настолько непринужденная, расслабленная, что мне вдруг показалось, что я нахожусь дома, в кругу своей семьи, мне стало так уютно и тепло на душе.

Но внезапно нашу умиротворенную атмосферу прерывает звук бокала, что выпал из рук Фила и разбился, оставив на мраморном полу лужу недопитого вина и многочисленные осколки.

Всему виной стало появление пожилого мужчины, который, по всей видимости, был знаком Фелис и Филу.

– О, Господи… – говорит Фелис. – Как такое вообще возможно?

Фил в застывшей позе завороженно смотрит на этого мужчину. Я вижу, как его некогда полные счастья глаза наполняются слезами.

– Фелис, что происходит? – спрашивает Эдриан.

Но Фелис так и не удается ответить, мужчина, заметив нас, в сопровождении молоденькой брюнетки покидает ресторан. К столику подбегает официант, бросает какие-то слова, которые пролетают мимо наших ушей, быстро убирает осколки и следы вина и так же быстро исчезает.

– Папа! – Фил резко цепляется за колеса кресла, выезжает из-за стола и направляется к выходу.

– Филипп, стой! – кричит Фелис, но тот ее не слушает.

– Это отец Фила? – спрашивает Карли.

– Приемный отец, – говорю я.

Фелис срывается со своего места, мы следуем за ней.

На улице ветер разыгрался не на шутку, порывы настолько сильные, что коляска едва может устоять на месте.

– Сынок, я тоже рад тебя видеть, – говорит Август, находясь в крепких объятиях Фила.

– Ну, здравствуй, Август.

– Вы, собственно, кто?

– Я… ухаживаю за Филом.

– Сиделка, значит. – Август вырывается из объятий Филиппа. – А что вы здесь делаете?

– Да вот, знаете ли, решили попутешествовать.

– Мы тоже. Надо же какая судьба интересная штука, заставила нас встретиться на краю света.

– Милый, я жутко замерзла! – пищит брюнетка.

– Ну что ж, рад был повидаться с вами. Пока, Филипп. Будь хорошим мальчиком.

Август издает смешок, разворачивается и следует за своей подружкой.

– Папа! Папа! – кричит Фил, но тот даже на поворачивается в его сторону.

– Вот ублюдок, – говорит Брис.

– Следите за Филом, – просит Фелис, а затем бросается вдогонку за Августом. Они скрываются за небольшим сооружением.

– Филипп, – начинаю говорить я, а затем останавливаюсь, не зная, что еще сказать.

В этот же момент Фил срывается с места, мы едем за ним, останавливаемся у того самого сооружения, что скрывает от наших глаз Фелис и Августа, и начинаем прислушиваться к их разговору.

– Ты за все эти годы ни разу не позвонил ему! Нам пришлось сказать, что ты умер. Если бы ты знал, как он мучался!

– Отлично! Значит, вы меня похоронили? А какое право вы имели такое ему говорить? Вы – никто для него, а я – его отец!

– Отцы не бросают своих детей.

– А кто его бросал? Я все девять лет шлю деньги в ваш центр, чтобы обеспечить ему нормальную жизнь.

– Ему не нужны твои деньги! Филу необходима любовь и забота близких, как ты этого не понимаешь?

– Мой долг обеспечить его всем тем, что требуется при его состоянии, а любовь и забота… Я до последнего не хотел усыновлять больного ребенка, но мне все равно пришлось это сделать ради своей жены, которая возомнила себя матерью Терезой и решила нести этот крест до конца своих дней. Но я не она. После ее смерти я решил, что еще хочу пожить для себя. Я не хочу тратить свою жизнь на этого слабоумного овоща.

У меня закололо в груди после услышанных слов. Я смотрю на Фила, первый раз я вижу в его глазах столько грусти и отчаяния. Он не выдерживает и застает врасплох Августа и Фелис.

– Сынок, я…

У Фила на коленях его маленький рюкзачок. Он медленно открывает небольшой карман, не сводя глаз со своего «отца», затем в его руках оказывается фотография, на которой запечатлен он, когда ему было совсем немного лет, и Август. Продолжая смотреть в глаза Августа, Фил рвет на части фотографию, ветер подхватывает ее клочки и уносит вдаль.

Большинство туристов покинули мыс до начала заката, поэтому претендентов на места в последнем автобусе немного.

Ветер пронизывает до костей, челюсти стучат друг о друга, автобуса даже и не слышно. Но все это кажется таким мелким по сравнению с тем, что нам довелось увидеть.

– Как же мне хотелось надрать задницу этому уроду, – говорит Брис.

– Не стоит, – вмешивается Карли, – он несчастный человек. Все, что он имеет, – это огромное количество денег, бумажки, только и всего, которые он отдает на рестораны и девушек, что пользуются им. Я уже представляю, как он умирает в одиночестве. Никому не нужный, никем не любимый.

– Фил, – говорит Фелис, – если сможешь, прости меня. Я не должна была тебя обманывать.

На лице Филиппа вновь появляется улыбка. Он подъезжает к Фелис и обнимает ее.

– Фил, чувак, я горжусь тобой! – говорит Том.

– Уасибо, увак.

Мы смеемся и не замечаем, как к остановке подъехал долгожданный автобус.

Утром следующего дня мы, как и планировали, отправились на мотодром.

На входе двухметровый амбал с длинными масляными волосами и кучей бессмысленных татуировок на руках потребовал наши билеты.

– О, интересно, что вы забыли на мотогонках?

– То же, что и ты, верзила, – отвечает Карли.

Трибуны полупустые, но шум от болельщиков такой, будто стадион заполнен от края до края. Земля дрожит под ногами от рева мотоциклов.

Все, за исключением Тома, впервые оказались на гонках. Томас, преисполненный радости, ведет нас на самое лучшее, по его мнению, место, где будет удобно наблюдать за происходящим. Мы останавливаемся в третьем секторе, на небольшом клочке стадиона, где отсутствуют сиденья, благодаря чему мы имеем удобную площадку, где можем комфортно расположиться.

– Вот она, моя стихия: звук двигателей, крик зрителей и запах горячего асфальта. Когда-то это все было моим смыслом жизни.

Внимание всех присутствующих приковано к старту, где образовалось небольшое скопление мотогонщиков в сверкающих шлемах и разноцветной экипировке. Затем началось настоящее зрелище. Гонщики заставили взвыть своих железных коней и синхронно двинулись в путь. Раньше я никогда не интересовалась спортом, не понимала, в чем люди находят удовольствие, наблюдая за бегунами, гонщиками, лыжниками и прочими. Но сейчас, находясь на мотодроме, я почувствовала то, зачем сюда приходят. Невероятный наплыв энергии, драйв, тревога за участников гонки слились воедино, с самой первой секунды я не могла отвлечься ни на мгновение, а порой я вместе с остальными болельщиками кричала: «Давай! Вперед!» Хотя, если быть честной, я понятия не имела, кому я кричала, ведь я даже не знала, за кого нужно болеть.

Шины скрипят по асфальту, гонщики, одурманенные желанием победить, мчатся на бешеной скорости, преодолевая километры. Мое сердце каждый раз в ужасе замирало, когда близ нас проезжали мотоциклы. Я боялась, что кто-то может повернуть не туда и врезаться в соперника. Иногда мне казалось, будто я сама сейчас нахожусь на железном коне и мчусь навстречу ветру без капли страха и с бушующими в крови дозами адреналина.

В конце концов, победу одержал гонщик из Сан-Диего. Мы все с великим облегчением выдохнули, когда соревнование закончилось. Но самое главное, что оно закончилось без происшествий.

– Вот это мощь! – говорит Брис.

– У меня сердце в пятки уходило каждый раз, когда они ускорялись или совершали крутые повороты, – слегка дрожащим голосом говорит Андреа.

– Том, а если бы ты исцелился и следы патологии исчезли навсегда, ты бы вернулся в спорт? – интересуется Карли.

– Трудно ответить на этот вопрос, на самом деле. Не зря же говорят: «То, что делает нас счастливыми, губит нас».

– Томас Уилфорд, это ты?! – внезапно слышим мы мужской голос за нашими спинами.

Обернувшись, мы видим, что перед нами стоит один из мотогонщиков.

– Руфус Челлингтон? Да ладно! Как ты здесь оказался? Ты же, насколько я помню, решил покинуть спорт.

– Решил, но так и не решился, – смеется Руфус. – А ты как здесь? О тебе последние два года ничего слышно не было.

– Я… был в разъездах. После выписки решил удариться в путешествия.

– Да, ты молодец! Я думал, что после смерти брата ты не скоро оправишься.

Внезапно беззаботная ухмылка Тома исчезает с губ, а лицо мрачнеет.

– Да, я оправился, – тяжело сглатывая, говорит Том.

– Ну ты давай, не пропадай. Надеюсь, будем чаще видеться на гонках.

Парень уходит, а напряжение внутри Тома все нарастает, вместе с нахлынувшей горечью.

– Томас, – говорит Эдриан.

– Ничего не говорите, прошу вас.

После сказанных слов Том разворачивает свое кресло и отдаляется от нас.

– У Тома был брат? – спрашивает Андреа.

– Он мне не говорил, что у него был брат, – говорит Брис.

– Эдриан, ты же знаешь? – спрашиваю я.

– Знаю, но я не вправе это разглашать.

Остались считаные часы до отправления в аэропорт. Карли и Фелис отправились в медицинский центр на диализ, а мы с Андреа в компании Фила вновь занялись любимым процессом: расфасовкой вещей по чемоданам.

В номер заходит Брис.

– С тех пор он совсем не разговаривает. Я не знаю, что это за история, но, кажется, ему очень больно.

– Первый раз вижу его таким, – изрекает Андреа. – Мне кажется, его лучше не трогать.

– А я думаю, нужно позвать Эдриана, – говорю я.

– Предлагаешь устроить им сеанс?

– Да, ему нужна помощь. И оказать ее сможет только специалист.

Мы направились в номер Эдриана, озвучить свою просьбу, но ответ последовал совсем не такой, какой мы ожидали.

– Вчера он был крайне недоволен тем, что я вмешиваюсь в его жизнь. Неужели вы не помните?

– Эдриан, я думаю, он уже понял, что был не прав.

– Нет, как раз таки он был прав. Я не имею права насильно предлагать свою помощь.

– Я не был прав.

Мы оборачиваемся и видим Тома.

– Помните, на одном из своих сеансов вы говорили о том, что прошлое как паразит, который присасывается к тебе и от него уже не отвязаться? Ты можешь жить настоящим, думать о будущем, но прошлое всегда настигает тебя. Что бы ты ни делал, оно постоянно вонзает свои острые клыки в тебя. И ты бессилен.

– Том, расскажи всем о том, что с тобой произошло. Они должны знать. И тебе станет легче.

Томас выдерживает долгую паузу, медленно катит колеса кресла в центр номера и тяжело вздыхает.

– Его звали Питер. Он был на пару лет младше меня и тоже увлекался мотоспортом. На последних гонках мы вместе участвовали и… произошла авария. Он всегда был впереди меня, и меня это жутко раздражало, я начал догонять его, я не чувствовал ничего, кроме желания победить, я несколько раз подрезал его, но в очередной раз я не рассчитал силу, и мы врезались друг в друга. Я был в сознании, когда приехали врачи, видел, как наши мотоциклы, превратившиеся в груду металлолома, оттаскивали от мотодрома, видел, как… тело Питера поместили в черный пакет или что-то вроде того. Он скончался на месте. А я выжил. И я ненавидел, ненавижу и буду ненавидеть себя за то, что я сделал. Я убил своего брата.

По щекам Тома потекли слезы, он едва сдерживается, чтобы не зареветь в голос.

– Я думал, что могу справиться, думал, что прошло уже достаточно времени, но, черт возьми, я никак не могу перестать жить иначе, не вспоминая о нем. Я не жалею о том, что стал инвалидом. Это наказание, которое я заслужил. Но лучше бы я умер или же вовсе не приходил в сознание, стал овощем, без чувств и воспоминаний.

Эдриан подходит к Тому и кладет свою ладонь на его массивное плечо.

– Ты справишься, Том. За это время ты стал гораздо сильнее, чем тебе кажется. Я был поражен с самого начала, когда ты решился пойти на гонки. Это значит, что ты уже на полпути к успеху. Ты обязательно справишься, прекращай винить себя.

– Мне очень жаль, Том, – тихо произносит Андреа.

– Ты все время жил с этим, никому ничего не рассказывая, и ты смеешь называть себя слабым? С такой болью может жить только сильный человек, – говорит Брис.

Я не нашла нужных слов, чтобы выразить свое сочувствие. Лишь приблизилась к нему и обняла, чувствуя, как внутри его все клокочет.

Глава 19

У меня скудные познания о Танзании: эта страна находится на Африканском континенте, там жарко, и есть куча заповедников с дикими животными, где каждый день снимают передачи для телевизионных каналов про природу. Несмотря на то что все мы уже скоро окажемся в диковинном мире, куда попасть, я уверена, мечтает каждый уважающий себя путешественник, которого не пугает даже риск подхватить малярию или желтую лихорадку – никто из нас не испытывает радость. Уныние, тревога и разочарование сцепились воедино и нависли хмурым облаком над нами, отягощая наш путь.

Фил, хоть и старается делать вид, что у него по-прежнему прекрасное настроение, глаза его выдают, они потеряли свой блеск. Перевожу взгляд на Тома, и мне вновь становится неспокойно. Почти всю дорогу он молчит, изредка проронит слово и снова погружается в себя. Брис то и дело пытается с ним заговорить, хоть как-то рассмешить, но тот отвечает равнодушием.

Наш самолет приземлился в крупнейшем городе Танзании – Дар-Эс-Саламе. Мои ничтожные догадки об Африке оправдались. Уже к полудню температура перевалила за тридцать. Невыносимо жарко. Африканский зной прочувствовала каждая клеточка моего тела. Стоило мне сойти с трапа, как по спине побежали капельки пота, а жаркие солнечные лучи буквально впитывались в мою черную макушку.

Дар-Эс-Салам кроме того, что является экономической столицей страны, крупнейшим портом, расположенным на берегу Индийского океана, больше ничем и не запоминается. То ли мой глаз уже устал от такого количества мегаполисов, то ли здесь в самом деле нет ничего привлекательного и завораживающего. Город напичкан высокими, серыми, цилиндрическими зданиями, но стоит перевести взгляд несколько в другую сторону, как можно заметить кусочки истинной архитектуры города – старинные соборы, часовни с кирпичным цветом крыши, музеи. К сожалению, у нас отведено минимальное время на Танзанию, и прогулка по улочкам Дара является совершенно невыполнимой задачей. Мы сразу отправляемся в порт, где должны будем найти лодку Хамизи.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я Карли.

– Кажется, мои легкие из-за горячего воздуха превратились в пепел, а так все в порядке.

Пока мы скрывались под тенью небольшого навеса, Фелис успела пробежаться по магазинам, что расположены у порта.

– Так, каждый берет по бутылке с водой и соломенной шляпе. Жара дьявольская, неизвестно, сколько мы еще будем искать эту лодку.

– Кстати, о лодочнике, – говорит Эдриан. – Предлагаю разделиться и отправиться на поиски, так мы сможем не потерять лишнее время. Не забывайте пить много воды, не допускайте жажды, и если кому-то станет плохо – сразу говорите об этом мне.

Услышав напутствия, все начали разбирать воду, шляпы и готовиться выйти из-под тени в зной. Все, кроме Тома. Тот сидит в стороне, уставившись вдаль.

– Томас, поехали, нельзя отставать, – говорю я.

Мой голос вырвал его из прострации, Том оглянулся и начал, наконец, проявлять инициативу.

– О, нет. Опять это унылое лицо, – протягивает Андреа.

– Андреа… – пытаюсь прервать ее я.

– Что Андреа?! Развели тут. Как долго это будет продолжаться? Как долго мы будем думать о своих чертовых проблемах? Может быть, я вам открою тайну, но от своих проблем никогда никуда не денешься. Том, все люди с чем-то борются. Абсолютно все. Неважно инвалид это или здоровый человек. Раньше я думала, что ты не такой. Ты болван, конечно, но я надеялась, что ты сильнее. А ты, оказывается, настоящий слабак.

– А ты что, сильнее? – спрашивает он.

– Гораздо сильнее, чем ты думаешь. Будь ты на моем месте, ты бы уже давно сдох от бессилия.

Закончив фразу, Андреа разворачивается и удаляется от нас.

Обойдя бесчисленное множество лодок, мы уже успели неоднократно обзавестись надеждой и вновь потерять ее. Кто-то говорит, что Хамизи находится на другом конце порта. На другом конце порта говорят, что вообще не знают никакого Хамизи, потому что здесь в основном находятся частные судна гостиничных комплексов. А жара все нарастает, и даже соленый морской ветер не спасает нас. И вот, наконец, удача улыбнулась нам всей своей широкой улыбкой, один из лодочников указал нам на судно Хамизи. Это небольшая, старая посудина, поросшая ржавчиной, которая каким-то немыслимым чудом еще держится на плаву.

Эдриан по миниатюрной деревянной перекладине, играющей роль мостика между судном и причалом, перебирается в лодку.

– Эй, есть здесь кто-нибудь?

Спустя мгновение из рубки выходит, еле перебирая ногами, худощавый смуглый мужчина с густой седой бородой, в потрепанной рубашке и растянутых, плотных штанах.

– Вы кто такой?

– Добрый день, вас зовут Хамизи?

– Да. Что вам нужно? – грубым голосом спрашивает он.

– Дело в том, что нам нужно попасть на остров Бонгойо, не могли бы вы нас туда доставить?

– Я обычный рыбак, я не развожу туристов по островам. Проваливайте с моего судна!

Старик разворачивается и направляется к рубке.

– Подождите! – выкрикивает Карли.

Хамизи останавливается и, увидев нас, столбенеет от растерянности.

– Вы знали Джона Хилла?

– Джон Хилл? Да… я его помню. Да кто вы такие?

Затем следует рассказ про то, что мы здесь делаем, кто такая Карли и как мы все связаны с Джоном Хиллом.

Хамизи пускает нас на судно, мы располагаемся в его каюте, где царит полный беспорядок. Безмерное количество упаковок крепкого табака вместе с пожелтевшими газетами и бутылками с остатками красного спиртного хаотично разбросаны по всей каюте. К стенам прилеплены потускневшие черно-белые фотографии, на которых я узнаю лодочника. На них он молодой, но такой же тощий, расплывается в улыбке.

– Так Джон умер? Боже… Когда я его встретил, ни за что бы не поверил в то, что он болен. В нем было столько энергии, что любой здоровый позавидовал бы.

– Как вы с ним познакомились? – спрашивает Карли.

– Это было очень давно. Я… был должен одному очень серьезному, влиятельному человеку. Он забрал у меня все: дом, работу, деньги. У меня осталась только эта лодка. Самое ценное, что у меня есть. На ней мы еще рыбачили с отцом. И вот этот человек, как вы могли догадаться, захотел отобрать у меня последнее, что мне дорого. Я пытался хоть как-то откупиться, предлагая ничтожные деньги, что заработал на рынке, торгуя рыбой, но его это не устроило, и ему легче было от меня избавиться. Он приехал со своими людьми и начал угрожать мне. В порту было приличное количество людей, но все были равнодушны. Они лишь бегали из одного ресторана в другой, чтобы отведать устриц, запивая Херес-де-ля-Фронтер. И только один человек отважился мне помочь. Это был Джон. Он был невероятно дипломатичен и смог найти общий язык даже с тем мерзавцем, что хотел меня убить. Джон предложил ему сумму в два раза больше, чем весь мой оставшийся долг. Вот так он спас меня и мою лодку. Но затем он исчез, я даже не успел опомниться. Через несколько лет он снова вернулся в Дар, нашел меня, и я, наконец, спросил его, как я могу его отблагодарить, ведь, несмотря на то что прошло столько лет, я все еще обязан ему жизнью. Он ответил мне: «Когда моя жена доберется до Дара, доставь ее на остров Бонгойо». Я сопровождал его все те несколько дней, что он находился в Танзании. Мы рыбачили на острове, обменивались историями из своей жизни. Ваш муж был прекрасным человеком, Скарлетт. Великое счастье встретить таких людей, ведь их в этом мире так мало.

– Это правда.

Мы дружно затаили дыхание. Глаза Карли засияли от слез. Она старалась мужественно держаться, не показывать свою слабость на людях, и я чувствовала, как нелегко это ей дается.

– Хамизи, а Джон не оставил для меня подсказки?

– Подсказки? Нет, никакой подсказки он не оставлял.

Хамизи отправляется к штурвалу, а мы предпочли остаться в каюте. С каждой минутой наше судно отдалялось от берега, погружаясь в безграничное пространство Индийского океана.

Как только мы оказались на острове, я поняла, что готова поверить в Бога и в то, что существуют Рай и Ад, потому что этот остров настолько прекрасен, что кажется, будто это и есть маленький уголок Рая. Белый, мягкий песок, из-за которого колеса кресла с трудом осуществляют движение, лазурные волны теплого океана напоминают о себе легким шипением, разнообразные тропические деревья стеной отделяют пляж от диких темных джунглей.

Хамизи привел нас к нашей хижине, в которой нам предстояло провести оставшийся день и целую ночь. Ее стены построены из стволов бамбука, а крыша покрыта соломой.

– Здесь жил Джон. Он выбрал именно эту хижину, потому что она отдалена от остальных. На западе острова находится небольшой ресторан. Вечером там довольно весело. Так что отдыхайте. Я заберу вас завтра примерно в это же время.

– Спасибо, Хамизи, – говорит Карли.

Внутри хижина разделена на две импровизированные комнаты, в каждой имеется небольшое окно, стол и несколько циновок, на которых нам придется спать.

– Кажется, здесь со времен Джона больше никто и не жил, – говорит Том.

– А по-моему, все не так плохо. Зато мы можем окончательно объединиться с дикой природой, – возражает Андреа.

Внезапно Фил вскрикивает, поднимает руку и указывает на Андреа. Мы сперва не понимаем, что происходит, но затем замечаем на теле Андреа огромную сороконожку! Я цепенею, чувствую, как рвотный центр, что находится в продолговатом мозге, начинает активироваться.

– Эй, что такое?

– Твою ж мать… – говорит Том.

– Да что случилось?! Говорите!

– Как бы это тебе помягче сказать… – говорит Брис, – на твоем плече гигантское коричневое насекомое с двигающимися усиками.

Андреа взвизгивает, начинает ерзать, заставляет свое обездвиженное тело хоть как-то сопротивляться. В этот момент Эдриан с бамбуковой палкой в руках подбегает к Андреа, стряхивает с ее плеча насекомое, и то вмиг ускользает сквозь щели в бамбуковых прутьях.

– Ну что, веселье начинается! – изрекает Карли.

Мы с ребятами остаемся в хижине, пытаемся хоть самую малость обустроить наше жилище, а Карли вместе с нашими «надзирателями» осматривают остров за хижиной.

Атмосфера гнетущая. Мы разделились на два лагеря. В первом я и Андреа, во втором Том, Брис и Фил. Мы молчим, изредка обмениваясь взглядами.

Наконец, Андреа решается нарушить тишину, и я чувствую долгожданное облегчение.

– Том, ты извини, что я на тебя накричала. Я была не права.

– Надо же, ты умеешь извиняться.

Андреа раздраженно выдыхает.

– Ты можешь хотя бы сейчас не язвить?

– Я просто пытаюсь говорить на твоем языке, только и всего.

– Вот как?! Тогда я забираю все свои извинения. Ты действительно слабак!

– Эй, вы опять начинаете? – вмешивается Брис.

– Хорошо, я – слабак, а ты – камень.

– Что?

– Тебе чужды все чувства, что испытывают нормальные люди: страх, радость, сочувствие. Ты – камень!

– Да откуда тебе знать, что я чувствую?

Пока эта парочка продолжает спорить, я, в свою очередь, продолжаю разбирать вещи и вдруг замечаю какое-то движение на противоположной стороне, у рюкзака Тома.

– Ребят… – говорю я, но меня никто не слышит.

– Интересно, а ты вообще когда-нибудь любила?

– А это здесь при чем?

– Просто ответь: ты когда-нибудь любила?

– Не пробовала!

А я все не отрываю взгляд от рюкзака. От страха по моей коже пробегают сотни невидимых жучков.

– Ребят! – не выдерживаю я.

Наконец-то на меня обращают внимание, и я указываю на рюкзак.

– Это еще что?

Брис почти бесшумно приближается к рюкзаку и резко начинает трясти его. Мы вскрикиваем в унисон, когда из него показывается дикий зверек. Очередной непрошеный гость, увидев нас, быстро выбегает из хижины.

Том бросается к своей сумке.

– Этот гад сожрал все мои припасы!

Мы смеемся. Смех наш больше похож на истерический, ведь каждый из нас до сих пор еще не успел оправиться от страха.

И лишь Брис застыл у стены, что-то внимательно разглядывая.

– Смотрите.

На одном из стволов бамбука мы замечаем надпись: «Дэлмар. Каппер-стрит, 37. Харви-Бей. D. H».

Прячась под тенью массивной кроны незнакомого мне дерева, я наблюдаю за Филом и Брисом, которые играют в мяч на берегу. Наблюдаю, как Фелис помогает Тому покинуть кресло и сесть на теплый, белоснежный песок, а Андреа с Карли, тем временем, сидят у океана и о чем-то беседуют.

Вижу, как ко мне приближается Эдриан. Он без футболки, и я замечаю на его бледном рельефном торсе следы прикосновения солнечных лучей. Кожа окрашена легким румянцем.

– Леди, не желаете отведать коктейля из сока гуавы и кокосового молока с капелькой ванильной эссенции?

Он протягивает мне холодный стакан с жидкостью нежно-персикового цвета.

Либо это действительно очень вкусный напиток, либо мной овладела дьявольская жажда, поскольку я не заметила, как опустел мой стакан, и мне захотелось еще.

– В первый раз я увидела океан так близко благодаря тебе.

Эдриан кротко улыбнулся.

– Не хочешь прогуляться?

Я безмолвно ответила ему согласием. Эдриан берет меня на руки и направляется в сторону джунглей.

Всю дорогу я не знала на чем остановить внимание. То ли на джунглях с их диковинной живностью, то ли на Эдриане. Я выбираю второе. Я смотрю в его глаза, на его веки, на пышные ресницы. Затем мой взгляд опускается ниже, на его щеки и подбородок, на которых видна незначительная щетина. Я смотрю на его шею, по которой струятся капельки пота. Смотрю на его порозовевшую теплую грудь. С каждой секундой я ловлю себя на мысли – нельзя быть таким идеальным. Он настолько совершенен, что меня это пугает и несколько отталкивает. Такой совершенный он, и такая несовершенная я. Две противоположности, которым заведомо не суждено быть вместе.

Узкая тропинка вывела нас из джунглей. Перед нами раскинулся совсем крошечный скалистый берег.

– Зачем мы сюда пришли?

– Знаешь, я понял одну вещь. Весь маршрут Джона окутан настоящей магией. Иначе и не скажешь. Фил встретил своего отца на другом конце Земли, мотосоревнования были именно в тот день, когда мы находились в Лиссабоне. Это путешествие состоит из испытаний для каждого из нас. В это трудно поверить, но это так. И я думаю, нет, я уверен, что сегодня мой день испытаний.

– Ты что серьезно? Ты решил окунуться?

– Ты говорила, что я противоречу сам себе. Пытаюсь отучить людей от страха, а в итоге сам от него завишу. Надо с этим бороться.

– Ну что ж, я желаю тебе удачи. Пока ты будешь познавать просторы океана, я буду наблюдать за тобой и если увижу акулу на горизонте, обязательно позову на помощь, обещаю, – смеюсь я.

– Прости, я забыл упомянуть главное: ты поплывешь со мной.

– Что? Хорошая шутка, Эдриан. А теперь клади меня на землю.

Но он уже меня не слушает и аккуратными шагами приближается к океану.

– Ты меня что, не слышишь? Отпусти! Ты спятил!

– Я не смогу это сделать один. Ты не представляешь, как мне страшно.

В одно мгновение из идеального, мужественного героя он превращается в беспомощного младенца.

– Хорошо, успокойся, это всего лишь вода. Максимум на что мы напоремся, это на морского ежа. Иглы у него ядовитые, но не волнуйся, зафиксировано всего двадцать пять процентов случаев с летальным исходом.

Эдриан вновь улыбается, но как только он шагает в воду, улыбка исчезает с его лица. Он еще крепче обхватывает меня и, несмотря на дикий ужас, что с каждой секундой нарастает у него внутри, продолжает уверено идти вперед. Когда вода достигает его пояса, он решается на первый заплыв. Я перемещаюсь на его спину, крепко обвиваю руками, и мы погружаемся в состояние невесомости. Волны теплые, спокойные, мягкие. Нависшая безмятежность одурманивает, мы отплываем все дальше и дальше.

– Вот видишь, это совсем не страшно.

Эдриан останавливается, кладет ладони на мою талию.

– Набери побольше воздуха.

Я выполняю указание, и мы вместе погружаемся под воду. Эдриан отпускает меня, я несколько секунд парю в прозрачной воде, затем он вновь обхватывает меня, и мы еще несколько секунд кружим в воде, а между нами то и дело проплывают стайки разноцветных рыб, щекотно дотрагиваясь до тела.

Одновременно выныриваем. Я держусь за его крепкие плечи и чувствую, как его тело охватила дрожь.

– Ты весь дрожишь…

– Все в порядке. Теперь со мной точно все в порядке.

Он смотрит в мои глаза, а я неловко отвожу взгляд и вновь концентрирую внимание на деталях его лица. На его поразительно симметричных губах, россыпи едва заметных веснушек и небольшой горбинке на носу.

– Даже и не думала, что когда-нибудь еще смогу поплавать.

– Ты можешь все, Джина. Ты должна это понять. Те границы, которые существуют вокруг тебя, выстроила ты сама. Ты можешь плавать, танцевать, путешествовать. Ты можешь все.

– Я могу все… когда ты рядом. Кажется, я поняла какое у меня испытание. Это – ты. Я так боялась вновь полюбить, но ты окончательно вскружил мне голову. И я не знаю, что с этим делать. Я в растерянности.

– Нам пора возвращаться, Джина.

Хижиной завладели девочки. Мужское население отправилось на запад острова, где собираются все туристы.

Фелис помогает мне снять с себя мокрую одежду, а все остальные не теряют времени, чтобы обсудить меня и Эдриана. В эти минуты я искренне возненавидела одну из черт женской сущности – постоянно все обсуждать, даже если тебя это никаким боком не касается.

– Ты и Эдриан. А что, из вас бы получилась неплохая пара.

– Карли!

– Что Карли? Я лишь констатирую факт. Ты красивая, молодая, умная девушка. Он красивый, молодой, умный парень. Вы идеально подходите друг другу.

– Карли права, – поддерживает Фелис.

– Как у вас все просто. Мы не можем быть вместе. И на этом все.

– Да почему? – спрашивает Андреа, сидя у миниатюрного зеркальца и старательно, с большими усилиями подводя себе нижнее веко.

– Хотя бы потому, что он меня старше.

– Ох, глупышка. Возраст не помеха настоящей любви. У нас с Джоном тоже была разница в возрасте. Девять лет.

– Девять лет? – От удивления Андреа чуть не выронила свой черный карандаш.

– Да, целых девять лет. И это даже прекрасно. Прекрасно, когда в отношениях есть взрослый, опытный человек, который способен не только любить, но и воспитывать, защищать, давать мудрые советы. В этом и заключается счастье для любой женщины.

Фелис роется в моей сумке, ища одежду, чтобы переодеть меня, и тут я замечаю в ее руках то самое мое любимое белое платье.

– Какая красота, вы только посмотрите!

– Я не знаю, зачем я его взяла. Нелепо надеялась, что найдется какой-нибудь повод надеть его.

– А что, если повод уже нашелся? – Андреа поворачивается к нам, и я вижу, как в ее глазах зажегся огонек энтузиазма.

– Точно! В нем ты безусловно очаруешь Эдриана, – поддакивает Карли.

– Да вы что! Не собираюсь я никого очаровывать. Глупость какая.

– Боюсь, у тебя нет выбора, – улыбается Фелис.

И дамы принялись преображать меня. Фелис помогает надеть платье, и я не знаю, в чем дело, но любое женское платье обладает какими-то необъяснимыми магическими свойствами. Стоит надеть его, как сразу чувствуешь себя несколько иначе: красивее, увереннее. Карли забрала мои волосы в пучок, прихватив шпильками и оставив две воздушные томные пряди у лба. Андреа занялась макияжем.

Она совсем чуть-чуть выделила мои глаза, добавив им немного выразительности.

