Людмила Петрушевская

Санаториум (сборник)

В настоящем издании сохранена авторская пунктуация

© Людмила Петрушевская, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Повести

Письмо Сердцу

Для пояснения скажу, что выхода у меня не было и нет. Сейчас я все запишу и оставлю тебе в электронном виде, потому что пора. То есть могу исчезнуть.

Скажу тебе одно: я уже почти поняла, что происходит, но понимать не хочу, поскольку уже давно известно, что всепонимание есть не что иное, как начинающийся отек мозга. Этот возглас «Я все понял!» сопровождался именно таким диагнозом врача (в известной книге Итало Звево).

Нас оставили, но об этом молчок.

Теперь обо мне, о моей ситуации.

Начать с того, что за мной охотятся. Мы получили этому подтверждение, когда Скорая вскрыла базу данных службы безопасности одной очень крупной фирмы, производителя бриллиантовой ювелирки. За их поисками уже вырисовывался видеопортрет женщины с разными чертами лица, разного роста, но, по всей очевидности, с идентичным черепом и кистями рук.

Я бежала пока что в Чарити. Надо было входить в контакт с определенными группами людей, и в разговорах обязательно мелькнет название местностей, где они скрывались от цивилизации. Интернет всем доступен, тем более что за моими поисками в Сети, возможно, уже следили, а вот любопытствующие люди со свободными деньгами ищут и находят особые схроны, не известные в цивилизованном мире.

И пришлось залететь сюда, когда-то это было именно такое особое место, сейчас уже модное и людное, причем мне надо было попасть в странное сообщество чужеземцев, выбор пал чисто случайно, на полтора дня с двумя ночевками и бесплатно, как бы в гости, потому что тут меня знали как почти коронованную особу – когда-то я проездом ужинала здесь же, в этом краю, со Стеллой и моими знаменитыми друзьями.

Стелла обитает в Чарити зимами, живет при художнике Дионисии, который тоже сюда переезжает на полгода. Стелла знает меня просто как Беттину, она не в курсе, что это мой светский псевдоним, хоть он и есть подлинное имя, данное мне моими приемными родителями, тут все чисто, проверяли и не раз, только насчет моих патологических склонностей к воровству все было папой стерто по договоренности, ребенок из детского дома, а там все такие… А вообще-то я известна в определенных, очень тесных, кругах (включая службы безопасности некоторых фирм) как воровка с тысячью лиц. Но в нашем кружке трансмишеров я главный добытчик денег, ты это знаешь.

Трансмишер, поясняю для дальнейшего употребления, от слова «трансмиссия». Термин ничего не значит, мы его уже не произносим, это было самоназвание маленького кружка в сиротском доме для ненормальных, куда некоторый учитель труда с диагнозом «вялотекущая шизофрения» собрал детей с особыми отклонениями. Он переходил с одного места работы на другое и всюду искал. Нашел девять человек. Мы были способны исчезать и появляться. Я воровала для няни, о ней позже.

Это происходило уже после смерти учителя, ты учился в университете и, может быть, не знаешь всех обстоятельств, ты появился на момент, поцеловал учителя и ушел, а я тогда еще жила там. Его убили местные подростки, которые выследили, как он передвигается без костылей. Помнишь, он иногда перепрыгивал на своей единственной ноге через ручей и нас этому учил. Парни его догнали в лесу и отобрали у него костыли. А он, я думаю, легко стал скакать по лесу, и они его застрелили из обреза. Деревня давно подозревала, что он дьявол.

Он научил меня и остальных (да и тебя) коммутироваться через всю планету. Мы можем собираться по первому зову опасности. Наши перемещения, трансмиссии, происходят мгновенно. Я воровка, но приучена ничего не иметь, все отдаю. Я всегда одна и без денег. Мой трансмишинг не приносит мне доходов. Конечно, я могла бы работать секретным курьером по маршруту Садовое кольцо – сейфы Швейцарии, а также под заказ похищать мелкие объекты с выставок и из сейфов. Но это означало бы для меня потерять все, главное, что свободу.

В нашем теперешнем малом кружке трансмишеров двое уже посидели за решеткой, перемещаясь только в строго заданном направлении с посылочками, поскольку у хозяев под прицелом находились также семьи несчастных. Буквально под прицелом – их сторожили на некоей базе отдыха за забором.

Рассказываю тебе, потому что мы тревожили тебя редко. Очень любили и не нагружали своими бедами. Ты ведь идешь на Нобеля, ты занят вечной молодостью, что есть самое главное для этих твоих спонсоров и клиентов с деньгами.

Ну так вот, и к этим дежурным мы смогли найти подход. В базе данных охранного предприятия содержались их имена, а также адреса и имена их ближайших родственников, и стражам было сообщено однажды ночью по телефонам, отдельно каждому, что в их квартирах пожар. Звонили плачущие жены и матери, и один за другим, таясь от коллег, все поочередно попрыгали в машины, и мы вывели своих, вскрыв все замки нейтронным резаком…

Разумеется, все голоса были сфабрикованы на основании прослушки.

В порядке информации, ты ведь помнишь: мы не можем, никто из нас не может переносить в момент транса ничего тяжелее двух килограммов. Караты, однако, не входят в расчет, два кило бриллиантов – моя мечта.

Данная информация важна для рассказа о том событии, которое произошло на следующий же день. Ты косвенно, на десять минут, принял в нем участие.

Что я для посторонних – нечто странное, всегда приветливое, легко одетое, говорящее на многих языках свободно. Боящееся полиции. Не допускающее флирта. Я всю жизнь любила только одного человека. Моя внешность – любая по желанию. При необходимости я ворую, но очень легкие вещи. Но, в основном, несколько граммов.

Однажды я дошла до самого дна и, сделав несколько мелких уколов в район ноздрей и бровей плюс загримировавшись под веснушчатую блондинку, померила кольцо с очень крупным бриллиантом прямо под самой камерой слежения.

Кольцо я обработала уже в Амстердаме в доме графини Кристины Кенигс, художницы, бриллиант покрыла латексом, покрасила изумрудкой под поддельную бирюзу и оставила в сумочке в ее доме до востребования. Латекс снимается легко. Кольцо с биркой удалось продать при помощи Кристины ее жадной подруге по легенде «Наш Зено срочно хочет „бентли“», но после смены оформления (белое золото и изумруды на простую платину) и лейбла.

Мои снимки уже лежат в Интерполе, только даты и время в них совпадают, поэтому аналитики знают разных персонажей, которые в промежутке получаса засветились в разных регионах земного шара, и потери при этом составили полмиллиона евро (нам деньги нужны были для пластических операций на девять персон).

Чаще всего я безвозмездно беру сумки, это моя слабость – и не буду называть фирм. Сумки я дарю подругам.

Эти подруги, богатые дамы из высшего света, художницы и модельерши, верят в то, что я Беттина фон Аним и что я избегаю репортеров. Тем не менее на вернисажах в фонде Пегги Гугенхайм, во всех оперных театрах мира на скандальных премьерах, на кинофестивалях в Ницце и Венеции – всюду мои светские друзья со мной встречаются, в том числе даже на охраняемых яхтах среди модного сброда. Беттина фон Аним.

Но сейчас круг слегка замкнулся, создалась необходимость лечь на дно. Меня искали хозяева сбежавших трансмишеров. Когда те наши двое исчезли из-за решеток, пропали и их семьи. Мое товарищество осуществило тщательно спланированную акцию по смене адресов и лиц.

Вообще-то цель у нас одна – разоблачения, вброс в СМИ компры, взятой на самых высоких уровнях, тем самым попытка влиять на общественное мнение, на выборы в частности. Мы влияем на многое.

Но тут дело было только в том, чтобы справить девять поддельных документов. Они, вправду говоря, были подлинными. Мои паспорта с разными фотографиями и регулярно возобновляемыми визами тоже все подлинные, это дело у меня налажено, в посольствах тоже сидят люди.

Само похищение девятерых прошло гладко. А уж искать семьи в Бразилии, Южной Африке или в Тель-Авиве прежним хозяевам оказалось не под силу. Тем более что беглецы прошли через руки пластических хирургов, причем в разных клиниках мира. Ведь каждый такой мастерюга способен производить только клоны, отсюда отряды похожих красавиц, передающих имена и телефоны врачей из рук в руки. Мы убрали из их базы данных снимки «до», которые делаются накануне операции, чтобы показать разницу.

Правда, у прежних хозяев оказался список членов нашей группы, нечего было надеяться на молчание узников. Под пыткой можно не выдать, но когда угрожают при тебе пытать твоих детей?

Однако же в их списке значились, как мы поняли, только клички. Имен друг друга даже мы не знали. Ну то есть я знаю.

Но, к сожалению, после пластической операции оба спасенных «наших» лишились возможности мгновенно перемещаться в пространстве.

Поэтому для нас, остальных, отменялся такой вариант как смена лица. То же произошло бы (нас предупредил учитель), если бы мы взяли в транс груз больше двух килограммов.

Иногда, говорил он, очень нужно. Но нельзя! Я повторяла это себе в тот момент на пляже. Нельзя. Нельзя.

Маленькое тельце крутит в прибое. Но нельзя.

Они, наши враги, перетрясли все фотоархивы светских репортеров, попавшие в Интернет, изучили видеосъемку залов, где я не могла не появляться, отсутствовать – значит выпасть из круга избранных.

Совпадение костей рук и черепов разных личностей – вот что их занимало. Еще бы, лишиться таких доходов!

Скорая трансмишировалась к ним в офис вовремя, после того как они провели сверку изображений, накладывая их друг на друга, но тут сработала пожарная сигнализация и за окном появился дым (одна петарда, смоченная бензином, взорвалась на подоконнике нижнего этажа). Они выскочили в панике, увидев, что происходит снаружи и услышав вой противопожарной сирены. Наша Скорая быстро стерла из их компа мои параметры и ввела в их базу данных взятые в Сети рентгеновские снимки пациентов хирургических отделений (черепа с небольшими патологиями, кстати). Маленькая месть!

Свои меня предупредили, чтобы я не появлялась в дружественных домах. Нигде в мире.

Бывшие хозяева тоже пока затаились. Они оказались бессильны без наших двух трансмишеров. Привыкли всё получать бесплатно и мгновенно, всё сворованное. Документы, изумруды, экспонаты из музеев и галерей. Как у них чесались руки, в которых было пусто! Их далекоидущие планы свернулись, как кислое молоко. Отсюда произошли две незапланированные цветные революции, замена одного президента на двойника и мировой кризис.

* * *

Так вот, Стелле мои побочные друзья сообщили по Интернету, что я приеду в Чарити и что мне нужна квартира на две ночи. Стелла дала свой адрес.

Очутившись на жаркой, пыльной улице, я купила (именно купила, все по-честному) в придорожной лавчонке чемодан, купальник, легкую юбку, шлепки и оказалась при багаже.

Я действительно прилетела из Индии, где проходила ретрит в дальнем монастыре, но по договоренности я жила там без регистрации (и прилетела оттуда не в аэропорт, а трансмишировалась на ту самую улочку в Чарити).

Стелла встретила меня у порога.

Со Стеллой вышел ее бойфренд, Дионисий, художник. Меня провели через закоулки старого запущенного дома на пространную веранду, которая выходила прямиком к пляжу и океану.

Надо всем этим висело уже покрасневшее светило.

– Ну у вас тут рай, – похвалила я.

– Рай, – откликнулась Стелла печально.

Дионисий был польщен. Какая-никакая аура меня всегда окутывала. Моими комплиментами гордились.

Я всегда знала цену всему, инстинктивно. Но повадки эксперта, наживающегося на неофициальных сертификатах, то есть устных, без следов (насчет Кандинского мне нечего сказать, нет-нет), – ко мне пока еще не прилипли.

Проще говоря, иногда меня просто физически тошнило от опасности. Что в нас дополнительно воспитал погибший учитель, это было особое ощущение, резкое чувство несвободы, неудобства в случае угрозы. До рвотных позывов.

Собственно, если бы не события последних дней, я бы уже жила, по крайней мере безбедно. Пришлось бы только оказаться в некотором месте в определенный момент заранее. Покупатель уже приготовился ехать со мной смотреть искомую вещь днем позже. Шагал, видите ли, обложка рукописной книжечки начала двадцатых годов.

Цена вопроса составляла четверть миллиона, моя доля.

Но меня затошнило.

То есть не было ли тут подставы – вот в чем вопрос.

Они уже, возможно, просекли некоторую закономерность, предпродажа фальшака, т. е. сфальсифицированного полотна или листочка с рисунком, сопровождалась каким-то мгновенным видением. Чья-то фигура возникала в момент демонстрации покупателю сфабрикованного объекта, и ее в виде тени фиксировали камеры слежения. После чего начинался громкий, безобразный скандал по поводу фальшивки.

Галерейщики наняли людей.

Теперь я находилась далеко ото всех, сидела в кресле, пила чай.

Внимание! Послышались голоса. Я сделала вид, что мне все равно.

На входе в рекламных позах стояли три блондинки. Опасности для меня они не представляли.

Возраст их прочитывался тут же, род занятий тоже. Все у них уже было.

Разговор велся о том, что они в шоке. Произошло просто адское шоу. Они поехали на пати, и не к четырем, а специально к пяти, попозже. И все равно никого там еще не оказалось, а к ним сразу подошли двое и так сказали – девочки, что, приехали работать, будете нам отстегивать половину.

И все с матом.

Девочки им ответили «а ну без рук» и резко так ушли.

Они, рассказывая это, явно были взбудоражены и польщены: их, сорокалетних, приняли за молодых проституток!

Они прилегли на тахту. Вторая тема оказалась пожестче: власти далекого Ауи приняли негласный законопроект о том, чтобы не давать разрешения на въезд незамужним женщинам моложе сорока пяти.

Вот что теперь в Чарити местным делать? Многие люди шлялись туда-сюда, там кончился сезон дождей, тут начался, визы на другие полгода есть, страны-то в двух часах воздушного пути. Тут Чарити, тут же Ауи. Бороться? Дискриминация по гендерной принадлежности? Гаагский суд? Но здесь вам не Европа, в южных странах свои жесткие правила, за незаконное проникновение через соседнюю нищую державу уже дали беспечной и богатой туристке год местной каторги. Она там, по слухам, занималась с проститутками йогой.

Далее, власти Ауи собирались требовать въезда мужа вместе с женой. То есть тратиться еще и фиктивному мужу на билет туда-обратно?

Да, от судеб защиты нет.

Потом, спустя полчаса, три стройные сорокалетки отчалили. Вот уж действительно они были грации, хариты, музы, что Чарити делает со своими обитательницами, что! Океан, морской воздух и плавание, загар, фрукты, массажные салоны. И одеты (раздеты) грации были у желтых модельеров (которые купленное в Париже и Лондоне передирают стежок в стежок).

И шла жизнь, особенно после заката, рестораны, звонки, возгласы, встречи, объятия, может, перепадет что-то вроде мимолетной любви, тут с такими вещами несложно. Любовь, искомый конечный продукт, производное всей этой жизни, цель: найти. Но денег у граций мало, жизнь известная, а красота и добрый нрав – это не товар для параситов. Которые сами ищут где прижиться.

Вот Дионисий совершенно случайно нашел свою любовь (я побывала тут на разведке, вчера, послушала). Он нашел любовь в Интернете и сиял как младенец, теперь дайте ему насосаться, приникнуть к груди, а то, что его Али оказалась замужем, Дионисия не волнует: он нашел. Дионисий, причем, нашел не женщину по переписке, что важно, он нашел певицу своей жизни, нашел ее песни, ее музыку и ее поэзию, и это для никому не известной Али важнее важного: вот он, ценитель. Дионисий написал ей емелю, получил ответ (а клип Али, снятый ее мужем-продюсером, Дионисий распространил среди своих и вывесил в блоги).

Дионисия сразу пригласили в гости. Оказалось, они живут не на разных континентах, а просто обитают рядом, в получасе езды на скутере. Он посетил дом Али. Пребывал в умилении. Увидел ее (их супружескую) постель, бросился на нее, чуть ли не рыдая, и о том вечерком рассказал Стелле. А как же, Стелла была его единственной родной душой на всем побережье.

Муж-то Али, я знаю, не продюсер. Мне не удалось сразу понять, кто он, а такая его индивидуальная защита о многом говорит. То, что он за мной не охотится, еще ничего не значит. Он, видимо, просто торгует тут, без рекламы.

Али тоже не певица. Это крыша. У нее ни концертов, ни продаж. Все стало понятно. Голос сэмплирован, сфабрикован.

Теперь в связи с новым увлечением Дионисия Стелла как бы отставлена, она на перепутье, ей надо снова искать свое, она потратила на Дионисия три года. Ни семьи, ни детей, ни любви. Три года назад она нашла Чарити как спасительную обитель, бросила все: работу, подруг и свою неудачную любовь, служебный роман с начальством, – сдала квартиру, покинула и заботливую маму, которая теперь все время шлет отчаянные эсэмэски, что съемщики съехали и новых не найти (Стелла такая не одна, на это они все тут живут, сдавая на родине свои квартиры).

А у Дионисия, ее найденной любви, здесь был прекрасный дом, снятый на четыре года, с видом на океан и заходящее солнце. И все складывалось так хорошо!

Подруги на родине легко ее забыли и принципиально почти не узнавали, когда она возвращалась по весне. Спрашивать ее им не хотелось, они знали все из писем, и она все ихнее знала оттуда же. Стеллу даже не стремились звать, как раньше, в гости. Семейные, заросшие бытом, занятые малышами и мужьями, образованием детей, музыка-языки-спорт, жизнь в тесных квартирах, заваленных книгами и тем дорогим сердцу хламом, который нет сил отсортировать и выкинуть, они, прежние подруги, давно вычеркнули прекрасную Стеллу из списка живущих.

Бывшая любовь, мужчина во цвете лет, когда она зашла на свою работу, стал хорохориться, потягиваться и таращить свой пивной живот, многозначительно поглядывая на остальных. Господи, и это был он?

Стелла стала столь совершенной, что просто не могла найти себе места на родине.

Народ там, дома, вообще считает, что в Чарити одни мертвые. Ведь что есть жизнь? Иметь цель (это самое важное) и ее достигать и достигать.

Вопрос из Чарити: чего достигать-то?

Туманный ответ: того что необходимо.

Вопрос из Чарити: а у нас что? У нас ведь полное исполнение желаний! Погода, природа, свобода, дешевка. Деньги есть.

Ответ: Знаете, погодные условия не есть главное в развитии человечества. Ваши тамошние жители веками живут при таком раскладе, что и океан, и солнце, и дешевка, кокосы-ананасы, а чего они достигли, аборигены? Что тут, выросли собственные выдающиеся мастера? Интеллектуалы? Художники, что бы ни иметь в виду под этим словом? Ни архитектуры, ни производств, ни университетов, ни наук. Мелкая торговля. Пять этажей как предел. Грязь, салоны тату, подозрительные массажи и все виды похоти. Телевизоры с сериалами. Да и вас что ни полгода, то высылают, вы переезжаете. И зацепиться в Чарити не за что, продажа домов иностранцам запрещена.

Вопрос из Чарити: что, так и жить в нищете, тесноте, мокропогодице, снегах и гриппе? Толочься в толпе, в пробках, в метро, общаться на работе с кем попало? Попадать в отечественные жуткие больнички? Не знать с кем потрахаться? Не видеть солнышка, не дышать воздухом?

Ответ: Наркоманы вы там.

Вопрос из Чарити: Вы же курите сигарету за сигаретой? Пьете водку до блёва? Обжираетесь в гостях, три кило прибавки за вечер? Это же тоже наркота, привыкание. Чем вы лучше?

Ответ: Вы для жизни мертвы.

Вопрос из Чарити: вы-то не мертвы?

То есть я, как обычно, создаю для себя портрет местности и список проблем ее аборигенов.

Мы поклевали у Дионисия орешков кешью, выпили чаю.

Я выглядела как они, слегка утомленная с дороги, с мокрыми после душа волосами, стройная женщина в притемненных очках и в очень дорогом прикиде. Сумочка Луи. Босоножки Баленсьяга. Все ногти в порядке, нелакированные. Женщины жадно меня разглядывали, стараясь избегать прямых зрительных контактов. Вот, оказывается, как надо, прочитывалось в их настороженных позах.

Затем началось вечернее мероприятие, традиционный закат солнца. Дионисий усадил меня в первый и единственный ряд партера. Солнце было уже красное, слегка разбухшее, и оно аккуратно, как барышня в сортире, опускалось седалищем в море.

Главное тут было – осуществится ли точное попадание в горизонт, то есть ясно ли будет видно, как нижний край светила коснется предела? Тогда свершится тач-даун.

Однако не срослось, горизонт поднял некоторую водную пыль.

Потом мы поехали ужинать в лучший ресторан. Меня принимали по высшему разряду. За все платила, кстати, Стелла. Ее статус, это было уже видно, изменился.

Я тоже расплатилась с принимающей стороной своим щебетаньем о том, как я жила в знаменитой клинике, в цековском санатории (его так окрестил один известный вам политэмигрант Г., с которым мы до того ужинали в Лондоне, уточнила я). Там, в этом аюрведическом прибежище, жила также и Марина Абрамович, ударение на второе «а», знаменитость, которая устраивает перформансы по всему миру, позирует голой для видеоарта, а начала она с того, что бритвой вырезала у себя на животе красную (в полном смысле слова) звезду, из которой полила струйками кровища. Марина иногда месяцами живет за стеклом в каком-нибудь музее, даже сидит на унитазе и моется на глазах у публики. Люди валом валят на нее посмотреть. И к ней туда стала каждый день приходить какая-то женщина. Потом она начала ей писать записки. Это была знаменитая лесби Сьюзен Зонтаг, мать всей американской культуры, которая вскоре умерла от третьего рака. Маринин следующий проект – в МОМе она будет стоять со змеями в руках на высоте пяти метров по восемь часов в день, а в конце бросит их. Тут я выразила моим новым друзьям сомнение, что общество защиты животных позволит мучить змей. Как они старались меня не слушать, смотрели в свои экранчики, этакие занятые бизнес-леди. Но слушали. А я пела: у Марины мы ужинали с ее друзьями (следовали всем известные имена).

Затем я показала Стелле и Дионисию свое видео, я его сняла на телефон, как мы со всем этим сбродом ужинаем в ресторанчике шиваистского городка поздней ночью, после того как нам явилась местная достопримечательность в известном месте паломничества, в пруду, обрамленном каменным забором с двумя грязными белыми колоннами на входе и с выбитой навечно надписью на английском: «В прошлом году тут утонуло 56 человек».

Там к нам выплыла из черной зеркальной глубины животом вверх белая женщина с обширным брюхом, но без шеи, с головой в виде огромного рта, подождала чего-то и скрылась. Не рыба, те не плавают на спине. Оказывается, мы видели легенду местных ночей, об этой русалке говорят, что она питается трупами (рассказывала я).

Так прошел наш ужин с Дионисием и Стеллой.

Утром они за мной заехали на такси, и мы отправились в ресторан завтракать. Светская жизнь!

То была чудесная поездка, в открытые окна дул душистый ветер с высохших соломенных полей, виднелись далекие горы. Стелла подбородком показала туда: недавно они ездили на двое суток в заброшенный монастырь, в святые места, в соседнее государство по групповой визе, добираться туда восемнадцать часов в одну сторону, затем ночевка, и с утра шесть часов пешком по горной тропе вверх и потом восемь часов вниз. Обратно труднее, кстати!

Но невероятно интересно, что, когда полезли в последнюю отвесную гору, пошел снег! И стемнело быстро! На вершине в разрушенном монастыре, как оказалось, живут только двое – девушка и какой-то мальчик, примерно десяти лет. Они не видятся друг с другом, сказал экскурсовод. Едят что люди им оставят. Воду носят из бассейна, он ниже на двести метров, там собирается дождевая вода. Девушке двадцать шесть приблизительно. Оба не говорят на английском. Постоянный холод. И мальчик и девушка обитают в подземельях в разных концах монастыря на горной вершине и жгут каждый свой костер. У мальчика была вода в двухлитровой консервной банке, все, кто дошел, согрели его банку на костре, поели что принесли (и его покормили) и выпили горячей воды.

Стелла откололась от компании («всегда ищу свое») и побрела в другой конец монастыря, заметила в щели огонь. Там чужая девушка сидела у костра без воды, явно больная. Консервная банка рядом с огнем валялась пустая.

Стелла мне радостно рассказала, что сходила вниз за водой к бассейну, чуть не упала с тропинки, поскользнулась в темноте на обратном пути, потом пришла, согрела воду, покормила хозяйку горы тем, что принесла наверх в рюкзаке, галетами и колбасой.

Девушка поела, закрыла глаза, взяла левую руку Стеллы и держала молча пальцы на ее пульсе. Лапки у нее были горячие, мягкие и грязноватые. Неожиданно Стелле стало очень жарко, как от теплового удара. И вроде бы монахиня ей как-то сообщила (чуть ли не во сне), что это тепло дает большую силу и ее можно передать кому нужно, надо только взять теперь Стеллу за левую руку в районе пульса. Я не шелохнулась в тот момент.

Она сказала, что возвращалась из монастыря чуть ли не на крыльях.

Тут и пришло известие обо мне, которое она восприняла как начало другого будущего. Почему-то она на меня надеялась. Я прибыла за информацией, но и она, ввиду изменений в своей жизни, тоже ждала новых сообщений. Я быстро рассказала ей о Бау. Там дают визу на пять лет. Туда уже потянулись из России. Стелла тут же прониклась благодарностью.

Итак, было утро, мы уселись в пляжном ресторане, и к нам подгребли еще двое. Собственно, создавалась обычная для Чарити ситуация, компания разнородных пар, сцепленная как пазл, разнородными боками – один знает этих, другой тех, и первые двое всех остальных соединяют, спасибо. Светская жизнь, то есть.

Дионисий познакомил меня с пришедшими, с рок-музыкантом и его женой. Я так подробно рассказываю о них, потому что они все стали позже свидетелями одного довольно страшного для меня события, когда я вынуждена была открыть себя.

Женой представленного мне и известного (не мне) музыканта оказалась очень спокойная оторва, мощная как кариатида буддистка Тами, которая прошла огни и воды, ничего не боялась и ничему не удивлялась. Ее сила была не творческая, не созидающая, не нервная, т. е. вдруг начинающая пульсировать по непонятной причине и не слишком поэтому приятная для окружающих, но эгоцентрическая, занятая только собой. Ее сила была буддистской, позитивной, доброжелательной и равнодушной. Она себя никому не навязывала и мало о себе говорила. Около этой могучей женщины хотелось пригреться, встать под ее защиту. Видимо, такая сила в ней существовала на генетическом уровне, изначально. Но довольно глубоко, не проявляясь ничем, даже в дальнейшем, при развитии той тяжелой истории. То есть на помощь Тами бы не пришла ни к кому. Она зарабатывала как могла, ничего не гнушаясь. Таковы их принципы, таких существ. Пусть они живут.

Потом мы стронулись и пошли куда-то по пляжу за километр в другое кафе. К нам присоединилась еще одна пара, та самая Али, новая любовь Дионисия, и ее безымянный муж, загорелый до сиреневого цвета, с блестящей головой и выпуклыми лиловыми глазами, которые он безуспешно прикрывал веками. Дионисий не отходил от Али, они следовали впереди, муж Али отстал, вел переговоры по телефону, мы кучковались втроем посередке, Тами, Стелла и я. Известный музыкант, имени которого я так и не спросила, вообще куда-то делся.

Солнце висело еще высоко, океан накатывал мощные волны, в воде виднелись точки, головы пловцов. Было не слишком жарко. Над нами пролетел вертолет. Не за мной ли? Я могла ожидать чего угодно. К примеру, звонка по мобильнику и пули в голову через три секунды после ответного нажатия кнопки. Нет, я им нужна живая.

Дионисий впереди так и приплясывал рядом с Али. Как-то странно он подпрыгивал, сгибался, размахивал руками: убалтывал.

Стелла, как бы по-матерински извиняясь, заметила:

– Он ведь больной, у него проблемы с позвоночником.

Я видела только, что он то припадает к Али, то клонится в сторону.

Мы шли к месту моей предполагаемой гражданской казни, неумолимо приближалась судьба. Вертолет вернулся, пролетел низко над головами.

С него, видимо, велась аэросъемка. Там, вдали, может быть, сверяли видео с полученными изображениями. Иоганнесбург? Москва? Интерпол?

Как это бывает, вертолет садится, из него выпрыгивают люди в мундирах, подхватывают человека под руки, всё.

Но уже впереди было кафе, Али и Дионисий поднимались по лестнице к навесу.

Там, под сенью пальм и крыш, я буду частично в безопасности. Оттуда можно незаметно исчезнуть, якобы получив по телефону известие и не извинившись. Только ведь вопрос куда. Где найти то не известное им место, в котором я никогда не отмечалась и где можно спрятаться? Амазонка? Север я не принимала во внимание, спасибо, я там провела восемь лет в детдоме.

Вертолет улетел. Мало ли какие дела у местных пограничников. Тут вон торговцы белой смертью работают почти открыто, как этот муж Али.

Я спросила:

– Пограничники?

Стелла в ответ почему-то стала рассказывать, что произошел случай недавно: сюда, в Чарити, завеялась мамаша с семью детьми, молодая такая мать-путешественница, принципиальная странница. Старшей ее дочери насчитывалось всего пятнадцать лет, и ей так понравилось в Чарити, что она решила тут остаться с новыми местными друзьями. Вся пошла в мать, у той к тридцати двум вон сколько детей. Ну что, мамаша уехала с шестью младшими, девочка осталась. Ее нашли утром на пляже мертвую и изнасилованную. Медики сказали, передоз. Диагноз и вердикт. Никто не сел. Но все тут знали, в каком кафе она сидела в ту ночь и кто ее угощал кокаином, и откуда были те, кто ее, уже умершую, волок на пляж.

Мамаша с шестью детьми прибыла на опознание и опять уехала, снова на сносях.

Это Чарити. Это свобода. Это тач-даун для всех.

Мы забрались по ступенькам в ресторан, чтобы как раз зачем-то наблюдать сверху этот их закат.

Оказалось, что данное заведение, в котором мы осели, оно для родителей с детьми. Тут имелись низенькие качели, и в спутанной соломе, которая здесь изображала траву, валялись кубики.

Родители пребывали в большой беседке за огромным низким столом, в подушках. Дети паслись поодаль. Их было четверо. Одна девочка, совсем маленькая, одетая только в памперсы и платочек, орала, стоя перед этим павильоном. Просто стояла и рыдала. Родители вели себя достойно, сидели, не шелохнувшись, ни намеком не позволяя понять, кому из этих людей за столом девочка плачет. Видимо, здесь существовало правило воспитывать детей ровно, без паники, не вмешиваясь.

В стороне, за столиком, немолодая пара, наоборот, то и дело вскакивала. Им работы хватало. Их дети, трехлетние по виду близнецы, проводили время у качелей, где находилась еще одна девочка, совсем голая, в панамке, лет двух. Она не издавала ни звука. Видимо, пока что не говорила. Старший близнец, рыжий и кудрявый, занят был тем, что не допускал голую к качелям. Младший, беленький, рылся в песке, что-то строил из кубиков. Родители рыжего срывались с лавки каждый раз, когда он отталкивал девочку, и уводили его. Тогда девочка с трудом карабкалась на качели. Рыжий как можно скорее вырывался от папы с мамой, кидался к качелям и сбрасывал врага в песок. Девочка, упорный ребенок, не плакала, поднималась и выжидала. Она паслась тут как изгой, ничья дочка.

Мы со Стеллой потягивали сок. Дионисий и Тами в креслах пили спиртное, платить будет Стелла, это ясно. Али сидела рядом с ними в гамаке лицом к солнцу. Спокойствие, безразличие, нирвана.

Так. А где же родители голой девочки, которую все время бьют? Ни она ни к кому не подбегала, ни на нее никто не смотрел.

Спиной к качелям сидела за столиком плотная молодуха, смуглая, чернявая, в коротком платье и босоножках на высоком каблуке. Она пила и ела, ни на что не глядя. Демонстративно так и слегка с претензией.

Один только раз голенькая подошла и прислонилась к ней, но мамаша, вот она, не шевельнулась.

Видимо, она тоже придерживалась той точки зрения, что ребенок должен сам осваивать этот мир. Или ей все надоело.

Она ела и ела, перемалывая челюстями мясо, запивала его пивом и неохотно поднимала свои черные глаза на окружающий мир.

Такой принцип защиты своей территории, свободной от детей. Иначе зачем люди сюда пришли?

Но океан, вот в чем дело, океан гремел в нескольких десятках метров отсюда, лизал песок своими жадными языками, если говорить правду. Лизал пустой песок в надежде на добычу.

Девочка, опять сброшенная бешеным рыжиком с качелей, поднялась, огляделась, нагнулась и вдруг подобрала веревочку.

Потянула за нее – из соломы выехал кусок синего пластика. Игрушка!

Рыжий пока что ожесточенно болтался на качелях, закрепляя свою победу. Скоро ему надоест, тогда жди драки.

У детей так: валяется что – пусть валяется. Но стоит кому-нибудь присвоить вещь, как у остальных пробуждается инстинкт охоты.

Поэтому девочка побежала, волоча кусок пластика за собой. Она ринулась к океану.

Теперь я поняла, что это был не просто бесполезный предмет: внимание. Это был продолговатый плотик. На нем, видимо, взрослые катали детишек в океане. Потому там и имелась веревочка.

Девочка, может быть, вспомнила предназначение данного предмета. Скорее всего, кто-то ее водил с собой поплавать. И, пока близнецы не отобрали, она поволокла плотик к воде, защищая свою добычу.

Ее мать сидела рядом с нами наверху, профилем к линии прибоя, и лениво работала челюстями, прихлебывая из кружки пиво.

Она явственно отдыхала тут, пришла, то есть, побыть на воле. С ребенком ты всегда, все время на привязи. Понятно же.

Здесь, на данном клочке земли, царила свобода, провозглашенная свобода родителей.

Я спрашивала себя, кто я такая, чтобы вмешиваться в чужую жизнь (или смерть). Это не принято в западном мире.

Да и не будешь стоять с палкой над такой мамашей. Рано или поздно случай произойдет, если не смотреть за ребенком. Именно «смотреть за», следить глазами.

Девочка будет от нее сбегать всегда. Есть такие дети, группа риска. Немножко подрастет, уйдет окончательно, как та несчастная, которую нашли на пляже.

Наша компания сидела лицом к океану, но вряд ли они станут вмешиваться. Ни огромная спокойная кариатида Тами, которая уже выпила свою порцайку и ждет, когда нальют еще, ни Али, к которой поднимается муж, ни Дионисий, наблюдающий с бокалом в руке приближение тач-дауна. Только Стелла насторожилась. Но она робкое, совестливое существо, и она не станет нарушать границы чужой приватной жизни. Это здесь не принято. И потом, все ее мысли заняты Дионисием, сколько он выпьет. И сколько выпьет Тами.

Я же ни на что не имею права.

Бежать по песку, хватать ребенка, который уже омочил ножки и хлопочет, подтягивая плотик к воде? И куда потом с ним? К матери? А если настойчивая девочка опять побежит вниз, спасая свое добро от рыжика?

Молодуха, принципиально не глядя по сторонам, мрачно сидела над десертом.

А внизу, в полосе прибоя, приплясывал лицом к океану невысокий парень в роскошных дредах. Он только что кинул партнеру, находящемуся в воде, пластиковую тарелочку и ждал.

И он стоял профилем к нам, спиной к девочке, как-то так это выглядело. То ли заходящее солнце слепило ему глаза, и он отвернулся.

Девочка уже завела в воду плотик.

Издали набегала огромная волна.

Но я не могу взять в транс больше двух килограммов! Нельзя!

Я набрала сигнал SOS по шести адресам, ты помнишь.

Волна накрыла ребенка.

Всплеск, девочку вознесло в позе эмбриона, мелькнул притянутый к груди подбородок, поджатые ножки, скрюченная рука, в стекловидной пасти океана исчезла мокрая макушка, напоследок мотнулся кусок синего пластика. Все. Закрутило, закачало панамку.

Колонна, Окно, Сердце, Очки, Генетик, Скорая, мои адресаты.

Перед тем как исчезнуть из кафе, я все-таки пожала левую руку Стеллы, прикоснувшись к ее пульсу.

И тут же ощутила сильнейший тепловой удар.

Девочка, как оказалось, весила примерно шестнадцать килограммов, Учитель снабдил нас умением знать то, что нам несподручно (он так выражался о пределах наших возможностей).

Тот лишний вес я взяла на себя благодаря полученной силе. Я смогла оценить дар монахини.

Мы всемером подняли девочку с глубины на берег, Сердце, ты применил искусственное дыхание, сделал непрямой массаж сердца, отсосал воду из бронхов.

Мы перецеловались, потом вы ушли в транс.

Передаю дальнейшее.

Я стояла с живым ребенком на руках.

Никто наверху ничего не видел: ни извлечения из воды, ни откачивания – всей этой долгой получасовой процедуры. Наше время отличается от времени жизни.

Но все видели, что я держу чужого ребенка.

Девочка глухо кашляла, терла глазки. Не плакала. Не приучена.

Идиотское положение.

Парень в дредах, который в очередной раз готовился кинуть тарелочку, размахнулся, развернулся и увидел меня. И тут же, не отвлекаясь, ловко бросил тарелочку партнеру.

Я стояла. Куда мне было ее девать? Нести наверх? Все оттуда небось смотрят на меня с легким неодобрением. Что я взялась плестись за чужим ребенком и караулить его, а тем более демонстративно брать на руки? Наблюдали как бы осуждая. Я получила целый ряд неодобрительных сигналов, мы это умеем.

Затем парень поймал тарелку, аккуратно положил ее на песок и со словами «Thank you» взял у меня девочку и понес наверх.

Плотик бил по его ногам: веревочка как была зажата в детском кулаке, так там и осталась.

Я пошла следом.

Наверху, в кафе, меня с огромным приветом уже ждет чернявая мамаша.

Причину ее поведения я теперь поняла: она следила за ребенком наверху, отец же (дреды) отвечал за побережье.

Именно поэтому он с таким значительным выражением на лице и полувзглядом наверх сказал свое «Thank you».

Она распределила сферы влияния. Отец обязан тоже принимать участие в воспитании ребенка!

Потому она принципиально и не полезла вниз.

Он же тоже имел свою территорию свободы и право на игру в тарелочку.

Возможно, между ними уже шла та семейная война, в которой доказательствами чужой неправоты служат чудовищные аргументы вплоть до самоубийств (иногда медеи обоего пола убивают детей, а как же).

Возможно, мать девочки собиралась доказать всему свету, что он никчемный отец. И она бы это доказала на всю оставшуюся жизнь.

Я вернулась к своей честной компании. Они беседовали как всегда. Они знать ничего не хотели. Им было за меня неудобно. Одна Стелла о чем-то догадалась. Она отошла и принесла мне кофе. Я, однако, сидела сухая. Мы не оставляем никаких вещдоков и улик. Мы ныряли обнаженными.

Я страшно рисковала, и не только собой. Окажись ребенок на три кило тяжелее, мы бы все сейчас кучковались здесь, на пляже, с исчезнувшим в волнах ребенком, не будучи в состоянии взлететь, без денег и документов, причем ты, Сердце, припарковался к нам в белом халате, а Скорая вообще в шубе. И все мы, возможно, остались бы без будущего. Спасибо Стелле и той монахине.

Парень в дредах, принеся девочку и явно матом выразив свое мнение мамаше, тут же сбежал вниз по ступенькам мимо меня и исчез отсюда от греха подальше.

А вот мамаша предстала передо мной, уперла руки в боки и начала орать. Она никому не позволит, своей матери даже, влезать в ее жизнь. Фака-маза.

Между тем девчонка ее уже, шатаясь, двигалась к океану, волоча за собой плотик, подальше от рыжего врага.

Я кивала, кивала.

Ребенок тащился, увязая в песке.

Ну что же, киты вон тоже упорно выбрасываются на берег. Лемминги вообще миллионами лезут в море.

Все. Я больше ничем не смогу помочь бедной девочке.

Но вот что интересно – народ на веранде и у стойки, все эти обкуренные бородатые пацаны и их пьяноватые девушки, они все вдруг безмолвно начали тянуть шеи и нацеливать свои экранчики, запечатлевая в них крохотную человеческую песчинку, которую уносило к океану, маленькое голое, беспомощное существо, идуще на смерть.

Ни в каком Интернете такое не увидишь!

Баба все орала, принципиально не глядя в сторону берега, но она уже тоже что-то почувствовала.

Потому что наступила тишина. Хозяин отключил музыку.

А под навесом, за спиной орущей бабы, люди целились своей аппаратурой вниз, хотя с такого расстояния трудно было что-то поймать. Стоп. Покой, невмешательство, нирвана.

А бедная Стелла сидела, чуть не плача, опустив глаза.

Дионисий что-то объяснял Али и ее мужу, показывая на садящееся в море светило, кариатида пила уже какую по счету даровую порцию джина с тоником.

Я только сказала: «Твой ребенок сейчас умрет».

Это вызвало новый поток криков о том, что она не позволит никому указывать, как ей жить.

Но почему-то она все-таки двинулась вниз. Она шла, увязая нелепыми каблуками в песке, вырядилась зачем-то в будний день, и она орала, теперь уже дочери.

Судя по ее спине и протянутым рукам, можно было подумать, что она рыдает.

Девочка стояла уже в воде и подтягивала к себе плотик.

Все в природе замерло. Море лежало шелковое, мелкая рябь колыхалась вокруг ребенка.

Дитя плюхнулось на плотик. Плотик сел на мель.

Веранда начала облегченно смеяться. Мы со Стеллой тоже. Кариатида хмыкнула.

Да! Все давно следили за развитием событий, нацелив экраны вниз.

Мамаша вернулась с девочкой на руках. За ними полз, как живой, плотик. Уж что маленький человечек имел на свете, за это он и держался, за веревочку.

Грянула обычная похабная музыка, но все восприняли ее с благодарностью, зашевелились, оживились, посыпались заказы, забегал официант.

А мы сидели лицом к закату, тач-даун опять не удался, марево все скрыло.

Но не было в обозримом пространстве более заботливой матери, чем наша чернавка, она одела своего детеныша, она катала его на качелях, а рыжего, который кинулся с кулаками защищать свою собственность, застыдившиеся родители мигом подхватили, увели и больше не отпускали.

Мамаша так и носила свою дочь до темноты, потом села за стол ее кормить.

Мы со Стеллой тайно улыбались как заговорщики.

Али и ее муж растворились еще раньше, так ничего никому и не сообщив о себе, но, видимо, сделав свое дело. Судя по всему, они передали что-то такое Тами. У нее был еще более мощный посыл вовне. Она как-будто что-то хранила, какую-то нужную этим людям вещь.

А позже все оказались на большой веранде в квартире этой кариатиды. Мы чувствовали себя как бы персонажами некоей местной светской хроники, хотя никакой прессы вокруг не наблюдалось.

– Закинемся? – сказала Тами.

Да, все сходится. Именно это. У нее уже было чем.

И вот тут наконец и Дионисий получил свою бесплатную порцию счастья. Видно было, что оно ему в конце концов привалило, что ему стало хорошо, и он, не в силах сдерживаться, буквально подскочил со своего стула и начал приплясывать. Его угостили за бесплатно, однако же, вскоре поняла я, малой дозой, и ему неизбежно понадобится вторая, уже за деньги, такая тактика у дилеров, Тами наверняка подрабатывала этим в голодные-то свои годы и подрабатывает здесь. Но пока что Дионисий ликовал. Лицо его сморщилось, пошло лучами радости от глаз и носа, руки выделывали движения, как бы обхватывая шары. Потом счастье кончилось, и Дионисий, скрюченный, сел у стены на корточках. Надо бы добавить, такое выражение лица он постепенно приобрел, глядя на Тами, но ему больше не предложили. А деньги были только у Стеллы. Он подполз, привалился к ее коленям, но она ему что-то сказала. Она оставила кошелек дома, я поняла. Он стал умолять взять дозу в долг. Она молчала.

Тами дала понять, что пора уходить. Стронулась, пошла в спальню. Гости начали расползаться.

Стелла поднялась, я за ней, и Дионисий вынужден был, все проклиная, идти за нами. Его ломало. Он бы накинулся с бранью и кулаками на Стеллу, но я мешала. Он долго кричал в их спальне, бушевал, потом побежал куда-то и не вернулся.

Наутро мне наступало время уходить. Помятая Стелла, укутанная в шарф, налила мне чаю.

Что ж, я решила. Та гора и тот монастырь, где живут в развалинах мальчик и девушка. Они-то там живут по каким-то своим причинам?

Пора к ним.

Тепловой удар, спасибо доброй Стелле, был передан мне недаром. Но, как говаривал мой названый брат по детскому дому, ты его помнишь, он погиб под электричкой ночью, пьяница Игорь, «Мне нет места на земле», это святая правда, для меня тоже.

Стелла ведь мне показала направление. Здесь две дороги на выход – туристы отсюда едут либо в аэропорт, либо туда, к высям.

Я трансмишировалась в поселок у подножия гор, побывала при консультациях, которые турфирма проводила с клиентами, кандидатами на восхождение к обители, – было сказано, что телефоны и всякая аппаратура из рюкзаков изымаются, с собой можно брать только еду и рекомендованные агентством лекарства, поскольку иногда случаются кровотечения из носа, головокружения, сердечные приступы. Собственные лекарственные препараты сдаются проводникам. Я уже знала, что места здесь повстанческие, режим пограничный, турфирма явно платит за девушку и мальчика властям, причем риск казни есть обоюдный, обе стороны могут оказаться на поле стадиона перед национальным матчем, в сидячем положении и с гриппозными масками на глазах, причем привязанные к стульям, которые также привязаны к кольям, вбитым в землю, а стулья расположены рядами, в шахматном порядке, и пришедший исполнитель, не видя лиц, просто пойдет по полю, осеменяя затылки пулями. Это есть в Сети.

Так что появление нового насельника в монастырских развалинах на горе, если о нем узнают, не будет одобрено внизу – и ни там, наверху, ибо как тебя примут постоянно живущие святые? То, что складывалось годами, та обязательная нищета в горной обители, те девушка и мальчик (надо полагать, непростые девушка и мальчик), они не могут подпустить к себе ничего чужеродного, на то надо делать смиренную скидку. И это еще не все. Есть сложности. И святые ли они? Или же они действительно те самые, долгожданные, основные и вечные, недаром ведь мне передалось послание девушки. Иначе бы я не получила импульса такой огромной силы, без которой в волнах океана нам было бы не справиться с весом ребенка. Так просто это не бывает.

Также я узнала, что представителям властей лень тащиться на гору, а вертолету там не сесть, и каждые два месяца мальчик и девушка под водительством проводников якобы сами сходят вниз, их фотографируют, снимают отпечатки пальцев, и они платят налоги за туристический бизнес. Таковы условия.

Конкуренты подозревают (в Интернете можно прочесть), что та турфирма сразу же, давно уже, нашла подставных, их привозят и спускают по вертолетному трапу на макушку скалы, рядом с монастырем, и они дальше идут своим ходом в поселок. Главная проблема, смеются конкуренты, что девушка скоро – года через три – превратится в бабу, а у мальчика вырастут усы. А дактилоскопия должна быть та же самая.

Те, основные, не выходят, не могут выходить. У них своя отработанная милость к пришедшим – внизу этим туристам, объясняя насчет местных обычаев, операторы продают заранее заготовленные белые полотенчики, и наверху святые повязывают их на шею владельца. Это потом на всю жизнь оберег.

Турфирма, продающая эти белые кашне, загребает бешеные деньги на монастыре, считают конкуренты. Но вредить боятся. Слава о святых среди местных очень уж велика, хотя без выхода в Интернет. Тут он запрещен (не для меня).

Инакомыслящим властям, представителям другой веры с самого рождения, плевать на эту славу. Но местные не выдают своих. Разве что под угрозой казни всей семьи.

Так что и это место сомнительно.

Если я устроюсь там, то придется обходиться без костра, значит, понадобится альпинистское снаряжение и какое-то топливо. Скорая когда-то увлекалась одним альпинистом, ходила с ним в горы, может узнать о новом оборудовании. После сообщений от нее я слетала в магазин, примерила костюм с подогревом (зашла в кабинку, надела, трансмишировалась), т. е. присвоила. Наконец, приземлилась ночью, несколько раз трансмишировалась в развалины, вниз, наугад, оказывалась сплющенной в мелких пустотах, и наконец было найдено замкнутое пространство, довольно просторное, с каменным прочным сводом, с длинным лазом куда-то вверх, проверила – к расселине, трещине в скале. Обустроилась. Надо, чтобы никто не пронюхал. Но если все правда, то девушка и мальчик будут знать обо мне. Вопрос, как святые защищают свое место и защищают ли. Вряд ли. Туристов они терпят. Они знают, что мир так или иначе их в конце концов вычислит. Они тут уже пятьсот лет, по легенде, но проявились только недавно.

Главное: третий костер будет заметен сверху, по дыму.

Стало быть, без костра.

Притащила из того же магазина у Джомолунгмы поочередно спальник на пуху, алюминиевую посуду. Легкий обогреватель на батарейках взяла. Смена батареек раз в две недели при постоянном употреблении. Запаслась и батарейками. Взяла также таблетки для примуса. Воды два раза по две бутылки. Обтираться придется виски, надолго спускаться к бассейну нельзя. Да и там не умыться, только ковшик на цепи лежит на воде, то есть соблюдай полнейшую чистоту вокруг маленького водоема, наполненного за зиму. Такой себе буду Робинзон Крузо. Как они-то обходятся с человеческими проблемами, руки, правда, у них грязные. Но мягкие, нерабочие. Я поцеловала пальцы обоим. Они никак не реагировали, привыкли? И у них нет никакого мусора! Мои отходы, все эти пакеты, обертки и объедки, полтора кило, я оттащила в помойку альпинистского отеля в поселке. То-то местные мусорщики поразятся, найдя в дорогом пакете следы дерьма (выкинутого наверху, в первую ночь, с утеса, пардон за подробности, но пришлось трансмишироваться в ущелье и взять пакет обратно).

Нельзя оставлять следов. За мной охотятся…

Дождалась внизу, в турагентстве, последней экскурсии. Загримированная (рыжий парик, зеленые очки, шорты, майка, рюкзак) спросила, можно ли с вами на экскурсию. Запросили немереные деньги и велели одеться: штаны, куртка, шипованные ботинки обязательны. Хорошо, все приобрела у подножия одной горы в Непале. Прошла с паломниками весь путь, познакомилась с насельниками, принесла воды и тому и другой, поцеловавши им мягкие пальчики с грязными ногтями (но короткими!). Отдала им галеты и витамины. Спустилась вместе со всеми. Потом оказалась у девушки в келье. Ничего ей не объясняла.

Она тоже молчала, опустив вежды. У нее веки такие тяжелые, что иначе не скажешь. Я ей была не нужна. Не в том смысле что не интересна, нет, я ей была обыкновенная бытовая помеха. Может быть, она размышляла, как меня вытерпеть у огня, где уложить спать и чем кормить. Крыша в монастыре была только в тех двух местах, где жили святые.

Повалила метель. Я задала девушке задачку, исчезнув.

Попила воды, включила обогреватель, залегла в пуховой спальник.

Меня разбудил шум двигателей.

Я пробралась наверх, к смотровой щели.

Над монастырем завис вертолет.

Люди в форме были заняты делом – один висел на трапе, спускаясь на площадку два на два метра, двое других вели туда снизу девушку и мальчика. Они их вели очень медленно, как под водой, это было заметно. Хотя святые не сопротивлялись, их глаза были опущены.

Я смоталась вниз за своим инструментом. Ничего особенного, легкий резак на нейтронах. Похищено из одной частной лаборатории, финансируемой тремя подпольными банками. Опытный образец. Якобы НИИ, на самом деле лавочка по созданию новейшего инструментария для скорого уничтожения всего живого. Им же, этим резаком, было раскурочено все оставшееся в том институте. Ночному дежурному, бедному студенту, заранее добавили в кофе ликвиданта памяти и ночью по телефону вызвали наверх, привезли на вокзал побритым налысо и в очках с сильными диоптриями, а там посадили в экспресс дальнего следования, где он, очнувшись через пять часов, пожелал спрыгнуть на ходу. Затем, снятый с поезда на первой же остановке, он поступил в психиатрическую лечебницу ввиду полной потери памяти. Бандиты, владельцы уничтоженной лаборатории, сочли его погибшим и ничего не заплатили родным. Это сделала я, вынув у самого умного из сейфа все содержимое. Мать пропавшего нашла под диваном чемодан с деньгами и ничего никому не сказала. Затем, через год, он вспомнил свой адрес, мать забрала сына и уехала с ним я знаю куда.

Итак, взявши тот ихний резак, я оказалась вверху на скале, через пропасть от вояки в мундире с погонами, который спускался с вертолета по трапу. Трансмишировалась, повисла на трапе у самого брюха вертолета. Уходя, перерезала трап. Вернулась на свой уступ в скале. С воплем офицер рухнул в пропасть. Тот, кто держал мальчика, отскочил от летящего сверху трапа и тоже упал вниз. Мальчик сделал шаг в сторону, и вовремя. Канатами стегануло по площадке. Тот, что вел девушку, отпрыгнул, но не успел. Вершиной трапа его смело в пропасть.

Девушка и мальчик исчезли.

Вертолет, болтающийся над скалой, облетел окрестности и, видимо, сообщил о катастрофе, унесшей всех пятерых. То есть и арестованных.

Но им этого было мало. Им всегда нужны трупы!

То есть на другой день притарахтел другой.

Ну, разумеется, его постигла та же участь – спустили трап, по нему начал корябаться вниз толстый начальник (солдата пустили первым), и оба вместе с лестницей рухнули мимо площадки, в пропасть, и звенья летящего сверху трапа тоже попали в цель.

Надо было совершить что-то типа чуда, чтобы вояки испугались и уверовали, и я ночью выбила на пологом склоне скалы круг со стрелкой в другую от монастыря сторону. Типа «идите отсюда».

Военные чудес не приемлют, но в них сильны суеверия.

Я прочла известие, что два вертолета с солдатами и начальством (видимо, посланные к монастырю) перелетели через границу во вражеское государство. Поскольку их отправили сюда, на верную кару богов.

Наутро я оказалась в турбюро, где бледный оператор по-английски объяснялся с военными.

– Семеро из-за вас, из-за них погибли, – орали они.

– Мои не виноваты, – твердил он. – Трап оборвался, и все.

– Трап был отрезан как лазером, – стояли на своем вояки. – Мы обследовали с экспертами.

– Они святые, у них нету лазера. Может быть, это было чудо?

– Чудо выглядело бы как несчастный случай, – отвечал один, по речи судя, военный эксперт, – а отрезано было ножом, ручаюсь. И потом, они, ваши те, тоже погибли.

– Как это, ножом в воздухе? – заинтересовался оператор.

Начальник вмешался:

– Кто теперь полетит туда? Все отказываются забирать погибших даже под угрозой расстрела. А мы должны предоставить их трупы и святых тоже.

– Это не мои виноваты, – как мог, сопротивлялся туроператор. – Они мухи не обидят. И они погибли же.

– Вы полетите в следующем вертолете и первым повиснете, за вас будут держаться остальные. Предъявите все трупы.

– Да их уже птицы расклевали, кости растащили! И я не военнообязанный и гражданин Казахстана! – отчаянно сказал бедняга.

– Мы сообщим вашим, что вы сорвались в пропасть. И пошлем вас домой в цинке.