Закончив со мной, каждый из моих импровизированных стилистов, начал заниматься собой. В итоге мы, совершенно непохожие на себя, нарядные, накрашенные отправляемся в ресторан, где нас уже ждут Эдриан, Фил, Брис и Том. Те, как и полагается, ошарашены. Они долго рассматривают нас и затем по очереди начинают осыпать комплиментами. И все-таки как мало нужно женщине для счастья: пара искренних комплиментов, красивое платье и вкусная еда. В ресторане в стиле хижины собралась небольшая горстка туристов, которые мечтали хоть на день оторваться от цивилизации. Я заказываю жареную лапшу удон с креветками, тофу и пореем и одно из блюд местной кухни – храйме. Последнее оказалось филе белой рыбы, тушенным в остром соусе. Я не любитель острых блюд, но это было поистине великолепным: от аромата до последней капельки ярко-красного соуса.

В ресторане живая музыка. Пожилой музыкант с неугасающей улыбкой обнимает гитару и аккорд за аккордом создает приятную музыку, которая сливается с шумом уставшего океана.

Внезапно Эдриан встает и, обогнув стол, подходит ко мне.

– Разрешите мне пригласить вас на танец?

– На танец? – робко переспрашиваю я.

Он берет меня на руки, я обвиваю его шею, и мы кружим под ту сладкую музыку, которую будто специально для нас сотворил этот неизвестный, но безмерно талантливый музыкант.

– Ты даже не представляешь, насколько ты красива, – шепчет Эдриан.

Я закрываю глаза и окунаюсь в другую реальность. Я опускаю ноги вниз, они твердо стоят на поверхности, и я уже забыла, какое это приятное ощущение, когда ты стоишь на своих ногах, делаешь шаги. Мы вальсируем, мое воздушное платье вздымается вверх при каждом повороте, я чувствую себя счастливой. Я чувствую себя желанной.

Но стоило мне открыть глаза, как я снова очутилась на руках Эдриана. Но мне уже не горько. Я не сожалею о том, что не могу двигаться, не могу полноценно танцевать, ведь даже несмотря на это, я чувствую себя счастливой.

Наши лбы соприкасаются, я ощущаю его дыхание на своих губах. Сердце затрепетало, щеки стали пунцовыми. В следующее мгновение наши губы сливаются. И все мысли улетучиваются. Я забываю, кто я, забываю, где я. Мне становится все безразлично. Все, кроме него. Каждая молекула моего существа пропиталась им. Я словно несколько секунд пребываю в наркозе и не чувствую ничего, кроме легких прикосновений его губ.

Я в который раз убеждаюсь в том, что в нашей жизни потери и приобретения существуют в интересной закономерности: чем больше мы теряем, тем больше приобретаем. Это истина. Я потеряла подругу, но обрела еще более настоящих друзей, с которыми нас многое связывает. Я потеряла Скотта, но в моей жизни появился Эдриан и заставил мое сердце вновь любить. Я потеряла свою прошлую жизнь и взамен получила новую. И пусть в ней в тысячу раз больше трудностей, которые мне предстоит преодолеть – тем она и интересна. Каждый день – это борьба. Новый день приносит с собой новые испытания, и если раньше я сомневалась, что смогу с ними справиться, то сейчас, достигнув апофеоза морального восстановления, я могу твердо заявить, что я все смогу. Я гораздо сильнее, чем мне казалось.

Я чувствую себя счастливой.

Глава 20

На следующий день Хамизи, как и обещал, забрал нас с острова обратно в город. Сидя на небольшой палубе и считая расстояние, которое с каждой минутой все увеличивалось, я чувствовала, как неумолимо нарастающая тоска сковывает мое сердце. Никогда мне еще не было так печально расставаться с очередной точкой маршрута, а все это из-за того, что наше путешествие подходит к концу.

Я слышу тихие шаги позади меня, оборачиваюсь и вижу Эдриана. Он подходит ближе, наклоняется и заключает меня в свои объятия.

– Не грусти, – говорит он, словно ему удалось прочитать мои мысли.

Наше путешествие по Австралии началось с поиска фургона, который нам нужно арендовать на несколько дней. Для Австралии мы изначально, еще находясь в центре, выделили несколько дней. Карли сказала: «Я должна как следует морально подготовиться перед тем, как ступлю на землю Новой Зеландии. Ведь на этом все закончится. Хочу, чтобы Австралия была моей последней беседой, последним мысленным объятием с Джоном перед тем, как я окончательно расстанусь с той загадкой, с той ниточкой, что связывала меня с ним все эти одинокие, безрадостные годы после его смерти».

Также для того, чтобы растянуть удовольствие мы решили добраться до Харви-Бея, что находится в штате Квинсленд самостоятельно, а для этого требуется преодолеть длинный путь – больше тысячи километров.

– Будьте осторожны на дорогах, – говорит парень, который предложил нам в аренду небольшой фургон марки «Фольксваген Т», точь-в-точь, что были у хиппи.

– А что с дорогами в Австралии совсем худо? – спрашивает Эдриан.

– С дорогами как раз таки все в порядке, а вот с кенгуру у нас проблемы. Пару дней назад туристы из Сербии наткнулись на одного из этих сумчатых дьяволов. Ну как наткнулись, огромная, бешеная туша влетела в автомобиль, люди чудом остались живы.

– Кенгуру-самоубийцы? Прекрасно. Я уже люблю Австралию, – говорит Том.

Мы выезжаем из Канберры почти в четыре часа дня, когда солнце вовсю раскинуло свои огненные лучи. Асфальт под ногами буквально плавится в этот августовский день, словно плитка шоколада, оставленная на подоконнике.

К слову о Канберре. Мне удалось захватить с собой миниатюрный буклетик из аэропорта, в котором пестрят красочные фотографии улиц этого города, несколько фото крупных магазинов, а также есть небольшая информация об отелях, хостелах, достопримечательностях и истории.

В конце девятнадцатого века на этом крошечном континенте шли долгие споры о том, где же быть столице: в Сиднее или Мельбурне. Так вот Канберра и стала неким компромиссом в решении этого вопроса. Два крупнейших города Сидней и Мельбурн успокоились, словно примирившаяся супружеская пара после появления на свет их общего ребенка. Искусственно сотворенная столица принесла с собой мир и покой на этот маленький клочок планеты.

Любое путешествие – услада душе. У тебя затекает спина, порой из-за крутых поворотов скручивает живот, почки, словно наперекор тебе, чрезмерно быстро справляются со своей работой, и чувства наполненного мочевого пузыря, тошноты и головной боли сидят на твоих плечах вместе с тяжеленным рюкзаком, постоянно дискутируя между собой, чья очередь настала тебе досаждать. Но несмотря на этих вечных попутчиков, есть что-то, что полностью перекрывает все неудобства. И это что-то – безмерная, высшая, чистая, всепоглощающая любовь к неизведанному, к новым пейзажам, к незнакомому населению, к непривычному акценту и даже к новой валюте.

Несколько часов пребывания в Австралии дали мне понять, что этот материк в самом деле не такой, как все. Атмосфера здесь меланхолична, размеренна, кажется, что эта точка земного шара нарочно находится на значительном расстоянии от крупных континентов, подальше от шума, тревог, волнений, ханжества.

Кажется, мое неугомонное сердце затевает новый роман.

Особенно приятно удивляют маленькие поселения, которые встречаются нам по пути. Они не отличаются прекрасным рельефным расположением или же выдающимися достопримечательностями, про которые изложено мизерным шрифтом в карманных путеводителях.

Эти места приковывают к себе другим: скромными фасадами маленьких, ухоженных, светлых домиков с парой чудеснейших розовых акаций у ворот, узкими дорогами, на которых изредка появляются машины, небрежно висящими линиями электропередачи и теплым ветром, играющим с листьями деревьев, длинные ветви которых стремятся вверх, рассекая небесную лазурь. Во всем этом есть свое тайное, одурманивающее очарование, каждый миллиметр пропитан особой теплотой, и посещает такое забытое, но все равно столь любимое чувство, словно на миг оказался в доме у бабушки.

Мы останавливаемся в одном уютном местечке, с неизвестным названием и находим местную забегаловку – нас привел к ней аромат свежеприготовленной еды, молекулы которого даже сквозь дверь просачивались.

Кафе оказалось пустым, и удивленные нашим визитом официанты с истинной радостью, порхая, сопровождают нас до самого большого стола. Но в следующий момент случилось непредвиденное.

У Андреа снова начался приступ. Ее тело дрожит так, будто его облили ледяной водой, боль капканом ухватилась за него. Лицо покрывается потом, легкие еле наполняются воздухом, кажется, что все ее существо, все ее органы и ткани сговорились и всем своим единством отвергают жизнь. Она словно выловленная рыба, которую медленно и безжалостно убивает кислород.

Эдриан вскакивает, бросается к рюкзаку Андреа и несколько секунд роется в нем.

– Андреа, где все твои лекарства?! – в ужасе спрашивает он, заранее понимая, что ответа не услышит.

– Господи… – говорит Том, широко раскрыв глаза от страха, – впервые вижу ее такой.

– Может быть, лекарства в другой сумке, что в фургоне? – спрашивает Карли.

Фелис бросается бежать к фургону.

– Андреа, пожалуйста, постарайся ответить, – говорит Эдриан, – куда ты положила свои лекарства?

– Я их не брала, – говорит она побледневшими губами.

– Черт побери, у вас есть какая-нибудь больница? – обращается Брис к персоналу кафе.

Те лишь, выпучив глаза, отрицательно качают головой.

– А медпункт?

– Нет… – растерянно отвечает один из официантов.

Я подъезжаю к Андреа, беру за дрожащую руку.

– Андреа, вспомни, что тебе говорила мама. Закрой глаза и подумай о чем-нибудь хорошем. Давай, ты справишься, я верю в тебя.

Андреа так и поступает, она закрывает глаза, и в следующие секунды мы лишь можем догадываться, о чем она думает.

Ее тело постепенно расслабляется, дыхание становится ровным.

– Простите, – шепотом произносит она.

– Не могу это принять. Как же это безрассудно с твоей стороны не взять лекарства, от которых зависит твоя жизнь, – говорит Эдриан.

– Это мое решение.

– Твое решение? Ты понимаешь, что с каждым разом боль будет сильнее и сильнее, и однажды ты просто не выдержишь.

– А вам говорили, что вы прекрасный психотерапевт?

– Андреа, Эдриан прав. То, что ты делаешь с собой, называется мазохизмом, – говорит Фелис.

– Возможно, так оно и есть, но это опять же мое и только мое дело. Я устала от этих бесконечных уколов, доз лекарств, меня тошнит от одних только их названий! Я хочу почувствовать себя свободной, хотя бы в этой поездке. Я привыкла к боли. Даже не знаю, хорошо это или плохо, но она уже стала неотъемлемой частью меня. И всякий раз, когда я самостоятельно справляюсь с очередным приступом, я чувствую свое превосходство, свою силу перед этой болью. И вы не вправе меня этого лишать. Вот видишь, Том, не такой уж я и камень. Что-то еще могу чувствовать.

На ночь мы решили остановиться в одном из мотелей. В этом ветхом, двухэтажном здании, повидавшем множество уставших туристов, оказался свободным всего один номер, к счастью, на первом этаже.

Таким образом, нам предстояло ночевать ввосьмером в одной тесной комнате, в которой находятся две кровати с потертыми матрасами, небольшая тумбочка и хилый вентилятор. По сравнению с Танзанией, где нам довелось спать на жутко неудобных циновках, оказавшихся излюбленным местом всевозможных насекомых острова, которые ползали по нам всю ночь, условия, в которых пребываем мы сейчас – просто царские. В итоге я, Карли, Андреа и Фелис расположились на кроватях, а мужчинам пришлось ютиться на полу.

Как только мое тело оказалось в горизонтальном положении – я отрубилась. Но спустя некоторое время я проснулась, вначале еще не осознав, что лежу с открытыми глазами, просто уставившись в темноту. В номере невыносимая духота, сопение спящих и стрекотание за окном слились в один противный, кошмарный, звенящий звук, который вливается в мою голову, окутывает мозг и не дает ни на секунду расслабиться и погрузиться в сон. Я не выдерживаю, тихо приподнимаюсь, пересаживаюсь на кресло и осторожно покидаю номер.

И только находясь на улице, я наконец могу вздохнуть полной грудью. Я осматриваю совершенно вымершее пространство, окружающее мотель. Единственный высокий фонарь, у которого клубятся неспящие мошки, бабочки и прочая живность, и красная, светящаяся вывеска мотеля еле освещают стоянку, на которой находятся с десяток автомобилей, узкую дорогу, до сих пор хранящую в себе тепло Австралийского солнца, а дальше ее виднеются лишь мрачные очертания густых зарослей.

– Тоже не спится? – слышу я голос Карли.

– Как же ты меня напугала, – с трепещущим сердцем говорю я.

– Прости. О чем думаешь?

– Не знаю. В голове столько самых разных мыслей, что с трудом удается собрать их в кучу. Кажется, я восстановилась. Я понимаю, что прошло совсем мало времени, но я чувствую, как мой организм будто перепрограммировался. Я ощущаю себя по-новому, и я этому рада. Но… я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как жить, когда я покину центр. Я не знаю, что меня ждет. И это неведение гнетет меня.

Карли улыбается.

– До аварии ты боялась жизни?

– Нет.

– Так почему же ты сейчас боишься? Ничего не изменилось. Ты все та же Джина, которой была раньше, с теми же целями и желаниями, вкусами и привычками. Что ты хотела сделать после школы?

– Поступить в университет.

– Так что тебе мешает осуществить мечту? Если бы ты знала, как я тебе, да и вообще всем вам, безумно завидую. У вас впереди целая жизнь. Вас ждет столько удивительного. Знаешь, когда я была примерно в таком же возрасте, как ты, я уже работала в одной из английских газет и меня послали на Шри-Ланку, чтобы я написала статью о паломничестве верующих, которые поднимаются на вершину горы к храму, чтобы прикоснуться губами к священному следу. В этом удивительном месте я познакомилась с одним монахом, задала ему сотню вопросов, и вот на один из них, который звучал приблизительно так: «Как вы не теряете веру в будущее? Как сохраняете в себе душевное равновесие?» – он мне ответил: «Нужно придерживаться маленьких правил: всегда думай о том, что ты любишь. Неважно, что это: еда, или любимая книга, или же любимый город – просто думай о том, что ты любишь. Никогда не таи ни на кого обиду. Так живется гораздо легче. И помни: что бы с тобой ни случилось – всегда засыпай с мыслью, что лучшее ждет тебя впереди». Лучшее ждет тебя впереди, Джина. Поступи в университет, найди друзей, веселись, совершай безумные поступки. В общем, живи так, как ты хочешь.

– Карли, а ты в своей жизни совершила много безумных поступков?

– Ух, этим меня жизнь не обделила. Стоило мне вырваться из-под жесткого контроля родителей с их пресловутым протестантизмом, как жизнь моя приобрела кучу новых поворотов. Помню, как однажды мы с друзьями-рок-н-рольщиками угнали чью-то машину, предварительно обкурившись травкой.

– Ты курила травку? Серьезно? Вот уж чего не ожидаешь услышать от семидесятилетней старушки, – смеюсь я.

– А ты что думала? Мудрость – это результат многих ошибок и глупостей. В моей жизни ошибок было столько, что мне понадобится еще одна жизнь, чтобы о них рассказать.

– А у тебя есть дети?

Карли сразу переменилась в лице. Улыбка исчезла, глаза опустились вниз. Я поняла, что зашла слишком далеко.

– Была дочка. Но… ее больше нет.

– Прости, пожалуйста.

– Ничего.

В голове мелькнуло воспоминание о том, как я в палате Карли увидела фотографию, на которой изображены она и младенец. Значит, это и есть ее дочь. Мне становится не по себе от собственной бестактности.

– Пойдем, нужно поспать, а то сил совсем не осталось, – напоследок говорит она.

Глава 21

Это была самая короткая ночь на моей памяти. Сон пронесся так быстро, что, открыв глаза, после недолгого пробуждения, я не раз спросила себя, а спала ли вообще я? Но несмотря на это, бодрости в моем теле хоть отбавляй. Словно кто-то тайно ночью вливал мне кофе, чтобы наутро я чувствовала себя живой после практически бессонной ночи.

Я не могу оставить без внимания Фелис, которая самозабвенно заботилась обо всех нас. Стоило нам всем только поднять отяжелевшие веки, а на столе, что находился в нашем номере, уже стояли несколько блюдец с теплыми пончиками, около которых остывал горячий чай. Я много раз срывалась на Фелис, но только сейчас я поняла, какой же она на самом деле потрясающий человек и какая же я неблагодарная. И дело даже не в вкуснейших пончиках, которые она успела найти и купить в одном из австралийских ларьков. Она дарит свою любовь, казалось бы, совершенно чужим людям. Такую любовь даже некоторые дети не получают от своих родителей. А как она трепетно относится к Филу! Я знаю мало женщин, готовых отдать себя всю ради чужого ребенка.

И если бы не Фелис, меня бы здесь не было. Ведь именно она поговорила с моими родителями, чтобы те поняли меня и разрешили поехать с Карли.

Когда все уже позавтракали и начали потихоньку выползать к фургону, я дождалась того момента, когда мы с Фелис остались одни, затем подъехала к ней и обняла. Она ничего не сказала, лишь ответила мне взаимностью.

– Прости меня. Ты настолько великолепный человек, что мне даже всех самых прекрасных слов не хватит, чтобы высказать тебе свою благодарность.

– Моя девочка, – говорит она и еще крепче меня обнимает.

Одним из наших любимых времяпрепровождений в поездке является подпевать во всю глотку радио, которое нам с переменным успехом удается поймать. Забавно наблюдать, как Карли подпевает Мэрлину Мэнсону, Фил трясет головой под басы Джэй Зи, а Андреа удивительно мелодичным голосом напевает одну из песен Агилеры.

– А это еще кто? – спрашивает Карли, услышав песню Эминема.

– Ты что! Это знаменитый белый рэпер, – говорит Брис. – Неужели ты не слышала ни одного его сингла?

– Я похожа на человека, который слушает белого рэпера?

Мы смеемся.

– Да уж, что произошло с музыкой, – говорит она. – Не стану скрывать, у этого вашего Эминема довольно-таки серьезные тексты, ну по крайней мере те, что я сейчас слышу. Даже есть над чем подумать. Но а если брать других исполнителей? Это же катастрофа!

– О, да, Карли, я с вами полностью солидарен, – говорит Эдриан, сидя за рулем и не отрывая глаз от дороги. – Раньше музыка заставляла жить, любить, верить. Она диффузно проникала в кровь, заставляла биться сердце в такт, а мозг просто выключался во время этого процесса. Ты мыслишь только сердцем, чувствуешь только сердцем, и от этого так отрадно на душе.

– Да, а сейчас процесс слушания некоторых песен равносилен вливанию в уши серной кислоты, – добавляет Том.

И так мы можем часами напролет обсуждать все, что только можно. Политика, искусство, музыка, мода. Во всем этом изобилии тем просматриваются наши нескончаемые споры, которые повсеместно переплетаются с солидарностью. По-моему, я уже говорила о том, насколько мне повезло, что судьба меня свела с этими людьми. Ведь так важно в этом мире найти людей, которые близки тебе. А уж мы близки, так близки. Каждый из нас знает, что такое страдание, что такое боль, недопонимание родных. Каждому из нас знакомо чувство, которое посещает человека, находящегося на пике отчаяния, когда ты хочешь покоя, самого обыкновенного покоя, тишины, когда мысленно представляешь, что ты мертв, и надеешься, что это желание перерастет в явь. Мы знаем, что одна из самых страшных вещей на свете – это слабость. А еще страшнее быть слабым и физически и морально, когда от тебя отказываются твоя воля и твое тело.

Мы все это пережили. Мы все прошли эти страшные этапы инвалидности, сумели выбраться из того состояния, когда ты чувствуешь себя хуже мертвой собаки на обочине. Но можем ли мы быть благодарными за это лишь самим себе? Отчасти. И в эти минуты я понимаю, как же сильно я люблю своих родителей, которые пошли наперекор мне и отвезли меня в центр реабилитации. Если бы не они, страшно даже подумать, как бы я сама выбралась из апатии, огромной ненависти к миру и тяжелейшей депрессии без этих людей, с которыми теперь я делю небольшое пространство нашего уютного фургона.

Австралия стала первой точкой нашего путешествия, где мы заблудились. На одной из развилок мы свернули не в ту сторону, но осознали это лишь через несколько миль, когда стрелка уровня топлива тревожно гласила, что бензин на исходе. Мы остановились в небольшом провинциальном городке, где на заправочной станции, узнав, куда мы держим путь, нам сообщили, что Харви-Бей совсем в другой стороне.

– Я не знаю, как так получилось. Вроде я не пропускал ни одного указателя, – оправдывается Эдриан.

– Да все в порядке, в этом нет твоей вины. Ты просто устал, – успокаивает Карли.

– Может, я пока сменю тебя, а ты хоть вздремнешь немного? – предлагает Фелис.

Эдриан соглашается. Но как только мы оказываемся внутри фургона и Фелис заводит двигатель, мы понимаем, что на этом наши приключения не заканчиваются. Фургон с визгом срывается с места, и мы несемся по дороге с бешеной скоростью.

– Фелис, а у тебя есть права? – спрашивает Карли, крепко вцепившись в свое кресло.

– Нет, я самоучка! Не беспокойтесь, я довезу вас с ветерком, – довольно произносит она.

– К сожалению, в этом мы не сомневаемся, – тихо говорит Брис.

Пока все мы пребываем в ужасе от вождения Фелис, лишь Том наслаждается процессом.

– Ухууу! Давай, Фелис, гони, что есть силы!

С Божьей помощью (а в такие минуты и в Бога поверишь) мы разворачиваемся и наконец-то едем в нужную нам сторону.

Я с замиранием сердца наблюдаю за тем, как Фелис неуклюже обращается с фургоном. Он виляет то вправо, то влево, иногда нам попадаются встречные машины и сигналят нам, не жалея клаксонов.

К полудню мы прибываем в очередную провинцию. У местных спрашиваем, где здесь можно вкусно отобедать, и после небольшого опроса нескольких любезных граждан, отправляемся в то место, где, как нас заверили случайные прохожие, готовят лучшую кенгурятину в Австралии!

Никто из нас прежде не пробовал мясо кенгуру, так что сравнивать нам не с чем. Это обычное уличное кафе, с упорядоченно расположенными столиками, над которыми возвышаются зонты, спасающие от знойных лучей. Нам приносят огромную тарелку с добротной порцией тушеного мяса, пучком душистой зелени и миниатюрной мисочкой, наполненной до краев густым соусом персикового цвета.

– Какое же потрясающее мясо! Я готов съесть свои пальцы, – говорит Том, жуя сочную кенгурятину и одновременно запихивая в рот очередной кусочек. Руками!

Что мне нравится в любом путешествии, так это зверский аппетит – ты готов съесть все, что тебе предложат, даже ящерицу на вертеле. В поисках еды отчаянный путешественник может забрести куда угодно, и даже скудная лепешка, купленная в богом забытом маркете, может показаться шедевром кулинарии.

Мы едим руками, словно дикари, обильно макаем кусочки нежного мяса в соус, включаем все вкусовые рецепторы, чтобы познать каждую нотку этого блюда. Какая же вкуснотища!

Но на этом наш гастрономический туризм не заканчивается. Мы дополнительно заказываем суп из хвостов молодых кенгуру, который оказался настолько вкусным, наваристым и ароматным, что я почувствовала, как мой желудок рвется наружу, чтобы лично аплодировать этой еде и сотворившему это чудо кулинарии повару, а на закуску – гренки, залитые смесью расплавленного сыра, масла, горчицы и пива.

Довольные, с набитыми желудками, мы прощаемся с незнакомым городом, который подарил нам незабываемые вкусовые ощущения, и отправляемся дальше.

Прелесть путешествия на автомобиле заключается в том, что именно так можно как нельзя лучше познакомиться с незнакомой страной, узнать ее характер, ценности, увидеть ее лучшую и обратную стороны. Новая страна – это как новая книга. Если передвигаться по ней самолетами или сверхскоростными поездами, где все комфортно и свежо, то это все равно что просто взять книгу в руки, посмотреть на ее обложку, заглянуть в описание и мельком пролистать страницы, не вникая в смысл. Совсем другое дело, когда ты едешь на машине, вперед по неизведанной дороге, совершая внезапные остановки и непреднамеренные знакомства с местной кухней. Это называется прочесть книгу от корки до корки, не игнорируя даже предисловие и скудную информацию об авторе и издателе.

В одном городе мы застаем фестиваль овощей. Если честно, мы так и не узнали, в честь чего он проводится, но на самом деле это и не столь важно. Просто приятно смотреть, как около сотни людей танцуют в костюмах самых разнообразных овощей под веселую музыку. Между ними мелькают и люди не облаченные в забавные костюмы, но вместе с тем в их руках можно заметить огромные корзины, набитые овощами. Мы ехали медленно, разглядывая все это действо, постепенно вливаясь в торжество. Нам даже посчастливилось получить «подарки». Местные останавливали автомобили, всучивая то пучок пушистой зелени, то охапку разноцветных овощей. Кажется, суть этого фестиваля заключается в том, чтобы угостить всех своим урожаем, отчасти из благородства и дружелюбия, отчасти чтобы похвастаться своим урожаем перед другими участниками сего действа. В итоге получается такой простой, веселый праздник. Мне, как жителю холодной, чопорной Миннесоты, скудной на развлечения, удивительно смотреть на такие теплые, добросердечные мероприятия.

А сколько восторга в нас вызвали залитые солнцем зеленные плантации, с аккуратно высаженными кустиками, около которых не покладая рук возились местные женщины.

И вот наконец-то мы пересекли границу столицы штата Квинсленд – Брисбена. Это потрясающий город. Он уместил в себе и превосходную архитектуру, и шикарные пляжи, и изумительные тропические леса. Сегодня это место – просто мечта для тех, кто хочет жить в большом, теплом, развитом городе, где есть все для заработка и райского отдыха. Но так было не всегда. Если покопаться в истории, то можно узнать такой удивительный факт: город основали не просто так, а с целью создания исправительной колонии самого строгого режима. В этот уголок земли ссылали самых страшных преступников и закоренелых рецидивистов. Этого места боялись, его ненавидели, проклинали, оплакивали, старались забыть, как кошмарный сон. А теперь сюда мечтает наведаться добрая половина населения земли. Поразительно.

Глава 22

В Харви-Бей мы прибыли к вечеру. Не знаю, чем именно этот маленький австралийский город так привлек Джона. Пока мы ежеминутно останавливались у каждого прохожего, чтобы спросить, как нам проехать по данному адресу, я, не переставая разглядывать каждую деталь города, пыталась хоть за что-то зацепиться взглядом, чтобы понять, что вызвало такую глубокую симпатию у Джона Хилла в этом городе, раз последние дни жизни он посвятил ему. Может быть какое-то удивительное строение в мавританском стиле? Или памятник, связанный с тем или иным событием, которое коснулось его или его близких? Но ничего такого я так и не увидела. Всюду обычные одноэтажные дома, все как один похожи друг на друга белой деревянной обшивкой, небольшие магазинчики с выцветшими вывесками, и кое-где встречаются бары и непрезентабельные рестораны.

Но все же в Харви-Бей съезжаются туристы из многих стран – их сразу можно отличить от местных, так как последние ходят в основном поодиночке, а приезжие небольшими группками. Наверное, их манит живописное побережье омывающего городок Кораллового моря. И примерно в двухстах метрах от береговой линии мы и находим нужный нам адрес. Каппер-стрит, 37.

Дом окружен невысоким деревянным забором. Эдриан робко открывает калитку, и мы проходим во двор вслед за ним. Наш внезапный визит застает врасплох хрупкую девушку. Она стоит неподвижно у небольшой клумбы, на которой посажено множество цветов самых разных размеров.

– Вам нужна помощь? – спрашивает она.

– Нет, – говорит Карли. – Мы ищем Дэлмара. Он здесь живет?

– А, так бы сразу и сказали. Проходите в дом.

Внутри скромного жилища царит пряный запах благовоний и тлеющих свечей. Всюду цветы: на полу, полках, на подоконнике. Над дверными проемами свисают самодельные обереги, а стены завешаны картинами птиц и всевозможных божеств. Мы с опаской и удивлением осматриваемся, а хозяйка дома, разместив нас в просторной гостиной, уже несет поднос с ароматнейшим чаем.

– Располагайтесь. Папы сейчас нет дома, так что вам придется немного подождать. Но по возвращении, он обязательно проведет сеанс.

– Сеанс? – переспрашивает Фелис.

– Да. А вы разве не за этим пришли?

– Вы, наверное, не так нас поняли. Дело в том, что с Дэлмаром знаком мой муж, Джон Хилл. Вернее, был знаком…

– Джон Хилл?! – восклицает девушка.

– Да.

– Так… вы и есть та самая Скарлетт? – Девушка завороженно смотрит на Карли, словно на кинозвезду. – Глазам своим не верю.

Затем она бросается к телефону, лежащему на тумбе возле стола, за которым уместились мы и несколько кружек чая.

– Папа, возвращайся скорее. У нас сегодня очень важные гости. – Положив трубку, девушка вновь смотрит на нас так, будто мы и впрямь особенные, долгожданные гости. Мне даже становится неловко.

– Ох, простите, я даже не представилась. Меня зовут Марджани. Можете звать меня просто Мардж.

Таких красивых девушек, как Мардж, я встречала очень редко. Кожа цвета темного шоколада, пухлые губы и длинные, густые черные волосы, собранные в толстую косу, достающую до пупка, большие-большие глаза, выделяющиеся светло-карим цветом радужки, подобно отблеску звезд на темном небе.

Вскоре я заметила, что не я одна любуюсь ее необычной внешностью. Брис также не отрывает от нее глаз.

– Мардж, позволь задать тебе вопрос, – говорит Эдриан, рассматривая картины, пока хозяйка ведет нас к одной из комнат, где мы будем жить несколько дней.

– Конечно.

– Что это за удивительные картины?

– Папа очень любит путешествовать, но его в основном привлекают священные места, он любит исследовать их. Его интересует теология. Он считает своим долгом привезти с каждого места по картине, на которой изображено то, во что веруют разные народы. Вот это, например, бог Шива, папа ее привез из Индии, где прожил месяц в одном из ашрамов. – Мардж указывает на картину, на которой мы можем лицезреть (не знаю даже, как сказать, человека??) в позе лотоса, с поднятой правой рукой, его кожа неестественно белого цвета с фиолетовым оттенком, шею обвивает змея, словно оберегая его, волосы на голове скручены в пучок, а тело увешано многочисленными бусами.

– Это не просто картины, это изображения, несущие в себе сильнейшую энергетику, которая помогает папе проводить сеансы.

– Что за сеансы? – спрашивает Брис.

– У папы есть дар, который помогает людям узнать что-то о своем будущем, получить ответы на судьбоносные вопросы.

– Он что, ясновидящий? – интересуется Андреа.

– Можно и так сказать, – улыбается Мардж.

Затем мы слышим, как кто-то барабанит в дверь.

– Прошу меня извинить.

Мардж открывает дверь, на пороге стоят четверо мальчишек, у одного в руках мы замечаем птицу.

– Мы нашли ее у дороги, кажется у нее сломано крыло.

Мардж берет птицу в руки.

– Бедная.

– Ты поможешь ей?

– Разумеется.

На лицах мальчишек засияли улыбки.

Мардж поворачивается к нам.

– Пойдемте. Мне нужно еще кое-что вам показать.

Мы покидаем дом и вскоре оказываемся в небольшом строении, больше похожем на сарай с большими окнами.

Внутри этого сарая около двадцати просторных клеток, где обитает множество птиц.

– Наш дом местные прозвали «птичьим госпиталем», практически каждый день сюда приносят по несколько птиц с разными диагнозами.

– И ты их лечишь? – спрашивает Фелис, завороженно рассматривая все вокруг.

– Да. Некоторые сюда попадают настолько ослабленными, что приходится буквально вытаскивать их из рук смерти.

– Значит, у тебя тоже есть дар, – говорит Андреа.

– Скорее, это огромная любовь к пернатым, да и вообще к любому живому существу.

Мардж кладет птицу на стол у окна и начинает внимательно, с особой осторожностью рассматривать несчастного пациента. Птица даже не противится, лежит абсолютно неподвижно, устало моргая крохотными веками, полностью доверившись рукам Мардж.

– Так, здесь у нас закрытый перелом лучевой кости.

Мардж берет бинт, накладывает повязку на все тело, плотно обхватывая крылья, а затем все это скрепляет булавкой. После проделанной процедуры пернатый отправляется в небольшую клетку.

Я с небывалым восхищением наблюдаю за всем процессом. Кажется, что она слышит их просьбы, чувствует их боль. Понимает их.

– И долго она будет выздоравливать? – спрашиваю я.

– Думаю, недели две.

– Марджани, я дома! – слышим мы мужской голос, доносящийся с улицы.

– Пора познакомиться с моим отцом.

Дэлмар, казалось, даже и не удивился нашему визиту. Он спокойно поприветствовал нас и с тем же спокойствием выслушал Карли. Она рассказала о том, как мы решились на эту поездку, где были, что видели. Дэлмару на вид около шестидесяти, с его темной кожей контрастирует белая борода и несколько темных пигментных пятен на щеках, на лбу виднеются две продольные глубокие морщины, а на мочке уха висит серьга, которая придает Дэлмару немного юношеской дерзости, что никак не сочетается с его мудрым, серьезным, слегка уставшим взглядом карих глаз.

– Мы с Джоном знакомы почти всю жизнь. Вместе учились в Англии, но потом судьба нас разбросала по разным берегам. Он познакомился с вами, женился, начал строить карьеру, а я вернулся домой, в Австралию, потому что моя мать тяжело заболела, а после ее смерти я так и остался на родине. Мы с ним постоянно поддерживали связь, он любил рассказывать о вас.

– Странно, я знаю многих его близких друзей и знакомых, но о вас он мне не говорил.

– Готов поспорить, что вы и половины его жизни не знаете. Уж очень он был скрытным, даже можно сказать, загадочным. Он человек-ребус, а его жизнь настоящая шарада.

– Вы знали о том, что он болен?

– Я узнал об этом раньше его самого. Я увидел сон, в нем был он, а рядом с ним черный дым, который постепенно пожирал его. Такой же сон мне снился, когда заболела моя мама. Наутро я позвонил Джону и настоял, чтобы тот отправился к врачу. Через неделю он сообщил мне, что у него обнаружили неоперабельную опухоль. Она тайно укрывалась в его теле, редко досаждала видимыми симптомами, а затем, словно граната, взорвалась, погубив все вокруг. Я сказал ему, чтобы он начал делать то, что давно запланировал, потому что времени у него оставалось катастрофически мало.

– Знаете, что меня больше всего поражает? – говорит Эдриан. – С какой точностью он все излагает в каждой подсказке. Словно он уже бывал в этих местах ранее.

– Джон готовился к этому путешествию основательно, потому что он знал, что Скарлетт отправится по его следам.

Дэлмар встает, на пару минут покидает нас, а затем возвращается с письмом в руках.

– Это для вас, – говорит он Карли. – Джон прислал мне его, уже находясь в Новой Зеландии.

Карли аккуратно берет письмо, словно ей передали бесценный артефакт. Медленно раскрывает его, достает ключ из конверта и начинает читать:

«Дорогая Карли, я очень надеюсь, что ты прочтешь это письмо.

Твое пребывание здесь я расцениваю как доказательство любви ко мне. Я бесконечно благодарен тебе за это.

Последние несколько ночей мне снится один и тот же сон: я вижу тебя, как в день нашей первой встречи, такую юную, безмятежную. Помнишь, как ты застенчиво улыбалась, глядя на меня, а я лишь молчал – я онемел, увидев тебя. В тот день я понял, что ты завладела моим сердцем раз и навсегда.

Я так люблю тебя, Карли. Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе вообразить. Я благодарен тебе за все эти прожитые годы. За все те тяжелые минуты, в которые ты была рядом со мной и спасала меня своей поддержкой. За все те счастливые минуты, которые ты дарила мне. За всю ту заботу, за внимание, любовь и искренность.

Мне так печально покидать тебя. Моя душа разрывается на части, и эту боль ничто не может унять.

Я люблю тебя, Карли.

Я навеки с тобой.

Новая Зеландия. Южный остров. Крайстчерч, Клэйтон-стрит, 11. Ячейка 269».

В комнате повисла тишина. Я, Фелис и Андреа едва сдерживаемся, чтобы не зареветь от трогательности этой истории, которая поражает до глубины души. Карли прижимает к сердцу письмо, зажмуривает глаза, и мы видим ее слезы.

Сейчас мы находимся на пирсе, что в нескольких метрах от дома наших новых знакомых. Дэлмар и Мардж настояли на том, что всем нам нужно прогуляться перед сном, избавиться от тяжелых мыслей.

– Джон любил это место. Он даже признался, что красивее заката он нигде не видел. Каждый вечер он выбирался сюда и провожал солнце. Больше всего меня удивляло в нем то, как он смотрит на этот мир. Он мог найти красоту и изящество во всем, куда бы ни посмотрел.

– Да уж, – говорит Карли. – Помню, с каким удовольствием он смотрел на облака, которые группировались в причудливые фигуры. Я говорила ему: «Джон, это всего лишь облака, совокупность мельчайших капель воды, и только». А он мне с улыбкой отвечал: «А бриллиант – это всего лишь камень, а северное сияние – всего лишь люминесценция верхних слоев атмосферы. Если постоянно относиться ко всему с мыслью „это всего лишь“, то наша жизнь будет абсолютно блеклой, лишенной всякого смысла».

В следующее мгновение мы видим то, что заставляет мое сердце подпрыгнуть, застыть на мгновение, а затем плюхнуться вниз и задрожать от восторга.

– Это не галлюцинации? – спрашивает Том.

– Нет, это визитная карточка нашего Харви-Бея, – говорит Мардж.

Всего в нескольких метрах от нас выпрыгнул кит! Самый настоящий кит! Многотонное млекопитающее выныривает из воды, захватывает воздух и с шумом вновь погружается в воду, взмахнув гигантским хвостом и подарив прощальный салют в виде столба брызг. Затем показывается еще один и еще.

Мы смотрим, разинув рты, забывая моргать и дышать.

– Вам повезло. Именно в этот период начинается миграция горбатых китов. Этот залив их излюбленное место.

У меня просто нет слов. Я никогда не видела ничего подобного.

Киты один за другим показываются, разрезая водную гладь, будто специально демонстрируя свою красоту и величие.

Насколько же прекрасна жизнь! Сколько в ней удивительного и невероятного, опасного и завораживающего. Как мало я еще видела в жизни, и как много я хочу познать.

«Спасибо, Джон Хилл, – мысленно говорю я. – Спасибо, что привели нас сюда. Это того стоило».

Глава 23

Этим утром нам с Эдрианом поручили важное задание – купить на местном рынке, что находится у пляжа, самую вкусную рыбу для ужина. На рынке просто сумасшедшая атмосфера. Впрочем, это главное свойство всех рынков мира, в какой бы стране ты ни был, есть место, где собираются огромные толпы туристов, желающих полакомиться чем-нибудь необычным, и толпы продавцов, которые ни на секунду не перестают горланить, призывая купить их товар. И как у них только связки остаются целыми? Не понимаю. На рынке тебя могут и обокрасть, и накормить, и удивить баснословной ценой за ничтожные граммы. В итоге, побродив по этому эпицентру крика и самых разных запахов, мы нашли прилавок с рыбами и немного расспросили небольшого сутулого старичка о том, какая рыба в Австралии самая вкусная. Он, как нам показалось, совершенно откровенно признался, что самая лучшая рыба – самая дорогая, и ей оказалась баррамунди. Она еще жалобно трепетала жабрами, а застывшим взглядом будто молила нас о пощаде. Мы соглашаемся ее купить, а в благодарность радостный продавец положил нам в отдельный пакет несколько мидий.

Выбравшись с рынка, мы единодушно решили немного прогуляться по пляжу. Там мы заметили нескольких детишек, которые что-то громко обсуждали и писали какие-то записки, а затем скручивали их в трубочку и просовывали в бутылку.

Нас страшно заинтересовали их действия.

– Привет, – говорю я, – а что вы делаете?

– Мы пишем желания, а потом бросим их в море, чтобы добрый кит отнес их в Страну Желаний, – говорит маленькая, курчавая, светловолосая девчушка.

– А есть такая страна? – спрашивает Эдриан.

– Конечно! – уверенно отвечает она. – Хотите загадать?

Эдриан смотрит на меня, улыбаясь.

– Да.

Девчушка отходит назад, берет в руки клочок бумаги и карандаш, а затем возвращается к нам.

– И что ты хочешь загадать? – спрашиваю я.

– Сейчас увидишь.

Эдриану требуется пара минут, чтобы написать желание, после этого он отдает бумажку мне.

– Если показать кому-то свое желание, то оно не сбудется, – говорит девочка.

– Хорошо, – говорю я. – Придется мне умереть от любопытства.

Желание отправляется в бутылку, та, в свою очередь, крепко закупоривается и оказывается в руках Эдриана.

– Теперь нужно ее закинуть далеко-далеко, – слышим мы очередное наставление маленькой незнакомки.

Эдриан замахивается и отпускает нашу «капсулу желаний». Та плюхается в море.

Мы все вместе смеемся, детишки хлопают в ладоши.

«Я так люблю эту жизнь», – проносится у меня в голове.

Австралия полна сюрпризов. Солнечное утро неожиданно превращается в дождливое, холодное. Люди начинают спасаться от ливня, разбегаются кто куда, пряча голову под пакетом или же кофтой. Мы с Эдрианом, промокшие до нитки, находим небольшое укрытие – остановку, по железной крыше которой с силой барабанит дождь.

– Замерзла?

– Нет, – говорю я дрожащими губами.

Эдриан берет меня на руки, словно ребенка, садится на лавку и прижимает меня к своему мокрому, дрожащему телу. Я прижимаюсь в ответ, и становится немного теплее.

– Кажется, мы надолго здесь застряли, – говорю я.

Эдриан еще крепче меня обнимает.

– Помнишь тот день, когда ты мне призналась? Я так жалел потом, что не ответил тебе сразу же взаимностью, ведь еще с самой первой нашей встречи я не мог выкинуть тебя из головы. Ты безумно красивая, неимоверно умная для своего возраста. У меня было много девушек, но как бы это сентиментально ни звучало, ты не такая, как они, ты – удивительная. Я могу часами на тебя смотреть, часами слушать тебя, да и просто сидеть с тобой в тишине, но… Я так боюсь сделать что-то не то, ранить тебя. Мой отец говорил: «Всегда найдется тот, кто подарит счастье, и тот, кто причинит боль. Но гораздо хуже, когда это один и тот же человек».

Вмиг мое сердце начало биться с той же скоростью, с какой ударяются капли дождя о влажную землю. Где-то в животе я чувствую, как зарождается тепло, которое волнами поднимается по всей верхней части моего тела и отражается ярким, горящим румянцем на моих щеках.

– Я влюблен в тебя, – говорит он. – Я безумно влюблен в тебя, Вирджиния.

Я, Том, Андреа, Брис и Фил вызвались помочь Мардж в «птичьем госпитале», в то время как Фелис и Карли хозяйничают на кухне, а Дэлмар и Эдриан заняты мужским разговором.

Несмотря на весьма специфический запах «госпиталя», бывать здесь мне очень нравится. Я прониклась всем сердцем к птицам, мне так нравится за ними наблюдать, ухаживать. Здесь я нашла истинное душевное блаженство.

Мардж выделила нам по одной клетке. Мы должны очистить ее от помета и наполнить поилку водой. К одному из железных прутиков каждой клетки прицеплена бирка с именем птицы.

Мне досталась «Сицилия», совсем крохотная птичка, с серой спинкой, белой грудью и черным острым, несколько завернутым клювом. Она держится отстраненно, будто опасается меня. На ней я не замечаю никаких повязок, но на одном ее крыле, которое я способна разглядеть, виден небольшой шрам у кости, а одна из маленьких, тоненьких лапок кажется короче другой. Я долго не могу сосредоточиться на своей работе, никак не решаясь оторвать взгляд от жильца этой клетки.

– А что это за птица? – спрашивает Брис.

Он очищает клетку крупной белой птицы, похожей на чайку, но от нее она отличается вытянутым клювом и длинным, как жало, красным хвостом.

– Это краснохвостый фаэтон. Его принесли туристы, он врезался им в лобовое стекло. Чудом выжил.

Мардж подходит к Андреа, ее птица еще больше, чем у Бриса, с белой тонкой шейкой, длинными лапами и прекрасными, массивными крыльями, с короткими черными перьями у шеи, которые затем переходят в фиолетовые, а те скрывают под собой нежно голубые.

– Это австралийский ибис. Он пострадал от браконьеров.

Затем она подходит ко мне.

– А это…

– Голубой буревестник, – говорю я, прервав Мардж.

– Верно. Ты увлекаешься птицами?

– Немного. А что с ней произошло?

– У Сицилии самая печальная судьба. Я нашла ее на берегу. У нее были сломаны оба крыла, лапа и несколько ребер. К сожалению, она обречена.

– Она больше не сможет летать?

– Самый действенный способ проверить, здорова птица или нет, – это посадить ее в клетку с жердочкой. Если птица взлетит, то она выздоровела, – Мардж делает небольшую паузу. – Сицилия уже больше года не взлетает.

Я вновь приковываю свой взгляд к моей птице. Она все еще сидит в уголке, поджав слабые крылья. Ее жизнь теперь – это клетка. Чтобы она ни делала, ей уже никак не выйти из этого положения. Она словно олицетворение всех нас. Вот почему, глядя на нее, я ощущаю, как знакомые чувства печали и горечи медленно просыпаются во мне.

– Марджани! – слышим мы голос Дэлмара.

– Справитесь без меня?

– Конечно, – говорит Андреа.

Мардж идет к выходу, а Брис провожает ее взглядом.

– У-у, кажется, чье-то ледяное сердце наконец-то начало таять? – спрашивает Том.

– О чем ты?

– Да а то ты сам не понимаешь. Запал на нее?

– Ни на кого я не запал. Не неси чушь.

– Да ладно тебе, что в этом такого?

– Том, оставь его, – буркнула Андреа.

– Я впервые за все то время, что знаком с тобой, вижу тебя таким окрыленным. Это так круто!

– Повторяю: я ни на кого не запал. Но даже если бы это и произошло, то ничего бы не вышло, потому что…

Брис замолкает и опускает взгляд вниз, затем разворачивается и покидает сарай.

Когда наступает вечер, мы все как большая, дружная семья собираемся за столом, в центре которого, как главное достояние этого дня, стоит блюдо с кусочками белого мяса баррамунди, обжаренными на оливковом масле и приправленные зеленью.

Аромат потрясающий, а вкус непревзойденный. Мягкое, сочное, румяное мясо, лишенное костей, буквально тает во рту, как конфета.

Мы проводим этот вечер за разговорами, в основном о Джоне Хилле, затем Эдриан обращает внимание на гитару, стоящую в углу.

– Дэлмар, не против, если я сыграю несколько аккордов?

– Разумеется, нет.

Эдриан берет в руки гитару и начинает играть незнакомую мне мелодию, виртуозно прижимая струны к грифу.

– Ты умеешь играть? А что еще я о тебе не знаю? – спрашиваю я.

– У тебя будет еще целая жизнь, чтобы узнать обо мне все, – улыбается он.

– Дэлмар, а правда, что вы ясновидящий? – спрашивает Том.

– Обычно я себя так не называю, но в мире принято именовать таких, как я, именно так.

– И что, вы прямо видите людей насквозь? Разве такое возможно?

– Дай мне свою руку.

Том издает смешок и протягивает руку Дэлмару. Тот кладет поверх нее свою и закрывает глаза. Мы все молчим, затаив дыхание.

– Ты любишь играть в мяч. Я вижу тебя с мячом.

– Ха, а какой парень не любит играть в мяч?

Но слова Тома проносятся мимо Дэлмара.

– Еще ты любишь гонки. Без ума от экстрима.

– Это, конечно, впечатляет, но трудно найти парня, которому не нравятся гонки.

– Ты пострадал из-за этих гонок.

Том больше не вмешивается со своим комментарием. Он слегка хмурит брови и начинает внимательно слушать Дэлмара.

– Я вижу смерть. Смерть твоего близкого человека. Вы очень похожи с ним. Это твой брат.

Услышав последнюю фразу, Том резко отдергивает руку, словно от раскаленной кастрюли. По его выражению лица можно понять, что теперь он уже нисколько не сомневается в способностях Дэлмара.

– Спасибо за сеанс, Дэлмар, – тихо произносит он.

– А вы можете про меня что-нибудь сказать? – резко говорит Андреа.

Дэлмар протягивает руку, Андреа с усилием дает свою руку в ответ.

– Что ты хочешь узнать?

– Как бы это банально ни звучало, но я хочу приоткрыть завесу своего будущего.

Дэлмар вновь сосредотачивается. Я перевожу взгляд на Андреа, та округленными глазами смотрит на Дэлмара, словно боится услышать что-то плохое.

– Твоя жизнь будет не такой длинной, как у твоих сверстниц… В ней будет много боли и испытаний, но ты с этим справишься, потому что ты очень-очень сильная.

Внезапно Дэлмар прерывается, его словно что-то остановило. Андреа вовсе теряет самообладание от волнения.

– Я вижу свадьбу.

– Свадьбу?!

– Да. Ты выйдешь замуж. Ты будешь самой счастливой и самой любимой невестой.

Андреа разочарованно выдыхает.

– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой. Но это невозможно, Дэлмар.

– Как это невозможно? Я ведь вижу это в твоем будущем. Мне не свойственно ошибаться.

– И за кого я выйду замуж? Кто же этот смелый человек?

– Я не скажу тебе этого. Совсем скоро ты сама узнаешь.

Мы провели несколько беспечных дней в Харви-Бее. Нам было необходимо немного отдохнуть от дороги, длинных перелетов. Каждый новый день практически не отличался от предыдущего: мы вставали рано утром, завтракали, помогали Мардж ухаживать за птицами, готовили вместе еду, прогуливались по пляжу, по городку, в котором выучили наизусть практически каждый закоулок, а вечером баловали свои неугомонные желудки вкуснейшим ужином, болтали обо всем, иногда всей дружной компанией смотрели фильмы. Мы стали настоящей семьей.

Но этот вечер стал особенным. Дэлмар решил познакомить нас со своими друзьями: Элис и Патриком.

Мы выбрались в небольшое кафе с громкой, заводной музыкой и ошеломляющим разнообразием спиртных напитков.

Элис и Патрик – муж и жена, в браке почти двадцать лет, и столько же лет они знакомы с Дэлмаром. Они вместе много лет работали на одном из предприятий городка и вот уже долгие годы сохраняют прекрасные отношения.

Так совпало, что на этой неделе к друзьям Дэлмара приехали их знакомые из Франции, Ксавье и Марин. Эта парочка заслуживает определенного внимания. Ксавье – художник, у него своя мастерская, и его картины на родине пользуются определенным успехом. Можно сказать, что он знаменитость. Марин, его тихая, скромная вторая половинка, работает учителем младших классов. У нее типичная внешность француженки. Бледная кожа, большие светло-голубые глаза и острые скулы. Черты лица настолько правильные и утонченные, что кажется, будто оно сотворено скульптором.

– Так вы потом отправляетесь в Новую Зеландию? – спрашивает Ксавье. – Мы всегда мечтали там побывать. Но нам с Марин часто не везет с путешествиями. В Риме мы отравились пастой! Отравиться пастой в Италии – это все равно что попасть в снегопад в Африке. А когда мы исследовали Бали, наш автобус сломался на полпути, и нам пришлось идти четыре часа до ближайшего населенного пункта.

– А недавно мы были в Камбодже, и нас обокрали, – говорит Марин.

– А у вас когда-нибудь воровал еду лемур? – спрашивает Том.

– Нет, к счастью.

– Значит, у вас все еще впереди.

Мы смеемся и делаем по несколько глотков красного вина из виноградной лозы долины Баросса.

– Патрик, я тебя не узнаю, дело близится к ночи, а твой бокал до сих пор не опустел. Что с тобой, старина? – спрашивает Дэлмар.

– Сегодня мне противопоказано много пить, потому что завтрашним утром мы отправляемся на экскурсию.

– Что за экскурсия? – интересуется Мардж.

– Фрейзер, – отвечает Элис. – Грешное дело побывать в Харви-Бее и не провести ночь в палатке на острове Фрейзер.

– А что это за остров? – спрашивает Фелис.

– Это самый большой в мире песчаный остров, там так красиво, что дух захватывает.

– Да, так что сегодня я побуду в трезвом образе, а завтра…

– И завтра тоже.

– Милая, но неужели, ваш гид не заслужит немного расслабиться после целого дня прогулки по острову?

– Ну раз немного… Тогда я подумаю, – улыбаясь, говорит Элис.

– А не хотите отправиться с нами на остров? – внезапно предлагает Ксавье.

– Да, кстати, с такой компанией нам будет в два раза веселее, – говорит Патрик.

Мы радостно переглядываемся.

– Ну соглашайтесь, поверьте, это будет незабываемый день, – изрекает Элис.

Мы одновременно положительно киваем и почти хором отвечаем: «Да!»

– Тогда давайте выпьем за грядущую поездку! – Патрик поднимает бокал, и мы следом за ним делаем очередной глоток.

Вечер обернулся настоящим праздником. Бушующие в крови молекулы алкоголя дают о себе знать и словно приказывают телу отправиться в центр танцпола.

Ветхий, деревянный пол дрожит от басов и топота веселых гостей кафе. Мы со своими скрипучими колясками сливаемся с танцующей толпой, наши руки и половина туловища совершают ритмичные движения. Я смотрю на Бриса, который, поборов свою застенчивость, старается не отставать от толпы, на Фила, который кружит, расплываясь в улыбке, на Фелис, забавно дрыгающую пышными бедрами, на Эдриана, который решил отодвинуть свою серьезность на второй план, ради этого вечера, на Андреа и Томаса, на эту бешеную парочку, которым вино окончательно вскружило голову – они так зажигательно танцуют, что их, вне всяких сомнений, можно прозвать королем и королевой этого вечера. Но еще больше изумления во мне вызывает сияющее лицо Карли, которая сегодня так не похожа на себя. Она полностью отдалась танцу, не переставая дарить всем свою улыбку.

Я выбираюсь с танцпола уставшей, вспотевшей, но тысячекратно счастливой. За нашим столиком я обнаруживаю Бриса.

– Я так даже на выпускном не танцевала, – говорю я.

К нам приближается Мардж.

– Брис, а ты чего не танцуешь?

– Я немного устал, – смущенно отвечает он.

– Все в порядке?

– Да, в полном, просто нужно немного отдохнуть.

– Хорошо. – Широко улыбнувшись, Мардж отправляется обратно на танцпол.

– А тебе никогда не говорили, что ты краснеешь, когда обманываешь?

– Очень смешно, – говорит он, опустив глаза.

– Чего ты боишься?

– С чего ты взяла, что я боюсь?

– Это и слепому видно. Ты ей нравишься.

– Нет.

– Ты ей нравишься, Брис. Знаешь, совсем недавно я тоже думала, что уже никогда не смогу полюбить и что больше никогда не буду любима. Но я такая дура. Для любви не существует преград, она не боится болезней и стихийных бедствий. Она тем и прекрасна, что во всем этом мирском хаосе, серости дождливых дней и глубокой, мрачной бездне безразличия нам удается найти человека, который способен подарить это чистое, светлое, восхитительное чувство. Я абсолютно уверена в том, что ты можешь осчастливить любую девушку, которая будет рядом с тобой.

– Как можно сделать кого-то счастливым, если несчастлив сам?

Я наклоняюсь к Брису, беру его за руку, и с моих губ непроизвольно слетают слова:

– Если я с этим справилась, то у тебя точно все получится. Я в это верю.

Он крепко сжимает мою кисть, я чувствую тепло его вспотевших ладоней.

– Спасибо, Джина.

Набравшись смелости, он отправляется на танцпол, к Мардж. Я смотрю в его спину и улыбаюсь. Через несколько минут ко мне присоединяются Андреа и Том.

– Кажется, я немного перебрала.

– А мне такой ты больше нравишься, – говорит Том.

– Все вы парни одинаковые. Всем вам нравятся пьяные девушки.

– Я исключение: мне нравятся пьяные девушки в инвалидных креслах.

Они хохочут, берут в руки по ломтику остывшей пиццы и с жадностью набрасываются на нее.

– Джина, ты представляешь, Том уже размышляет, куда бы он отправился на рождественские каникулы.

– А что, сидеть без дела я уже точно не хочу. Когда найду работу, буду тратить все заработанные деньги на поездки. Даже если после этого мне придется жить в шалаше.

Ниточка расплавленного сыра повисает на губе Андреа, Том нежным прикосновением убирает ее. Та задерживает на нем свой взгляд.

– Спасибо, но я еще в состоянии позаботиться о себе, – тихо говорит она.

– Я знаю.

Они обменялись кроткими улыбками, а затем уставились на меня.

– Не забудьте пригласить меня на свадьбу, голубки.

Глава 24

Я не спала всю ночь, потому что никак не могла перестать думать о нашей непреднамеренной поездке. За последние дни, я их называю «дни покоя», я немного отвыкла от статуса путешественника. Я впитала в себя уют и теплое гостеприимство Мардж и Дэлмара, и ненадолго мне показалось, будто я нахожусь у себя дома, где так же уютно, легко и спокойно.

Утро началось со звонка Элис, которая сообщила нам о том, что через двадцать минут они будут у дома Дэлмара.

За нашими спинами вновь висят тяжелые рюкзаки, набитые доверху боксами с едой, спальниками и палатками.

– Карли? – тихо спрашиваю я, открыв дверь ее комнаты. – Мы скоро уже выезжаем.

Войдя в комнату, я застаю ее лежащей на кровати. Меня сразу посещает тревожное чувство.

– Я не поеду.

Я подъезжаю к ней. Сегодня она выглядит совершенно уставшей, под глазами свисают тяжелые, темные мешки, кожа пугающе холодного мраморного цвета. Никогда прежде я не видела Карли такой… Настолько обессиленной, что ей с трудом удается поднять веки.

– Я тоже тогда не поеду.

Карли старается улыбнуться ниточкой сухих, потрескавшихся губ.

– Это почему?

– Я не могу оставить тебя здесь одну.

– Я буду не одна, со мной Дэлмар и Мардж. Я немного отдохну, а потом помогу Мардж на кухне. Пойми, я могу долго играть в активную, жизнерадостную старушонку, но возраст все-таки берет свое. Провести всю ночь в палатках – это мне уже не по силам.

– Карли, мне неспокойно.

Она тянется ко мне своей тощей, бледной рукой. Я сжимаю ее ледяную кисть.

– Если ты останешься здесь из-за меня, я тебе этого никогда не прощу. Ты обязана поехать и провести этот день на полную катушку, поняла? Со мной все будет хорошо.

Перед тем, как отправиться на баржу, мы арендуем два внедорожника, потому что, как уверил Патрик, обычные, неподготовленные машины просто не смогут нормально, без последствий ездить по острову.

Итак, остров Фрейзер.

Раньше я в силу своих нулевых знаний географии наивно полагала, что все тропические острова похожи друг на друга. Ну что там еще можно увидеть, кроме впечатляющих флоры и фауны, пляжа, океана и ползущих по желтому песку крабов.

Но остров Фрейзер – это что-то невероятное. Это ансамбль бесплодной белоснежной пустыни и зеленых лесных массивов.

Патрик рассказал нам небольшую историю про этот остров. В тысяча восемьсот тридцатом году здесь потерпели кораблекрушение австралийские матросы, они спаслись, но их счастье оказалось недолгим. Остров был населен множеством аборигенов, которые не очень-то симпатизировали белым австралийцам. «Хозяева» острова напали и жестоко расправились с матросами. Единственным уцелевшим человеком оказалась Элиза Фрейзер, жена капитана корабля, которая несколько месяцев находилась в плену у аборигенов. Женщине удалось спастись. Одни источники утверждают, что за ней прибыла целая спасательная команда и что кроме нее в плену находились еще несколько членов экипажа, а есть более романтичная версия – Элизу спас беглый каторжник.

В честь четы Фрейзер и был назван этот остров. Сейчас это место можно считать «туристической развлекаловкой», потому что здесь можно и разместиться в шикарных отелях, и полетать на мини-самолете, чтобы с высоты восхититься великолепнейшим пейзажем острова. Но многие туристы приезжают сюда дикарями, как мы, чтобы провести ночь в хилой палатке и вдоволь насладиться удивительной природой этого места.

Мы весь день разъезжаем по острову, оставляя следы шин на рыхлом песке и облако взвихренных песчинок. Вначале мы просто мчимся вдоль берега и на несколько минут останавливаемся у одной из достопримечательностей острова. Перед нами у самого края воды раскинулся огромный ржавый скелет корабля. Патрик вновь принимается рассказывать историю, которую хранит остров. Оказывается, это остатки «Махено», который сначала был гордым трансатлантическим лайнером, а во время Первой мировой войны стал плавучим госпиталем. Он потерпел крушение в коварных водах моря, окружающего остров, и теперь обрел здесь свою вечную стоянку.

Потом заворачиваем в лес, где нас встречают гигантские эвкалипты, бамбуки, мангровые заросли, а дальше наш путь лежит через многочисленные песчаные дюны. Мягкие кофейные холмы, могуче возвышаясь над ровным покровом песка, с каждой секундой перемещаются ветром, который ласково сдувает сотни песчинок с их поразительного выпуклого рельефа. Кое-где встречаются впечатляющих размеров крепости из песка, созданные силами природы, истинными творцами острова.

Остаток дня мы проводим на берегу самого крупного пресного озера с изумительной кристальной, бирюзовой водой. Элис, Патрик и наши друзья из Франции плещутся в озере, а все остальные, включая меня, просто греются на солнышке, лежа на горячем белом песке.

Стемнело. Мы решаем, что местом нашего ночлега должен стать живописный склон, который легко умещает наши палатки и несколько длинных деревьев с пушистой шевелюрой из зеленых листьев.

Полночи мы проводим сидя у костра. Хворост тихо потрескивает, едва нарушая завораживающую тишину, а искры костра взлетают к ночному небу, украшенному россыпью звезд, которые гипнотизируют своим далеким блеском, и если бы не ноющие шейные позвонки, я бы могла всю ночь наслаждаться ими.

– Вы когда-нибудь бывали во Франции? – спрашивает Ксавье.

– Я родом из Франции, но кроме грязных улиц Парижа мне ничего больше не довелось увидеть, – говорит Брис.

– Тогда вы просто обязаны приехать к нам! Мы с Марин откроем вам истинную красоту Франции. Прогуляемся по уютным улочкам Страсбурга…

– О, да! – перебивает Марин. – Вы не сможете не влюбиться в отражение фахверковых домиков в тихой глади каналов.

– А Лилль? Туда стоит поехать хотя бы ради того, чтобы отведать нежнейших мидий в кафе на одной из старинных улиц.

– А закончить уик-энд можно в каком-нибудь из городков Шампань-Арденны и убедиться, что французское вино – самое вкусное в мире, – заключает Марин.

Только французы могут столь картинно говорить о своей родине. Благодаря их поэтичным фразам я уже начинаю потихоньку влюбляться во Францию.

– Вы что, исколесили всю Францию? – спрашивает Андреа.

– Практически. Когда я был в таком же возрасте, как и вы, я блуждал по многим городам, искал вдохновение, пил, влезал в драки с уличной шпаной. Я терял себя в одном городе и находил в другом.

– Да уж, молодость – это отравленные легкие и вечно пьяная печень, – смеется Патрик.

– И как же вы остановились? – спрашиваю я.

– В одной из деревень Прованса я нашел свою спутницу, мою великолепную Марин.

– Вернее, я его нашла, когда он лежал у моста и в пьяном бреду умолял прохожих дать ему воды или глоток вина, – робко смеется Марин.

Ксавье подхватывает ее смех.

– Так и есть. С того момента, когда она подбежала ко мне, дотронулась своей теплой ладонью до моего вспотевшего лба и когда я посмотрел в ее испуганные глаза, я поверил в любовь с первого взгляда, которая раньше мне казалась лишь красивым мифом. Вот вы верите в любовь с первого взгляда?

– О, да, – говорит Том, – но я влюбляюсь с первого взгляда только в еду.

В этот вечер я ловлю себя на такой мысли: как же это удивительно, когда прежде незнакомые люди благодаря случайной встрече становятся самыми близкими. Порой простой прохожий может стать ближе друга детства. Так интересно наблюдать, как постепенно зарождается связь между разными людьми, как медленно они раскрываются, делятся сокровенным, а затем доверчиво впускают тебя в свое сердце. Это дает понять одну вещь: наш мир – многогранен, не стоит разочаровываться в нем, столкнувшись с какой-либо неприятностью. И также не стоит терять веру в людей. Сегодня ты повстречаешь плохого человека, а завтра тебе выпадет шанс познакомиться с человеком с прекраснейшей душой, которого ты непременно очаруешь.

Мы возвращаемся утром в Харви-Бей и не застаем никого дома.

– Куда они могли подеваться? – спрашивает Эдриан, тревожно обыскав каждую комнату.

Вскоре на пороге появляется Мардж. Я встречаюсь с ней глазами, и она смотрит на меня, долго не решаясь ничего сказать.

Я чувствую, как беспокойство нарастает во мне и отражается во всех клетках моего тела.

– Где Карли? – спрашиваю я, заранее зная, что ответ расстроит меня еще больше, чем молчание.

– Папа отвез ее больницу. Вчера вечером ей резко стало плохо, она потеряла сознание. Мы с отцом были в ужасе.