– Они же знают, что зимой я закрываю агентство, у меня уже билеты забронированы на завтра! Я не идиот, тащиться в горы в эту пору!

И он набрал номер на своем телефоне.

Вояки тут же скрутили несчастного, подняли на манер бревна и стали тащить к выходу бьющееся, как рыба на крючке, тело.

Я сделала что могла из-под стола, на них затлели брюки. Ноги должны были быть обожжены на уровне колен.

С дикими воплями они уронили свою жертву и выскочили вон.

Менеджер тут же позвонил домой и все рассказал, половину приврав.

Затем он кинулся к сейфу, набрал полагающийся код, но прислушался и выскочил в другую дверь. В таких учреждениях неплохо иметь запасной черный ход в какую-нибудь харчевню.

Никто, однако, больше не вошел.

Я без ухищрений просто отворила дверцу сейфа, вытащила оттуда примерно килограмм долларов (резак весил полтора) и исчезла вовремя: дом через минуту был снесен с лица земли снарядом.

Ночью я оказалась на уже привычной скале над монастырем. Костры горели, и напрасно. К нам приближался самолет. Но ни одна бомба не разрушила монастырь. Самолеты, желающие точно попасть в небольшую цель, снижаются, я трансмишировалась туда в хвост и вскрыла своим резаком внутреннюю обшивку с проводами. Самолет дотянул до городка и там рухнул со своим нерастраченным бомбовым грузом. Зарево осветило тучи.

Погибшие святые что-то тут охраняют, решили все.

Вояки теперь всерьез задумаются о чудесах. Присвоют насельников монастыря и будут пытаться их использовать в своих целях. Не выйдет.

Расклад у этих двоих обычный, не раз описанный. Девочка забеременела в пятнадцать лет от святого духа. Люди не поняли, понимание приходит только во время родов, когда повитуха видит, что ребенку не выйти, есть преграда, тонкая, но есть. Родные беременной сходили с ума, девочка сначала пыталась сама понять, что с ней происходит, и оправдывалась, а потом замолчала, делать было нечего, живот вырос. Отец девочки, скорее всего, собирался убить их обоих, мать и младенца (царь Ирод в квадрате, в семье такое бывает). Видимо, мать могла ее выгнать заранее, опасаясь резни. Дорога привела беременную в заброшенный монастырь. И (думаю я) мир уже был готов, чтобы принять ее. Кто-то присутствовал при родах, Господь здесь не мог ее оставить. И молва о девственности поползла. Сама она ведь молчала. Ребенок тоже. Я все время размышляю на эту тему.

Судя по всему, эти двое не взрослеют. Не говорят. Их контакты не словесные. Их силы не имеют веса и формы, они тоже невербальны, только в случае необходимости они передают посыл центру речи. Вот здесь тот же случай. Когда-то те, первые, исчезли, завершив свой путь в муках, предполагаю я, но снова появились, и уже не в первый раз. Люди ждут и находят новых.

Когда я оказалась наверху, там стояла, как всегда, полная тишина. Я поговорила со Скорой, выяснила, что власть тут нерушима (она посмотрела), то есть следует ожидать репрессий. Они будут бомбить.

Скорая – врач скорой помощи и по совместительству хакер, вскрывающий все что есть в компьютерах мира.

Я, как ты знаешь, – международная аферистка и воровка в поисках справедливости.

Если предположить, что наш мир и вообще Вселенная – это мысль (утверждение великого Иммануила Канта), то да, изначально существовало только одно слово, и слово было Бог, т. е. Бог было именно слово, невербальное слово, т. е. мысль, которая стала образом, – и мы и все вокруг есть просто вымышленная, мысленная картинка, компьютерная игра, которой занят был Создатель, а он может вообразить себе вообще что угодно, ярко так представить и свет, и воды, и твердь, не говоря уже о персонажах – как в детстве я буквально видела целые фильмы с собственным участием, – и ежели это так, то необходимо вести дальше эту игру. Тут уже все есть, вражеские воины, мое нейтронное оружие, убийственное и бесшумное, а также святые, которых надо спасти.

Стало быть, необходимо найти их Генштаб.

Скорая быстренько обнаружила их контору, компьютерный центр вооруженных сил, и переслала данные (т. е. сведения о количествах оружия и солдат, а также о планах мирового господства с помощью нового оружия, бомбы XXL) во враждебный Генштаб, а также выложила их спустя пять минут в Интернет. И повредила локальные, т. е. тутошние, базы данных военно-воздушных сил. Т. е. ни одного самолета с целью бомбардировки они послать в ближайшее время не смогут.

Наутро, когда я трансмишировалась к водоему и начала подъем с тяжелой бутылью, оп-па! Я увидела новых идущих вверх. Это были простые местные, старик и старуха, и они вели к монастырю кого-то согбенного, еле передвигающего ноги. Молодого. Они достигли развалин и, посадив своего больного, укутав его, стали разбирать завал – видимо, пытались найти вход к святым. Это не был последний поход с умирающим, чтобы оставить его в святом месте птицам, как принято в других горах. Они надеялись на исцеление. Видимо, слава этих мест подпитывалась все-таки чудесами, подобными той силе, которую девушка передала мне через чужую руку.

Но они ничего не нашли. Быстро наступала ночь, поднялся ветер. Они даже не смогли развести костер, все гасло, и просто легли рядом со своим больным, грея его телами и своими тряпочками. Днем, когда я вышла и перебралась на соседнюю вершину, на стоянке уже никого не было, там валялись только принесенные вчера сучья, кровавые обглоданные кости и, в неглубокой расщелине, белел застрявший череп с длинными волосами, их шевелил ветер. То есть это, судя по всему, была девочка стариков… Птицы тут мгновенно уничтожают всю органику.

Мои святые были немые. Хотя не глухие – на внезапный хлопок (я проверяла) они реагировали. Стало быть, их немота была поправима – правда, в нашем детском доме для инвалидов по разуму с такими даже не пытались работать, диагноз поставлен, им, т. е. детдому и директору пенсия капает. Туда же, к нам, ты помнишь, свозили и вообще странных ребят, задумчивых, так называемых паранормалов. Я к вам попала, потому что исчезала. В детском доме, куда меня определили, найдя на вокзале, то и дело все сбивались с ног, разыскивая новенькую, не явившуюся на обед или вообще ночевать. И только одна няня, Пашка, обнаружила у меня с обратной стороны наволочки, под подушкой, два телефона в магазинной упаковке, пакет чипсов и кусок пиццы. Пашка тут же взяла меня за плечо, отвела в подсобку, предъявила доказательства и сказала, что меня посадят в детскую тюрьму навсегда, но если я ей признаюсь, где все это взяла, то она меня не отдаст. Таким образом, я начала воровать для Пашки. В ювелирные меня не пускали, а она требовала золото, истязала меня, била в живот коленом, чтобы не оставлять следов.

И тут появился, ты помнишь, Учитель. Судя по всему, его к нам сослали. Он был одноногий, лицо в шрамах, я его боялась. Вскоре собралась, согнанная отовсюду, вся наша группа детей с серьезными отклонениями – он, судя по всему, уже поработал в разных детских домах для умалишенных, имел связи и действовал от чьего-то имени. Сам он не обладал никакой властью. Официально у него был кружок краеведения, он забирал нас по воскресеньям на целый день и уводил в окрестные леса. Левитация, подъем на полметра, это было только начало. Я доставляла к костру пиццу, ты, как самый сильный мальчик, приносил два кило картошки (не больше, никогда не больше) – ты рассказывал, что всегда просил взвесить кило восемьсот, покупку клали в пакет, и дальше продавщица терла глаза, таращилась и ругалась матом (я однажды присутствовала при этом, якобы стоя в очереди с сумкой, куда тетка мне потом ссыпала яблоки, тоже кило восемьсот, и опять материлась, не видя перед собой никого). Пашка меня не оставляла в покое, требовала свое, и в мертвый час, когда она оставалась дежурить – воспитательницы в это время обедали, – я таскала ей то, что на рынке лежало на лотках, белье, сумочки (страсть к ним так у меня и осталась), дешевую бижутерию и все по мелочам.

Учитель исследовал наши возможности, учил всему, что узнал сам (после пыток и потери ноги он перестал трансмишироваться). Он, ни много ни мало, мечтал о мировом господстве нашей группы, о возможности влиять на экономику (с нашей подачи, для пробы, был инспирирован мировой кризис – одному сингапурскому клерку мы попутали в компьютере цифры, а он был игрок и не подозревал, что ставит такие суммы). Мы в своем детском доме довольно быстро приобрели каждый по компьютеру, то есть я их притаскивала один за другим из разных мест, небольшие, но мощные. Мы все стали хакерами. Скорая, кроме того, изучала медицину, неформально посещая лекции, я – языки, притом таскаясь по всем мировым столицам. И тут грянул гром: меня удочерила немолодая пара, получившая русское гражданство за заслуги в области культурного обмена (подарили одному чиновнику якобы Ван Гога). Им дали квартирку в Ижевске. Они, правда, не сменили место жительства и продолжали базироваться в Альпах, в замке 13-го века. Там они были фон Анимы, тут – бывшие графья с двойной фамилией (у них был какой-то русско-германский троюродный дед), я так ее и не запомнила. Учитель отпустил меня, не отпуская. Я была с ним на ежедневной и многоразовой связи до самой его гибели. Собственно, всех нас разобрали по семьям. Пашка так плакала в присутствии фон Анимов, когда они наконец за мной прибыли, так меня крепко держала, что эти интеллигентные люди через переводчицу узнали, что она, оказывается, моя мать и родила меня от своего отца в двенадцать лет! Что это она меня якобы нашла оставленную на вокзале в пеленках, а на самом деле сама и бросила там, будучи тоже бедной сиротой, и потом следила за моей судьбой, устроилась няней в мой дом малютки и затем переходила в те детские дома, куда меня совали. Чудовищная ложь. Я как-то ранним утром (в Альпах было 5 утра) отвезла ее на операцию в гинекологию в Анапе, и она при мне давала данные для медицинской карты и сказала врачихе, что не рожала. Абортов семь. Короче, потрясенные и глупые Анимы взяли ее с собой в Европу как мою няньку. Там Пашку вскоре посадили по навету сестры графа фон Анима, эта тетя ни мне, ни Марье не доверяла и кончила тем, что порылась в ее чемодане и обнаружила несколько килограммов золотых изделий с бирками магазинов. Пашка меня не выдала, она только просила не отправлять ее в тюрьму на родину, а посадить в Швеции. Но Швеция отказала ей в тюрьме, а родина направила на зону в Коми республику. Оттуда она требовала, чтобы я ей таскала драгоценности, а то она меня предаст. А меня в ту пору отправили на воспитание в монастырскую школу во Франции, где я жила в каменной восьмиметровой келье, к которой прилагался садик с высокой каменной оградой, висящий над пропастью. В верхнем углу моей кельи имелась дыра, через которую меня могло наблюдать руководство в любое время дня и ночи. Но это не мешало мне навещать окрестные базарчики и, с добычей, Пашку, а также проводить время сна с тобой и со всеми нашими (на кровати я создавала свое подобие и оттуда же, из-под одеяла, исчезала).

Пашка за золото откупилась от зоны, ей пересмотрели срок, и она приобрела себе дом в Анапе, в поселке Витязево. Летом жила в сарае (свой душ и сортир рядом), сдавая жилье покоечно и покомнатно, и это было для нее самое то: она выросла в крепкую хозяйку, каждая копейка и груша из сада, а также каждая банка вина из подвала (банку назад!) на счету: скромная миллионерша, занятая делом. Ну и у нее были жиголо-любовники, анапские гопники, наперсточники с базара, которым вечно не хватало тысячи долларов, чтобы войти в банду. Они ее и убили, единственную мою родную душу, заинтересованную лично во мне. К моменту ее гибели я уже была матерью двух близнецов, якобы суррогатной матерью, а отцом оказался мой приемный папаша, Йоахим. То есть я по окончании школы явилась домой в замок, приехала восемнадцатилетней скромной оторвой в полном расцвете, бутоны и розы, стреляющие глазки (в угол – на нос – на объект), манера сидеть в своем обычном мини-платьишке, почти сползая с дивана, ноги врастопыр. На самом деле я уже прошла все огни, воды и медные трубы ночью в Анапе за сараем Пашки, где стоял мой топчан, якобы я люблю спать одна на воздухе. А в замке Йоахим, его болящая жена и таковая же сестрица, завтрак с салфетками. По решению семьи мне якобы ввели сперму отца, так как они нуждались в наследниках по крови, родилась двойня, два мальчика, их немедленно усыновили фон Анимы, а меня, истекающую молоком, отправили вон, учиться в Сорбонну. На самом же деле это было изнасилование, Йоахим за ужином налил мне вина, а что мне его вино после анапской водки, он подождал, пока все заснут, и пришел ко мне в спальню с ненормальной улыбкой, а я как раз собиралась трансмишироваться к дружку в Анапу. Пришлось его принять. Потом была эта комедия с искусственным осеменением. Мои дети, мои якобы братья, уже учатся в парижской Эколь Нормаль, один на философском, другой на театральном, и они вылитые Эдики. Эдик, помесь папы-армянина с гречанкой тетей Зоей из поселка Приморского, дал своим детям благородный профиль, орлиный нос, античный подбородок и гриву кудрей. Только ноги у Эдика были кривые и коротковатые, но у мальчишек ноги мои. Йоахим, троюродный Габсбург, был гораздо страшней, подбородок башмаком, правда, нос тоже крюком. Сейчас они с моей мамой Джулией покоятся на семейном погосте сразу за храмом 13-го века, всем правит 90-летняя сестра Йоахима, которая меня не признавала никогда и удалила из наследниц сразу, как только Йоахим с женой разбились в Альпах. Она доказала в суде, что усыновление мое было сфабрикованным, за деньги, даже посылала в Россию следователей, которые опять всех подкупили. Я, в свою очередь, сообщила тетке, что дети не графовы. Но она вскрыла могилу фон Анимов и по спилу с бедренной кости брата доказала, что мальчики свои. А то мы не знаем, что все данные продаются и покупаются. Ребята слишком породистые и красивые, анапские. Графы эти уже во многих поколениях поражают народы своими личиками (см. портреты Веласкеса).

Стало быть, я по-прежнему без семьи, без родных. Мальчишки мои вообще меня считают какой-то суррогатной теткой… Они не унаследовали мою паранормальность, и слава тебе, о Господи.

О Нем. Несколько моих паранормальных мыслей.

Как сказал в романе Итало Звево умирающий старик, я все понял! А врач сообщил его сыну: «У вашего отца начался отек мозга». Любимая книга учителя, «Самопознание Дзено».

Наш мир это мысль, сказал другой человек, Иммануил Кант.

Измышляя этот наш мир – как бы компьютерную игру, – Создатель, да простит Он меня, мигом все представил себе: космическое пространство с движущимися светилами, красиво и умно, затем земную твердь из пылевого облака, покрыв ее водной гладью, вообразил себе всякую живность и растительность невероятной красоты и изобретательности (чего стоят только две костные шестеренки в суставе у древней утки) – короче, забавлялся как мог, пока, полюбовавшись мужчиной шимпанзе, он не увидел, что тот передает окружающим только агрессию, похоть, боль, жажду и голод, усталость, страх, доминирование и даже некоторые социальные навыки (т. е. выгоняет из стада молодежь, претендующую на самок, своих сыновей, диких подростков, и они образуют в джунглях гомосексуальные группы, пока старшие из них и самые сильные не отбивают себе самок у старика и не основывают свое племя). Есть еще и счастье, но только после употребления спиртного (забродившие плоды) и наркотиков (листья коки). Однако шимпанзе далек от почитания Бога и вообще не в силах оформить мысль, в то время как обычный теперешний представитель народа на это способен и, в отличие от человекообразных, имеет речь и рабочие руки (остальное как у шимпанзе). И Создатель сделал себе Адама, существо прямоходящее и, наконец, с речевым аппаратом и со спобностью к творчеству, – то есть дал ему то, что хотел бы выразить сам. Создатель не может говорить и петь, он только мыслит. Гром из тучи и мелодии ветра, пение птиц и рев, гогот, лай, вой животных ничего не сообщают ни о Создателе, ни о том, что бы он сам хотел сказать. Только через человека наш Громовержец творит, пишет, говорит и рисует, только человек способен понять его и восславить. Построить ему городища, колоннады и храмы и, в христианстве, передать всю трагедию отца-сироты, теряющего единственного сына. Да, сыну нужна мать, отсюда Мария (не Ева).

Бывает, что эти саморазвивающиеся, богооставленные, компьютерные игры в земную жизнь (за ними только наблюдение свыше, без вмешательства, и вопли снизу «за что детей» остаются без явного ответа) – эти игры приходят к естественному финалу, к катастрофе всего глобуса, и последующее заселение планеты застает уже готовенькие залежи угля (когдатошние леса), нефти и газа (вся органика бывшей жизни, все помойки и свалки под прессом воды и наносов) и то, к примеру, что произведено самой планетой под влиянием расплавления пород (допущенное столкновение с небесным телом) – т. е. наличие руд и полезных ископаемых.

Господь, и Ты их прислал, спрятал, лишил, пока что, языка и взросления – и да, она его мать, ей 26, ему 10. Они молчат. Но люди уже поняли и ползут сюда за помощью. Видимо, не только мне была послана из ладони в ладонь и передана ее сила. Мальчик тоже невольно излучает спасение. Скоро это поймут самые заинтересованные – убийцы. Они будут тут. Начнут строить храмы, задаривать служителей во имя отпущения грехов. Любая религия стоит на Божьем наказании за содеянное, на видении ада. В конце концов, чтобы канонизировать и основать церковь, этих святых придется казнить.

Но я этого не допущу. Ты сам меня такой сделал, о Господи. Ты дал мне силы. Я не оставлю их, посланных Тобой на гибель.

Сердце, это было письмо не тебе, как я теперь поняла.

Мы с тобой, наверное, больше не увидимся.

Прощай. Я всех вас люблю.

Беттина фон Аним

Пожалуйста, подождите

Санаториум

Тени двух бедняг, двух возлюбленных, так и остались витать над столовой санаториума, где все их наблюдали, двух конспираторов, и из них один как ни в чем не бывало останавливался у стола другого (другой), где эта виновница происходящего сидела горемычная, с пятнами на щеках, и глядела мимо него, – но все окружающие уже знали, что его отсылают в филиал этого санаториума, в дальний угол, в место новое, еще полностью не освоенное и мало кому известное, – а ее пребывание находится под вопросом, она тоже, видимо, улизнет вслед за ним, француженка мадам де Стаэль (это простое совпадение, она с известной м-м де Стаэль даже не родня, это вообще фамилия по мужу, но и он той старинной знаменитости не родственник, а обычный банкир, оставивший жене состояние. Без миллионов в этом санаториуме делать нечего, добавим).

Да, санаториум самый, можно сказать, дорогой, очень дорогой, у каждого клиента такие удобства, какие и не снились жильцам даже в самых знаменитых отелях, и на том точка.

Виллы тут трехэтажные, и все санитарные объекты отлиты из чистого серебра, а под зеркалами (венецианское стекло) выставлены разнообразные духи, кремы и косметика, и к вечеру приходит визажист и стилист, поскольку ужин предполагает каждый раз полный парад-алле. В санаториуме также работает свое ателье, где шьют все по лекалам от кутюр.

Но самое главное тут не удобства, самое главное – это подпольное (под вопросом и, скорее, легендарное) существование бригады геронтологов, хирургов и эндокринологов, и, собственно, на этот свет и слетаются пациенты со всего мира. По сведениям, бригада приезжает на определенные сроки, берут не всех. Результаты омолаживания не разглашаются. Говорят, что бригада состоит из получивших образование монахов аскетического поведения, прошедших выучку у тех, кто провожал святых на вечное сохранение в курганы. Ведь не они сами обеспечивали себе на сотни лет вперед полную сохранность всех клеток, это дело давно практикуется. И правительство смотрит на данные эксперименты косо, надо сказать, другим не рекомендует и само им не воспользовалось (по слухам, пациентам угрожает потеря личности в результате полной очистки памяти).

Хотя сохранить клетки на столетия – это одно, а сохранить мыслительные способности, разум и то, что называется душой, – тут уже вопрос вопросов.

Причем в санаториуме по-простому, с открытой демонстрацией достижений соблюдены все правила экологии – тут сберегают дождевую воду и отстаивается вода использованная, тут применяется труд местных жителей, а крестьянских детей воспитывают еще с начальной школы, отбирая самых красивых и смышленых. Все это было обещано правительству края, и поэтому санаториуму выделили роскошный кусок земли, с дивными лесами и средней величины потоком, разбивающимся около устья на водопады, озерца и ручьи, – и был создан парк на побережье, где иногда затевают ужины и концерты, а дальше, разумеется, гремит море-океан. За оградой парка наличествуют священные деревья, редкие птицы, стайки белоснежных обезьян с черными личиками, а также одинокие, почему-то маленькие, леопарды и медведи, тоже мини.

И здесь такое ночное небо, что душа замирает.

Наблюдать его из внутренних садов (а в каждой вилле свой сад под открытым небом), видеть эти бриллиантовые созвездия, эти сияющие крупные драгоценности – вообще отдельное счастье для горожан, отмечают все.

Там она, мадам де Стаэль, из-за его плеча, обезумевшая, смотрела вверх, когда они располагались в саду, на ее широкой постели (ложе под стеклянным куполом и с тонким сетчатым балдахином, разумеется).

Каждую ночь парень линял из общежития к м-м де Стаэль и возвращался строго во тьме, до рассвета – таковы были условия конспирации в этом санаториуме. Всё под покровом ночи!

Ему оставалось переменить одежду (у мадам они вместе плавали в подогретой ароматической воде бассейна, так что душ можно было и не принимать, да и нельзя шуметь ночью в общаге), и он кое-какое время спал – вот такие ночи у него получались!

Он исхудал, она – не очень, она осталась как была: оплывшая фигура, обвисшее старое лицо и глаза на мокром месте: эта любовь ее подкосила, ей под сто лет в обед, но что поделать с этой страстью, нет, с любовью!

Ибо страсти как раз, врачи подозревали, она не испытывала, просто только в постели она могла утолить жажду объятий – а эта жажда существует и помимо эротики (у матерей и детей).

С ним проводились беседы, он работал по указаниям докторов, но сладить с собой, видимо, не мог, судя по утомленности мадам. Два-три раза за ночь он эксплуатировал ее в своих интересах, нимало не заботясь о ней самой.

Она все выдерживала, как раз она-то о нем думала, старалась как-то способствовать ему, хотя иногда в целях самосохранения удовлетворяла его устно.

Ее банкир (она простодушно все рассказала трем тутошним феям-пациенткам, о них речь впереди) в старые времена тоже предпочитал такую форму супружества: взяв ее молоденькой девушкой, всему обучил, что знал от продажных тварей. И ни детей, ни секса в ее жизни не было. Только кровавая первая брачная ночь, банкир в виде каприза возжелал вкусить ее девственности, чтобы потом хвастать перед коллегами. Но он так долго не мог – пожилой уже мужчина – закончить со всем этим, что у мадам де Стаэль образовался стойкий невроз по поводу сексуальных отношений.

Собственно, нерожавшая мадам в своем возрасте и теперь была физиологически девственницей, что поразило ее молодого любовника, который параллельно имел связь с сорокалетней пожилой уборщицей санаториума, женщиной, готовой к соитию в любой момент и в любом месте, в нее войти было легко (как по маслу).

Так что, можно считать, эта любовь была у них явно односторонняя, все подруги м-м де Стаэль данное обстоятельство заметили, а подруги были вострые, наблюдательные. Измученная, готовая к слезам она и подтянутый как струнка, худой, головастый, маленький он. Фернандес, изволите видеть. Тоже немолод, ему под тридцать. Возможно, ему и в голову бы не пришло взваливать на себя эту сексуальную функцию, он бы постеснялся, но санаториум тем и славен был, что здесь шли навстречу буквально всем капризам и потребностям отдыхающих, даже непроизнесенным. И даже неосознанным.

А Фернандесу прямо было указано пойти к заболевшей м-м де Стаэль и принести ей, лежащей под балдахином, еду и складной столик – а затем взбить подушки, посадить и поставить стол на ее колени.

И произошло все то, что ожидалось.

Целомудренная, неискушенная, не знавшая мужского вожделения мадам дрогнула от этой мужской руки, шарившей у нее выше колен, чтобы подправить днище столика.

Она подчинилась, когда он захлопотался с этим днищем и невольно отслонил простыню, чтобы понять, где увязли ножки столика. Она просто сползла и легла навзничь, закрыв глаза. И взяла его за руку, буквально как ребенок.

Фернандес вообще убрал столик.

И как бы теснина, бесплодная расселина в горах подверглась внедрению космического тела, землетрясению, а также извержению вулкана, так можно было бы назвать дальнейший процесс.

На другой день после происшествия она все-таки вышла к ужину, и он, Фернандес, конспиративно сновал мимо нее – прямая спинка, большая голова, – и другие приносили ей тарелки, а он шпарил по соседним маршрутам. И она не имела смелости договориться с ним насчет следующего визита, а это была уже широко известная в санаториуме проблема второго свидания. Влюбленная, ошеломленная, почти плачущая, она тяжело возвращалась на свою виллу, спотыкаясь и оглядываясь, – но Фернандес не шел следом, видимо, убирал со столов.

Три подруги мадам наблюдали за ее унижением зорко, с полным пониманием. Эти три фурии давно обходились исключительно своей компанией, своими отношениями. Ссорами, изменами, заговорами – две против одной, как обычно. Они и жили на одной вилле – для экономии. Мисс Занд, фройляйн Пруст и леди Кристи (чистое совпадение, игра случая или шутка главного врача, отбирающего пациентов. Голландец, он скучал тут).

Ночь прошла у них в скандалах в спальне лидера, мисс Занд, и закончилась униженным ползанием на коленях, угрозами самоубийства и так далее, но утром они все три вышли в обычном виде, белая как лунь мисс Занд в розовом платьице, фройляйн Пруст с распущенными седыми кудрями до лопаток и в романтическом длинном платье, а леди Кристи в очках и улыбающаяся во весь рот.

Странное это было трио, достопримечательность санаториума.

Мисс Занд носила стрижку «Алькатрац», то есть была брита почти под ноль, но месяц тому, так что на ее голове с выдающимся носом уже взошла ровная, алюминиевого цвета щетина, как у какого-нибудь генерала. Розовое мини, пышное вроде абажура, заканчивалось как-то неприлично высоко, много выше ее массивных колен. Фройляйн Пруст, маленькая и полная, носила кудри ниже плеч, в память о юных годах. Это облачко седых волос лежало на ее выпуклой спине как синтетическая мочалка для оттирания кастрюль. А вот леди Кристи была худая, даже тощая, особа с жилистой шеей, на которой красовалась маленькая голова с вечно улыбающейся пастью. Эта улыбка разверзала ее череп почти до шейных позвонков, то есть леди ходила зубами настежь, рот до ушей. Проще говоря, головка ее была поделена почти пополам: купол с носом и глазами, затем пустое пространство, окаймленное сверху и снизу крупными от природы, своими собственными, пожелтевшими крепкими и большими зубами, и затем уже шел маленький скошенный подбородок и жилистая, крепкая, как щиколотка спортсмена, шея. Самое первое, что приходило в голову человеку при взгляде на леди Кристи, – это сравнение со школьным скелетом, у которого нижняя челюсть давно и самостоятельно покачивается.

Вышеупомянутая троица вечно делилась, как амеба: то крепкая пожилая девчонка мисс Занд сидела за обедом в сопровождении романтичной старушки фройляйн Пруст, а отвергнутая леди Кристи улыбалась вдали, как изнемогающая от жары собачка. То, наоборот, леди Кристи активно хохотала с мисс Занд, а несчастная фройляйн Пруст сидела, как тюк, за отдельным столом…

А вот м-м де Стаэль выползла к ланчу бледная, изможденная, кое-как одетая в майку и шорты, причем уже после приема в клиническом корпусе, и массаж не дал ей желанного успокоения, и врач напрямую спросил ее, «как вы себя теперь чувствуете», именно со словом «теперь».

Она была близка к слезам и вымолвила, чтобы еду ей принесли на виллу. Что сегодня она плохо себя чувствует после процедур.

– Ну тогда вам Стелла принесет, я распоряжусь, – провокационно произнес врач, поскольку требовался четкий контроль в завершение эксперимента. А потом он как бы засомневался и, глядя на вконец расстроенную пациентку, полуспросил-полувымолвил: – Маурицио?

– О нет, – еле выговорила мадам де Стаэль, – не надо.

Экзекутор продолжал:

– Может, Фула?

Мадам замотала головой.

– А кто?

Она прошелестела заветное имя.

– Но он же не справился со столиком…

Откуда им это было известно? Мадам де Стаэль сидела потрясенная.

– …Он нам сам должен давать отчет.

– Нет, справился, справился.

– Фернандес у нас вообще-то скоро уходит, мы его переводим в филиал. Он там будет работать с новым персоналом, будет обучать их, он опытный, а в нашей системе самое важное – это ротация.

– Он уходит сегодня?

– Нет, где-то через неделю.

– Сегодня пусть приходит, и все вечера, – проскрежетала униженная мадам де Стаэль. Раз все известно, то пусть. – Я буду платить.

– Что вы, это входит в обычную сумму, ужин в постель, уборка.

И буквально через день все смешки, все нацеленные взгляды, все разговоры исчезли при виде этого отчаяния, откровенного, неприличного отчаяния мадам де Стаэль. Свидетели понимали – тут не страсть, не секс, не вожделение, а самая примитивная любовь перед разлукой, любовь сироты, взятой из детского дома, которую привезли, одарили, приласкали, оставили ночевать, а наутро сказали: все, мы вечером везем тебя обратно, у нас была благотворительная акция, в следующий уик-энд приедет уже кто-то другой из вашего детского дома. Ты же понимаешь, ты умная. Ротация!

Фернандес спустя неделю и вправду исчез – но и она пропала из санаториума.

Видимо (думали заинтересованные те трое), узнав у Фернандеса адрес, она где-то там сняла номер в захолустном отеле, чтобы быть рядом с ним, но тут уже было широко известно, что найти искомое невозможно, не первый год мы в этих местах отдыхаем. Здешняя любовь удаляется сразу, суровые условия изгнания таковы, что дурная слава уменьшает зарплату и там, в ссылке. По негласному уставу, вызывать любовь стаффу запрещено. Она может случиться в виде физического отправления, не более того. Но в таком варианте все должно быть укрыто знаменитыми девятью покрывалами. А явное должно искореняться.

О физических отправлениях: в санаториумах по всему миру существует давний, вековой обычай типа права первой ночи – и всех последующих – на время срока. То же, что у европейских властителей и деятелей искусств по поместьям. Дюма-отец, русский граф Толстой с их случайными детьми. Но не любовь! Ее не скроешь ни под какими покрывалами.

Этот-то, описываемый нами, санаториум притягивал к себе тех, кто прибывал сюда быстро вернуть утраченную молодость, рассчитывая на умелые руки юных дев, массажи рук-ног-ушей, не говоря обо всем прочем, с финальными перьевыми прикосновениями, а также на странные (вонючие и черные) ванны после обмазываний специальной глиной, далее в распоряжении имелось что: ароматический душ, океан и бассейн с морской водой, несколько вариантов йоги и шестидневное голодание на рисовом отваре с полным – и магическим, без вмешательства, – опорожнением организма, кроме того, легкий, гигиенически оправданный, с маслами загар, ну и чистый, проверенный стафф. Который был обучен новейшим технологиям и мог находить деликатные тактильные пути как к выяснению потребностей клиентов, так и к преодолению свойственных тем первоначальных табу. Кто не понимал и ежился-корежился, ничего не обретал в конце концов. По спросу и предложение.

Массажистки здесь себя уважали, они были обучены и бабками-матерями, и тренерами, и они не относили себя к жрицам любви – какая любовь? Технические приемы для устранения возникших сложностей. Медицинские способы решения проблем клиентов, определенные точки по организму – все.

Так что все предлагаемое в качестве дополнительных бонусов заказывали только многолетние посвященные, ведь тантрические практики, тайные техники по индивидуальному плану не афишировались тут, они, как правило, получали неожиданное воплощение в конце срока. Новое в массаже персонально для вас, так сказать. Когда уже и вилла предназначена следующим постояльцам, и санаториум заполнен. У клиента должна была остаться жажда возвращения! Врачи пасли здесь миллионные состояния, и пасли их не только психологически выверенно, но и весьма тактично. Никаких приманок. Только собственное решение! Три грации недаром ездили сюда каждый сезон. Что же, привлечение долголетней клиентуры – цель каждого оздоровительного центра, не правда ли?

Но и случай мадам де Стаэль не был вопиющей неожиданностью для врачей: имелось свое средство, ротация!

Мадам де Стаэль, бедная богачка, что она могла предложить своему любимому – жениться на ней и жить в ее замке на Луаре, играя роль живого вибратора? И в результате ждать ее окончательного ухода, и чего хорошего, а ну как слетятся двоюродные наследники. А просить ее о внесении в завещание, о брачном контракте – на это бедный слуга и не решился бы, она понимала.

Что же касается политики руководства, то такие случаи в санаториуме бывали и для стаффа ни к чему хорошему не приводили – следовала ротация на дальний объект типа концлагеря, вот что. Каторжный труд, стройка нового филиала, тесать красный известняк на кирпич по пять центов штука, без права на свидания. Раз в день миска нута. Пять лет. А не уводи клиентуру, баста.

Но даже при самом лучшем обороте событий, если бы она схватила в охапку любимого и увезла к себе во Францию – без языка, что его там ожидало? Враждебные местные слуги, ноябрьская тьма и зимние холода, чужая вода и еда, страшные гости, обычаи, которых никогда не поймешь. Или своими способами убьют наследники (Фернандес ведь должен был прочесть всю Агату Кристи, ее книги в замурзанном виде стояли на полках в санаторской библиотеке, стафф их изучал, передавая друг другу, причем по наводке главврача).

Мадам де Стаэль и сама себе все это твердила, перебирая варианты. Здесь в стране не поселишься, у них только полугодовая виза. Да и племянники на родине имелись, мужнина родня с широко раскрытыми пастями. И завещание лежало у адвокатов. И она думала о том, как они отреагируют на появление нового наследника. И тогда каков может быть финал – психиатрическая клиника, яд или накроют подушкой.

Человеку ведь свойственно воспроизводить мысли других со всеми их аргументами, то есть что скажет и сделает этот, а что ответит тот. Жизненный путь весь расцвечен такими воображаемыми сценами, каждый сам себе драматург.

Кстати, мадам де Стаэль как раз относилась к тому разряду клиентуры, который был равнодушен ко всем тантрическим новинкам. Но и ее необходимо было удержать: ведь сразу после побега мадам были получены новые сведения, что она владеет миллиардным состоянием! Она оказалась в негласном списке «Форбса», в пока что будущем списке: на ее участках в африканском Лесото были найдены алмазные месторождения с неисчислимым годовым доходом, результат провидческого завещания старика-банкира де Стаэля, который и после смерти держал штат геологов в Африке, поверив одному безумцу (а тот, в свою очередь, завидовал своему однокурснику, открывшему новые изумрудные копи в Шри-Ланке. Ревность – мотор всех первооткрывателей, да и миллионеров тоже).

Так что история с Фернандесом, будем предполагать, произошла хоть и вне плана, но требовала разработки. Счастливый случай – только начало серьезной игры. Фернандес ведь не выполнял никаких указаний и вообще ничего не имел в виду, заботясь о мадам, это она восприняла его неловкое поведение как страстный и преднамеренный любовный ход и ответила, доверчиво взяв за руку слугу.

Однако же дело было сделано, главный шеф в Амстердаме не менял своих решений, Фернандес исчез.

Но после того, как известно, исчезла и мадам де Стаэль. Мало того, срок мадам закончился через десять дней, и на ее пустую виллу заехали другие.

Тем не менее разведка работала и донесла, что мадам плачет в своей дыре в дальнем городке, подкупает местных, чтобы ее проводили в тот филиал, на стройку, а связи с Фернандесом нет, телефон у него изъят. А там, в джунглях, легко напороться на ограду в виде проводов под высоким напряжением. Местные это знают и водят мадам кругами в безопасных окрестностях, и она инстинктивно начала одна блуждать по побережью, даже отсылая сопровождающих, чтобы самой найти в джунглях ход наверх.

Короче, через одного коридорного в той дыре, где жила мадам, удалось сообщить ей, что Фернандеса переводят обратно.

И она, похудевшая и почерневшая, явилась в санаториум. На ресепшене ее встретили ласково, сказали: ой, мадам, вы, а вилл свободных нет. Она сидела, ей принесли специального успокоительного чаю. Наконец пришла администратор и сообщила, что вилла будет через десять дней. А пока можно пожить в доме у одного водителя, он с семьей обитает в черте санаториума, ниже по дороге.

Утром ее провели к главному врачу.

Состоялась трогательная беседа, мадам плакала.

Когда ее спросили, чего она добивается-то, мадам де Стаэль ожидаемо ответила, вся в слезах: «Хочу помолодеть».

– На сколько? – последовал вопрос.

– На сорок… на сорок пять лет.

Главный кивнул, соображая.

Потом сказал:

– Это займет много времени. И средств. Команда приезжает со всем оборудованием, им мы тогда отдадим новый двухэтажный дом. Первый этаж уже готовят.

– У меня есть деньги, – отвечала мадам де Стаэль. – Зачем мне они? На пятьдесят лет – можно? На шестьдесят? И верните Фернандеса в столовую.

– Но вас заберут на все процедуры отсюда.

– Скоро?

– Это зависит от того, как пойдет наладка оборудования. Там и крыши пока что нет. Предупреждаю: у нас еще не полностью одобрен и апробирован этот новый проект. По заказу одного умирающего. Двух, вернее. Их держат в саркофагах с искусственным дыханием. Денег пока не хватает.

– Я буду сама это финансировать.

– Но мы не гарантируем вам любви, вот что.

– Этого никто не может гарантировать и в молодости, – сказала печальная де Стаэль, – я сама знаю.

Так и пошло. Тройка постоянных клиенток, дамы Занд, Кристи и Пруст, приняла несчастную бездомную в свои объятия – видимо, они уже были в курсе насчет алмазов, Интернет-то работает. С ней ходили плавать в океан, ей советовали лучших массажисток, ее постепенно начали вводить в курс дела насчет практик левой руки, но она вела себя строго, садилась в ресторане спиной ко всем, спокойно могла разговаривать с Фернандесом по поводу меню, беседовала и с новой соседкой по столу. Ночевала в доме у водителя. На ресепшене каждый день подписывала счета.

Стройка шла в горах, была скрыта джунглями, и долгая прогулка наверх всей четверки по грейдерной дороге привела компанию к высокому забору из кораллового цвета кирпичей. Железные ворота преградили путь. С участка слышались стуки и какие-то руководящие восклицания типа «давай-давай» и, судя по дальнейшим визгливым интонациям, «не туда, дурак». Дамы из окружения мадам де Стаэль предположили, что это из экологических соображений, все только руками и ногами, без техники, без треска моторов и вони. Спортивная мисс Занд, используя подруг как стремянку, взгромоздилась на какое-то коренастое дерево с развилкой, постояла там и вернулась со словами: «Двухэтажный дом, вяжут вручную крышу из пальмовых листьев. Здесь только так, да, экология».

Мадам де Стаэль теперь вела себя точно как замужняя женщина, беременная от любимого человека, – была уверена в себе, принимала мужнину заботу без излишней благодарности, прислушивалась (внимание!) к своему брюху, ела осторожно и перешла к тренеру по йоге для столетних, его специально привезли. Не было никаких явных физических контактов с любимым, даже рукопожатий на людях. Он – явно – стал меньше ее интересовать, это подружки заметили.

И все прежние здравые советы искушенной дамской тройки – «нельзя так привязываться к объекту любви, только отпугнете» и «не плачьте, будет еще хуже» – все это уже было ни к чему. Перед ними возвышалась статуя типа девы с факелом, омываемая океанскими волнами денег, ограниченная в передвижениях и с огромным будущим.

Ее уже начали готовить.

Она ходила на уколы, пила какие-то отвары.

Мисс Занд как самая дошлая принялась все-таки повторять одно правило, ориентируясь на свою одинокую молодость: «Не бегайте за ним никогда, даже в новом возрасте. Мужчины этого не любят. Вот как я в двадцать лет влюбилась… Эх».

Мадам де Стаэль молчала. Она не садилась с ними за один стол, не лежала с книгой в их обществе у бассейна под сенью пальм и не слышала ядовитого щебета фройляйн Пруст, веских замечаний Занд и сдавленного хохота леди Кристи. И за ужином она молча воспринимала все доводы своих новых подруг, почти не отвечая, – такой невозмутимо слушающий телефон доверия, которому можно рассказать буквально все и который не возразит. И это еще больше раззадоривало их. Именно таковые, заметим, молчальники вызывают у людей приступы откровенности. Притом – что интересно – дамы облекали свои воспоминания в щадящую форму, давая объектам любви мужские имена. Если бы мадам де Стаэль читала «В поисках утраченного времени», она бы поняла эту игру в Альберт-Альбертина.

Но ей было все равно. Она ждала. Она уже, пока что пребывая в старческом виде, отделилась от этих бабок, безобразных, как фриковатые героини каких-нибудь смешных мультфильмов. Она была такова же, как они, но не пыталась себя, что называется, подавать – ходила в обширной майке и таких же длинных и просторных шортах.

Фройляйн Пруст, имевшая по поводу всего свои романтические воззрения и воображавшая себя вечно юной со своим облачком кудрей, даже выступила на тему красоты, пользуясь временным расположением мадам де Стаэль. Она тоненьким, юным голосом сообщила, что именно ваше, пардон, физическое безобразие, нежелание что-либо предпринимать и есть знамение старости. Зимнее узловатое, в таком же периоде, как вы, корявое древо, не защищенное листьями, цветами и плодами, – вы понимаете? – безобразно тоже. Единственное, что может защитить честь и достоинство пожилой женщины, – это прикрытие для головы (королева Элизабет) или парик для тех, у кого не сохранилось хороших волос (Пруст при этом взбила прическу, раздернув на ходу спутавшиеся нити у себя на загорбке, и мельком посмотрела на головы подруг). Затем – она сказала – нужна длинная юбка и рукава ниже запястий. Аристократки в старину, те надевали на руки перчатки (опять-таки Элизабет как образчик), а для шеи придумали высокий ворот, закрывающий то, что не предназначено к обозрению, вы меня поняли – у Элизабет, кстати, всегда была императорская голая шея, что никому не интересно. Но в нынешние времена все свободны в своих волеизъявлениях, и никто вам не скажет правды, кроме близких, никто уже не имеет права осуждать ничей внешний вид – ни богатого инвалида по разуму, ни актрисы-старухи, ни какой-нибудь бесноватой княгини… И специально не замечают катастрофических последствий пластических операций, которые нет-нет да и проявляются (тут Пруст возвысила голос) на новых лицах провалами вокруг носа, утолщениями на губах, удлинениями подбородка с целью натянуть обвисшую кожу (лицо по седьмую пуговицу) и неожиданными сборками на шее, как у скрывающих свой истинный вид инопланетян. (Фройляйн Пруст, кстати, сама себя при этом цитировала. Она вела колонку в местной газете где-то под Мюнхеном, на краю света.)

Что же касается мадам де Стаэль, то она исчезла именно тогда, когда освободилась ее вилла. То ли заперлась в своем помещении, а то ли вообще уже поселилась там, наверху, в загробном доме, где должна была умереть (потеря личности и внешности же, как в земле!) и заново родиться.

Три дамы обменивались напряженными домыслами. Ведь здесь вершилась (частично) и их судьба. Ну вот как, как они там решают эту проблему снятия возраста до определенного момента? И не получится ли из мадам де Стаэль новорожденной миллиардерши? И не подменят ли ее какой-нибудь выписанной из Франции молодой внучатой племяшкой с целью провести пластическую операцию по портрету мадам в молодости (ДНК-то совпадет!)… И с целью замены дактилоскопии на концах пальцев (банк мадам де Стаэль взял у нее отпечатки на всякий случай, услышав про операцию и оплачивая счета санаториума – прилетали три француза).

Эти вопросы недаром угнетали тройку тезок великих писателей. Дамы ведь тоже считали свои миллионы. На их глазах происходил эксперимент. Ожидался, по непроверенным данным, приезд ученых с программой безоперационного вмешательства. Работа в гормональной сфере и с ДНК.

Когда мадам де Стаэль исчезла, исчез и Фернандес. По словам врачей, его отправили обучать вновь принятых деревенских подростков в дальнем филиале. Каторжные работы.

– Ибо, – главврач улыбался, – только с этим условием нам разрешено функционировать тут.

Мадам де Стаэль, однако, вернулась через неделю.

Сказала, что это у нее был всего-навсего ретрит. То есть уход в молчание плюс голод.

Теперь она стала оживленней, посмеивалась над громовыми шуточками мисс Занд.

Но главное, что с ней произошло, – она явилась из своей виллы на завтрак розовая и свежая, как будто выспалась за всю жизнь. Она потеряла десяток килограммов, это было ясно видно.

И хотя ее туловище все еще оставалось оплывшим, лицо претерпело гигантскую метаморфозу. Никаких отеков и синяков под глазами. Ровная шея. Никаких обвислых щек. Ей можно было дать полтинник! Что есть цветущий для женщины возраст! Правда, бабье заметило, что она немного странно себя ведет. Оглядывается, облизывается, чавкает, полезла пальцем в ноздрю. Горбится! Никаких следов воспитания! Все, над чем работают в цивилизованных странах с детьми раннего возраста, пропало. Она чешет голову, под мышками и (иногда) спину. Достает рукой до лопатки. Возит ногами, как будто все время пытается устроиться поудобней. То есть беспокойна, не так, как раньше была, – статуя Свободы.

Покончив с десертом, бабы присели к ней за столик. Она удивилась, вытаращилась, скорчила рожу, отклячив подбородок. Они стали ее спрашивать:

– Как вы себя чувствуете? Что у вас?

Она ответила, обратившись к леди Кристи:

– Бабуль, сколько время?

Та, пораженная, бестолково улыбаясь, полезла за телефоном.

Мадам де Стаэль протянула руку (никаких жилок) и схватила телефон, стала рассматривать.

– О, «Нокия». У меня тоже такой был. Старье. Я уронила в это… в унитаз из кармана джинсов, когда встала. У меня много их. Ну ладно, бабушки, пока.

И она забросила телефон подальше.

Леди, теряя челюсти, кинулась подбирать разбросанные детали.

Занд ласково спросила:

– О, мадам де Стаэль, а сколько вам лет?

– Шестнадцать уже, – отвечала та, вставая.

– Вы сошли с ума! Семьдесят восемь вам, – воскликнула, мило тряся головой, фройляйн Пруст.

– Мне восемь, – наморщив нос, сказала мадам де Стаэль. – Или шесть, не помню. А ты кто?

Подруги сидели оцепенев.

– Старая жопа, – заключила мадам де Стаэль.

– Ты отдала им все свои деньги? – спросила мисс Занд.

– Хрен им, а не деньги, – отвечала эта малолетка, заключенная в довольно немолодое и толстое тело. – Я им дала такую… это… просто карточку. Они стали спрашивать это… ну… код, а я не знаю.

– Ты одну карточку им отдала?

– Они спросили, это… а где остальные.

Каждый раз она останавливалась, как будто забывая слова.

– А ты?

– Мне жалко, что ли.

Старухи переглянулись.

– А у тебя тут за сколько заплачено?

– А я знаю? За год, кажется. Я не хочу тут. Задолбало. Ребят никаких тут нету. Скукота.

– А Фернандес?

– А где он? Я его люблю! Я не могу, просто не могу! (Она заплакала.) Где он? Фернандес, Фернандес!

– Это надо у главного врача спрашивать.

– Я та-ак люблю его… Соскучилась прям. Фернандес… Я его найду тут, это… как там… он в лесу. Его это… прячут.

– Ты одна по лесам не ходи. Там леопарды.

– Прям.

Она действительно теперь говорила как шестилетний – и довольно дикий – ребенок.

– Ты спала с Фернандесом? – спросила мисс Занд голосом врача.

– Я спала с Фернандесом.

– Ну и как тебе было? (Они переглянулись.)

– Было это… очень тяжело, он на меня лег, и было – как это – оч больно. Но я, это… плакала, не плакала.

Старухи, кивая как завороженные, смотрели на мадам де Стаэль – ее лицо и тон все время менялись. Вдруг она сказала, совершенно осознанно, как будто перейдя на другой язык:

– Я понимаю, о чем вы. Но мои банкиры еще давно мне сказали, что заблокируют эти карточки при первой же попытке взять деньги без кода. А код мне не сообщили, ясно? Не считайте меня идиоткой. Мне уже четырнадцать лет.

Бабки, проверявшие в последние дни свои финансовые возможности, чтобы тоже пойти на омоложение, сидели буквально как пораженные громом. В то же время им явно хотелось побежать к главному врачу, сообщить ему о результатах.

Однако его не было, кабинет оказался закрыт.

К ужину возбуждение достигло предела, тем более что никто ничего не объяснил – и к тому же мадам де Стаэль явилась в верхний ресторан уже сорокалетней теткой, правда, такой же толстой. Она отказывалась узнавать старух, которые, наскоро проглотив что дали (микроскопические порции, Мишлен четыре звезды вегетарианский), прошли мимо нее и поздоровались. А когда они, как бы ослепленные новым зрелищем, вернулись, она встала и без слов удалилась, толстая, нелепая, с прыщавым подростковым лицом и тремя подбородками.

И больше ее в санаториуме не видели.

Главный врач появился через два дня, озабоченный. Прилетала на вертолете полиция. Мадам де Стаэль исчезла. Что-то произошло.

Три дамы пошли наверх, к тому объекту в джунглях. Ворота оказались не заперты, и посетительницы осторожно проникли на чужую территорию. Крышу уже настелили. Окна дома были плотно закрыты жалюзи. На газоне виднелись следы огромных колес. Вертолет?

Вернувшись, дамы посетили главного врача, и мисс Занд, лидер, задала вопрос напрямую:

– Ученые съехали? Сбежали? Что-то не получилось? Что сказала полиция?

– Да полиция вообще ищет кого-то по всему штату, это нас не касается.

– А где эти экспериментаторы?

– У нас с ними трехлетний контракт, и они работают в разных наших санаториумах.

– А где мадам де Стаэль?

– Вот они ее увезли сейчас в филиал.

– Куда?

– Это на побережье.

– Можно ее навестить?

– Она в процессе наблюдения, нет.

– Ну хорошо, а почему она не так теряет в весе?

– Послушайте, и молодые тоже бывают полными, нет? – весело ответил старший врач и встал.

– Сколько это все стоит? – спросила, осклабившись как потный бобик, леди Кристи. – Полнота меня не пугает.

– Пока что, видите, процесс продолжается.

– А до какого возраста можно рассчитывать? – спросила мисс Занд. – Где остановятся?

– Думаю, по возможностям, – загадочно ответил этот красавец.

– Вот тебе и на, – резюмировала Занд. – Доведут до возраста шести лет и сдадут как сироту в приют.

– Погодите, а почему у нее лицо такое как бы бритое? Блестит кожа? – заметила мисс Занд.

– Вы ошибаетесь.

– Да нет же! – отвечала Занд, невольно проведя ладонью по щеке. – Я разбираюсь! – сказала она веско.

(Было время, когда Занд собиралась стать мужчиной и начала принимать гормоны и бриться на пустом месте, на подбородке, вызывая рост волос, но переиграла все обратно: мужчина-лесбиянка – это что? Жениться она раздумала: измена! – а так, неизвестно зачем, потерять круг общения, ведущие позиции и клиентуру? Она была все-таки довольно известной в определенных кругах. И Занд осталась дамой, хотя и зарастала довольно густой курчавой седой бородкой, если можно было неделю отдохнуть.)

Троица не собиралась уходить. Фройляйн Пруст тоже требовала ответа. Это здесь она играла третьи роли, дома-то Пруст фигурировала не только как колумнистка, но и как наконец нашедшая себя кинорежиссер-документалистка в области софт-порно. Мисс Занд, кстати, тоже была не пришей кобыле хвост, любительски занималась остеопатией, хилерством и гомеопатией, то есть являлась опытной ведьмой. Леди Кристи же паслась в высших сферах, увлекалась благотворительностью и со временем стала профессиональной нищенкой, стучась во все спины. И научилась перед камерами ТВ своими историями исторгать слезы у зрителей (притом имея среди публики авторитет, так как ее состояние исчислялось миллионами).

* * *

Уже перед самым отъездом, месяц спустя, дамы поняли, что в округе что-то происходит. Ночами на дальних вершинах среди деревьев вспыхивали отсветы сильных фонарей, раздавались крики, как при облаве, легко узнаваемые без перевода. Днем по побережью таскалась толпа худых добровольцев с голубой капроновой сетью, намотанной на кривой стволик пальмы. И, наконец, в верхнем ресторане во время ланча появилась толстая, как тумба, немытая и нечесаная девушка в чем-то вроде сари, схватила с блюда декорированных фруктов гроздь бананов и тут же была поймана официантом. Она извивалась, кричала «отцепись, идиот, фак-фак» и «я заплатила за все, ты что, урод, новенький тут?».

Дамы немедленно вмешались, окоротили возбужденного официанта, взяли мадам де Стаэль под локотки и усадили за стол. Тут она крикнула в толпу столпившихся у входа на кухню официантов: «Ты, Петер, и ты, Родриго, помните меня? А где Фернандес? Где он? Дам миллион – кто его приведет».

Параллельно она начала лихорадочно чистить и жрать бананы, разбрасывая кожуру просто как обезьяна.

Дамы буквально поедали глазами ее лицо, юное, пухлое, грязное. Оно не отличалось красотой, у девочки имелись в наличии прыщи и типичная для подростка отечность под глазами, еще и нос был раздутый, а грязные волосы свалялись во что-то похожее на дреды. Брюхо наличествовало. Хиппи?

– Она помнит только недавнее! Бедная, у нее пубертат. Моя глупая девочка! – громыхнула мисс Занд и положила трепетную длань на голое плечо юной мадам де Стаэль. И тут же эта жадная рука была отброшена, как бы между делом.

Официант принес дикарке порушенное блюдо фруктов, появился главный врач, дал указания, исчез, девушке поставили на стол сок в бокале. Она одним махом его выпила, а через минуту уже положила голову на стол и обвисла. Ее унесли.

– В этом возрасте мы все как сумасшедшие, – откликнулась фройляйн Пруст.

На следующий год та же троица приехала и услышала, что мадам де Стаэль все еще ищет Фернандеса, шныряет по джунглям – иногда в чем мать родила – и сбегает от учителей именно сюда, в санаториум своей первой любви, причем сторожа надеются на будущие подачки – пока что она знает только формулу «дам миллион», однако денег банки ей не выделяют до совершеннолетия (до восьмидесяти пяти?), а пока оплачивают санаторий, дом экспериментаторов и их изыскания, содержат педагогов, врачей и персонал. Но вот, когда же случится искомое совершеннолетие, неизвестно, это должны установить судебные эксперты, а также психиатры, что делать.

В виде исключения местное правительство дало ей возобновляемую визу, потому что, первое, ее капиталы остаются в стране и, второе, из неких гуманных соображений – глупая девушка может не принять другой родины, страны с зимами, без этой свободы, джунглей и надежд, и может там погибнуть в холода, оставаясь вечной бродяжкой со своими криками «Фернандес, Фернандес», – или наследники упекут ее в психбольницу.