Не теряя время на лишние разговоры, мы кидаемся к фургону и мчимся к больнице, выбросив из головы все дорожные правила.

В больнице мы застаем Дэлмара, который провел здесь всю ночь.

– Вам придется взять себя в руки, – говорит он. – Врачи к ней не пускают, но в один голос твердят, что сейчас ее жизни ничего не угрожает.

Весь вечер я провожу у ее пустой кровати, которая до сих пор хранит аромат ее духов. Я смотрю на множественные складки простыни, что остались, по всей видимости, с этой ночи, когда Дэлмар в панике поднял ее обессиленное тело с кровати и увез в больницу. Слезы ручьем стекают по щекам, с каждой минутой я ощущаю, как рвется на куски то хрупкое душевное спокойствие, которое мне удалось обрести за эти дни.

В комнату поочередно заходят Дэлмар, за ним Мардж, потом Андреа и Том с поникшими лицами, Фелис с кружкой чая в руках, Брис, Фил и Эдриан.

– С ней все будет в порядке, – говорит Эдриан. – Конечно, с этой поездкой она окончательно запустила свою болезнь, но Карли сама пошла на это. Ты же знаешь.

Я пытаюсь подавить жалкие всхлипывания и затолкнуть слезы обратно.

– Я оставила ее здесь и поехала развлекаться. Я не должна была этого делать.

– Если бы ты добровольно не поехала, Карли сама бы затолкнула тебя в машину. Джина, она справится.

Эдриан обнимает меня.

– Мне нужно побыть одной.

Море в этот день разбушевалось не на шутку. Громадные, страшные волны надвигаются на меня с ужасающей быстротой и силой, будто завлекая меня в свои дьявольские объятия. Я сижу на берегу, слушая дикий рев моря, завывания ветра и беспокойные крики чаек.

Меня переполняют чувства беспомощности и тревоги. Я закрываю глаза и представляю, как Карли лежит одна в серой больнице на белой простыне, впитавшей страх, боль и слезы тысячи таких же, как она, пациентов, как устало сокращается ее сердце и как неохотно легкие впитывают кислород. Я так боюсь за нее. Она подобна обездоленному канатоходцу, что так и грезит удивить своих зрителей сверхопасным шоу, идет по тонкой, трясущейся ниточке, а под ней бездонная, зловещая бездна, которую все люди называют одним, но таким едким словом, при упоминании которого, мы все чувствуем, как что-то сжимает наше нутро. И это слово – смерть.

Карли стала мне по-настоящему родным человеком. Вспоминаю те дни, когда я только поступила в центр. В моей душе было столько дыр. Они кровоточили, мучили меня острой, пронзительной, неослабевающей болью. И вот Роуз направила меня к ней, к человеку, которого я возненавидела так сильно, что даже вспоминать жутко. Но с каждым днем, с каждой минутой, проведенной рядом с Карли, преодолевая ее яркие вспышки гнева и подчиняясь своему хилому терпению, я начала осознавать, что постепенно дыры в моей душе начинают затягиваться и я уже не чувствую их.

Карли сначала ворвалась в мою жизнь сильнейшим, беспощадным ураганом, разрушила все вокруг, оставив руины и без того уже раздавленной, расшатанной души, а после наступило долгожданное затишье. В холодные, глубокие трещины моей души начал проникать теплый, нежный свет. Этим светом стала для меня Карли. Я начала строить себя заново, а Карли мне в этом участливо помогала. Она стала для меня спасительным разрядом тока, живительным глотком воздуха. Она заставила меня забыть обо всем, что произошло со мной ранее, и начать жизнь заново в новой, сияющей крепости, что воцарила на месте пыльных развалин моей души.

Море ледяными брызгами дотягивается до моего лица, запах водорослей, соли и дождя смешались в единый ансамбль, небо ворчит раскатами грома. Природа словно пытается насильно вытянуть меня из вязких мыслей, что вводят меня в забытье.

Внезапно я чувствую, как мой позвоночник выпрямляется, голова отклоняется назад, и глаза устремляются в строгое, темное небо.

– Слушай, – говорю я, – извини, я не знаю, как правильно к Тебе обращаться. – Что я творю?! Неужели я окончательно сошла с ума? Но упрямый рот продолжает говорить. – Помоги ей. Пожалуйста, помоги ей. Я никогда раньше к Тебе не обращалась, да что там говорить, моя вера в тебя слаба, как сердце недоношенного ребенка. Но если ты действительно существуешь – помоги ей. Это все, о чем я прошу.

В этот момент вновь прогремел гром, сотрясая все вокруг.

Карли выписали на третьи сутки. Она вернулась еще более бледной и истощенной, что являлось результатом выматывающих больничных процедур.

– Ну и как вам остров? – спрашивает она.

– Там чудесно, – отвечает Брис.

– Ты нас сильно напугала, Карли, – говорит Андреа.

– Я знаю. Мне жутко неудобно.

– Завтра я отправлюсь в аэропорт, чтобы поменять билеты, – говорит Эдриан.

– Зачем? Наш вылет в Новую Зеландию будет только через четыре дня.

– Мы не летим в Новую Зеландию. Мы не можем больше рисковать твоим здоровьем.

– Вот как? И кто это решил?

– Мы все, – говорю я. – Так будет лучше.

– Значит, вы решили все за меня… Прекрасно.

– Карли, мы проведем здесь еще две недели, ты походишь на процедуры, придешь в форму, а затем мы отправимся обратно в центр, – спокойным тоном поясняет Эдриан.

– Я никуда не поеду до тех пор, пока не доберусь до Новой Зеландии! Неужели мы проделали такой путь, чтобы, едва дойдя до конца, вернуться обратно? Вы думаете, что я слаба и с каждым днем разваливаюсь по частям? Вы правы, но вы не вправе принимать за меня решения! Я… люблю вас. Это чистая правда. Я умоляю, я заклинаю вас, помогите мне закончить начатое. Пожалуйста.

В комнате воцарилось молчание. Мы переговариваемся без слов, обмениваясь лишь взглядами.

Я не могу ничего сказать. Я разделилась на две половины, одна из которых требует, чтобы Карли вернулась в центр, потому что чем больше времени мы проводим вдали от него, тем хуже ей становится. Другая половина, более упрямая и позитивно мыслящая, отстраняя мысль, что Карли нуждается в постоянном присмотре врачей, тешит себя надеждой, что она гораздо сильнее, чем кажется, и мы пройдем этот путь до конца.

– Если бы я был на твоем месте, – внезапно говорит Том, – я бы просил то же самое. Мы должны поехать в Новую Зеландию.

– Это, конечно, не самый правильный выход, но иначе я поступить не могу. Я согласна с Карли, – говорит Фелис.

– Хорошо, – подытоживает Эдриан. – Только пообещай нам, что за эти оставшиеся четыре дня ты постараешься набраться сил и вновь станешь той Карли, которая готова была спать даже на циновках в дряхлой хижине.

Карли улыбается с облегчением.

– Обещаю. Спасибо вам.

Впервые за все время наших странствий предстоящая долгожданная поездка в Новую Зеландию кажется мне уже не такой манящей, даже наоборот, думая о ней, я то и дело испытываю приступы паники. Как ни стараюсь, я не могу отделаться от мысли, которая засела у меня глубоко в нейронах, что все обязательно пойдет не так, как мы планируем, и это приведет к неизбежным последствиям. Я потеряю Карли. Навсегда.

Из-за этого я вновь не могла сомкнуть глаз две ночи подряд. Впрочем, как и все остальные. Мы не можем найти покоя с того самого дня, когда с Карли случилась неприятность. Я так боялась, что когда-то наступит такой момент, когда вся наша гармония рухнет со страшным грохотом, как подорванное высотное здание. И это произошло.

Единственные, кто кое-как сохраняют спокойствие, – это Дэлмар и Мардж. Они изо дня в день помогают нам справиться с удушающим отчаянием.

Сегодня последний день нашего визита. Мы с горечью в душе пакуем сумки, проверяем сохранность документов. Внезапно в комнату заходит Мардж и предлагает нам немного посидеть в их маленьком саду и выпить кофе. Эдриан, Фелис и Дэлмар в это время находятся в больнице с Карли, на диализе.

В Харви-Бей вновь вернулась спокойная, солнечная погода. Обстановка вокруг нас не может не радовать все органы чувств: сладкий аромат цветов кружится в вальсе с летним ветром, птицы без устали поют, их трели едва нарушают порхание нарядных бабочек и жужжание трудящихся шмелей.

– А как будет по-французски «замечательный день»? – спрашивает Мардж.

– Belle journee, – отвечает Брис.

Мардж пытается повторить, но у нее слабо выходит.

– Наверное, у меня самое скверное произношение, – смеясь говорит она.

– Абсолютно не согласен. У тебя хорошо получается, – подбадривает Брис.

– Меня интересует один вопрос: вы уже столько дней здесь находитесь и ни слова не сказали о своем центре, почему?

– Да что про него рассказывать? – отвечает Том. – Это всего лишь несколько корпусов, набитых инвалидами, большинству из которых за пятьдесят. Там очень тихо, словно на кладбище.

– А когда кто-то умирает, что случается нередко, становится еще тише. Это самые страшные дни, – добавляет Брис.

– А еще каждое утро вместо будильника по радио играет музыка, которая поначалу сводила меня с ума, – говорю я.

– И нельзя не упомянуть про прекраснейшую кухню, – хохочет Андреа.

– Неужели там настолько все плохо?

– Нет, – резко отвечаю я, – на самом деле это всего лишь незначительные мелочи, к ним быстро привыкаешь.

Это становится частью твоей жизни. Когда вокруг тебя множество людей, которые чувствуют твою боль, искренне поддерживают и понимают тебя, то становится гораздо легче. Ты приходишь к мысли, что если эти люди справились, смогли ужиться со своим недугом, значит, и ты сможешь. И это самая прекрасная особенность центра.

Каждый из присутствующих посмотрел на меня и молча кивнул, соглашаясь с моими словами.

– Надо как-нибудь к вам наведаться в гости. Если вы не против.

– Конечно, не против, – радостно отвечает Брис. – Правда, ребята?

– К нам редко приезжают в гости, поэтому твой визит станет настоящим праздником для всех, – говорит Андреа.

Вечером мы устраиваем небольшое прощальное торжество. К нам на ужин являются Элис и Патрик в компании Ксавье и Марин. Они приносят аппетитнейшую золотистую утку, вино и целый пакет сочных яблок с собственной яблони.

Проведя несколько часов за разговорами, изредка отвлекаясь на еду и напитки, я поняла, почему мне так сильно понравились эти люди. Они просты, но в то же время вежливы, начитанны, с прекрасным чувством юмора. Но их самой главной особенностью является то, как они относятся к нам. Они не видят в нас инвалидов. Мы для них совершенно здоровые, крепкие люди. Даже путешествуя по острову Фрейзер, они воспринимали нас на равных и не донимали постоянным, уже ставшим таким противным на слух вопросом: «С вами все хорошо?», который на самом деле должен звучать так: «Вы не устали катить свои дряхлые тельца?» С такими людьми, как они, хочется жить, самосовершенствоваться, не сдаваться. Потому что чувствуешь себя таким же, как они: сильным, уверенным, способным вынести все, что угодно.

Поэтому меня больше не пугают мысли о Новой Зеландии. Мы справимся с любыми трудностями. Мы просто обязаны справиться. Мы проделали такой путь, пересекли тысячи километров, и эта заключительная поездка как итоговый экзамен: мы должны показать то, чему научились за все это время.

Когда тарелки опустели, все перемещаются на пол и на диван. Эдриан берет в руки гитару и запевает песню Эрика Клэптона «Никто тебя не знает, когда ты без гроша», а все остальные, узнав слова этой прекрасной песни, начинают дружно подпевать.

Я решаю ненадолго откланяться, выбираюсь во двор и захожу в свое любимейшее место, в госпиталь. Я осматриваю каждую клетку. Кто-то из птиц уже спит, а кто-то только готовится ко сну. Я подъезжаю к той пострадавшей, которая поступила сюда в тот день, когда мы приехали. Она уже довольно уверенно держится на лапках, хотя ее крылья до сих пор в тугой повязке. В последнюю очередь я навещаю Сицилию.

– Ну что, это последняя наша встреча.

Сицилия, услышав мой голос, медленно перемещается в мою сторону. Я бесстрашно прикасаюсь ладонью к прутьям клетки. Птица активно поворачивает голову то одним боком, то другим, с любопытством разглядывая меня своими маленькими черными глазками, а затем происходит немыслимое. Она расправляет крылья и взлетает на жердочку! Вначале, до конца не осознав, что произошло, я испуганно отстраняюсь, а затем чувствую такую радость, что едва не подпрыгиваю. Вскоре на моих глазах появляются слезы, которые я не сразу замечаю.

– Теперь ты будешь свободна, – шепчу я.

А она довольно смотрит на меня, как бы говоря: «Если я справилась, Джина, то и ты сможешь».

Вот и закончилось наше пребывание в Австралии, в месте, о котором я теперь буду вспоминать с глубоким трепетом и пылкой любовью.

Мы скапливаемся у фургона.

– Я и Мардж очень привыкли к вам. Мы будем за вас переживать, хотя я абсолютно уверен, что у вас все будет хорошо. Я думаю, что сейчас Джон смотрит на нас с небес и улыбается. Скарлетт, ты исполнила его мечту, с которой он каждое утро просыпался. Она облегчила ему путь, его страдания, бессонные ночи. Я желаю вам хорошего пути, вы обязательно доберетесь до своей цели.

Наступили прощальные минуты. Мы обнимаемся, говорим теплые слова друг другу и улыбаемся, стараясь сдерживать слезы, что жгут глаза.

– Подождите! – внезапно говорит Мардж и ускользает во двор, а затем снова появляется с Сицилией в руках.

– Не одни вы отправляетесь в долгожданный путь.

Мардж подходит ко мне.

– Держи, – говорит она, отдавая мне птицу. – Думаю, именно ты должна это сделать.

Я ощущаю сквозь пальцы, как быстро бьется крошечное сердечко Сицилии. Сегодня она кажется еще прекраснее, еще активнее, как будто говоря всем своим видом и поведением: «Я здорова! Спасибо вам, но теперь я хочу вернуться к своей стае, к своей семье».

Подняв руки к небу, я разжимаю пальцы и высвобождаю Сицилию. Все смотрят вверх, затаив дыхание, а та высоко-высоко поднимается и улетает в неизвестность.

Глава 25

«Чем же ты нас удивишь, Новая Зеландия? Кажется, я уже видела все», – мелькнула мысль в момент приземления на остров, находящийся на затылке планеты. Немного скучной информации: Новая Зеландия – это государство, занимающее два острова. Один, небольшой – Северный, а другой, гораздо крупнее, – Южный. Маори обозвали этот клочок суши «Аотеароа», что означает «длинное, белое облако».

Последние дни своей жизни Джон решил провести на Южном острове.

Сейчас мы находимся в городе Крайстчерч, любуемся его видами из окон такси, что везет нас к тому самому адресу, что обозначил Джон в своем письме. Как только я подумаю о том, что совсем скоро мы узнаем разгадку той самой тайны Джона, с туманной интригой которой нам пришлось уживаться все эти дни – я чувствую, как внутри разгорается столь мощное волнение, что я не в силах спокойно сидеть на месте. А что творится на душе у Карли? Я бы на ее месте вцепилась ногтями в потную шею таксиста, который так медленно ведет свою колымагу, что кажется, он уже знает ответ на волнующий нас вопрос и издевается над нами, получая небывалое удовольствие.

За всем этим безумным, сварливым потоком мыслей я растратила все свое любопытство туриста. Я смотрю на широкие, прямые улицы, что делают город таким просторным, свободным, но они не вызывают во мне восхищения, я лишь думаю о том, бродил ли Джон по этим улицам, заходил ли он в тот фирменный магазин со сверкающей, прозрачной дверью. Стоит мне отвлечься на изумительные, ухоженные декоративные сады, которые придают Крайстчерчу шарма и изысканности, как потрясающие дорогие серьги на элегантной даме, я вновь задаюсь вопросом: «А бывал ли здесь Джон? Поразили ли его эти нежные, старательно выведенные деревца и зеленая травка газона, которая ярким, пушистым одеялом покрывает почву?»

Но я вмиг отвлекаюсь от размышлений, когда среди выдающихся архитектурных построек и новых блестящих высотных зданий замечаю руины домов, магазинов. Некоторые из них полностью разрушены, а другие все еще стоят с обвалившимися крышами, стенами, с огромными дырами, словно изувеченные тела. Таксист нам поведал о том, что это следы от жуткого землетрясения, произошедшего в 2011 году. Эти развалины – шрамы Крайстчерча, которые напоминают о страшных последствиях, о гибели несчастных людей, о дне, который черной меткой останется в памяти тысяч горожан.

Мы добираемся до ячейкового центра. Такие центры в современном мире уже не пользуются популярностью, но раньше люди оставляли здесь, как в банковских ячейках, какие-то ценные бумаги, личные вещи и даже драгоценности. Отдал залог за ячейку, и содержимое в ней может храниться целые десятилетия.

Перед нами длинный коридор, по бокам которого размещено несчетное количество ячеек с железными дверцами и темно-синими номерами.

Ячейка номер 269.

Карли не долго думая вставляет ключ в замочную скважину, и с каждым новым поворотом волнение, страх и интерес нарастают с бешеной амплитудой в каждом из нас.

В ячейке мы видим письмо. Всего лишь письмо. И меня настигает легкое разочарование, которое несколько туманит разум.

– «Дорогая Карли!

Если ты думала, что на этом твое путешествие заканчивается, то ты сильно заблуждаешься.

Тебе нужно добраться до Данидина, там в таком же, одном-единственном ячейковом центре, в ячейке 407 я оставил для тебя то, ради чего ты и проделала такой сложный путь.

Ты можешь добраться до Данидина на одном из автобусов, которые через каждые два часа отправляются по прямому, самому короткому маршруту.

Но я рекомендую тебе хорошенько рассмотреть хотя бы часть красот этого удивительного острова, следуя маршруту Крайстчерч-Квинстаун-Милфорд Саунд-Данидин.

Решай сама, по какому пути добраться до Данидина.

Хотя, кажется, я уже знаю твой ответ».

Да уж, Джон, какой же ты негодник, – смеется Карли.

– Правильно ли я предполагаю, что мы объедем весь остров? – с широкой улыбкой спрашивает Том.

– Абсолютно. Моя слабость – идти по самому сложному пути.

– Карли, ты уверена, что справишься с этим? – обеспокоенно спрашивает Эдриан.

– Справлюсь, поверьте, я крепче, чем стальные яйца статуи Атакующего быка с Уолл-стрит. А теперь за дело, ребятки. Нам нужно найти самый лучший фургон, запастись мясом, хлебом и водой. Что-то мне подсказывает, что мы оторвемся здесь на полную катушку.

Горящий, восторженный взгляд Карли заряжает каждого из нас мощным, непоколебимым оптимизмом. Такое состояние можно описать всем известным, устойчивым выражением – мы можем горы свернуть.

Вместе с тем, в нас поселяется благоговейное спокойствие, нас совершенно не пугают неизвестные маршруты, незнакомые дороги. Меня поражает та невозмутимость, с которой мы отправляемся в путь, практически вслепую.

Мы действуем по уже отработанной схеме: аренда автомобиля, блуждание по магазинам в поисках недорогой, сытной еды и, наконец, немного отдыха в одном из приятных кафе, ведь пара глотков терпкого кофе никогда не станут лишними.

Наверное, каждый, кому посчастливилось побывать в Новой Зеландии, не раз спрашивал себя: «Неужели это не сон? Неужели я действительно здесь и все это вижу своими глазами?» Чтобы точно описать Новую Зеландию, передать черно-белым текстом все это ослепительное многообразие красок, что радует глаз буквально на каждом шагу, не хватит никаких эпитетов. Это место нужно увидеть. Здесь обязательно нужно побывать, чтобы понять, насколько наш мир чудесен и необыкновенен за серыми высокими стенами наших домов.

Мы мчимся вдаль. Стоит взглянуть направо, как перед нашим взором раскинулось невиданной красоты озеро, обрамленное мохнатыми лугами, затем поворачиваем голову налево и видим многометровые холмы, поражающие своей первозданностью. Новую Зеландию нужно исследовать. Медленно, по кусочкам, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Неудивительно, что это место стало съемочной площадкой для многих известных фильмов, потому что, глядя на все эти яркие пейзажи, которые кружат тебе голову своим разнообразием, кажется, что это нереальный мир, такого не бывает, ведь все мы привыкли видеть мир в виде мегаполисов, сотни машин, деловых офисов, от деятельности которых зависит все, о чем так любят говорить в ежедневных новостях: экономика, политика, общество. Мы забываем, каким мир был раньше, еще до того, как люди изобрели ядерное оружие и телевизоры. Он был прост, но в этом и заключалось его могущество. Новая Зеландия, за пределами ее небольших мегаполисов, как раз таки и представляет собой этот забытый всеми мир, когда все было под жесткой властью природы.

За рулем, как обычно, Эдриан, я рядом с ним, а остальные заняты нескончаемыми беседами.

Мы с Эдрианом молчим, он все с той же присущей ему серьезностью смотрит на дорогу, а я учу карту новозеландских дорог и поминутно смотрю на Эдриана. Тот замечает то, как я уставилась на него, и смеется.

– Почему ты так смотришь на меня? – спрашивает он.

– Не знаю. Просто смотрю, и все. Иногда мне кажется, что внутри меня живут сотни твоих фанаток, которые, увидев тебя, кричат безумным криком и хотят наброситься.

Эдриан еще громче смеется.

– Это самая странная фраза, которую мне когда-либо говорили.

– Тебя это настораживает?

– Нисколько. Знаешь, а я раньше мечтал стать рок-звездой.

– Что? Ни за что в это не поверю.

– Почему?

– Ну, скажем так, ты слишком серьезный для рок-музыканта.

– Это я сейчас такой. Раньше все было иначе. Знаешь, медицинский учит тебя спасать жизни, но в то же время он лишает жизни тебя. Но до него, еще в школе, я твердо решил, что хочу связать свою жизнь с музыкой. Хотел даже отрастить волосы до плеч.

– О, Господи. Стоило мне представить тебя с длинными, засаленными волосами, как часть твоих фанаток, что внутри меня, внезапно стали лесбиянками.

Мы заливаемся хохотом.

– Ах вот как! Между прочим у меня до сих пор хранится моя первая гитара, которую я выкупил у одного бомжа.

– Ну что же тебя тогда остановило?

– После того, как не стало отца, вся моя безбашенность улетучилась, как по щелчку пальцев. Во мне всегда жили две личности. Одна хотела легкой, веселой жизни и надеялась, что все будет так, как она пожелает, а другая, с более реалистичным взглядом на жизнь, лишь твердила о том, что все наше существование тщетно, но можно попытаться добавить в него смысла, помогая другим людям.

Неожиданно для всех Эдриан резко жмет на педаль тормоза, и по всем законам физики мы едва не вылетаем через лобовое стекло. Фургон съезжает на обочину, и, прокатившись несколько метров, со скрежетом останавливается.

– Что произошло? – старясь прийти в себя, спрашивает Карли.

– Я увидел на дороге какого-то зверя, – говорит Эдриан, тяжело дыша.

Мы выбираемся из фургона. Сложившуюся ситуацию могу констатировать лишь так – мы в полной заднице. Из капота валит белый дым, сигнализируя о том, что мы повредили двигатель, два колеса проколоты, и, как выяснилось позже – запаска отсутствует. А на той самой злополучной дороге до сих пор сидит тот, из-за кого мы, мягко говоря, встряли. Это хилый опоссум, который с невозмутимым видом нагло улегся на проезжей части.

– Вам не кажется, что все животные мира сговорились и ведут против нас войну? – говорит Том.

– Связь отсутствует, так что вызвать эвакуатор не удастся, – тихо произносит Эдриан.

– Что будем делать? – спрашивает Андреа.

– Будем ждать попутку. Разве есть еще варианты? Кто-нибудь да поможет, – говорит Брис.

Итак мы стали ждать, надеясь на удачу и доброжелательность случайных людей. Проходит час, затем еще один, а вокруг ни души, ни малейшего звука. Наше всеобщее терпение иссякает и безвозвратно исчезает вместе с вялой надеждой.

Здесь никого кроме нас нет, и скорее всего не будет, потому что поехали мы по не самой популярной автостраде. Мы здесь совершенно одни.

Но внезапно мы слышим голос Фелис:

– Смотрите! – И мы поворачиваем голову в ту сторону, куда указывает ее палец. Мы видим далекий свет от фонаря.

– Как думаете, что там может быть? – спрашивает Том.

– Как доберемся, узнаем, – воодушевленно говорит Эдриан.

– Что? Вы собираетесь идти туда? Пешком?! – в недоумении спрашивает Андреа.

– А у тебя есть другие варианты? – спрашивает Брис, забрасывая на плечи рюкзак.

– Скоро стемнеет, а до того фонаря километра три, если не больше. Не лучше ли остаться здесь, в безопасности?

– Я за то, чтобы отправиться на разведку, – изрекает Карли. – А то пребывание в этой обездвиженной жестяной банке наводит на меня депрессию.

– И я за. Когда нам еще доведется побродить по просторам Зеландии?

Андреа молча, но с нескрываемым недовольством соглашается.

Смеркается. Оказалось, вечера на Южном острове отнюдь не южные. Порывистый ветер вовсю хозяйничает, бросая в лицо пыль и донося запах холодной, влажной земли. Вначале мы идем вдоль дороги, затем сворачиваем на обочину и углубляемся в самые настоящие дебри. Почва обманчива. То, что вначале кажется сухим и стойким, на деле оказывается мягким, настолько хрупким, что колеса проваливаются, словно в зыбучий песок. Тишина, что сопровождает нас, настолько глубокая, что сковывает мышцы и тихим, призрачным холодком пробегает по дрожащему телу. Много времени уходит на то, чтобы обойти густые заросли и маленькие водоемы с безмятежной живностью. Небо окрашивается в кровавые краски, томное пение сверчка напоминает о том, что ночь совсем близка, а тот самый загадочный свет, к которому мы идем, кажется все дальше и дальше. Мы словно заблудшие корабли в суровом океане, идущие, превозмогая гигантские волны, на свет маяка. Сил осталось совсем чуть-чуть, я уже не чувствую рук, которые автоматически крутят колеса.

Но вот, о чудо! Спустя еще несколько монотонных, рутинных минут блуждания мы добираемся до того самого фонаря!

Перед нами раскинулся небольшой лагерь с несколькими палатками и холщовым навесом, под которым скрывается складной стол. Невысокий самодельный фонарь освещает скромную равнину, где расположились туристы, и журчащую речушку, что течет в нескольких метрах, отделяя нас от далекой холмистой местности, что тянется за ее пределами.

Из палатки выходит девушка. Ее загорелые упругие ноги обтянуты миниатюрными шортиками, такого же незначительного размера маечка, едва прикрывает грудь, а плечи спрятаны под длинными дредами, напоминающими множество тощих змеек.

– Привет, – говорит она, приближаясь к нам.

– Эмм… здравствуй. Нам нужна помощь. Наш фургон сломан, и к тому же колеса проколоты, у вас не найдется запаски? – выкладывает Эдриан.

– Пэт!

Спустя мгновение из палатки показывается худощавый, длинный паренек в очках, а за ним еще девушка и еще один парень.

– Что? – спрашивает Пэт.

– Ой, ё! – восклицает другой парень. – Вы откуда тут взялись?

– И тебе доброго вечера, – недовольно бросает Андреа.

– Им нужна запаска, у них фургон сломался.

– Нет проблем. А как сильно фургон пострадал?

– Вероятно, двигатель поврежден. Мы сами толком не успели понять, что произошло. Кажется, он и до этого был неисправен.

– Ладно, доберемся до него завтра, я посмотрю и помогу чем смогу.

– Завтра? – спрашивает Фелис. – Мы планировали хотя бы до рассвета добраться до Квинстауна.

– Согласитесь, сейчас не самое лучшее время для ремонта, – говорит Пэт.

– Вы можете остаться на ночь здесь, сейчас возвращаться к фургону по темноте опасно, – говорит девушка с дредами. – У вас есть палатка?

Мы мотаем головой.

– Ладно, что-нибудь придумаем. Кстати, меня зовут Леа, а это Крис. – Девушка указывает на второго парня. – и Тамара.

Наступает наша очередь представиться, а после мы следуем за Леа под навес, который окружен тусклым ореолом желтого света, исходящего от маленьких лампочек, что цепочкой окружают периметр.

– Вы здесь живете? – спрашивает Брис.

– Всего несколько дней. Парни занимаются рыбалкой, здесь водится много форели, а мы с Тамарой бродим по местности в поисках красивых мест для фотографии.

– Так вы фотографы? – интересуется Том.

– Да, – отвечает Тамара. – Но это наша второстепенная деятельность.

– А какая же первостепенная? – решаюсь спросить я.

– Мы – путешественники.

Ребята оказались довольно милыми и дружелюбными. Немного осмотрев их временное пристанище, можно понять, что рыбалка и фотографии – не единственные их развлечения тут. На столе разбросаны джойнты, а у одной из палаток стоят несколько ящиков пива.

Мы узнаем, что Пэт и Крис из Калифорнии, учатся вместе на физическом факультете, а девушки приехали из Северной Дакоты, познакомились с парнями в каком-то чате и решили вместе исполнить их общую мечту – исколесить всю Новую Зеландию. Все лето они решили потратить на эту заветную поездку. Весь июнь и половину жаркого июля ребята провели на Северном острове, а оставшееся лето теперь будут жить на Южном.

Мы, в свою очередь, рассказываем про историю нашего путешествия, а ребята внимательно слушают нас, разинув рты.

– Следующим летом мы отправимся в Африку, будем выживать в диких племенах и спасаться от бегемотов, – гордо делится планами Крис.

Я тоже хочу в Африку, хотя мы и недавно оттуда вернулись, но теперь мне так сильно хочется увидеть истинную Африку, с ее пустынями, животными, деревнями, где не знают, что такое Интернет и горячая ванна. Но для начала я обязательно отправлюсь в Париж к Ксавье и Марин, ведь я помню их обещание, произнесенное с сладким французским акцентом. Господи, как много всего я хочу! А ведь раньше кто-то грезил остаться навеки в заточении стен родного дома. Вирджиния, кажется, ты окончательно выздоровела.

Мы все сидим за столом и под шум ночных насекомых и прохладной реки, уплетаем длинные жареные сосиски.

– Извините, я откланяюсь ненадолго, – говорит Пэт, вставая из-за стола.

– Чувак, только будь осторожен, – обеспокоенно предупреждает Крис.

– Буду надеяться, что в нашем импровизированном сортире не будет твоего призрака, – смеется Пэт.

– Вообще-то это не смешно. И это не призрак. Он существует!

– О, нет, Крис, не начинай, – говорит Тамара.

– Простите, что вмешиваюсь, но о чем вы? – спрашивает Том.

– Вы что, не слышали про Вирему? – подняв брови, спрашивает Крис.

– Не слушайте его, это бред, – вмешивается Леа.

– А вот и нет! Много тысяч лет назад на этой земле жило одно племя. Оно то и дело страдало от нападений диких, кровожадных зверей и других племен, что устраивали настоящие безжалостные войны, чтобы завоевать их территорию. Жил в этом племени один шаман, или маг, ну в общем, не знаю, как его правильно назвать, но одно могу сказать совершенно точно: этот старик был наделен теми силами, что не даются обычным людям. Напуганные, обессиленные жители жалобно попросили старика сделать что-то, что спасет их от страшных невзгод. Им нужен был защитник, нечто или некто, обладающий нечеловеческой силой, способной защитить их от любого врага. И старик создал этого защитника – с головой буйвола, гигантским человеческим телом, сплошь покрытым волосами, и мощными лапами с острыми когтями. Старик дал ему имя Вирему. Он наделил его жестокостью, могучей силой, но забыл дать ему хоть каплю человечности и интеллекта. То, что он создал, было втройне хуже, чем все самые опасные хищники и самые бесчеловечные враги на свете. Вирему – это целый вихрь бесконтрольной ярости, которая уничтожила все вокруг. Но самое страшное – он еще и бессмертен. Старик подарил ему вечную жизнь, надеясь, что тот будет служить народу не одно тысячелетие. Так что Вирему все еще живет здесь. Живет в поисках новой жертвы.

Мы мельком переглядываемся.

– Знаешь, Крис, мне страшно… – говорит Андреа.

– Еще бы! Я тоже его до смерти боюсь.

– Да нет, мне страшно за тебя, приятель.

И тут мы уже не в силах сдержать волны громкого смеха. Стоит взглянуть на испуганное выражение лица Криса и вновь прокрутить в голове его историю, как хочется упасть на землю и смеяться до посинения, катаясь на спине.

– Как ты такое придумал? – со слезами от смеха спрашивает Карли.

– Можете мне не верить, но это не выдумка! Знаете, сколько сотен туристов каждый год пропадает в этих краях? И причины исчезновения многих из них до сих пор остаются невыясненными.

Мы видим, как сзади к Крису тихо подкрадывается Пэт, а затем, выдержав паузу, резко хватается за его плечи с пронзительным криком. Крис вскакивает и от страха чуть не теряет сознание, а нами вновь овладевают приступы смеха, да настолько сильные, что аж живот заболел.

– Идиот! Я чуть в штаны не наложил!

Мы проводим ночь в палатке, которую нам любезно предоставили наши новые друзья. Эту ночь можно озаглавить «экспериментом по выживанию», потому что ввосьмером в одной тесной, душной палатке провести несколько часов, да еще и умудриться крепко заснуть, словно находясь в дорогих апартаментах, и вправду является каким-то условием для сумасшедшего эксперимента. Но этот эксперимент является еще одним доказательством, что нам все под силу. И многочасовые перелеты, и тысячекилометровые поездки, и долгие пешие прогулки, и ночевки неизвестно где в позе застывшего солдатика. Безусловно, это мелочи, но даже они являются подтверждением того, что все в этой жизни преодолимо.

Благодаря утренним лучам нам удалось, наконец, как следует разглядеть место, где мы имели честь остановиться на ночь. Это маленький, затерянный, уютный уголок, о котором вряд ли догадываются остальные туристы. Здесь пахнет свежей травой, водой и цветами. Меланхолично движущаяся узкая речка, омывающая крутые зеленые берега, заставляет закрыть глаза и полностью раствориться в ее тихом шепоте.

Мы с ребятами, как и планировали, отправились к нашему фургону. Пэту и Крису потребовалось около получаса, чтобы устранить проблему, заменить колеса. И вот наш слегка потрепанный фургончик снова в деле.

– Ребята, мы даже не знаем, как вас отблагодарить! – радостно говорит Эдриан.

– Да ладно, пустяки, – говорит Крис. – Если честно, нам даже самим приятно стать небольшим звеном в вашей истории. Так что это вам спасибо. И впредь будьте осторожны.

Мы сердечно прощаемся, залезаем в фургон и трогаемся с места.

Следующая остановка: Квинстаун.

Глава 26

В этом городе собрались самые безбашенные, отвязные люди. Для любителей жесткого экстрима, для тех, кто не боится остаться без руки, ноги, здорового сердца и рассудка, здесь, в сердцевине Южного острова, созданы все условия. Хочешь потомиться в беспечных водах озера Отаго? Добро пожаловать на прекрасный, ухоженный пляж, где можно встретить потрясающие рассветы и увидеть необыкновенные закаты. Надоело сидеть без дела? Тут тебе предложат самые разные экскурсии, которые могут длиться несколько дней, и эти дни ты запомнишь на всю жизнь, они вытрясут из тебя всю энергию с мрачными мыслями и подарят то самое благостное удовольствие, которое ты нигде больше не сможешь испытать.

Тут тысячи людей разных возрастов: молодые парочки с детишками, шумные компании студентов, а есть и зрелые пары, некоторые из которых передвигаются лишь при помощи трости.

Это настоящий туристический уголок, лакомый кусочек Новой Зеландии для тех, кто хочет по-настоящему развлечься. Именно поэтому Джон нас и направил сюда. Чтобы мы почувствовали эту великолепную, расслабленную атмосферу города. Когда посещаешь такие города, вливаешься в этот ритм, где все настроено на то, чтобы подарить тебе наслаждение, кажется, что и весь мир в этот момент такой. Расслабленный, безмятежный, прекрасный. В нем нет войн, катастроф, смертей. В нем всем хорошо, и каждый хочет поделиться своим счастьем с другим, бескорыстно, искренне.

В Квинстауне мы остаемся на целые сутки. Останавливаемся в отеле, расположенном в нескольких метрах от озера Уакатипу, и затем отправляемся на прогулку.

Квинстаун – это маленький, сверкающий город. Днем он сверкает прозрачной гладью масштабного озера, а вечером – сотнями огней, что так привычны для мегаполиса. Здесь шумно, но этот шум не такой раздражающий, как в любом другом многонаселенном городе. Он медленно течет по улицам, сливается с теплым летним воздухом и уносится вдаль, за острые хребты гор, что могучей стеной окружают город, оберегая его всем своим величием и отстраненностью.

Вдоволь налюбовавшись местными красотами, мы решаем вернуться в свои номера, чтобы поспать перед очередной дорогой. Но вдруг я останавливаюсь, увидев в нескольких метрах от себя небольшую группу туристов, что садятся в автобус, а во главе этого скопления – парня с мегафоном в руках, который надрывая все свои голосовые связки, созывает туристов на банджи-джампинг.

Я наблюдаю за тем, как группы молодых парней и девушек радостно запрыгивают в автобус, в предвкушении чего-то совершенно невероятного и веселого. В этот момент я спотыкаюсь о давным-давно забытое чувство – подобное ощущение я испытывала, когда была совсем ребенком и мне доводилось видеть, как кто-то из старшеклассников созывал всех к себе домой на вечеринку и все вскрикивали от радости, а мне лишь оставалось смотреть на этих счастливых людей и ловить себя на мысли: «Я тоже хочу!»

– Я тоже хочу, – вырывается из моих уст.

– Что именно? – спрашивает Эдриан.

– Поехать на банджи-джампинг.

Эдриан вначале смеется, а затем смотрит на меня таким же взглядом, каким глядела на меня мама, когда я говорила, что тоже хочу на вечеринку к старшеклассникам. Взгляд, в котором смешались жалость и умиление.

– Ты знаешь, что это такое?

Кстати, да. Я же понятия не имею, что это такое.

– Какие-то прыжки? – говорю я жалким писклявым тоном.

– Да, это прыжки с высоты стоэтажного здания, с многометровой скалы. В общем, это экстрим для самых чокнутых, иначе и не скажешь, – разъясняет Том.

– Я хочу!

– Ты спятила, дорогая! Это же опасно! Если что-то пойдет не так, то может произойти страшное, – вопит Фелис.

– И что же произойдет? Я стану инвалидом? – смеюсь я.

– Джина, Фелис права, это дурная затея, – все с тем же взглядом говорит Эдриан.

– Да, затея дурная, – заявляет Карли, – но я скажу твоими словами – когда уже нечего терять, нужно попробовать все, на что не решался ранее.

Мой взгляд становится еще азартнее, а шкала уверенности резко взлетает вверх. Я обнимаю Карли.

– Кто еще со мной?

– Умереть, разбившись лепешкой о новозеландские скалы, конечно, не входило в мои планы, но я согласен, – говорит Том.

– Ну, если сходить с ума, так всем вместе. Я тоже за, – присоединяется Брис.

– И уа! – восклицает Фил.

– Филипп! – буркнула Фелис.

– Уа смогу, – полный решимости, говорит он.

Все уставились на Андреа, у которой глаза стали шире Миссисипи из-за нашего решения.

– Да не смотрите на меня так. Я знаю, что у меня нет выбора.

И вот мы присоединяемся к группе смельчаков (или глупых самоубийц) и спустя некоторое время оказываемся на раскаленном асфальте огромного моста, который тянется через глубокое ущелье, на дне которого журчит горная темно-зеленая река. Стоит взглянуть вниз, как ощущаешь громкое падение испуганного сердца в пятки.

Вся суть в банджи-джампинге состоит в том, что тебя несколько минут натаскивают инструкторы, что-то быстро говорят, например, про то, как правильно лететь головой вниз, чтобы та не оторвалась по пути, и как вести себя внизу, чтобы случайно не выплюнуть свою печень от страха. Потом задают несколько вопросов про то, не страдаете ли вы какими-то соматическими заболеваниями, хотя, кажется, их это интересует в последнюю очередь. А потом к тебе цепляют множество всяких поясков, зафиксированных на тарзанке, и толкают вниз.

Я тринадцатая на очереди. Тринадцатая!

Увидев, как передо мной прыгает один экстремал, затем другой, с такой непринужденностью и легкостью, будто летят не в бездну, а в джакузи с белоснежной мягкой пеной, мне становится так же легко и беззаботно, я совсем не переживаю. Я до сих пор парю на крыльях бешеного азарта и адреналинового экстаза.

Но стоило мне увидеть, как с виду уверенная в себе, бойкая, жилистая девушка, достигнув края пропасти, начала кричать и слезно молить, чтобы ее освободили от поясов, мне стало жутко.

Очередь стремительно уменьшается. Десятый, одиннадцатый, двенадцатый… тринадцатый.

У меня пересыхает во рту, а на лбу появляются капельки ледяного пота. Эдриан несет меня на руках к инструкторам. Стоило мне моргнуть, как мое тело уже оказалось в оковах защитных поясов. На голову надевают шлем, что-то вновь говорят, а я уже ничего не слышу. Взглянув вниз, я почувствовала все то, что испытала та девушка, что в истерике отказалась от прыжка. Во мне вспыхивает дикий страх. Голова существует словно отдельно от всего тела. Все кружится перед глазами, все звуки, голоса минуют меня, я нахожусь в кошмарной прострации.

Какого черта я согласилась на это?!

– Я люблю тебя, – мямлю я, крепко сжав руку Эдриана.

– Ты же не прощаешься со мной?

– Не знаю. Просто запомни, что я люблю тебя.

Меня сажают на самый край, дают немного времени, чтобы передумать или окончательно решиться.

И… толкают.

Мой полет длился всего несколько секунд, но для меня эти секунды стали вечностью. Время застыло. Я не заметила, как из моего рта вырвался оглушающий крик, эхом стукнувшийся о каменные скалы. Вначале я даже не осознала, что лечу. Я не видела ничего, кроме белого, ослепительного пространства. Кажется, душа опередила тело и несколько мгновений пролетела вне его заточения. Затем я почувствовала, как потоки воздуха бьют мне в лицо, они меня и пробудили, я пришла в себя и увидела реку. Увидела громадные серые глыбы, что препятствуют ее течению, скалы, от высоты и близости которых перехватывает дыхание. В какой-то момент я почувствовала, как гигантский шар страха, что заполнил все мое тело, разрывается и волны блаженной легкости разносятся с током крови. Я закрываю глаза и вижу себя до аварии, живую, воодушевленную, с радужными, девчоночьими мечтами и грезами, затем я вижу себя на больничной койке, истощенную, с опухшими веками и искусанными губами. А потом я вижу себя такой, как сейчас. Летящую вниз, довольную, искрящуюся счастьем, с горящим ярким пламенем любви, надежды и жизнерадостности внутри. Вместе с моим телом вниз летят все мои страхи, сомнения, страдания. Весь груз, что сопровождал меня все это время, мешая мне сосредоточиться на главном, на жизни. Этот прыжок вниз стал очередным доказательством моей свободы, моих сил, моей храбрости. Как я могу называть себя человеком с ограниченными возможностями, если возможности мои ничуть не ограничены! Я считала себя ограниченной из-за того, что не могу дотянуться до раковины, преодолеть лестницу… Да какая к черту лестница и раковина, если мне под силу броситься вниз с многометрового моста! Как я могу называть себя инвалидом, если сил и упорства во мне больше, чем в любом здоровом человеке!

Когда запас длины тарзанки иссякает, я останавливаюсь. Подо мной шумящая река, надо мной бирюзовые небеса. Я парю, словно птица, громко смеюсь, а затем кричу и слышу, как мои ребята, что на мосту, кричат мне в ответ. Кровь барабанит по вискам, сердце бьется в эйфории, я вытягиваю руки в стороны и наслаждаюсь этой невесомостью.

Меня возвращают на мост. Улыбка застыла на моем лице, и пару минут я ни слова сказать не могла.

– Ну, как ощущение? – спрашивает Карли.

– Кажется, я тысячу раз умерла и столько же воскресла.

Далее наступает очередь Тома, затем Андреа, Бриса, Фила. Им было не так страшно, как мне, во всяком случае, мне так показалось. С той же легкостью и жаждой новых ощущений, как у наших «ходячих» собратьев, они прыгали вниз, а возвращались с такой же широкой, не сходящей с лица, улыбкой.

Мы окутаны неимоверным счастьем. Счастьем от того, что ты постепенно преодолеваешь свои страхи, свои границы, что ты собственноручно выстроил перед собой. Такое же счастье я испытывала, когда первый раз мне удалось без посторонней помощи пересесть из кресла на кровать или на унитаз, самостоятельно принять душ. Я вспоминаю слова доктора Халлигана, к истинности которых я раньше относилась скептически: «У тебя начинается новая жизнь, Вирджиния. Ты справишься со всеми трудностями». А самая главная трудность, как выяснилось, – это принять себя, свое тело, свой диагноз. Принять и жить. Не существовать, как я думала раньше, а именно жить. Жить и радоваться, жить и любить, жить и участвовать в жизни других людей. Стоит принять себя, как многотонная, многокилометровая стена, которая отграничивает тебя от остального мира, раскалывается, словно хрупкий осенний лед, и вот ты, наконец, начинаешь жить по-новому. Жить и любить эту жизнь.

Новая Зеландия славится своими живописными фьордами – заливами, берега которых образованы гигантскими скалами. Милфорд Саунд знаменит на весь мир своими красотами, и побывать в Новой Зеландии, но не полюбоваться этим чудесным сотворением природы – просто непростительная оплошность. Мы выезжаем на рассвете, когда еще ленивое, сонное солнце неохотно поблескивает из-за горных хребтов. Вначале едем вдоль небольшого озера со светло-голубой водой – словно частичка ясного неба среди влажной земли. Дорога узкая, холмистая, мы попеременно поднимаемся вверх и опускаемся вниз. Пейзажи меняются неуловимо, то мы лицезреем горы, на которых произрастают статные высокие ели, то в нескольких километрах от нас показываются угрюмые серые хребты, вершины которых скрыты под низким слоем облаков, а потом и вовсе путь пролегает через мощные гектары полей, а вдали за таинственной дымкой виднеются очередные безымянные горы.

Милфорд Саунд далеко не затерянная природная драгоценность. Разумеется, стоило раньше догадаться, что из этой уникальной новозеландской достопримечательности сделают туристическое развлечение. Здесь есть кафе и мотельчики, что кишат путешественниками со всей планеты, а в сердце всего этого находится терминал – место, где скапливаются огромные толпы туристов, чтобы купить билет на корабль или вертолет.

В очереди перед нами стоит семья из Италии: женщина лет пятидесяти, муж примерно такой же возрастной категории и сын-подросток. Его родители ни на минуту не перестают ссориться, причем с такой интересной интонацией, театральными восклицаниями и странными жестами (кажется, они их используют, чтобы не произносить совсем грубые слова). Внезапно женщина замолкает и поворачивается к нам.

– Простите, у вас нет с собой репеллентов? – вежливо спрашивает она с мелодичным акцентом.

– Нет, а что здесь много насекомых? – отвечает Фелис.

– Я прочла в одном из путеводителей, что здесь встречается муха Те Наму. Она выгрызает кусочек кожи и впрыскивает туда свой яд. Мой непутевый муж забыл репелленты в отеле. Представляете?!

Ее непутевый муж снова начинает огрызаться на итальянском, та отвечает ему, и вот мы вновь можем наблюдать громкую ссору итальянской парочки, словно на несколько минут нам представилось побывать в одном из эпизодов какой-то «мыльной оперы».

После утомительных минут ожидания мы приобретаем билеты на корабль и вместе с тридцатью с лишним туристами забираемся на просторную палубу и отплываем от причала.

Этот фьорд словно маленькое отдельное государство, где царит своя бестревожная тишина, мир и покой здесь охраняют величавые вершины, подножия которых покрыты кустарниками с плюшевыми кронами. Глядишь на этих горделивых великанов, любующихся своей красотой в зеркальных водах залива, и чувствуешь себя крохотной песчинкой. Стайки бесстрашных дельфинов мелькают вблизи корабля, играючи приветствуя нас. Корабль подплывает совсем близко к грубым, скалистым берегам, чтобы дать нам возможность утонуть в океане умиления, ведь на одном из этих берегов мы замечаем целое семейство морских котиков, греющих на солнышке свои мохнатые спины и круглые животы. Они встречают нас ленивыми, блаженными взглядами. Мы плывем по узкому, извилистому заливу и видим еще одно первозданное зрелище. Грандиозных размеров горная цепь. По серым, холодным скалам спускаются белые струи водопадов. Они не такие мощные, как Игуасу, но не менее впечатляющие. Красота бьет через край! Десятки водных потоков разбиваются кристальными брызгами о темно-синие воды фьорда, создавая бесподобную водную симфонию.

Два часа путешествия по Милфорд Саунду проносятся мимолетным мгновением. Мы возвращаемся к причалу с теплым, приятным ощущением счастья и божественной легкости, будто только что побывали в сказке. Хотя почему будто? Это действительно сказка. Необыкновенная, впечатляющая, незабываемая сказка.

По пути к Данидину мы останавливаемся в тихой, далекой долине, чтобы переночевать. Ужинаем под вечерний оркестр сверчков и прочей ночной живности и отправляемся спать.

Места в фургоне катастрофически мало, но нам уже не привыкать делить мизерное пространство. Кое-как утрамбовываем свои скрюченные тела – кто на сиденья, кто в проход между сиденьями. Дорога вознаградила приятной усталостью, поэтому мы все мгновенно улетели в сон.

Но вдруг я чувствую, как кто-то теребит меня за плечо. Я вяло поднимаю тяжелые веки и вижу около себя Тома.

– Джина… – взволнованно шепчет он.

– Что такое?

– Я слышу какие-то странные звуки…

– Том, эти странные звуки называются храпением Фелис.

– Да нет же, эти звуки с улицы. Кажется, там кто-то есть.

Я неохотно начинаю прислушиваться и уже готовлюсь высказать свое недовольство Тому из-за того, что он меня потревожил, но вдруг… Я слышу скрежет. Такой противный звук, словно кто-то нарочно снаружи царапает фургон. Я спала у окна. Одергиваю занавеску и сквозь лунный свет пытаюсь вглядеться в темноту.

– Я ничего не вижу.

Наступает минута тишины, а вслед за ней снова звучит пробирающий до костей скрежет.

– А вдруг тот парень был прав и Вирему впрямь существует… – говорит Том, испуганно глядя на меня.

Его страх понемногу начал передаваться мне, но я не подаю виду.

– Что за глупости, Том. Нет никакого Вирему, это выдумки.

После моих слов раздался сильный удар о капот. Я уже готова взять свои слова обратно.

Все резко просыпаются в недоумении.

– Что за черт?! – спрашивает Фелис.

– Кто-то или что-то дежурит у нашего фургона… – дрожащим голосом говорит Том.

– Я выйду на улицу и посмотрю, что там, – отважно заявляет Эдриан.

– Нет, Эдриан, это опасно, – цепляюсь за его руку я.

– А прыгать вниз головой с моста не опасно?

Я отвечаю недовольным фырканьем.

– Не опаснее, чем встреча с Вирему, – тихо говорит Том.

– Вирему? – подняв брови, спрашивает Карли. – Вы серьезно? Нужно обладать интеллектом мокрицы, чтобы поверить в эту бредятину.

– Знаете, я дико хочу спать, поэтому была бы моя воля, я бы сам вышел и надрал задницу тому, кто бы там ни был – Вирему или человек-паук, – говорит Брис.

Эдриан открывает дверь. Холодный воздух с запахом травы и влаги просачивается внутрь салона. Меня начинает трясти то ли от холода, то ли от бушующего страха. Темнота, зловещая тишина, далекий свет луны и клубы тумана, что извиваются над черной землей, – настоящий арсенал к фильму ужасов. Но вдобавок к этому мы слышим чье-то дыхание. Такое громкое, нечеловеческое дыхание. Кожа покрывается гусиной коркой. Казалось, меня уже ничем не напугать, но эта ночь становится кошмарным исключением.

Я едва не теряю сознание, когда в глубокой темноте, слегка разбавленной лунным сиянием, начинают проявляться очертания бычьей головы. «И старик создал этого защитника – с головой буйвола, гигантским человеческим телом, сплошь покрытым волосами и мощными лапами с острыми когтями».

– Мать моя женщина! Вирему!!! – кричит Андреа.

А затем кричим все мы, да так громко, что то существо, которое на нас смотрело, испуганно приблизилось к нам и мы наконец-то смогли его разглядеть. Правда, до сих пор не переставая кричать.

Этим зловещим ночным чудищем оказался заблудший бычок. Он сам еще хлеще нас испугался и побежал прочь.

И тут за диким ужасом последовал дикий приступ смеха. Мы смеемся еще громче, чем кричали несколько мгновений назад.

– Теперь я начинаю верить в теорию Тома, – немного успокоившись говорит Фелис. – Животные нас действительно недолюбливают.

Мы вновь смеемся и еще полночи не смыкаем глаз, коротая время за разговорами.

Данидин становится последним городом, в котором нам посчастливилось побывать. Он и его окрестности прекрасны. Город разросся на холмистой земле, дороги здесь узкие, гористые, а за границей сверкающего асфальта показываются то неприступная гора, то пропасть, то оккупированный стадом овец зеленеющий холм, то серое, беспокойное море.

Глава 27

Ячейка 407.

Мы уже готовы к тому, что Джон в очередной раз решил подшутить над Карли, оставив здесь еще одну подсказку, а не обещанный сюрприз. Но сердце все равно колотится, как сумасшедшее. Что там? ЧТО ЖЕ ТАМ? Книга, бриллиантовое ожерелье, билет на любимую рок-группу Карли или же сотня тысяч долларов, которую Джон успел украсть из местного банка. А что, он на самом деле удивительный человек, он мог сделать и такое.

И вот долгожданный момент. Всего несколько долей секунд отделяют нас от правды.

Карли открывает ячейку, и… мы видим очередное письмо. Карли начинает смеяться первая, затем мы подхватываем ее смех.

– Не удивлюсь, если все это окажется розыгрышем и Джон как следует посмеется надо мной в этом письме.

Карли берет в руки письмо, открывает его. Внутри конверта находится несколько фотографий, на которых запечатлена светловолосая женщина лет сорока, может, больше. Она изображена на них так, словно за ней наблюдали, всячески стараясь остаться незамеченным. На одном фото она переходит дорогу, я узнаю одну из улиц Данидина, на другом – она стоит, общается с какой-то девушкой, и еще около шести подобных фотографий с обрывками жизни этой незнакомой женщины.

Карли старается вглядеться в лицо незнакомки, она так же, как и все остальные, находится в замешательстве. Кто эта женщина? Подруга Джона? Таинственная сестра? Или же… любовница?

Поскольку в конверте нет ни письма, ни записочки, мы начинаем искать ответ в самих фотографиях. На оборотной стороне одной из них, мы замечаем надпись: «Я нашел ее. Мерелин. Но ее настоящее имя – Анна Хэльман». А под этими словами выведен адрес.

Лицо Карли побледнело. Ей все стало ясно, и, кажется, это ее шокировало. Она смотрит округлившимися глазами на фотографии, а потом о них начали разбиваться слезы, непрерывным потоком льющиеся из ее глаз. Я, как и все, боюсь нарушить тишину, мы все смотрим на нее, и с каждой новой ее слезой нам становится тревожнее.

Вдруг Карли бросает фотографии к себе на колени, хватается за колеса и начинает стремительно удаляться от нас. Мы срываемся с места и несемся за ней.

Настигаем ее лишь на улице. Карли рыдает взахлеб. Впервые вижу ее такой слабой, ранимой, беззащитной.

Мне хочется рыдать вместе с ней, до сих пор даже не догадываясь о причине ее горьких слез.

Хотя меня вовсе не причина волнует, а то, что ей в любой момент может стать еще хуже, ведь такой эмоциональный всплеск для нее столь же губителен, как крепкий табак для больного туберкулезом. Я чувствую, как повышается ее давление, как кровь стучит в ее висках, а сердце из последних сил старается перекачивать бушующую кровь. Но я ничего не могу сделать, за что сильно себя презираю. Я будто вернулась на несколько недель назад, когда только познакомилась с Карли, когда еще называла ее Скарлетт дрожащим писклявым голосом.

Фелис несется со стаканом воды, а Эдриан достает из аптечки успокоительное, берет воду и осторожно подкрадывается к Карли.

– Выпей, пожалуйста.

Карли, задыхаясь от слез, медленно тянется к стакану, закидывает таблетку в рот и запивает ее. Кажется, это немного ее отвлекает, и она потихоньку успокаивается.

– Кто эта женщина, Карли? – пользуясь случаем, тихо спрашивает Эдриан.

Карли протирает мокрые глаза и тяжело вздыхает, вновь уставившись на фотографии.

– Это моя дочь.

– Я осуждала отца Филиппа за то, что тот бросил сына, но сама я не лучше. Я совершила самую ужасную ошибку в своей жизни, за что расплачиваюсь по сей день… Я бросила своего ребенка.

Когда мне было пятнадцать лет, я узнала о том, что беременна. Эта новость, разумеется, не обрадовала моих родителей. Мы были знатной семьей, и если бы кто-то из знакомых узнал о моем положении, то это было бы позором для всего нашего рода. Отец приказал избавиться от ребенка в тот же день, когда я его о нем оповестила, но срок был довольно серьезным, так что об аборте и речи не было. И моя мать предложила следующий вариант: они отправляют меня в деревню, где я должна прожить оставшиеся месяцы беременности, родить, а всех родственников и знакомых оповестят о том, что я уехала в школу-пансион, что находится в Бристоле. Если я не соглашусь на эти условия, то меня с позором выгонят из дома, и я лишусь своей семьи навсегда. Я была так напугана и без лишних раздумий согласилась, даже не спросив о том, какова будет судьба моего ребенка после родов.

Находясь в деревне, я чувствовала себя счастливой. Живот все рос и рос, я начала ощущать своего малыша, а когда он стал пинаться, я и вовсе плакала от счастья. Я полюбила его всем сердцем. Я разговаривала с ним по вечерам, а он или она, казалось, меня слушал и отвечал мне то тихим бульканьем, то резким толчком.

Я родила девочку. Даже дала ей имя – Мерелин. Я рассматривала ее несколько дней. Клянусь, рассматривала, как будто передо мной было что-то диковинное, не из этого мира. Мерелин была такой красивой.

Спустя несколько дней наш покой исчез навеки, когда в дом ворвались мои родители. Я кормила Мерелин, а они ее выхватили из моих рук, словно вещь, с такой ненавистью и даже омерзением. Я вцепилась в отца, умоляя отдать мне моего ребенка, но мать оттаскивала меня от него, а отец с хладнокровным лицом покинул дом.

Я рвалась за ним, но объятия матери, словно стальные цепи, удерживали меня, и я не могла сдвинуться с места. Больше я не видела Мерелин.

Я долго вымаливала от родителей хотя бы одно словечко, где Мерелин, и вообще жива ли она? От последнего вопроса по моему телу всегда проносилась жуткая дрожь.

Прошло несколько лет, я встретила Джона, вышла за него замуж. Все эти годы я не жила, я пыталась жить. Жить как прилежная студентка, дочь, жена. Мысли о Мерелин и боль, величиной с Техас не покидали меня ни на минуту.

Мы много лет пытались завести детей, но ничего не выходило. Истинной причиной того являются тяжелые роды, повлекшие за собой необратимые последствия. Я рассказала Джону правду. Выложила ему все, как оно есть, ожидая от него бурную реакцию и желание подать на развод. Но Джон меня удивил. Он улыбнулся и сказал: «У нас не может быть детей? Нет, Карли, ошибаешься, у нас уже есть ребенок. Осталось его только найти».

Тогда я не отнеслась серьезно к его словам. Но теперь…

Он столько лет занимался поисками моей… то есть нашей дочери. Даже представить себе трудно, как он это делал, ведь о Мерелин мы не знали ничего. Даже о ее группе крови и имени, что указано в ее свидетельстве.

Но ему удалось ее найти. Он нашел мою доченьку. – По щекам Карли снова текут слезы. – Этот долгий путь стоил того. Джон подарил мне перед смертью кусочек жизни.

Мы не можем прийти в себя после услышанного. История Карли сидит у меня внутри тяжелым комком.

Такого развития событий не ожидал никто.

– Карли, тебе не стоит винить себя, ты же была совсем юной тогда, – говорит Брис.

– Всему виной жесткие обстоятельства… – тихо произносит Андреа.

– Прости, конечно, но я просто поражаюсь бесчеловечности твоих родителей, – восклицает Томас.

Фелис ничего не говорит, лишь подходит к Карли и обнимает ее.

Нашим временным пристанищем в Данидине становится маленький отель, расположенный в южной стороне города.

Тем же вечером, я решаю навестить Карли. Захожу в ее номер, она сидит у окна, глядя на уходящее за горизонт солнце, а в руках все еще держит фотографии с Мерелин.

– Я сейчас так глупо себя чувствую. Хочу тебя поддержать, но даже не знаю, что сказать.

– Так же глупо себя буду чувствовать я завтра, когда буду смотреть в глаза дочери и не находить слов…

Карли поворачивается ко мне и подъезжает ближе.

– Что ты подумала обо мне, когда первый раз меня увидела? Что я ужасная, сварливая старуха?

– Я подумала, что ты гостья из Преисподни, хотя ужасная и сварливая старуха тоже подходит, – говорю, улыбаясь, я.

– Все обо мне так думают, – вздыхает Карли.

– Возможно, не все решаются узнать тебя настоящую… Я решилась и поняла, что очень сильно ошибалась. Ты потрясающий человек, Карли. Ты поражаешь меня своей добротой, искренностью, чувством юмора.

Теперь я сокращаю расстояние между мной и Карли, беру ее за руку и смотрю в ее грустные, поблекшие, голубые глаза.

– Я уверена, что после того, как ты расскажешь Мерелин всю правду, она полюбит тебя так же сильно, как и я. Как и все мы.

– Полюбить меня – все равно что питать теплые чувства к огромному серому камню.

– Карли, тебе уже столько лет, а ты до сих пор рассуждаешь порой, как четырнадцатилетняя девчонка.

– Я всегда знала, что мне нет равных в нытье.

При виде улыбки на лице Карли, мне вдруг становится светло и спокойно.

– Так, все, ужасная, сварливая старушка, ложись спать и не вздумай прореветь всю ночь, а то проснешься с гигантскими отеками.

Карли вновь смеется и послушно катит свое кресло к кровати.

– Знаешь, я еще с первого дня нашей встречи поняла, что мы будем дружить.

– В самом деле? Интересно почему? – спрашиваю я.

– Потому что я тоже подумала, что ты посланница Ада. Если двое людей сразу возненавидели друг друга – это начало великой дружбы, – хохочет Карли.

Я хохочу ей в ответ, оглядывая ее прищуренным взглядом. На этой ноте мы расстаемся с ней на ночь.

Завтрашний день будет нелегким.

Интересно, как в Данидине живут колясочники? Как я уже упоминала, дороги здесь холмистые, и порой очень тяжело тащить свое тело по тропе, что резко уходит вверх, а с неба еще и солнце палит, и ты становишься похожим на сваренную сосиску.

Этот день станет особенным и самым загадочным во всем нашем путешествии. На встречу с Анной отправились я, Эдриан и, разумеется, Карли. Эдриан использует свои навыки психотерапевта, разговаривая с Карли и настраивая ее на, наверное, самую тяжелую встречу в ее жизни. Мы не знаем, что будет, когда мы встретимся с Анной, какова будет ее реакция (хотя, конечно, нетрудно догадаться), и вообще живет ли она до сих пор в этом доме, ведь за то количество времени, что Карли находилась в центре, все могло измениться.

И вот мы достигли конечной цели. Мы нашли дом Анны. Эдриан звонит в дверь, я чувствую, как желудок нервно сжимается, переключая весь организм в напряженное состояние, а Карли спокойно сидит, не сводя глаз с двери, предвкушая долгожданную встречу.

Дверь открывается, и на пороге мы видим маленькую девчушку лет семи, с темными, коротко подстриженными волосами.

– Здравствуйте, – говорит она тоненьким голосочком.

– Здравствуй, – отвечает Карли, – а здесь живет Анна Хэльман?

– Да, это моя бабушка. А вы ее друзья?

Мы дружно киваем головой.

– Проходите.

Внутри дома пахнет лилиями. По пути мы успеваем заметить несколько фотографий, развешанных по стенам этого маленького, аккуратного дома. На снимках запечатлена Анна то в компании какого-то мужчины, то целой группы молодых людей, одетых в одинаковые синие футболки, то с маленьким ребенком. Я замечаю улыбку Карли, которая не может оторвать свой взгляд от этих фотографий, словно изучая каждую деталь и одновременно согревая себя мыслью, что Анна в ее отсутствие жила нормальной жизнью, у нее есть семья, друзья, любимый человек. Даже мне становится теплее от этих мыслей.

Девчушка останавливается и распахивает дверь, за которой прячется небольшой сад. В саду среди множества цветов и благоухающих кустарников стоит стол, за которым сидят Анна и темноволосая, кудрявая девушка.