Такое дал интервью местный главврач в женский журнал (издание лежало на видном месте в библиотеке). Ибо вся история – с разнообразными домыслами типа: не было ли там психологического давления, а также пыток и кандалов, – просочилась, благодаря проискам именно наследников, в мировую прессу, и боковые потомки банкира возбудили ряд уголовных дел (преднамеренное интеллектуальное убийство, первый случай в истории, в связи с этим исчезновение, то есть хищение, миллионов).

И трио дам, собравшись на лето, все кукует, что вот – поменялось у нее тело, кожа, полностью убрана память о прошлом вместе с простыми навыками поведения, и все сделали правильно, иначе нам, умным, с нашим воспитанием, образованием и опытом, было бы невыносимо жить снова среди идиотов-подростков! Это как в двенадцать лет окончить университет, сплошная тоска! Не с кем слова сказать! И на всю жизнь причем.

Да, у нашей бедной мадам де Стаэль, говорят они, уже возобладали гормоны другого возраста, разум стал пуст, а любовь (здесь они глядят мимо друг дружки в некую даль) и тоска остались. А м-м Занд как парапсихолог однажды добавила, что память есть у каждого кусочка кожи, у каждой поры, чуть ли не память у сердца – есть ли, нет ли. Память у этого ритмично дрожащего комка.

Рассказы

Бедная девочка

Можно спокойно на этом сойти с ума несчастной матери, которая видит, как ее муж любит дочь, в прямом смысле этого слова. Его поглаживания, когда ребенок засыпает или его надо будить утром, его блаженство от тесного телесного контакта (дочь на коленях у отца), то, что он ее купает сам, это его преимущество, право и обязанность, и его довольный смех, когда он рассказывает гостям, что Манечка в ванной всегда прикрывает именно свою попку, ее считает неприличной (а все остальное, должны догадываться гости, она не закрывает), – и так дела идут до ее восьми лет, потом-то девочка спохватывается, что будет купаться сама, и мать уже как-то мрачнеет, что-то произошло там у них?

Мать эта, Ира – жена, крепкая хозяйка, все у ней чисто и прибрано, руки золотые (даже в том смысле, что металлически-жесткие, еще бы, все время чистят овощи, орудуют ножом, крутят ручку мясорубки, варят-жарят, а полы, столы, полки, а кровати-диваны-ковры, а тряпка-пылесос-ведро, а тесто-начинка-пироги-гости, и на зиму моют окна и заклеивают их, законопачивают, а весной растворяют настежь, опять моют и протирают, а на даче опять-таки все чистят-вытряхивают-вымывают, копают-сажают, поливают, полют, собирают, закатывают в банки-бутылки все эти соленья-варенья, морсик клюквенный и вино из крыжовника, почти шампанское). Но она и работает же, час туда – час обратно, восемь на службе… Десять часов ее нет дома, а тут восторженные расскзы мужа при гостях об этих купаниях дочери, и девочка всегда при отце, садится к нему на колени. Целует его в щечку и даже в рукав пиджака, да! Жена все чаще срывается на крик. Усталая, глаза врастопыр, хоть большие и прозрачные, но с постоянным мучительным вопросом в глубине, что происходит? Она мало того что ведет хояйство, у нее на руках и пожилая красавица-свекровь, преподаватель литературы, у которой всегда цитата на все случаи («благодарю-не-ожидал» или «и прилегли стада»). Бабка помешана на театре и на литературных концертах, попутно принимает ухаживания пожилых военных, не первый случай возвращения домой под конвоем. О чем говорили – да стала читать стихи, он просто чуть не споткнулся, и – «и прилегли стада». Смех, поздние ужины, папа уже выкупал дочь, почитал ей на сон грядущий и явился к ужину, и это в основном ему, любящему сыну, мамочка комически изображает (актерский талант несомненен!) очередного полковника. Все поели, включили телевизор, а Ира пошла мыть посудку. В постели полное умиротворение, оба почитали на сон грядущий и гасят каждый своё бра, через минуту муж храпит.

Ира совсем не любима, вот оно что. Муж воспринимает ее как нечто само собой разумеющееся, все эти чистые глаженые рубашки и сочные котлеты, и квартира уютная, и бабушка с девочкой занимается, и девочка хорошо учится. И Ира зарабатывает, инженер-конструктор. Семья – образец для всех! Так и надо, чтобы у них все так было. Как у отца с матерью.

Иногда (иногда) муж выполняет свои супружеские обязанности, это когда пришли из гостей, выпито как следует, жена красивая, необычная, нечто пробуждается, и он подваливается под бочок, ласкает ее, они целуются, как будто что-то воскрешая, какие-то прежние чувства, потом он отворачивается, надевает презерватив, делает свое дело, пыхтя, опираясь на руки как при зарядке, ах – и все, отвалился-отклеился, пошел по нужде и выкинуть что надо. Описание точное, хоть и пошлое, но что делать, есть вещи, которые просто нельзя наблюдать со стороны. А поэтически говоря, цветок принял тяжелого шмеля, цветок гнется и выделяет ему навстречу нектар, и не сладострастие ли это среди лепестков, когда хоботок внедряется в сердцевину, цветок выгибает пушистое лоно и содрогается под шмелем – раз, и снова невинное цветение, ветер и небеса. Утром на работу, вечером с работы, полные пакеты из магазина, дождь ли, снег ли….

И вот результат: Ира орет на мужа. Все у него не то и не так, не туда и не по-нашему, старушка-литератор качает седенькой головой, у нее в доме крика не было, они с покойным мужем уважали друг друга, он был полковник в отставке, на ночь он выпивал коньячку, она – чай с конфетами. И дружно шли спать, и не было никаких претензий. А тут этот неутоленный жар, кошачий вопль или непрекращаемый визг свинки, пока к ней везли на случку кабанчика из соседней деревни (дачный опыт).

Сказать что-то бы надо сыну, да нельзя.

Зато дочь от отца не отлипает, ждет его с работы, чтобы объяснил математику, без него ни на шаг. По воскресеньям бегают вдвоем в парке. Ира не участвует, у нее больна мать, и все выходные она там, в маленькой квартирке. Хлопочет, кормит, купает, перестилает, обрабатывает несчастную мать, там уже пролежни. И рано утром забегает, и вечерком.

Затем мать ее уходит, проводили. Честь по чести, все как надо. А Ира под предлогом разобраться все свободное время проводит в маминой квартире, отлынивает от дома. Утром, правда, все приготовит, старушка разогревает по надобности и сама уже моет посуду.

А потом – раз, и Ира собрала вещички так незаметно, два чемодана и сумки, и сказала свекровке, что уходит. И берет с собой дочь.

Куда, что, как?

А друг еще со школы, директор предприятия под Мурманском, ему нужна толковая помощница с образованием, зарплата в три раза выше.

И увезла девочку, а та нашла способ, довольно скоро позвонила разок и плакала в трубку. Один только раз. Потом это дело, видимо, пресекли.

Дома у бывших стало тихо, свекровь как погасла, никаких театров, тяжело таскалась на рынок ближе к вечеру по воскресеньям, когда все отдают по дешевке, а сын был ей не помощник – устроился на другую работу, сбегал из дому, сплошные командировки. Девочка же нашла другой способ – писала письма, с подробным обратным адресом причем. Что школа ей не нравится. Деревня сплошная, они над ней смеются, над тем, как она говорит. Сами говорят на «о».

Через год бывший муж выбил себе командировку в те края, добрался, все сделал по работе, а затем поехал на ночном автобусе, да с пересадкой, по уже известному адресу, и рано утром прибыл в поселок.

А это север, тьма, все закрыто, спросил попутчиков, где можно остановиться, один мужик привел его к себе в спящий дом, в пятиэтажку, но наш путешественник остался в подъезде, не хотел никого обременять, он там перестоял у батареи до восьми и потом пошел к школе, стал ждать у раздевалки, объяснил, что приехал к дочери. Но, видно, пропустил ее, не узнал, за год девочка должна была измениться. Он пошел выяснять к директору, предъявил паспорт, девочка же была на его фамилию. И уже секретарша проводила беднягу в класс. Дочка при его появлении встала как перед учителем и начала плакать, стоя у парты. Потом она кинулась к нему, он заставил ее вернуться за учебниками – то есть вступил в права отцовства, чтобы дочь ничего не забывала. И по морозу, в северной тьме, они вдвоем пошли на работу к маме. Она увидела их двоих плачущих, быстро собралась, отвела их обратно в школу, больше, видно, было некуда податься в поселке, а сама исчезла. Она появилась спустя вечность с двумя чемоданами, двумя сумками и дочкиным рюкзаком, отец тут же все взял на себя, и они быстро пошли куда-то, оказалось к автобусу, и влезли туда последними. Там было только два места, девочка села к отцу на колени и сразу заснула, а ехать было семь часов. Добрались до города уже днем, хотя солнце уже зашло. Сели в автобус, приехали на вокзал точно к отправлению поезда. Проводница не хотела пускать всю семью, билет имелся только у отца, а в кассе вокзала все было продано. Тогда отец забрался в вагон и исчез, вернулся только с начальником поезда, показал ему дочь и жену, и их всех впустили. Отец, видно, заплатил, ему дали сидячее место в общем вагоне. Мать с девочкой устроились на одной полке в плацкартном вагоне, хорошо, что она была нижняя. Спали валетиком. Утром отец пришел к ним и повел в вагон-ресторан завтракать, семья ведь сутки не ела. Перед тем мать всех заставила умыться, на троих было одно казенное полотенчико, но вытереться хватило. То есть уже вступила в силу семейная дисциплина, за которой хозяйка должна следить. Поели чинно и благородно за столиком в вагоне-ресторане, день провели сидя на своей полке, сходили пообедали снова туда же, в царство скатертей и бумажных салфеток. Говорили мало, только с ребенком. Девочка все время сидела у отца на руках, чаще всего она спала. Муж и жена избегали смотреть друг на друга, стеснялись. Когда проехали северные области и началась средняя полоса, отец бегал покупать еду на остановках, и ели уже не в ресторане, а за своим маленьким столиком. Удавалось купить еще теплые пироги с капустой, соленые огурчики, вареную картошку, один раз посчастливилось приобрести рыбный пирог. Все это прекрасно шло под горячий сладкий чай. Девочка трещала «папа-папа-папа», взрослые говорили только по необходимости, не видели друг друга, хотя сидели рядом, тесно, потому что к ним пристраивался еще и человек с верхней полки, спускался вниз, имел право. На третью ночь они приехали на родину, отец нес ребенка и чемодан, мать остальное. Сели в такси, ехали по прекрасным темным улицам родного города, снега еще не было, моросил дождик, горели тусклые фонари. Тихо вошли в квартиру, бабушка спала – видно, опять наглоталась снотворного, в дочкиной комнате все было убрано как вчера, свежее белье на кровати, пижамка сверху и кукла на подушке. Бабушка, как стало понятно, всегда ждала внучку, каждый день. Мыть дремлющую девочку не стали, мама только обтерла ее ножки и попку мокрым горячим полотенцем, быстро переодела в то, что достала из чемодана (прошлогодняя пижамка, лежавшая на кровати, была уже мала), уложила. Дочка сразу заснула с куклой на груди.

Отец с матерью тоже легли.

Что уж там с ними произошло, никто не знает. Через шесть недель жена на всякий случай сделала аборт, а через год родила еще одну девочку.

В поисках спасения

Никому нельзя подслушивать, что говорит ребенок по телефону, и что ему говорит его прилипала, его друг так называемый, а что они говорят: ужас.

Тем более что это бабушка подслушивает.

Бабушка специально не разрешает дома говорить внуку по мобильному телефону, говори по городскому. Выдает этот мобильный телефончик, самый дешевый, только на отлучку из дому, такая диктатура. А то не буду платить.

Она воспитывала внука практически одна, и воспитывала его в том плане, что так называемое внешнее счастье – это то, от чего она сама всю жизнь гордо отказывалась, она, мелкий профессор мелкого педагогического высшего учебного заведения, кумир будущих учительниц (на день рождения ей звонило их с полсотни).

А все это требовалось юному Марселю сейчас как воздух.

Он вылеживал в своем нечистом логове, в крошках, обглодках, огрызках от яблок, в мокрых пятнах от кока-колы, пялясь в экранчик, и вставал только в уборную или взять кусок из холодильника. И шлепался обратно в серые простыни (бабушка стирала уже кое-как, замачивала в порошке на ночь и потом кипятила, и затем только тащила эту порцию в стиралку, брезговала, ибо Марсель иногда мочился, особенно в результате загулов с другом Альбертом, да и Альберт у них, бывало, ночевал, а уж после него все бы стоило выкинуть, как это делывали староверы с посудой, откуда ел чужак).

Уже и готовить она не старалась, покупала магазинные коробки и кое-как разогревала в микроволновке эти овощные и мясные полуфабрикаты, а Марсель прибегал, цоп котлету или куриный нагетс – и в постель, и давленые следы остаются под боками. И стирай в результате.

А Марсель требовал денег и денег. Но у бабушки, кроме ничтожной зарплаты и небольшой пенсии, было в кошельке всего ничего – какие-то два ученика по два раза в неделю и внук подруги бесплатно, такой же идиот, если не больше.

Но и этим денежкам Марсель не давал полежать, доил бабкин кошелек сразу – и бегом вон из дому. К другу. К тому самому Альберту, который единственный ему и звонил. И который именно настаивал, что его зовут Альберт, а не Алик.

Марсель ждал этих звонков как манны небесной и нервничал, когда бабушка говорила по телефону с подружками, а разговоры эти были долгими, что делать.

– Кончай бухтеть, – ныл он, забегая в бабушкину комнатку, – мне не могут дозвониться!

И тянул руку к шнуру, чтобы дернуть и прекратить эти сплетни про себя. А о чем еще она рассказывала, прибегая к шифровке (Марсель не знал французского, несмотря на все попытки бабушки дать ему второй язык). Правда, у бабушки частенько речь шла и о завкафедрой, молодой пятидесятилетней карьеристке по прозвищу Колба, и о ее прихлебалах, и Марсель подозревал, что эти формулировочки касаются его и его друга: «Таточка, представляешь, сет сволочь мне парль». Ну и бабушка, поддакивая и ужасаясь, выслушивала репортажи из жизни больной дочери Таточки и ее больного на голову (тоже) внука, который слушался только жреца вуду и тоже тащил деньги вон из дому.

– Вуду-то вуду, а у меня вообще орибль э кошмар.

И в конце концов по требованию Марселя бабушка сделала ему второй телефон, и теперь все ее разговоры с подругами сопровождались треском: Марсель бил по рычажку, чтобы скорей заканчивали.

Но и бабка получила ужасную возможность подслушки. А это, кстати, привело в свое время кремлевского упыря к мании преследования – он в конце 20-х годов получил отводной телефон от всех кремлевских аппаратов, и жены соратников за свой язык пошли на каторгу.

И вот такой разговор бабушка, трясясь от ужаса, подслушала однажды вечерком и получила прямо в харю (как выражался иногда Марсель), друг Альберт весело кричал: «Вези бабло, проститутки хорошие». И гоготал как нечистый дух.

Бабушка живо представила это их гнездо, «Макдоналдс», и проституток в этом американском гнезде разврата, где яркий свет, полно народу и пахнет жареной картошкой (бабушка, как идиотка, водила маленького Марселя туда после его долгих скандальных плачей). И этого беса Альберта в окружении полуголых жриц! Хотя на дворе зима, они в шубах.

И затем она представила себе своего маленького Марселя среди них, а в кошельке у него деньги, которые он выманил у нее сразу после урока именно сегодня с криком, что он сам себе купит в супермаркете что хочет на ужин (и Альберт знал, по каким дням эти денежки плывут в ее карман).

Как громом оглушенная, стояла бабушка, прижав к уху телефонную трубку. Там было шумно, и Марсель не догадывался о прослушке. Он внимал голосу дружка с удовольствием, подхрюкивал, оживился на своей замусоренной койке, и голос его, обычно монотонный, бесцветный, стал богатеть, обрастать игривыми интонациями до подвизгов, до кудахтанья. Марсель уже, видимо, одевался – весело отвечая, он пыхтел, задерживал дыхание, тужился (видимо, натягивая джинсы).

Затем раздались гудки, и бабушка бросила трубку, рухнула в постель и живо накрылась одеялом.

– Иду на немецкий, – выкрикнул Марсель из прихожей. – Давай бабло.

– Так поздно? – сонно ответила бабушка.

– Училка назначила. Это не Соня, я нашел другую. Соня отстой. Я к ней не хожу.

– Да я знаю, уже месяц.

– И эта новая, Марья, берет вдвое больше, – врал он, одеваясь.

– Что вдвое больше? – полумертвая, машинально повторила бабушка. – Дай мне ее телефон, я с ней поговорю. Мы же коллеги.

– Коллеги! Она дорогая. Не эти твои нищебродки. Берет в долларах по курсу! Суперская.

– Где я тебе возьму доллары?

– В рублях давай, ладно.

– Ты у меня все взял.

– У тебя зарплата была только что.

– Так жить! Жить на что? За продукты, ты же ешь? Стиральный порошок! Я стираю после тебя? Или ты предпочитаешь спать в мусорке? И за квартиру, ты тут у меня живешь? И за твои телефоны. Тебе надо же. И на транспорт.

– Да, дай мою мобилу. И денежки давай гони!

Марсель врал на повышенных тонах, и она отвечала таким же скандальным тоном. Она всегда перенимала его интонацию, к сожалению. Никто не хранит спокойствие в ответ на крик.

Она хотела выложить все, что было на душе (ужасные слова про ожидающих б, про Альберта, тоже ждущего, как б., своей платы от Марселя. Альберт! Так она вопила мысленно. Альберт твой все жилы из меня вытянул через твое посредство, скотина! И ночует у нас, и живет сколько хочет, и ест! И белье после него стирай, а я брезгую! Альберт хитрый, как все нищие, как все параситы, это греческое слово, приживала, прихлебала, он умеет все обставить так, что его ждут, зовут, а он якобы занят, и наконец соглашается, и чувствует себя великолепно, на своем месте где бы то ни было, но получается, что где бы то ни было – это у нас!).

– А Альберт тоже ходит на уроки? – спросила она как бы равнодушно.

– А как же! – поддакнул сошедший с тормозов Марсель. И тут же придумал: – За прошлый урок он платил за меня! Ты не знала, что у меня урок, это он меня привел к Марье. Так что вдвое нужно.

И он легко, импровизируя, назвал сумму, равную (для начала) плате за четыре урока самой бабушки.

Опять звонок. Марсель метнулся в комнату, а бабушка к телефону.

– Быстрей! Они уйдут! У меня нет бабла!

– А кто? А кто? – бесновался радостный Марсель.

– Новые! Прасковья из Подмосковья! Э, как вас там?

И тут писклявый, ломающийся голос:

– Валя.

И:

– Шура.

Или на нее наехал потолок? Или что? Это были дети!

– Мне бабка не дает, – крикнул Марсель.

– Стукни ее по…! – сказал Альберт.

Ломкие голоса отреагировали на грязное слово детским хихиканьем.

– Сколько надо? – спросил Марсель.

– На бигмаки на четверых хватит? Они просят бигмаки, по картошке и по кока-коле.

– Жирные! Я сам бы хотел, – заявил внук с сомнением.

– И поедем к тебе, да?

Бабушка, оставив телефон на подушке, чтобы не создавать щелчка, метнулась к ящику комода, потом в прихожую и заперла входную дверь на нижний ключ, на четыре поворота. Его у Марселя не было. Ключ она засунула под толстый словарь на полке. И легла.

Внук еще что-то говорил. Потом положил трубку. Бабушка же опомнилась, схватила большие ножницы, пошла на цыпочках в прихожую и обрезала телефонный провод. И приняла прежнее положение, надвинув одеяло на уши.

Марсель что-то тормозил. Понятно, что ему жалко денег. С другой стороны, хочется в «Макдоналдс». Но платить не тянет. Но проститутки? Тогда хочу.

Бабушка как бы считывала все его немудреные мысли.

А, он ворвался:

– Ба, давай деньги, я опаздываю уже.

– Немецкий мы отменяем, – сонно отвечала бабушка.

– Как? Я же один урок отработал!

– Это был ознакомительный. Он всегда бесплатный. Как по-немецки здравствуйте?

– Здравствуйте?

– Да. С этого преподаватель начинает урок – всегда. Как?

– Да забыл я.

– Не было урока.

– Был, был! Скотина! – завизжал Марсель.

У него уже начинался приступ бешенства, на основе чего он и попал в психоневрологическую клинику «Душевное здоровье» (родители хотели освободить его от армии, и случай нашелся, Марсель с ножницами в руке защищался от вставания). В этой клинике, к сожалению, они и познакомились с Альбертом.

– Я пойду.

– Не пойдешь.

– Пойду! (Тут из него вылился поток грязной брани.) Иди ты на х…, я пойду!

– Вызвать неотложку?

– Да пойду я, – помертвевшим голосом откликнулся Марсель. – Ща пойду! Видал я (ругань) твою неотложку. Щас нож возьму, мне ниче не будет, поняла?

Он потопал на кухню.

– Я зачем получал инвалидность! – донеслось оттуда.

Бабушка закрыла дверь, использовав ножку стула. Стул был прочный. Дверь тяжелая.

Следующий час Марсель кидался на дверь с ножом, стучал ногой, страшно кричал, грозился вскрыть ножом вены (вот сейчас, слушай, режу). Кричал, что прыгнет в окно.

Бабушка на это твердо сказала:

– А что, действительно, прыгай.

– Да что с тобой? – орал внук, молотя пяткой в дверь. Иногда он разбегался и стукался всем туловищем, своим худым тельцем, о твердое дерево. Надо было держаться. – Убью тебя! Разобью твою поганую харю на х…, живот ножом вскрою, харакири сделаю тебе! – твердил этот несчастный. Он не мог взять в толк, почему бабушка, которая всегда соглашалась и боялась его вывести из себя, берегла его нервы, отдавала денежку, теперь уперлась рогом. – Ща возьму твою шубу и шапку и разрежу! Щас квартиру подожгу, ты зажаришься! Сам в окно прыгну!

– Давай, – кричала бабушка в ответ.

Все, все рушилось и лежало в руинах. Вся их прошлая мирная, согласная жизнь. Бабушка с пеленок растила Марселя. Его мать впала в послеродовое сумасшествие, такое бывает, она в первый же день затянула на Марселе пеленки так, что он посинел. Едва его не удушила. Ее застали за этим занятием после кормления, соседки по палате сбегали за врачом. Роженицу отвезли в дурдом, бабушка забрала ребеночка, нашла няню, молоко они брали у одной молодой мамаши, которая не знала, куда его девать, сцеживалась по триста грамм после каждого кормления. Всем было хорошо, бабушка отказала своей дочери в возвращении младенца. Тем более что он часто болел.

– Ты спокойно работай, – было сказано, – я его выращу. Тебя же уволят за частые бюллетени (она знала, чего дочка панически боялась). Держать такого сотрудника не будут. Приходите по субботам на целый день, хлебайте по полной, у няни выходные, а у меня лекции, в воскресенье я сама буду с ним.

Они обе (муж дочери удалился вскоре) вырастили из Марселя человека, раздираемого на части ревнивой любовью, школьника, а потом студента, которого мать свела с ума постоянными упоминаниями о дедовщине в армии, ежедневно звонила – не опаздывай на пары и сдавай сессии, а то загребут, это хуже лагеря.

А когда приходила, то делала это ранним утром, и всегда совала руку ему под одеяло, не мокро ли. С этим тоже не брали в армию.

Очень не хотелось психбольницы.

Наученный отцом по телефону, Марсель заявил в военкомате: «Я ссусь. Поняли? Ссусь».

Мать, разумеется, обвиняла бабушку во всех качествах выращенного юноши, причем при Марселе.

После первой же сессии с двумя несданными экзаменами Марсель перестал ходить в учебное заведение. Бабушка не могла опаздывать на свои лекции и убегала, так и не подняв ребенка с постели. Придя, она заставала порванные коробки от пиццы и коробочки от японских суши, мальчик заказывал по телефону еду, воруя у бабушки из заначки (недочет в шкафу под простынями был обнаружен и предъявлен, на что ребенок отвечал: «Есть хотел, а твое в холодильнике мне на фиг не нужно, я это не ем, суп твой поганый, а котлеты с картошкой надоели, поняла?»).

Была вызвана тяжелая артиллерия – мать. Она пришла, открыла дверь своим ключом и стала силком поднимать сына, к чему он не был готов. Он встал, хорошо, пошел на кухню, взял нож и лег с ним, держа лезвие на сгибе локтя. Стал кричать «не подходи». Немножко даже порезал себя, когда мать откинула одеяло. И вот тогда она вызвала психиатра.

Такова была история вопроса.

– А!!! – вдруг завизжал Марсель, причем на более высокой ноте. – Ты что, телефон отрубила? Ты ненормальная. Тебя надо убить. Я топор беру.

(Он с детства помнил, что у любимого деда есть топор. Бабушка давно избавилась от этого топора, муж, бывало, крепко выпивал, бывал не в себе, начинались семейные разборки, топор на всякий случай исчез, а дед в результате ушел к пьющей соседке, где быстро помер, все угрожая развестись, поделить жилплощадь и жениться, но не будучи способен на такие сложности.)

Вся тяжесть предыдущих анамнезов, вся история войн, оккупаций, голода и алкоголизма дедов-прадедов проснулись сейчас в несчастном ребенке, в его подсознании, и он неумелой, бессильной агрессией защищал свою жизнь, свое подозрительное счастье – думала образованная бабка, лежа в полном отчаянии. И что теперь будет? Что подумают соседи? Квартира с толстыми стенами, с двойными дверями на лестницу почти звуконепроницаема, но ведь когда наверху праздник и топают, все же бывает слышно!

– Замолчи. Соседи психоперевозку вызовут! Опять в больничку свою захотел?

Нельзя было так говорить. Конечно, это вызвало в мальчике новый приступ ненависти, он специально сбегал на кухню и стал стучать чем-то громоздким – сковородой? Типа гори оно огнем.

Он кричал и стучал, в слезах и соплях, чем-то ковырял замок, который давно не работал. Что-то в двери хрустнуло со скрежетом.

– Все, теперь ты оттуда нах не выйдешь! Подыхай от голода.

Он, видимо, сел или лег под дверь. Устал. Минут через пять он заговорил:

– Но что? Что ты, психбольная, устроила? Тебе надо в больницу, а не мне.

– А то! – высоким, пронзительным голоском отвечала бабушка. – Говорю, меня вызывали в полицию. Что вы с Альбертом детей используете!

– Что-о? Охренела нах совсем! Каких детей?

– В «Макдоналдсе»! За вами уже следят! Соблазняете бигмаком и картошкой!

– Бред! Ну какой же бред! – завизжал Марсель.

Так всегда реагируют лжецы – повышенной активностью. Безгрешный человек и голоса не повысит, просто удивится.

– Мне сообщили, что Альберт покупает подростков, имена Валя и Шура, он их продает растлителям за сто долларов час.

– За сто долларов? – взревел Альберт. – Это бред!

– Полиция за ним следит, ведет прослушку! Вы оба сядете за растление малолетних, но как инициатора он назовет тебя, ты же платишь за угощение. Он никогда не тратит свое. Тут ты и попался. Соблазняешь малых сих. Насилуешь!

– Ты нах съехала совсем, бабка, б. Я вот тебя сейчас оттрахаю нах.

Он опять, видимо, лег. Нервы уже не выдерживают.

А что будет завтра, подумала бабка. Ведь назад пути нет. Все сказано. Зачем, зачем надо было подслушивать телефонные разговоры! Но уже поздно.

Он молчал.

Бабушка подошла к двери и прислонилась к ней ухом, стала прислушиваться, думая, что единственный выход из положения – это смерть. Умереть самой, чтобы не убил потерявший голову бедняга Марсель. Умереть, чтобы он не запачкал руки убийством. За это его ждет дурдом на годы.

Окно крепко заклеено на зиму. До люстры даже со стула не дотянуться, тут нужна стремянка. И нет веревки.

Он опять начал бить в дверь сковородой. Упорный несчастный мальчик. Реактивное состояние. Это я его довела.

– Погоди! Я сейчас покончу с собой. Удушусь. Но нет веревки, – крикнула она, как бы жалуясь.

– Я убью тебя. Мне надо.

– Чтобы тебя посадили на двадцать лет?

– Мне все равно нах.

– Ты будешь сидеть на зоне!

– Нах, нах.

– Там по этой статье тебя опустят! Сделают петухом! – кричала бабушка, начитавшаяся научной и детективной литературы.

– А так и надо! Так и надо! – с новой силой, как бы найдя выход из положения, орал внук. – Пусть опускают нах!

– Как Альберт опускал тебя, да? – на всякий случай ступила на новую почву подозрительная бабушка.

– Дура, дура нах, – безнадежно отвечал мальчик. Что-то у него в мозгу повернулось. Он не знал как отвечать.

– Альберт уже тебя назвал в полиции. Он тебя предал как покупателя детей и останется на свободе, – кричала бабушка. – Тебя посадят как позорника!

– А ты заботишься обо мне? Да, падла? Открой, я тебя убью и сяду за это. Хочешь так? За твое убийство хочешь я сяду? Открой!

– Да нет, у тебя будет две статьи, растление малолетних и убийство.

– Мне уже ничего не нужно в жизни, только убить тебя.

Но что-то с ним происходило, голос стал тише, начали возникать какие-то дыры, паузы.

На этом он затих и как-то постепенно свалился.

Ум ер?

Бабушка совсем потеряла голову и быстро открыла дверь.

Малый лежал лицом вниз. Пульс был быстрый, дыхание частое, но веки прикрыты. Виднелась полоска белка. Больной человек, больной. Был острый приступ агрессии.

Бабушка перетащила Марселя в его комнату, отряхнула ложе, подстелила клеенку, которую он ненавидел и всегда вытаскивал, раздела и взгромоздила мальчика на его тахту, укрыла. Не удержалась и поцеловала в лобик. Он вздохнул. Огромные глаза его были прикрыты синеватыми веками, длинные ресницы затеняли нижние веки, рот распустился, потому что нос был забит. Ну не ангел ли! Она раньше всегда любовалась им спящим.

Потом она подключила обратно видавший виды старый телефон (насобачилась в своей многотрудной жизни зачищать проводки, подкручивать петельки и нанизывать на штырьки). Повесила большой ключ на крючок у двери. Подмела везде.

Как ни странно, быстро проглядела программу, фильмы, которые шли по ящику в этот вечер. Как будто сочиняла алиби. Да и правда, сочиняла. Приняла душ и на рассвете улеглась.

Ее разбудил внук. Он стоял над ее ложем озабоченный:

– Ба! Ба! Спишь?

– Да, – ответила она, сразу проснувшись. – Ты как?

– А что? Я давно заснул?

– Я на часы не смотрела. Пришла, ты спишь прямо на полу. Валяется трубка телефонная. Кричал во сне ужасно, как без сознания был. Я тебя будила. Ты ругался просто матом. Я прямо удивилась, никогда не слышала, чтобы ты так ругался. Причем на меня, судя по обращению. Но с закрытыми глазами. Я тебя еле взгромоздила. Даже клеенку пришлось положить, прости, ты не реагировал.

– А. Альберт мне звонил?

– Не знаю, сынок. Я телик смотрела. Два кино подряд.

– Какие?

(Проверяет!)

– А что?

– Ну так.

– Первый я включила без начала, а потом уже был сериал «Банда».

(Хорошо, что посмотрела в журнале. Алиби!)

– Но я по ходу уснула и проснулась, уже шла частотка. От писка пробудилась.

– А ты зачем это смотрела, такую попсятину?

– Да я люблю дюдики, ты же знаешь. Читать на ночь было нечего. Не Достоевского же мусолить опять. Почему-то мне вспомнилось. Убийство старухи-процентщицы. То, что ты ненавидел в десятом классе. Что тебе, помнишь, снилось. Может, кстати, опять? Я вхожу, а ты стонешь «убью».

Испытующий взгляд. Родные детские припухшие глаза.

Надо уходить из опасной зоны.

– Сынок, я посплю, ладно? Завтра утренняя лекция. И два ученика. Зоины ребята.

– Опять бесплатные?

– Она же моя подруга и без квартиры сейчас. Живут в благотворительной ночлежке. Продали квартиру, взяли ипотеку, сняли избу в деревне на год, за новую квартиру заплатили, а тот, кто строил, все миллиарды, собранные у дольщиков на дом, украл, убежал за границу.

– А, я знаю эту историю. Он не донес в управу взятку. Они ликвидировали проект, а уже были куплены материалы на строительство. Деньги все вложил.

– Вот ты какой умный, ты подумай. Прямо будущий адвокат!

– Я бы его защитил, а тех бы посадил.

– Скорей заканчивай свою академию. Цены тебе не будет, борец за бедняков. Только это ведь тоже денег не приносит.

– Разберусь.

Совершенно другой человек!

– Ба, а можно я на завтра позову к нам Альберта? Он так любит твой суп!

(Еще бы! Кастрюльку уговорил в прошлый раз.)

Это еще одно испытание правдой – Альберт. Он ведь позвонит, чего ты не пришел в «Макдоналдс»?

Что этот несчастный ответит? Баба не пустила?

Может, ответит «заснул».

Но сомнение вернется. Сон это был, все вчерашнее безобразие, или явь?

– Хорошо. Я сварю Альберту суп. Ты бы попробовал.

– Нет, не люблю.

– Но сейчас я бы поспала.

– А что с твоей дверью? – (Вопрос вопросов).

– А что?

– С той стороны.

– Я не видела.

– Вся покоцанная.

– Не знаю. Я, правда, нашла около тебя сковородку, там где ты лежал, на полу. Я же смотрела этот сериал, там сплошные взрывы. И на том заснула тоже. Может, ты бил во сне сковородой по моей двери? А мне снились взрывы. Бурная ночка! Может, у тебя опять было снохождение? Помнишь, как тогда, когда ты проснулся на серванте, в детстве. Тебе снилось, что ты лазаешь по пальмам, ты поставил стул в сне и залез. Сервант, помнишь, у нас был? Я его отдала соседке. Помнишь?

– А так было?

– Да. Бывает. Я один раз в детском саду проснулась у соседки в кровати, причем в ногах и головой на железную спинку. Потом ходила с кривой шеей, надо мной все смеялись. Да, слушай, ни свет ни заря тебе звонила какая-то девочка. Не представилась, а я со сна и не спросила.

– Ошиблась?

– Нет, спрашивала именно тебя. По фамилии даже. Я говорю, вы бы на часы посмотрели. Семь утра.

– Ох, баба, баба, до чего же ты грубая деревня.

– Иди, иди. Завтракать будем позже.

– Я пиццу закажу.

– Закажи и мне тоже. Четыре сыра. На тебе денег.

Бедный Марсель! Бабушка все знала. У него никогда не было подруги. Девочки с ним не водились даже в школе и никогда ему не звонили. Разве что узнать, что задано. Он хорошо учился. Единственно что его отличало от всех – страшное чувство вины. Он иногда мочился в постель. И бывало, что он, даже уже учась на первом курсе, просыпался в позоре – а надо было идти на первую пару. И он оставался в теплой мокрой постели, не хотел вставать – целая же процедура, скидывать мокрое на пол, идти в душ, стирать с себя и вешать трусы и майку. Нет. Он оставался лежать во всем сыром, в своем болоте, пока бабушка не уйдет на работу. Она возвращалась вечером, а он сидел у нее в комнате перед телевизором. Она шла к нему в спальню, снимала мокрое белье и клеенку, клала в тазик кипятить, целый же день это все пролежало, уже несвежее. Он все смотрел телевизор, неважно что. Сидел, весь обсыпанный крошками, опять заказывал пиццу. Она приносила ему на подносике горячую еду, он не ел. Бабушка это называла «опять разлагаешься». Он кивал, разлагаюсь.

Раньше у него был Интернет, но, если бабушка заглядывала к нему, он кричал «не входи». Когда он ушел прогуляться, она поглядела, на чем он зависал. Оказалось, разумеется, порно. Она посоветовалась с отцом Марселя, и тот купил ему игровую приставку, а бабушка перестала платить за Интернет. И он целыми ночами играл в бродилки-стрелялки, а днем спал. С учебой все шло хуже некуда, армия, разинувши свою стозевную пасть, подстерегала отчисленных.

Мать Марселя поговорила с беглым отцом, тот позвонил сыну и сообщил ему спасительную формулировку: «Я ссусь». Однако же в военкомате она не подействовала, отвечали привычно «там вылечат».

И вот, когда возникла ситуация с ножом у локтя, проблема сама собой разрешилась, была вызвана психоперевозка.

В дурдоме ему поставили диагноз, оказалось, что он действительно сумасшедший, что и требовалось при освобождении от армии (завотделением, интеллигентная старуха, сказала невесело: «За нашими воротами больше больных, чем здесь»). Там ему давали таблетки, он их якобы глотал, а потом шел в туалет и выплевывал. Его научила этому мама, которая часто навещала сынулю, заботилась о нем, носила горячую пиццу и суши. Но бабушка знала, что он ждал только ее. Она тоже таскала ему эти горячие коробки. И в палате по соседству внезапно нашелся друг, который охотно разделял с ним эти богатые передачи, Альберт. Он сказал, что надо есть пока горячо, дальше это уже отходы. Первый его настоящий якобы друг, первый, с которым Марселю было спокойно и свободно, ибо он сразу же сказал бабушке, что этот Альберт совсем подонок. Дальше рассказы были такие, что Альберт завел себе медсестру лет под сорок и как-то угостил ею Марселя – не где-нибудь, а в холодной клизменной рядом с унитазом. Причем стоял у дверей, якобы на шухере. Но лицом к происходящему, и время от времени руководил. Марсель рассказал об этом очень просто, с усмешкой. А ведь свершилась инициация девственника, но он воспринял ее как больничную процедуру. Типа что так полагается в больнице и это тоже лечение.

Клизменная, как уточнил Марсель, была тем помещением, которое сосед по палате, ученый, бородатый беззубый бомж, называл «анус мунди», «задница мира», только похлеще, бабушка поняла. Но за следующие сеансы в клизменной Альберт потребовал оплаты, и не пиццей, а деньгами («Я же ей плачу!»). Когда бабушка всполошилась и отказала, и выяснилось, что денег Марселю не дают, Альберт предложил устроить ему сеанс с парнем, который сам заплатит. Типа тот давно положил на Марселя глаз, назвав его «первоходкой». Марсель ожидал чего угодно, только не такого решения проблемы, испугался и клизменную обходил по периметру. Бабушке он это тоже рассказал, причем с юмором. Вскоре бедную бабу-санитарку уволили, кто-то из мужиков, обиженный, что Альберт его заставил платить за сеанс, а до Альберта все происходило бесплатно, настучал на него. Альберта палатная врачиха обозвала «сутенером» и выставила вон без диагноза, сказав, что он слишком умный. Ему пришлось лечь в другую психушку и там уже самому платить за справку о шизофрении… Все это бабушка Марселя постепенно выведала у внука.

Таков был первый друг Марселя.

И по выходе Альберта из психушки свободный как птица Марсель начал воровать у бабушки деньги и исчезать на целые вечера. В ответ она стала носить паспорт, сберкнижку, кредитку и деньги в специальной сумочке – ремешок на шее, хранилище под юбкой. Ее паспорт дошлый Альберт мог использовать на взятие кредита и на другие интересные дела. Бабушка поняла это довольно быстро и туда же, к себе под юбку, спрятала и паспорт Марселя. Дома она не оставляла нигде эту сумочку без присмотра. Марселю для удостоверения личности она сделала ксерокс и отдала внуку только первую страничку, к сему же прилагалась и копия документа с диагнозом.

Марсель стал закатывать скандалы, требуя побольше денег себе на «Макдоналдс», поскольку там – понятно – его поджидал Альберт. Бабушка давала эти суммы на двоих, боясь, как бы Альберт не предложил бы снова бедняку и первоходке Марселю (если уж денег нет) свидание с хорошим человеком, получишь удовольствие и еще и нам с тобой заплатят.

Время от времени, когда денег совсем не оставалось, Альберт приходил пожрать бабушкиного супу и ее котлет. Притом она чувствовала (просто, что называется, шкурой), что Альберт хочет ее убить. Просто так. Бабушка-то была гордячка и в твердой памяти, про ум можно было не беспокоиться, три языка в анамнезе и докторская диссертация. Альберт не мог простить такого. Как тот знаменитый ребенок из детдома, которого усыновили и который тут же свернул головы только родившимся котятам, задав приемным родителям и врачам вечный вопрос, как быть. Он не знал, что есть доброта, любовь и жалость, все движущееся вызывало в этом Маугли желание свернуть ему шею. Видимо, то был ребенок насильника-убийцы.

Чей сын был Альберт, бабушка так и не узнала, как и не узнала, кто его довольно скоро схоронил.

Однако же цель у него проглядывала ясно – завладеть этой квартирой, старой квартирой 50-х годов: трехметровые потолки, толстые стены, окна в дворовый сад. Очевидно, думала умная старуха, что Альберт считает Марселя единственным наследником. Заставить этого клинически лопоухого мальчишку продать Альберту помещение – за какие-то заоблачные дачи в Португалии, к примеру, – не представляло для этого покупателя никакой проблемы. Марсель слушался его с восторгом.

И однажды, за ужином, над общим супом, бабушка невинно сказала, что завещала свою квартиру подруге Зое, нищенке и бомжу, дочери своей школьной подруги. Которая Зоя с двумя детьми живет в дешевом хостеле, приюте для бедняков. Ни на что не надеясь. Летом-то мы у них жили на даче, помнишь? А детей учит немецкому.

– У тебя, – мрачно ответил внук. – Бесплатно.

– А как же Марсель? – дерзко, якобы защищая права друга, спросил Альберт.

– А у Марселя своя трехкомнатная квартира, его там ждет комнатка.

– Но в квартире же мать! – возопил Альберт.

– Но он там имеет все права. Тем более что скоро тебе, Марсель, дадут инвалидность и пенсию.

– Это копейки, – закричал Альберт, а Марсель охотно кивнул.

– Но твои. Научишься их расходовать. Научишься понимать, кто вымогает у тебя твои деньги, заставляет за него платить, – выразительно глядя на Марселя (и имея в виду расплывшегося в невинной улыбке Альберта).

Бабушка поймала себя на желании убить этого парасита, именно парасита, как вошь, уничтожить его, сделать ему домашнее харакири или сунуть нож меж ребер. Такое это было явно чувство, что Альберт немного поперхнулся супом.

После чего, съев второе и запивши его компотом, Альберт свистнул Марселя, и парни ушли играть в бродилки-стрелялки.

В скудные дни, когда ученики заболевали, а до получки оставались считаные дни. Альберт исчезал, и Марсель напрасно пытался до него дозвониться. А где тот обитает – и с кем – ему было неизвестно. Альберт таился до лучших времен и возникал, когда воцарялось изобилие. И, хотя бабушка не горела желанием его видеть и тем более снабжать, Марсель плясал вокруг нее как моль, кидался из стороны в сторону, умолял дать денег побольше и однажды даже запустил утюгом в окно, и всю ночь бабушка просидела на кухне в одеялах, а Марсель лежал, закутавшись в дедов тулуп из чулана.

Утюг она выкинула, как и все острые ножи. Остались только те, которыми мазали масло на хлеб. Для измельчения овощей бабушка использовала мясорубку с разными насадками. Замахнуться электромясорубкой было можно, таким легковесным агрегатом, там имелся металлический постамент, но бабушка прятала эту полезную вещь в разных местах, и просто подхватить ее на кухне и кинуть не представлялось возможным. Сначала ее требовалось найти. Ножа для хлеба не было, бабушка его ликвидировала. Альберту приходилось обходиться тем, что имелось. А пиццу они с Альбертом получали уже нарезанной.

Кстати, внук придумал такой ход – он заказывал пиццу в трех экземплярах по телефону, когда бабушка уже укладывалась спать. А ежели при сем присутствовал Альберт, то заказывались еще и две бутылки коньяка. Пиццы мальчики тут же вскрывали и отламывали по куску, бутылки Альберт откупоривал немедленно, посыльные требовали денег, Марсель вызывал бабку на арену, и после скандала она, под угрозой вызова полиции, сломленная, платила.

А в последний раз был проделан фокус похлеще – Марселя привели двое в масках-балаклавах и потребовали выкуп, якобы он не заплатил в ресторане. Марсель куксился, но бабушка сразу просекла этот дешевый спектакль. Тем более что у одного из вымогателей были ботинки – ну вылитые Альбертовы.

Бабушка достала из сумки небольшие деньги, сложила их в плотный валик и уронила прямо у тех ботинок, и с криком «Не трогайте, это мои деньги» стала медленно нагибаться. Обладатель ботинок гораздо быстрее нагнулся схватить деньги, и тут бабушка ловко приподняла его балаклаву за макушку и стянула ее с головы бандита. Простоволосый, разоблаченный Альберт (это был он) засмеялся, Марсель тоже захихикал и сказал «Мы решили тебя разыграть», а другой парень в балаклаве вдруг повернулся и ушел.

Они с Альбертом похватали что-то из холодильника и укрылись в комнате Марселя и долго там бубнили, лучшие в мире друзья. Но бабушка из-за стены поняла, что этот якобы друг на Марселя наскакивает, кричит, уговаривает, а Марсель, только что переживший провал спектакля, реагирует как-то вяло, почти соглашается. И вскоре в дверь позвонили, а Марсель застучал бабушке в дверь:

– Пиццы принесли и коньяк!

Бабушка вышла и увидела, что Альберт уносит бутылку в кухню с явной целью ее быстро откупорить, а Марсель взломал коробку с пиццей, оторвал дольку горячего теста и, обжигаясь, жадно вонзил в нее зубы. Бабушка быстро пошла в кухню, где Альберт шарил по ящикам, явно ища открывалку, – а ее после предыдущего такого же инцидента пришлось спрятать подальше – тогда Альберт вскрыл две привезенные бутылки, и пришлось платить.

– Тут нету, нету. Дайте я открою, – сказала бабушка, взяла из цепких рук Альберта бутылку и понесла вон из кухни, а Альберт шел за нею, бормоча «ну че, я сам открою, че вы берете».

Оказавшись в прихожей, бабушка, отдав доставщику бутылку, спокойно заговорила с ним (а Марсель уже отъел половину пиццы, держа коробку у зубов).

– Вы знаете, у них, у вот этих, кто заказал, вообще нет денег, запомните этот номер телефона и больше не возите сюда ничего. И я платить за них не буду, они оба сумасшедшие со справкой, не отвечают за свои покупки, можете вызывать полицию, чтобы их засадили в психушку обратно.

Парень стал звонить в полицию сразу же, Марсель дожирал, давясь, пиццу, а бабушка ушла к себе и заперла дверь опять на ножку стула. Через несколько минут хлопнула входная дверь, и Альберт громко сказал:

– Но отдашь мне эти деньги вдвое.

Они возбужденно переговаривались, Альберт орал, угрожал, потом они начали ругаться, завозились, как-то запрыгали. Пошли ритмичные толчки, и кто-то завыл, запищал. Марселя голосок! Произошло что-то ужасное. Затем все затихло. Пошел храп. Бабушка пыталась заснуть, но не могла. Рано утром, еще в темноте, она спустилась во двор, поплелась по обледенелому тротуару, опираясь на свою верную палочку, дошла до метро, поехала вниз, села у перрона на дальней лавочке и сидела там без сна до десяти утра, до открытия магазинов, а потом поехала в известный себе магазин для садоводов. Там она купила средство от мышей, от кротов, от ос, все что было, затем нашла комплексное жидкое средство от вредителей сада и огорода, такой у нее возник безумный план. Она пошла в магазин – парни явно еще спали после вчерашнего – и сварила ненавистные для Марселя вещи: мясной суп с кислой капустой и гречневую кашу, которую переложила на многострадальную сковородку, сдобрила соусом, выловила из супа и сунула туда же куски мяса, все посыпала карри. Альберт уже однажды сожрал целую кастрюльку и полсковороды такого варева. А гречневую кашу и супы вообще Марсель не ел с детства. Его этим кормили, а он давился и прыскал едой.

Покончив со своими хлопотами и оставив еще и вареную картошку в мундире (Марсель это любил, ел с майонезом), бабушка пошла вон с определенной целью (по дороге в нескольких дворах навестив помойные контейнеры и опустивши в них пустые пакеты и использованный баллон). Затем отправилась в библиотеку. Сидела там, читала до закрытия. Потом она побрела домой. Поднялась к себе, послушала, прислонившись щекой к своей двери. Внутри было тихо. Удивительно тихо. Никаких разговоров, никаких звуков, которыми обычно сопровождаются компьютерные игры. Она осторожно вошла в квартиру. Парней не было. На кухне, на полу, лежала пустая кастрюлька. Сковорода с половиной каши стояла на плите. Картошки стало меньше, на столе лежала ополовиненная пластиковая упаковка майонеза, в раковине пустая тарелка с вилкой. На полу валялась ложка.

В собственной комнате бабушка увидела такой кошмар, что просто застыла на пороге! Книги, распластанные, даже растерзанные, как будто в них что-то яростно искали, лежали на полу, тахта стояла без белья, оно валялось на полу скомканное, матрац был вспорот в нескольких местах, из подушки вывалилась начинка… Не было настольной лампы, еще бабушкиной, отсутствовал старинный фарфоровый кувшин и все бусы, висевшие в декоративных целях на гвозде. Не было телевизора. Таблетки из шкатулки были раскиданы под полками.

Бабушка было присела в изнеможении, но потом потащилась на кухню, спустила в унитаз кашу из сковородки, все тщательно помыла, сложила в несколько больших пакетов кастрюльку, сковороду, ложки, тарелки и все по мелочам, туда же сунула пакет с гречкой и все из помойного ведра, а из холодильника вытащила и тоже отправила в пакет полкочана капусты и остальные припасы – и отправилась вон. Постояла перед мусоропроводом, но не стала туда ничего выкидывать. Потащилась по двору, мимо своего помойного бака, и только через два дома вошла во двор. Высыпала гречку в мусорный контейнер, а сковороду положила в другой, кастрюльку же отнесла в следующий двор и опустила там. Затем долго шла в темноте и забрела в высокие врата, там открылся скверик, и там во мгле виднелась скамейка. Бабушка опустилась на нее, прилегла и скоро задремала. Пробудилась она от того, что ее больно шлепнули по щеке. Над ней склонилась фельдшерица скорой помощи. Бабушка села.

– Пойдешь сама, бабуль? Ты чья? Где живешь? Как фамилия? Адрес?

– Вот не знаю. Что-то с памятью, – откликнулась бабушка. – Гуляла с собакой, а где мой Джоня? Не видели пуделя черненького?

– О, о, пуделя еще. Ты пойдешь сама? Ножки ходят? Нести тебя некому.

– А где моя палочка, – завозилась бабушка.

– Поженили твою палку, всё. Пошли. Цепляйся. Паспорт есть?

– Паспорт есть, и страховое свидетельство со мной. Тут (она пошлепала варежкой по животу). В сумочке.

– Едем в седьмую, – подняв бабушку в салон скорой и уложив ее на носилки, сказала фельдшерица шоферу. – Ниче не помнит. Не дай Бог дожить до такого. Черного пуделя потеряла.

– Как Мефистофель, – откликнулась с носилок бабушка.

– Кто-кто? Лежи уже, фемистофель.

В больнице ее оставили на ночь в реанимации, а потом положили в психосоматическое отделение, поставив диагноз «предынфарктное состояние и старческая деменция».

Ее допрашивала врач, принимала ли она таблетки, сколько и какие, и не хотелось ли ей покончить с собой. И почему ей хотелось спать в чужом дворе на лавочке, а не дома.

На третий день к ней пустили дочь. Дочь заранее плакала, но, увидев маму, она встрепенулась и стала ей выговаривать:

– Ищем-ищем тебя сколько по моргам и больницам! Что случилось? Ты наглоталась таблеток? Хотела покончить с жизнью?

– Да нет, что ты мелешь, – раздраженно ответила бабушка. – Мне стало душно, мальчики спали, я пошла проветриться…

– Мальчики! Какие мальчики! Уже у нее двоится в глазах! Один Марсель в доме, а у нее мальчики! Сколько их? Сумасшедшая совсем.

– Альберт, любовник Марселя. В замшевых ботинках.

– Какой любовник? Ты в своем уме? Совсем сбрендила ты, мамочка. В каких еще ботинках?

– А где Марсель?

– Он у нас, слава богу. Приехал, лица на нем нет, говорит, бабушка сошла с ума, все вынесла из своей комнаты что было, книги раскидала.

– А вещи где?

– Да он нашел потом сумку с кувшином, настольной лампой и еще чем-то. Принес. А вот что ты действительно за погром устроила в своей комнате? Я еле врачей уговорила положить тебя в эту пустую палату. Она, говорю, у нас буйная, нападет еще на кого.

– Не говори ерунды, – сказала бабушка. – На мою квартиру кто-то напал.

– Марсель был там и никто не нападал!

– Деньги искали.

– Кто! Квартира была заперта!

– Все как-то путается в голове, – сказала бабушка. – Нелогично. Мы с Марселем одни в квартире, она заперта. И вдруг какой-то разгром. Как будто искали сокровище!

– То, что у тебя путается в голове, я давно знаю. Марсель вообще пришел к нам на себя непохожий и сказал: «У нас дома была смерть». И что, где она? Ответил, что спал и проснулся от крика «Помогите!», кто-то кричал, потом крик удалился, дверь осталась открытой. Он вышел. Было уже утро. Бабушки в доме нет, это она так кричала и ушла. Он так сказал.

– Не я это была. Альберт.

– Новое дело. Какой Альберт?

– Спроси у Марселя.

– Все тебе кто-то мерещится.

– Альбертина сбежала.

– Вот именно. Молодец. Ладно, тут тебе фрукты.

– Забери их, у меня нет зубов яблоки жевать. Как Марсель?

– Он потрясен твоим уходом. Бабушка умерла.

– Умерла, не дождетесь!

– Я даже отпуск взяла за свой счет, чтобы его подкормить. Парень исхудал. Не ест ничего. Что-то с прямой кишкой, боится идти в уборную. Довела ты его. Ты его довела!

– Да, да, я согласна.

– Он теперь со мной будет.

– Да не хочет он с тобой.

– Хочет. Это ты его восстанавливала против меня. А я его мать, а не ты. Да. Теперь о квартире нашей. Пока ты здесь, давай сдадим одну комнату людям, тихим людям, и ты будешь под присмотром, и деньги нам нужны. Ты уже преподавать не сможешь.

– Дай мне прийти в себя, потом поговорим.

– Я уже нашла семью, хорошие люди, образованные, молодые.

– Уже живут у меня?

– Ну а что с тобой станется? Воровать у тебя нечего, книги никому не нужны. Да мы твою комнату заперли. А что там ты дверь расковыряла, слесарь ничего не мог понять, мы купили новый замок.

Спустя некоторое время бабушка в сопровождении дочери вошла в свою квартиру.

На кухне кто-то разговаривал, явственно пахло куревом. На шум из комнаты Марселя вышел мужчина в трусах лет сорока и, не сказав ни слова, прошествовал в уборную.

Бабушка вошла к себе.

Книги теперь стояли на полу неровными стопками, на тахте кто-то спал.

Дочь громко объяснила, как бы сообщая это не только матери:

– Это только до вчерашнего дня. Сегодня они уедут. Эти на неделю. Не будем мешать, он сейчас уйдет. Они оплатили неделю. Пошли на кухню пока.