– Мама, бабушка, у нас гости.

– Гости? Кто же к нам пожаловал?

Анна встает изо стола и подходит к нам, приветливо улыбаясь.

– Добрый день.

Взгляд Карли впился в глаза Анны. Как же она похожа на нее! Узкое лицо, приправленное аристократической бледностью, острый подбородок, аккуратный нос и очерченные скулы.

– Здравствуйте, Анна. Меня зовут Скарлетт Хилл. – Голос Карли дрожит вместе с моим сердцем.

– Мы с вами знакомы? – мельком рассмотрев нас, спрашивает Анна.

– Да… то есть нет. – Карли резко выдыхает, словно злясь на свою растерянность. – Я знакомая вашей матери.

Внезапный ответ Карли вызвал во мне шквал немых вопросов, которые я стараюсь всеми силами подавить. «Какая еще знакомая?! Зачем ты уходишь в какие-то дебри, Карли?!» – проносится у меня в голове.

– Моей матери? – Выражение лица Анны резко меняется. – Ну что ж, прошу за стол.

Ее улыбка гаснет, и, судя по серьезному взгляду, она уже не так рада нашему визиту.

– София, налей гостям чаю.

Девушка, что сидит рядом с ней, услужливо кивает, покидает сад и спустя мгновение возвращается с подносом в руках.

– Так вы говорите, что знали мою мать?

– Да. Она… прекрасная женщина.

– А вы, случайно, не знакомы с моим отцом?

– Нет, – преисполненная волнением, отвечает Карли.

– Очень жаль. Он тоже прекрасный человек. Наверное. Ведь я выросла в приюте и ни разу ни его, ни матери не видела. – Щеки Анны побагровели от нарастающего напряжения.

– В приюте? – виновато спрашивает Карли.

– Да. Меня подбросили к воротам приюта, когда мне еще и месяца не было. От меня избавились, как от мусора. Все детство я провела, скитаясь по приютам и не оставляя надежды на то, что когда-нибудь я найду своих родителей. Я так мечтала о материнской заботе, ласке. Так завидовала детям, которые шли мимо меня, крепко держа теплую ладонь матери… Но потом я выросла и поняла, наконец, всю истину своего существования – я в этом мире совсем одна и никому не нужна, кроме самой себя.

На несколько секунд я представляю себя на месте Анны. И мне стало так страшно и грустно, что с трудом удается сделать вдох. Ребенок, лишенный родителей, – невыносимое, горькое зрелище. Не каждому под силу справиться в одиночку со всем этим могущественным, черствым, холодным миром, но Анна смогла преодолеть все трудности, все страшные дни одиночества. Суровое детство наделило ее огромным запасом сил и воли, поэтому я не могу перестать восхищаться этим человеком.

– А вы бы сейчас хотели встретиться со своей матерью? – робко спрашивает Карли.

– Нет. Это желание давно во мне погасло. Этого человека больше нет в моей жизни. У меня нет матери, и эта женщина не имеет права называть меня своей дочерью, потому что она выкинула меня, как паршивого котенка. Так что если вам удастся с ней повидаться, передайте ей мои слова, Скарлетт.

Каждое слово Анны для Карли как очередной выстрел в сердце. Лицо Карли олицетворяет то, что творится у нее в данный момент внутри. Гигантская, растекающаяся боль, отравляющее чувство вины и глубокая печаль, что столько лет таилась в ее сердце и напоминала о себе покалыванием в груди.

– Боюсь, я не смогу это сделать. Она умерла.

Меня обдает жаром, услышав последние слова. Мы с Эдрианом с недоумением смотрим на Карли, мой язык так и рвется стукнуться о нёбо и зубы, чтобы внятно изложить настоящую правду. Но я с великим трудом сдерживаю себя. Таково решение Карли. Судя по всему, чувства вины и стыда перевешивают, и ей ничего не остается, как унести эту правду в могилу.

Взгляд Анны несколько смягчается, и в нем становятся заметны искорки грусти.

– Давно?

– Пару месяцев назад, – уверенно отвечает Карли. – Перед смертью она рассказала мне о вас, о том, какой страшный грех она совершила. Анна, хотите верьте, хотите нет, но для нее эта жизнь тоже была мучением. Она любила вас. – Веки Карли медленно наполняются слезами. – Она так хотела найти вас… прижать к своей груди.

– Довольно, – внезапно прерывает Анна. – Я не хочу больше ничего о ней слышать. – Она тяжело дышит, и, кажется, вот-вот из ее глаз хлынут слезы. – Скарлетт, я глубоко признательна вам и вашим друзьям, что вы нашли меня и рассказали мне это. Мне на самом деле очень жаль, что не стало… вашей знакомой, но, если честно, эта женщина давно для меня умерла. Так что… на этом, думаю, наш разговор следует закончить. Если хотите, я вызову такси до вашего отеля.

– Анна… – говорит Карли.

Ну давай, давай же, Карли, скажи ей правду! Она должна это знать! Давай, решайся!

– Спасибо, но мы сами доберемся. Прощайте.

Мы покидаем дом с раздирающим чувством горечи.

Карли тяжело дышит, обхватив голову руками.

– Карли, давай заедем в ближайшую клинику, а то мы беспокоимся за тебя, – говорит Эдриан.

– Не стоит, со мной все в порядке.

– Если бы ты сказала ей правду, все было бы иначе, – говорю я.

– Эта правда уже никому не нужна, Джина.

Мы отдаляемся от дома Анны, но вдруг слышим, как кто-то кричит нам в спину.

– Стойте!

Оборачиваемся и видим Софию. Она радостно подбегает к нам и, не успев отдышаться, говорит:

– Как хорошо, что я успела. Скарлетт, вы извините меня за мое любопытство, но позвольте спросить. Вам знаком человек по имени Джон Хилл? Просто я заметила, что у вас одинаковые фамилии, и подумала, что…

– Это мой муж, – прервав Софию, отвечает Карли.

При имени Джона Хилла внутри меня раздался громкий щелчок.

– О, Господи! Это невероятно! Просто невероятно! – широко улыбаясь говорит София. – Вы не против, если мы заглянем в одно уютное кафе неподалеку?

– Конечно, нет. – В глазах Карли вновь зажегся огонек жизни. Подумать только, она идет со своей внучкой в кафе! Со своей родной, прекрасной внучкой.

И вот уже мы сидим за столом, потягивая из трубочки запашистый раф.

– Знаете, я раньше не верила в такие волшебные совпадения. Да и если до конца быть честной, до сих пор с трудом верю. Несколько лет назад у дома моей матери я увидела пожилого мужчину. Вид у него был жуткий: тощий, обессиленный, еле держался на ногах. Это был Джон Хилл. Он опирался о стену дома и о чем-то думал. Я была обеспокоена его состоянием и предложила довезти до больницы. Оказалось, что он находился на терминальной стадии рака. Не знаю почему, но я сразу привязалась к этому человеку. Навещала его каждый день, а он встречал меня с улыбкой, а затем принимался рассказывать какую-то историю из его жизни. Он рассказал про вас и поведал мне о том, что заканчивает последнее путешествие в его жизни, но перед этим он разбросал подсказки в разных участках планеты, чтобы вы проделали его маршрут и в конечном счете оказались в Новой Зеландии. За день до смерти он написал письмо и попросил меня отправить его вам. Он сказал, что оно ключевое, с него все начнется. Последним желанием Джона было остаться навеки в Новой Зеландии. Я выполнила его пожелание. Организовала похороны и по сей день ухаживаю за его могилой.

София делает небольшую паузу, а затем вновь продолжает:

– Скарлетт, как же такое возможно? Вы – жена того самого Джона Хилла, человека, который поразил мое сердце, и вы знали мою бабушку…

София кладет свою ладонь на руку Карли, и глядя ей в глаза спрашивает:

– Скажите честно, она ведь не умерла?.. Это вы?

Карли, опустив глаза в пол, словно нашкодивший ребенок, отвечает тяжелым вздохом и молчанием.

София дружелюбно улыбается, ее глаза сияют искренней радостью, сравнимой с радостью ребенка, распаковывающего рождественские подарки.

– Понимаю, почему вы все не рассказали маме. Ей было бы очень тяжело это принять.

София поднимается, подходит к Карли и обнимает ее. Карли расплывается в улыбке, едва справляясь с очередным потоком слез.

– Я никому ничего не расскажу, обещаю.

Карли не в силах что-либо говорить. Она лишь улыбается и плачет. Она выглядит абсолютно счастливой и такой воодушевленной! На мгновение ее щеки потеряли свой мертвенно-бледный цвет, они порозовели, кажется, ее кровь наполнилась живительным теплом, что распространяется по всему телу. Я прямо-таки ощущаю, как каждая молекула ее существа сейчас преисполнена силой и энергией. Каждая клеточка радуется, об этом говорят ее сверкающие глаза. И это безмерное счастье поселяется и в нас с Эдрианом. Мы смотрим друг на друга, а затем на нее и сходимся на одной мысли, что весь наш путь был пройден не зря. Ради такой счастливой улыбки Карли стоило идти на этот огромный риск, на этот сумасшедший поступок. Карли застряла на той мысли, что она осталась совсем одна после смерти мужа. У нее не осталось ничего, кроме смертельного диагноза и боли. Но Джон, именно Джон, смог вытащить ее из вязкого болота собственных унылых мыслей и показать, что ее жизнь еще не закончилась. Стоило только решиться на этот шаг.

Оставшийся день Карли и София проводят вместе. Им надо столько друг другу рассказать.

Возвращается Карли в отель уставшей, но с тем же немеркнущим счастьем.

Последнюю ночь в Новой Зеландии мы проводим в номере Карли, в компании со свежей, аппетитной пиццей. Карли рассказывает про их беседы с Софией. Та ей поведала о том, что у Карли на самом деле большая, дружная семья. Оказывается, у Анны есть еще два сына, а у этих сыновей есть дети. Карли счастливая бабушка и прабабушка!

– Карли, прошу заметить, что у тебя есть еще одна семья, – говорит Брис. – Она, конечно, не такая большая, но не менее дружная.

– Не стану спорить, – улыбается Карли, – и я вам скажу совершенно откровенно – для меня нет никого роднее и ближе, чем вы.

У меня глаза на мокром месте из-за столь уютного, теплого вечера. Я так буду скучать по этим сладким моментам. Как же мне будет не хватать наших веселых, по-настоящему семейных вечерних посиделок.

С рассветом начался обратный отсчет до нашего заключительного рейса. Утром мы прогуливаемся по солнечному Данидину, наслаждаясь его неторопливой жизнью, затем оказалось, что Карли и София договорились встретиться и отвести всех нас в одно место, которое непременно должно стать кульминацией нашей поездки.

Мы приходим на кладбище. Здесь главенствуют присущие этому месту тишина и умиротворенность, холодящие сердце. София идет по наизусть выученной тропе и среди сотен могил находит ту самую, ради которой мы все здесь сегодня собрались.

На сером округлом памятнике виднеется надпись: «Джон Хилл».

– Здравствуй, Джон, – говорит София, дотронувшись ладонью до памятника, словно до человеческого плеча.

Неужели это действительно он? Неужели мы и впрямь стоим у его могилы и нас разделяют всего лишь несколько слоев кладбищенской земли? У меня весьма странное ощущение. Я настолько боготворю Джона, что до этого момента я ловила себя на мысли, что Джон Хилл – это вовсе и не человек, это нечто высшее, неземное, непостигаемое.

– Знаете, я понял одну вещь: если Джон хотя бы на несколько секунд появляется в чьей-то жизни, то она уже не будет прежней, – говорит Эдриан. – Я никогда не забуду то, что мы все пережили. Спасибо тебе, Джон, спасибо за то, что ты для всех нас сделал.

Далее следуют слова благодарности от каждого присутствующего. Брис поблагодарил за то, что в этой поездке он навсегда расстался с отчаянием, а взамен обрел уверенность и светлое чувство любви. Том полностью согласился со словами Бриса и от себя добавил, что даже когда он передвигался без коляски, он не любил эту жизнь так сильно, как любит сейчас. Андреа, подняв глаза к небу, улыбнулась и ограничилась душевным «спасибо». Фелис со слезами на глазах, держа руки на плечах Фила, выразила благодарность за весь букет эмоций, что мы испытали за этот месяц. Фил подъехал к памятнику и, прислонившись к нему лбом, внятно, почти без искажений промолвил: «Я стал сильнее благодаря тебе».

Настала моя очередь.

– Это была не просто поездка. Мы прожили отдельную, маленькую, удивительную жизнь. Нам всем стоит признаться, что это было нелегко. Нелегко вырваться из такого удобного, совершенного для нас центра в мир, кишащий опасностями и трудностями. Но мы справились. И отчасти нам удалось это сделать потому, что мы понимали, что этот путь уже был пройден человеком, которому было втройне тяжелее, чем всем нам, вместе взятым. Мы полюбили эту жизнь со всем ее вечным хаосом и бесконечным очарованием. Спасибо, Джон.

И последнее слово достается Карли. Она медленно покидает кресло, делает неуверенные шаги вперед, подходит к памятнику и, прикрыв глаза, шепчет:

– Глубина моей благодарности соизмерима с вечностью. Я люблю тебя.

Часть 4. Проводим солнце на нашем месте

Глава 28

Вернувшись обратно в центр и прокрутив в голове ленту воспоминаний о поездке, ловишь себя на мысли, что ты и не уезжал никуда, а все, что было – это всего-навсего сон. Красивый, длинный сон.

Нас встречают, как солдат с фронта: со слезами на глазах, улыбкой до ушей и множеством слов в духе: мы так соскучились, и наконец-то вы вернулись.

Не знаю, как остальные, но я даже и не предполагала, что у нас в центре так много людей, которые о нас беспокоились и ждали нашего возвращения с трепетом и надеждой.

Прошло всего чуть больше месяца, а кажется, что целых шесть. Я не чувствую разочарования, грусти, тоски, но, глядя снова на этот двор, который я изучила вдоль и поперек, на корпуса с большими окнами, за которыми скрываются серые комнаты постояльцев, у меня складывается странное, гнетущее ощущение, словно я несчастный геймер, который достиг вершины в компьютерной игре, но вдруг по нелепой случайности проиграл и вновь оказался на старте игры. И все здесь уже знакомо, все препятствия пройдены, поэтому не требуется особых усилий, но заново это переживать не хочется.

В нашем с Филом блоке появились новенькие. Старушка и молодой паренек. Они выглядывают из комнат вместе со всеми остальными и приветствуют нас.

Я оказываюсь в своей комнате. Закрыв дверь, но не двигаясь с места, осматриваюсь, будто я здесь первый раз, хотя ощущение я испытываю знакомое. Делаю глубокий вдох и чувствую внезапное глубокое спокойствие внутри. Оно обволакивает каждую клеточку, каждый орган, каждый миллиметр кожи. Я не знаю, откуда оно появилось, блаженное спокойствие словно влетело в меня с воздухом и теперь медленно распространяется по закоулкам моего тела.

Я достигаю кровати, перекидываю свое тело на нее, ложусь и закрываю глаза. Подумать только, мы снова здесь. Мы столько готовились к этой поездке, и теперь она превратилась в одно огромное, яркое воспоминание. За нашими плечами тысячи пройденных километров, десятки изъезженных дорог…

Я лежу, разместив ладони на ногах, и думаю о том, насколько привычно мне стало это чувство. Чувство пустоты вместо ног, чувство немых прикосновений. А ведь когда-то эти ноги умели танцевать, чувствовать холод и тепло, боль и щекотку. И в этот момент я понимаю, что вновь начинаю концентрироваться только на своем теле. Если несколько часов назад меня отвлекали от этой мысли новые пейзажи, люди, вкуснейшая еда, то сейчас я вновь осталась наедине со своим телом.

Поужинав, мы с Карли, Андреа, Томом, Брисом и Филом отправляемся в кабинет к Роуз. Та нас встречает так восторженно и любезно, словно своих детей.

– Ох, мои отважные путешественники, я так рада, что вы вернулись целыми и невредимыми, и с нетерпением жду от вас подробностей о проделанном пути.

И тут мы принимаемся рассказывать обо всем, что с нами произошло. Как в Венесуэле исследовали пещеру гуачаро, как в Бразилии визжали от дикого изумления, находясь у гигантских водопадов Игуасу. Говорим о том, как в Португалии, на конце света, встретились с Августом Морганом, отцом Фила, и как успели побывать в роли незамолкаемых болельщиков на мотосоревнованиях. Рассказываем, как в Танзании мы жили сутки в хижине на берегу океана, а в Австралии обрели новых друзей и совершили незапланированную поездку на остров Фрейзер. Ну и, наконец, завершаем нашу историю впечатлениями о великолепной Новой Зеландии и о том, как Карли нашла свою дочь.

– Я не знала, что у вас есть дочь.

– Это долгая история, Роуз, – устало произносит Карли.

– Понимаю, – кивает Роуз. – О! Совсем вылетело из головы! – Роуз бросается к верхнему ящику своего стола, и вскоре в ее руках оказывается газета «The New York Times». – О вашей поездке теперь знает вся Америка.

Роуз отдает газету мне. На одной из страниц мы замечаем жирный черный заголовок «Удивительные люди, удивительная история», а под ним фото, где мы дружно улыбаемся, сидя в маленьком кафе, что нас приютило во время бури в Бразилии.

– Это же Нил Стронг! – говорю я. – Тот самый безбашенный мужик, который ни на минуту не переставал нас фотографировать.

Мы все прильнули к газете, радостно пробегаясь глазами по черно-белым строчкам. Нил пишет о том, как ему повезло, что встретил нас, и как он был удивлен нашей историей. Также в статье упоминается план и цель нашей поездки, и, конечно же, не остался без внимания Джон Хилл. Нашему восторгу нет предела. Мы рассматриваем этот истрепанный лист газеты и вновь принимаемся читать, а затем снова начинаем разглядывать, боясь упустить что-то важное, и наслаждаемся этим моментом внезапной славы.

– С ума сойти! Это что, мы по праву теперь можем называться звездами? – воодушевленно говорит Том.

– Если бы вы знали, сколько репортеров обрывало мне телефонную трубку, чтобы снять про вас сюжет.

– Но мы же ведь не сделали ничего такого выдающегося, – говорит Брис.

– Знаешь, Брис, есть люди, которые, потеряв работу, любимого человека или просто дорогой телефон, думают, что их жизнь на этом закончена. А натолкнувшись на вашу историю, они поймут, какие же они безвольные идиоты, как уныло они растрачивают свою жизнь на грусть и апатию, которые приковывают их задницы к дивану. Ваш пример лишний раз доказывает, что никогда, ни при каких условиях нельзя сдаваться. Даже если очень тяжело – нужно идти вперед к своей цели.

Все в этом месте осталось неизменным. Глупо, конечно, так рассуждать и испытывать нотки отчаяния, ведь отсутствовали мы тут не так долго. Некоторые места тысячелетиями сохраняют свой первозданный вид и устой, а я тут размечталась, что за месяц наш реабилитационный центр вдруг претерпит кардинальные изменения и к нашему возвращению здесь все станет совершенно другим.

Утро – завтрак, час приветствия, зарядка. День – процедуры, разговоры с психотерапевтом. Вечер – ужин, отбой. И так день за днем, в неменяющемся порядке. Когда я только поступила сюда, мне было непонятно, как люди мирятся с таким распорядком дня, как они спокойно и непринужденно следуют графику. А сейчас, пробыв здесь определенное время, я понимаю, что в этом ничего сложного нет. Сначала ты как огромное бревно падаешь в бурную реку и изо всех сил не поддаешься ее течению, а потом река сама тебя направляет в нужную сторону, и ты следуешь по ее пути, беспрепятственно, отчаянно дожидаясь момента, когда тебя, наконец, прибьет к берегу.

Однажды утром я просыпаюсь и вижу, как мою кровать окружили Фелис, Фил, Андреа, Том, Брис, Карли и Эдриан.

– С днем рождения!!! – хором кричат они.

Из моей головы напрочь вылетело то, что сегодня мой день рождения. День моего совершеннолетия! От неожиданности я закрываю обеими руками свое сонное лицо и начинаю громко смеяться. Это же надо, забыть про свой день рождения!

Весь день наполнен теплом и множеством поздравлений в мой адрес. Помню, как до аварии я размышляла о том, как проведу день своего восемнадцатилетия. Я вовсю размечталась о том, что уже буду учиться в Йеле и за короткий период осени успею обзавестись друзьями и веселыми знакомыми, с которыми я организую грандиозный праздник с множеством еды и дорогого алкоголя.

А в реальности я с кучей надутых, разноцветных шариков, привязанных к моему инвалидному креслу, путешествую по центру от одного врача к другому и в перерывах искренне благодарю старичков и детишек, которые, еле передвигаясь на своих креслах, движутся навстречу мне, чтобы поздравить и осыпать душевными пожеланиями. И я совершенно откровенно признаюсь, что чувствую себя счастливой, купаясь в доброжелательности, чистосердечности этих открытых, прекрасных людей, которые относятся ко мне с теплотой, идущей из самого сердца.

Вечером мы собираемся в холле, в одном из наших излюбленных мест.

– С днем рождения, моя дорогая, – говорит Карли, вручая мне кулон с нежной жемчужиной в серебряных оковах.

– О, Боже. Карли… это прекрасно, – робея говорю я.

– Этот кулон я хотела подарить своему самому родному человеку.

– Тогда… он не должен принадлежать мне.

– Нет, Джина, он теперь твой по праву.

У меня кольнуло в сердце и защипало в глазах из-за слез.

– Спасибо, – шепчу я, обнимая Карли.

– Джина, у нас в Огайо, есть один ритуал, который каждый должен совершить в день своего восемнадцатилетия, – говорит Андреа.

– Так, мне уже страшно.

– Не бойся, больно не будет… будет мокро. Брис!

Я не успеваю сообразить, как около меня оказывается Брис с бутылкой шампанского в руках. Хорошенько взболтнув бутылку он открывает ее, и на меня изливается фонтан душистой пены. Я с ног до головы оказываюсь в шипящем, прохладном шампанском. Я смеюсь. Шампанское в глазах, в носу, в ушах.

– Но на этом еще не все, – смеется Андреа, – теперь ты должна сделать восемнадцать глотков прямо из бутылки.

Я уже не в силах отказываться, тем более что после того, как в моих руках оказалась бутылка, все хором начали повторять: «Давай, давай, давай!»

После первого глотка я чувствую, как постепенно начинает затуманиваться мое сознание, после пятого я начинаю видеть закрытыми глазами звездное небо, после десятого я перестаю различать голоса, они сливаются в единую, однородную массу, после восемнадцатого – мне кажется, что я стою на доске для серфинга, разрезая соленые волны океана.

Моя трезвость покинула меня, обещая не скоро вернуться.

Вот так проходит день моего восемнадцатилетия: под звон бокалов, тихую музыку, что льется из древнего проигрывателя, и наш беспрерывный смех.

Эдриан уверенно катит мое кресло к воротам. Он вытащил меня из столовой, едва я доела свой соевый блинчик.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, пытаясь угадать ответ.

– Ничего не скажу, это сюрприз.

За пределами ворот нас ожидает черный фольксваген Эдриана. Через мгновение я оказываюсь на переднем сиденье машины, а кресло помещается в багажник.

Мы едем вдоль побережья, вопящее радио сводит меня с ума. Буквально через каждую секунду я мучаю Эдриана очередным вопросом: куда мы едем? Но Эдриан непреклонен, он лишь дарит мне довольную улыбку и качает головой.

– Знаешь, я не терплю две вещи в этой жизни. Первая: китайская лапша в Миннеаполисе на Гордон-стрит. Она там отвратительная. Кажется, что ешь вареную резину, а вторая: находиться в ожидании чего-либо.

– Осталось совсем чуть-чуть, потерпи немного.

Терпение все-таки сложная штука. Оно неизбежно иссякает, как запасы воды в Намибии.

Чуть южнее Рехобот-бич, притаился маленький городок Льюис. Он нас встречает неприметной табличкой со словами «Добро пожаловать в Льюис» и ужасными ямищами на дорогах. Я продолжаю теряться в догадках, с какой целью мы сюда приехали. Быть может Эдриан решил устроить пикник в честь минувшего дня моего рождения или же сводить в ресторан в этом затерянном в зарослях папоротника городишке.

Вскоре мы останавливаемся у ворот небольшого коттеджа с обшивкой цвета крем-брюле. Меня сразу посещает тревожное чувство, а вопросов появляется еще больше.

Эдриан перемещает меня в кресло, и мы начинаем стремительно приближаться к дому. У ворот нас встречает обворожительная пожилая дама с белыми волосами, в которых заметен розовый ободок под цвет помады на ее губах.

Тревога внутри меня все разрастается и разрастается, словно злокачественное образование.

– О, ну наконец-то, а то я уж вас заждалась в одиночестве, – говорит женщина поразительно нежным тоном.

– Здравствуй, мама.

МАМА?! Тут у меня перехватило дыхание, во рту мгновенно пересохло, а в глазах поселился страх.

Какого. Черта.

– Джина, познакомься, это моя мама, Элеонор.

Женщина широко улыбается и тянет мне свою руку, а я, дрожа, тяну ей в ответ свою.

– З-здравствуйте. – Мне с трудом удается улыбнуться. – Приятно познакомиться.

– Взаимно. Давайте быстрее к столу, а то мой фирменный персиковый пай ждет не дождется оказаться в ваших желудках.

Элеонор вновь улыбается и заходит в дом. Я резко хватаю Эдриана за руку.

– Эдриан, ты знаешь, как это называется? – с недовольным шипением говорю я.

– Долгожданное знакомство с родителями? – все с той же довольной улыбкой отвечает мне он.

– Нет. Это подстава! Ты мог мне хотя бы намекнуть о цели поездки? Я выгляжу ужасно, и я даже не знаю, что говорить. – Я чувствую, как на моем лбу выступают бусины холодного пота.

Эдриан наклоняется ко мне, берет за руку и мягким взглядом смотрит в мои взволнованные глаза.

– Послушай меня, ты выглядишь потрясающе, и поверь мне, тебе совсем не нужно стараться, чтобы понравиться, у тебя этот дар в крови. Я очень хочу познакомить тебя с моей мамой. Для меня это важно. Все будет хорошо, обещаю.

Его губы прильнули к моей горячей щеке. Я доверчиво гляжу на него, и, кажется, мне становится немного спокойнее, но страх и растерянность до сих пор сковывают мое нутро.

Я всегда придерживалась того мнения, что знакомство с родителями – это очень серьезный шаг в отношениях между мужчиной и женщиной. Если ты приводишь в отчий дом человека, держишь его за руку и с безумным волнением ждешь мнения о своем выборе от людей, что подарили тебе жизнь, то, значит, нет никаких сомнений в искренности и серьезности твоих чувств к этому человеку. Значит, ты готов уступить место родителей в своем сердце для своего возлюбленного. Так что сказать, что я взволнована, это ничего не сказать.

Мы сидим за столом, друг напротив друга. Элеонор о чем-то спрашивает, смеется, что-то рассказывает. Я чувствую, как за этим добрым взглядом скрывается целый анализаторный механизм, что анализирует каждое мое действие, мою улыбку, мой разговор, мою внешность и даже мой стиль одежды. Меня словно разбирают по кусочкам. Мне кажется, что сейчас все мои достоинства где-то затерялись среди огромной, вязкой кучи недостатков.

Я стараюсь держаться уверенно и не замечать нервное дрожание нижнего века.

– Ох, Эдриан был славным мальчишкой, но при этом он успел изрядно потрепать мне нервы. Помню, как однажды он решил открыть ветеринарную лечебницу. Ему тогда было десять лет. Представляешь, Джина, он притащил к нам домой кучу паршивых кошек и собак и лечил их, наплевав на мою ужасную аллергию на шерсть, – смеется Элеонор.

Я смеюсь, и тут же ловлю себя на мысли: а вдруг я смеюсь слишком громко и ей покажется, что я так сильно стараюсь ей понравиться, что переигрываю. Потом откусываю кусочек пая и вновь думаю о том: а вдруг я как-то неправильно его ем. Если есть слишком медленно, то она подумает, что мне не очень нравится, как она готовит, а если я буду наоборот все быстро уплетать, то Элеонор опять может подумать, что я чересчур хочу ей понравиться, показывая как сильно мне нравится ее пирог.

А-А-А-А!

Я больше не выдержу.

И вот наступил момент, когда от невинных шуток и историй из детства Эдриана разговор постепенно перетекает в мою сторону. Чего я так сильно боялась.

– Джина, возможно, я как-то не так выражусь, но… ты ведь совсем недавно в… – она мельком взглянула на мое кресло и вновь подняла глаза на меня, – в таком положении, и я бы хотела узнать… – Я понимаю, как трудно при всей ее тактичности и лаконичности задать именно тот вопрос, что вертится на языке, а именно: «Ты сможешь развиваться дальше, несмотря на свою инвалидность? Не пала ли ты духом? Сможешь ли ты стать достойной кандидатурой для моего сына?» Я понимаю, как ей неловко задевать мои чувства, поэтому я все беру в свои руки.

– Кажется, я поняла, о чем вы хотите спросить, миссис Хэйз, – с неожиданным наплывом уверенности говорю я. – Да, я только-только начинаю привыкать к себе, и это, несомненно тяжело, но с каждым днем мне становится легче. Мне хочется браться за новые дела, развиваться. Я закончу свой курс реабилитации и поступлю в Йельский, как и планировала. Если не выйдет с Йелем, то буду пробоваться в другие университеты или же колледжи. Я просто обязана получить образование, обрести знания, которые мне пригодятся для моей будущей профессии. Так что я буду продолжать складывать по кусочкам свою новую жизнь. Я буду стараться.

Последняя фраза звучала так, будто я говорю ее своей учительнице, обещая исправить свои неудовлетворительные оценки.

Элеонор одобрительно кивает и, сверкнув улыбкой, говорит:

– Ты очень сильная девушка, Джина. – Ее слова для меня сейчас как долгожданное ощущение прохладного потока ветра в летний зной. Я облегченно выдыхаю. – Я уверена, что у тебя все получится. Ты обязательно справишься.

– Спасибо, Элеонор, – смущенно отвечаю я.

– А ты пробовала когда-нибудь ирландский кофе?

– Нет, не доводилось.

– Сейчас я его тебе приготовлю. И я тебе жутко завидую, потому что в первый раз попробовать такой напиток, это как… первое рукопожатие младенца – незабываемые, совершенно непередаваемые, волшебные ощущения. Эдриан, ты не поможешь мне?

Кажется, теперь все идет как надо. Атмосфера постепенно начинает разряжаться.

Как только Элеонор перешагнула порог гостиной, Эдриан приближается ко мне, вновь целует в щеку и, обняв за плечи, тихо шепчет:

– Ты большая молодец.

Вот теперь я тону в океане счастья. Как только Эдриан скрывается за дверным проемом, я снова выдыхаю с облегчением, и вместе с согретым воздухом меня покидают все мои страхи и сомнения. Я улыбаюсь, сомкнув веки, и если честно, до сих пор не могу поверить в то, что сейчас происходит. Я познакомилась с мамой Эдриана. С самым дорогим, самым важным человеком в его жизни. И только теперь я понимаю, что ему было гораздо тяжелее в минувшие минуты знакомства, чем мне. Он не меньше меня волновался, переживал и, наверное, нередко ловил себя на мысли: а вдруг что-то пойдет не так? И как быть, если он окажется прав? Чью сторону принять? Кого ранить?

Из кухни доносится аромат свежего кофе. Я решаю последовать за ним, немного прогуляться по дому. Достигнув одной из комнат, что находится вблизи кухни, я слышу голоса Эдриана и Элеонор.

– Она такая молодая. Сколько ей, я забыла?

– Восемнадцать.

– Всего восемнадцать. Совсем ребенок. Тебе через четыре года тридцать, тебе нужно думать о детях, а не встречаться с детьми.

– Она не ребенок, мам. Она достаточно взрослый, мудрый человек.

– Хорошо, хорошо. Возраст в наше время действительно уже не главное… Ну а ее болезнь?

– Джина не больна.

– Ладно, ее недуг? Ты с этим справишься?

У меня болезненно сжимается сердце.

– Мам, я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать?

– Эдриан, я просто хочу быть уверена в том, что ты осознаешь, на что идешь. Я прекрасно знаю, каково это жить с инвалидом. Вспомни своего отца. Это непросто жить с человеком, который нуждается в тебе больше, чем ты в нем. Поэтому я хочу убедиться в том, что ты справишься и не искалечишь до конца жизнь девушки.

Выдержав небольшую паузу, за которую я уже успела посчитать количество тревожных ударов сердца, Эдриан отвечает:

– Я люблю ее, мам. Люблю. И ты даже не представляешь насколько сильно.

Слезы полились одна за другой, а по телу пробежала приятная дрожь, даруя тепло.