За кухонным столом сидели трое, две женщины и парень. Они курили, они явно были недовольны вторжением в их частную жизнь.

Бабушка громко сказала:

– Попрошу вас освободить мою квартиру. Я хозяйка. Мне неизвестно, что тут вам наговорила моя дочь, но я жива и здорова. Через час я вызову полицию.

– Мама, ты сдурела? Это же мы договорились, договор у нас! Они заплатят через неделю!

– Спустя час чтобы никого здесь не было, – голосом преподавателя произнесла бабушка. – Это не ее квартира, она здесь распоряжаться не имеет права.

– Ой, да не слушайте вы ее, она сумасшедшая, ей все мерещится.

– Через час вызываю полицию. У меня паспорт с пропиской, у нее ничего подобного нет.

– Ну куда, ну куда людям идти, сумасшедшая, я сейчас вызову психиатра.

– Себе, – сказала бабушка. Она отправилась к телефону, набрала номер и вызвала полицию. – Они быстро не приедут, полчаса на сборы есть. А ты, Ляля, иди домой. Тебе тут делать нечего.

– Ну совсем ты, ну совсем, – застонала дочь.

Бабушка пошла к себе, тронула лежащего мужика за плечо и велела ему убираться, сюда едет полиция.

Мужик встал с бабушкиной тахты и собрал в охапку одежду.

– Уходи, – приказала бабушка, выпустила его и закрыла свою дверь.

Затопали, забегали жильцы, а когда приехал наряд полиции, дочери пришлось объяснять, что мама лежала в психушке, ее выписывали, и она наняла людей за ней присматривать. А теперь мамочка их гонит.

У всех проверили паспорта (у Ляли и бабушки тоже), и постояльцы с сумками исчезли.

– И ты иди, – сказала бабушка. – Всё.

– Приду к тебе с психиатром, – отвечала дочь.

– Порвалась связь времен, – медленно произнесла бабушка.

– Вот-вот. Ты никогда меня не любила. В этом все дело. Объявила меня больной…

Бабушка хотела ответить, что она спасала всех, но не успела.

С берега на берег

Есть такие лица, в частности мужские лица, раза два-три за твою жизнь они мелькнут и растают в общем потоке, как будто их нет вообще. Но они есть. Печаль, вот их главное свойство. Светлая, ненавязчивая, своя собственная, и какая-то сиротская сдержанность, – но мало ли что еще может приписать женская душа этому едва встреченному в людском потоке человеческому лицу, спокойному, странному. Да: так может выглядеть лицо мертвого на смертном одре, уснувшее, мирное. Притом что этот, встреченный мною один раз в жизни, человек как раз и оказался на моем пути после похорон.

Один раз и на все оставшееся время.

Я не успела на погребение. Не успела попрощаться с тем, кого провожали. Можно сказать, плелась в такси, в вялом этом странствии, через весь запруженный центр, не получалось ничего. Наконец мы свернули, причем как-то не так, и, уже приехав на нужную улицу, заблудились, и я безнадежно подумала: вот, всё. Не увижу больше его.

То – вот тот самый вариант – именно каменное слово «никогда», не то что ты уже больше не увидишь его никогда на белом свете, но даже не увидишь его в последний раз. А предпоследний был бог знает когда.

Едем, едем, не доехали до нужного места, там нет стоянки. Расплатилась с шофером, с которым у нас безостановочно велись переговоры как в кабине самолета, между летчиком-пилотом и, допустим, его непосредственным начальником, которому нужно вон туда, а летчик говорит «не сядем» или «не принимают».

В данном случае у него был недолет, и я почти бежала к месту последней встречи. И не успела. Тетя слегка заколачивала гроб, скоро его вскроют. Дело происходило в крематории. Толпа стояла оцепенев. Собственно, я увидела того, к кому спешила, однако только в закрытом виде. Не лицо, а уже общий силуэт гроба.

Все было справедливо. Тот, кто умер, не хотел появляться в таком виде на люди, я это знала точно и убедилась окончательно, опоздав ровно на несколько десятков секунд: тридцать – сорок, не больше. Он не хотел, чтобы его видели побежденным, поверженным, несостоявшимся окончательно. Жалким, выставленным на позорище. О боже, все правильно. Те, кто его видел, плакали. Они повернулись ко мне своими мятыми, погибшими лицами, беспокойными, хмурыми, как будто на их глазах совершилось что-то непоправимое и они хотели спасти, но не смогли. Тоже были побеждены и повержены в прах, всё.

Поползли наружу, сели в автобус переговариваясь – какой адрес, кто куда, некоторые просили их высадить у метро.

Я, собственно говоря, знала тут только несколько человек. Когда-то, на заре жизни, мы дружили маленькой компанией, вместе подрабатывали в грошовом журнальчике, все только начиналось – пьянки-гулянки, романы, планы, борьба с обстоятельствами, приходы-исчезновения, вежливые оглядывания друг друга, дружба, разговоры.

Он, тот, кого я так и не увидела теперь в его последнем состоянии, был как-то особенно очарователен, каждая фраза, сказанная между делом, останавливала внимание: о! Непередаваемое обаяние легкой насмешки – причем в процессе сообщения какой-то значительной и редкостной информации по любому поводу (то ли ссылка Овидия, то ли суфии с их предсказаниями): то есть тебе оказано внимание, особенное причем. Такое было ощущение, что вам отпущена полная мера уважения, но с легкой начинкой беспардонности. То есть трудноуловимые издевательства над самим собой, таким вежливым – идти по наклону в вашу сторону, извините.

Собственно, ничего другого и не имелось в наличии. Именно тон, и всё. Содержание же беседы какое угодно, то ли что было вчера, то ли какая-нибудь прочитанная книжка. То ли вообще: погодите, я вас провожу. И дальше все тот же гиблый юмор, в такт общей беседе, когда народ хихикает, и тут аккорд завершающих слов, и люди тем более ошарашенно смеются.

Он был нищим мальчишкой, который возвращался домой пьяный и потому ездил только на такси, даже когда можно было еще успеть на метро. Всегда дамы находили ему денежку на дорогу. Если нет, то он, нетрезвый, шел пешком, иногда всю ночь. Этого-то хозяева и боялись. Дома его могла прождать до утра больная мать.

Он жил с мамой, но в анамнезе имелась юная парижанка, его первая девушка, которую он любил и которая уехала домой выходить замуж. Предала их супружество.

Дальше уже он сам позволял любить себя, его просто боготворили, кормили и одевали взрослые женщины.

Так, ничто и в ничто ты уйдешь, так. Никому не вспомнится, и некому передать ту радость общения с ним, счастье пребывания с ним в одной комнате, когда на него, печального, одутловатого алкоголика и дистрофика, находило вдохновение, и он медленно, прокуренным фальцетом заводил свои отточенные монологи. Все вокруг замирало, типа «и прилегли стада».

Он мечтал о многом, он готовился к великому поприщу и ничего не успел. Кто бы записал его беседы… Нет, никто.

Правда, в последнее время он чаще передавал народам свой опыт борьбы с сердечными приступами: суммы таблеток и в какое время, после чего, и как в последней больнице произошло буквально чудо, при переезде из палаты в палату как-то упал, подвернулась нога, и вдруг нормализовался ритм! (Имелся в виду сердечный ритм.)

– Эффект лифта, он так называется, – говорил он всем и каждому. – Это знают старые врачи.

И вот я, прежняя знакомая, вхожу под сень его дома, где никогда не была, сколько же лет прошло? Да полжизни. Еда, люди вокруг столов, все уже выпивают, провозглашают тосты, толкают речи, возносят хвалы, и только один, какой-то тоже почти погибший, с водянистыми щеками, говорит покаянным тоном: «Да, он не осуществился». Возникает тема для всего вечера и всех позднейших телефонных разговоров, бурные возражения: что значит «не осуществился»? Это он сам не осуществился, его уволили, он сидит безвылазно дома, ничего не делает, но и к телефону не подходит. Дозвонились до его жены, на похороны он явился.

А один близкий, ближайший друг совсем сошел с разума и не пришел на погребение, наорал по телефону на бедную вдову, что нельзя было сжигать! Нельзя сжигать верующего православного! (А там просто исполнили волю покойного, он так, как бы между делом, упомянул.)

И это ранящие мелочи.

Но вдова, хлебосольная, заботливая, всех рассадила, обо всех думает, перемещается из комнаты в комнату – не как обычно: «вдова – центр внимания», бессильно сидящая, вокруг которой только встать на колени. Нет, тут хозяйка спокойная, деловитая, даже слишком, какая-то встрепанная, не усидит на месте, движется, вертится вихрем, наконец все замечают, что с ней что-то не то. Пытаются ее усадить, нет. Она снова пускается в круговерть, перемещается, попусту хлопочет, все уже выпили, закусили, опять сказали тост – она крутит головой, идет деловым шагом, возвращается, по новой бросается на выручку на кухню, тащит тарелочку и вилочку пришедшему человеку.

Люди знают, что она больна, у нее была тяжелейшая операция, облучение, и все это произошло совсем недавно, но ее энергия буквально потрясает. Разговор только о вдове – сядь, сядь, сядь, мы в порядке. Нет, опять пошла своей деловитой походкой. Все гости солидно устроены, течет неспешный разговор, обычный хор посмертных, иногда даже веселых, восхвалений, а она, как последняя прислужница, мечется, нигде не находя пристанища.

Теперь: все думают – мы уйдем, как она останется? Общее шушуканье на эту тему и вдруг прояснение на лицах: с ней живет одна иностранка. И поночует какое-то время подруга.

Дальше общая мысль о недавнем прошлом, как у них двоих шла просто гонка, кто первый домчится до финиша. Весной (сейчас уже октябрь) жена его снарядила в путешествие по островам какого-то южного моря, где плавал Одиссей, – в долг причем, в прекрасной компании искусствоведов-друзей, которые всё и оплатили, дорожа его беседами. Небо, море, катера, машины, отели – чудо! Он вернулся счастливый, а она легла на операцию, очередную операцию, и потом ей назначена была химиотерапия. Такие дела.

Он, разумеется, жил за ее счет и ее трудами. Всё, всё брала на себя именно она: ухаживала за уходящими на тот свет обеими матерями, затем затеяла переезд в общую квартиру (до того они жили в разных – и что?), съехались, она упаковывала, перевозила, разбирала – расставляла библиотеки, вещи и посуду в шкафы, ставила диваны, повесила занавески, постелила половик под дверью, выстирала и выгладила белье, всю одежду, всё! И прожили в своей тишине и чистоте мало-мало. Жена поехала за результатами последнего анализа («быть или не быть»), вернулась с хорошими новостями – а он, ее муж, еще не остыл. Умер во сне.

Все это я узнала из разговоров. Поминки есть устное жизнеописание, дифирамб с примерами из биографии. Житие.

И я собралась уходить, и тут мне сказали, что меня довезет вот он, ему по пути. В прихожую вышел человек, кивнул, с ним уже поговорили.

Мы сели и поехали.

Долго стояли в пробках, был вечер, заполошный четверг, темно, огни, огни, пестрое море огней на уровне бамперов, шевелящееся у поверхности земли. Гарь, вонь – и спокойное, грустное лицо этого перевозчика с берега на берег. Он молчал, а я сидела и вдруг заплакала.

Мой перевозчик спросил:

– Виктор был вашим другом?

– Нет, нет.

Ему позвонили. Он ласково говорил с какой-то Машенькой, больше слушал, чем отвечал, и ничего не сказал о похоронах.

– Машенька, я тебе еще сегодня позвоню. У вас утро? Ну вот. Тебе в школу. Я перезвоню когда? Хорошо.

Судя по всему, это был звонок из Америки, и, скорее всего, это звонила его дочь. Судя по всему, она тосковала там без него. Судя по всему, его жена увезла дочь туда, за океан.

А сегодняшняя вдова-то как раз и оказалась его сестрой, меня предупредили («тебя повезет ее брат, ему по пути»). И девочке сегодняшние передряги, новейший муж тетки и его похороны были совершенно ни к чему.

Девочка, видимо, там плакала о нем, о своем отце.

Он редко говорил, как-то заученно, может быть, ему было неудобно отвечать при мне.

– Маруська, ну мы же договорились… Ты приедешь уже летом. Недолго осталось, недолго… Ну что ты… Ну перестань, маленькая. Будем рыбу удить. За грибами пойдем.

(На дворе стоял октябрь.)

– А, да, ну да, на Рождество… Твои лыжи висят на веранде. Повезу тебя на санках. Елка твоя выросла, игрушки в ящике все в бумажках и ждут.

А я все плакала.

Я плакала от безмерной любви к нему. От налетевшей на меня жалости к этому человеку, которого я увидела десяток минут назад. От его безнадежного взгляда, от его доброты, от его удивительного голоса.

Так бывает.

Похороны ударили наотмашь, я осталась без обычной защиты.

Больше я его никогда не видела.

…Через полгода мне позвонили:

– Ты знаешь, помнишь того человека, который тебя отвозил?

– Какого?

– Ну брата Ларисы, ну помнишь, похороны-то… Брат Ларисы, у которой муж тогда умер…

– Нет.

– Ну ладно. Все равно. Бедная Лариса, этот ее брат погиб.

– Боже ты мой. Бедная Лара…

– Бедная Лара.

– Боже ты мой…

Неспящий

Господь дал ему слишком много, так он сам считал, и спрашивается, что тут за грех, однако он выговорил эту фразу как покаяние, сидя за убогим столом в ресторане какого-то занюханного пансионата на прощальном банкете.

Но это был его единственный подвиг – сказать что-то понятное народу, правда, никто и не слушал мэтра, там все было на столах, вино, дешевая страшная водка, какое-то паленое шампанское, затем вода в двухлитровых пузырях, причем самых химических расцветок, от несуществующей в природе типа изумрудной до такой же оранжевой, далее: бутерброды с красной икрой (слегка комковатой и усохшей, правда), огурчики соленые помятые защитного цвета (как обмундирование б/у в лоханке), грибки соленые того же сорта, фрукты заморские (зачем-то нарезанные, причем еще вчера, а: чтоб не увозили в пакетах), короче, роскошный русский стол от спонсоров.

Влад бухтел:

– Печалуюсь, все научились говорить, сил нету.

(Да, все разговаривали помимо него.)

– Я один раз сказал одному великому поэту, наверное. Пришла моя подружка, говорит, ты стихи писать не умеешь. Он сидит, лицо серое, и сын напротив, я говорю, я бы тут немного исправил.

Т. е. идут воспоминания. Никто не слушает.

– Сын его женился на физике. И все, казалось бы, в порядке. Моя подружка пришла. Она говорит: «А вы знаете?» И никто не знает. Увидели, что она голая, и моя жена тоже. В сеть одета. То есть все видно, сеть на осетров, ячея крупная. Даже я поразился. Она у меня осторожная, много водки не пьет. Попробовала – вкусно. Ее даже милиция не берет, опасается. Только не делай движения навстречу своему счастью.

Шум, гам, уважительное бульканье по стаканам.

Он шуршит:

– Одну из кошек отправили в эмиграцию. Во Францию. Она так плакала, кошка уезжает.

Дама, сидящая напротив, ему говорит:

– Вы гений. Я буду за вами записывать.

Он отвечает матом и продолжает тянуть резину, не забывая опрокидывать.

– Однажды он пишет письмо главному: «меня уверяли».

– И что?

– Один говорит: «Ты с женой живешь?» – «Нет еще».

– О, как это знакомо.

Он:

– В четвертом веке жила пржевальская лошадь. Она сказала, моя любовница. Из нее делали сыр. Почему в четвертом? О сыре я уже не говорю.

– Вашей любовнице сколько?

– Порядочно. Ей шестьдесят первый. Ее перевели из одной школы в другую и опять посадили в первый класс. Жена моя сказала: без денег небось? Нет, я постараюсь. Но не постарался.

– А мне тридцать.

– Послушайте, какая тайна у Блока? Ведь так нельзя рифмовать, твоё-моё.

Кто-то с уважением прислушался, передал по рядам: «Хлебников отдыхает».

– Она в народе заяц.

– Почему?

– Зоя. Она начинает читать Евгения Онегина. Ой, так нравится. Сил нету. И не дочитала. А чем там кончается? Я знаю, мне рассказали. Плохо.

– Вот видите.

– Было упомянуто имя Давида. Она, значит, поясняет, о, господи, Давида Бурлюка.

Он за столом не ест ничего и вообще все эти пять дней не ел. Он с другом Аркашей по принуждению только вчера спустился в ресторан, и то опоздали. Приползли (рассказывал друг) два красавчика в пустой зал, официантки столики уже подмахнули тряпками и ушли. Пол мокрый, столики тоже. Аркашка, заботливый друг, потащился за переборку в кухню, никого там не выудил, поварихи, видимо, тоже разлетелись. Зато он нашел (рассказал потом) кастрюлю, подозрительно полную, хотя эти жирные макароны в ней были какие-то уж слишком, он выразился, «неоднородные», слипшиеся кучками или клубками, прямо как дохлые. Аркашка потащил эту кастрюлю другу, поставил на мокрый столик, затем следующим заходом выудил на мойке вроде бы чистые (из груды) вилки и какие-то сыроватые тарелки. И, чувствуя себя Робинзоном, первооткрывателем (как он выразился) и кормильцем, до этого времени они с другом только пили, Аркадий стал ковырять, видимо, в кастрюле, выуживая оттуда отдельные макаронины из этих созвездий, он потом говорил поэтически, что они были прям как отвердевшие морские анемоны со щупальцами, причем в чуждой воздушной стихии. Т. е. они топорщились в разные стороны якобы. Но на этом занятии (он придирчиво, видимо, осматривал поднятые на вилку эти жирные щупальца, прежде чем кормить друга) его застала дама, какая-то местная надзирательница, типа менеджер, и она заорала:

– Что вы безобразничаете тут? Это же для собак!

И забрала кастрюлю.

Аркашка, однако, не сдался, у него в запасе было еще пара кусочков черного хлеба с прилипшими к ним чужеродными крошками белого цвета (видимо, от батона) и прихваченный (украденный) с плиты теплый чайник.

Друзья пообедали, деликатно съев по куску хлеба и выпив по стакану того чая, который болтался на дне алюминиевого чайника, это были какие-то разваренные лоскутья, и хотя сам напиток показался им кисловатым, но друзей все время подстегивал взгляд менеджера, которая стояла у дверей, и они насильно ели и пили, показывая, что недаром пришли, и ожидая гневного вопля «это же для собак!».

Почему Аркаша повел друга вниз, в ресторан: потому что всё предыдущее время ему приходилось носить наверх тарелочки с кое-какой едой: надо ведь есть кипяченое. И он ставил все это перед Владикиным креслом на столик, чтобы потом с руганью уносить все это же вниз в нетронутом виде и затем менять шило на мыло, опять тащить и забирать, и Аркаша замаялся, потому что Влад не ел ничего, только пил и пил местную даровую водку, которую друг таскал ему, делать нечего, ежедневно с ужина две бутылки, свою и его. Там участникам ставили на каждый стол по четыре, по числу едоков. Аркадий, не пропадать же добру, забирал это дело в какой-то потертого вида пакет, найденный у входа в сугробе, кем-то почему-то брошенный, и за сутки они это дело употребляли. И Аркаша потом должен был до самого утра выслушивать Владикино бормотание. Влад остановился в своем развитии на том, что перестал есть, спать, мыться и переодеваться, даже носки не снял ни разу, приговаривая в ответ на призывы друга, что зачем, они и так неплохие. В пиджаке и свитере, слегка помятый, он так и сидел все пять суток в кресле, очень редко ложился и сразу же вставал, пересаживался на свое место опять.

Но вот если Аркаша покидал его, уходя, к примеру, в душ, то Владик довольно скоро начинал скрестись в дверь ванной, скрежеща: «Ты что там, плаваешь?»

Говорить он не мог, шептал или хрипел, и в ответ на вопросы непосвященных «Что с голосом?» отвечал, улыбаясь, одно и то же: «Пивка холодненького попил».

Эта его улыбка кого угодно могла сбить с толку: чистые, крепкие, молодые зубы, но не врастопыр, а с мимолетным блеском, рот от уха до уха, при этом смеющиеся глаза, седая, аккуратная бородка и рыжеватые, соль с красным перцем, волосы, уложенные от природы на лоб довольно аккуратной челочкой. Любимчик!

Да, Аркаша и Влад были мастерюги довольно известные, и их сюда, на фестиваль каких-то искусств, на заснеженные берега большой реки, в самую глухомань русской провинции, завезли на автобусах организаторы, чтобы они любовались произведениями каких-то неведомых молодых алкоголиков, из которых один в первый же день, надравшись на вступительном банкете, вышел ночью в мироздание с пятого этажа, как-то распечатав заклеенное на зиму окно, матерясь насчет того, что эти падлы законопатили ходы-выходы, спасайся кто русский, одна жидовня. И вылетел на волю тяжелым птенцом из этого гнезда разврата и ахнулся в сугроб, хорошо что при свидетелях, они вызвали скорую, и затем, из реанимации, он как-то умудрялся требовать водки и слать проклятия, что все равно его творчество не оценят, и интересовался насчет первого места (а там были, действительно, какие-то номинации и даже, как везде, приз симпатий простого народа).

А все здоровые, пока летун тлел в реанимации, продолжали вливать в себя животворную влагу, нектар богов и амброзию, так что Аркаша стал не только вечером приносить наверх, как заботливая молочница, бешеное молочко, но и уже утром старался, всполошенный мученическим видом Влада, который не спал на кровати ни единой секунды. И теперь в час завтрака Аркаша заталкивал свою распухшую ногу в сапог и волокся с пакетом в ближайший магаз с пышным названием «Минеральные воды». И возвращался, побренькивая на ходу, с уловом, входил в номер, со скрипом зубовным стягивал сапоги и поил Влада, делал животворное вливание, лелея надежду наконец уложить его спать, убаюкать, заткнуть этот неукротимый фонтан, булькающий, сипящий какие сутки подряд.

– Ты смотри у меня, уже глаза красные, не сплю с тобой, – увещевал Аркашка соседа, но Влад все хрипел свое не останавливаясь, бормотал без умолку, глядя веселыми глазами с бугристой морды, как если бы картофелина вдруг начала смотреть на своего заботливого хозяина.

Причем картофелина-то, хоть и бугристая была, но ладная, легкая улыбка освещала лицо Владика, какая-никакая причесочка на голове, пиджак щегольской в мелкую лапку, брючки песочного цвета, и совершенно ничем не пахнет, кроме водки, в первый момент, как святой, избежавший тлена: мощи, и всё. Проспиртованный организм, никаких других процессов, кроме прямой перегонки спирта по жилочкам. Элегантный как денди пятые сутки, а когда Аркашка заседает в жюри (Влад тоже член этого органа, но его притормозили на второй же день, он без остановки журчал какую-то ахинею, и его сделали выносным членом жюри), – так вот, когда Аркадий дежурил-журил, Влад пропадал от недостатка внимания и бродил по номерам как продажная шкура в надежде, что нальют. Заходил без стука, как к себе, садился, начинал беседу. Там, в комнатках, жили преимущественно дамы, нестарые создания, каждая со своей биографией и каждая с заначкой в шкафу. И он сразу начинал вести речь. Новенькие, они тут же спрашивали, а что с голосом.

– Пивка холодненького попил, – шептал он и так и шептал час, два.

Эти его невольные феи, черненькие, беленькие, некоторые даже с ярко выраженной способностью выпить и нецензурно самовыразиться со словами «ты гений, да и я гений», а то и влепить по морде, – даже эти опытные дамы пугались, слушая его шелест, сип и бурление, и не в силах бывали ни возразить, ни ответить любимым матом. Правда, выход находился быстро – обычная формула «простите, мне тут срочно надо».

Старики болтливы, невольные слушатели нерешительны, но аудитория капризных деятелей искусства не такова. Разойдется без церемоний, даже не извинившись.

Он вскоре прославился, что называется, в кулуарах, так что девки запирались или безмолвно вставали и выходили вон, ничего не объясняя, и Владик Петрович оставался в одиночестве, но ненадолго – он тут же опять пускался в путь. Так ребенок ходит по гостям, нищий ходит по помойкам, безумный не в силах остановиться в своем кружении – но Влад был другой масти.

Здесь, правда, многие участники встречи не видели друг друга годами, деньги мало у кого водились, старые друзья встречались только на бесплатных поминках и презентациях мемуаров, вышедших за счет каких-то спонсоров, пойманных издателями (и торжественно выводимых на сцену в финале, типа «награда нашла героя и вот он»), и потому, увидевшись тут, в пансионате, деятели культуры охотно сиживали вокруг бутылки по номерам, вспоминая минувшее, и вот эти-то люди встречали классика Влада радостно, наливали ему, и вскоре следовал известный вопрос и знаменитый ответ про пивко.

И Влад, со своей широко распространенной по средствам массовой информации улыбкой, сразу и беспрепятственно начинал монолог, гипнотизируя кроликов прищуренными глазами удава:

– Плывем с приятелем за водкой. Поплыли на тот берег, приплыли, четыре купили, и как только он взял эту водку, раздарил друзьям.

– Но сами-то выпили? – спрашивает кто-то.

– Да, да! Поплыли обратно, перевернулись, ни водки и сами еле живые. (И, без перехода, хитрый вопрос.) Знаешь, какой у них там рабочий час?

И торжествующе:

– Оба!

– ?

– Оба-два! Два часа они работают, потом шабашат.

Они слушают, кролики, не в силах вставить ни словечка, потом спасение, друг приходит забирать Влада, тоже любимец и классик, ему наливают, но уже тут ужин, мастера удаляются в свою замкнутую обитель, Аркадий затем спускается в ресторан за водкой и исчезает, неся еще и блюдечко с котлеткой. И здесь кроликов настигает последний удар, им сообщают, что у Влада Петровича-то была операция на горле, прогнозы пока хорошие, но боль адская, он не спит. Не может лежать. Пьет, глушит водку.

А затем финальный опять-таки банкет, и автобусы увозят всех с гостеприимных бережков замерзшей реки, увозят по домам, кому куда. Влад едет прихлебывая. Аркаша, предчувствуя обстановку дома, терпит, мучаясь со своей больной ногой, вогнанной в сапог, не застегнуть уже, пять дней водки сделали свое дело. А Владик с неестественно прямой спиной все булькает, хрипит о том, что пойдет сейчас с Аркашей к нему домой, к хорошей Аркашиной жене (своя боевая подруга терзает Владика из-за режима, насчет Зойки она пока молчит. Зойка – полуцыганка с художественными наклонностями, которые Влад наблюдает с уважением и всячески развивает, читает, например, ей вслух еле слышно и вообще провозглашает при всех: «Моя любовница!» Купил ей масляные краски и любуется ее холстами, до того доехало. Зойка, ее руки – она работает пальцами – и все вокруг в результате в пятнах).

Аркаша пока что не поддерживает эту идею насчет гостевания, молчит, потому что прошлый раз Влад пришел в гости на две недели, да и Зою с красками вызвал. И в конце концов за ним приехала жена, она и увезла его домой, в нестерпимую жизнь с облучением, промываниями, неуверенностью насчет водки, а Зойка сбежала, она вообще все время норовит смыться домой к внукам. На людях Владик держится, а дома он все спрашивает:

– А что, еще завтра будет день? Скучно причем.

Все вернулись, и еще долго девы со смехом рассказывали про Аркашу и Владика, пока цепь времен не прервалась: Аркаша попал в больницу с инфарктом, все шло нормально, его даже перевели в отделение, дали палату на двоих, жене сказали, что пить ни в коем случае нельзя – ни грамма. И вдруг он умер.

На поминках, в зале ресторана, Владик ходил среди публики, не садился, хрипел что-то, а потом сказал Аркашиной жене:

– Я последний его видел, он один там лежал как этот, никого с ним не было, один я к нему пришел с бутылкой отметить. Он меня никогда не бросал, я его зачем?..

– Ты вечером пришел?

– Да, пятеро на круге было.

– Пять часов. Аркаша умер в восемь.

– Меня в восемь это… попросила матрешка. Что гардероб закрывается. Так бы я с ним и ночь сидел.

Жена собаки

Это тайный рассказ о таком героизме и самопожертвовании матери, о таком всепрощении, что целый дачный поселок хранит его как свою тайную и главную легенду – только для внутреннего пользования, неохотно ее рассказывая посторонним, хотя она и прорывается наружу как адское пламя – и не без некоторого осуждения тогдашних соседей за их в данном случае дурное поведение.

А домик, где когда-то жила она, мать этого сына с ним вдвоем, как-то незадачливо разрушился без призора, все боялись даже рядом ходить, разве что мальчишки-разорители тайно пробирались туда и успешно ускоряли процесс, потроша гнилые внутренности избенки.

Так что вскоре от нее осталась только кучка гнилых досок и торчащая труба, которую деревенские алкаши все-таки разобрали зимой по кирпичу.

А что стало с тем дебилом, сыном матери, когда она ушла по невозвратной дороге прочь из этой страшной жизни, никто так и не узнал.

Они вообще были посторонние в этом дачном поселке, населенном дружным коллективом одного из предприятий, как-то перепал им этот домишко, крошечный, фанеркой обитый, хотя и с печкой, и какой-то это все сопровождалось возней, то ли умер хозяин-инженер, одинокий и пьющий, но оказалось, что не такой уж одинокий, все-таки была в прошлом какая-то жена, причем жена неразведенная, да и с законным сыном еще. Коллектив хотел погнать эту постороннюю жену, своих очередников хватало, однако по каким-то законам тот хозяин, что уже занял домишко, кто вскопал огородик и посеял там все на майские праздники, а в июне приехал с семьей приводить дом в порядок и наконец заселить туда детей и бабушку, он что: он застал в своем доме чужую женщину, которая уже мыла крыльцо, то есть явно все прибрала внутри. На крики и ругань из домика высунулся огромный парень с лицом урода, небритый и в одних трусах, заорал и схватил лопату, стоявшую у крыльца. И двинулся на пришельцев.

– Уходите, – крикнула женщина, – он вас убьет, ему ничего не будет, он больной! Бегите все! Колька, стой! Нельзя туда! Колька, иди ко мне, конфету дам!

Приехавшие заметались и кинулись вон, пошли к соседям, вместе с ними гурьбой двинулись к председательнице правления, кричали, что они в очереди первые, ждут уже десять лет, что уже все вскопали и посадили, а женщина-председатель Агнесса Михайловна сразу ответила, что это законная жена и сын того умершего хозяина, и что сын инвалид. И был суд, и им отдали и квартиру, и дом в поселке, всё. Очистится еще владение, тогда оно будет вам.

Так и поселилась эта пара, женщина и ее сын, в дружном поселке, где люди запросто, с пирожком и бутылкой, друг к другу уже много лет ходили, где мужики таскали, копали, колотили молотком и работали топором, пилили и пили, а где женщины сажали, пололи, поливали, собирали и варили на зиму, в том числе и самогонку, где растили детей и провожали стариков.

В этом племени существовали свои лидеры, Агнесса Михайловна, морщинистая и румяная красавица, у которой был лучший сад в регионе, руки лопатами и постоянный радикулит, и свои страдальцы – как, к примеру, козья мама Таня, у которой водилось этих рогатых целое стадо, да было три овчарки, да пять котов, и которая жила в своем домишке круглый год одна, и спасибо что одна, поскольку в ее городской квартире царствовала дочь Ленка, немолодая инвалидка по шизофрении, а также ее пьющий муж и наркоман сын. Вся эта городская семья пила и курила на пенсию Ленки, а кормилась на все то, что запасала козья мама, продавая молоко, варежки и шапочки из козьего пуха (ее питомки были породистые). Но Таня разорялась на деньги только тогда, когда к ней являлась Ленка, которая с ходу начинала орать, что будет теперь тут жить, с мамой, как клёво, тут природа, а что эти торчки ей надоели. При этом Ленка активно ловила на себе чертенят и каждого выносила за порог дома, крича, что они ей пердят. Козья мама тогда давала Ленке денег, и больная приходила в себя и бодро пилила на электричку (важно было дать денег именно по расписанию, чтобы Ленка не завязла надолго). С собой Ленка увозила кило козиного творога, мешочек картошки, сколько-то банок соленых огурцов, банку варенья и пакет яблок. Но ей приходилось частенько останавливаться, складывать груз наземь и основательно чиститься, работая руками и ругаясь. Болезнь!

И тут в поселок явился еще один дебил, с лопатой. Такой и убить может, надо бы чтобы она, мать его, укрепила изгородь. И как она с ним справляется? У него разум двухлетнего, он только-только что-то говорить научился, такое впечатление, он вечно в трусах и садится по надобности где придется, до сортира не доходит. А уж показывать глупости – тут он шутник первостатейный, забор ведь невысокий, люди видят все, и он видит, как кто мимо дома идет. Беда, беда пришла в дачный поселок, детей на всякий случай пасут подальше, но их не удержишь, мальчишки бегают мимо того участка, и у них развлечение, стрелять в урода из рогатки. Парням это как охота на мамонта, причем безопасная, калитка-то заперта на замок. У них инстинкт, как игра в войнушку, вдоволь пострелять, а потом быстро смыться, племенное, древнее занятие, причем с полезной целью, извести чуждый элемент из своего поселка. Но раз как-то он сломал калитку, вывалился в проулок со своей лопатой и рассеченным лбом, хорошо что ноги у него заплелись, рухнул, завыл «Ма-а!», она выбежала, подняла его, увела.

Девушки вызывали у дебила вполне понятные желания, при виде их он хлопотливо опускал трусы, желая понравиться, поэтому Агнесса пришла с отрядом родителей на решающую беседу с мамашей.

Та приняла их достойно, усадила под навесом за вкопанный столик, налила чаю. Дебил смущался, сидел дома, глядя из открытого окна своими мелкими глазками. Что-то он волновался, что-то чуял, совершенно как обезьяна, бил себя по голове и щекам, мычал.

Мать ответила на все обвинения и угрозы, что понимает ситуацию и лечит Сережу, дает ему размолотые таблетки в каше, потому что он не может глотать ничего твердого, не умеет. Сережа, сказала она, мухи не обидит, но ему регулярно разбивают голову камнями, ваши же ребята, за что? Он плачет от боли, а мать не может его защитить. Ваших бы детей побивали камнями!

– А что он фигуряет без трусов, кому это надо, – веско сказал полковник в отставке.

– Вы ему штаны на лямках сделайте, – посоветовала Агнесса. – Такой комбинезон сшейте. Чтоб не снимал.

– Да он только что научился не пачкаться, – сказала мать. – Я его учила этому долго, чтобы именно он снимал, когда надо. До того приходилось стирать все время, а при такой погоде ничего же не сохнет! А теперь умеет снимать. Он же вам показывает, какой стал умный, чтобы его похвалили. А ему разбивают голову. За что?

– Комбинезон зашитый и памперсы к нему, – продолжала гнуть свою линию Агнесса.

– Нет у нас денег на памперсы.

– У меня тетка так все с себя снимала, лежала голая, я ей сшила комбинезон, мы его только на ночь разрезали, меняли памперс и снова зашивали. Прямо как куколка лежала, – объяснила Агнесса.

– Я ведь сколько сил приложила, чтобы трусы носил, он ничего не мог терпеть на теле. Зимой тоже ходит в одних трусах и не понимает, почему ему холодно, плачет, прячется под кровать.

Так посланцы ничего и не добились, пошли, а Агнесса все твердила, что бедная, бедная она. На прощание та ей сказала, что квартиру сдала и зиму они тоже тут будут жить.

Делегация на ходу и это обсудила, что и пусть одни живут, быстрей подохнут. Агнесса и еще одна женщина возражали, живые же люди.

– Печка есть, картошку те им посадили вон с моркошкой забесплатно, за молоком будут к козьей маме ходить. Собаку им надо завести, у козьей мамы опять приплод, подбросили ящик щенят. Нет, собаку нельзя. Дурак ее на улицу выпустит на детей. Нет, собаку им надо, зимой-то мало ли кто зайдет. И пусть заходит, на черта они нам.

И все начали поминать зимних грабителей и делиться советами как уберечь дом.

А вослед толпе Сережа выбрался из двери и показал им, как он умеет. Ну что тут поделаешь!

Они действительно остались зимовать, мать и ее сын в трусах, за водой мать возила санки с баком к дальнему колодцу, козья Таня рассказывала, а на Новый год эта горемыка даже приползла к ней с подарком, пока не стемнело: принесла Тане новое ведро, купила на станции, и рассказала, что Сережа очень полюбил взрослого щенка, взятого от Тани, спит с ним, ест с ним вместе из лакушки и даже остается один дома при собачке. И гавкает, и визжит с ним! Короче, воспитался в собаку, решила Татьяна. Чистый Маугли, отвечала Агнесса, которой Таня и позвонила рассказать о новостях. А пес-то серьезная псина, полуовчарка, добавляла Таня, лает на любой посторонний звук. Если что, то воров спугнет этот двойной лай. Двойной, повторяла Агнесса.

А поселковые сторожа оба пьяные по очереди спят в дежурке, только пьют и спят. Ночью носа не высунут, да и днем. Гнать их надо! Мишка-сторож с большого ума приперся к матери дебила, как к новенькой, просить взаймы, так Джерри так на него кидался, и Сережка с ним за компанию лаял, и Мишка кубарем от них катился в результате, это мать Сережкина рассказывала.

Так, вроде бы, привыкало племя к новым своим уродам, но летом поселок посетила иная мысль. Было выдвинуто совсем другое обвинение.

Дело в том, что у Сережи к майским, как раз когда все приехали на посадки, началось обострение. Весеннее, как у всех психов. Сережа очень кричал в доме. Там все грохотало, валилось, бешено лаял Джерри, а потом вдруг шум затих.

Бабы-соседки, чуткие и все как одна догадливые на самые такие темы, поняли коллективным разумом, что дело нечисто: Сережка повалил мать. Она, вроде того (ближайшие дачи были на стреме), еле ползала по участку после всех таких дел. Была бледная и не отвечала на вопросы из-за сетки, отгораживающей ее от соседей, просто как сама сумасшедшая. Он же зверь, животное, спрашивали ее, как вы там. Она не отвечала никому. Ясное дело. И по участкам ползло: ему все равно на что взлезть, обезьяна.

Мать, однако, вела себя в дальнейшем как обычно, ходила за молоком к Татьяне, а на ее вопрос, не случилось ли чего, вид у вас какой-то неважный, отвечала – нет, ничего, все идет как шло, изменений в судьбе не предвидится.

Вот в то лето у них впервые появились признаки зажиточности, мать Сережи поставила более высокий забор, теперь частично скрылся из виду этот зоопарк, в котором лаяли в два голоса животные, Сергей и Джерри, лаяли на каждого пешехода и в особенности на машины. И больше никто с улицы через забор не пулял камнями в несчастного Сережу, мать все рассчитала, всю высоту, правильно. И только когда дети сообразили и стали стрелять из рогаток с высокого дерева, растущего на другой стороне проулка, мать, видимо, задумалась. И глухой ночью дерево это было спилено неизвестно кем, все слышали, что работает бензопила и одинаково лают две собаки. По домикам встрепенулись, а потом поняли, что не у нас, и ладно. Но где, увидели только утром. Свалено дерево было правильно, вдоль забора, ничего не повредили, и время выбрали, когда хозяева убрались на ночь в город. А что сомневаться, все погрузились с криками в машину и уехали в десять вечера. Не в гости же в такую пору.

Но что сын действительно использует мать, все это в результате тоже поняли, беготня по участку была видна из-за сеток по соседним огородам, мать скрывалась в доме, он тоже, взрослый псих, мужчина, что вы хотите, и она вынуждена была отдаться, слишком слаба оказалась к закату. Может, она боялась, что он кого-то еще завалит, и брала грех на себя, предположила Агнесса.

Никто ничего не видел и не слышал, но племя от первого огонька, от легкой догадки зажигается и тогда уже всё понимает, причем самым бесстыжим, самым развратным образом, такова особенность коллективного разума. Ему являются наиболее дикие из возможных вещей, подсовывая сцены почище чем в порнофильмах. А некоторые говорили, что она и с коблом своим живет, вон как его гладит и кормит!

Тут налицо было осуществление самых смелых предположений, даже желаний, если говорить точнее. Так сказать, порнография в устном виде, фольклорный жанр, заветные, т. е. неприличные, сказки. Народное творчество в стиле Боккаччо. Человек ведь везде и всегда один и тот же, и авторы порнофильмов – не больные выродки, а трезвые люди, понимающие аудиторию.

Поселок открыто, посмеиваясь, выражал свое отношение к бедной матери, когда она проходила мимо – на станцию в ларек или к Тане за молоком. В дело включились болельщики за кандидатов в очереди на членство, собираясь вызвать психоперевозку и очистить дачный кооператив от всего позорного, а затем отдать домик очередникам.

Вдова же, делать нечего, продолжала жить в позоре, предполагаемая жена своего сына и жена собаки, квартиру-то в городе она сдала и купила даже сильно хромой велосипед и ездила на нем на станцию, и ее с участка провожал тоскливый вой двух заранее тоскующих существ. Они по ней тосковали в ее краткие отлучки, а уж в длинные поездки в Москву она убиралась всегда тайно, боясь поселковых, всегда на ночь глядя, когда огоньки гасли, мчалась на велосипеде, возбуждая всех чужих собак по пути (которые глушили своих ее зверей). И возвращалась она ранним днем, видимо, уже с пенсией или с платой за квартиру.

Своей единственной собеседнице, козиной матери, она тоже ничего не рассказывала нового, все больше слушала и кивала, глядя своими отсутствующими глазами в лицо Татьяны, и с каждым годом она все больше ссыхалась, а годов этих было ровным счетом десять.

Как-то однажды вдруг никого не оказалось в доме, и всё.

То ли мать почувствовала приближение своего конца, то ли ее сын-собака захворал и она вызвала ночью скорую, но как? К Тане, козьей матери, она не обращалась, а ведь именно с ней у нее был единственный контакт. Но как-то собачья мать справилась, смерть не застала ее врасплох, она заранее приняла меры, оформила своего Сережу в ПНИ, психоневрологический интернат, чего раньше не хотела делать ни за что (козиная мать неоднократно заводила такой разговор, всем же будет легче, а дети неблагодарные твари, вот взять хотя бы мою, которая чертей гоняет, – но жена собаки один раз ответила, что их там, в ПНИ, мучают, колют им галоперидол, их парализует, и конец. Убивают. Там Освенцим, добавила она).

Всё, исчезла мать, исчез собака-сын и собака Джерри, ее мужья, дым больше не курился над крышей домика, и претендент там не поселился, потому что все уже было разграблено и разбито поселком, да и домишка почти развалился, причем очень быстро. Как будто это она поддерживала его своими тощими плечами, она, жена собаки.

Окна и двери поженили местные алкаши, а вещи растащили и раньше, причем соседушки, племя. Одна семейка протоптала дорожку, а остальные всполошились, как же так, нам ничего, а им всё. Все оставленное без охраны разъест разум племени, в том числе и человеческий материал, заметьте. Заметьте.

Испытательный срок, и всё

Интересно, что в чужом дому одни чувствуют себя хорошо, и хозяевам именно такая позиция нравится. Другие же, придя, чувствуют себя стесненно, как-то жмутся, и хозяева тоже ощущают эту стесненность, и им это неприятно, скорей бы ушел.

И вот, когда мужчина входит к женщине как хозяин в первый же раз (это че у тебя, выкинем), баба на это всегда покупается и начинает бормотать, что собиралась, но все некогда. Слово «выкинем» вселяет в нее надежду, что ли.

И вот он, такой, приходит, деловой, все схватывающий, «что у тебя парень не спит, телик смотрит», и кругом одни соображения. Пошел в уборную и в результате на следующий день опять пришел (а предыдущий вечер кончился на том, что переночевали вместе) и принес седло от унитаза! Затем, ища места для своей сумки в прихожей, увидел дверцы, это что, стенной шкаф, открыл, посыпались какие-то папки (Лара работала в газете), выпал тяжелый ящик, раскрылся.

– Это не место, – поднимая ящик, сказал мужик, – вообще тут нет места, отдельная квартира называется.

С грузом на плече он подошел к приоткрытому окну и вывалил ящик наружу. Попутно сковырнул кастрюлю и горшок с цветком с подоконника. Разлился борщ, посыпалась сухая земля.

Пока женщина вытирала пол и подоконник, мужчина пришел с еще одним ящиком.

– Погоди, это нужно, – крикнула она и перехватила ящик.

– Ну я тогда не знаю, – с вызовом произнес он и пошел в прихожую.

Она испугалась – сейчас этот уйдет – и, поставив ящик под детскую тахту, кинулась за ним следом, но передумала останавливать посетителя, а мимо него помчалась с третьего этажа. Там, внизу, она стала разбирать все выпавшее из выкинутого ящика. Это была старая обувь. «Хорошо что поздно, – подумала она, таща груду мокрых вонючих туфель и стоптанных сапог в помойку, – никто не заметил». Среди оставшегося на тротуаре в следующий заход она вдруг обнаружила новые детские сапоги – как раз Димке на эту зиму! Подруга подарила, ее парню осенью новые сапоги оказались малы. И валенки мокрые пришлось взять, пригодятся Димке.

Вернулась радостная домой, увидела, что мужчина доедает со сковородки холодную жареную картошку с котлетами – Димка опять ничего не поел, – и радостно сообщила, что вот где нашлись еще год назад подаренные сапоги! Для этого надо было выкинуть, ага?

Тот, к кому она обращалась, только дернул плечом.

И ни слова про то, что все было расшвыряно по мокрому тротуару и по лужам, тем более у соседей под окнами, хорошо, что уже все спали. И валенки быстро спрятала в тот же шкаф, пока этот стоял спиной и ел, почему-то ножиком и пальцем.

А, вся посуда стоит после вчерашнего в раковине! Сам же и сложил все туда.

Но сегодня он этим брезгует.

– И еще выкину, – с набитым ртом сказал едок, – все из шкафа, завтра.

Затем он посетил туалет с новым сиденьем под мышкой, вынес оттуда старое и тоже кинул в кухонное окно.

Хозяйка помчалась вниз, треск и гул разнеслись по окрестностям.

Весь следующий день (позвонила на работу, что будет готовить материал дома) она разбирала шкаф, множество книг оказалось на выкидание, папки со старыми материалами, туфли красивые без одного каблука, танцевала чарльстон в клубе, где теперь тот каблук? Порядочный человек пришел жить, надо понимать, у него своя комната в старинном доме в коммуналке рядом с такой же комнатой мамы, мебель модерн, ждут расселения. Всё в центре, Никитские ворота. В переулке. Новый кавалер знаменит своей комнатой в тридцать метров на первом этаже и своей тахтой на шести ножках. Тахта стоит невидимая, за шкафом, за такой темницей в египетском стиле. Называется «сексодром». Мать, правда, гоняет его набежавших гостей среди ночи из-за стола.

А эта его новейшая подруга живет в поселке под Москвой, дали квартиру от газеты. А электричка – она ведь как метро, полчаса – и ты около работы. Но ему все не нравится. Он покрикивает. На парня особенно. Пришлось мальчика переселить на раскладное кресло в кухню, а на его тахте теперь спит мужчина, он любит простор и свободу. Раскладное кресло мать поднапряглась и купила новое.

Вообще траты, она пожалела мужика и нашла ему осенний плащ в секонд-хенде и там же – попались сразу, и довольно удачно – рубашка и куртка светлая его размера, свитерок, а вот за брюками пришлось пойти мерить, что при его придирчивом характере оказалось нелегко, он брезговал. Но в летних щеголять не станешь в октябре месяце! И сапоги ему купила довольно удачно. Назанимала, правда.

А вот за мужским бельем они ходили в поселковый магазинчик, и что, купили. Она купила, вернее. Что-то у него произошло в жизни. Скрывается?

Он вообще не ходил к себе домой. И, судя по всему, сменил работу. Из дому никому не звонил. И ему никто. Странный человек!

Она с ним познакомилась в гостях у школьной подруги, сидели рядом, смеялись, и вот прямиком оттуда он и поехал ее провожать – сначала на вокзал, потом на электричку, а потом по тропе вдоль путей.

Как ни странно, переезд к ним мужчины подействовал на Димку. Вообще-то он был двоечник и писал «корову» через «а». Но то ли ему была нужна мужская рука (проще говоря, ругань и нотации), то ли тут произошла случайность – в разоренном по указке нового жильца стенном шкафу среди рухляди Димке попалась книга «Занимательная физика» и задачник по той же физике (книги ушедшего от них отца). Он быстро все решил и запросил еще чего-нибудь почитать. В результате его приняли в физматшколу и сказали матери, что растет большой ученый. «Большой безграмотный ученый», – горько пошутила образованная мать, на что ей ответили, что у него другая грамотность, высшая.

Дожили до зимы, мужчине пришлось покупать зимнюю куртку, он ел, спал, скандалил с Димкой. Хозяйка иногда работала ночью в ванной, поскольку и в комнате, и в кухне спали ее мужички – а надо было отдавать долги и платить за Димкины дополнительные занятия. Вечерами взрослый смотрел телик без разбора, особенно любил спорт, орал, матерился. Димка был воспитанный пацан, молчал, когда взрослый начинал его учить тем же образом, что и игроков и судей на поле. Даже за табуретку хватался, и Димка тогда убегал к друзьям по дому. Один раз он так и сидел в подъезде до часу ночи, пока не приехала с последним поездом мать.

Что касается взрослого, то он брал деньги из ящика на свои нужды, а когда однажды хозяйка хватилась, то герой сослался на то, что видел, как Димон сам оттуда таскает.

С Димкой мать говорить не стала, он брал понемногу на школьный буфет, а вот в ящик она больше деньги не складывала. Это началось уже весной. Сожитель обнаружил недостачу и был тайно недоволен, перестал заниматься любовью и затем ушел, взявши все вещи, свои и часть общих, – к примеру, из дома исчезла со стены старая картина эпохи модерна, портрет женщины. Может быть, и что-то из шкафа, где хранились книги.

На телефонные звонки мужчина традиционно не отвечал.

За прошедший сезон, однако, он приводил в гости своих друзей – на собственный день рождения, к примеру. С ними у его незаконной жены завязались добрые отношения, как и со всеми. Она была милым и добрым человеком, хорошим товарищем. И вот эти новые друзья сообщили ей в ответ на недоуменные вопросы, что у ее бывшего умер отец, оставив ему большие деньги. И старый долг, из-за которого их друг скрывался (ему угрожали), теперь возвращен.

«Ах вот оно что, – подумала бедная женщина, – он просто прятался у меня, да».

И мысль о картине, которую он явно украл, стала опять ее мучить.

И о тех деньгах, которые она тратила на него, – на одежду да и на еду. Димка ел мало, она сама питалась частенько в буфете на работе, а дома только пила кофе. Но ужин и завтрак должны были красоваться на столе в полном объеме!

И через некоторое время, летом, она поехала к своему сожителю по знакомому адресу (в квартиру на Никитских). И так же, как ее в первый раз туда ввели (с этого началось их первоначальное знакомство, еще до всего) – через подоконник, рукой залезть в форточку и открыть шпингалеты, – так и она вошла в его комнату.

Он отсутствовал.

Она тем временем накрыла хороший стол с коньячком и села его ожидать.

Картины не было нигде.

«Продал», – подумала бедняга.

И тут вошел ее бойфренд, солидный, какой-то уверенный в себе, – он даже не удивился своей сожительнице, как будто ждал ее со дня на день. Хотел было что-то сказать, но увидел дорогой накрытый стол и потеплел. Сели, поели, выпили, им несколько раз пыталась помешать его мама, она совалась в дверь и настойчиво звала сына.

Он отвечал: «Я занят, не видишь? Ко мне жена приехала». В следующий раз он крикнул: «Ну не сейчас же ты пойдешь платить за квартиру?» Она еще раз сунулась, он ушел и закатил громкий скандал. После этого мать на какое-то время стихла.

Он сказал раздраженно:

– Просит меня заплатить за квартиру! Она уже месяц не платит.

– А всегда платила?

– Да. Что ей в голову въехало!

– Может быть, считает, что тебе пора тоже участвовать в этом?

– Да меня год не было!

Она хотела возразить, что за квартиру платят в любом случае, но промолчала.

Поели, после чего он попросил ее собрать посуду, отнести ее на кухню и помыть.

Когда она вернулась с мокрыми руками (полотенце в кухне висело грязноватое), он сам вышел из комнаты и явился с постельным бельем.

Отдал его ей, сказал «Постели на диване», она выполнила его указание, удивившись, что белье было несвежее явно.

Но что делать, легли, сделали свое дело. Затем начался разговор:

– Я тебе написала письмо. Прочти.

И он взял письмо.

А там были перечислены все траты за те восемь месяцев, что он жил в их доме.

Он ответил подробно:

– Ты не прошла испытательный срок. Понимаешь? Это был у тебя испытательный срок. Я решал, жениться или не жениться на тебе. Плохая маленькая квартирка в пятиэтажке под Москвой, ребенок взрослый, ты вообще зарабатываешь мало. Но ты была мне предана, я это ценил. Покупала всё – и ни слова. Мне это было приятно. А потом ты стала другая. Прятала всё. И я потерял к тебе доверие. У меня уже была одна жена, тренер по плаванию. Я занимался плаванием, был кандидат в мастера. Короче. Мы поженились. Она не захотела жить в коммуналке у меня, она снимала двухкомнатную квартиру для себя одной, ну и я переехал к ней. Но не с пустыми руками. Мама у нас в квартире немного помогала одной старушке, а когда эта старушка ночью умерла, все равно добру пропадать, мы перенесли часть ее мебели к себе и тогда вызвали скорую. Соседи кинулись всё выносить, но уже пришла милиция, ее комнату опечатали, там были наследники. Ну а мы с мамой той же ночью договорились с перевозкой, и мы все это – мебель и все упакованное, мама постаралась завернуть и обвязать веревками, люстру, картины, скатерти, настольные лампы и посуду – погрузили вот как раз через окно, ты этот путь прошла – и увезли к моей жене. Потому что соседи уже нос стали совать и наследникам звонить, мама слышала. Короче, у нас с женой стала богатая квартира, все удивлялись просто. Жена была суровая у меня, ничего в этом не понимала, даже сказала: «Забирай свое краденое», когда мы поссорились. Не понимала, что это большие деньги.

Вообще, она хотела, чтобы я тоже платил за квартиру, я понял. И сам покупал продукты, там, бытовую химию, туалетную бумагу и так далее! Готовила она, это правда. Из своего. Это же нормальная семейная жизнь, жена готовит. Но ведь я сколько внес! И продавать не хотел, это на будущее. Купим квартиру, надо только подождать, пока родня той бабки успокоится. Они следили по всем антикварным магазинам.

Ну и она ругала меня, один раз мы даже разодрались, оба спортсмены. Только я ведь мужик! Навалял ей. И уехал к себе. Пожил два денька, как раз суббота была, думаю, надо мириться. Звоню – не берет трубу. Смеюсь, думаю, тем слаще будет примирение. Еду. Открываю дверь своими ключами. Опа! Пустая квартира. Ничего нет, пол, стены. И никаких ее следов, моей жены. Может, ее убили и ограбили? Да нет, думаю, если бы убили, были бы следы драки, она так бы не сдалась. А тут – пыль, пусто. В ушах звенит. И до сих пор я на ней женат. А ты не прошла испытательный срок, извиняюсь. И это ты меня к себе зазвала, я ни о чем не просил. Ты не прошла срок ни по каким параметрам, покупала мне старье, секонд-хенд, думала завоевать этим, да? Всё, я пошел спать к себе за шкаф.