– Тогда я искренне счастлива за вас, – говорит Элеонор. – Береги ее.

Эдриан и Элеонор возвращаются и обнаруживают меня сидя на том же самом месте, где мы изначально вели разговор. Интересно, по моим пылающим щекам можно догадаться, что я только что проделала марафон от кухни до гостиной, в страхе, что меня заподозрят в наглом подслушивании?

Как же мало прошло времени с моей аварии, а я уже успела возненавидеть весь мир и оттолкнуть от себя все проявления жизни, с таким же отвращением, как в метро ты отталкиваешь пьяного бродягу, что уселся рядом с тобой, положив голову на твое плечо. А потом я успела полюбить этот мир, принять его и себя. И до этого дня, наверное, я полагала, что на этом трудности моего бытия закончены, но оказалось, что принять себя – это еще не все, теперь нужно, чтобы тебя приняли другие. И я могу понять Элеонор, которая беспокоится за Эдриана. Каждая мать хочет видеть рядом со своим сыном роскошную женщину, под стать ему. И после того, что я услышала несколько минут назад, я уже не могла спокойно сидеть на месте. Да, ее последней фразой было «Я счастлива за вас», и сказала она это с той же присущей ей чистосердечностью, но, несмотря на это, в ее мягком, нежном тоне проскальзывали нотки сомнения и предостережения. Она сейчас смотрит на меня, что-то вновь рассказывая о своей жизни, а в глазах ее я вижу разочарование. Как же больно осознавать, что я не являюсь той, которую она желала, той которую она бы с радостью приняла. Я обращаю свой взгляд на Эдриана, а он смотрит на меня в ответ с той же любовью и проникновенностью.

Я выдыхаю с небывалым облегчением, когда мы, наконец, прощаемся с Элеонор и трогаемся с места, но оказывается, на этом «приключения» не заканчиваются, Эдриан вновь затевает какой-то сюрприз, куда-то везет меня, но я уже не в силах нападать на него с вопросами, поэтому я послушно сижу, раскинувшись в пассажирском кресле, и наблюдаю за дорогой, с трудом сдерживая волнение. Мы едем по дороге, по бокам которой могучей стеной растут деревья с мшистыми стволами, солнце пробивается сквозь острые темные ветки и листья. Близится закат.

Эдриан останавливается у дома, затерянного в глухой, непроницаемой чаще.

– Что это за место? – испуганно спрашиваю я, оглядываясь вокруг.

– Ты не пугайся, это не логово маньяка. Я привез тебя сюда, в это место, потому, что для меня оно очень много значит. Этот дом построил мой отец. Он с рабочими трудился с раннего утра до поздней ночи, чтобы мы с мамой, переехав из Монтреея в Льюис, уже могли спокойно въехать в этот дом и жить, видя окружающую красоту. Мама всегда мечтала о доме вдали от цивилизации, и отец претворил ее мечту в жизнь. Мы здесь жили некоторое время, до его болезни. Нужно было постоянно ездить на обследования, процедуры, а порой приходилось вызывать врача ночью на дом, когда отцу становилось хуже, а сюда добраться очень непросто. Поэтому мы и переехали в тот дом, где живет сейчас мама.

В этом доме мы остановились на два дня. И эти два дня были преисполнены любви и нежности. Мы вставали с первыми лучами солнца, бродили по лесу, собирая ягоды, которыми можно было украсить оладьи, что мы с Эдрианом готовили на завтрак. Днем нас ждала прогулка до озера, в ходе которой мы любовались удивительными растениями, что растут в этой молчаливой обители. Вернувшись с прогулки, мы исследовали каждый уголок дома, Эдриан делился своими воспоминаниями из детства, а вечером вновь вдвоем проводили время на кухне, вместе готовя ужин (я научила его готовить бириани с овощами и соусом карри. Это блюдо обожает делать моя мама, а рецепт ей поведала моя бабушка, которая провела несколько недель в Индии, на лечении у местного знахаря, и вернулась одухотворенная и с толстой тетрадкой записанных наспех рецептов местной кухни, среди которых и красовался бириани), а после следовала длинная-длинная ночь…

Глава 29

Проходят недели. Дни, бедные на развлечения, мы с ребятами разбавляем совместным времяпрепровождением: то в баскетбол сыграем, то фильм посмотрим, то наведаемся в столовую и уговорим одного знакомого повара, чтоб тот пожарил нам пару блинчиков из муки, потому что у нас был праздник – Мардж прислала Брису письмо! Он был таким счастливым, а вместе с ним и мы. В письме она написала, как сильно скучает по нам и что скоро обязательно приедет в гости, как только пациентов в ее птичьем госпитале станет чуть поменьше.

Также я решила не терять зря время и начать готовиться к поступлению, ведь за месяцы лечения, пропадания в больницах и реабилитационном центре я начала немного забывать тот материал, что пригодится мне на экзаменах. Я поручила Фелис отправиться в ближайший книжный магазин и купить мне несколько книг по философии, литературе и высшей математике. Измотанная после процедур, я каждый день возвращалась в свою комнату и занималась по несколько часов. Хотя я с трудом могу назвать то, чем я занималась, «занятием», скорее сюда больше подходит слово «пытка».

Да, я сама не могу поверить в то, о чем думаю, но подготовка к экзаменам для меня становится настоящей пыткой, хотя совсем недавно учеба доставляла мне истинное удовольствие. Я начинаю читать определенный параграф, сначала вроде все идет хорошо, я улавливаю суть, но затем на меня обрушивается громоздкая усталость, и я теряю тягу к изучению чего-либо. Я вижу буквы, но они растекаются по страницам, я забываю каждое новое слово, которое мне удается прочесть, а еще через несколько мгновений я и вовсе забываю, какую книгу читаю и зачем вообще я ее взяла в руки. И ко мне вернулась моя старая, вредная знакомая – головная боль. Она настолько сильная, что кажется, будто кто-то беспрерывно бьет мне булыжником по голове. Я чувствую, как слова врезаются острыми лезвиями мне в мозг, вонзаясь так глубоко, что больно даже веки сомкнуть. Я не могу сосредоточиться ни на чем, и меня это очень сильно пугает. Раньше такого со мной не было. Да, после автокатастрофы у меня были головокружения, боль, бессонница, но при этом я могла читать, что-то запоминать, а сейчас…

Однажды я не выдерживаю и со злостью, раздраженно крича, кидаю книгу, за которой я просидела около получаса, в стену. В комнату вбегает Фелис.

– Что случилось, дорогая? – обеспокоенно спрашивает она.

– Ничего не получается, Фелис. Ничего не получается! – кричу я и вновь бросаю в стену теперь уже тетрадь.

– Ну ты что, Джина? Ты просто переутомилась, тебе нужно отдохнуть, – осторожно приближаясь ко мне, говорит Фелис.

– Я не могу ничего запомнить, и самое страшное – я забываю то, что знала раньше. Слова словно в вакуум засасываются и исчезают бесследно. Иногда мне кажется, что у меня вместо мозга шар для боулинга, потому что я чувствую что-то тяжелое в голове и вместе с тем бесполезное.

– Ты давно консультировалась с неврологом?

– Я боюсь к нему идти, как преступник страшится судебного заседания, зная, что там ему вынесут смертельный приговор.

– Так, моя дорогая, ты правильно сделала, что отбросила все книги в сторону, потому что тебе действительно стоит немного вздремнуть. Сон никогда не бывает лишним, а потом, как пробудишься, я принесу тебе чай, и мы пойдем на прогулку.

Я слушаюсь Фелис и лениво качу кресло к кровати.

– Возможно, в этом нет ничего страшного, но я тебе не советую долго с этим тянуть, лишняя консультация врача не помешает. У тебя была серьезная травма мозга, поэтому ты обязана следить за его состоянием в течение всей жизни.

Я ложусь в кровать, чувствуя, как давление в моей черепной коробке нарастает с каждой секундой. Боль начинает отражаться даже в зубах и глазных яблоках. К счастью, у Фелис всегда с собой есть нужные лекарства. Скоро должно полегчать, надеюсь.

– Фелис, только не говори об этом никому, ладно? Особенно Эдриану и Роуз.

– Как скажешь.

В ее глазах столько беспокойства и сожаления, что мне становится вдвойне хуже.

В медицинском блоке с годами сложилась одна грустная примета: если у палаты пациента долгое время дежурит внушительное количество медперсонала, значит, вместе с медсестрами и озадаченными врачами дежурит смерть, которая вот-вот перешагнет порог и настигнет несчастного.

Однажды, как обычно решив навестить Карли, я прихожу в медблок и обнаруживаю толпу беспокойных медсестер.

Карли стало хуже.

С каждым днем она, как цветок, извлеченный из земли, увядает и увядает. Первые несколько дней она еще могла передвигаться по палате и даже успевать ворчать на медсестер, но потом ее кровать стала для нее капканом. Вместе с медсестрами около нее ежедневно дежурят капельница и аппарат диализа – без последнего Карли уже никак не может обойтись, ее почки окончательно бездействуют. Всем организмом завладели токсины, которые безжалостно его отравляют. С каждым днем у Карли начинают проявляться отклонения в работе других органов: печени, желудка, легких, сердца. И все сопровождается дикой болью.

Она теперь не может полноценно есть и пить, в ее несчастное, измученное тело, покрытое множественными синяками, натыкано огромное количество трубок: одни что-то высасывают из нее, другие что-то вливают.

Я не в силах смотреть на нее без отчаяния. Я сижу у ее кровати сутками напролет. Случалось, что медперсонал буквально выталкивал меня из палаты, а я так боялась выйти хотя бы на минуту, а потом вернуться и обнаружить ее… мертвой. Мне казалось, что когда я рядом с ней, то ей ничего не грозит, смерть будет продолжать стоять за порогом палаты и терпеливо ждать.

Вместе со мной в палату наведывались ребята. Настроение Карли сразу взлетало вверх, стоило ей нас увидеть. Как же у нас болезненно сковывало все внутри, когда мы видели ее, такую бледную, худую, обессиленную. Мы старались спрятать слезы, которые так и норовили политься из глаз.

Ночь я проводила в тревожном ожидании утра. Я пропускала завтрак и час приветствия, бежала в палату к Карли, и, лишь только убедившись в том, что она еще там, дышит, я могла вздохнуть полной грудью.

Я всегда храбрилась, старалась казаться мужественной, разбавляла тишину в палате своими бесконечными разговорами: о том, что вчера подали на ужин, что в саду расцвели астры и о том, как сегодня на рассвете я увидела стайку кружащих в небе ласточек. Но однажды мой мнимый оптимизм дает трещину, я просто не выдерживаю, хватаюсь за руки Карли, аккуратно кладу свою голову ей на живот и начинаю реветь в голос. У меня случается настоящая истерика, и остановиться я не могу.

– Как же я буду без тебя? – говорю я всхлипывая и чувствуя, как постепенно ее одеяло становится мокрым из-за моих слез. – Как же я буду без тебя, Карли?

– А кто сказал, что ты будешь без меня? – почти шепотом спрашивает меня Карли. – Я всегда буду рядом с тобой. Даже после смерти. Я буду солнышком, которое будит тебя по утрам, буду ветром, что беспокоит твои волосы. Я никогда тебя не покину.

Я продолжаю плакать и понимаю, какую страшную ошибку сейчас допускаю – в место, где и так много серости и слез, я выплескиваю еще одну порцию глубокой печали. Плачу настолько горько, настолько интенсивно, что чувствую, как невольно сокращается моя диафрагма.

– Я так люблю тебя, Карли.

– Я тоже тебя люблю, моя девочка.

Карли медленно тянется к моей голове, я ощущаю ее легкое, ласковое прикосновение.

– Сегодня ко мне приходил Джон.

Я приподнимаю голову.

– Джон? – в замешательстве спрашиваю я.

– Да. Он пришел, чтобы успокоить меня. Сказал, чтобы я ничего не боялась, меня там уже ждут.

Я смотрю в глаза Карли, не прекращая плакать.

– Не уходи пока к нему. Я хочу еще побыть с тобой. Пожалуйста, дай мне еще побыть с тобой.

Я в одиночестве сижу в парке, пока Карли спит в своей палате. Я слышу шаги позади себя, оборачиваюсь и вижу Роуз.

– Можно мне присесть возле тебя?

– Конечно.

Роуз садится на лавочку. Утром прошел дождь, оставив после себя запах сырости и тоскливое, серое небо.

– Каждый раз, когда я смотрю на ворота, вспоминаю тебя в твой первый день пребывания здесь. Ты была такой недовольной, огорченной. Ты выросла с тех пор, хотя прошло так мало времени.

Я пытаюсь натянуть на лицо улыбку.

– Роуз, могу я вас спросить?

– Я слушаю?

– Вы специально назначили мне «наказание» в виде Карли?

Роуз смеется, а затем говорит:

– Я знала, что два таких сложных характера должны найти друг друга. И я отчаянно верила в то, что вы подружитесь, вы ведь так похожи.

– Если бы не было этой дружбы, она прожила бы намного дольше. Если бы не я, она не отказалась бы от операции, – с горечью признаю я.

– Джина, даже если бы она согласилась, ни один врач не проявил бы инициативу, чтобы провести пересадку донорской почки, потому что у Скарлетт довольно внушительный возраст. Она либо не перенесла бы наркоз, либо почка бы не прижилась, потому что процесс этот очень тяжелый и порой с ним даже молодой организм не может справиться, что уж говорить о Скарлетт. Эта операция не стала бы для нее спасением, ты для нее спасение, Джина. Ты и твои друзья. Вы смогли вернуть ее к жизни. Я не преувеличу, если скажу: это настоящее чудо, что она продержалась так много времени.

Немного помолчав, Роуз встает, подходит ко мне, берет за руку и проникновенным взглядом смотрит мне в глаза.

– Джина, ты должна быть готова к тому, что ее рано или поздно не станет. Это может произойти сегодня или завтра, а может, даже через месяц. Но это все равно случится. Я прошу тебя, не падай духом. Найди в себе заранее силы, чтобы пережить это.

– Порой просыпаешься… и удивляешься, почему ты еще жива. Ведь кажется, что внутри уже давно все умерло, – говорит Карли.

Я держу ее холодную руку. Кожа цвета снега, шершавая, с темными ниточками вен, просвечивающими сквозь нее. Я не могу сказать ни слова. Кажется, что вместе с ее силами уходят и мои. Ох, если бы я могла принять хотя бы частичку ее боли на себя, если бы я могла хоть чем-то облегчить ее страдания, ее каждодневные муки…

И мне в голову неожиданно приходит идея. Она чувствовала себя гораздо лучше, когда была за пределами центра, потому что она думала о Джоне Хилле, человеке, который даже после своей смерти продолжал дарить ей силы, энергию и любовь.

Сегодня у нас с ребятами очень важная миссия. Я прошу Эдриана взять гитару и принести в центр, чтобы исполнить любимую песню Карли, ту самую песню, которую ей пел Джон.

Мы заходим в палату Карли. Эдриан начинает играть, а затем мы хором начинаем петь:

Я увидел тебя,

И земля вдруг остановилась,

Я влюбился в тебя,

Хотя, может, ты мне вовсе приснилась.

Ты стоишь в стороне,

Мое сердце так и рвется к тебе,

Ты лишь взгляни в мои глаза

И услышь мои слова:

«Детка, подойди ко мне,

Детка, не грусти в тишине.

Подойди ко мне и дай мне руку свою.

Детка, я так тебя люблю».

Мы поем, а Карли улыбается и плачет. Вскоре нам и самим становится трудно сдерживать слезы.

Этот момент запомнится мне на всю жизнь. Момент, когда мой умирающий друг счастлив, он улыбается лучезарной улыбкой, за которой скрывается боль, отчаяние и страх из-за смерти, что стоит за порогом. И мы все чувствуем ее боль и страх, но пытаемся это не выдавать, мы лишь поем, с дрожью в голосе, поем, как колыбельную младенцу, тихо и улыбаясь, принося частичку света в эту темную, жуткую палату, в которой каждый из нас может когда-нибудь оказаться. После завершения песни мы по очереди направляемся к Карли, чтобы обнять ее. Хотя даже полноценно обнять не получается, Карли уже не в силах даже приподняться, но, несмотря на это, она тянет свои руки к нам, а мы тянемся к ней в ответ и прикасаемся осторожно, боясь доставить ей боль или же повредить одну из многочисленных трубочек.

Ночь выдалась тяжелой. Я переваливалась с боку на бок, все тело было в поту, мне не хватало воздуха, несмотря на открытое настежь окно. Я умоляла себя заснуть хотя бы на пару часов, чтобы завтра прийти к Карли бодрой, но мозг протестовал, он выдергивал меня из сна, стоило мне хоть на минуту в него погрузиться.

Утром я отправляюсь в палату к Карли… но там ее не застаю. Кровать пуста, белье обновлено, даже капельницы рядом нет. Мое сердце разорвалось на части.

Этой ночью Карли умерла.

Меня словно посадили в кабину машины времени и переместили на полгода назад, когда я очнулась после аварии. Правда, тогда я думала, что больнее мне уже никогда не будет. Ох, как же я ошибалась. Сейчас боль еще сильнее, глубже. Она настолько невыносимая, что хочется выть от бессилия.

Я заперлась в своей комнате, игнорировала всех, кто меня беспокоил в течение дня. Потоки слез увеличивались с каждой секундой. Я ревела так громко, словно кто-то бил меня палкой по голой спине, и с каждым новым ударом истерика все подкатывала и подкатывала.

Я проревела весь день, а вечером, кажется, слезы во мне закончились. Я просто лежала, смотря в одну точку, а в голове была лишь одна фраза: «Я потеряла ее». Только вчера я разговаривала с ней, только вчера я видела ее улыбку. Улыбку моей милой, любимой Карли. Никогда я уже не смогу к ней прийти, прильнуть к ее плечу, послушать ее рассказы. Я чувствую такую страшную, печальную пустоту внутри. Карли еще так свежа в моих воспоминаниях, я до сих пор слышу ее голос, такой спокойный, родной. И вновь мне становится хуже. КАК ЖЕ ХОЧЕТСЯ ВЕРНУТЬ ВСЕ НАЗАД! НУ ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ ВСЕ ВЕРНУТЬ НАЗАД?!

И вот когда ловишь себя на мысли, что больше НИКОГДА не подержишь ее за руку, НИКОГДА не заставишь ее улыбнуться, НИКОГДА уже не почувствуешь ее тепло, тогда ощущаешь, как боль от огромной потери пускает в тебя свои длинные, острые корни. Они врастают в каждую клеточку, в каждую кость, мышцу, орган. Наступают внешнее спокойствие и бесконечная печаль.

Глава 30

Похороны в этом месте – маленькое примечательное событие. Однажды мне сказали, что здесь с наступлением нового месяца уже начинают готовить одежду черного цвета, потому что обязательно один или два человека умрут за месяц, это уже как закон.

На крохотное кладбище, что находится за церквушкой, в которую верующие из центра ходят каждое воскресенье, собралось огромное количество пациентов. Многие плачут, остальные выражают искренние соболезнования мне и ребятам, как ее самым близким друзьям, а также небольшой группе знакомых Карли, которые приехали из самой Англии, чтобы попрощаться с ней.

Хмурое небо отражается в зеркальной поверхности крышки гроба. Я с трудом могу заставить себя поверить в то, что буквально через несколько минут гроб с телом Карли навсегда погрузится под землю. От этой мысли перехватывает дыхание, а корни той самой едкой боли еще больше углубляются в мое существо.

– Карли не жила, – говорит Брис с трудом сдерживая слезы, – она мучилась каждый день. Мне кажется, что смерть – это лучшее, что с ней могло произойти.

– Согласен, – вздыхает Том. – Теперь ей, без всякого сомнения, хорошо.

– Я как будто часть себя похоронила, – с горечью произносит Андреа. – А ты как, Джина?

– Пока не знаю.

– Оставить тебя одну?

Я киваю.

Все начинают потихоньку разбредаться по сторонам, когда слова священника произнесены и на влажной, черной земле виднеется свежая могила.

– Вот и все, Карли, – шепотом произношу я, затем сглатываю, закрываю глаза и чувствую, как по щекам поползли слезы.

– Да уж, подружиться с умирающим человеком так же безрассудно, как завести хомячка. Какой смысл – если сильно привяжешься, полюбишь, а он через несколько месяцев коньки отбросит?

Я с недоумением оборачиваюсь и вижу перед собой невысокого пожилого мужчину, с небольшой седой бородкой и глазами цвета кофе. Внезапно я понимаю, что его лицо мне определенно кажется знакомым, вот только где я могла его видеть? Он точно не пациент центра, может быть знакомый Карли?

И тут меня осенило, и я чувствую, как что-то холодеет у меня внутри, а сердце вместе с тем вот-вот вырвется из грудной клетки из-за страха. Этого мужчину я видела на фотографиях Карли. Этот мужчина – Джон Хилл. Я долго пребываю в оцепеневшем состоянии, до тех пор, пока не слышу голос Эдриана.

– Джина!

Я промаргиваюсь, начинаю оглядываться по сторонам, еще не до конца придя в себя, а Джона уже не видно.

– Где он? Куда он ушел? – спрашиваю я.

– Ты про кого?

Мне становится вдвойне жутко. Это точно был он. Это был Джон Хилл, и я не могла его с кем-то спутать. Я не знаю, как описать то, что я видела: призрак, фантом, видение, как бы то ни было – я его видела. Более того, я его слышала, так же отчетливо, как слышу сейчас Эдриана, но увы, рассказать я об этом никому не смогу, иначе уик-энд в психиатрической больнице мне обеспечен.

– Да так… – несколько разочарованно говорю я, – показалось.

– Пойдем, ты должна кое-кого увидеть.

Моей радости нет предела, когда за воротами кладбища я вижу внучку Карли.

– София! – радостно приветствую я ее.

– Так жаль, что я не успела на начало церемонии.

– Ничего, – говорю я, – я думаю, Карли сейчас очень счастлива.

К полудню на кладбище кроме ворчливых ворон никого не осталось, все отправились обратно в центр, а я, ребята, Эдриан и София решили прогуляться по берегу.

– У вас здесь так спокойно, кажется, что оказалась в каком-то другом мире с волшебной тишиной.

– И это говорит человек, который приехал из Новой Зеландии, – улыбается Том.

Внезапно София останавливается, словно хочет сказать что-то важное. Мы смотрим на нее, а она, опустив глаза вниз и выдержав небольшую паузу, говорит:

– Я… обещала бабушке никому не говорить про ее тайну. Но мне не удалось сдержать данное мной обещание. Когда я узнала о том, что Скарлетт осталось немного, я не могла уже об этом умалчивать от матери. Я все ей рассказала.

– И как она отреагировала? – спрашиваю я.

– Никак. Она ответила сухим безразличием, словно я говорю о каком-то постороннем человеке. Мама никогда не примет эту правду… Ее обида слишком велика. Но, если честно, я так надеялась на то, что мы приедем сюда вместе, чтобы проводить Скарлетт в последний путь…

Я замечаю, как Софии неловко, вижу, как слезы поблескивают, выглядывая из-под век.

– Ты все сделала правильно, София, – с абсолютной уверенностью говорю я.

Рано или поздно Анна смирится с этой правдой. Это обязательно произойдет, должно пройти лишь некоторое количество времени. Они смирится, и я уверена, ей станет даже грустно из-за того, что упустила возможность побыть со своей матерью. Ну а пока нужно просто подождать. Времени многое подвластно. Жаль только, что Карли этого уже не увидит.

Первые недели после смерти Карли были самыми тяжелыми для меня. Каждое утро я просыпалась, вспоминала о том, что ее больше нет – перед глазами была ее могила, затем плакала, если находила в себе жидкость, шла на завтрак на автомате и так далее по плану. Я остро чувствовала ее отсутствие, внутри меня поселилась разъедающая пустота, которую было невозможно чем-то заполнить. Порой доходило до того, что я отправлялась в медицинский блок, где жила Карли, наведывалась в ее палату, и каково было мое разочарование, когда однажды я увидела, что ее хозяином стал какой-то восьмидесятичетырехлетний старик с искусственным сердцем.

Карли оставила мне все свои многочисленные альбомы, письма, все то, что ей было дорого. Ее вещи лежат на моем комоде, и стоит мне повернуть голову в их сторону и посмотреть на них, я чувствую, как внутри меня печаль разбивается на тысячи осколков и они летят во все стороны, вонзаясь острием в мою плоть. Права была Фелис, когда сказала мне однажды, зайдя навестить меня: «Хуже смерти может быть только бессмертная тоска по кому-то».

Ребята в трауре приходили ко мне и буквально за уши вытягивали меня из моей комнаты.

– А ну живо вставай! – говорит Том. – Саймон принес диск с «Невестой Франкенштейна», ты просто обязана составить нам компанию.

– Готова поспорить, что ты влюбишься в Уильяма Пратта! – подхватывает Андреа.

И я неохотно, но соглашаюсь.

Вот так меня медленно вернули к жизни. Мы с ребятами снова начали вести свое тихое, больничное существование. По будням через силу шли к врачам, вечером – фильмы, далее следует ночь, монотонная, бессонная, изнуряющая, а затем вновь утро с его пресным завтраком. Исключение составляло лишь воскресенье, пока все молились в церкви, я находилась на кладбище у могилы Карли, наслаждаясь нашей безмолвной беседой.

Я вновь отводила по четыре часа на учебу и вновь проклинала эти четыре часа, которые проводила с сильнейшей головной болью и головокружением. Фелис долго покорно наблюдала за моим состоянием, никому ничего не говоря, но когда она обнаружила меня без сознания в моей комнате, ее терпению пришел конец, и она обо всем рассказала Роуз. Та сразу договорилась с одной из клиник Довера об обследовании. Хорошо, что Эдриан об этом до сих пор ничего не знал, к моему великому счастью, его отправили на трехдневную конференцию в Канзас.

В клинике довольно много людей, в основном это больные с толпой родственников, которые крутятся вокруг них, как пчелы около улья. Со мной приехала Роуз. Она не оставляет меня ни на минуту, постоянно разговаривает и даже шутит, чтобы хоть как-то отвлечь меня. Но по моему угрюмому выражению лица можно легко догадаться, что волнение и страх во мне настолько велики, что ни шутки, ни задушевные разговоры мне уже не помогут.

– Не переживай, это всего лишь обследование, у тебя таких уже больше десяти было.

Слова Роуз доходят до меня лишь тихим отзвуком. Я смотрю на дверь врача и молю, чтобы она не открывалась хотя бы еще пару минут, чтобы я могла настроиться.

– Принести тебе воды?

– Да, если не трудно.

– Я быстро.

Роуз отправляется за водой, а я остаюсь одна, от волнения сжимая поручни кресла до боли в кистях. Затем я замечаю, как около меня оказывается мальчишка лет восьми. Он тоже в кресле, но, судя по его горящим глазам и улыбке до ушей, его это мало заботит.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

– Ты еще не прошла обследование?

Я мотаю головой и разочарованно выдыхаю.

– Ты не бойся, у тебя все будет хорошо, вот увидишь.

– А ты уже прошел?

– Да! Доктор сказал, что у меня закончился спинной шок, – радостно сообщает мне мальчуган.

– Спинальный, – с улыбкой поправляю я.

– Да, точно, спинальный. Смотри, что я умею. – Мой новый знакомый показывает мне на свои худенькие ножки. Он снимает кроссовок и начинает медленно шевелить пальчиками. Я смотрю на это словно на настоящее чудо. Хотя это действительно чудо – когда твой организм «пробуждается» и постепенно возвращается к прежней жизни.

– Ничего себе! – говорю я, не скрывая своей радости за него.

– Вирджиния Абрамс. – За дверью кабинета показалась медсестра.

– Мне пора, – снова тяжело вздыхаю я.

– Удачи, Вирджиния.

Ко мне подходит Роуз, дает долгожданный стакан воды, и после завершающего глотка, мы отправляемся в кабинет, с которого начнется обследование.

Шестьдесят минут меня возят по самым разным врачам, проверяют, как функционирует каждый мой орган, применяют УЗИ, МРТ, КТ, успели еще кровь на анализы забрать и пропальпировать живот, и даже зрение проверить. Суть данного обследования: проверить, как влияет на мое тело реабилитация, какие есть изменения, и, что самое пугающее, еще одной миссией является обнаружение патологических изменений, то, что не выявили на ранних этапах.

– Спинной мозг без изменений, внутренние органы в порядке… – Все доктора для меня похожи: выглаженный халат, седина, поникший взгляд, словно оглашая диагноз, они берут на себя часть болезни своих пациентов. Этот очередной типичный доктор листает какие-то бумаги, на которых запечатлены результаты обследования, и тихим монотонным голосом мне говорит, стараясь избегать громоздких научных терминов: – Я вынужден сказать тебе, Вирджиния, что заточение в инвалидном кресле – это не самое страшное, что может с тобой произойти…

Мое сердце забилось чаще после его слов.

– Некоторые структуры мозга у тебя серьезно пострадали. После твоей поездки тебе стало хуже, верно?

Я киваю и понимаю, что еще мгновение, проведенное в этом кабинете, и я превращусь в одну грустную, вязкую массу, растекающуюся по полу.

– Тебе категорически нельзя было покидать реабилитационный центр на данном этапе. Ты потеряла целый месяц для восстановления.

И все-таки этот доктор определенно отличается от всех его предшественников – он чересчур прямолинеен.

– Но, когда я путешествовала, со мной все было в порядке, – вру я. Конечно, все было в порядке, если не считать дикой усталости и головокружения.

– Вирджиния, я не вправе пугать своих пациентов, но, к сожалению, ситуация требует того. Если ты не перестанешь так безответственно относиться к собственному здоровью, то последствия могут быть катастрофическими.

Я устремляю испуганный взгляд на врача и с трясущимся в груди сердцем спрашиваю:

– А что за последствия?

– Давай лучше поговорим о том, как ты будешь продолжать лечиться?

– Нет, – решительно заявляю я. – Я хочу знать, что со мной произойдет.

Доктор вздыхает, выражение его лица становится еще более мрачным.

– Вялость, заторможенность, – это уже со мной происходит, я выхожу из комнаты только по нужде, в остальное время мне очень сложно покинуть кровать, – нарушение памяти вплоть до амнезии, – я забыла дату своего дня рождения… я даже не помню, когда родилась моя сестра… черт возьми! – Поведенческие расстройства, невозможность сосредоточиться даже на самом элементарном… и в конечном итоге – слабоумие.

Меня словно ударяют ногой в живот, и я чувствую, как все внутренности превращаются в одну сплошную кашицу. Только так я могу описать свои ощущения, после услышанных слов. Я едва сдерживаю себя, чтобы не зареветь в голос. Слабоумие. Я могу превратиться в овощ, я даже говорить не смогу, я… Господи, да я ничего не смогу делать… Даже прервать свою жизнь, когда будет совсем плохо.

После его слов я чувствую, как включился мой личный счетчик. Теперь я умираю по секундам.

– Опять же, Вирджиния, я повторяю, что это все преодолимо. Нужно лишь правильное лечение и постоянный контроль специалистов. С этим можно справиться, поверь мне как человеку, которых таких, как ты, уже не раз видел и лечил.

Я покидаю кабинет абсолютно разбитой, с раненой гордостью и погибшим оптимизмом. Роуз кидается с вопросами, но я безмолвно, одним лишь взглядом, отвечаю, что расскажу обо всем позже.

Вместе с Роуз у кабинета дежурил мой новый друг на крохотной инвалидной коляске.

– Ну как, Вирджиния?

– Нормально, жить буду, – с дрожью в голосе говорю я.

Роуз и Фелис стали единственными, кому я рассказала о нашем разговоре с доктором.

Как же я была уверена, что в моей жизни все постепенно налаживается, я нелепо надеялась, что стала сильнее и смогу справиться со всем. Но теперь я поняла, что все это оказалось ничем иным, как эффектом плацебо. Я сама себе внушила, что все будет хорошо, сама заставила поверить себя в то, что трудности мои на этом закончены. Но в конце концов, я понимаю, что нужно продолжать жить дальше, так, как я научилась – жить так, словно ничего плохого не происходит. Жить и наслаждаться жизнью. Пока есть время, я должна бороться и жить.

Но как же быть с Эдрианом, с родителями, с людьми, которые мне дороги? Как долго я смогу скрывать от них правду? Эдриан вернулся с конференции, такой счастливый, одухотворенный, он пользуется каждой свободной секундой, чтобы увидеть меня, а я его избегаю. Я просто не могу смотреть ему в глаза, зная, что мне придется ему соврать, когда он спросит, как я себя чувствую, в порядке ли все со мной. Он рассчитывает на то, что мы всегда будем вместе, наверняка даже думает о детях, а я? Что я могу дать ему, кроме совместных походов к врачу? Я не смогу сделать его счастливым. Мне трудно засыпать по ночам с этой мыслью, мне невыносимо просыпаться по утрам с этой мыслью.