Тут же она собралась, не хотелось спать на грязном, и покинула его, как оказалось, навсегда.

Последнее, что ей сообщили о нем, – это то, что он жил с работницей пивзавода в Очакове у нее в однокомнатной квартире, она родила дочку, и однажды утром в 6 часов он поехал на велосипеде за пивным суслом, его дешево продавали в ларьке при пивзаводе. Он отправился по дороге, а рядом ехал грузовик, а впереди автопогрузчик с краном, цепью и крюком, крюк был за что-то там зацеплен впереди. И вдруг крюк сорвался, и этой отлетевшей цепью с крюком на конце ударило прямо ему, этому ее бывшему бойфренду, по голове. И он упал с велосипеда. Водитель грузовика остановил тот автопогрузчик, вызвали кого надо к погибшему.

А на поминках уцелевшие друзья вспоминали общие загулы и ту кровать на шести ногах, знаменитый на Никитских воротах сексодром, и даже развеселились, как часто бывает на поминках. Притом все жалели мужика, какая-то нескладная оказалась его жизнь. Да и смерть. Но про это никто ничего не сказал. Их собственные жизни тоже уже требовали ответа.

Рита и ее дети

И наконец он все-таки произнес эту фразу – «на себя посмотри». Надо сказать, Рита уже ждала чего-то в этом роде.

Их роман развивался уже с полгода, такой международный роман по сватовству, нью-йоркский друг сказал «а давай-ка я тебя познакомлю с одним русским, живет в дебрях Парагвая».

По этому случаю земляк вскоре прилетел, и они с Ритой провели неделю знакомства между постелью и ресторанами. Платила, так получилось, Рита, профессор университета в Подмышке Америки (так местные называли свой город из-за климата), и она же в том числе возместила и транспортные расходы. Гуляй не хочу, широкая душа (в широком теле, Рита стала толстая после аварии). Гость был тронут и счастлив, когда она отдала ему деньги за билеты. Буквально как ребенок!

В следующий раз он явился уже с сыночком лет восьми, дело было на рождественские каникулы, этот сын от второго развода доставался ему на все праздники, Мигеле.

Итальянский ангел с картины Рафаэля, кудрявый и пухленький, Мигеле воспринимал Ритину растроганность как назойливость, был враждебен, обниматься не желал, бормотал с отцом по-ихнему, а отец, надо это видеть, оказался очень нежным папашей, от Риты довольно демонстративно при сыне отстранялся, и она понимала – чтобы не ранить его сердечко, преданное далекой маме. Эдик все время разговаривал с ним только на его языке, насобачился в чужой стране. По-английски принципиально ни словечка.

Любое женское сердце от такой отцовской привязанности тает и капает, и Рита в этом случае не была исключением. Примеряла его чувства на общих будущих детей. Смешно разговаривала с Мигеле по-русски, стуча себя в пышную грудь: «Я Рита, а ты?»

Он никогда не отвечал и, видимо, ревновал, отворачивался, отец шептал ему в кудряшки что-то. Малый смотрел исподлобья огромными шоколадными глазами, у отца-то бледно-голубые, южная кровь сильней. И ни капли этот Мигеле не был похож на папочку. Зарождались мысли о том, что у нас будет такой же ангелочек. Когда будем вместе. У Риты тоже очи будь здоров. Иногда, в тяжелые минуты, она думала: как у коровы.

Рита нуждалась в своей семье, то есть первоначально в муже. В близком человеке. Он бы у ней был ухожен, любим, хорошо одет, вкусно накормлен. Рита зарабатывала, кроме преподавания писала книги о русском искусстве эпохи сюпрематизма. Ездила, читала лекции по университетам. Иногда консультировала покупателей, интересовавшихся русским авангардом. Но – внимание – ни в коем случае не произносила страшного слова «фальшак». Говорила самую простую фразу «ничего сказать не могу», ибо за четкую формулировку галерейщики мстили. В Москве на нее разок напали, прямо у гаража, когда она выходила из машины. Перед тем ее возили к миллиардеру на стеклянную виллу, и он дал ей на рассмотрение книжицу с рисованной обложкой. «Это Шагала я купил, восемнадцатый год». Рита покачала головой, произнесла вердикт, все, через неделю ее избили, когда она вышла из машины у себя во дворе, причем от автостоянки, покуривая, за процессом наблюдали два охранника.

Рита эмигрировала.

То есть, конечно, тут есть кавалеры, два соседа, но один живет с мамочкой, ему под пятьдесят, и дело никуда не двигается уже год. Другому тоже столько, он готов на все, пламенеет, но женат, жена в другом штате, при разводе все отберет. Она уже ближе к пятидесяти поняла, что художница, пристроила к дому мастерскую в два этажа (все на деньги мужа), детям туда вход запрещен, требует от мужика, чтобы он похудел на двадцать кг. Сама занимается пилатесом и йогой, еще бы, не работает, дети отдельно, четырнадцать и шестнадцать лет, едят что в холодильнике, разогревают в микроволновке. Отец по субботам закупает все на неделю. Жена ест свое, особое. Жена принципиально не торгует своим творчеством! Размещает его в Интернете. Хочет выставку только в Нью-Йорке.

А он ездит сюда, к нам, получил работу, с понедельника по четверг, семь часов на машине.

В Ритином университете строго смотрят на сексуальные отношения вне закона. Рита в тяжелые моменты, когда Джон приходил на чашку кофе, повторяла себе буквально следующее: «Джон со мной переспит, ему это на пользу, но просто через полгода голосование, оставляют ли меня на кафедре на семь лет или увольняют… Голосование тайное. Учитывается все, держись, Ритка».

Они иногда встречались в ресторане в соседнем большом городе, где их никто не знал, и Джоня чуть не плакал от любви. Рита была его мечта. Его собственная супруга ходила прямая как доска.

Каково быть толстой в Америке, – а таково, что тут каждый седьмой толстый, но Рита исключение. У нее, слава те, талия, грудь, фигура не как у них – груша дном вниз. У нее все, что пониже спины, – все округлое и мускулистое. Она же плавала, хоть и ненавидела этот их бассейн, вечно инвалиды и группы водной аэробики, чьи груди плавали вокруг шей как спасательные круги.

Она иногда после душа смотрела на себя во второе зеркало в ванной – ямочки чуть ниже спины. Все упругое. Ноги маленькие, руки маленькие. Была еще в Москве красивая, худая, с огромными глазами и гривой черных кудрей. Грудь всегда, правда, имелась. Была, короче, похожа на молоденькую Джину Лоллобриджиду, если ей нарастить ее ножки.

А ныне стала подобна Элизабет Тэйлор в старости. Гора. Несчастье случилось после больницы, после катастрофы, начала полнеть неудержимо. Господи, за что ей такое?

Детей не нажила, с мужем разошлась, еще дома он сидел на шее у Риты, так-то искусствоведа, но реально преподавательницы гравировки в детской художественной школе, а муж ушел с работы по причине несогласия с начальством, да и по приезде в США занялся рыбной ловлей и виски.

А потом, по мере вступления в эру импотенции, начал – от ревности – бить жену. Когда она подала на развод, он пришел на кафедру и дал пощечину ее научному руководителю. Рита вынуждена была уволиться, получила работу в глуши, уехала от своих друзей, от своих студентов, от музеев, от коллег. Что она тут делает? Ждет перемен.

Родители, правда, здесь, в США, через два штата налево, если стоять лицом к Мексике. И брат там же, больной неудачник. Старенькие помешаны на экономии и на том, чтобы сэкономленные средства – ни цента – не достались бы Рите. На счет в банке они не имеют права, мама носит все их шестьдесят тысяч долларов на шее. Если она идет к врачу, кошелек несет на шее папа. Почему они не имеют права завести счет – потому что их жалкую пенсию им немедленно перестанет платить правительство. Они с Ритой эмигранты в первом поколении.

Брат работал, а затем потерял место. Сейчас он поддерживает стариков, носит им продукты и т. п. и надеется на шейные шестьдесят тысяч долларов. Жорка все смотрит маме на шею, как на живот беременной: когда родит? Жора младший и любимец, а как же.

Как-то Рита у родителей просила взаймы, надо было купить машину. Вот с этого момента они почти с ней не разговаривают. «Ты! Ты!!! Да как у тебя хватило! Совсем хамство потеряла!» (По телефону папа.) «Ты! Купаешься в зарплате! Машина, дом! А мы!»

(На этой машине Рита и заработала свой дом, на нее наехали, разбили машинку вдребезги, два месяца в больнице, разбитое плечо, рука не работала полгода, хорошо что левая, шов на животе, сотрясение мозга и т. д. Жорка с замиранием сердца ждал, вдруг ему обломится это имущество. Позвонил один раз сестренке: «Ну как ты? Говорить можешь?» – «А что?» – «Говорить, говорю, можешь?» – «А, Жорик, я поняла, но ты не дождешься».)

Он не дождется потому, что у Жорки, бедного, опухоль.

А Рита после этой аварии получила огромную страховку и купила, очень быстро и недорого, трехэтажный дом, обставила его, у меня же будет когда-нибудь семья! А вот на машину уже не хватило, нужно было еще тысяч десять. Бегала в университет пешком, ничего.

С этой куплей жилища началось какое-то безумие. Она ездила, выбирала. Она покупала дом для НЕГО. Рита с ним познакомилась, с тем Эдиком, через друга и по Интернету. Он танцор, солист (видимо, кордебалета), в опере у себя в этом Парагвае, но не в столице. Какие-то типа небольшие сольные партии, и таковые же в ресторане, предполагала Рита. Жиголо.

Репертуар латиноамериканский знойный, танцует под «минуса», целый оркестр на флешке, как выяснилось.

В Ритин день рождения (дело совпало с его первым приездом) он и выступил с программой. Были гости: два ухажера Риты, затем завкафедрой, три девушки-студентки, для помощи. То есть четыре пары. Танцевали. Ну и потом Эдик показал класс, он шикарно умеет бить чечетку. Рита со своим весом танцует вовсе даже неплохо, да и Джо, постоянный кавалер, не оставлял ее своим вниманием, ну и Эдик приглашал. Рита кружилась беспрерывно. Было весело.

После пати они впервые спали в ее кровати наверху. Эдик был не зван туда, но ПРИШЕЛ. Оказался боевой товарищ, но все-таки не как Ритин первый муж, который был по сравнению с Эдиком просто сексуальным маньяком, мог запросто провести три тайма на сон грядущий. Эдик совершил всю эпопею довольно быстро и захрапел.

Она же размышляла, где устроить детскую. Честно говоря, одна комната, где у нее имелся так называемый «зимний сад», – окно на юго-запад, с лоджией, пол застлан ковром по всему периметру, Рита этот простор специально ничем не обставляла. Пусть все остается пустым, думала она. Диван и все. Такая гостевая. При ней свой туалет и большая ванна. Рита так и представляла себе, что будет там купать своего ребеночка. А Эдик был поселен именно в этом зимнем саду, среди Ритиных цветов.

Наутро Эдик пришел к Рите вниз, в столовую, в ее халате красного цвета. В знак родства. Запел еще наверху и так, на какой-то руладе, спустился. Поцеловались нежно-нежно. Выпили кофе. При нормальном раскладе Ритин муж – как он делал это по выходным – тут же завалил бы ее на стол. Нынешний же напевал, мазал тосты ореховым маслом, ел копченую скандинавскую икру минтая, затем пил кофе и далее выразил желание осмотреть окрестности на Ритиной машине. Пжалста. Уехал. Лил дождь. Рита осталась одна. Сидела у компьютера, читала чужие статьи. Эдик приехал не скоро, часа через два, подудел, Рита спустилась, предложила ему поесть, но он сказал «попозже», полез в холодильник, добыл недоеденный салат оливье («мм, люблю, как дома»), пожрал. Потом ему понадобилось позаниматься, он ушел к себе и там танцевал под свои минуса. К вечеру спустился – Рита работала в мастерской, резала по литографскому камню экслибрис для Джо, – посвистел и сказал, что хочет поговорить. Ладно. Вышли в столовую, он вынул из кармана коробочку, открой. Открыла. Там лежало обручальное колечко с маленьким бриллиантом. Померяй. Подошло.

– Прошу вашей руки! – сказал он, опускаясь на колено. – Я объездил все магазины в поисках кольца для тебя. Взял с твоего столика образец…

(И не вернул, надо сказать, ее любимое простенькое платиновое кольцо, еще московское.)

Они поцеловались, потом поехали в индийский ресторанчик, где весь вечер Эдуардо рассказывал Рите свою жизнь, а она думала, что надо, когда Эдик уедет, пройти курс против бесплодия. У нее не было большой надежды забеременеть, ежели за ее шестнадцать лет замужества этого не случилось, то на что оставалось надеяться?

– Я приеду на Рождество, – сказал Эдик торжественно, – приеду со своим сыном, вы должны познакомиться. Это будет наш сын. Его мама балерина, все время на гастролях, спит и видит что ее возьмут в Гранд-опера, тогда вообще Мигель останется со мной, Гранд-опера это от нас еще полторы тысячи километров. Пусть уж здесь, в Америке, и будет его дом. Выроем бассейн. Он очень любит плавать. Я надеюсь, что ты его полюбишь. Я, возможно, смогу устроиться педагогом… Кое-какие деньги у меня накоплены. Куплю вторую машину…

Эдуард долго рассказывал историю своего развода с матерью Мигеля, Рита заинтересованно кивала или качала головой.

На следующие каникулы Мигель уже был привезен, и только ночью Эдик от него отрывался, и то после коитуса бегал посмотреть, спит ли сынок.

Все предложения Риты они вдвоем отвергали (Эдик по-испански спрашивал сыночка). Рита готовила, но Мигель хотел в испанский ресторан и не притрагивался к вилке, когда отец уговаривал его посидеть за столом.

Ездили в испанский ресторан, платила хозяйка по долгу принимающей стороны.

А дальше все затрещало по швам.

Рита это усвоила еще по первому мужу: комплекс мужской неполноценности диктует им хамоватую пренебрежительность по отношению к партнерше. Раздраженные интонации, скучливость, на вопросы не реагировать. Предложения встречать как назойливые попытки пообщаться.

Ну и по истечении срока пребывания Эдик ждал, что Рита их отвезет в аэропорт (двести км).

А ей нужно было подготовиться к завтрашним занятиям в университете. Да и вообще перспектива пилить под дождем четыреста километров не внушала оптимизма.

Рита сидела за компьютером, Эдик раздраженно поднялся к ней.

– Мы опаздываем, – сказал он. – Ты что расселась?

– Закажи такси. Через десять минут оно подъедет.

– Но я же хотел заехать в магазин! Мигеле просил ченквондо. Оно только тут продается. Новая модель!

– Эдик, дорогой мой, я очень занята. Попроси таксиста задержаться у магазина.

– Но это же в другую сторону! Где мы обедали вчера! Мигель прямо подпрыгнул, нашел эту вещь, просто проходя мимо, на витрине, но было уже закрыто! Ты же помнишь! Парень, он от радости чуть не умер! А потом заплакал, что магазин закрыт. Я обещал ему, что завтра купим, перед отъездом, даже подарят! Мы же тебе сказали, что Мигель наконец нашел новую модель ченквондо!

– Эдик, вот честно, милый, не могу. Мне сейчас нужно отправить письма, и через полчаса я еду по делам.

– По каким делам? Что, нельзя отложить?

– Да.

– Что да?

– Нельзя.

– Ну ты вообще… Ты понимаешь, что ты сейчас творишь?

– А что.

– Как ведешь?

– Ну, Эдик, дарлинг, не злись. Я, когда могу, все для тебя делаю. Ты знаешь. И покупала все, и кормила, и возила. Но сейчас не могу. Возникла другая ситуация.

– Ты на себя в зеркало посмотри вообще, – сказал Эдик. – Письма! Женихам, что ли? В Африку?

Он был готов – она это чувствовала – разбить ей компьютер.

Она взяла телефон, набрала номер.

– Вызываешь такси? – бешено спросил он, крепкий, мускулистый танцор со сжатыми кулаками.

– Нет, что ты. Минутку.

Рита позвонила в полицию.

Он разобрал, что она называет их адрес, а остальное в порыве чувств пропустил. Некоторое время она слушала, потом сказала: «Спасибо, жду» и отключила телефон.

– А вот тебе такси!

Но Рита уже вскочила со стулом в руках. Все-таки она была тренированная баба, прежняя жизнь с сумасшедшим ревнивцем научила ее мгновенной реакции. Стул ножками вперед.

– Стой! Я вызвала полицию! Они рядом! Тебя арестуют. Здесь с этим не шутят, не Парагвай. Я не твоя жена. Сядешь на десять лет.

Он стоял, тяжело дыша, отвесив челюсть.

– И попробуй только украсть что-нибудь или разбить компьютер. И в аэропорту от полиции не спрячешься.

Он заметался. Ему позарез надо было пришибить Риту, до безумия.

Но вдали очень кстати раздался вой сирены – Рита заподозрила, что не по ее адресу, потому что в полиции ей ответили: «Все машины буквально минуту назад уехали на стадион. Сорри, мэм».

Он выдал порцию замечательного сибирского мата и исчез.

Да ничего она не потеряла, кроме денег, спаслась, можно сказать.

Нет, потеряла, конечно. Дети, дети.

Путешествие домой

Одна очень милая девушка, образованная, красивая, умная, йога и автомобиль прилагаются, так же как съемная квартира и работа в банке, – она всегда на каникулы уезжала в одном и том же направлении, в Италию. Там, у аэропорта, ее подхватывало такси и доставляло всегда в разные места – но, как правило, у причала ждала яхта, на которой уже находилась теплая компания друзей, все, как правило, люди, связанные с финансами.

Девушку звали Ариадна (сама себя она в горькие минуты называла «Ариадна, будь ты неладна»).

Ее итальянского друга звали Паоло. Это он нанимал яхту, он собирал друзей и подруг, он устраивал новогодние путешествия – кроме того, бывали и другие каникулы в его банке, не совпадающие с праздниками в Москве, и он заранее предупреждал Ариадну, чтобы она взяла отпуск – ведь у банков разных стран разные правила.

Она познакомилась с Паоло на улице в Москве, когда у нее сломалась машина (будь ты неладна!).

Паоло остановился (в отличие от русских мужиков, трусливо проезжавших мимо склоненной у капота девушки), он предложил свою помощь и минут десять провел над мотором. В конце концов Ариадна вызвала аварийку, а Паоло записал номер ее телефона.

Он работал тогда в московском филиале и через два месяца должен был покидать Москву. И покинул этот город. Но не Ариадну.

Он вызвал ее на три недели в августе, и потом на десять дней в самое Рождество. Это была сказка!

Невзрачный на первый взгляд, похожий на Берлускони, лысый и приземистый Паоло со временем так привязал к себе московскую красавицу, что она и смотреть больше ни на кого не хотела.

У себя в банке (Ариадна называла свое место работы «банка») она ни с кем поэтому особенно не подружилась, даже обедала почти всегда в одиночестве. Кроме того, в Москве она жила всего десять лет, и все ее подружки и приятели (и «бывшие») остались в Петербурге.

Она не ходила по ночным клубам, чувствовала себя слишком старой уже (33 года), в гости тоже не получалось. В предыдущей «банке» у нее завелась подружка, но и к ней Ариадна не любила ездить. Эта коллега состояла раньше в отношениях с начальством Ариадны и поэтому говорить была в состоянии только об этом начальстве и о его жене. Вова-Вова-Вова – а Нина Ивановна – а Вова. Нудно жить на этом свете, господа!

Паоло же был весел, прост и вообще никогда ничего не сообщал о себе. Как мужчина он ничем особенным не отличался, Ариадне приходилось устраивать маленькие спектакли каждый раз, но она ждала этих каникул как чуда. Она возвращалась в свою «банку» загорелая, спокойная и горделивая. Ей хватало этих двух каникул на весь год.

Единственное что – друзья Паоло были всегда одни и те же – Серджио, Марчелло по кличке Мастроянни и Джорджио, а вот их подружки каждый раз менялись. Но Ариадна быстро к ним привыкала, что делить?

В эти новогодние каникулы она прилетела в Рим с твердым намерением, что называется, «поговорить» с Паоло. И, главное, забеременеть. То есть она отменила все таблетки и съездила к врачу. Всё ликвидировала, все меры предосторожности.

Она понимала, что время-то уходит! Ариадна по-настоящему привязалась к Паоло, кроме того, для нее уже настала пора планировать свою семейную жизнь. Ариадна в мыслях о будущем начала посещать курсы итальянского и теперь уже довольно сносно говорила. В их родной «банке» ходили слухи, что начальство хочет открывать филиалы в крупных городах Европы, а Ариадна знала, кроме итальянского, еще и английский, и французский. Она даже уже намекнула любимому в своем электронном письме, что возможен такой вариант – у нее будет в Риме работа.

Паоло написал в ответ: «Поздравляю», но потом добавил, что уезжает сейчас в такое место в Андах, где нет связи и Интернета. Но Ариадну обязательно встретят в аэропорту Фьюмичино, как обычно.

Она приехала, ей тут же позвонил Мастроянни, сказал, что он тут и ждет в машине у выхода. Мастроянни посадил ее в свой «феррари» и отвез куда-то далеко, в квартиру, которая специально для нее, он сказал, была снята. Он добавил: «Располагайся тут» – и уехал, не оставив ключей.

Паоло на звонки по-прежнему не отвечал, хотя каникулы начинались завтра.

Вечером Мастроянни неожиданно появился с бутылкой и коробкой пирожных, веселый, хлопотливый и потный, как всегда. Мастроянни был самый немолодой из всей их компании и самый некрасивый – толстый, лысый, маленький. Противный.

Он почему-то принял душ, как у себя дома, переоделся в легкий халат и начал хлопотать, накрыл на стол, поставил вино, разложил закуски. Выпили. Поели. После этого произошла странная вещь – Мастроянни скинул халат и полез к Ариадне.

Она дико испугалась. Но, как тренированная девушка, резко реагировала на его объятия. Он оказался на полу в голом виде и был рассержен.

Она заявила ему, что все расскажет Паоло.

Запыхавшийся Мастроянни встал, заслонил живот халатом и стал кричать, что у Паоло уже другая подруга, а за билет Ариадны он заплатил давно, чтобы купить подешевле, и Паоло сказал ему, Мастроянни, что эта старая русская проститутка теперь принадлежит ему, Мастроянни, на все каникулы. Поэтому он, Мастроянни, снял им двоим квартиру на 10 дней.

В результате Ариадна по доброй воле оказалась поздно вечером на улице с чемоданом.

Она шла, дрожа, курточка не грела (не была рассчитана на плюс восемь), но хуже всего Ариадне было от того, что она оказалась обычной девушкой по вызову, которую просто передали товарищу.

Можно было сейчас дойти до первого попавшегося отеля и провести каникулы в холодном Риме. Но денег на карточке почти не осталось, все ушло на покупку двухкомнатной квартиры в Москве. Подвернулся не очень дорогой вариант, на глухой окраине, и квартира была без ремонта сорок лет. Но все равно она была не по карману Ариадне, пришлось брать кредит в родной «банке». То, что сейчас имелось на карточке, хватило бы для сувениров маме, питерским подругам и риелтору Кариночке.

Но как-то надо было возвращаться домой. В родной «банке» все знали насчет итальянского бойфренда, и никого просить не представлялось возможным. У мамы взято взаймы радикально. Питерские некредитоспособны перед праздниками все как одна.

Продать? Но что – банку черной икры, бородинский хлеб, который она везла Паоло?

Паоло. Может быть, Мастроянни наврал и воспользовался отсутствием друга, который прилетит, допустим, завтра и сразу поедет в порт к яхте? А Мастроянни использовал его не работающий в Андах телефон и решил поразвлечься с Ариадной задарма? Понимает, что она никогда не расскажет об этом инциденте своему бойфренду, тем более на яхте.

Но, вообще-то, думала несчастная, замерзшая Ариадна, что собой представляла эта яхта и эти девушки, подруги пожилых итальянцев? В прошлый раз одна была красавица восемнадцати лет из Албании, она не говорила ни на одном языке, второй оказалась молодая полька, знавшая по-английски пять фраз, о третьей стало известно, что она украинка из Амстердама, но она явно прибавила себе возраст, объявив, что ей «уже семнадцать». Теперь Ариадна начала размышлять, не из квартала ли красных фонарей пригласили этих девочек.

Ариадна в их обществе чувствовала себя древней матроной, хотя фигура у нее была нормальная, ноги нормальные, лицо нормальное, волосы тоже. Йога все-таки играла свою роль. И девки с завистью наблюдали ее скрутки и асаны на палубе, когда она занималась своей практикой. И мужики всегда сходились посмотреть на этот аттракцион. Кроме того, Ариадна ходила в прошлом году на курсы танцев живота. Уж этого никто из девок не мог, добиться такого трепетания туловища, особенно в районе бедер.

И Паоло все это покинул? Не могло такого быть.

И вдруг ей длинно посигналили. Это была машина Мастроянни. Он был счастлив, что ее нашел. Он извинился за свое поведение. Сказал, что все эти годы был влюблен и ждал своего часа. Что он снял эту квартиру на свои деньги и только для нее, и что теперь он предлагает ей жить там одной целых десять дней. А сам он уедет на яхте вместе с Паоло. Он также ехидно добавил, что на яхте Паоло будет с девкой из Нигерии, ей четырнадцать лет, а ему, Мастроянни, придется опять нанять себе девушку по вызову. И что Паоло над ними смеялся всегда, что они тратят бешеные деньги на девок, а у него всегда бесплатная из Москвы, только перелет, да и то он всегда покупает билеты загодя и дешево.

С этими словами он написал адрес на своей визитке и отдал Ариадне ключи вместе с карточкой. И она все это немедленно выкинула.

Мастроянни подобрал ключи и бумажку и с горькими ругательствами уехал: видимо, все-таки рассчитывал на поживу. Это ведь траты и траты, уже снятая квартира, а теперь еще и каюта на яхте.

Что делать, думала Ариадна. Билет у нее дешевый, не подлежит сдаче, но, может быть, удастся уговорить людей Аэрофлота взять ее на борт, если будут места.

Надо ехать в аэропорт. Проклятый Мастроянни снял квартиру в удаленном новом районе, бесконечном и ледяном, как Гималаи. Ариадна шла, шла, встретила прохожих, узнала где метро.

И так, путем спроса, она поздно вечером добралась до аэропорта, голодная как зверь. Она села, достала из чемодана бородинский хлеб, положила его себе в сумку и стала тайно отщипывать кусочки.

Может быть, тут придется прожить все 10 дней, думала она, с тоской глядя на спящих вдоль стен смуглых людей, закутанных в свои тряпки.

У нее в запасе не было ничего, кроме летнего обмундирования и этой курточки.

Надо добыть денег. Может быть, позвонить риелтору Кариночке? Она богатая.

Карина ответила эсэмэской, что находится в Канаде, на севере, в лесу, и связь будет прервана вот-вот.

Оставались знакомые по йоге, но среди них Ариадна была самая богатая. Все остальные боролись за существование с примерно одинаковым результатом, и все так или иначе были должны Ариадне.

Коллеги бы помогли, но возвращаться потом в «банку» как побитая собака? Униженной и покинутой девушкой по вызову?

Коей, собственно, она и являлась.

Ариадна, унылая как беженка, встала, поволокла чемодан за собой, умылась в туалете, вытерлась салфетками, выпила воды из-под крана (бородинский хлеб стоял в горле), вернулась на свое место, вытянула ноги, поставив их на чемодан, и попыталась заснуть.

Следующий день она провела, беседуя с представительницей Аэрофлота, темпераментной смуглой итальянкой. Ариадна сплела историю о внезапной болезни мамы, о срочном возвращении, рассказала о проданной машине и купленной только что квартире и о том, что в Риме около Колизея цыганские дети облепили ее, прося милостыню с фанерной дощечкой буквально у горла, выпотрошили сумку и украли кошелек с деньгами и кредитной карточкой (реальная история с подругой). Тут же Ариадна вынула из кармана и протянула представительнице Аэрофлота банку черной икры. Итальянка испугалась. И отвернулась тут же, поглядев на потолок.

Ариадна поняла, что это была взятка при исполнении служебных обязанностей и на глазах у камер слежения! И тут она заплакала.

Вид, наверное, у нее был такой ужасный, что агентша повернулась к ней, почувствовав беду, и ухватила ее за локоть, понимая, что Ариадна сейчас упадет.

В течение следующих десяти минут агентша морщилась, цыкала зубом, набирала воздух в легкие, чтобы отказать, но при словах «я не ела сутки» сорвалась, стала орать: «Идите в приют, там дадут завтрак и ночлег».

– У меня нет денег доехать до Рима, – сказала почти полную правду Ариадна.

Через два дня Ариадну посадили в самолет.

В Шереметьеве она сняла с карточки последнее, чтобы оплатить такси.

Пошли родные до боли московские места, Ариадна была счастлива, и в четыре часа дня она добралась до своей квартиры, в которой не было даже холодильника, только надувной матрац и старинный венский стул, принесенный от местного мусорного контейнера. И ведро под раковиной, заполненное сверх меры (забыла вынести перед отъездом).

В квартире от человека, вознамерившегося изменить свою жизнь и уехать в деревню, якобы паркет (дерево, дерево, говорил хозяин, сносу нет) разнообразно играл под ногами, причем многих клавиш не хватало. Стены представляли собой произведения соцарта (будучи обклеены облезлыми газетами двадцатилетней давности с тогдашнего портретами президента и каких-то неведомых политических лидеров).

Вещи Ариадны в ящиках и мешках громоздились посреди комнаты.

Ариадна с тоской огляделась. Штора хозяина, перед отъездом висевшая на двух гвоздях, теперь была приспущена, как флаг, и повисла на одном. Противоположные окна соседней пятиэтажки просматривались все до одного.

Ариадна решила поправить дела, влезла сначала на помойный венский стул, потом на подоконник, надела штору дыркой на гвоздь обратно, переступила по подоконнику к стулу и опустила ногу на сиденье. И рухнула вниз.

Ну не смешно ли, подумала она, теряя сознание. Прямо сцена из кинокомедии.

Очнувшись, она вызвала скорую и вернулась домой только через пять дней (Ариадна, будь ты неладна). С заклеенным носом и левой рукой в гипсе и на перевязи.

Она под свою ответственность выписалась из хирургии, не желая еще и проводить в больнице Новый год: на дворе-то было уже тридцать первое декабря.

Снова родная квартира, снова здорово всё, в том числе созревшие, судя по запаху, остатки когдатошнего ужина в ведре.

Не терпеть же еще и это?

Ариадна, не переодеваясь, все в той же римской спецодежде (светлая курточка и джинсы, кроссовки и не очень свежие носки) – выперлась белым днем к мусорному контейнеру, откуда и был неделю назад взят предательский стул.

Она, идя в нужном направлении, вдруг, как экстрасенс, поняла, что что-то сейчас произойдет, допустим, из помойки донесется писк выброшенного котенка (или трех!). И она вынуждена будет спасти всех погибающих. Или раздастся стон бомжа (с теми же последствиями). Однажды она уже привела в свою бывшую съемную квартиру бедную женщину, которая пристроилась при дожде ночевать у мусорного контейнера (подъезды у вас теперь все заперты, а билет на поезд только на завтра, и к тому же на вокзале много ментов).

Ко всему была сейчас готова Ариадна, только не к тому, что последовало затем.

Мимо на хорошей скорости проехала машина, обдав Ариадну с головы до ног ледяной новогодней грязью. От неожиданности Ариадна выронила ведро и упала на одно колено, сберегая загипсованную руку. Из ведра высыпалось все содержимое, усеяв проезжую часть ошметками, огрызками и драными коробками. Стоя коленом в грязи, Ариадна заплакала. И, глядя вслед машине, она подняла вверх здоровый кулак и стала кричать вроде боярыни Морозовой:

– Проклинаю! Проклинаю тебя!

Она выкрикивала проклятия по точному адресу. Потому что та машина стояла. И из нее уже бежал испуганный мужик.

Он поднял плачущую Ариадну, которая продолжала изрыгать свои проклятия.

Этот мужик прибежал к своему полному поражению, к ругающемуся, грязному существу с белым пластырем на носу, с висящей на перевязи загипсованной левой рукой, со слезами, которые уже проделали на черных щеках светлые полоски.

Он, держа Ариадну за талию, поднял ведро, поставил его и свободной рукой стал собирать в него мусор с мостовой, он отнес ведро в контейнер, не отпуская Ариадну, он бросил это ведро там, потом он поднял плачущую Ариадну на руки и понес ее в квартиру, беспрерывно спрашивая куда идти.

И он явился к ней в одиннадцать вечера с елкой, шампанским, тортом, розами и едой (нарезанные колбаса и сыры, консервы).

Они захохотали, обнаружив, что нет хлеба.

Короче, через месяц они поженились.

Ошибка планктона

Жила-была девушка, которая принадлежала к древнему роду.

Собственно, ничего в этом удивительного нет: все мы, если вдуматься, принадлежим к древним родам, по папе, по маме и так далее, уходя нашими корнями и разветвляясь в глубь истории. Если уж дожили до сегодняшнего дня, то и род наш явно древний. Не спустились же только что с пальмы наши дедушка с бабушкой?

Но фишка (или прикол), говоря языком офисного планктона, как раз в том, что настоящий древний род знает свою родословную до седьмого колена.

Почему мы упомянули этот планктон – а потому, что наша девушка как раз входила в данный слой общества, куда входят все, кто не занят чисто физическим трудом. Не тащит, не сверлит, не пилит, не нажимает, не катит. Не стоит за прилавком и не служит искусству или там здоровью в госучреждениях или в частном порядке.

И вот наша девушка как раз многое знала про свой древний род, что прадедовы родители владели фабрикой фарфора, знаменитой фабрикой, чьи изделия даже сейчас попадаются в антикварных салонах. Собственно, и фамилия у девушки была та же самая, которая виднеется и по сю пору в клеймах на донышках, мелким шрифтом, как бисером по кругу.

И у нее дома, в картонных ящиках в стенном шкафу, по соседству с пятидесятилетней туристической палаткой деда и бабушкиной дубленкой той же эпохи, – итак, дома у этой девушки покоился полный сервиз фабрики прапрадеда на двенадцать персон: именно что полный! Сотня с лишним музейных экспонатов! Прошедших и революцию, и Гражданскую, и военный коммунизм, и голод, и войны. А также перестройку, деноминацию, дефолт и все кризисы.

Сервиз даже и на свадьбы никогда не выставляли – а ну кто из гостей уронит об пол или, еще лучше, напишет письмишко в органы! Семья была пуганая, стреляная, сидевшая.

Так вот, жила-была наша девушка и не знала, что в ее роду у купецких дочек была одна старинная мечта о туфельках. О маленьких девичьих шелковых туфельках на каблучке, расшитых золотой канителью. О бальных туфельках, короче. Туфельках на замшевой подошве.

Воспитаны-то они, купеческие наследницы, бывали гувернантками-француженками, знали их язык как родной, сновали в собственных каретах по Кузнецкому мосту не хуже княжон, посещали модные лавки, и по Парижу прохаживались под кружевными зонтиками, но!

Но только, бывалоча, эти героини Островского приобретали себе подходящую обувь, лет эдак в двенадцать, для первого детского бала, как ножка начинала расти!

Ну трудно себе представить, что восемнадцатилетняя барышня, наследница фарфоровых заводов, уже дворянка, (но прадед-то с прабабкой из крепостных еще), что эта барышня не унаследует крепкой стати и твердой поступи русской девушки, которая и ведра на коромысле должна не проливши ни капли донести, и с вилами справится, навьет стог сена, и навоз из закута выгребет, и ведро молока надоит, и свекольное поле прополет! Какая под ней должна быть ножка? Крепкая, остойчивая! Надежная!

Что и пригодилось в дальнейшем, в тяжелые годы строек и войн.

Однако наша-то девушка, она как раз удалась в другую родню, потому что в старые времена ее прапрапрадед, крепкий парень, купецкий наследник, вопреки воле овдовевшей матери женился не на собственной невесте из хорошего мануфактурного рода, а на мадемуазели. На гувернантке своих сестер, короче говоря. Сразу как только семья вернулась осенью из имения. Сестры-то были на выданье, девушки кровь с молоком, плечистые, а тут все лето в саду и на террасе мелькает такое субтильное создание, талия в шесть рюмочек, кудри под парижской шляпкой, и уже нанимали другую мамзель по доносу верных слуг. Эту гнать собрались за хорошие дела да за пение под рояль шансонеток и постоянные улыбки. Все лето смеялась! И добрый молодец сомлел. Не было уже в живых отца-купчины с его тяжелым кулаком!

Стало быть, наша теперешняя героиня как раз и удалась в прапрапрабабушку с парижской стороны: небольшая, кудрявая, суховатая вроде дощечки. Однако и кровь купцов-староверов тоже дала о себе знать: в тридцать с гаком лет ходила эта девушка тихоня тихоней, по воскресеньям в платочке в семь утра на службу в церковь, а в виде офисного планктона она была вообще незаметной канцелярской мышью.

Кругом-то молодежь, айтишники, приколы, музыка в наушниках, переписка по емеле, компьютерные игры, кофе, хохот, ночные клубы, свадьбы друзей, дни рождения. А эта наша девушка в стороне, работает тихо, представляя собой самое ценное, что есть в офисном планктоне. У нее всегда все четко, вовремя, всегда с улыбкой (гены мадемуазели). Ей дали прозвище: Ивановна. Каковой она и являлась.

Ивановна постоянно спешила домой, потому что надо было выгуливать собаку Бульку. Булька была еще молодая и с нервическим характером, невоздержанная, и она наказывала хозяев – приходилось, чуть опоздаешь, мыть пол.

Хотя был случай, что Булька проявила себя героем: квартиру пытались взломать, но Булька так, видимо, лаяла и кидалась, что замок бросили раскуроченный на полпути, сбежали. Если бы воры видели эту Бульку, а размером она была с полторы кошки, то завершили бы свое черное дело. Булька так изнервничалась в ходе защиты жилища, что почему-то помочилась не на пол, а в свою лакушку!

Булька была породы балалайка, то есть как бы смесь болонки с лайкой, так решила сестра Ивановны, молодая особа по имени Саша, крепкая спортивная девушка, плечистая и длинноногая.

Эти девушки издавна проживали вдвоем, с тех пор как мама вышла замуж и ушла к мужу. Проделав все это, мама просто переехала на другую квартиру, а девочки, восьми и восемнадцати лет, остались, как были, при бабушке. Мама ничего не взяла с собой, кроме личных вещей. И знаменитый сервиз остался в стенном шкафу вместе с древним рюкзаком деда и тяжелой дубленкой бабки. Весь хлам на антресолях тоже.

Бабушка недавно померла, и обе сироты все еще не пришли в себя, когда на горизонте появилась Булька, ранним утром сидевшая на мокром дне картонного ящика у лифта, прямо под их дверью. Булька была просто моток косматой мохеровой шерсти с тремя черными пуговками, одной кожаной и двумя блестящими мокрыми. Булька плакала. Саша в то утро опоздала в университет.

Бульку им прислала милосердная судьба.

Их жизнь теперь обрела смысл.

Саша училась, Ивановна работала, но все это не имело большого значения. Буля требовала постоянной заботы. Сначала она тоненько рыдала и по ночам сосала мизинец Ивановны. Потом начались другие дела. То она заводила себе воображаемого щеночка, вила гнездо в шкафу, затаскивала туда резиновый мячик и рычала, когда подозревала, что ее новорожденного мячика хотят похитить. У нее даже сочилось молоко!

То у нее была течка, и у подъезда на асфальте поселялся дворовый кавалер Мишка, который трагически лежал сутками в ожидании невесты и не ел ничего (у него под носом на газетке находилась иногда даже нетронутая котлета).

Когда наступали холода, Саша срочно шила Бульке новый красный комбинезон с тапочками. А то надо было прочищать ей ушки. А то, случалось, летом впивался клещ. И так далее.

Кроме того, Булька время от времени выла в одиночестве. И соседи приходили с претензиями.

То есть никакой личной жизни у Ивановны быть не могло. Саша еще шлялась вечерами по клубам, по кафе и в театр с друзьями, но Ивановна неуклонно несла домашнюю вахту.

А та история с туфельками, которая началась в девятнадцатом веке, тем не менее, имела свое продолжение.

Вещи вообще долговечнее людей – особенно те предметы, которыми не пользовались.

То есть у Ивановны на антресолях, за фанерной дверкой, среди чемоданов, лежали в деревянном ящике так и не надеванные прежними поколениями розовые шелковые туфли, расшитые золотой канителью, с замшевыми подошвами для танцев по паркету и с каблуками рюмочкой.

Эти подростковые туфельки лежали сильно сплющенные, завернутые в рыжую больничную клеенку (сейчас таких уже не производят) и завязанные бумажным шпагатом (его выпуск тоже прекращен), и они там валялись в компании с жестяной зеленой настольной лампой без шнура, с одноногой куклой «Маша шагающая» (у нее внутри был моторчик на батарейках, и она когда-то даже ходила с поддержкой, но как-то раз малолетний гость после такой демонстрации шагания, укрывшись в ванной, тайно открутил ей ногу, пыхтя и роняя слюну, и от греха унес ту ногу с кармане, ее так и не нашли. Этот секрет знаем только мы).

Далее в ящике находился учебник стенографии по системе Гильдебрандта, книга «Хлыстовство и скопчество», затем сборник стихов Расула Гамзатова в переводе на английский и другие такие же редкостные книги в хорошем, т. е. нечитаном, состоянии.

Все это давно решено было выкинуть, но пока что не доходили руки.

И еще, кстати, про Булю – это важно для нашей истории. Она оказалась понятливой собачкой, и как-то однажды постоянный гость младшей сестры Саши, румяный и смешливый молодой человек, от нечего делать насобачил Бульку приносить тапочки. Саша сидела в тот вечер за компом, доделывала курсовую, а он возился с собакой. Скармливал ей, оглянувшись, конфеты. Через два часа молодой человек выпил чаю с вареньем и ушел восвояси, а Буля вскоре принесла в зубах на кухню его тапочку и положила перед Ивановной. Причем чего-то ожидая.

И началось! Только придут гости, разденутся и разуются, как Булька волочет к месту угощения чужой сапог или кроссовку и кладет на всеобщее обозрение, демонстрируя свое мастерство перед новыми зрителями. Прося конфетку, проще говоря.

Короче, наступал Новый год.

В офисе, где работала Ивановна, вечерком намечалась корпоративка, т. е. не в офисе, а в кафе за углом.

Все находились в приподнятом настроении, а одинокий системный администратор (сисадмин) Виктор, бородатый и помятый как заслуженный геолог после экспедиции, даже пришел в чистом свитере. Весь офис давно посмеивался над якобы его неразделенной любовью к Ивановне, это была всеобщая игра, хотя на самом деле Виктор никогда не оказывал ей ни малейших знаков внимания, будучи поглощенным своим так называемым «железом», т. е. компьютерами и т. д.

Он вообще был странной личностью и высказывался, как правило, туманно. Если его спрашивали о чем-то не относящемся к его роду деятельности, он произносил в пространство что-нибудь типа: «ну да, это больше чем в два раза меньше максимального значения минимума».

Но женский народ падок на домыслы и догадки помимо логики, а тут как раз кто-то отметил, что Виктор не называет Ивановну по имени-отчеству, как ее звал остальной молодняк, а только «Тонечкой».

Отсюда и пошли коварные замыслы.

Стало быть, все собирались на корпоратив, но девчонки знали, что Ивановна никогда не ходит на эти мероприятия, исчезает сразу как только.

Будет гений, кто поймет женскую душу! Тем более что одна из таких душ хотела наказать бородатого сисадмина, который не ответил на ее недвусмысленное и отчаянное приглашение в гости на чашку водки. Виктор-то этот был ни при чем, просто подвернулся под руку как бы в тяжелой ситуации. Так может случиться со всяким человеком! Но этот осел отрубил резко, что нет. Не понимая типа, что не в нем же было дело!

Итак, когда Ивановна удалилась вон со сцены в сторону дома, офисный планктон вдруг решил приколоться, т. е. разыграть Виктора. И на его почту с компьютера Ивановны пошло письмо: «Витя, не могли бы Вы зайти ко мне домой в девять часов? (Следовал адрес.) Мне бы не хотелось идти на корпоратив одной. Ваша Тоня».

Сначала девочки хотели написать «хотелось только с вами вдвоем», но потом решили, что это уже слишком, Виктор догадается.

Планктон был по-своему очень даже умен.

Виктор где-то шастал, видимо находился в бухгалтерии, по его мнению, укомплектованной полностью недоразвитыми бухами. Там у них вечно что-то зависало, и бухи ничего не могли объяснить по телефону. Программа не работает. Какая программа? Ну какая, какую вы поставили как бы типа. Отправляясь в бухгалтерию на разборки, Виктор обычно резюмировал: «Тут надо голому повыть». Что означало у него «голову помыть».

Тем не менее весточку от планктона с емелей якобы от Ивановны он получил.

А Ивановна, ни о чем не подозревая, придя домой, сразу пошла гулять с Булькой. Косматая Булька в красном комбинезончике и пинетках очень напоминала игрушку, поэтому вокруг нее вечно образовывался хоровод детей и восхищенных прохожих.

А перед тем, чтобы совместить два в одном, озабоченная Ивановна полезла на антресоль и решительно, не вдаваясь в подробности, подхватила деревянный ящик с уже упомянутыми сокровищами, многие лета простоявший на верхотуре. С целью вынести на помойку. Как давно собиралась.

Она подумала, вот – я, как в Италии, под Новый год выкидываю старье.

Она даже предварительно обтерла ящик тряпочкой, чтобы не запачкаться в ходе транспортировки.

Она не ведала, что выкидывает родовую ценность, шелковые туфельки.

И, одевши Бульку, Ивановна понесла ее и ящик на улицу.

Еще несколько минут, и туфельки бы сгинули навеки в том водовороте, который представляет собой обмен веществ в природе – было что-то, стало остовом, шкуркой или тряпочкой, лужицей молекул…

Все в конце концов окажется там, на помойке, – за исключением тех немногих предметов, коим место в музее безоговорочно.

А древности типа гвоздей, фрагментов статуй и гончарных осколков с орнаментами, доисторических плошек, полустершихся веретен и тусклых древнегреческих бусинок, кусочков самотканого полотна с вышивкой – все это уйдет незамеченным и перемелется в гумус. Станет плодородным слоем почвы.

Однако, после того как ящик Ивановны был водружен поверх помойного контейнера, к данному месту почти сразу выдвинулась тетя с мусорным пакетом made in Perekrestok; и вот, положивши в контейнер пакет, она как-то вдруг засомневалась, глядя на посылку от Ивановны: какой ящик-то крепкий, хороший! Чистый даже! Щас таких не делают! Мало ли, в огороде… на балконе ли… на антресолях – а вдруг пригодится?

И она решительно вытрясла все содержимое из ящика. Кое-что свалилось мимо контейнера, в частности сверток из красной больничной клеенки. Он пал как герой, прямо в лужу. И бумажная веревочка, шпагат, немедленно начала размокать.

А Ивановна, спустивши с рук Бульку, рассеянно смотрела вдаль.

И вот произошло маленькое совпадение – мимо как раз, вглядываясь в адрес, шел сисадмин Виктор.

– А! Оу, – радостно воскликнула пегая борода. – Че вы тут?

– А! – в меру приветливо откликнулась Ивановна. Она даже немного покраснела. Что греха таить, вспоминала она Виктора именно сейчас. И то, что он с утра на работу в чистом свитере явился, вспомнила (да и дружный радостный женский вопль кого хочешь заставил бы оглянуться от компьютера). – Мы гуляем, – добавила она, кивнув на Бульку.

– Это кто?

– Булька, балалайка. Помесь болонки с лайкой.

– Это? Да это мальтийский шпиц, – с интонациями Остапа Бендера вдруг заговорил Виктор. – Я разбираюсь в породах, на границе служил. Вот у меня там и была булька, бультерьер, отличная собака.

– Задержали кого?

– Молдавского разведчика. Слушайте, так идемте на корпоративку. Хорошо?

– Я не могу, – улыбнулась Ивановна. – Булька.

– Вы что? Сейчас такая мода, маленькие собаки. На руку возьмете, и всё…

– Да я не одета, – вдруг сказала совершенно ошарашенная Ивановна.

– В чем вопрос? Идите оденьтесь, я подожду, с ней погуляю. Вы же где-то тут живете?

И Виктор наизусть произнес адрес Антонины Ивановны.

Она покраснела. Он знает адрес! Это ее добило.

Виктор был совершенно не похож на себя. Уверенный, хороший мужик в добротной куртке. Говорит нормально. Спокойно распоряжается чужой судьбой.

Вдруг она кивнула и передала Виктору поводок.

И, слегка склонив голову, пошла переодеваться.

Тем временем шустрая Булька даром времени не тратила. Перед ней в луже лежал полураспустившийся, как клеенчатый рыжий цветок, сверток из ящика. Старая бумажная веревочка размокла, и взору Бульки предстал излюбленный объект охоты – туфли!

Она заботливо, помотавши мордой, вынула их из еще сухой клеенки.

И, желая продемонстрировать свое мастерство новому зрителю, Буля преподнесла победно озирающемуся сисадмину Виктору обе туфельки. Легкие они были, не то что эти домашние пластиковые шлепки с толстенным дном, которые умещались во рту строго по одной!

Она оперлась пинетками о штаны победителя. Легкое, почти эфемерное прикосновение лапок побудило Виктора опустить его сверкающие глаза долу.

Он тут же отстранился и стал отряхивать штаны. Буля-то перед тем некоторое время топталась в луже у помойки!

Виктор даже заворчал, как обычно ворчат владельцы на своих любимчиков, в слегка скандальной манере: «Ну ты че вообще… Выступаешь тут…»

Буля вежливо стояла на задних ножках, размахивая передними для устойчивости.

Виктор все чистил брюки перчатками. Но тут его взор, маячивший у собственных колен, наткнулся на нечто сверкающее, золотое и розовое. Он увидел какие-то неземные башмачки в зубах у Були и, как гоголевский персонаж Вакула, страшно захотел, чтобы такие черевички были на Тонечке!

Он замедленно и вежливо (общение на границе с бультерьером воспитало у него аккуратность и осмотрительность в отъеме у собаки чего бы то ни было) взял из крошечной пасти стоящей столбиком балалайки эти туфельки и положил их по одной в каждый карман. И замер в ожидании.

Буля у его колен все стояла столбиком и махала лапками, надеясь на конфету.

А дома металась Тоня – а что Тоня? У нее был один костюм – и на свадьбу, и на дэрэ. Темно-синий, строгий. В пир и в мир.

Но она полезла в бабушкин гардероб. Там висело на плечиках черное тоненькое трикотажное платье без рукавов, сзади с молнией ниже поясницы, с маленькой драпировкой на бедре, где ткань образовывала как бы завихрение, уходящее в боковой шов. Платье сороковых годов, попавшее в Советский Союз во времена Второй мировой войны по американской программе помощи – по так называемому лендлизу. Бабушка говорила.

Туфель под это платье у Тони не было.

Там же висел в пакете шифоновый розовый шарфик.

Она живо надела старую комбинацию (неношеную, тоже из когдатошней американской посылки, бабушка все сохранила) – настоящую шелковую, распутную, черную и с кружевами, и натянула на себя платье. Оно было легкое, как пепел.

Извернулась, застегнула молнию.

Куртка поверх такого платья не годилась.

Тоня беспомощно смотрела по сторонам.

Открыла стенной шкаф и вытащила дубленку, хранившуюся в чехле.

Бабка была той же французистой породы, что и ее старшая внучка.

Дубленка, тяжелая, настоящая, оказалась с воротником из огромной черной крашеной лисы и с таким же подолом и рукавами. Дубленка была узкая в талии и опоясывалась широким ремнем.

Тут же висела маленькая кожаная сумка тех времен, заботливо набитая бумагой – для сохранения формы.

«Карнавал!» – усмехнулась Тоня.

Не было, не было туфель на каблуках. Пришлось натянуть обычные сапоги. Но как они не смотрелись при всей этой утонченной винтажной роскоши!

Наскоро переложила в новую сумку все из старой. В том числе запасной пакет для уличной обуви и второй пустой пакет про запас. Причесалась, очень приблизительно. Стянула волосы в узел на шее.

Ступила за порог.

Виктор стоял рядом с приплясывающей Булькой и сурово, требовательно ждал.

Кругом толпились маленькие зрители.

Антонина была настолько неузнаваема в дубленке, что Виктор замер.

Они пошли, нырнули в метро (Виктор взял песика на руку, тот воспринял свою позицию как должное и милостиво лупал глазками на всех, кто им восхищался).

Они немного опаздывали.

Когда Ивановна, уже в гардеробе, сняла с себя дубленку и оказалась в маленьком черном платье и розовом шарфике через плечо (что-то от довоенного шика Марлен Дитрих), Виктор сначала помедлил с собакой под мышкой, потом принял на себя обмундирование Тони и протянул его гардеробщику – и! Стал раздеваться сам – но тут же спохватился и вытащил из карманов куртки туфельки.

– Наденьте, – велел он.

Он не сплоховал.

Тоня растерянно стащила сапог и сунула крошечную ногу в ледяной розовый шелк.

Туфли, конечно, слегка спеклись от столетий ожидания.

Но шелк – это не кожа. Шелк вечен. Он всегда пребудет самим собой.

Они вошли в зал, первым Виктор с косматой собачкой в красном комбинезончике, держа ее на локте (Булины пинетки Тоня сняла и положила в запасной пакет и в сумочку. Все пригодилось).

За Виктором (представим себе картину глазами зрителя), как и полагается вслед за кавалером идти даме, шла юная, слегка разрумянившаяся женщина в маленьком черном платье, ненакрашенная, узенькая, в розовых башмачках и с розовым шарфом через плечо. По виду – наследница миллионов. В руке у нее была зажата шикарнейшая небольшая сумка, мечта девушки.

– Уиии, – прошелестел планктон.

Ночной полет

Этот нищий, этот бедняк, приехав с дочкой своей какой-то подруги на юг, в уже приготовленную комнатку (а договорилась об этой дешевой комнатке другая его подруга, приехавшая заранее с ребенком на море), он, только прибыв и бросив вещи в коридоре – комната его еще сутки была занята, его предупредили, но вот, явился, – он оглядывался недолго, он спросил у подруги, где тут рынок, и вознамерился пойти туда и вечером накрыть стол «для всех».

Все – это был двор с тремя мамашами и тремя детьми и с одним дополнительным отцом, т. е. десять персон плюс приехавшие двое!

Бедняк был допрошен подругой, кстати, совсем не близкой, так, случайной, по имени Надежда, которая его и пригласила, он был допрошен на предмет, зачем ему рынок. А нищета отвечала, что надо же отметить! Радостно глядевшая голубенькими, как незабудки, глазками над своей светлой бороденкой, нищета прямо-таки напыжилась в этом желании угостить всех.

Бедняк, да еще малахольный, в широте своей души мог свободно спустить все свои нищие средства, а как потом кормиться, да еще и с ребенком, а ей 12 лет, она же хочет есть! Плотная такая девочка. Тоже малахольная, задумчивая, молчит, сидит на лавке. Тут море, горы, небеса, а у нее глаза врастопыр, смотрит в ближайшую стенку. Как мать ее отпустила с этим Сашей? Мамаша та тоже, видно, такой же породы, не просчитывает, как такой человек сможет продержаться две недели, прокормиться с ребенком на руках. За комнату тоже надо платить, а обратный путь?

Но нищета твердо стояла на своем: надо накрыть стол.

Тогда эта Надежда сказала, что пойдем вместе покупать, праздновать так праздновать. И взяла все в свои руки.

Она уже много лет существовала со своим сыночком одна, научилась жить в нищете, отыскивать дешевые продукты, экономить, предвидеть крах и распределять последние копейки. Ребенок должен быть сыт!

И уже здесь, на юге, девки-соседки навели ее на кулинарию, где на вес продавали сухие блины ценой в хлеб. Отлично!

Туда они и отправились, две нищеты. План был сообщен Александру и им одобрен, а что: завернуть в блины хоть что, хоть творог посолить и туда рубленый соленый огурец и чесночок с помидором. А хоть бы жареную картошку старую с жареным луком и укропом, молодая еще дорогая! И завернуть в три блина! И поджарить. Это как пирожки получатся, только вкуснее. Далее, к закрытию на рынок, купим где продавцы торопятся и отдают подешевле овощи, капусту потушим с лучком, завернем в блины, нарубим салату.

Нанесли всего за небольшие деньги, на будущее тоже, а как же. Даже купили пачку сахару и каких-то подозрительных слив, чтобы сварить быстрое варенье, к чаю же нужен десерт! Дети же!

Вернулись, стали варить и жарить, резать и раскладывать в четыре руки. Под навесом у хозяйки, очень удобно, стояла газовая плита, тут же была вода в бочке. И подошедшие с моря мамашки радостно включились, натащили своего.

К ужину был накрыт роскошный стол, одиннадцать персон плюс хозяйка с собаками, одна на руках любимая Милочка, вторая у ног бородатая прощелыга Хвостик, болонка на каких-то ходулях, плод любви приезжего московского кобеля и местной наследницы борзых, видимо. Столичные собаки тоже отдыхали у моря небезрезультатно.

За столом оказалось, что все друг другу рады, и это определило атмосферу на ближайшие две недели, вместе шлялись на танцы, ходили в походы, угощали друг друга, а все решил это бедняк Саша, бестрепетно готовый все отдать.

За ним с возрастающей тревогой наблюдала его эта недавняя подруга Надя, мать сына. Как же так? Такого любой обидит. Надо ограждать, оберегать, охранять этого недотепу, такое щемящее чувство возникло в груди у Надежды. Эта Надя была вдова, такая подлинная горестная вдова, что всем знакомым и друзьям надоел ее безутешный вид. На нее кричали, ее поучали, потом стали избегать. Уже перестали приглашать на всякие попойки типа дней рождения, на защиты диссертаций в рестораны и уж тем более на свадьбы.

Надя теперь таскалась по белу свету с одной только яростной мыслью – вырастить своего Данилу. Тоже хороший гусь рос, все был готов отдать друзьям, причем первым попавшимся. Мать препятствовала этому как могла, грудью защитила, например, подаренный ей за ненадобностью старый дамский велосипед. Данькин дружок хотел его продать и на эти деньги что-то на двоих купить. Причем главное было продать, остальное потом.

За ребенком надо было следить, буквально за каждым его шагом, оберегать, изобретать способы лечения, у него была после прививки астма и хроническая пневмония, и на юг мать его повезла с большими надеждами. Перед тем она вообще ушла с работы, чтобы ребенок не был один. Никогда. Пусть было вначале плоховато, но потом дело с переводами пошло, друзья подкидывали заказы, и сама Надя искала интересные тексты, к примеру, нашла статейку «Змеи Австралии». Почему-то это приняли сразу и напечатали в журнале. И накопились небольшие средства для поездки на море, парень весной тяжело болел бронхитом, отощал, надо было спасаться.

Кстати, именно тогда и возник из окружающей вселенной этот Александр, бездомный и нищий, познакомились зимой в каких-то гостях, он отправился провожать Надежду, вломился к ней домой, увидел Даньку и начал навещать эту семью. А уж когда Даня заболел, тут Александр принес ребенку клюкву в сахаре, потом диск со сказками, чтобы Данила лежал и слушал. Потом еще что-то носил. Денег у него не было, но он, легкий человек, бывал вхож во многие дома, одевался шикарно, в джинсу, в чьи-то зарубежные обноски, носил кожаную мягкую сумочку через плечо, и ему часто давали угощение и с собой. Вот это и перепадало Даньке.

Дело доехало даже до того, что, когда они оправлялись на юга, Саша поперся провожать Надю с ребенком на вокзал, и даже расцеловал их обоих, перед тем как спрыгнуть на перрон. И остался махать вслед, бездетный холостой мужичок из породы философов и ночных сторожей.

А вот Надя по приезде-то быстро разобралась, что комната рядом скоро освободится, и написала Александру. И он пал ей на голову, хотя еще жить было негде, и первую ночь все спали у Надежды: для девочки Марины хозяйка дала раскладушку (после пира-то!), а Александр вознамерился переночевать на полу без ничего. Не тут-то было! У хозяйки нашелся и матрас, который Надежда застелила своей простынкой, ведь жара, и укрываться незачем.

И жизнь потекла, радостная и безмятежная с Александром во главе, радостная для всех, но не для Надежды: эта несложная натура как-то внезапно помрачнела, затосковала, глядела на мир безнадежно. Влюбилась.

Тому предшествовали походы по побережью вчетвером, смех и ночные купания, беспечные беседы за столом под звездами, с баночкой молодого вина в руке. И как-то незаметно Надя привела Александра в свою узенькую койку, когда уже дети спали. Вернее, он сам пришел, но это было для Нади уже неизбежно.

Что интересно, данный факт еще больше омрачил существование бедного женского существа, остановленного в своем ежедневном беге. Надю действительно оглушила и парализовала эта любовь. Объект ее страданий, солнечный голубоглазый философ, начиненный хатха-йогой, Бердяевым и Федоровым, ночами выкладывал свои мысли присмиревшей, мрачной слушательнице, и эта Надежда все кумекала, мучительно соединяя обрывки нитей, пыталась связать ему некую сеть: как, как его уловить, как присвоить эту свободу, эту незамутненную сущность, не озабоченную ничем: ни деньгами, ни женщинами (после того раза он уже больше не приходил), ни какой-нибудь целью… Он работал ночным портье в общежитии университета раз в трое суток, и иногда писал курсовые неграмотным китайцам (в благодарность его пытались накормить разваренными из сухого полуфабриката личинками), а одной исландке, дочери посла, он навалял даже диплом по как раз исландской саге – в честь чего его поселили в посольстве, кормили-одевали, пока он не закончил работу. И, судя по всему, эта дочь посла хотела его увезти, допустим, пока что в Финляндию, причем в багажнике папашиного дипломатического автомобиля. Да он не поехал, зачем. У него и так в анамнезе была нелюбимая бывшая супруга, от которой он бежал и которая теперь сходила с ума в одиночестве в их бывшей квартире.

Зато имелась любимейшая мама на родине, которая раз в месяц присылала ему большую коробку с едой, вокруг которой закатывались коллективные пиршества. Ничего у него не держалось в собственности, ничего он не хранил. Видимо, имелось что – десяток книг по друзьям, зимняя куртка у подруги. И жил тоже по друзьям и подругам, денег шиш, работа сутки через трое. Зато свободища, счастье передвижений, туча знакомых повсюду, не так как раньше, жена – квартира – диссертация, десять часов в день вынуто, работа плюс доехать туда-назад.

Все это Надюша выведала не сразу, но многое поняла из смешных жизненных примеров, которые Он (с большой уже буквы Он) приводил, а однажды сказал, лежа на раскладушке в тени: «С тобой-то хорошо вон покупать». Дело было после обеда.

Но чем дальше, тем больше Надежда мрачнела: близилась пора отъезда.

Причем она заранее запланировала отвезти ребенка на родину предков. Там теперь жил ближайший родственник покойного мужа, его брат-близнец, чья мятежная душа (с алкогольным, правда, уклоном) позвала его вон из Москвы. Он как будто сбежал от вечных попреков жены и ее родителей, а получилось, что и от своих детей тоже сбежал, и навсегда. Подвернулась работа по специальности далеко от дома, он и уехал. Судьба поманила, но оказалось, что там, куда она поманила, выпить было не с кем, местные научные сотрудники привыкли выпивать дома и пришельца не приглашали, приходилось пить со слесарями. Все друзья остались пить дома, а новых не завелось, местные сторонились столичного алкоголика. И он все звонил в Москву, зазывал Надю: тут у меня юг, жилье будет у вас бесплатно, еда тоже, поездите всюду, интересно же, парень увидит родину предков. И билет обратный вам куплю, и фруктов с собой дам, при институте целый сад, приезжайте.

Брат мужа очень тосковал и ждал вдову брата как манну небесную, все, сказал, приготовил, у вас комната гостиничного типа в институте, с плиткой и раковиной, с двумя кроватями и бельем.

До школы еще было три недели, а тут южные края, горы, дешевые фрукты, овощи, и денег не надо, только самолет в одну сторону, да это и дешевле, чем в Москву. На все дешевое и бесплатное бедняк согласен, так все и произошло.

И поехала пара бескопеечных в гости, и нить судьбы надорвалась, не было продолжения, бородатенький исчез за поворотом жизни.

Но на новом месте у матери с ребенком тоже ничего хорошего не вышло, сынок увидел в засохшем институтском саду чехол змеи, пестрый блестящий чулок как сама змея, и у него началась аллергия.

Человек чихал, как десятилетний Карабас-Барабас, и извергал потоки из носу, всюду теперь его водили с полотенцем на шее, с мокрым полотенцем. Неделя как-то прошла в беспрерывном чихании, что-то ели, куда-то ездили на автобусе, посещали древние храмы, даже пили бесплатную (а как же, Данилка выпил десять стаканов) минеральную воду из источников на горе, чихая и кашляя, а местные джигиты сигналили на шоссе беленькой Наде, останавливали свои тачки, предлагали довезти, она шла на рынок под беспрерывные гудки, хлопали дверцы, звучали приглашения, проходу не было, даже с балкона ей как-то крикнули, там стоял пацан лет девяти и показывал ей средний палец, до того дело дошло.

Все местные, видимо, были убеждены, что русские блондинки на каблуках – доступные шлюхи.

Только присутствие громко и беспрерывно чихающего мальчика, идущего с полотенцем на плече, как-то переводило общее внимание в другую плоскость: почему так чихает, слушай?

Так все и волоклось под палящим солнцем, и наконец дядька достал билет на самолет в Москву и довез чихающих и кашляющих родственников до аэропорта и пошел провожать их прямо в самолет, волоча свой подарок – рюкзак с каменными зелеными персиками из того самого институтского сада. Взгромоздил родню с вещами наверх и плюхнулся на соседнее сиденье, сделав страшные глаза Наде и ребенку: не выдавайте! Опять, видимо, свобода издала свой трубный вопль, и, повинуясь ему, дядька снова дернулся бросить все и вернуться домой (где его, кстати, никто не ждал: ни бывшая жена, ни мать с отцом, давно махнувшие рукой на своего сына).

Однако в самолете началась какая-то свистопляска, посторонние люди стали носить в салон и устанавливать в проходе груды пахучих ящиков (явно для московских рынков), а затем могучие стюарды кинулись шерстить пассажиров, ибо явно возник серьезный перевес, если уж багажное отделение выплеснуло в салон столько груза. И бедного дядьку Данилы высадили. Один нашелся все-таки лишний. Его, несчастного, жалко улыбающегося, усатые стюарды, очень довольные, вывели вон.

Самолет долго не мог взлететь, пилоты не решались, видимо. По всему было понятно, что экипаж и заработать хочет, и гробануться опасается. Наконец деньги перевесили, и брюхатый, дребезжащий транспорт тяжело полетел в Москву поздней ночью.

Надя не могла уснуть, тревожилась, приедет ли Саша встречать их во Внуково. Накануне она позвонила в Москву и передала ему через его почти постоянных хозяев, что они прилетают восемнадцатого.

– Кто конкретно прилетает? – спросил женский голос.

– Надя с Даней, Надежда. В четыре утра. Рейс запишите.

– Какая Надежда?

– Ну Надя, из Еревана. И Даня.

– Из Еревана Надя и Даня? Какой рейс? Так. Погодите. Запишу.

Голос был неприветливый. Передаст или нет?

Данилка заснул. Он перестал чихать, как только вошел в самолет.

Надя пошла в туалет.

Весь воняющий компотом и брагой самолет дрых.

В туалете наверху, над унитазом, оказался иллюминатор. Забравшись на шаткий унитаз, Надя впилась глазами в ночное небо – заглянула вверх и потом вниз. Полная тьмы, глубокая звездная ночь стояла в мире. Звезды были везде: вверху, по сторонам и внизу, а землю почти не было видно, разве что там тоже светились какие-то мелкие туманные созвездия. Лететь среди звезд буквально в космосе было настолько упоительно и прекрасно, что возникало чувство неземной свободы, даже невесомости и все это в вонючем, залитом водой туалете с раковиной без мыла и с грязным полотенцем на крючке! И еще стоя ногами на грязном унитазе.

Надя вдруг подумала, не проснулся ли Даня и не забеспокоился ли, где мать. И она спрыгнула и вернулась на свое место. Даня мирно спал. Закончился этот ночной полет среди звезд, что будет дальше?

Надя возвращалась домой, в свои проблемы, в тяжелый труд, в неизвестность, будет ли работа.

Как хотя бы дотащить этот рюкзак с каменными персиками? Дядька Дани набил его под завязку в бесплатном саду института, килограммов десять. Да еще и чемодан, и сонный Данька.

Саша не придет. Он сова. Он засыпает под утро. Даже если ему сказала та его подруга, принявшая заказ от ереванских жителей. Голос у нее был слегка презрительный, какая Надя? Как она в конце сказала: «Хорошо, если он явится, передам».

Саша приехал во Внуково, радостно хлопотал, схватил чемодан и рюкзак, потом оставил их и взвалил сонного Данилку на спину, после чего подобрал весь багаж, они вышли на площадь. Постояли, сели в ночной автобус и на рассвете ехали через чистую, прекрасную, пустейшую летнюю Москву, какие-то сады мелькали, розовые дома на заре.

Данилка дрых, сопли у него прошли, голова его лежала на Сашиной руке. Надя сидела через проход и плакала без слез, это то продолжалось, тот полет среди звезд, незаконный, без надежды, случайный.

Дома Надя быстро приготовила для своего неземного гостя раскладушку на кухне, быстро приняла душ, легла и быстро проснулась от счастья.

Было девять утра. Тишина стояла в воскресном городе. Мальчики спали как убитые. Саша заливисто храпел.

Надя оделась и выскочила вон. И на все оставшиеся деньги, не думая о завтрашнем дне, накупила в «Диете» еды.

Ночной полет продолжался.

И родились дети.

Сказки

Мешок с лампочками

Однажды в некотором доме лампочки отказались гаснуть.

Пришла ночь, а они все горели и горели и при этом говорили:

– Что же это такое получается! Утром мы не светим, днем мы не светим – ну это еще понятно. Но почему мы ночью не светим! Мы хотим светить и ночью!

Такие горячие оказались души.

И они светились, хотя все в доме было выключено.

Тогда вызвали электромонтера.

Он был человек простой и просто вывинтил первую попавшуюся лампочку.

Но эта лампочка не хотела сдаваться. Она горела в руке электромонтера сама по себе, совершенно одна, без помощи патрона, проводов, столбов и электростанции.

Монтер тогда взял лестницу и вывинтил все остальные горящие лампочки. Он положил их в мешок, подумал и понес к себе домой, мало ли, может, пригодятся!

Он шел домой глубокой ночью, и вот там, где он проходил, начинали петь птицы – они думали, что восходит солнце, такой свет шел из мешка.

Но электромонтер двигался быстро, и птицам приходилось вскоре опять ложиться спать, потому что монтер уносил мешок все дальше, скрывался, допустим, за горой, и постепенно все темнело. Мешок с лампочками удалялся, и получался как бы закат мешка.

А в следующем месте, к которому монтер только еще приближался, получался восход мешка с лампочками и начинался новый день, и птицы пели до самого заката мешка с лампочками.

Так что получалось, что мешок продвигался все время при радостном пении птиц.

Монтер, однако, добрался до своего дома и положил мешок с лампочками у крыльца, а сам тихо, чтобы никого не разбудить, вошел в дом.

Но у крыльца ведь произошел восход мешка с лампочками, как и везде, и в доме все сразу же проснулись, жена начала жарить утреннюю колбасу, а дети спрятали, как всегда по утрам, головы под подушки, не желая вставать.

Электромонтер дал команду всем немедленно ложиться, но в городе народ уже тоже пробудился, пошли трамваи и наделали шуму, а часовые мастера срочно переводили общественные часы, которые показывали два часа неизвестно чего, в то время как на дворе явно было раннее утро.

Тогда электромонтер стал думать, что же делать. И наконец он решил послать лампочки наложенным платежом куда-нибудь в отсталую страну, где еще не везде есть электричество, – просто как гуманитарную помощь.

Он тут же сколотил ящик, положил туда газет, очень осторожно запаковал мешок, надписал «осторожно НЕ БРОСАТЬ» и отправил авиапочтой в джунгли.

Пока самолет с ящиком с мешком лампочек, сверкая как солнце, летел над океаном в джунгли, сотни пароходов сбились с пути, не зная, как быть, – в небе постоянно находилось солнце, а то и два, и одно из них закатывалось совершенно не в той стороне, куда указывали приборы!

Капитаны не могли додуматься, что это не солнце закатывается, а просто над их палубой пролетает тот самый почтовый самолет, и получается заход самолета, ящика и мешка с лампочками.

В джунглях вместе с прилетом мешка с лампочками начался большой карнавал, в конце которого все лампочки раздали в маленькие деревни, и первое время все было хорошо: никто из жителей не ложился спать, все танцевали и пели под своей лампочкой. И даже звери приходили из джунглей на огонек, и вокруг лампочек, теснясь и отталкивая друг друга, стояли стеной слоны, удавы, крокодилы и попугаи.

Однако через какое-то количество суток многие устали и захотели выспаться в темноте, но не тут-то было! Лампочки осветили собой все джунгли насквозь.

Тогда вожди собрались на совещание и, нервно зевая, постановили отослать обратно такую гуманитарную помощь, что и было сделано с большим трудом: люди буквально шатались от бессонницы и постоянных танцев под лампочками.

И лампочки забросили обратно в мешок, мешок сунули в тот же ящик с непонятыми буквами на борту и со знаком «!!!» – и отправили за большие деньги по обратному адресу.

Электромонтер чуть не заплакал, когда ему на почте вручили его же ящик – по счастью, было еще дневное время, но скоро должен был по всем законам природы наступить вечер, а веселые, радостные после путешествия лампочки сияли еще ярче.

Электромонтер, идя в обнимку с ящиком, тогда сказал:

– Слушайте, лампочки! Из-за вас никто не может спать. Люди же устали, поймите вы это.

Лампочки молчали и только светились изо всех сил.

– Вы никому не оказались нужны, – заявил монтер далее. – Вас поэтому вернули обратно, а мне вы тоже без надобности. Из-за вас не спали мои дети, я сам и моя жена, а соседи на нас ругались, и все часы в городе были остановлены только из-за вас. Целый город встал на голову, подумать только, из-за каких-то лампочек, которые решили быть не как все. Настоящий электрический свет горит, только когда его включат! И за большие деньги! А вы решили быть как солнце, что ли? У нас уже есть солнце. И оно ведет себя как положено, восходит и без вопросов заходит в определенном месте и строго по режиму! А вы мешаете, ясно вам?

Так сказал монтер и оставил мешок в ящике около крыльца.

Войдя в дом, он первым делом соорудил на окнах светомаскировку из одеял и старых шинелей, заткнул полотенцами щель под дверью и сказал своим детям:

– Прошу ложиться спать!

А дети уже все знали, что за посылка лежит у крыльца и светится, и они, как только монтер удалился чистить зубы, быстро отогнули шинель с окна. Но на улице было по-прежнему темно, и дети легли спать.

Электромонтер, в свою очередь, заглянул к детям и увидел, что шинель на окне висит сбоку и без толку, но и с улицы ничего не светит!

Он не поверил своим глазам. Он побежал на улицу проверить мешок с лампочками, и оказалось, что все они до единой перегорели по совершенно неизвестной причине.

А у него, пока он чистил зубы, уже возник генеральный план, как продавать негаснущие лампочки по одной для нужд владельцев погребов.

Да что там! Государству для метрополитена! И мало ли как еще можно использовать эти славные, беззащитные, сияющие создания – например, в военных целях, это непаханое буквально поле! Для освещения аэродромов и отделений милиции, приемных покоев и особо глубоких оврагов!

И тут его встретила полная тьма.

Он бережно отнес ящик – весь целиком – на свалку, снял фуражку и постоял над лампочками, шепча про себя слова любви и восхищения, как всегда на похоронах, но ничего не помогло, стояла все та же полная тьма, и дул неприятный ветерок от мусорных куч.

Монтер на обратном пути сильно переживал и несколько раз обозвал себя дураком: само шло в руки счастье, а теперь ничего не вернешь.

И с тех пор он стал задумчив, умен, любит грустить впотьмах и говорить:

– Эх, знавал я один мешок с лампочками!

А когда солнце пригревает особенно хорошо, электромонтер было вздыхает:

– Светит, как мешок с лампочками!

Но наша история на том не кончилась.

Это только кажется, что если ты лично ушел, то на этом финиш.

На самом деле лампочки тоже устроились в жизни – один бывший бизнесмен, в настоящее время впавший в нищету, копаясь в мусоре, обнаружил их, глубоко задумался и отнес мешок с лампочками к себе в домик.

Этот домик был у него временный, из картонных коробок и мешков для мусора, а мешки лежали на крыше его дома и, скрепленные веревочками и найденными шнурами, защищали картон от дождя.

А поскольку этот бывший бизнесмен на самом деле был гениальный изобретатель, временно безработный и бездомный, то он смотрел-смотрел на мешок, думал-думал и наконец достал одну лампочку, поглядел на нее (а там под стеклом болтался волосок) – и вдруг изобрел, что надо просто повернуть эту лампочку несколько раз, и на каком-то десятом – двадцатом повороте волосок зацепится за другой волосок, ура.

И, сидя в своем ящике на свалке (такой у него был домик), наш изобретатель вращал лампочку и представлял себе, что когда ее починит, то продаст кому-нибудь и на эти деньги купит себе белого хлеба! А если удастся починить еще три лампочки, то, глядишь, и на бутерброд с сосиской хватит!

Так он мечтал, и вдруг, после многих поворотов у него не то что волосок зацепился, а просто лампочка вспыхнула!

– Так! – воскликнул потрясенный изобретатель. В голове его все перевернулось. Как это может быть! Ни проводов, ни тока – а лампочка зажглась!

Он не стал поворачивать другую лампочку. Он сразу все понял.

И он немедленно придумал, что делать.

Подождав, пока на свалку приедет машина с новыми поступлениями мусора, он стал активно искать и нашел себе почти новую куртку с небольшой дырой, затем заслуженные джинсы, похожие на кружева (кто-то постарался их доносить до конца, но не смог), и, наконец, немного сплюснутые туфли, которые вполне можно оказалось надеть, размочив их в луже.

После того он пешком пошел в одно ужасное место, которое славилось как ночной клуб, и сказал охранникам, что он изобретатель. И попросил быстро-быстро вызвать директора для переговоров.

Один охранник остроумно возразил ему:

– Знаем-знаем, ты изобретатель как на работу не ходить.

Но изобретатель сказал:

– Я тебе дам тысячу, если я окажусь прав.

– А если окажешься неправ? – спросил охранник, которому в этот момент было нечего делать.

– Каждый останется как был, и никакого убытка.

– А я буду переживать? Оставшись без своей тысячи? А? Нет уж, иди отсюда, – отвечал охранник, поворачиваясь к просителю широкой спиной.

– Ах так! – воскликнул изобретатель и удалился.

Тем временем стемнело.

А наш изобретатель изобрел, как отключить свет во всем этом ночном клубе (а поскольку это его личное достижение, мы не будем выдавать тайны, каким путем он добился результата).

Тут же на улицу выскочили охранники, за ними несколько голых артисток, посудомойка в колпаке и уборщица с ведром. И только потом вышел директор.

Их встретил улыбающийся изобретатель, который достал из картонного ящика свою светящуюся лампочку и стоял в стороне (а ни один фонарь не горел).

О чем пошел разговор у изобретателя с директором, неизвестно, но, когда приехала аварийная команда и ничего не обнаружила, никакой поломки, а свет по-прежнему не горел, и команда уехала с обещанием вызвать завтрашнюю смену, то директор сам нашел изобретателя (он сидел в своих кружевных джинсах на камушке у гаражей, освещая происходящее неугасимой лампочкой). При этом директор сказал:

– Так, пошли ко мне, я согласен.

– Нет, – ответил изобретатель, – меня не проведешь. Я уже однажды так сел за стол переговоров, после чего оказался без денег, ключей и без дома! Понятно? Без дома вообще!

Они еще немного поговорили, после чего директору была дана лампочка, и он, держа ее в руке, как факел, сбегал в свой подвал за деньгами.

Затем занавес закрывается. Потому что наши негаснущие лампочки работают теперь сутками, весьма довольные собой – но в разных местах, преимущественно по подвалам.

Изобретатель со временем получил несколько ключей – от квартиры, от машины и от небольшого личного самолета марки «Боинг».

А вот монтер (мы его помним) иногда, улучив момент, говорит заходящему солнцу:

– Закатываешься? Ну и катись. Вот был у меня мешок с лампочками, вот он без моего разрешения не закатился бы, нет!

И солнце быстро прячется.

Судьба Ноля

Жил был Ноль, одинокий мужчина, лысый и с пузиком, как все.

И, как у многих одиноких мужчин, у него была семья на стороне, то есть мама и сестренка.

Маму звали Точка Ивановна, а сестру – просто Запятая. Он их навещал не очень часто, а то мама ему слова не давала сказать, спросит, ответит и тут же сама говорит: «И точка!»

Сестренка же, наоборот, жадно слушала Ноля (дома его называли Нолик) и все время требовала продолжения, то есть присоединялась к брату, поставив запятую, и его слова повисали в воздухе. Попробуйте сказать: «Я еще ни с кем не познакомился, запятая» – и увидите, что от вас ждут рассказа, что было дальше-то.

И то и другое утомляло мужчину, потому что речь всегда и при всех обстоятельствах шла о его женитьбе.

Мать говорила:

– Женись, и точка.

А сестра:

– Женись, запятая, есть и такая кандидатура, запятая, и такая кандидатура, запятая.

Нолик наконец выбрал себе невесту, она была хоть и носатенькая, но стройная, больших требований не предъявляла, вполне скромно существовала. Звали ее Единица.

Говорили они, между прочим, и о будущем. И что-то уже сообща решили.

Узнав об этом, мама и сестренка возбудились и на семейном совещании потребовали, чтобы Единица пришла в гости.

Единица явилась, ее встретили, усадили. И тут же Точка Ивановна, мать Нолика, выступила против этакого союза:

– Как это получается, вы семья ноль один? Что это за фамилия? Это что, вызов при пожаре? Такой и цифры-то нет. Точка.

Сестренка тоже вмешалась в разговор:

– Ну если это просто ноль один. А вот если ноль целых – запятая – один – то вот тогда получится цифра! Настоящая причем, ноль целых одна десятая!

Гостья, до сих пор молчавшая, Единица, живо так откликнулась именно на эту фразу:

– Почему это вызов при пожаре? И зачем это ноль целых одна десятая? Не так вы смотрите на нашу семью, у нас не ноль один, а десять! Если будет ноль один, то я тогда уменьшусь в десять раз! И вызов ваш при пожаре нам с Ноликом ни к чему! Мы с ним создадим крепкую семью, десятку!

Мама Нолика ответила на это так:

– А почему это вы впереди нас? Муж главнее жены, и точка. Он должен быть впереди. И он всегда будет главой всей нашей семьи, какие бы новости нас не ожидали! И точка!

А Единица спросила у Нолика:

– Мы что, должны будем все согласовывать с твоей сестрой и мамой? Всегда? Или вообще над нами будут смеяться, что мы вызов при пожаре? Мы же с тобой говорили про цифру десять?

– Давай отложим этот разговор, – сказал полностью обалдевший Нолик, и беседа прервалась навеки.

Единица уехала и так больше никогда и не объявилась. Стало известно затем, что она нашла себе сговорчивого парнишку, какого-то двойку, и в замужестве стала больше, то ли двенадцать, то ли вообще двадцать один.

А Нолик все искал, заказывал встречи в Интернете, но с кем бы он не пришел в свою семью, всегда возникал один и тот же вопрос: почему это Нолик должен стоять в конце? Семья этого не приветствует.

И все невесты пожимали плечами и исчезали.

Семья все упирала на то, что мужчина главней. А невесты – все как одна – не соглашались стать в десять раз меньше.

И только когда на горизонте появилась римская цифра десять, то есть Х, семья развеселилась и стала уговаривать эту Х, чтобы та согласилась быть в семье второй, то есть семья будет ОХ. Вы будете ох какие, и Нолик впереди! И точка.

Но римская десятка уточнила, что вместе с мужем собирается вернуться на родину предков.

– И что, – завопила Запятая, – тогда нам всей семьей придется эмигрировать в страну римских цифр? А там все у вас ненормальные, цепляются друг к другу как жуки, а запятых вообще нету!

Этого, конечно, мама и сестра допустить не могли.

И римская десятка ушла навеки, хотя была с прекрасной фигурой и вообще иностранка.

Нолик, однако, несмотря на все обстоятельства, все-таки однажды обнаружил в Интернете многодетную мать-миллионершу, то есть единицу с шестью нулями. Она писала, что осталась одинокой, хоть сама по себе женщина красивая (прилагалась фотография Мэрилин Монро с поднявшейся от вентиляции юбкой), однако никогда не верила в любовь и вообще считает, что всем женихам нужны только ее деньги.

Нолик позвонил ей по секрету от семьи и назначил встречу в кафе.

Миллионерша пришла со всем своим выводком, ее дети-нули уселись за стол и стали смотреть на нашего Нолика с выражением типа «мы есть хотим, чё».

Нолик заказал всем по стакану чая с сахаром.

Миллионерша так растрогалась, что чуть не заплакала – это был первый случай, когда жених угостил ее детей. Все всегда ждали, что она сама оплатит общий ужин.

Короче, миллионерша и дети выпили сладкого чаю и все вместе поехали на маршрутке к ним домой, и по дороге все перемешались.

Главное, что Нолик почувствовал себя своим среди шести мужиков-детей.

Миллионерша отперла дверь дворца, и все вошли.

И тут она, по привычке пересчитав нули, вдруг воскликнула:

– Так я теперь стою десять миллионов! Все, женимся срочно!

На свадьбу она не позвала никого. На каждый чих не наздравствуешься!

Все нули хотели ради праздника выпить сладкого чаю, но миллионерша сказала, что чай на ночь вредно, а сахар это вообще белый яд.

Так что выпили холодной воды из-под крана.

И Нолик был на седьмом небе от счастья – ведь именно он принес в этот дом, в дом своей жены, девять миллионов! То есть, оставаясь в тени супруги, он теперь сам стал миллионером!

И он, кстати, оказался бережливым и не собирался эту сумму транжирить.

Хотя сестра, узнавшая о его женитьбе, оскорбленно намекала, что хотелось бы тоже занять место в жизни брата, и вилла в Монако опять-таки не помешала бы им с мамой.

Ну и она получила по заслугам!

– Некуда вас мне брать, понимаешь? – объяснил он ей по телефону. – После всех тебя не поставишь, тебя в конце не может быть!

– Еще бы! – гордо отвечала Запятая.

– Ну, – продолжал брат, – а среди нас если тебя внедрить, прости, мы сразу уменьшимся! Я не могу этого допустить, я в доме самый ответственный. Эти нули вообще даже считать не могут, в первом классе какой год сидят. А я принес с собой девять миллионов.

– А откуда это ты эти миллионы взял? – спросила сестренка Запятая. – Скрывал от нас?

– Эти возможности во мне всегда были, – отвечал Нолик, – но без жены они такие не проявились бы. Они вышли наружу только после свадьбы.

– Всегда были? – засомневалась Запятая. – Всегда ты был ничто, самое меньшее в мире! Только со мной ты хоть что-то мог значить, жаль, что красивые и худые невесты не захотели тебя. Ни одна.

– Кто не захотел, а кто даже очень захотел, и пока до свидания, – отвечал на такие вещи миллионер, – ты только не беспокойся.

– Вот все мне это говорят, – отвечала Запятая – а я беру и беспокоюсь, и я волнуюсь только за тебя! Кто ты? Что ты рядом с этой миллионершей? Ты был личность, индивидуальность! Подавай на развод, дели имущество и возвращайся. Мы сами найдем куда наши миллионы положить.

Нолик объяснял, что у них с женой брачный контракт, при разводе каждый остается при своем!

И прекращал беседу, чтобы не слушать очередных обвинений.

Но и без этих разговоров Нолику приходилось туго, приемные дети-нули с ним не здоровались, да и миллионерша на него все время наезжала (то нельзя, это нельзя, и дети самое святое, а ты ноль, молчи в тряпочку и хлебай из-под крана).

И в результате однажды новоявленный супруг сбежал ото всех.

Он ушел в никуда.

Но его нашли и приспособили к государственной работе.

Сейчас он трудится в городском строительстве, его там просят присоединиться к ценам: построят мост, допустим, за десять миллионов, а потом зовут Нолика, и у них получается, что мост стоил сто тех же млн.

Ну и мало ли в каких отчетах о митингах может пригодиться ноль!

Так что теперь у него все благополучно.

Один исключительно добрый волшебник

Один исключительно добрый, но небольшой волшебник как-то раз накануне Нового года завопил и проснулся весь в слезах, потому что ему примерещилось нечто очень печальное: звери-калеки! И как они будут встречать праздники?!

Вообще-то родители старались его ограждать от чужих невзгод, за ворота государства не пускали, помня историю молодого Будды, который взял да и покинул семью, познав горе этого мира!

Поэтому в их сказочной стране все было устроено прекрасно, всегда цвели сады (на одном дереве, допустим, и груши, и розы), елки вечно стояли в игрушках, в ручьях текла минеральная вода, а то и яблочный сок, в зависимости от времени дня. Иногда, на ночь, теплое молоко.

Но сны – кто их там знает, из чего они возникают. Так что наш добрый маленький волшебник проснулся плача от горя. И причиной тому, вероятно, был тот факт, что накануне он ознакомился с книгой «Жизнь животных» в четырех томах. Простой учебник, а сколько там было ужасного!

Наш добрый волшебник читал быстро.

И он мгновенно узнал, насколько тяжело жить животным.

Они лишены многого – так было написано в этих правдивых книгах. Звери все как один почти калеки. Чего, например, стоит существование безруких птиц или китов, у которых имеются в наличии только глаза, туша, фонтан и хвост!

И наш исключительно добрый волшебник решил сделать несчастным живым существам новогодние подарки, причем первым попавшимся: тем, кто ему встретится в лесу, в пруду или, допустим, в окружающих горах. Он хотел им подарить что-нибудь великолепное: фонтан от кита, к примеру, ослу – или корону павлина кошке!

И волшебник тайно вышел из дома и направился в лес.

Это был лесок так себе, не выходящий за пределы дворцовых угодий. Но там тоже наверняка водились какие-то мелкие бедные существа.

И добрый волшебник буквально помчался им помогать.

Добежавши до пруда, он вызвал для переговоров первую попавшуюся рыбу. То есть поймал ее руками.

И, увидев это несчастное водное создание (голова, живот и хвост, и это все!) во всей его обездоленности, добрый маленький волшебник быстро приделал ему ноги. При чем здесь фонтаны и короны, тут выручать надо! И он с облегчением выпустил двуногую рыбу обратно в ее родную стихию.

А рыба эта была щука. И что же произошло?

Вот пошла она на дно, встала там на ноги и стоит!

Весь народ плавает мимо, а щука стоит столбом, с ноги на ногу переминается. Затем, что делать, пошла напролом. Идет медленно (все-таки кругом вода, водоросли). А есть-то хочется! Щука – это вечно голодная рыба, тем она и знаменита.

И тут плывет навстречу ей карась, прекрасный ведь обед! И здоровается со щукой как бы обалдевши от невиданного зрелища: стоит перед ним рыба на довольно кривых ногах и покачивается. А щука, как всегда на карасей, рот распахнула, зубы показала и кинулась! Но упала с ног, брякнулась о дно.

Лежит, ногами перебирает. Песку наелась.

Карась пляшет рядом, глазам своим поверить не может: щука валяется как полено, ноги раскинувши по сторонам.

Весь водоплавающий народ столпился, смеется, а щука собралась, встала сперва с большим трудом на колени, потом (рук-то нет, опереться нечем) кое-как взгромоздилась во весь рост и побрела к берегу, искать этого идиота, который ее покалечил.

А волшебник тем временем, довольный собой, поймал крота, пролил слезу над его слепотой и наскоро приделал ему органы зрения, причем раздобрился, вспомнил книгу «Жизнь животных» и глаза эти позаимствовал у жирафа: большие, печальные, с длинными ресницами, широко распахнутые! Они еле уместились на лице крота: у него мордочка узкая, не мордочка, а настоящее рыло. И вдруг такие очи!

И что же случилось с кротом?

Он огляделся, хлопнул ресницами раз-другой и обалдел от яркого света: солнце, небо, деревья, трава! Это еще что такое, подумал крот. Где я нахожусь? Прикрыл он глаза лапами, не помогает. Решил закопаться в землю по старой привычке.

А он всегда делал это так: рыло вперед, а лапы загребают лишнюю землю назад. Так роется туннель, это почти как метро.

И вот бедняга крот сунулся мордой в траву, разгреб камушки и песок, погрузил нос в ямку, но тут ему в глаза полезла какая-то труха.

Крот заморгал, пустил слезу, стал вытираться лапами. А лапы-то грязные! Немытые от рождения!

Итого: ресницы запорошены, в поле зрения песок, смотреть невозможно.

Короче, раза три он пытался спрятаться в родную землю, но опять-таки даже в закрытые глаза лезла всякая дрянь, что за дела!

Мало того, впервые крот рассмотрел условия своей жизни, эту темень беспросветную, яму, а в ней корешки и мусор. В первый раз он увидел эти немытые руки и черные ногти… Нет! Есть вещи, которые нельзя наблюдать во всей их правдивости! И собственная внешность к ним частенько относится!

Тогда крот решил пойти искать волшебника и требовать от него, чтобы тот вернул ему его предыдущие глазенки, которых почти не было.

А волшебник тем временем каруселил по своей территории и увидел роскошного петуха во всей его красе: тот пытался пролететь небольшое расстояние, но вынужден был немедленно приземлиться. Потом он опять вспорхнул и тут же шлепнулся на лапы. Метр в длину, и всё. Не больше.

– Ага! – сказал себе наш исключительно добрый волшебник и быстренько снабдил петуха орлиными крылами.

И что случилось с петухом?

Он неожиданно для себя, захлопав этими огромными опахалами и собираясь кукарекнуть, взмыл в небо.

Там ему стало не по себе: во-первых, страшновато, воет ветер, во-вторых, кур-то волшебник оставил во дворе далеко внизу! А куры, чтобы вы знали, составляют главное дело в жизни петухов. Ими он командует, водит этих дур куда хочет, буквально кормит добытыми червяками, защищает от чужих петухов и вообще делает с ними все что самому заблагорассудится. То есть ведет жизнь хозяина, главы рода и чуть ли не султана.

А тут пустые небеса вокруг, и вон кто-то уже с большим интересом летит навстречу! Петух, треща крылами, бестолково понесся вон отсюда, ища безопасные места, потом вообще оголодал, соскучился и решил снизиться. Сложил крылья и тут же пошел камнем вниз, но испугался, замахал своими несуразными веерами, опять вознесся. Что же это, подумал он. Что делать-то?

Наконец после долгих маневров удалось сесть.

Местность выглядела незнакомой, тут же собаки мчатся наперерез, лай, гам, пришлось опять встать на крыло.

После долгих метаний, когда петух наконец оказался над родным домом, он уже был без сил и ряпнулся пока что на крышу.

А кур уже увели на ночевку в сарай, и кто их увел, забеспокоился петух. Разные думы приходили ему в его бедную головенку, пока он ночевал, то и дело вспархивая на всякий случай. Ему мерещились чердачные кошки, крысы и вообще всякая жуть.

Чуть забрезжило, он уже спрыгнул наземь, прошелся по своей территории, подметая огромными крыльями мусор.

И только выпустили его кур, как петушище понял: они его чураются! Избегают вообще! Стали называть на «вы»! А петухом себе избрали молодого Петю, который сразу пошел задиристо кукарекать своим жидким тенором, а затем подбежал к отцу и вызвал его на честный бой, обознавшись.

– Ты че, Петрован? – спросил его изумленный папаша.

Однако пришлось взлететь на дерево: молодой наступал, а на возможностях отца сказались усталость и бессонная ночка, опять же эти опахала волоклись позади, гася скорость.

И оттуда, с верхов, петух стал поневоле наблюдать, как его собственный сынок распоряжается, бегает за изменницами, и они все как одна позволяют себя догнать!

Попутно в его голове роились безумные мечты найти волшебника и клюнуть его как следует, чтобы он вернул ему старые крылья.

А тем временем наш добряк-кудесник пожалел: а) лягушку, которой он дал длинные руки вместе ее коротких передних лапок, б) кота, не умеющего как следует петь, – ему он подарил великолепный голос и весь репертуар теноров Краснодарского оперного театра, в) бедную черепаху, не умеющую дать отпор, – ее он снабдил хорошими, крепкими рогами, и г) он также похлопотал о неказистой дворняжке – она получила для красоты складной павлиний хвост. Который волокся за ней по земле и неожиданно для собаки раскрывался стояком, как веер!

Теперь получилось так:

Лягушка с длинными руками ушла вон с болота и просила милостыню по глухим лесным дорожкам, а на вырученные деньги покупала пиво;

оперного кота, в свою очередь, выгнали вон хозяева, ночами он выл то арии из Верди, то переходил вообще на композитора Чайковского с его романсом «Мы сидели с тобой», и бедному тенору пришлось туго, он побирался по помойкам и вынужденно пел за сараями, прячась от летящих камней;

а знакомые кошки не только не подпускали его к себе, но и прятались в подвалы все как одна при первых же звуках арии «Как одна безумная душа»; коты же буквально сразу злорадно находили его по пению и нападали не предупреждая;

что же касается черепахи, то она, получившая рога, не могла уже прятать голову в панцирь и пошла сдаваться в зоомагазин, где ее поместили в стеклянный террариум большого размера и поставили несусветную цену – еще бы, сама нормальная, а рога были взяты с лося! Ветвистые!

Собака же с павлиньим хвостом вертелась на месте, желая достать и откусить его. Частично ей это удалось, но в неожиданный момент хвост все равно, треща, раскрывался и вставал дыбом. Хорошо, что вмешались другие собаки, они дружно покусали павлиний хвост и его хозяйку заодно, оставивши только какие-то прутья как от дворницкой метлы, которые имели свойство неожиданно становиться торчком!

И на том нашего добряка позвали обедать.

Но вот перед самым Новым годом (старшие волшебники подпустили снежку, который сказочно окутал леса и поля) маленький колдун решил наведаться к своим подопечным и полюбоваться ими в их новом виде.

Но закончилась эта экскурсия плачевно: на лесной дороге его чуть не поколотила руками лягушка; кот, завидев своего мучителя, заорал не своим голосом «Фигаро здесь», а на словах «Фигаро там» он прыгнул волшебнику на закорки с намерением порвать его новогоднюю шубку когтями.

Крот, глядя на маленького изобретателя своими карими очами, хлопал ресницами и бормотал нецензурные ругательства, а также требовал вернуть ему его слепоту!

Щука же, в свою очередь, стояла по колено в воде, задыхалась и возмущенно выбрасывала ноги – то одну, то другую – в сторону волшебника, безмолвно показывая этим, что забери ты их обратно!

А черепаха, сидевшая в террариуме рогами наружу, не стала ничего говорить, а просто плюнула в сторону изобретателя. Попала на стекло и заплакала.

Собака же виляла своими обтерханными прутьями и жалобно скулила.

И добрый волшебник сам чуть не заревел и сказал: «Ну простите меня, я выполню высказанные вами пожелания» – и тут же отменил все свое колдовство.

Так что в лесу наступил мир и покой.

После чего новоявленный волшебник отбыл на елку в родной дом, где его похвалили, утешили, вытерли ему слезы и сопли, сменили памперсы, а затем мама подвела его к елке с подарками, а папа перехватил наследника и стал подбрасывать его до потолка.

Ну мал был наш волшебник, не вырос еще. Потому и глуп. Полтора годика всего. Звали его Сенька.

И он не знал, что всякое улучшение неуклонно ведет к ухудшению!

Талант

Жил-был музыкант, который сочинил свою собственную песенку: трам-пам-пам, парам-пам-пам!

То есть он не был еще музыкантом, но, куда бы он ни приходил, везде и всюду этот человек желал спеть свою песенку: трам-пам-пам, парам-пам-пам! А это и есть признак настоящего артиста.

Все остальные музыканты играли что им велели, за что им деньги платили или чему их учили. Или по заказу публики – давай «Мурку»! И только наш талант выделялся среди всех: он исполнял одно и то же, то есть свое сочинение – трам-пам-пам, парам-пам-пам!

Он пел на ночь, рано утром, за едой – и даже, выйдя из дома, на ходу умудрялся сыграть на заборе соседнего завода (или на тротуаре подметками) эту песню.

Он играл ногами, руками или пел, а в особенно веселые минуты исполнял собственное произведение как человек-оркестр: и танцевал, и прищелкивал пальцами, и изображал губами свою песенку: трам-пам-пам и так далее.

Но однажды он до того развеселился, что в ответ на замечание со стороны властей сыграл эту мелодию прямо на лбу полицейского!

Разумеется, полицейский обозлился и арестовал хулигана, не думая, что перед ним обыкновенный талант.

«Хорошо же» – решил музыкант и сыграл свою песенку и на столе дежурного в отделении полиции, и ногами на полу коридора, и руками по решетке камеры, куда его проводили с нехорошими обещаниями.

Всю ночь наш бедный арестант играл свою музыку, не давая спать ворам, обманщикам и хулиганам, и его несколько раз побили – что не помешало ему исполнить ту же мелодию на груди врача, который тем временем мазал его шишки зеленкой: трам-пам-пам, остальное вы уже знаете.

И когда его стали судить за нарушение порядка, вместо последнего слова музыкант исполнил свою песенку на скамье подсудимых, при этом ногами он стучал по полу.

Судья, толстая женщина, опытный работник, бабушка трех трудных подростков, метким глазом посмотрела на несчастного и сказала:

– Да какой же он хулиган, я че, нормальных хулиганов не знаю? Он больной, вы че!

И она отправила его в тот дом, где живут печальные пациенты и мужественные санитары.

Но и там наш музыкант сыграл свою песню где только мог: на шее шофера, на рукаве заведующего и даже лежа на носилках простучал ее ногами, так как руки ему повязали, а когда его уложили в кровать и стали давать лекарства ложечкой, он зубами на ложечке сыграл все что хотел: трам-пам-пам! Разбрызгав при этом лекарство по всему лицу медбрата. Что имело свои последствия, потому что если все больные начнут лупить микстурой в глаза медработников, то это уже будет такой дурдом!

Короче говоря, он совершенно не подчинялся правилам, и к нему вызвали старенького профессора, который славился тем, что он не раз укрощал удавов, некоторых буйных депутатов и даже группы школьников в театральном буфете!

Профессор посмотрел на бедного больного – у него даже рот был заклеен, чтобы этот музыкант дал поспать своим тихим соседям по буйному отделению.

Профессор сказал:

– Отдайте-ка вы мне его на один день!

– Берите, – сказали усталые санитары.

Музыканта развязали и расклеили, он обрадовался и сыграл свою музыку на носу профессора.

Профессор похвалил молодой талант и прочел ему небольшой доклад на тему о том, что его дарование нуждается в обучении, что нельзя играть все время одно и то же, надо знать и другие песни!

– Мне нравится моя, – возразил больной.

– А вот тогда поедем покажем вашу песенку специалистам, – воскликнул профессор.

И музыкант сразу же и с большой радостью согласился.

И на санитарной карете профессор повез будущего исполнителя не куда-нибудь, а в помещение большого оркестра!

Там лежали, стояли и висели десятки инструментов – скрипки, виолы да гамба, лютни, спинеты и клавесины, а также рожки, трубы, тубы и челесты.

– Вот тебе тридцать инструментов на выбор, – сказал профессор, – и на каждом ты можешь сыграть свою песню хоть по пять раз! Сыграешь?

– Еще бы, – согласился наш музыкант.

И он ухватил здоровенную трубу под названием фагот и стал дуть в нее с большой силой, но ничего не вышло, фагот громко сказал «Пук!», и новоявленный ученик застеснялся.

– Хорошо, попробуй вон на скрипке, – посоветовал профессор.

– С удовольствием! – сказал музыкант, быстро сел на рояль, схватил скрипку, положил ее на колено и начал пилить по струнам смычком.

Раздался визг как от пяти поросят, и бедный скрипач расстроился.

Потом ему дали побарабанить на клавесине, и тут даже терпеливый профессор вздрогнул от ужаса.

– Не получается, – признался несчастный музыкант.

– А сейчас мы пойдем еще кое-куда, – ответил на это профессор и повел музыканта по коридору.

А там, за дверью соседней комнаты, стоял молодой человек, держал скрипку на плече, а смычком водил буквально в воздухе и играл так красиво, что наш новоявленный студент заслушался и расплакался.

– Но это еще не все, – заявил профессор, – вот как играет клавесин!

В соседнем кабинете девушка в белом платье и с косой сидела, закрывши глазки, и перебирала пальчиками по клавишам, и это была еще более чудесная музыка!

Музыкант все плакал и плакал, бессильно распустив руки по бокам, а профессор утер ему слезы полой больничного халата и сказал:

– Но есть еще один инструмент, он называется барабан! Попробуй-ка!

И наш музыкант стукнул разок, стукнул другой, ему понравилось, и он тут же начал от всей души стучать по барабану. Ему было удобно и приятно, это был такой прекрасный гул и грохот, что стулья вокруг начали приплясывать. Разумеется, он выстукивал свою песенку.

Сбежались оркестранты, а их руководитель сказал:

– У парня талант!

Короче говоря, барабанщика выписали из больницы, и он своих ходом устроился в вечернюю музыкальную школу для взрослых, класс ударных, и там он мог стучать сколько хочешь, причем он выучил самые разные песенки – и трам-пам-пам, и тубидуби-тубидуби, и умц-умц-умц, и опа-опа!

Профессор давно лечит другие трудные случаи, а барабанщик все барабанит, радуясь своему счастью (никто не арестовывает и не кладет в больницу).

И он думает: надо же, какой долгий и трудный путь надо было пройти человеку, чтобы обнаружить такое место, где и самому хорошо, и люди довольны, то есть не затыкают уши.

Теперь он барабанит на свадьбах, на парадах и на танцах, но, как каждый профессионал, он совершенно не желает играть в свое свободное время, а говорит: «Я не нанимался бесплатно стучать!»

Вместо этого наш музыкант, который теперь многому научился в своем любимом деле, завел себе новый интерес – то есть каждую свободную минутку он рисует – и зарисовал уже все обои в своей квартире, тротуар вокруг дома, все стены по соседству, забор соседнего завода и часть его трубы вверх на четыре метра!

Причем он орудует баллончиками с автомобильной краской, вы все видели такое рисование, проезжая по улицам нашего пестрого города.

И чем это может кончиться, никто не знает.

Может быть, будет выставка, а может быть, крупный штраф. Или опять полиция…

Царевна-лягушечка

Итак, начинаем сказку.

Конечно, жила-была совсем небольшая лягушка, маленькая, как пуговка от рукава.

Но она, несмотря на свой неудачный рост, тоже мечтала о будущем, о сексе, о таинственной стреле, которая вонзится в кочку, и вода пойдет кругами… О прекрасном Иване-царевиче, который найдет стрелу. (А мы уже прискакали и ждем! Ведь что такое талант? Это дар очутиться в нужное время в нужном месте.)

И царевич заприметит нас и возьмет с собой! Как Царевну-лягушку!

Ведь бабушки, расквакавшись на ночь, передавали своим внучкам эту правдивую историю зачем?

Вот за этим.

И ориентация у них у всех была на Наташу Водянову, недаром такая фамилия у нее и глаза большие, наши. Рот тоже.

И давным-давно бы портреты царевича с супругой-лягушкой (Н. Водянова) и головастенькими наследниками украшали все камыши и осоку, если бы не повышенная влажность. И все юные лягушки буквально молились бы на эти таинственные портреты – почему таинственные, да потому что никто из болотных никогда не видел ни царевича, ни ту лягушку, которая, по слухам, попав головой в железную крышку от баночки, никак не могла высвободиться, а именно в тот момент подслеповатый царевич нагнулся за своей стрелой. И он увидел это страшилище – вверху металлический головной убор типа короны, а внизу только рот до ушей, всего остального было не видать, мутная вода. И он, видимо, подцепил это дело стрелой. И принц, конечно, был малость придурковатый, раз он мог вообразить, что крышка от банки – это корона и что на той, что трепыхается голым пузом вперед, уже можно жениться (ему приспичило, видно, а царская семья разрешает породняться только с коронованными).

И вот наша незамужняя маленькая лягушка, как и все остальные эти зеленые девчата с ластами, мечтала найти подходящую крышечку от банки и на всякий случай надеть на голову. И постоянно ее носить.

И, как и другие, эта лягушка размером с пуговичку мечтала о путешествиях, дальних странах, о балах и дворцах, каретах и самолетах, не понимая того, что там везде необходимо будет для нее и родни устроить повышенную влажность, ну как у них в болоте. И чтобы было много комаров и осоки. А какое, к примеру, болото можно организовать в самолете? Туда даже аквариум не пропустят.

Водянова недаром же избавилась от прежнего имиджа!

Так что лягушечка пока что жила как все, то есть прыгала, плавала, квакала, ела подводное спагетти, а иногда перехватывала и мясца, когда мимо проплясывал комар. О мухе можно было только мечтать, она для маленькой лягушки была как для человека целая овца – и что бы этот человек делал, если бы овца с громким ревом носилась у него над головой?

Но вот наступил момент (иначе зачем мы рассказываем сказки?), когда жизнь лягушечки резко переменилась.

Над ней сгустилась чья-то тень, беднягу сплющило, как клещами, причем клещи эти была горячими, уау! И тельце бедной несостоявшейся царевны сжалось под страшным давлением, и она, плоская как бумажка, вознеслась из родного болота и была сброшена в темный сухой подвал, в глубокую яму с грубыми стенами и щелью на дне. Там лягушечка и застряла, не в силах квакнуть и подать сигнал маме и сестрам, что я гибну, прощайте, спасите!

Лягушка даже заплакать не могла, потому что мгновенно высохла. Ее трясло, болтало, терло в грубых стенах, она хватала воздух запекшимся ртом, и ее огромные (как у Наташи) глаза оставались открытыми во тьме.

Так продолжалось целые века.

Вместо маленькой живой лягушки в мрачной трясущейся тюрьме болталось сухое тельце с висящими, как веревочки, лапками.

Потом что-то произошло, тряска прекратилась, и этот сухой комочек опять сдавило и понесло наружу. Возник свет, резкий и горячий.