Роуз придумала для меня занятие, с помощью которого я смогу отвлечься от бесконечных тяжелых размышлений: она предложила мне помогать садовникам срезать цветы. Я с радостью согласилась. Работать по одному часу в день среди растений, наслаждаться их разнообразным ароматом. Это занятие мне точно по душе.

Сегодня прекрасный день, балующий изобилием солнечных лучей и осеннего тепла. Я срезаю цветы, собираю их в две кучки: одну нужно сжечь, другая отправится в руки Кристен, это техслужащая, она увлекается фитотерапией и просто обожает делать отвары из цветов, которые, по ее словам весьма полезны для здоровья.

– Красивые цветы, – слышу я знакомый женский голос за спиной, – жаль, что их срок истек. – Я оборачиваюсь и вижу Эстер.

Она стала еще краше выглядеть, словно только что пожаловала с красной ковровой дорожки.

– Что вы здесь делаете?

– Пришла проведать Эдриана, узнать, как он пережил долгий перелет из Канзаса.

Мое настроение сразу ухудшается. Я чувствую, что разговор будет не из приятных.

– Вы знали о его конференции?

Эстер самодовольно смеется, а затем говорит:

– Я была с ним на той конференции.

И тут моя челюсть отвисает, словно атрофированная. Я смотрю на Эстер, старясь подавить наплыв ярости и искренней неприязни.

– Как и все остальные врачи, – добавляет она с мерзкой ухмылкой. – Джина, я так давно хотела с тобой поговорить, вот так, с глазу на глаз, как женщина с женщиной.

– Увы, я не испытывала такого желания, – нервно сглатываю я.

– А мне ты казалась более покладистой. Первое впечатление обманчиво.

Я приказываю себе взять себя в руки, держаться уверенно, твердо, словно ее слова никак не могут меня задеть.

– Хорошо… о чем вы хотите со мной поговорить? Только прошу, побыстрее, а то я работаю.

– Во-первых, давай перейдем на ты, к чему весь этот пафос? А во-вторых, наш разговор не займет много времени.

Эстер подходит ближе, я вижу, как лучи солнца играючи поблескивают на ее золотистых локонах.

– Признаться, я была слегка удивлена, когда узнала, что вы с Эдрианом вместе. Хотя я могу понять его выбор: ты красивая, умная, и, несмотря на инвалидное кресло, в тебе столько энтузиазма, что даже завидно. – Эстер снова хихикнула, что вызвало во мне еще один всплеск ярости. – Эдриан был таким счастливым, оживленным на конференции, но однажды я взглянула в его глаза, и мне стало жутко от того, что я в них увидела. Это была огромная печаль от осознания того, что ему снова придется возвратиться сюда, к тебе.

Каждое ее слово мне отвратительно и болезненно слышать, но я ничего не могу поделать. Я просто обязана держаться достойно, хотя так трудно сдерживать внутри себя импульсивные позывы надрать этой белобрысой курице задницу!

– Пойми, Джина, я не преследую мысль вас поссорить, просто… мне обидно за него. Он хотел забыть меня с помощью тебя, но слишком поздно понял, куда ввязался, какую ответственность он берет на себя. Ты думаешь, что Эдриан любит тебя? Нет. То, что он испытывает к тебе, это не любовь, это – жалость. Он добрый, порядочный человек, он никогда тебя не бросит, потому что боится причинить тебе боль, но ты… ты же его любишь? Неужели ты готова жить с мыслью, что он мучается? Неужели ты хочешь, чтобы этот красивый, статный мужчина провел всю жизнь в роли сиделки? Это же несправедливо по отношению к нему!

Эстер смотрит мне в глаза, а я уже трясусь от невыносимой обиды.

– Поэтому если твоя любовь подлинна – отпусти его. Не ломай ему жизнь, он достоин большего.

Я кусаю губы, чтобы не разреветься у Эстер на глазах. Я себя сейчас чувствую такой жалкой и никчемной, испытываю к себе такое гигантское отвращение…

– Это все? – спрашиваю я.

– Напоследок скажу тебе, что некоторые люди как ветряная оспа. Ими нужно просто вовремя переболеть, чтобы в дальнейшем избежать тяжелых последствий.

Эстер язвительно улыбается, а затем разворачивается и уходит прочь. А я чувствую, как рассыпаюсь на кусочки, ведь как бы больно и тяжело мне ни было, я понимаю, что Эстер абсолютно права. Я мучаю Эдриана, тем более сейчас, когда узнала результаты обследования – я обречена. Эдриан не заслужил такой жизни. Я с горечью признаю, что Эстер права и насчет того, что Эдриан не любит меня. Он, еще будучи со мной в поездке, говорил, что хочет заботиться обо мне, помогать мне, когда будет совсем тяжело. Но разве это жизнь? Все свои силы отдавать человеку, которого не любишь, но не можешь бросить из-за жалости?

Я должна помочь ему. Должна, потому что люблю его и хочу, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы рядом с ним была такая же здоровая, энергичная женщина, а не чахнущий паралитик в лице меня, который через несколько лет может стать слабоумным. Я не хочу обрекать его на вечные страдания, потому что он действительно заслуживает лучшего.

Я люблю его. Господи, как же я люблю его, и как же мне трудно принять мысль, что мы с ним никогда не будем вместе. Я обязана расстаться с ним. Но это будет невозможным, если я останусь жить здесь, в этом центре. Поэтому… Боже, даже думать об этом тяжело… поэтому – я должна расстаться с этим местом. Навсегда.

Я с пульсирующей болью и невероятным волнением прихожу к Роуз и сообщаю, что хочу, чтобы меня перевели в другой центр реабилитации, который находится в Миннеаполисе. Я не скрываю от Роуз ни единой своей мысли, говорю все как есть, что мне здесь невыносимо тяжело находиться, тут все напоминает о Карли и Эдриане. Это место причиняет мне много страданий.

К моему огромному удивлению, Роуз даже не стала возражать.

– Я прекрасно понимаю тебя, Вирджиния. Я свяжусь с центром Миннеаполиса сегодня же.

– Спасибо вам, Роуз.

Роуз встает изо стола, подходит ко мне и обнимает.

– Ты мне уже стала такой родной… – шепотом говорит она. – Ты точно уверена в своем решении? Ты даже готова расстаться со своими друзьями?

– Друзья всегда будут со мной.

Вскоре Роуз успешно договаривается о моем переезде. Как только я об этом узнаю, тут же рассказываю ребятам. Их реакция была вполне ожидаема – они в шоке.

– Ты можешь назвать хотя бы одну адекватную причину своего отъезда? – спрашивает Брис.

– Я не могу пока вам ничего сказать. Я надеюсь, вы меня поймете.

– Да уж, – опустив глаза вниз, говорит Том, – так грустно, что наша дружная компания постепенно разрушается. Сначала Карли… теперь ты.

Я в полной мере ощущаю свою вину перед ними, мне даже нечего ответить Томасу, я лишь молчу, а затем решаю быстро перевести тему.

– Андреа, а ты чего молчишь? – спрашиваю я.

– А что ты хочешь от меня услышать? Решила уехать? Пожалуйста! Уезжай, тебя никто не держит, о тебе даже потом никто не вспомнит. – Андреа выплескивает все свои бушующие эмоции, плачет. Я кидаюсь к ней.

– Андреа…

– Я наконец-то нашла настоящую подругу, а теперь ты уезжаешь, – сквозь слезы говорит она.

– Но мы ведь все равно останемся друзьями.

– Ага, знаю я такую дружбу. Сначала будешь звонить часто, потом только по праздникам, а затем и вовсе перестанешь.

Я вспоминаю Лив, которая поступила со мной так же. Постепенно вычеркнула меня из своей жизни, как ненужный объект.

– Я клянусь, Андреа, я никогда не забуду про тебя и про всех вас. Вы моя семья.

Внезапно в комнату заявляется Эдриан. Я знала, что этого разговора не избежать, но от этого мне все равно не легче. Что ему сказать? Как расстаться с ним так, чтобы он навсегда покинул меня, забыл и начал жить нормально? Я должна вести себя с ним сейчас настолько мерзко и отвратительно, насколько я смогу себе это позволить. Он должен отвернуться от меня.

– Ребята, не могли бы вы оставить нас с Джиной наедине?

Спустя мгновение в комнате остаемся только мы вдвоем.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Я так устала уже от этих разговоров. Я решила уехать, и на этом точка. Мне тяжело здесь находиться.

– А как же я? Ты могла хотя бы поставить меня об этом в известность?

– Если бы я тебе заранее обо всем рассказала, ты бы меня остановил, а я этого не хочу.

– Хорошо, тогда я уеду с тобой, – решительно заявляет Эдриан.

– Нет. В этом нет необходимости. Я думаю, тебе уже следовало бы догадаться о том, что мы расстаемся. Все кончено, Эдриан, – говорю я и чувствую, как внутри аж все съеживается от дикой боли и грязной лжи, что льется из моих уст.

Эдриан опешил. Я замечаю, как он бледнеет.

– Джина, я не понимаю, что с тобой происходит. Я тебя не узнаю.

– А ты меня и не знал! – кричу я. – Я никогда тебя не любила. Я лгала тебе все это время. Я специально сказала тебе, что влюблена, чтобы ты потом помог нам с Карли отправиться в путешествие. Прости меня, Эдриан.

Я произношу слова медленно, фразы отрывистые. Я чувствую всем телом и душой ту боль, что он сейчас испытывает, услышав мои слова.

– Я… не могу поверить в то, что ты говоришь, – с горечью произносит Эдриан.

– Хватит! – не выдерживаю я. – У меня есть парень, Эдриан! – Черт возьми, что я несу?!

– Нет у тебя никакого парня.

– Ты так думаешь? Я соврала тебе. Мы не расстались со Скоттом. Он до сих пор любит меня и ждет, когда я у нему приеду.

Кажется, я зашла слишком далеко, но, может, это даже и к лучшему. Пусть он лучше ненавидит меня, чем будет страдать со мной всю жизнь.

Эдриан подходит ко мне, становится на колени, берет мою ладонь и тихо говорит:

– Посмотри мне в глаза и скажи еще раз, что не любишь меня. Скажи, и я уйду навсегда.

Я смотрю на него, и внезапно в моей памяти начали возникать воспоминания. Как я его впервые увидела и почувствовала легкое щекотание в сердце, вспоминаю наш поцелуй, наш танец, вспоминаю его объятия, улыбку и его вибрацию в голосе, из-за которой я теряю самообладание. Он мой любимый, мой родной. Такой светлый и простодушный. Как же я тебя люблю, Эдриан. Я смотрю в его глаза, голова кружится, в комнате так мало воздуха, я вот-вот потеряю сознание, но я обязана ему это сказать. И я говорю, в последний раз держа его руку и глядя в его грустные глаза.

– Я не люблю тебя.

Он словно застыл на этом месте, он смотрит на меня и ждет, когда же я зареву в голос и признаюсь ему во всем. И я понимаю, что еще немного, и он своего добьется, а я ни в коем случае не должна этого допустить, поэтому, я собираю в комок все свои силы и просто начинаю кричать:

– Я не люблю тебя! Я не люблю тебя, Эдриан! Уходи!!!

И он уходит. Медленно, молча уходит.

Через два дня за мной приезжает папа. Моя комната опустела, сумки стоят у двери, а я еще долго не могу покинуть свою обитель, вспоминая, сколько же я здесь всего пережила. Этот центр подарил мне замечательных людей, с которыми, я очень надеюсь, буду связана крепкими узами всю жизнь. Я привязалась к каждому миллиметру этого места, к каждому уголку. Я буду скучать по нашим посиделкам с ребятами, по прогулкам по парку в одиночестве и даже по здешней еде. Я все полюбила здесь. Абсолютно все.

Мы стоим у ворот. Я, папа, Фелис, Роуз и ребята. И все со слезами на глазах и с ответной печалью. Наступают последние минуты нашего расставания, я обнимаю каждого по очереди.

– Я уже по тебе скучаю, – говорит Андреа.

– Береги себя, – шепчет Брис.

– Ты тоже.

Следом за Брисом приближается Том.

– Надеюсь, мы еще встретимся с тобой и сыграем в баскетбол.

Я смеюсь, и в этот момент начинаю плакать, хотя и приказывала себе держаться.

Ко мне подъезжает Фил.

– Не забывай обо мне, – медленно говорит он.

Я обнимаю его и вспоминаю, как мы с ним познакомились, как я в панике бежала к Фелис, боясь, что с моим соседом за стеной может случиться страшное, ведь он так кричал.

– Тяжелый случай, как же мне будет тебя не хватать, – плачет Фелис.

– Фелис… – говорю я и плачу вместе с ней.

Последней оказывается Роуз.

– Обязательно навести нас после завершения курса. Мы все тебя очень любим.

Я крепко обнимаю ее и шепчу:

– Спасибо вам за все, что вы для меня сделали.

Я слышу, как стонет мое сердце, когда машина трогается с места. Я долго смотрю в заднее стекло, не переставая реветь и жалеть о том, что я сделала. Как же я хочу вернуться. Ведь в этом месте, от которого я стремительно отдаляюсь, заключена моя душа. Мы достигаем поворота, за которым больше не видно моего центра. Все. Теперь он остался лишь в моих воспоминаниях. Папа что-то говорит, о чем-то спрашивает, но я его не слышу. Я распласталась по всему заднему сиденью, смотрю в потолок и плачу, уже даже глазам больно, но я не могу остановиться. Я раздавлена, разбита, сломлена. Я еду домой, где меня ждут неизвестность и одиночество.

Глава 31

В Миннеаполисе по улицам уже растекся морозный воздух, асфальт спрятан под небольшим слоем снега. Город готовится к Рождеству, повсюду развешаны гирлянды, которые придают унылым, сумрачным кварталам капельку торжественности.

Мой приезд для моей семьи стал настоящим событием. Нина не отлипает от меня ни на секунду. Постоянно о чем-то спрашивает. Не успеваю ответить на один вопрос, как тут же появляется новый. И да, не могу не отметить то, как же быстро растут дети. Я не видела ее чуть меньше года, а она уже так заметно подросла.

Папа все никак не может на меня насмотреться и не устает поражаться моей самостоятельности, которой я научилась в центре. Со своим креслом я вошла в дружеское доверие. Теперь мы с ним одно целое. Иногда я даже разговариваю с ним, когда мне требуется помощь, например, чтобы преодолеть высокий порог, который не очень любят колеса кресла. И я говорю моему железному другу: «Помоги мне, не противься, нам необходимо объединить свои усилия, чтобы решить эту проблему». И кресло словно слышит меня, две секунды назад оно противилось, застревало в дверном промежутке, но стоило с ним поговорить, как колеса словно по чьему-то толчку устремляются вперед, и препятствие остается позади. Я никогда уже не смогу ходить, я это знаю, и это подтверждают врачи. Поэтому мое кресло – это мой единственный верный помощник, который, к сожалению или к счастью, не покинет меня уже никогда.

Мама по случаю моего возвращения все утро и полдня посвятила приготовлению праздничного стола. Вечером мы всей семьей собираемся на кухне, чтобы отведать прекраснейший ужин и наговориться вдоволь перед сном. Я рассказываю про нашу поездку, про удивительные вещи, что с нами произошли. Рассказываю про Карли и про ребят, о том, как нам вместе было хорошо, как мы преодолевали все трудности, которые мы встречали практически на каждом шагу. А родители, в свою очередь, рассказывают про то, как они жили в мое отсутствие, как скучали и думали обо мне.

Как же я соскучилась по их голосам и звонкому смеху, который я тоже унаследовала. И мне здесь так уютно и спокойно, но внутри себя я ощущаю дикую тоску по центру, по моим друзьям, по Эдриану. Так сложно улыбаться, зная, что у тебя в душе полная разруха. И я уже знаю, что эти несколько ночей, которые я проведу дома перед тем, как перееду в новый реабилитационный центр, будут сопровождаться бессонницей и гнетущими мыслями.

Я сижу за столом, вижу своих счастливых родителей и сестру… и не знаю, куда деть себя, не знаю, как заставить себя не выдавать тех горьких чувств, что клубятся во мне, словно едкий дым в закрытом помещении.

– А у меня завтра концерт в балетной школе, – радостно тараторит Нина.

– Нина, почему ты нам об этом раньше не сообщила? – расстроенно спрашивает папа. – У меня завтра куча пациентов, а у мамы собеседование.

Последние слова папы заставляют меня ненадолго отвлечься от своих мыслей.

– Собеседование? Ты решила снова начать работать?

– Да… решила недавно. Честно говоря, это уже мое пятое собеседование. Наверное, я на него не пойду… – разочарованно признается мама.

– Почему? – спрашиваю я, хотя ее ответ мне уже известен.

– Кажется, я уже не профпригодна, да и дома хлопот хватает.

И эти главные хлопоты – я.

– Мам, ты должна пойти на это собеседование. Хватит тебе сидеть в этих стенах. А к Нине на концерт пойду я. Ни о чем не беспокойся.

В этот момент я окончательно пожалела, что решила неделю провести дома, ведь своим пребыванием здесь я обременяю маму. Без меня она жила нормальной, полноценной жизнью и даже задумалась о работе, это серьезный шаг. А я словно камень, привязанный к ее тоненькой шее и тянущий ее ко дну. Она снова превратится в унылую домохозяйку, вынужденную сидеть целыми днями с дочерью-инвалидкой. И это она еще не догадывается о результатах прошедшего обследования. Ну уж нет, я не хочу отбирать у мамы жизнь. Это нечестно по отношению к ней. Нужно как можно раньше уехать в центр и не тревожить больше никого своим присутствием.

На следующий день мы с Ниной отправляемся в ее балетную школу. Это мероприятие – важное событие в ее жизни. Я замечаю по ее покрасневшим щечкам, как она волнуется, хотя этот маленький профессионал изо всех сил старается не подавать виду.

Перед входом в концертный зал я целую Нину в ее лобик, обнимаю и говорю заветные слова поддержки. Мы расстаемся. Нина отправляется за кулисы, а я следую к первому ряду, где довольно просторно и можно беспрепятственно расположиться в своем кресле.

Зал заполняется толпой родителей, которые пожертвовали рабочими часами ради своих деток. Затем в помещении выключается свет, зажигаются многочисленные прожекторы, придающие немного таинственности, и начинает звучать музыка из «Щелкунчика». Крохотные тоненькие девчушки в белоснежных пачках, словно маленькие птички, на цыпочках выбегают на сцену. Среди этих прелестных созданий я узнаю Нину. Ее алебастровая кожа сливается с концертным нарядом. Она как фарфоровая куколка кружит на сцене, старательно держит осанку, легким движением отводит руки и взглядом выражает все те эмоции, что шлет ей волшебная музыка.

Я смотрю на нее и улыбаюсь. Какая же она прекрасная, моя сестренка, моя радость. Ножки умело стоят на пуантах. Боль от многочисленных мозолей осталась за кулисами, на сцене все девочки демонстрируют только свой талант, свое старание и великую тягу к совершенству.

После концерта мы с Ниной решаем прогуляться по городу. Та без устали делится своими впечатлениями о концерте, я, в свою очередь, делюсь своими восторженными отзывами. Потом внезапно мы забываем о нашем разговоре, потому что замечаем небольшой снежный сугроб. Руки зачесались от желания сыграть в снежки. Мороз кусает за щеки, северный ветер пробирает до костей, но это нас не останавливает. Мы играем до полного изнеможения, когда легкие, кажется, уже покрылись льдом, а кожа рук просто онемела.

– А ты видела слонов? – спрашивает Нина, лежа на снегу и завершая делать снежного ангела.

– Нет, но зато я видела китов, – говорю я и вспоминаю великолепные деньки, проведенные в Австралии.

– Ух ты! – восклицает Нина. – А они и вправду такие огромные?

– Они гигантские! Когда немного подрастешь, мы с тобой отправимся в Харви-Бей, и ты своими глазами их увидишь.

Нина широко улыбается и запрыгивает ко мне на колени. Еще вчера вечером мы с ней придумали наше общее развлечение – она садится ко мне на колени, и я ее катаю. Это на самом деле очень весело. Сестра в диком восторге, а я в таком же восторге от того, что ей хорошо. И так мы кружим на моем инвалидном кресле, разгоняемся, катимся по покатому тротуару, одновременно ловим языком снежинки, сыплющиеся с темного неба, и громко хохочем.

Я провожу еще пару дней дома. Сплю на первом этаже, в гостиной, чтобы не беспокоить уставшего отца просьбами поднять меня в комнату. Мама, кстати, успешно прошла собеседование, и ее приняли на работу в салон красоты, что находится недалеко от нашего дома. Пока она на работе, я вовсю хозяйничаю дома, готовлю, ликвидирую беспорядок, который время от времени устраивает Нина. Я чувствую себя такой окрыленной, когда делаю что-то полезное. Когда чувствую себя нужной.

С ребятами из центра мы созваниваемся каждый день, и за эти несколько дней я узнала столько новостей! Оказывается, Брис решился поехать на рождественские каникулы в Австралию, где его будут ждать Дэлмар и Мардж. Андреа и Том официально начали встречаться и даже успевают готовить друг другу романтические вечера. Андреа такая счастливая, делится со мной своими переживаниями, чувствами, а Томас украдкой спрашивает про ее любимые цветы и слабые места. Эти ребята не перестают вызывать во мне чувства огромной, искренней радости за них. Но еще больше меня порадовал Фил. Он решил после Нового года переехать из центра в Вирджинию. Там в каком-то городке есть что-то вроде колледжа для таких же людей, как он. В этом колледже специально подготовленные преподаватели обучают особых студентов самой элементарной работе. Говорят, что благодаря этим курсам люди с таким тяжелым заболеванием находят себе работу и сами себя обеспечивают. Я верю, что у Фила все получится, ведь он способный, он может всему научиться. В нем много сил и трудолюбия. А еще рядом с ним будет Фелис, которая первое время будет ему помогать освоиться в новом городе.

– У меня из-за работы появилась приятная бессонница.

Мы с мамой сидим в гостиной и в очередной раз упаковываем вещи в сумки, ведь завтра мне предстоит переезд в новый центр.

– Приятная бессонница? Разве такое бывает?

– Оказывается, что бывает. Я не сплю, в голове появляются новые идеи причесок, образов. Ох, как же я скучала по этому творческому процессу, – признается мама.

Я смотрю на нее и улыбаюсь. «А я так скучала по моей веселой, воодушевленной маме», – проносится у меня в голове.

Наш разговор прерывает неожиданный звонок в дверь.

– Я открою, – говорю я и направляюсь к выходу.

Открыв дверь, я столбенею. На пороге стоит Эдриан.

Едва преодолев минутное замешательство, я мгновенно вылетаю из дома и закрываю дверь, чтобы мама ничего не услышала. Затем я оборачиваюсь и вновь смотрю глазами, полными удивления, на Эдриана, несколько раз ловя себя на мысли: а вдруг это все мне снится? Ведь не мог он и впрямь ко мне приехать…

– Я так боялся не найти твой дом.

Я гляжу на его красные от мороза щеки. А сама я совсем не чувствую холода, напротив, меня с каждым ударом сердца обдает жаром.

– Зачем ты сюда приехал? – робко спрашиваю я.

– Я все знаю, Джина. Знаю про обследование, знаю про истинную причину твоего отъезда.

– Эдриан… это уже ничего не меняет. Я не смогу быть с тобой, – говорю я, глядя в его глаза и испытывая невероятное чувство счастья. Господи, как же я счастлива, что он здесь. Даже если это сон. Это самый лучший сон за всю мою жизнь.

– Из-за чего? Из-за слов врача? Из-за возможных или невозможных последствий?! Это же абсурд! Джина, люди рак побеждают. Неужели ты до сих пор не поняла, что со всем в жизни можно справиться?

– Поняла! – В горле застревает ком, по онемевшим щекам ползут слезы.

– Ты же любишь меня? – улыбаясь, спрашивает он.

– Люблю. Именно это все усугубляет. Я не хочу портить тебе жизнь, я… не хочу, чтобы ты был моей сиделкой, – внезапно вспоминаю разговор с Эстер и чувствую болезненный укол в груди.

Эдриан подходит ко мне, все так же улыбаясь, обхватывает своими холодными руками мои щеки и смотрит мне в глаза.

– Джина, я приехал сюда, потому что люблю тебя. И я готов отправиться за тобой куда угодно: в другой город, страну, на любой континент, лишь бы быть рядом с тобой, слышать твой голос, видеть твою улыбку, как сияют твои глаза. Черт возьми, это самые прекрасные глаза в мире, когда я смотрю в них, мое сердце хочет вырваться из груди и лично признаться тебе в любви.

Я смеюсь и плачу одновременно, как маленькая девчушка, не сводя с него глаз и не теряя этого всепоглощающего чувства блаженства, удовлетворенности. Великое счастье осознавать, что он рядом со мной.

– Я люблю тебя, Джина. И я хочу пройти с тобой через все трудности. Их будет немало, но мы справимся. Да что я с тобой церемонюсь? – Эдриан высвобождает мое тело из объятий кресла, крепко обхватывает меня руками и целует. Я обнимаю его, стараясь согреть его замерзшее тело. Мы слились в одно целое, неделимое, нам безразличен весь остальной мир, потому что в такие минуты кажется, что в нем кроме нас и нашей любви больше ничего нет.

– Теперь ты от меня точно никуда не денешься, – шепчет он.

Нашу идиллию прерывает скрип двери.

– Вирджиния? – в недоумении спрашивает мама.

– Здравствуйте, миссис Абрамс, – улыбается Эдриан.

Сейчас я искренне завидую Эдриану с его непоколебимым спокойствием. Меня вся неловкость сложившейся ситуации накрывает с головой. По моим пылающим щекам можно об этом сразу догадаться.

– Мам, это Эдриан – мой психотерапевт… бывший, и парень… нынешний.

Мама начинает смеяться, затем ее смех подхватываем мы с Эдрианом.

– Ну что ж, «парень нынешний», проходите, будем знакомиться.

Хотела бы я закончить свою историю рассказом про свое чудесное исцеление. Как однажды проснувшись утром, я обнаружила, что могу шевелить пальцами и ощущать прикосновение руки. Поверьте, мне очень хочется, чтобы так и было, но, увы, это неправда.

Целый год мы с Эдрианом проводим в реабилитационном центре Миннеаполиса. Эдриан устроился туда психотерапевтом и уже успел завоевать симпатию множества пациентов, с которыми проводил сеансы. После завершения реабилитации я поступила в колледж. Да, это, конечно, не предел моих мечтаний, но другого выхода у меня не было. Для тех высот, на которые я себя настроила, к сожалению, я уже непригодна. Травма мозга дает о себе знать каждый день, из-за нее я продолжаю пить множество лекарственных препаратов, чтобы отдалить от себя те страшные последствия, которые рано или поздно меня настигнут.

Сегодня особенный день. Утренним рейсом я и Эдриан прибываем в Рехобот-бич. Мы являемся гостями одного радостного события – свадьбы Андреа и Тома! Год назад Дэлмар вынес вердикт, что Андреа выйдет замуж. И добавил, что он никогда не ошибается. И вот буквально неделю назад я обнаружила в своем почтовом ящике конверт с двумя пригласительными внутри. Я воспарила до небес, когда узнала о грядущем событии. Черт возьми, Андреа, моя Андреа выходит замуж!

Свадьбу решили отметить в самом центре. В этот день сюда съехалось огромное количество людей, которые заполонили практически весь парк. Я узнаю в толпе Мардж и Дэлмара, Ксавье и Марин, Софию. Я так рада видеть их после долгой разлуки.

Встречаю Филиппа. Я даже сначала не узнаю его, настолько он изменился за год жизни вне центра. Прибавил в весе, сменил прическу, стал более уверенным и еще красивее. Фелис мне проговорилась, что у Фила появилась подружка. С ней он познакомился в том самом колледже, в который так мечтал поступить.

Я знакомлюсь с родителями Томаса и Андреа. Их мамы не сдерживают слез радости за своих детей, а отцы все еще стараются держаться мужественно.

– Девочки, как же я волнуюсь, – говорит Андреа.

Я, Фелис и пара стилистов кружим над невестой. Пока девочки закрепляют прическу и проверяют, как сидит платье на ее миниатюрном, парализованном теле, я держу Андреа за руку и пытаюсь ее успокоить. Хотя у самой сердце вздрагивает от одной только мысли, что уже через несколько минут моя подруга произнесет клятву у алтаря.

– Не волнуйся. Ты такая красивая! – говорит Фелис.

– Я так боялась, что ты не приедешь, – признается мне Андреа. – Ты же теперь студентка, вся в учебе, – улыбается она.

– Учеба меня будет сопровождать всегда, а свадьба подруги случается всего один раз в жизни.

Перед самой церемонией мне и Брису удалось перехватить Тома, который волнуется не меньше своей будущей жены.

– А вдруг я забуду клятву? Господи, вдруг я забуду клятву?! Что тогда будет?

– Успокойся, парень, – смеется Брис. – Ты ведешь себя хуже законченной истерички.

– Ага, посмотрю я на тебя, когда буду на твоей свадьбе. Вот тогда я посмеюсь от души.

– Томас, – стараюсь как можно нежнее говорить я, – все будет хорошо. Совсем скоро ты увидишь Андреа. Она просто ослепительная в своем платье.

– Я начал представлять ее в белом платье еще с первой нашей встречи.

Я дотрагиваюсь до его плеча и ловлю себя на мысли, как же ему идет костюм. Черный, элегантный фрак придает ему мужественности, статности. Томас так повзрослел, возмужал за этот год. Несмотря на то что он сам в инвалидном кресле, я верю в то, что Том станет надежной опорой для Андреа.

– Что бы ни произошло у алтаря, знай, что она будет с тобой несмотря ни на что.

И вот наступает долгожданный, волнительный момент. Гости занимают места у алтаря церквушки, Том стоит рядом со священником в ожидании своей невесты. Распахивается дверь, каждый присутствующий, затаив дыхание, приковывает свое внимание к Андреа и ее отцу. Они медленно движутся к алтарю, Андреа встречается взглядом с Томом, тот не сводит своих глаз с нее. Его взгляд выдает все его эмоции и чувства – он пленен, очарован ею, и кажется, волнение отскочило на второй план, стоило ему увидеть ее.

Андреа достигает алтаря, далее следуют слова священника, клятвы будущих супругов, обмен кольцами (процесс оказался трудоемким, поскольку непослушные пальцы Андреа ни в какую не хотели распрямляться), и закончилась церемония поцелуем. Смотреть на все это без слез невозможно, настолько это трогательное и волшебное событие. Эдриан все время держит мою ладонь в своей, чтобы я окончательно не отдалась бьющимся через край эмоциям.

Я смотрю на ребят и убеждаюсь в том, что их любовь – очередное доказательство того, что в этой жизни не стоит бояться трудностей, замыкаться в себе и ставить крест на своем будущем. Жизнь – это игра: жестокая, сварливая, манящая. Нужно принять ее со всеми минусами и плюсами, потому что она дана тебе свыше. Дана такой, какой ты должен ее прожить. Все, что происходит с тобой – уже давно предопределено.

«Живи, Джина, – кричит мой разум, – живи, вот этими яркими моментами, живи мыслями о путешествиях, живи мыслями о бессмертной любви и дружбе. Живи и не думай о том, что будет завтра. Разве это важно? Особенно сейчас, когда тебе так хорошо».

Шампанское льется рекой на каждом шагу. В перерывах между танцами гости не упускают возможности поздравить молодоженов. Андреа и Том тонут в объятиях и добрых словах, утопают в счастье и предвкушении долгой, насыщенной жизни, полной нежности и приятных забот.

Я сижу у обрыва, на том самом месте, где мы с Карли так любили провожать солнце. Здесь так тихо. Оранжевые солнечные лучи врезаются в беспечные воды океана. Я смотрю вдаль, а взгляд мой туманится воспоминаниями. С этого обрыва все и началось. Моя дружба с Карли, наше путешествие, знакомство с Джоном Хиллом.

Внезапно я ощущаю чье-то тихое присутствие. Поворачиваю голову в сторону и вижу рядом с собой Карли. На ее лице заиграла улыбка, и я улыбаюсь в ответ с невероятным чувством легкости внутри. Словно я нахожусь вне своей телесной оболочки, словно мы с Карли перенеслись в далекое, таинственное пространство, которое открыто только для нас. Мы долго смотрим друг на друга, а затем вновь обращаем внимание на небо с тлеющим закатом.

– Джина, тебя уже все обыскались, – слышу я голос Эдриана позади себя.

Он подходит ко мне и целует в плечо. Я мысленно прощаюсь с Карли, с нашим местом и со всеми теплыми воспоминаниями, что так греют мое сердце.

Прощаюсь и ухожу навсегда.

Content

Стейс Крамер
Мы с истекшим сроком годности

Часть 1. Поломка

Глава 1

Глава 2

Часть 2. Центр ненужных людей

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 3. Шесть точек планеты, где таится счастье

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть 4. Проводим солнце на нашем месте

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31