– О, какая маленькая, – прогремело, как гром. – Вон банка, возьми, зачерпни из бочки. Там дождевая, теплая.

И – о чудо! – где-то вдали забулькало.

И лягушечка с высоты плюхнулась в болото!

Она сначала пошла ко дну, напиталась водой, расправила ручки-ножки, полежала там.

– Подохла? – загремел тот же голос. – Вот зачем было брать! Это ведь живое существо ты убил, Иван.

Иван! Это царевич!

Лягушечка изо всех сил рванулась наверх.

– Ма, она жива, – сказал Иван-царевич.

Лягушечка протерла лапками глаза.

– Ой, какая миленькая! – произнес громовой голос. – Ну ты подумай, как мы умеем!

Иван молчал.

Лягушечка поплавала стилем кроль, а потом пошла на дно отлежаться.

– Утонула, – сказал Иван и откашлялся.

– Иван, сломай-ка веточку, мы ей в банку положим, чтобы она могла сидеть.

Лягушке тут же сунули прямо под нос свежеспиленное бревно. Она еле увернулась.

– Пошли ужинать, – прогремело над банкой. – Неси ее, на подоконник пока поставим.

– А чем ее кормить? – спросил Иван.

«Он заботится обо мне», – радостно подумала лягушка и забралась на бревно. Было неудобно, но кое-как она все же приняла позу «сидеть в задумчивости», то есть укрепилась лапками, свесила брюшко, вздула горло и вытаращилась.

И тут Иван стал ее осыпать чем-то кисловатым. В глаз попало. Лягушка бросилась в воду. Там это дело плавало везде.

– Я ей хлеба покрошил, ма, – прогремел он.

– Ей комара надо! – ответил бас.

– Ща.

Дальше что-то бухало, металось, грохотало. Свистел ветер.

– Поймал! – зарокотал Иван.

Лягушке на голову брякнулся труп комара.

Иван и та громовая башка склонились над банкой.

Лягушке было неловко жрать мясо прямо при них, тем более что комар оказался суховатый – видимо, оголодал. Лягушка запихнула его под корягу, чтобы он напитался водой. Будем отрывать по кусочку.

– Она никак не придет в себя, – сказал тот голос. – Всё, Иван, бери учебник и иди на крыльцо учи на воздухе. Потом мне расскажешь. Люблю грозу в начале мая и дальше.

– Ну ма-а, – завыл Иван, – а поиграть?

– Ты сегодня совсем не занимался, ты что? Троечник.

– Можно я лягушку поставлю около себя? На ночь?

У лягушечки забилось сердце. На ночь!

– Пусть на подоконнике пока побудет, придет в себя, – прогремело в ответ. – Знаю тебя, надуть ее хочешь? Как твой Борька, мучить ее собрался? Затем и принес. Она живое существо, ты понял? Беззащитное создание! Маленькая красавица! Борька садист растет, добром это не кончится. Восемь лет, здоровенный лоб, старше тебя, а уже себя показал. Естествоиспытатели нашлись. Иди уже!

Лягушка ничего не поняла – что это такое, естествоиспытатели? Но она знала одно: Иван-царевич ею интересуется!

Они оба, два великана, угрохотали прочь, и лягушечка принялась за комара. Она запихнула его к себе в пасть и долго глотала. Потом присела переваривать.

За окном потемнело, начал накрапывать любимый дождь.

Пришел Иван. Хорошо, что она успела покончить с комаром, было бы неудобно перед женихом. Она сидела на бревнышке как модель – слегка отставив ногу, часто дыша и пряча под лапками самое заветное, что есть у лягушек: толстый живот.

Иван стал копаться в карманах. Что-то нашел. Оглянулся.

Вытянув губы, он воткнул в них какую-то длинную зеленую трубу невероятной красоты, почти прозрачную, нагнулся над банкой, пальцами полез к лягушке…

«Сейчас будет свадьба!» – догадалась она и потупила взор.

Сердечко ее забилось. Вот как, оказывается, это у них происходит. Зеленая прозрачная труба… Он собирается ее мне воткнуть! Может быть, будет больно. Такая огромная!

Но все равно не то, что у нас: взвали жениха на загорбок и вези в общей колонне, пока он там что найдет у тебя, фу! Старшие девчонки рассказывали.

Иван приблизил лицо и трубу. У него были огромные, как лужи, глаза.

В это время за окном, но очень близко, полоснула молния и – бабах! – грянул гром.

Иван с трубой вздрогнул и отшатнулся.

И лягушка от испуга дала свечу в воздух и полетела вон из банки. Мимо пронеслись какие-то завесы, колонны, подул сильный ветер.

Она летела, летела и шлепнулась в мокрую траву.

Ливень усилился. Началось самое блаженство – общий массаж.

Тут же она по привычке высунула язык и – чпок! – поймала мокрую мошку. Это все равно что человеку засунуть в рот готовую сосиску.

Как хорошо на воле, подумала лягушка.

И она квакнула.

Она знала, что у нее серебристый, очень красивый голосок.

Иванушка, слушай! Ты найдешь меня!

И она заквакала, торопясь.

И тут же ей ответил кто-то: «Я тут, рядом. У вас прекрасный голос! Кто вы?»

Она, конечно, сказала:

– Я, ква, Царевна-лягушка, ква! Я сбежала от Ивана-царевича в окно! Он меня ищет и хочет жениться!

К ней подпрыгнул красавец, зеленый и блестящий, с огромными глазами и великанским ртом.

И остальное общество окружило их.

– Вы Царевна-лягушка? А где корона? – заквакали бабы.

Она отвечала так:

– Корону я потеряла в доме Ивана-царевича, когда он хотел немедленно на мне жениться, прямо сейчас, еще до свадьбы, и вообще он был такой страшный! Глаза как лужи! Ему не терпелось! И прямо трубу наставил мне в низ живота, труба была у него зеленая, длинная!

– Ква-ква! – закричали все. – Вчера Борька-бандит с этой трубой надул нашу бабушку! Она взорвалась! Убийцы они!

– Да, я испугалась и прыгнула из банки! И корона моя упала! Что мне дороже – жизнь или та корона? Я ни за что не вернусь! Меня ждут дома!

Зеленый юноша тут же сказал, что проводит ее, как царевну, с почетом.

Он посадил лягушечку себе на плечи и помчался к ее болоту.

Там их встретил встревоженный семейный хор. Лягушечка рассказала обо всех своих приключениях: и про карман, и про банку, и про хлебные крошки, и про комара! И затем самое страшное – про трубу Ивана-царевича, направленную в низ живота! Ей бы никто не поверил, но чужеземец так преданно кивал каждому ее слову, так жадно смотрел на лягушку и так часто называл ее «моя царевна», что все размякли.

Пришлось тут же играть свадьбу.

И наша лягушечка, согласно обычаю, взвалила на себя огромного жениха и поволокла его под дождем, чтобы он по дороге справил все свои обязанности…

На обратном пути она говорила ему, что ничего хорошего – быть царевной. Это как плен, понимаешь? А ты – самый лучший. Мне с тобой было хорошо!

Он чуть не заплакал от благодарности и снова забрался к ней на закорки.

И она, как всякая верная жена, подчинилась его воле и поволокла мужа вдаль.

Маленькая сестра

А тут жила-была девочка, маленькая, худенькая.

Жила, никому не видная, взаперти в детском буквально доме, ни мамы ни папы, и все равны, всем одинаково живется – так считалось.

Но некоторые были равнее (это такая шутка ходила среди своих), они были везучие, удачливые.

Таланты – они всегда в первых рядах, и из этих рядов они первыми выскакивают на свободу, в открывшийся мир, вон из надоевших стен, и это происходит чуть ли не при салюте, снаружи доносится буквально взрыв аплодисментов или нечто похожее на то, короче, там начинается краткая шумиха.

Итак, девчонок разбирают, сначала самых лучших, которые всегда заметны, всегда вертятся у выхода.

Но еще не взятые бедняжки надеются, что и им выпадет счастье выйти на волю. И в оставшемся коллективе победительницам, конечно, завидуют, и те, оставленные, те, кто покинут судьбой, они тоже рвутся в первачи, в востребованные, в лидеры, на свободу.

И они добиваются своего в конце концов, покидают тесные для них стенки родного дома, и вот опять наступает денек, еще одна вырвалась при громе салюта, и ряды узниц редеют.

Так что в один прекрасный момент выясняется, что только маленькую, невзрачную худышку никто не взял, она одна осталась в доме, слоняется из угла в угол, места себе не находит и всё думает – неужели я действительно хуже всех?

И получается, что да.

И бедняга затихает в уголку.

Хотя надежда никогда не покидает живые существа, и девочка все-таки робко думает, что ей удастся покинуть опостылевшие стены, что распахнутся двери и кто-то ее заберет к себе…

И тут однажды раздаются голоса, что-то вроде просьбы, причем с отчаянием: «Ищите, ищите, где-то они были», и «Как хочется горячего чаю», и «Зажигалка кончилась, тьфу!», «Нет, ничего нету, все обшарил. Так сказать, бросил курить», «Замерзнем же, ищите, у меня точно нет»…

И вдруг все затрещало, зашуршало вокруг дома нашей бедной девочки, закачалось, подпрыгнуло высоко-высоко, похоже что к небесам (девочка откатилась в угол), и раздвинулись стены ее дома, и раздался крик: «Ура, есть!»

А там, во внешнем мире, была тьма и стоял лютый холод, только наверху, во тьме, сияли какие-то мерцающие огни, прекраснее которых девочка ничего не видела в своей маленькой жизни.

Она сразу как-то потянулась вверх, эти огни ее звали, звенели, переливались, но к девочке склонились какие-то живые великаны, и кто-то ахнул: «Всего одна?» – а кто-то сказал: «Ветер, но попробую. Дайте бумагу, нету? Ну дайте хоть деньги».

«Деньги? – подумала маленькая девочка. – Что это такое? Почему все задумались? Завозились?»

– Нет, она не годится, – сказал кто-то безнадежно, – слишком тонкая. Она нас не спасет. Замерзнем тут.

И вдруг девочка всеми силами своей души закричала без слов: «Я! Я сильная! Я вас спасу! Я крепкая! Попробуйте!»

И тут чьи-то толстые, грубые пальцы вытащили ее из раздвинутых дверей, загородили ладонями, а потом сильно ударили ее по бедной голове – и вдруг все взорвалось, загорелось, душа девочки превратилась в огромное пламя («вот оно что», последней мыслью догадалась она).

И от ее вспышки загорелось что-то еще, рядом, потом целый сноп искр поджег мерзлую веточку, она затлела и долго набирала огня, чтобы передать его другой ветке, потолще.

– Ура, – коротко сказал кто-то. – Огонь. Какое счастье, что спичка нашлась. Всё, продержимся. Костер.

А маленькая спичка вовсе не погасла.

То есть тельце ее рассыпалось в прах, но душа все еще горела, она полыхала в костре, согревала протянутые к ней руки, грела консервную банку со снегом, из которой потом люди жадно пили кипяток, и она долго не гасла – пока не загудел первый появившийся на трассе грузовик и не утащил на тросе заглохшую машину.

Костер догорел, а душа маленькой спички улетела в темные утренние небеса, к другим огням, к звездам. Они ведь тоже горели во тьме, как и она, и они ее позвали издалека:

– Сестра-а!

Наш блохнот

Блохи живут в блохословенном мире, в блоханстве.

Они все время пьют. И они мечтают о мировом блохосподстве.

Чтобы все говорили на языке блохинди.

Блохи называют друг друга «Ваше блохородие»!

И самые блохастые заседают в блохударственной блдуме, поют «Блоше, блоху храни», это их гимн. За них проблохосовало блошинство блох!

Там была партия «Яблохо», и в ней оппозиционный блох, но им все время угрожали: «Блохудра, а не хо, сблохочешь по блохаре?» И дела «Яблоха» стали блоховаты.

И блохи блдумы блохоговеют перед своим верховным блоханом за то блошенство, которое испытывают, живя на пищеблохе (на соб. или кошк.), они там ведут свое блохозяйство, т. е. пьют, на закусь берут блохарчо и блохинкали, и у них есть даже День блоходарения, когда они поют блохором и ходят с блозунгами блохороводами по блошиному рынку. И повсюду видны блоходарные блохари.

И, напившись красненького, они читают вслух своего поэта, Александра Блоха, «по вечерам над ресторанами горячий воздух блох и сух»…

Как результат, все друг друга ублохотворяют, добиваясь неземного блошенства, дело не блохитрое, и возникает многоблошие – т. е. все неблохо.

И если ты не лох на букву «б», не блошизик, не блошара и не блохам, не враг блохобществу, ты сможешь неблохо прожить в своей блохате, т. е. пить в заблоховременно блохоустроенном жилом блохе (на соб. или кошк.).

И тогда можно будет просто облохотиться на всё. Пускай у всех все блохо, у нас блоходенствие.

И над тобой проплывут облоха. Блохокрылые блошадки.

И, выражаясь неблохородно, это будет блохуенно!

Правда, ныне наступили неблохополучные времена.

Потому что ежели пить неблохонамеренно, совершать облошности, т. е. блохищения, то блоходетель, этот блохастый пищеблох (соб. или кошк.) начинает блохоискательство.

И это блохамство!

Пищеблох сблошь и рядом погружается в блохань с антиблохином или опрыскивается облохом яда, то есть совершает блохохульство.

И блохутатам в блохударственной блдуме твердят: «Опять сблоховали!»

И говорят: «Не сблохуй и не сблохуен будешь!»

Но там сидят такие блохитрые, что добывают из недр пищеблоха прямо блоханками, на блохаляву. И не слушают блохоразумных блох, как бы облохнув, т. к. считают, что если пришло блохополучие, то надо жрать. И они пьют, пока совсем не поблохеет!

А блохеры приводят цифры в своих блохосферах в Сети, кто блохапнул и сколько.

И пишут, что надо бы на пищеблохах ставить свои блохпосты, чтобы заблохировывать такие незаконные блохозяйства.

Правда, потом у блохеров дела идут блохерово, ими начинает интересоваться блохударственная блохуратура.

Так что главные блохи блоханства пьют без ограничений.

Пьют кровь и даже ее проливают.

Пьесы

Венера знает

Одноактная пьеса

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ОН

ОНА

ОНА. А вам как работается на новом месте? Но я вас нашла. Слава богу. Да святится имя твое.

ОН. Слушайте, я вам не мальчик, таскать меня на скамейку. У меня пять минут. Что вам? У нас в отделении свободных вакансий нет. Вы полтора часа назад звонили.

ОНА. Простите. Пришлось нам покормиться. Чтобы не плакать (кивает на коляску).

ОН. И зачем вы приехали?

ОНА. Я хотела вам кое-что сказать. Во-первых, я вас как любила, так все и осталось.

ОН. Так. Вы сказали, что хотите мне очень важное для меня передать.

ОНА. Да. Вот, это книга (достает из коляски толстый том).

ОН. Том Ключевского?

ОНА. Помните, вы по телефону звонили в книжный? Что у вас нет третьего тома? Я искала вам, и я нашла.

ОН. Зачем? Вы что, думаете, что я сам не получу того, что мне надо? У меня давно уже дубликат. Я вам мальчик, что ли, вызывать меня на свидание?

ОНА. Я договорилась с одними людьми, обменяла вам.

ОН. На что?

ОНА. На фантастику.

ОН. На какую?

ОНА. Не знаю, у нас дома стояла. Отец раньше собирал.

ОН. Какого года?

ОНА. Не посмотрела.

ОН. Кто автор?

ОНА. Я же говорю, было некогда.

ОН. Во молодежь пошла.

ОНА. Я не люблю фантастику.

ОН. Спасибо, конечно, за Ключевского… Но я не возьму. За любой подарок надо отплачиваться, а мне нечем.

ОНА. Оставьте ее себе. Она ваша.

ОН. Да мне зачем?

ОНА. Посмотрите внутри.

ОН (заглядывает). Это кто?

ОНА. Это мы. Вон, оригинал лежит в коляске. Решила вас познакомить наконец.

ОН. Зачем? Простите за прямоту.

ОНА. Вам на память.

ОН. Зачем эта подпись?

ОНА. От меня и нашей дочери.

ОН. Простите за откровенность, я вас не помню. Вас как зовут?

ОНА. Я же сказала вам по телефону свое имя.

ОН. Я не расслышал. Вы только сказали, что нашли мою книгу, которую я потерял.

ОНА. Вы помните, как вы мне говорили про Ключевского? Что это единственный правдивый учебник истории, и рассказывали из него разные моменты. Со мной так никто не разговаривал, с такой дружбой… Папе было некогда. Мама вообще только замечания делала.

ОН. Не только я с вами говорил. Врач Мишкин тоже.

ОНА. Да ну, я никогда его не слушала. Я таких громких не любила никогда. Он за всеми девчонками бегал.

ОН. Извините за прямоту! Но он лишил вас девственности!

ОНА. Это он сказал?

ОН. Да. Он мне сказал. Можешь действовать, я открыл дорожку.

ОНА. И вы ему поверили? Вы же сами никак не могли это надо мной сделать, вы сами бормотали, что это, как это. Что оперативно придется решать. У вас есть друг-гинеколог. И после того, как вытирали салфетками стол, где я лежала? И на мне, и на себе?

ОН. Мало ли, я понял, что ты подгадала, когда придут месячные. Ты ведь долго мне не уступала. Мишкин сказал – она тянет, ждет, когда у нее будет это дело. Чтобы симулировать девственность.

ОНА. Может так случиться, что вы видите меня в последний раз. И зачем так обижать ни в чем не повинного человека.

ОН. И последние разы могут длиться часами. Ну что, прощаемся. Ребенок этот на фото похож на Мишкина.

ОНА. Понимаете? Последний раз вы меня видите. Вот посмотрите, доктор! (Расстегивает блузку спиной к зрителю.)

ОН (отворачиваясь). Застегнитесь, увидят, здесь же клиника, все окна сюда выходят. Нечего меня соблазнять своей грудью кормящей матери.

ОНА. Я больна. Я скоро умру. Уже неоперабельно.

ОН. Да хватит. Я врач, мне жалость незнакома. Больны – надо лечиться.

ОНА. Когда мне врач сказала, я больше никуда не ходила, а поехала к вам.

ОН. Биопсию, флюорографию делала?

ОНА. Нет! Я говорю – поехала к вам.

ОН. Когда вы были у врача?

ОНА. Неделю назад. Но я долго собиралась.

ОН. Это вы за эти дни книжку достали?

ОНА. Нет. Это ваша была книжка. Вы ее оставили в малой операционной… Там, где мы с вами последний раз… это… общались. Где вы мне сказали, что женаты и очень жалеете об этом, потому что вы меня полюбили. И я вам сказала, что ни о чем не жалею и да святится имя твое. На небе, как и на земли. Благословляю тот пол, по которому проходили ваши ноги. Целую воздух, где вы прошли. Вы гениальный врач. Вы спасли столько народу. Вы читали рассказ Куприна «Гранатовый браслет»? Я любила ночью дежурить с вами. Пока вы не уходили утром, больные оставались жить. Такая легенда. В ваше дежурство не умирали. Вы не допускали.

ОН. Ну ладно, хватит. Ошибок хватало.

ОНА. И меня всему научили. Я тоже старалась. Никогда не спала и по первой тревоге бежала.

ОН. Я помню. Да.

ОНА. Я ваша ученица, и я знаю, вы меня спасете. Нашему ребенку нужна мать. Если я умру, его могут отдать в приют. Возьмите ее, я так вас прошу! Если что со мной случится! Моя мама, когда я родила в шестнадцать лет, она прямо как с цепи сорвалась, она не хочет смотреть на нас, она привела к себе мужчину, но он ушел, она кричала, что это из-за нас. Ребенок плакал по ночам. А что я могу поделать? Она не дает мне говорить по телефону, кидается, освободи трубку, мне должны звонить. Она сказала, что я выпиваю ее кефир из холодильника, что я воровка.

ОН. Сколько ей лет?

ОНА. Ей скоро сорок.

ОН. Рановато.

ОНА. Что рановато?

ОН. Климакс.

ОНА. Папа ушел пять лет назад. Нашел себе молодую.

ОН. Понятно.

ОНА. Но мама никогда не была такой. Хорошо еще, что у меня своя комната после их развода. Продали квартиру нашу… Папе комнату. Нам двухкомнатную такую небольшую квартиру. Мама заняла комнату восемнадцать метров, а мы в девяти метрах вдвоем.

ОН. Да, что уж.

ОНА. Она даже не пришла встречать меня из роддома… Всем девочкам приносили цветы. Бутылка и торт нянечкам, деньги. Я ждала, ждала. Звонила. Она трубу не брала. Мне на следующий день собрали сестры какие-то пеленки недостиранные, с пятнами, дали одеяло казенное… Которое списанное, уже на тряпки… С печатью…

ОН. Да… Наша действительность. Это Россия.

ОНА. И мы в этом ушли. Я ведь все приготовила перед родами, Выстирала, прогладила, купила памперсов две пачки. Все сложила в сумку, сказала ей. Она промолчала, это было рано утром. Пришли мы из роддома, а ничего в моей комнате нету. Мама все отдала кому-то. Или продала, я знаю. Она со мной не разговаривает.

ОН. Бешенство матки. Это мне знакомо.

ОНА. Я тогда свою простынку разрезала на пеленки. Что было делать. Но папа с женой мне все привезли на следующий день, когда она была на работе. Папа потом мне замок сразу сходил, купил и вставил. Сказал, чтобы я быстро оформляла приватизацию, а то мама приватизирует только на себя. Но это же ведь деньги! А у меня нету! Папа сказал, что пока что устраивается на новую работу. Они вместе с мамой работали.

ОН. Да, сложности… Слушай. Сейчас мне некогда, извини.

ОНА. А Сашенька совсем не плачет ночью. Имя как у вас, и отчество. Понимает все.

ОН. Сколько ему?

ОНА. Это девочка. Александра Александровна. Ей полгодика. Кудрявая уже.

ОН. Полгода? (Считает в уме.)

ОНА. Было ваше последнее дежурство. Мы прощались с вами в малой операционной как раз. Вы потом все, уже перешли в эту клинику.

ОН. Первые роды?

ОНА. Да.

ОН. Первая беременность?

ОНА. Что вы, да.

ОН. Когда начали жить половой жизнью?

ОНА. В больнице же, вы что.

ОН. Когда?

ОНА. Да в пятнадцать же лет, вернее, в пятнадцать лет и пять месяцев. На практике. Дежурила после восьмого марта, в ночь на девятое. Да вы помните.

ОН. Откуда!

ОНА. Вы мне букет подарили сначала. Тюльпаны.

ОН. Да там этих букетов было… Полная ординаторская тюльпанов. Коллеги не все взяли. Я и сунул вам.

ОНА. Вот видите. Вы помните.

ОН. Чем болели?

ОНА. Ничем я не болела. Я же медик, когда мне врач сказала, я подумала и пошла к вам. Вы меня спасете.

ОН. Я вас не соперирую. Я по другой специальности. Но при всех условиях сначала надо сделать биопсию. Потом уже кидаться на людей.

ОНА. А вы что тут, кем работаете?

ОН. Диссертацию делать мне не дали. Вместо меня защитился один тип из министерства, сказал, все новые данные посылайте мне для отчетов. Два года это длилось, а пока я собирал материал, он уже кандидат наук. Он у меня и в операционной торчал. Говорил, как интересно. Деловой такой. Он у вас после моего ухода стал главврач. Да я и ушел поэтому.

ОНА. Новый?

ОН. Да.

ОНА. Я же в декрете. Но я его видела. Дядечка с такой кожаной сумочкой. Гнида. Девчонки говорили, он всю кардиологию будет ремонтировать, врачей увольняет, пол в коридоре будет мраморный. В малой операционной полгода его мама лежала. В реанимации начали умирать пачками.

ОН. Не успел я опомниться, новый метод доктора… Ты запомнила его фамилию?

ОНА. Зачем мне?

ОН. Обобщение по клиникам, широкое распространение нового метода, его метода, по стране.

ОНА. Подонок. Пока его мама лежала в малой операционной, наши девочки все должны были за ней ухаживать. Операции сократились, второй-то операционной не было, эта бабка капризная, звонила каждые пять минут. А вы не хотели подавать в суд?

ОН. Нет.

ОНА. Я тоже. Моя мама все время кричит, я подам на так называемого отца в суд, пусть платит.

ОН. Подавай, добей меня, такую сволочь. Жена только и ждет доказательств.

ОНА. Я никому, ни единому человеку не говорила в мире про нас. Что это ваша девочка. Отчество ваше. Но мало ли кто с таким отчеством, это самое распространенное имя. Я теперь не маленькая дурочка. Я хожу, делаю уколы соседкам, они мне хоть немного платят. Моя слава уже и на весь двор распространилась, что я хорошо ставлю, они так говорят, внутривенные. Я мечтаю быть доктором. Если бы не этот диагноз.

ОН. А я уже ничего не хочу после той истории. Живу по инерции. Принимаю больных, но врач-то я остался довольно квалифицированный.

ОНА. Вы гений.

ОН. Жена в расцвете климакса. Дочь начала уже этот марафон. Жена в истерике бьется, девочка наркоманка, сделай что-нибудь.

ОНА. Ей шестнадцать?

ОН. Погоди. Да, как будто около того.

ОНА. Как было мне. Пятнадцать с половиной.

ОН. Когда она пришла утром, мы не спали всю ночь, я ей дал пощечину. Она опять ушла. Жена кричала, подала на развод. Какой из меня отец… Добилась своего, разошлись.

ОНА. Мне вас пока что некуда взять. Я начну зарабатывать, тогда я о вас позабочусь. И буду всегда с вами. Но мне надо сделать операцию! Ты понимаешь? Надо вылечиться! Нашей дочке нужно! Ну проверьте хотя бы! (Начинает снимать свитер.)

ОН. Да я же это не оперирую! Погоди!

ОНА. Денег нету. Договоритесь со своими коллегами.

ОН. Ну что же ты на меня наезжаешь.

ОНА. У нас в районной больнице очередь. Месяц-два ждать. У меня есть очень дорогая книга, у мамы лежала под бельем в шкафу. Это от наших предков единственное что осталось. Библия в свиной коже с серебряными застежками. Три килограмма весу.

ОН. Да откуда я знаю, стоит ли это что-то.

ОНА. Семнадцатый век, прадедушка у меня был коллекционер. Все распродала родня. Нам досталось только это. Это папина вещь. Мама ее носила в сумке всегда, когда он уходил.

ОН. Как тебя зовут-то?

ОНА. Я свое имя напишу на нашей с Сашенькой фотографии, которую когда-нибудь вам подарю. Когда все уже будет позади.

ОН. Я знаю. Галя тебя зовут. Редкое имя.

ОНА. Нет.

ОН. Леночка?

ОНА. Нет.

ОН. Господи. Что у меня с памятью? Склероз.

ОНА. Это неважно. Завтра я приду опять, во сколько?

ОН. Утром у начальства летучка. Потом за мной заедут на консультацию, это на весь день, везут далеко.

ОНА. Надо утром. Направление на операцию с датой.

ОН. Давай так. Сначала сдай анализы.

ОНА. Да мне перед операцией сделают. Так ведь и так понятно. (Задирает свитер.)

ОН. Это? Кто тебе сказал? Ты ведь кормящая мать. Закупорка.

ОНА. Врач мне сказала участковая. И мать услышала. Кричала, плакала. Я прямо с Сашенькой ушла гулять, хотя сама и не плакала.

ОН. Чтобы быть спокойной, все-таки сдай прямо вот так экспресс-анализы.

ОНА. Денег на это нету.

ОН. У мамы есть.

ОНА. Да не даст она. Называет меня «отцово отродье».

ОН. Займи у соседей. У нас все деньги уходят на лечение дочери, она в частной наркологии. Понимаешь? Там каждый день знаешь сколько стоит? Дорогая частная клиника по новой методике. Бывшая жена в них верит, я нет. Вот так, родили в муках, воспитывали дочку, нашлись другие воспитатели, бесы, научили, куда деньги девать, – вот так. Продай свою эту Библию.

ОНА. Продайте вы свои книги. Мама ее куда-то спрятала.

ОН. Друзей не продают.

ОНА. Вы же сами блестящий хирург.

ОН. Я кардиохирург, ты что.

ОНА. Это рядом.

ОН. Не то. Вот обратитесь к Васильцову.

ОНА. Только вы можете спасти меня.

ОН. Нет.

ОНА. Вы же учились вместе с Алабян.

ОН. С кем?

ОНА. С Алабян Ириной Васильевной, она в нашей районной больнице главный врач.

ОН. Она не врач. Давно уже. Я с ней дела не буду иметь. Как хочешь.

ОНА. Значит, все.

ОН. А Васильцов?

ОНА. У него умирают.

ОН. Ты что, узнавала?

ОНА. Больные сказали.

ОН. Больные есть больные. Врачи есть врачи.

ОНА. Тогда к Грошеву.

ОН. Кто такой Грошев?

ОНА. Хирург, кто, и завотделением.

ОН. Я спрашиваю, кто он такой? Врача такого я не знаю. Никаких таких особенных сведений у меня о нем нет. А уже кандидат наук. И пишет докторскую.

ОНА. Мне нужен Грошев.

ОН. Ты кому это говоришь?

ОНА. Я не понимаю, что делать.

ОН. Ну правильно, ты не понимаешь. Я тебе и говорю, Грошев шарлатан. Методика непроверенная. Я хочу, чтобы ты жила.

ОНА. Как меня зовут?

ОН. Лена. Ну или Таня.

ОНА. Лена старше меня на два года. Лене уже девятнадцать. А Таня у нас была сестра-хозяйка, ей тридцать.

ОН. Тогда я тебя вообще не знаю, кто ты.

ОНА. Венера дверь открыла тогда в ординаторскую, ночью. Вспомнили? Она на секунду включила свет. Ты оглянулся.

ОН. Венеру вспомнил. Да, вспомнил! Венеру-то. Она тебя от двери позвала.

ОНА. Как она меня позвала?

ОН. Склероз начинается от всего этого, от проклятой жизни.

ОНА. Как меня зовут?

ОН. Забыл, честно. Лицо я помню хорошо, ты такая была прекрасная. Ангел. Она тебя позвала… Скворцова!

ОНА. Ну да.

ОН. У меня стала плохая память. Тебя я помню всю, до мелочей. А вот имя…

ОНА. Ты меня как называл?

ОН. Солнце! Скворцова, солнце наше.

ОНА. Моя мама все время кричит, что найдет тебя, она просто с ума сошла. Она подозревает, что это произошло у меня на работе. Она совсем перестала спать. Она сказала, что отомстит. И она все время звонит Венере. Венера знает, что я заболела.

ОН. Венера?

ОНА. Венерка сказала, беги к нему, он спасет, он гений. Он всегда так думает о своих больных. Хотя лично Венера вас не любит после того случая.

ОН. Я думаю, да, о своих больных. Я сам за них отвечаю. Но у меня кардиохирургия!

ОНА. К Грошеву идти?

ОН. Шарлатану я не могу доверить тебя. Мое солнце Скворцова.

ОНА. Это же моя жизнь.

ОН. Даже и твою жизнь.

ОНА. К нему трудно попасть. Он не берет денег за госпитализацию.

ОН. Но после операции берет.

ОНА. Вы ему позвоните и скажите, что я ваша жена. Он вас уважает.

ОН. Обманывать не стану.

ОНА. Вы же не женаты на своей жене. Вы с ней развелись.

ОН. Откуда ты взяла? А, это я сказал уже.

ОНА. Венера знает.

ОН. Всюду она! Всюду она!

ОНА. Я теряю жизнь. Ну хорошо, распишитесь со мной чисто формально, и тогда вы скажете Грошеву, что это моя жена. Он вас уважает, он меня прооперирует бесплатно.

ОН. Это еще что такое?

ОНА. Венера грозит, что все расскажет вашей новой Елене Михайловне. Из гастроэнтерологии.

ОН. Не знаю даже как тебя звать после этого.

ОНА. Времени у меня нет. Понимаете? У меня нет времени.

ОН. Я не хочу говорить «прощай».

ОНА. И не надо.

ОН. Но так получится.

ОНА. Нет. Мы с вами сначала распишемся, вы удочерите Сашеньку. И тогда расстанемся. Сашенька не будет без отца.

ОН. Ну а сейчас я уже должен идти. Убегаю.

ОНА. Убегаете? Я тогда пальцем не пошевельну. Я умру. Ребенка мама отдаст в детский приют.

ОН. Насколько я разбираюсь в людях, из таких сумасшедших мамаш получаются преданные бабушки. Скажи маме, признайся, что ты больна. Хотя я так не считаю. Она тебя пристроит к Григорьеву. Не теряй времени. Пока.

ОНА. Погодите. Придется мне все же вам все сказать.

ОН. Я не могу брать на себя ответственность сразу за всех. Слишком много для одного человека. Бывшая жена, с которой мы обитаем в одной квартире, со мной не разговаривает, дочь наркоманка, ты хочешь неизвестно чего. У меня пятнадцать больных в реанимации. Я работаю сутками. Я не сплю. Куда мне еще бегать хлопотать за тебя, я даже не знаю, как тебя звать. Куда еще мне жениться. Любить чужого ребенка.

ОНА. Венера хочет вас посадить за изнасилование несовершеннолетней. Она вас ненавидит.

ОН. Да, она оказывала мне знаки внимания, твоя Венера. Недавно опять пришла со мной работать. Я ее взял. Хорошая сестра.

ОНА. Она вас на телефон сняла в тот момент. Я лежала на столе в ординаторской. Вы меня туда положили. Когда она включила свет на секунду, вы обернулись. Она готова это предъявить.

ОН. Мстит.

ОНА. За меня.

ОН. Кому она нужна, страшная Венерка.

ОНА. Венера замужем. И я хочу вам сказать…

ОН. Все. Будь здорова. Шантажистка.

ОНА (вслед ему). Венера взяла у вас мазок изо рта. Вашу кружку взяла недопитую. Она принесла вам кофе в стерильном бокале. Положила его в стерилизацию и принесла вам кофе.

ОН (останавливаясь). Генетический анализ на отцовство?

Она молчит.

Все совпало?

Она молчит.

Так. Но зачем я тебе-то нужен? Где мы будем жить, в девятиметровой комнатушке с младенцем? С твоей мамашей? Да я к тебе и не загляну, я имею право не жениться. Моя жена человек, понимаешь? В отличие от тебя. Я ей нужен. А доказать, что я тебя изнасиловал, ты не сможешь. Ты сама на меня кинулась.

ОНА. Я вас любила, это правда. Но в ординаторскую это вы меня с поста подняли и повели. Я уже на диване пристроилась спать.

ОН. Ты на меня сама бросилась.

ОНА. Венера сняла на телефон, как вы меня с дивана поднимаете. Десять снимков. Венера меня предупреждала. Что вы плохой человек. Вы ее тоже использовали, когда она пришла вставать на работу, прямо из училища, на практику. Ей вообще было пятнадцать. Ей пришлось делать аборт. А у нее семья знаете какая? Если бы она сказала братьям, они бы у вас все отпилили.

ОН. Венера… Ну ты подумай. Тихая такая, носатая. Да сколько времени прошло! Она уже ведь здоровая кобыла!

ОНА. Ей уже девятнадцать. Четыре года прошло. И она не может забеременеть после того аборта.

ОН. Да ну, а как она докажет, что это мой мазок взят? С чашки после кофе?

ОНА. Анализ дал положительный результат, у ребенка и у этого мазка одинаковый. А уж следователи новый мазок возьмут. Венера сказала, что там не только будет обвинение в изнасиловании несовершеннолетней. Но и использование служебного положения.

ОН. А я тогда скажу ее мужу все.

ОНА. Тогда вам все отрежут, Венера сказала. В живых оставят, но без прибора. Изнасилование с использованием служебного положения. И на суде будет отягчающее обстоятельство. Венера ведь и еще двух медсестер вызовет.

ОН. Каких?

ОНА. Не знаю.

ОН. Не было того! Кто? Да они сами хороши!

ОНА. Все, пока. Я ухожу.

ОН. Погоди. Садись туда. Сейчас буду этому идиоту звонить. Сергей, кажется.

ОНА. Грошев?

ОН. Ну конечно же. Лиза, все равно тебе надо сдать для скорости все анализы, а то будут тебя перед операцией волынить. Вот тебе деньги.

ОНА. Лиза?

ОН. Что ты думаешь, я тебя забыл? Мне все рассказали о нашем ребенке дошлые люди. Для меня это была катастрофа. Венеру уж я тогда, три года назад, уговорил на аборт. Это с меня свалилось, с моих плеч. А тебя я боялся заранее. Мне позвонил женский голос. Не знаю, мама твоя или Венера. Или ты. Все заслонила эта угроза. Дела у меня и так хуже некуда. Дочь в этой элитной клинике, там дерут бешеные деньги, она привязана к кровати и кричит сейчас сутками. У нее ломка. Нам показали видео. Жена меня знать не желает, продает нашу квартиру, чтобы дать мне какую-то на окраине на первом этаже блочного дома. Специально похуже. Кто-то ей уже понарассказал. Да Венера, наверно. Хотя у меня будет свое жилье. Будешь жить со мной на первом этаже? В Бибирево? В однушке?

ОНА. Звоните Грошеву. Прямо на завтра назначайте.

ОН. Уже командуешь, Лиза.

ОНА. Всё, всё. Звоните.

Заказное убийство

Монолог

Алло, это вам неизвестный человек звонит, вы меня не знаете. Перезвоните мне, у меня на телефоне нету денег, речь идет о том, что мне вас заказали. Обыкновенно, как, и пистолет дали. (Выключает телефон. Он звонит.) Вас зовут Александр, по батюшке Евгеньевич. Погодите, стойте, не говорите ничего, не спрашивайте, это я сам все вам скажу, в чем дело – в чем дело, потом будете решать. Не перебивайте, сначала я. Если вы стоите, то сядьте, потому что я вам скажу, что дело идет о вашей смерти. Вы ведь Александр, у меня записано. Александр Евгеньевич, так. Тише! Потом будете возражать. Александр, мне вас заказали. Я звоню поговорить. Вы не бойтесь, я хочу наоборот, хочу вам сообщить, понимаете? Кто вас заказал. Я могу оставить вас в живых. Вам будет интересно узнать, кто вас заказал. Нет, очень как раз интересно. Молчите. Вас заказал ваш сын Дмитрий Александрович. Димон такой, вы помните? Ну ваш-то сын давнишний, Александрович по батюшке. Он мне уже дал аванс. Он не стал долго ходить вокруг да около. Мы познакомились с ним в «Макдоналдсе», он торгует подержанными машинами, и он принес мне на стол, я сидел, полный поднос, я это ценю. И он дал мне две тысячи баксов, я просчитал в туалете. И я уже сразу у него машину купил, неважно, битую, но на ходу, «мерседес-вэн», микроавтобус, за тысячу долларов. Салон весь обтянут таким синим бархатом, но все заблевано. Я мыл долго, в «Макдоналдсе» в туалете сцедил шампунь в пустую бутылку из-под кока-колы, все намылил до пены, поехал нашел деревню, смывал все там у пруда, потом меня там избили, что не имеешь права. Да. Долго проветривал. Я в своем автобусе теперь ночую, потому что я сам с Иваново, развелись с женой, я ей оставил всю квартиру, подписал бумаги, два ее брата надо мной стояли и ее нотариус. Отсюда живым не выйдешь – под лозунгом. Я специально не там закорючку поставил, чтобы потом в суд подать, но не мог, они меня сразу с вещами отвезли на автобус Иваново– Москва, сказали, не возникай больше в этом городе ближайшие двадцать пять лет, а квартиру продаем. Я в Москву рано утром приехал – пошел на стройку, кем угодно меня берите, мне надо питаться и ночевать только. И меня поселили в вагончике с гастарбайтерами, работал у бетономешалки. Ни душа, ни туалета. Варят на улице себе, туалет под забором. Потом я сидел ночью на лавочке у богатого дома, там выкидывают они утром хорошие пакеты. Потому что ночевать в вагончике не мог с гастерами, один там приставал, он из зоны пришел. И меня утром на лавочке нашел один товарищ и предложил сутками сторожить рекламу на доме, половину платы он брал себе. И я хорошо устроился, сидел в дежурке около шлагбаума, бесплатно заменял охранников, кто не хотел там ночевать. В туалет ходил в «Макдоналдс». Это я рассказываю, чтобы вы были в курсе, почему я пошел на это убийство. Безвыходное положение. И меня ваш сын заметил в «Макдоналдсе», что я куски собираю, и принес мне полный поднос, подозвал, два гамбургера больших, картошка тоже большая, кофе и пирожки с вишнями два. Он сразу понял, что я кончил военное училище еще до всего, у меня выправка и я аккуратный. Хожу в куртке камуфляжной, теперь уже нет. Бреюсь в «Макдоналдсе», и он меня застал там в туалете и отметил. И мы поговорили, он дал мне ваш адрес, план квартала, фотографий несколько, код подъезда, деньги и пакет с револьвером. Сказал, сначала обнаружь его, пойми кто это, когда он будет идти от дома к машине, машина «вольво» серая. Убивай в лифте в спину. Два выстрела, третий контрольный в голову, когда упадет. В подъезд за ним входи в каком-то другом прикиде, купи в секонд-хенде пальто и шляпу, боты какие-то на ноги, после акции маску от гриппа надень, выходи и все в пакетах поезжай выкинь в разные мусорки. Я тебе потом заплачу еще половину, созвон!

Но я думаю, как бы он меня тоже не убил как свидетеля, чтоб больше не давать денег. Но он не знает, где я и кто я. Больше я в тот «Макдоналдс» не хожу. Я уже нашел себе в мусорке около больницы пальто хорошее, все в грязи и в крови, от покойника, санитары побрезговали или не успели. Но я отмыл с мылом все в луже. Пальто широкое, там и автомат можно пронести. Нашел и шапку на нос, ботинки себе подобрал в урне у обувного магазина. Никто меня не знает в лицо, когда я сижу на улице, то заслоняю лицо воротником, а в дежурке вообще в окно не заглянешь. Я все оставил первой жене с детьми, квартиру и дачу, но они были ее, я не стал судиться. Я военный, у меня ничего нет своего. Второй жены тоже была ее квартира, но она меня так любила, что половину мне отписала, потому что я иначе не соглашался с ней жить, она была сама как слониха с хоботом. Такое заболевание. Ее братья меня ненавидели, она же больная, рассчитывали на квартиру, и они ее в конце концов и восстановили против меня. Это я уже рассказал. Это Дима дал мне этот мобильник и сказал, что если я договор нарушу, то он меня пробьет по картотеке ФСБ и найдет по координатам телефона. Даже если я буду ехать, убьют. Дима уже звонил четыре раза. Что не выполняешь работу. Он хочет побыстрее, пока вы не женились на этой из города Бреста девушке. Он хотел узнать дату свадьбы и мне сказать, потому что, если убивать после свадьбы, она унаследует половину четырехкомнатной квартиры! Ну я не знаю, может быть, половину половины, он ведь тоже там совладелец. Короче. Что я предлагаю. Я предлагаю вам убить какого угодно человека из вашего подъезда, все будут в курсе убийства, только надо сделать фальшивый паспорт ваш, и я ему вложу в карман. А выстрелю потом ему в лицо. А вы уезжайте пока что. И дальше – слушайте! Он отдаст мне вторую половину денег, и я при этом его и убью. Но мне очень нужно пятьдесят тысяч долларов. Двадцать пять тысяч сразу и половину потом. Вы мне положите в большом пакете на лавку рядом со мной, пароль «Я вас где-то видел». И я сделаю эту работу. Я вам буду звонить, понятно? Как не туда попал! Александр! Не Александр? А кто? Алло!

Не искушай

Пьеса-диалог

ОНА. Какая бедная деревня.

ОН. Здесь много таких.

ОНА. Как они здесь живут? Здесь одни камни.

ОН. Они вырабатывают мрамор. Раньше вырабатывали, теперь, видите, нет.

ОНА. Огни в домах.

ОН. Живут. О, смотрите, деревня целиком из камня.

ОНА. Красиво как. А чем они живут?

ОН. Я не знаю. Говорят, здесь больше коров, чем людей. Я здесь живу десять лет.

ОНА. О да, запах. Запахло деревней.

ОН. Раньше у меня был дом в горах, и иногда я просыпался от запаха навоза.

ОНА. Ну что, у них есть молоко, мясо. Кур, правда, я здесь не видела ни разу. Молоко, мясо. Немного овощей. Знаете, может быть, хорошо так жить. Работать с утра до ночи, спать как убитый.

ОН. Я сегодня почти что не спал.

ОНА. Но вы выглядите прекрасно, я тоже плохо спала. Я вообще страдаю от бессонницы. А этот мотель, там спишь за картонными стенами. Какой-то человек возился с дверью, никак не мог попасть, стучал. А, как я вчера перепутала ключи.

ОН. Ну ничего страшного, я сам много жил в мотелях. Ничего страшного.

ОНА. В конце концов, ничего страшного. Только я в первый раз спала на окраине и совершенно одна в целом доме.

ОН. Я много спал в мотелях, ничего.

ОНА. А я впервые.

ОН. Ну, у нас есть отель, но там сейчас живут музыканты.

ОНА. Тоже ничего хорошего. Я много жила по гостиницам, актеры и музыканты ночами бегают из номера в номер, пьют, выясняют отношения. Спортсмены тоже. Вообще, когда есть коллектив, группа людей, они мало обращают внимания на одиночек, вообще на людей.

ОН. Может быть, я не думал.

ОНА. Чувствуешь, как будто на тебя идет стена.

ОН. Да? Я не знаю.

ОНА. Я очень чувствую в такие моменты свое одиночество.

ОН. У вас хорошая гитара.

ОНА. Да, был такой мастер в Париже, русский, он оставил после себя двадцать одну гитару. И все. Двадцать одну.

ОН. Да, оставил после себя. Как-то странно звучит.

ОНА. Гитара Николаева. Некоторые понимают, что это такое.

ОН. Да, я услышал сразу.

ОНА. Я обратила внимание, как у вас загорелись глаза, когда я вынула гитару из футляра.

ОН. Да… Она звучит как арфа.

ОНА. Есть особый секрет.

ОН. Я подумал, что, конечно, гитара есть самый совершенный аккомпанемент для голоса. Голос… и струны.

ОНА. Да. Я рада, что вы поняли.

ОН. Это был незабываемый вечер.

ОНА. Я ищу мои песни везде. Даже здесь есть какие-то эмигранты, они от дедов-прадедов знают такие вещи!

ОН. Я очень рад, что услышал о вас в Нью-Хейвене от моей подруги.

ОНА. Да, меня здесь передают из рук в руки, как почтовую посылку.

ОН. Я знаю, что на отделении…. как это… этнографической музыки…

ОНА. У нас это называется фольклорная музыка.

ОН. Да, на отделении фольклорной музыки вы пели три раза.

ОНА. Да, за два дня три раза.

ОН. Они были в восторге.

ОНА. Они меня изучали, как под микроскопом. Они не знали моих песен.

ОН. Записывали вас?

ОНА. Записывали, теперь будут писать работы.

ОН. Вы разрешаете вас записывать?

ОНА. Я не обеднею. У меня песен на сто вечеров.

ОН. Но зачем, надо сначала выпустить записи на фирме… Я не знаю… Но я слышал, что это копирайт, они не имеют права…

ОНА. Пусть, пусть. Мне уже много лет, я могу не дождаться своей пластинки… Для этого надо чего-то добиваться, куда-то обращаться, что-то запрещать… У эмигрантов у всех есть мои записи. На родине тоже много. Как я могу запрещать?

ОН. Надо нанять адвоката.

ОНА. Чтобы он запрещал людям слушать у себя дома мои песни, да?

ОН. У вас нет адвоката? У вас нет агента?

ОНА. Нет. Да не нужен мне никто. Зачем. Я еду сейчас в Дартмут, потом в Техас, я как почтовая посылка, и все.

ОН. Да вас же никто здесь не знает!

ОНА. А зачем мне это? Чтобы набирались стадионы? Я мала для этого.

ОН. У вас большой голос.

ОНА. Вы это поняли? Спасибо. Я прячу мой голос. Гитара требует мелодии, сердца. Голос вредная вещь. От моего голоса люди съеживаются, нельзя.

ОН. Вы пели в опере?

ОНА. Да, как-то пела… Няню в «Евгении Онегине». Мне было двадцать лет, я училась в консерватории.

ОН. Я знаю «Евгения Онегина».

ОНА. Да, есть такая русская опера.

ОН. Нет, я знаю оперу наизусть.

ОНА. Я тоже. Кстати, я заметила, что у вас в доме на пианино стоят ноты.

ОН. Не обращайте внимания, пустяк.

ОНА. Ноты русских песен.

ОН. О, это не имеет значения.

ОНА. Я сразу поняла, почему именно вы меня пригласили.

ОН. Нет, я просто люблю русское пение. Моя бывшая жена была известная русская певица, рок-звезда.

ОНА. Я ее знаю?

ОН. Вы ее знаете.

ОНА. Я не спрашиваю ее имя.

ОН. Ее имя Ольга.

ОНА. Ольга? Ах вот оно что… Ольга. Она, я помню, исчезла еще раньше меня.

ОН. Ольга. Она переехала ко мне, я ее спас, на ней женился и вывез в Америку. Но это не имеет значения.

ОНА. Вы ее спасли?

ОН. Враги ее обвинили в неуплате налогов… Погубить хотели, она сказала. Может, не это было причиной. Со мной поговорили ее друзья.

ОНА. Быть женатым на рок-звезде – это что-то значит.

ОН. Ничего не значит. Я просто ее спас, вывез.

ОНА. Она вернулась в Россию?

ОН. Она живет сейчас в нескольких странах.

ОНА. Она здесь не пела?

ОН. Она хотела сменить профессию.

ОНА. Вот оно что… Вот оно что… У нее был хороший голос.

ОН. Был. Был. Потом что-то с ним случилось.

ОНА. Вы сами поете?

ОН. Не обращайте внимания. Я организовал русскую оперу на славистике, в моем прежнем университете. Где я был профессором.

ОНА. Я знаю про эту оперу. Слышала. А что, она существует?

ОН. Да. Но уже в таком… Другом составе, конечно. Другие студенты… Другой руководитель. Меня там на кафедре не оставили.

ОНА. Жалко.

ОН. А мне как жалко было! Как я любил их! Мы были один организм. Опера – это голос Бога.

ОНА. А вас на кафедре не оставили.

ОН. Ну, раз в семь лет происходит ротация… Думаю, кое-кто руку приложил к тому, чтобы меня там не было.

ОНА. Как жаль.

ОН. Одна из попечительского совета.

ОНА.У меня тоже есть люди, которые хотят, чтобы меня вообще не было. Они занимают такие маленькие посты. Они отвечали моему администратору, что я не формат. Поэтому мне закрыта дорога на радио и телевидение.

ОН. Нет, там была другая история.

ОНА. Может быть, зависть несостоявшихся. Ведь слава о вас, о вашей русской опере даже и до меня докатывалась. Вы ведь пели и сольные партии. У вас прекрасный, говорили, тенор. Профессор-тенор. Такое не прощается.

ОН. Нет, не это.

ОНА. Я видела ноты у вас на рояле. Не искушай. Я ведь пела этот дуэт с одним человеком. Мы выступали вместе, но концертов было мало, он понял, что со мной не заработаешь. А у него была семья. Мне много не надо, только чтобы иметь возможность выйти на сцену. А там уже все мои, хоть семнадцать человек.

ОН. У нас были большие залы. Мы объездили весь континент, и в Европе выступали. Но в Россию нас не приглашали.

ОНА. Да. У нас странное обстоятельство, русское – народные песни, оперы, церковная музыка – русским не интересно. Хоры исчезли, самодеятельные оперы тоже. Мы не любим петь свое. Татары да, грузины, армяне, все национальности, как соберутся, так поют. У них в деревнях многие живут.

ОН. Я далек от этих проблем. Сейчас опять приближаются выборы, уже на новой кафедре. Семь лет прошло. Я стал очень осторожен, сам себе аккомпанирую и в одиночестве пою.

ОНА. Спойте. (Поет: «Я люблю вас».) А вы никогда здесь не поете?

ОН. Я пою.

ОНА. Да, раскрытое пианино.

ОН. Не обращайте внимания.

ОНА. Я много вижу людей и знаю много случаев, когда люди скрывают свой голос.

ОН. О, это не страшно.

ОНА. А он из них рвется.

ОН. Это не так интересно.

ОНА. А что вы преподаете здесь?

ОН. Политологию Китая.

ОНА. А откуда у вас русский язык?

ОН. Бабушки-дедушки. Но мой язык не особенно хороший.

ОНА. Вы сохранили его, это важно.

ОН. Мой дедушка пел в Париже.

ОНА. Да?

ОН. В ресторане, в хоре балалаечников.

ОНА. Какие судьбы, какие судьбы…

ОН. А прабабушка, его мама, родилась в Китае.

ОНА. Китаянка?

ОН. Нет, русская тоже.

ОНА. Отсюда ваш китайский язык?

ОН. Нет, интерес к Китаю. Она не знала китайского.

ОНА. Вообще, политология Китая – это так сложно…

ОН. Ну…

ОНА. Я не спрашиваю.

ОН. Это профессия. Синология у нас процветает. Большая кафедра.

ОНА. Мне нравятся древние китайские волшебные романы. Лисы, оборотни, разрушенные храмы.

ОН. Да.

ОНА. Их музыку я не понимаю.

ОН. Современная музыка опирается на китайскую систему гармонии.

ОНА. Я не специалист.

Пауза.

Спасибо вам за вчерашний ужин в ресторане, очень милые люди.

ОН. Да, очень.

Пауза.

ОНА. Какие красивые места!

ОН. Новая Англия.

ОНА. Значит, у Ольги пропал голос?

ОН. Она здесь никогда не пела.

ОНА. Вообще никогда? И никто ее не приглашал?

ОН. Она здесь была никому не известна. Здесь совершенно другая культура.

ОНА. Что же, это правда.

ОН. Мы давно в разводе, но у нас прекрасные отношения. Пишем друг другу.

ОНА. Вот это хорошо. Я знаю, что здесь люди не делают трагедию из разводов. Разошлись, и все.

ОН. Да нет, это не очень сложно.

ОНА. А детей нет?

ОН. Слава Богу, что нет. Ой, это очень осложнило бы ситуацию.

ОНА. Да, да, я понимаю. Моя дочь уже взрослый человек, работает в штаб-квартире в Женеве, мы встречаемся с ней на Рождество.

ОН. В моем случае это было бы очень трудно.

ОНА. Я очень люблю моих внуков, но я их не ращу.

ОН. Я даже представить себе не могу.

ОНА. Я не завишу ни от кого в данном случае, и моя дочь тоже. Ее зовут, кстати, тоже Ольга.

ОН. Распространенное имя.

ОНА. Мое любимое имя, Оленька.

ОН. Посмотрите, какая каменная церковь.

ОНА. Красивая. Здесь вообще с архитектурой все обстоит хорошо: дома выглядят как новенькие, только тут, в деревнях, встречаются развалюхи, но двухэтажные, большие развалюхи.

ОН. Это самый деревенский штат. (Поет: «Я люблю вас, Ольга».)

ОНА. Я помню вашу жену молоденькой, красивой…

ОН. У моей жены был муж Василий.

ОНА. Василий, да. Он писал для нее музыку. Это была известная пара. Потом он ее покинул.

ОН. Они не были официально женаты.

ОНА. Да. Я помню. Я помню, она перестала мелькать по телевизору, два-три старых клипа, и всё.

ОН. Да, это было за три года до того, как я ее увез.

ОНА. Говорили, что она выглядела раздавленной.

ОН. Но это же просто: он был крестным отцом целой системы, это хороший композитор, но есть композиторы и много лучше. Однако именно его песни шли всегда на ти ви и по радио. На него работала целая команда. После Ольги он занялся, кстати, американкой, ему было важно плавать в наших водах.

ОНА. Понятно.

ОН. Здесь он не особенно прогремел, хотя все было сделано для этого: преследование русских властей, которые были якобы против его женитьбы на американке, хотя там простые формальности и установлены довольно длинные сроки, но он выжал из этого максимум рекламы и в результате их свадьба была показана по CBN. То есть хеппи-энд, наша звезда наконец женилась на русском Васе. Она, правда, уже не звезда, но это дало возможность ей какое-то время еще продержаться на поверхности, они объездили с концертами десять штатов, он писал ей музыку, но плохую. Она ее плохо пела.

ОНА. У вашей Ольги был хороший репертуар.

ОН. У Ольги неплохой, но она как певица была выше своего репертуара.

ОНА. Пожалуй, да, но ее песни пели даже дети, она была очень популярна. Простая музыка нужна людям, чтобы запоминать.

ОН. Ваши песни трудно запомнить.

ОНА. Это хорошо, что вы поняли. Мои песни – старинные песни, тогда важно было именно трудное пение, оно выделяло певца среди других. Другие пели что попроще, а певец мог знать сто старинных песен, его везде приглашали именно петь то, что невозможно было запомнить, понимаете? Трудное и непонятное вечно, а простое уходит быстро.

ОН. Я никогда не слышал ваших песен у других исполнителей.

ОНА. Разумеется.

ОН. Иногда я думаю, что вы пишете их сами.

ОНА. Ой, что вы, спасибо, что вы. Давайте лучше споем вместе.

ОН. Что вы, я не хочу.

ОНА. Я вижу. Давайте.

ОН. Не искушай!

ОНА. Не искушай!

Хорошо поют.

Как смешно, едем в машине по Америке и поем «Не искушай меня без нужды».

ОН. Ольга никогда не пела здесь.

ОНА. Она и там, дома, больше не поет. И никто уже не задает вопросов: что, у нее пропал голос или она просто так хочет? Кстати, вы могли бы петь Ленского.

ОН. Ну… как-то уже другая профессия.

ОНА. Я все думаю, какое несоответствие все-таки было. Ольга с ее прекрасным голосом могла бы быть мировой знаменитостью, а молчит. А Василий с его маленькими способностями действительно зарабатывает здесь немалые деньги, написал три рок-оперы.

ОН. Кстати, он мог бы что-то сделать здесь и для Ольги, но не сделал ничего.

ОНА. Вы знаете, у нас есть одна интересная… сложившаяся традиция: выходя замуж, невеста дает жениху деньги, так называемое «приданое». На Востоке муж покупает жену, а у нас жена покупает мужа. Так было до революции, но эта психология осталась и сейчас. Самое интересное качество в женщине – это ее так называемая финансовая независимость, то есть способна ли она жить, не беря у мужа денег, а давая ему их.

Он (смеется). В Китае тоже жена платит за женитьбу.

ОНА. С этой точки зрения ваша Ольга была неинтересна Василию.

ОН. Да, да, и это понятно. Я ее привез, истратив кучу денег, сюда, работать она не хотела, да и где? Преподавателей русского хватает и среди американцев, образование у нее – музыкальная школа, учить музыке она не могла и не хотела. Мои друзья были шокированы моей женитьбой, они перестали ходить к нам, я вынужден был с ними встречаться без нее… Она все время была одна, даже позвонить в Москву матери и то стеснялась, когда после первого месяца пришел счет за телефон.

ОНА. Да, я думаю, было много проблем у вас с ней. Вы два очень красивых человека, а это не основа для семьи. У каждого из вас было множество других возможностей.

ОН. Нет, она никуда не ходила и никому не звонила. К пианино она не прикасалась. Она плакала. Я повел ее к врачу, врач дал ей лекарства. Она даже лежала в больнице, у нас маленькая больница, но там имеются палаты для психически больных…

ОНА. Я ничего не спрашиваю, я вижу, это для вас тяжелая тема, и давайте поговорим о другом.

ОН. Расскажите мне о вашей жизни.

ОНА. Ну что, Ольгу я воспитывала одна, мама мне помогала… Я родила ее в шестнадцать лет, а мама умерла через два года. Мама умирала, а я оставляла дочку с ней маленькую и бежала сдавать экзамены. Спасибо маме, что она ни разу не сказала мне ни слова упрека и даже запретила делать аборт. Отец Оленьки жил в нашем же дворе и советовал делать аборт, даже его мать приходила, но моя мама очень вежливо сказала «нет». Мы с ним учились в одном классе. Моя мама работала где только могла, возвращалась поздно, и после школы мы приходили к нам… У нас было много друзей, была гитара, пели песни. Мы были семья, потом он шел домой, а мама приходила с работы. Потом мама заболела и вообще легла в больницу. Я осталась одна… И он переселился ко мне. У нас каждый вечер были гости, кто-то оставался ночевать… Я была маленькая и глупенькая. И он был дурачок. Зато Оленька выросла крепкой, здравомыслящей женщиной, она ничего не боится. В детстве навидалась всякого. Когда он понял, что я не сделала аборта, он больше не пришел. Его мать встречала меня из роддома, принесла приданое, моя мама опять была в больнице. Его мать хорошая женщина, но быть бабушкой в тридцать восемь лет, когда еще самая жизнь… Он очень рано женился, в восемнадцать лет, и уехал жить к жене, потом ушел в армию и так далее. Жена у него, кстати, хромая. Вот. Вы мне все рассказывали, теперь я вам. Мы как пассажиры в поезде. Может, больше никогда и не встретимся.

ОН. Может быть.

ОНА. Ну, а потом меня приняли в консерваторию. Мама еще прожила весь первый курс, правда, лежала в кровати. А потом я отдала Олю в ясли на пятидневку. Собственно, вот и вся моя биография.

ОН. Трагедия. Русская трагедия.

ОНА. Да. Трагедии – это наша традиция.

ОН. У нас секретарша декана тоже недавно делала операцию по поводу рака матки, но это была ранняя стадия, она всех предупредила – завтра у меня операция, и через три дня опять вышла на работу. Говорит, так легче. Сидеть одной дома не хочется, а из больницы выписали сразу. Ранняя стадия. Она одинокая.

ОНА. Но у меня была моя Оленька, которая так похожа на мою маму! Она меня всегда поддерживала. Потом она тоже пошла в музыкальную школу, но быстро бросила ее. И вот тогда я отдала ее в китайский интернат. Я знала, что у нее нет таланта, что хлеб ей надо будет так или иначе зарабатывать, и решила, что это будут языки. У нее это английский, китайский и русский, редкая смесь. Она ценный специалист.

ОН. Я тоже не посмел идти в консерваторию, решил изучать языки тоже.

ОНА. Два человека в разных углах мира идут одной дорогой. Но китайский язык был единственным вариантом для моей дочери, бедных детей бедных родителей не брали ни в английский, ни во французский интернаты, только в китайский. Таково было условие.

ОН. Я китайский выучил в колледже. Интересная страна.

ОНА. Моя дочь работает секретарем и ведет корреспонденцию на трех языках.

ОН. А после консерватории?

ОНА. После консерватории я пошла работать хормейстером. В провинциальную оперу я ехать не хотела, в московские театры не прошла по конкурсу…

ОН. Как, почему? Такой голос.

ОНА. Ну как вам сказать… Я была молоденькая, хорошенькая, а голос контральто, петь мне предложили няню в Онегине, потому что примадонны меня бы не пустили на сцену.

ОН. Да, я тоже был красивый юноша с красивым голосом, который учил китайский и русский.

ОНА. Я пошла работать в Дом культуры имени Зуева в хор хормейстером…

ОН. ДК Зуева? Там работал Суздалев?

ОНА. Да.

ОН. Суздалев? Сам Суздалев?

ОНА. Да.

ОН. Я пишу о нем статью.

ОНА. Да?

Он (волнуясь). Вы его знали?

ОНА. Ну да, а что такого?

ОН. Он поэт, я пишу о нем работу.

ОНА. Ну да, он мне читал стихи.

ОН. Вам?

ОНА. Да.

ОН. У вас есть его стихи?

ОНА. Где-то валялись. Он их всем дарил, переплетал и дарил. Да ну.

ОН. У вас есть его книжечка?

ОНА. Где-то валялась… Или я при переезде выбросила… Тоже не помню. Я купила себе, представляете, как раз для дождя плащ. Пошел дождь.

ОН. Извините. У вас могут быть его неизданные стихи?

ОНА. Не знаю.

Пауза.

ОН. Может ли случиться так, что вы мне напишете из Москвы?

ОНА. А что?

ОН. Я вам куплю конверт с маркой.

ОНА. Боже ты мой, я что, не найду в Москве конверта с маркой?

ОН. И с адресом я вам дам конверт, ладно?

ОНА. Да ради Бога.

ОН. Только обязательно. Суздалев, вы его знали.

ОНА. Я вам напишу, хорошо. Опять хотите спасти русскую певицу? Вот я вам пишу… Здравствуйте Билл. Вспоминаю наше путешествие вдвоем на машине и то, как мы пели «Не искушай меня без нужды». Это было очень странное и прекрасное путешествие… Наши голоса удивительно сливались. Вот и все. Вот я и написала. Не искушай меня без нужды. Уже не надо ничего писать.

ОН. Надо. В этом письме вы напишете мне о самом главном. А я вам отвечу.

ОНА. Не искушай меня без нужды. Вы знаете, предупреждаю, я не Ольга, я бы пела в любых обстоятельствах, даже тут, в вашем университете.

ОН. Извините, я включу радио, сейчас будет программа для нас.

ОНА. Для нас?

ОН. Для нас, для гомосексуалистов.

ОНА. Ах вот как.

ОН. Да.

ОНА. А, я видела у вас на пианино фото парня.

ОН. Это мой бойфренд. Правда, мы скрываем наши взаимоотношения, ему семнадцать, а в этом штате совершеннолетие начинается только в восемнадцать. То есть меня могут посадить за растление несовершеннолетнего. Дикость. В соседнем штате закон признает шестнадцатилетних уже взрослыми, а у нас это только с восемнадцати. Так что я живу в ожидании доноса, и с моим бойфрендом мы встречаемся в том штате, кстати, куда мы едем.

ОНА. Ах, вот как.

ОН. Да, иначе меня посадят за это.

ОНА. За что? Вы же в своем штате не нарушаете закона. Кошмар какой.

ОН. А тут его родители. Он от них уехал к нам в колледж, но возвращается на уик-энд. И я еду, снимаю номер в мотеле… Он ко мне приходит, мы плачем от счастья. А родители его евреи, верующие, а завтра суббота, тоже сложности, нельзя ездить на машине, я его буду ждать недалеко от дома.

ОНА. Простите, что я попросила вас довезти меня до Джейн.

ОН. Ничего, это мне по пути. Мать моего любимого – это и есть Джейн.

ОНА. А она ничего не знает?

ОН. Думаю, что нет.

ОНА. Ее сын Билл.

ОН. Это он.

ОНА. Я смотрю на его фотографию и думаю: какое знакомое лицо. А вот оно что, оказывается.

ОН. Я преподаю, и у меня в доме бывает много студентов. Некоторые из них – мои любовники, но они взрослые. А Билл вошел в мою жизнь, когда Джейн с мужем, его родители, привезли Билла в наш колледж, и некоторое время я им помогал с Биллом, а потом они уехали к себе, тут все-таки пять часов пути, и просили меня последить за Биллом. Так все и произошло. Извините, я сейчас включу радио, осталось две минуты, надо не пропустить, сейчас идет судебный процесс над школьным учителем, мы очень следим за этим.

ОНА. Хотите ему помочь?

ОН. Да, я вхожу в секцию педофилов. Мы защищаем наши права, наняли адвокатов этому Джиму. Его грозят уволить из школы за связь с семнадцатилетним учеником. Глупость! В соседнем штате ему бы ничего не грозило, как и мне.

ОНА. Скажите, а вот права отцов, которые спят со своими детьми…

ОН. Да, есть планы защищать их, у нас будет секция защиты прав отцов.

ОНА. Защищаете право на инцест?

ОН. Да, но, простите, начинается передача.

ОНА. А я ведь буду жить в доме родителей вашего Билли… Как же так, это мои друзья.

ОН. Простите, всё. (Включает радиостанцию на английском языке.)

Девять минут

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ВЕДУЩИЙ

ПОСЕТИТЕЛИ

С.

П.

МАСКИ

БОРТПРОВОДНИЦА

Группа ПОСЕТИТЕЛЕЙ стоит около ВЕДУЩЕГО.

С. и посетители в скафандрах.

ВЕДУЩИЙ. Мы с вами находимся, уважаемые гости, в спецзале номер ноль, пожалуйте на ежегодное прощание. Готовность пока что номер ноль. Ноль, один, два, три… По распоряжению все ленты складываются вдоль станка, так. Нет-нет, сюда, здесь будет опасно. (Обращаясь к С.) Опустите щиток. (Остальным.) Все опустите щиток! Щиток находится у вас на лбу. Где у вас лоб, дотроньтесь пальцем. Пошарим во лбу.

Посетители трогают лбы, натягивают щитки на лицевую часть скафандра.

Далее. (Обращаясь к С.) Разрешите я вам лично поправлю… Я вам лично. Осторожно. Надо обязательно, чтобы не оставалось защелин, а то проникнет керазот.

С. что-то бубнит.

Нет, нет, это опасно, всякая самодеятельность. Это опасно, нельзя, вы не выдержите… Столько лет, вы понимаете… Там даже невыразимо какие последствия. Поняли? Извините. Так.

Поправляет С. щиток.

И разрешите я так… (Лезет руками в рот С.) По-простому. Разрешите вставить вам загубнички. Откройте полость рта. Откройте, я вложу как надо. Так… Технология новая. Закуплена в Еврозоне. Но по нашей родной технологии, выдерживает чистый азот, испытано в газгольдере номер пять. Ос-таль-ным! Ищем во рту и находим десны. Дес-ны! Из которых обычно растут зубы. Раньше росли! Загубники прокладываются вдоль внешнего преддесенного канальца. По флангам уздечки. Вот эта. Смотрите на нее. Тут!

Появляется БОРТПРОВОДНИЦА, показывает, как укладывать загубники во рту.

(Обращаясь к С.) Не жуйте! Разрешите мне, я вам еще поправлю… У меня перчатки… Как врач. Я вам лично поправлю… Константин Устинович! Или кто? Осторожно. Надо обязательно, чтобы не оставалось прозора, а то проникнет атмос. Так! И так!

С. бубнит что-то.

Нет, нет, это опасно. Это опасно, надо протолкнуть… Давайте я. Вы не выдержите. Такие последствия могут возникнуть… Вплоть до карликоватости. Нос может вылезти… Рыло будет. Поняли? Поняли? Сейчас бортпроводница покажет.

Бортпроводница механически производит что-то со своим лицом, превращая его в рыло насекомого.

Так (лезет руками в рот С.). Я поправлю.

С. бубнит.

Откройте полость. Шире откройте полость! Я вам… Рта! Рта полость! Откройте, я вложу как надо… Так. Тяжело в лечении, легко в гробу. Ха-ха. Испытано на Голгофе в Израиле. Там полигон. Тае! Тае, я говорю!

Бортпроводница открывает и закрывает дверцу на груди.

Ну? Всё в ажуре. Начинаеммм!

С. машет руками и падает.

Их! (Бросается, поднимает С., сворачивает ему лицо набок). Отдыхайте пока. Такк! Шестой! Шестерка! Как подана смесь? Почему щиток эс подключен? Что туда пошло?

П. окружают МАСКИ, тычут в свои щитки перчатками, подплясывают.

П. Не сработало, не сработало, во! В Еврозоне сделано, а не сработало! Что такое, понимаете, самое дело. Чувствую, что нет дыхания. А-восемь!

Бортпроводница отдает честь.

Ты дышишь?

Бортпроводница отрицательно трясет головой.

Так.

Бортпроводница валит с ног С., делает ему искусственное дыхание. Маски окружают их.

По сторонам! По сторонам! И-раз! И-раз! И-раз! Делайте себе так!

Бортпроводница машет руками и падает.

(Говорит в микрофончик.) Алло! Алло! Шестой!

Маски подступают к П. и бубнят.

Мее-нуточку! (В микрофончик.) Все понятно, все сделано, никто не пострадает, шланг неотечественный лабнулся. У нас тоже бывают ошибки. Тоже нам всавывают иховы остатки технологии. Не с той фирмой заключили, не с той, и всё. Леонид Ильич, как чувствуете? Или кто? Как самочувствие? Сейчас пойдет. Пошел!

Маски подпрыгивают. Бортпроводница поднимается.

Все в виде исключения произошло! Осторожно! Поднимаем его! (Маски поднимают С.) Никита Сергеевич! Как слышите? Или вы кто?

С. трясет головой.

Нет, нельзя щиток поднимать! (Маскам.) Как его звать?

Маски бубнят.

А то я тут… Мы в бункере… Константин Устинович? Или это вы? Откройте полость! Полость рта! Я сам вам помогу! Скажите «бэ!» Полость шире! (Орудует двумя руками по локоть во рту С.)

Маски бубнят, подпрыгивают.

Не Никита Сергеевич? А как его? Шестой, ты чего пускаешь оксигидрат? Вы меня слышите, Леонид Ильич? Или Юрий Владимирович?

С. машет руками, как мельница крыльями.

О какой. Это он с отвычки. Кислоар пошел. Чувствуете?

Маски трясут головами.

Всё! Всё! Сейчас приспособимся. Мы, работники, в чистом гидроксиде плаваем. Ну как, Михаил этот… Как вас, лучше?

С. подпрыгивает и машет руками. Внезапно маски достают автоматы и наставляют их на П.

Все нормально! Вы просто не знаете технологии! Вы новые! Позвоните! Я сам генерал органов! Сейчас отключу газ! Стоять! Ноги по сторонам! Оружие бросить! Руки вверх!

Маски бросают оружие, поднимают руки. С. трясет склоненной головой.

Леонид Ильич! Как вы? Или кто? Все спокойно?

С. отрицательно трясет головой.

Ничего. Все привыкают. Сейчас речь скажете! (Открывает в маске у С. крышечку.) Говорите. Можно!

С. Дорогие… товарищи. (Пауза.) Что же это такое! У меня во рту муравей ползает! (Плюется через крышечку.) Я его перекусил! (Пытается плюнуть.) Минуту. (Плюется). Так. Закрывай, времени мало. Скоро подыматься. (Смотрит на часы.) Через девять минут начало. Всё. Пошел отсчет.

П. (завинчивает крышечку на щитке С.). Теперь я должен предупредить. Товарищ Анастас помнит, мы еще при многих неоднократно производили подъем и прощание.

Маски бубнят что-то.

Как нету?

Маски бубнят.

Сняли опять?

Маски бубнят.

Царствие небесное.

Маски крестятся.

Ну неважно. Было решено и осуществлено, что тело подвержено как все, и оставлены еще тогда подлинные органы мышления и письма вождя нашего, не те, которые там наверху показаны. Орган письма левая в металлическом шаре, правая в титановом кубе, орган мышления в вольфрамовом цилиндре. Так. Цилиндр, а также шар и куб погружены в жидкий оксиаммигедрантум, отсюда техника безопасности просто как на химическом предприятии. То есть гидрокостюмы и маски со щитками. Пристегнули ремни безопасности! А-восемь!

Бортпроводница демонстрирует четкие, слаженные движения, маски беспорядочно машут руками, путаясь в ремнях.

Пожалуйста! Начинаем подъем!

Бортпроводница достает из колодца цепь и тянет ее. Все толпятся вокруг, заглядывая в колодец.

Глубина вертикального тоннеля десять метров! Копка производилась в тяжелых геологических условиях, одной брусчатки было два метра. Там трубы, кабели, не говоря о пешеходных тоннелях американской разведки. Были вынуты на князя Шуйского и тринадцать юродивых. Ивана Васильевича казненных пятидесяти двух Грозного. Ну так.

Бортпроводница помогает тянуть цепь.

А то тут до морковкина заговенья. Уже сейчас войска пойдут, а мы все питаемся духовной пищью. Да. Человечьи кости. Бусины, горелые бревна. Археологические находки! Работали лучшие труженицы метростроя. Одновременно было выкопано еще два колодца-дублера с жидким азотом, если этот будет вскрыт органами американской разведки, чьи туннели буквально пронизывают всю площадь. Так. Сколько выбрано цепи? Алло, шестой, охренел, простите. Как пятнадцать метров? Тут же глубина десять! Ты что? Совсем уже! Пошел шестнадцатый метр? Стой!

Бортпроводница заглядывает в колодец. Маски заглядывают в колодец.

Так… Тянем. Леонид Ильич или кто, вам хорошо?

С. трясет головой, машет руками. П. отворачивает ему крышечку.

С. Ах ты супатка! Как работаете? Уже скоро парад! Осталось пять минут!

П. Есть, есть, товарищ генеральный секретарь. (Заворачивает ему крышечку.) Шестой, ну что там у тебя? Сколько? Ты что «семнадцать». Глубина же десять в колодце! Офонарели вообще вы там, что ли? Где цилиндр, где шар, куб где? Шестой, что произошло? Опять американы орудовали? Мало что в прошлый раз они куб… Это… А? Да. Стоп. Стопорим. Все, товарищи, хватит. Включаю гимн. (Нажимает у себя на груди кнопку, стюардесса нажимает у каждого на груди кнопку.)

Все вразнобой тянут «Славься».

Шестой, где сосуды? Где органы мышления и письма Владимира нашего он Ильича или кто?

Внезапно маски отскакивают. Над краем колодца показывается голова в маске и руки в больших желтых перчатках.

По сторону этой борьбы террор. Вот, товарищи. Але, шестой? Кто вытащил Владимира он Ильича или кто из пробирки? Кто идиот?

Маска из колодца помахивает рукой. Маски отдают честь.

Вот, товарищи. Явление такое бывает редко. Владимир Ильич, как самочувствие? Огромная работа будет сделана и делается уже. Владимир Ильич, вашим именем! (Бортпроводнице, шепотом что-то говорит.) Сейчас, только подождите! (Бортпроводница исчезает.) Маленько обождем и выпьем. Кой хрен его вынул! Леонид Ильич, это Владимир Ильич! Какое совпадение! Будьте знакомы! Шестой, кто его из колодца выпустил? Ась? Как Буцко! Откуда Буцко? Буцко, ты че, тебя допустили работать в жидком азоте?

Маска из колодца кивает.

Как там Владимир Ильич?

Маска из колодца что-то говорит, плавно разводя руками и показывая в колодец.

Да ты что! Опять?

Маска машет рукой.

Совсем?

Маска пожимает плечами.

Одну минуточку, Леонид Ильич… Сейчас мы узнаем как самочувствие Владимира Ильича.

Маска машет руками, что-то рассказывая.

Дорогой Леонид Ильич или как вас!

Маска тычет себе в подбородок кулаком, показывает перчатками шары вокруг ушей, крутит пальцами у виска.

Дорогой многоуважаемый Леонид Ильич или как вас!

С. машет руками, показывает себе на хобот. П. отворачивает ему крышечку.

С. Я не Леонид Ильич! Дурак! Я… (Шепчет.) Чтоб тебя!

П. приворачивает ему крышечку обратно.

П. Дорогие товарищи! Уже время встречи с органами мышления и письма Владимира Ильича закончено.

Маски хлопают. Маска в колодце приветливо машет своей желтой резиновой перчаткой, достает из колодца и надевает поверх скафандра кепку. С. показывает на крышечку. П. отворачивает ему крышечку.

С. За работу, господа! Поднимаемся наверх. Начинается парад!

Уходят. Маска из колодца машет им кепкой.

П. Буцко, ты тут поселился?

МАСКА (отворачивает крышечку). Удержат ли большевики государственную власть?

П. Иди уже, Буцко. Где он?

Маска пожимает плечами, тянет цепь, глядя в колодец. Цепь кончилась, болтается.

МАСКА. Нихиль.

П. Что нихиль?

МАСКА. Ничего.

П. Американы опять?

МАСКА. Удержат ли большевики государственную власть?

П. Шестой! Закажи опять слесарям цилиндр, понял? Куб, цилиндр и шар. Да что такое, отколупывают все время. Прям у них интерес какой-то.

БОРТПРОВОДНИЦА несет на подносе стаканчики. Маска и П. чокаются.

Балкон ку-ку

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ВЛАДИМИР, ОЛЬГА супруги

МАШКА, их дочь, мент

СЕРЕЖА

ВАНЯ

1-я ЖЕНЩИНА

2-я ЖЕНЩИНА

МУХМУТЬЕВНА

ОКСАНА

ДАМА В БЕЛОМ

Ключ к непонятной речи: это по-русски, только надо произносить текст так, как его произносят иностранцы, с акцентом. В одном месте дается перевод. Это и есть ключ.

Спальня в стандартной квартире. Дверь на балкон. Супружеская кровать. В ней спят ВЛАДИМИР И ОЛЬГА. На балконе появляется, спустившись с верхнего этажа, СЕРЕЖА. Он не виден за портьерой.

Легкий стук с балкона по стеклу. Крик: «Ку-ку! Ку-ку!» Очень похоже на кукование кукушки.

ОЛЬГА (в полусне). Да! Да! Кукушки прилетели! Всё!

СЕРЕЖА (во сне). О, господи, опять.

ОЛЬГА. Вот и да! Ты понимаешь теперь? А говорил! Непродажная квартира, непродажная квартира! (Считает.) Раз! Раз! Раз! (Пауза.) Замолчала. Ну вот, а ты так и не услышал. Потом мне не поверишь.

Кукование.

ОЛЬГА (Владимиру). Вова! Вот и все! Кукушки!

ВЛАДИМИР. Спи еще!

ОЛЬГА. Я была права! Мы можем хорошо ее продать! А не как она говорила эта! Риелтор называется! (Изображает.) «Нельзя продать, вашу эту квартиру нельзя продать! Вьетнамское общежитие, экология, туда-сюда!» А можно! Кукушки прилетели! В наш двор, как в лес, прилетели!

ВЛАДИМИР. Господи! Дай спать! Жопа! Кие кукушки! Уже спи!

ОЛЬГА. Ты слышишь? Кукушки прилетели!

СЕРЕЖА (кивает, улыбается, машет рукой через дверь). Ку-ку!

ОЛЬГА. Вот! Представляешь, в нашем дворе кукушки! Экология!

ВЛАДИМИР. Хрен, а не кукушки! Дай спать! Семантический тебе кроссинговер! О, господи! (Храпит.)

ОЛЬГА. Я тебе же говорила! Вова! Слушай! (Толкает Владимира.) Ты подтвердишь! Ты слышал? Слушай. Погоди. Сейчас.

Кукование.

ВЛАДИМИР. В такую рань! Ты меня будишь!

ОЛЬГА. Ку-ку! Ты слышишь?

Кто-то за гардиной кукует, стучит по стеклу.

ВЛАДИМИР. Ты совсем уже. Ку-ку уже вообще. (Накрывает голову подушкой.)

ОЛЬГА. Что и требовалось доказать! У нас экологически чистый двор! Кукушки это означают! Кукушки прилетают в чистый двор! И нечего! Что, вьетнамцы не люди? Люди! Я за права человека! А ты не верил! Тот сад, тот лес, который насадили мы с Петром Ивановичем! О, мой сад! О, мы с Петром Ивановичем! Как лопаты точили! Кукушки не живут в загрязненных местах! Мы стоим гораздо дороже! Чем риелтор сказала, вообще с ума сошла. Петр Иванович умер не дождавшись! Ты читал, что мы написали? Там на мемориальной доске что мы написали? На фанерной доске в саду?

СЕРЕЖА. Ку-ку!

ОЛЬГА. Теперь ты слышишь? Ку-ку!

СЕРЕЖА. Ку-ку!

ОЛЬГА. Да ку-ку же, тебе сказано!

ВЛАДИМИР. Уйди совсем!

ОЛЬГА. Чистый район! Мы написали на фанере: «Лес насажен Чужиковым Петром Ивановичем!» А эти, риелторша: у вас во дворе общежитие, общежитие! Да вьетнамцы где хочешь живут! И собаки свободно бегают! Никто их не ест! Вьетнамцы никому не мешают! Права человека! Живи! А то (изображает): к сожалению, у вас во дворе вьетнамская общага, эту квартиру не продать. А сама риелтор себе купит и продаст в три раза дороже!

ВЛАДИМИР. Дай спать!

ОЛЬГА. У нас хороший микроклимат и микрорайон! Кукушки прилетели!

ВЛАДИМИР. Дура, дай спать! Пока дрель у них там сверху не заработала!

ОЛЬГА. Когда мы сажали леса, ты тоже не верил и не пошел с лопатой. Биолог называется! А теперь мы правы с Петром Ивановичем! Здесь поселились кукушки! Несмотря на общежитие!

Кукование.

ВЛАДИМИР (храпит). Хрр! Фью! Хрр!

ОЛЬГА. Послушай! Да послушай наконец! (Теребит Владимира.) Ну вот, она перестала из-за тебя! Из-за тебя замолкла! И ты мне не подтвердишь!

СЕРЕЖА. Да! Ку-ку!

ВЛАДИМИР (вскакивает). Кто там?

ОЛЬГА (смеется). Кукушка, дурак, кто! Теперь поверил?

За портьерой снова «ку-ку» и легкий стук, как клювом по стеклу.

ВЛАДИМИР. Кто здесь?

Та же игра.

ВЛАДИМИР (привстав). Открой занавеску, нервная!

Там, в балконной двери, силуэт мужчины. Он кивает, стучит ногтем в стекло и наконец говорит свое «ку-ку».

Вам кого?

Человек (в дальнейшем он зовется СЕРЕЖЕЙ) говорит что-то неразборчивое и стучит.

Че за хрень!

СЕРЕЖА. Это мы. Можно войти?

ОЛЬГА (все еще счастливо хохоча). Да-да, пожалуйста! Там открыто!

ВЛАДИМИР. Закрой дверь! На шпингалет! Сейчас же!

СЕРЕЖА. Что? Ку-ку. (Стучит ногтем.) Это я, соседи сверху. Со-се-ди сверху!

ОЛЬГА. Это соседи сверху. Сам встань закрой. Какие соседи? Там же балкон! Четвертый этаж!

ВЛАДИМИР. То есть немедленно встать и закрыть!

ОЛЬГА. Ой, не ори.

ВЛАДИМИР. Что значит не ори? Вста-ать!

ОЛЬГА. У нас и так заперто!

СЕРЕЖА (в форточку). Да! У вас заперто! Мы здесь наверху тут работаем вообще. У жены там началось, а железную дверь квартиры нашей тут здесь заклинило. Не открывается вообще. Выйти на лестницу не можем. К вам спустились. Дверь переклинило вообще.

ВЛАДИМИР. А. (Пауза.) Дверь у них переклинило. В ремонт дверей позвоните! Все! (Накрывается одеялом с головой.)

СЕРЕЖА. Это не наша дверь вообще. Мы не можем трогать. Телефон вообще йок. Шабшим.

ВЛАДИМИР. Как не ваша дверь? Что это за такое? (Садится.)

СЕРЕЖА. Мы ремонт тут там делаем. Ку-ку. (Стучит ногтем по стеклу.) Телефон не уплачен. Нам зарплату задерживают вообще.

ВЛАДИМИР. Вообще! Вообще уйдите с нашего балкона! Прыг отсюда!

ОЛЬГА. Ты что, ты что! Не прыгайте! Ломайте вашу ту дверь, и всё! У вас же есть дрель! Мы слышали!

ВЛАДИМИР. У них и болгарка есть, я слышал! Которая воет так, знаешь?

ОЛЬГА. Да, да.

ВЛАДИМИР. Каждое утро так: вууу, вууу! У вас болгарка! Мы знаем! Не отпирайтесь!

СЕРЕЖА. Да не отпираемся, да! Вообще. Денег на дверь пока что нету! Когда сломаем, купить замок не купим. Новую дверь не поднимемся вставлять. Под окончательный расчет получим, но пока не дали хозяи. Телефон не уплачен, не можем звонить. (Кричит наверх.) Ку-ку!

ВЛАДИМИР. Это ваши проблемы.

СЕРЕЖА. Что? Что говорите вообще?

ВОЛАДИМИР. Это ваши проблемы.

ОЛЬГА. Ты это нехорошо сказал. Это же люди! Они люди!

СЕРЕЖА. Ну да, мы люди, у нас трое ребят остались на родине, с ними старшая девочка восемнадцать лет, поступает в техникум, отец ушел в монастырь, мама умерла, когда мне было пять лет… Жена делает медовый массаж, убирает все шлаки. Если хотите, уберет у вас. Убирает, уборщица.

ВЛАДИМИР. Спасибо, нам не надо.

ОЛЬГА. В смысле уборщица у него уже есть. (Стучит себе в грудь.)

ВЛАДИМИР. Кому ты нужна!

СЕРЕЖА. Вчера у одной женщины в подъезде она на втором этаже убирала шлаки, шабшим убрала, в одиннадцать еще раз к ней пришла общий массаж делала для пробы, бесплатно, и вот сегодня у ней началось. Я бегом в дверь, она не отчиняется. Я отчиняю – она не отчиняется! Ну что ты будешь делать. Залипла вообще.

ВЛАДИМИР. Это ваши… (Ольга толкает его в бок) проблемы (покачнулся от нового толчка).

СЕРЕЖА (кивает). Наши. Наши. Я за медиком бегу, жена еще раньше договорилась на рынке, там Оксана торгует морожеными кальмарами, она медик. Врач, короче. Отолор. И вот началось.

ВЛАДИМИР. Отолор?

ОЛЬГА. Отолор… Ну да. (Показывает на нос.) Ухо горло. Приступ начался, что ли? Что? Ангина?

СЕРЕЖА. Та… Дверь заклинило. А так нет, не приступ. Она это самое… (Делает неопределенный жест у живота.)

ВЛАДИМИР. Да? (Ольге.) Ты поняла?

ОЛЬГА. Да. Еще бы. Я-то поняла. Не ты же!

ВЛАДИМИР. Приступ?

ОЛЬГА. Нет.

ВЛАДИМИР. А что вообще раньше думали? Чем соображали?

ОЛЬГА. А чем соображают под одеялом.

СЕРЕЖА. Да что как дверь заклинило железную… Мы все приготовили вообще… С Оксаной договорились… Но началось немного раньше.

Крик сверху: «Ку-ку!»

ВЛАДИМИР. Кто еще там?

СЕРЕЖА. Это жена меня. Я Сережа. (Наверх.) Ку-ку! Она привыкла, она кукушкой служила… Белые колготки…

Крик сверху: «Ку-ку!»

Сейчас! Тут люди добрые! Я сейчас приведу медика! В крайнем случае!

ВЛАДИМИР. Как приведу? У вас же дверь заклинило!

Крик сверху: «Ку-ку!»

СЕРЕЖА (трясет связкой ключей). Я попробую открыть с той стороны! А то она одна осталась! Воды, воды отходят!

ВЛАДИМИР (смотрит на потолок). Опять вы нас затопите? Ну блин… Ну блин…

Сверху: «Ку-ку!»

ОЛЬГА (вскакивает). Да что же это! Воды отходят! (Открывает балконную дверь.) Бегите.

СЕРЕЖА (пробегая). Ку-ку! Дверь там… Ну что как дверь… Надо… Меня Сережа зовут вообще…

ОЛЬГА. Меня Ольга Николаевна. (Бежит следом, возвращается.)

ВЛАДИМИР. Заперла дверь? И балконную запри. И неси тазы и тряпки. Сейчас польет. Воды пошли.

Крик сверху: «Ку-ку!»

ОЛЬГА. Дурак. (Выходит на балкон.) Как вы себя чувствуете? (В ответ «Ку-ку».) Ничего, ничего, девочка… Попробуйте часто дышать… короткое дыхание! (Ку-ку.) Я вас прекрасно слышу, не напрягайтесь! Вы сидите или лежите? А? А. А.

(Пауза.) А. Вам же надо лечь. Расслабьтесь. (Владимиру.) Слушай, как он тут спустился? С верхнего этажа?

ВЛАДИМИР. Я сегодня планировал выспаться! Специально раньше лег! Каждое утро в семь часов эта проклятая дрель и удары к нам в потолок молотом! Лег в девять! И на тебе!

Тот же крик.

ОЛЬГА (кричит). Это надо перебарывать коротким дыханием, боль. Как собака дышать! Мелко так. (Показывает.) Воды отошли?

ВЛАДИМИР (смотрит на потолок). Нет еще. Сухо пока. Ну ладно, я понимаю, он спустился. Но ежели он не откроет ту дверь свою железную, как он будет подыматься? Тем более с медиком? Если ключи заклинило?

ОЛЬГА. У нас есть стремянка.

ВЛАДИМИР. Так! Ты отдаешь себе отчет? Дверь заклинило, они ее открыть боятся, чтобы не платить деньги потом за раскуроченный замок, и наш балкон будет для них всегда тогда что? Проходной двор? Так? Лестничная клетка? Да?

ОЛЬГА. Как бы не померла она там.

ВЛАДИМИР. Да? Да? Ты как реально себе это представляешь? Сейчас врач придет, наверх полезет.

ОЛЬГА. Тише…

ВЛАДИМИР. Потом ее, не дай бог, труп начнут спускать.

ОЛЬГА. Да тише ты! Замолчала она! Тише!

ВЛАДИМИР. Потом поминки, этот притащит ящик водки с дружками… Будут лазить вверх-вниз… Воображаешь себе?

ОЛЬГА. Тише, я слушаю!

ВЛАДИМИР А гроб поднимать будут? Когда пустой принесут?

ОЛЬГА. Ну тише же!

ВЛАДИМИР А спускать вообще этот гроб с телом будут как? Вытрясут ведь! Уууу!

ОЛЬГА. Дурак? (Кричит.) Ку-ку!

Ответ: «Ку-ку!»

Жива, слава те.

ВЛАДИМИР. Глаза дикого типа, в скобках красные.

ОЛЬГА. Но при этом утром было так тихо! Я проснулась от тишины! И эта кукушка мне показалась…

ВЛАДИМИР. Ну да, ну да. Ты поняла? Этот самый Сережа у нас наверху ремонт и делает, стены ломает… С семи утра до часу ночи. Подлец! А нас залило? А теперь опять еще воды пошли? Ты понимаешь кто они? Это те самые ремонтники, бригада над нами, что с семи утра бьют стены! Ты еще вспомнишь, когда их мебель на нас рухнет. Они же снимают там все перегородки! Опираются только на нас! Эти жопы! А протечка опять? Ты помнишь как мы зимой к ним бегали, когда хлынула горячая вода?

ОЛЬГА. Это я к ним зимой бегала… Ты как всегда на диване лежал! Когда протечка была.

ВЛАДИМИР. Я лежал болел, и это на меня лилось!

ОЛЬГА. Да, ты лежал болел, а по стене лилась горячая вода, два часа вообще как в бане, я бегаю с тазами, а он лежит, изображает.

ВЛАДИМИР. Кто?

Крик: «Ку-ку!»

ОЛЬГА. Да-да, я слышу. Скоро придет помощь, врач отолор. Ну хотя бы.

ВЛАДИМИР. Я лежал? Да у меня температура была, а ты как пень.

ОЛЬГА. Да? Я помчалась наверх, а там в квартире этой на звонок вообще никто не открывает. За этой железной дверью заперлись как мыши! А теперь сами попались с этой дверью! Ку-ку, я вас слышу!

ВЛАДИМИР. Да, вот именно! А ты им помогаешь!

ОЛЬГА (кричит). У нас протечка, кричу! И никакого шевеления в ответ. Ку-ку!

Ответ: «Ку-ку».

ВЛАДИМИР. А ты? Что ты? Ты, крышка головной кишки! Ничего больше мне не говори! Я не слышу! (Затыкает ухо подушкой.)

ОЛЬГА. Ха. Ты никогда не слушаешь меня. А они там ни слова, как мыши затаились. Потом наш водопроводчик, этот Гасан, идет по лестнице, я к нему, у нас вода течет по стенам горячая! Пытка, пытка! Я жалуюсь ему, что это они, ремонтники сверху в той квартире продырявили нам трубу, а он мне «мамаша, сейчас отключим, это не они, а авария на крыше. Простая авария, дорогая». Тоже ими куплен. На них работает. А мы сидим из-за этого или затопленные, или вообще без воды! С их ремонтом!

ВЛАДИМИР. Ты это мне говоришь! (Приподняв подушку.) А теперь ты же, ты же его сквозь нас пропускаешь! Этого ремонтника так называемого Сережу!

ОЛЬГА. Может быть, это был не он?

ВЛАДИМИР (с подушкой на ухе). Он точно. Я его во дворе раньше видел, он мешок с чем-то нес. С картошкой… Или с навозом…

Крик: «Ку-ку!»

ОЛЬГА. А представляешь, если она умрет без врача? И действительно, труп будут спускать через нас? Ку-ку! Два трупа. И будешь всю оставшуюся жизнь лежать без сна! Муки черной совести!

ВЛАДИМИР. Еще чего. Почему два трупа?

ОЛЬГА. Да она рожает, дурак!

ВЛАДИМИР (отнимает от уха подушку, кричит что есть мочи). Тогда ку-ку!

ОЛЬГА. Это не ты должен, а я кричать! Она ко мне привыкла! Как вы там, женщина? Ку-ку!

ВЛАДИМИР (орет). Ку-ку!

ГОЛОС. Ку-ку.

ВЛАДИМИР. Ты поняла, на кого она откликается? Ку-ку!

ОЛЬГА. Вы там глядите не слабейте! Держитесь! Это естественный процесс! Каждая женщина должна! Ну, смелее: ку-ку! (Пауза.) Ку-ку, говорю!

ВЛАДИМИР (кричит). Ку-ку! Она тебя не слышит. Ку-ку!

Слушают.

ОЛЬГА. Ужас. Все. Вот ты валандался, не пускал этого Сережу… Вот всю жизнь теперь будешь вспоминать.

ВЛАДИМИР. Ты! Ты всегда так на мою голову начинаешь валить! Она тебе не откликается, а мне откликнется! Ку-ку!

ОЛЬГА. Тише! Я не слышу, мне кажется, она шевелится. Ку-ку!

ВЛАДИМИР. Скажи опять ей!

ОЛЬГА. Что, отстань!

ВЛАДИМИР. Чтобы по-собачьи дышала!

ОЛЬГА. Уже.

ВЛАДИМИР. Еще крикни. (Кричит.) Женщина, по-собачьи! Женщина! Дышите!

ОЛЬГА (бежит в комнату, роется в ящике, находит лекарство, бежит на балкон). Вот вам сердечное! Для поддержания! (Тянет руку вверх.) Надо встать на стул. (Возвращается в комнату. Тащит на балкон стул.)

ВЛАДИМИР (не дает нести стул). Ты сверзишься вообще! Подожди! Пусть веревку сверху спустит! Алло! Ку-ку, алло!

ОЛЬГА. Дурак, что ли! Она лежит, какую веревку!

ВЛАДИМИР. У меня, дура, инженерное решение. (Идет со стулом, прихватив по дороге табурет.)

ОЛЬГА. Стремянку, да!

ВЛАДИМИР (выходя). Со стремянки рыпнешься! Еще с одним трупом мне возиться!

ОЛЬГА. Нет, она жива, я слышу, просто схватки идут через промежуток. Ку-ку! Я тут! Ваш муж скоро придет с врачом. Дышите как собачка. (Показывает.) Слышите?

ВЛАДИМИР (входит со шваброй в руке). Оля, привязывай! К швабре!

ОЛЬГА. Это же лекарство! А это грязная щетка! С микробами!

ВЛАДИМИР. Тут речь идет о жизни! О двух! О трех, если и ты упадешь! (Кричит наверх.) Ку-ку! (Ольге.) Привязывай! Вот веревка! Я держу!

Ольга привязывает лекарство к щетке.

Со стороны щетины! На другом конце не удержится!

ОЛЬГА. Удержится! (Кричит.) Ку-ку!

ВЛАДИМИР. Вот дура! Гигиены ей надо! Со стороны щетины присобачивай, ку-ку!

ОЛЬГА. Нет! Там вся грязь! Ты всегда входишь в комнату в грязной обуви! Где собаки срут, там ты ходишь и это домой приносишь! (Протягивает щетку наверх.) Ку-ку! Это вам лекарство! Примите! Протяните руку! Ку-ку! Она без сознания. Дело плохо. Надо лезть к ней.

ВЛАДИМИР. Как?

ОЛЬГА. Тащи стремянку.

ВЛАДИМИР. И потом тебя хорони. Нетушки! (Отчаянно вопит.) Ку-ку!

ОЛЬГА. Шкафчик! Надо поставить туда тот шкафчик с кухни!

ВЛАДИМИР. У него высокий опрокидывающий момент! Кувырнется, короче!

ОЛЬГА. Ты подержишь! Тащи его! Нет, он с посудой! Я выну посуду! Пока постой тут! Знаешь, покукуй пока ты. (Выбегает.)

ВЛАДИМИР. Еще чего! (Кричит наверх.) Еще чего! Еще чего!

Ольга втаскивает кухонный шкафчик-пенал.

Дура! Осел!

Ольга волочет шкафчик на балкон.

Надорвешься, говорю!

ОЛЬГА. Так помоги.

ВЛАДИМИР. Я своими руками тебе не буду могилу копать.

Ольга вытаскивает шкафчик на балкон.

Ты облегчаешь им путь наверх.

ОЛЬГА (ставит шкафчик на балкон). Ку-ку!

ВЛАДИМИР (кричит наверх). Еще чего!

ГОЛОС. Ку-ку.

ВЛАДИМИР (торжествуя). Умная! Мне она ответила!

ОЛЬГА. Ку-ку! Вы меня слышите? Выйдите на балкон, я вам лекарство протяну, выпейте с водой. (Тянет швабру наверх.) Взяли? (Возвращает швабру, на ней ничего нет.) Взяла. Молодец! Ура!

ВЛАДИМИР. Дай сюда. (Уносит швабру.)

Голос кукует. Владимир возвращается.

Я же говорил, таблетка не поможет.

ОЛЬГА (наверх). Дышите мелко-мелко, как собака! У нее опять схватка.

ВЛАДИМИР. Что-то сердце прихватило.

ОЛЬГА. Возьми в ящике таблетку.

ВЛАДИМИР (садится на кровать). Дай воды.

ОЛЬГА. Сейчас.

ВЛАДИМИР. Ты обо мне не думаешь, что это такое для меня.

ОЛЬГА (наверх). Ку-ку! Все идет нормально, схватки это нормально. Ты всегда, когда другой болеет, ревнуешь.

ВЛАДИМИР. Воды! Схватило сердце.

Ольга выходит.

Ку-ку! Ольга, ку-ку! Воды мне и таблетку! (Держится за сердце.) Схватки! Где ты? Оль-га! Ни одной живой души, все! Никто меня не слышит.

ГОЛОС. Ку-ку.

ВЛАДИМИР. Что?

ГОЛОС. Ку-ку.

ВЛАДИМИР. Она меня услышала, слышишь?

ГОЛОС. Ку-ку.

ВЛАДИМИР. Да, да, я вас слышу! Ау!

ГОЛОС. Ау куку.

ВЛАДИМИР (выходит на балкон). Правильно. Теперь дышать как собака! Собака, знаешь? Де дог! Дышишь? (Слушает.) Правильно. Я тебя научу как рожать.

ОЛЬГА (входя с водой). Ку-ку!

ВЛАДИМИР. Тише, не мешай. Мы с ней переговариваемся. Ку-ку! Ну и вот. (Дышит, повизгивая, как собака.) Это называется поверхностное дыхание.

ОЛЬГА. Ты че скулишь? Это неверно! Ку-ку! Надо так! (Дышит.) На тебе воду.

ВЛАДИМИР. Нет, она меня слушает! Ку-ку!

Некоторое время кукуют.

ОЛЬГА (кричит наверх). Руки так на живот. И – мелко-мелко!

ВЛАДИМИР. Зачем руки на живот? Не надо.

ОЛЬГА. Пей свою таблетку!

ВЛАДИМИР (наверх). Не надо руки на живот!

Звонок. Ольга вводит СЕРЕЖУ и ИВАНА.

Ну наконец-то!

СЕРЕЖА. Сейчас он посмотрит все.

ОЛЬГА. Идите. Там на балкон. Мы все приготовили, шкафчик. Ногу на перила, затем раз! Ногу на шкафчик. Осторожно, у него высокий опрокидыватель.

ВЛАДИМИР. Опрокидывающий момент! Она у меня дура неграмотная.

ОЛЬГА. Слыхали? Ничего страшного. Он кричит это просто потому, что мы разводимся. Продаем квартиру. Но у нас плохой район, так сказать, вьетнамское общежитие. А там еще одно китайское. Но собаки ходят. Нерезаные. Так… Полотенце чистое дать?

ВЛАДИМИР. Это ты разводишься, д-дура!

ОЛЬГА. Опять слыхали?

ВЛАДИМИР. Что значит слыхали, дура ты необразованная! (Передразнивает.) Высокий опрокидыватель! Слыхали? То она руки на живот советует…

ОЛЬГА. Не обращайте внимания на него. Дать полотенце? А то у вас руки вон немножечко слишком… В мазуте, в тавоте… В тосоле?

СЕРЕЖА. Это у него такие всегда были. У других чистые, а у него…

ИВАН. Да.

СЕРЕЖА. Черные.

ИВАН. А ноги…

ВЛАДИМИР. Что значит не обращайте?

ИВАН. С армии такие.

ОЛЬГА. Я и простынку чистую дам… Все вам соберу… (Выходит.)

ВЛАДИМИР (Ивану). Вот вы, вы считаете, надо руки на живот? Если дыхание часто дышит, как собака?

ИВАН. Часто?

ВЛАДИМИР. Ну да! (Дышит.) А? Ведь не надо?

ИВАН (солидно). И я вас понимаю.

ВЛАДИМИР. При собачьем дыхании, когда так часто, то надо руки на живот?

ИВАН (медленно). Кому?

ВЛАДИМИР. Вы фельдшер?

СЕРЕЖА. Он слесарь.

ВЛАДИМИР. А что так?

СЕРЕЖА. Дверь снаружи не открылась, попробуем изнутри. А то невдобно через вас проходить вообще… Вы ж понимаете. Вас беспокоить.

ИВАН. Иван. (Подает руку Владимиру.)

ВЛАДИМИР. Владимир. (Пожимает руку Ивану, с сомнением смотрит после этого на свою ладонь.)

ОЛЬГА (входит со стопкой белья). Идите, идите, поднимайтесь, вот вам все готовое.

ИВАН (Владимиру). Честно вам скажу, не знаю живот на руки или нет. (Кланяется собравшимся.) У меня руки чистые, у нас было село вообще чистое… Руки у меня от рабочего стажа. Камушками аж все обложено… Цветы вокруг… Розы даже… Жили все, мы, русские, немцы, украинцы, аж с Белоруссии тоже… В гости идем, арбуза аж несем… Все чистое, доярки аж в белых халатах… А теперь аж все повыехали… За отцом поехали его забирать, там поселок аж пустой…

ОЛЬГА. Что они наделали, сволочи!

ВЛАДИМИР. Опустели земли народов!

ИВАН. Та не, не опустели. Там живут. В нашем доме один человек, он с Таймыра. Так он теперь у нас во дворе аж стадо собак держит… за забором… Овец приели всех аж… Приезжие ничего не умеют… Так он собак теперь ростит на шашлыки… Чем он их кормит… Траву они не щиплют, собаки… Варит им помои, аж как свиньям… Их на сало, на мясо аж выращивает… Продает, а сам аж наркотики покупает… Талибы приезжают, привозят… Граждане! Поможем чем сможем!

ОЛЬГА. Возьмите. (Достает из сумки деньги, дает.)

ИВАН. Мы вам поможем. Мы всем помогаем. Мы тут уже встали на работу…

ВЛАДИМИР. Аж на работу.

ИВАН. Уже аж на работу. Отца мы спасли, ему сказали эти родня того кто дом купил: поедем в город, там тебе деньги за дом отдадим. Он поехал. Дали они ему деньги за его дом, аж двести долларов. И проводили аж на автостанцию. Он купил билет на автобус. А тут мы с поезда сходим, успели, взяли попутку, взяли аж отца, говорим, что ты на автобусе, мы уже взяли машину… Билет не сдали аж. И поехали за его вещами аж в село забирать всё. А оказалось, что в середине пути, аж в пустыне, тот его автобус, на который мы не сдали билет, остановили аж двое на танке и ну кого-то искать. Отца и искали с деньгами. А мы уже проехали на машине. Видели танк, а они нас из танка не разглядели. Ну и что вы думаете, приезжаем, а у него уже за нашим забором этот покупатель, он стадо собак напустил… Отловил, видно, по всему аж селу… Где у нас цветы росли…

СЕРЕЖА. Выпить надо, эх! Отец, у тебя не найдется граммульки?

ВЛАДИМИР. Не употребляем аж.

ИВАН и СЕРЕЖА выходят на балкон, исчезают. Раздаются глухие удары.

ОЛЬГА (возвращается, садится на кровать). Слава Богу, сразу видно, что фельдшер. (Кивает на потолок, крестится.)

Жуткий грохот.

Сейчас она родит.

ВЛАДИМИР. Как раз. Это аж слесарь.

ОЛЬГА. Зачем ей слесарь?

ВЛАДИМИР. Сейчас вообще весь дом аж разнесут с этой дверью.

Удары прекращаются. Звонок. Ольга вводит двух ЖЕНЩИН.

ОЛЬГА. Вот сюда, прошу вас. На балкон. Ногу на перила, потом на шкаф.

Женщины не двигаются.

Полезайте, не стесняйтесь. Кто из вас Оксана?

1-я ЖЕНЩИНА. Оксана?

2-я ЖЕНЩИНА. Оксана уйихала на витчизну, нэнько.

ВЛАДИМИР. Оксана? Та шо вы! Ой мамо ж моя мамо, як же я вас вспоминаю… Ридна мово! (Поет.) Гляжу ж я на нэбо тай думку ж гадаю… Чому ж я нэ сокил! Чому ж нэ литаю! Чому ж мэне боже… Да… Уйихала Оксана… Шо ж тэперь робить…

2-я ЖЕНЩИНА. Шо Оксана уйихала, то у ньой дядьку вбилы.

ВЛАДИМИР. Як вбилы?

1-я ЖЕНЩИНА. Невзапно.

ОЛЬГА. Як-як?

2-я ЖЕНЩИНА. Та невзапно ж.

ВЛАДИМИР. Сейчас я переведу тебе. У нее дядю убили. Не-ожидан-но.

ОЛЬГА. Кошмар.

2-я ЖЕНЩИНА Та… (Машет рукой, смахивает слезу.)

ОЛЬГА. Я понимаю, вы вместо нее? Вы уже опытная?

2-я ЖЕНЩИНА Та я… ну… Як же ж… Тильки кажуть людыны…

ВЛАДИМИР. Перевод. Да я ну как же ж, говорят только люди. Вы по какому вопросу, собственно?

ОЛЬГА. Они вместо Оксаны.

ВЛАДИМИР. Так я вас слухаю.

1-я ЖЕНЩИНА. Хозяя, водицы не нальешь?

ОЛЬГА. Сейчас. (Выходит.)

2-я ЖЕНЩИНА (вдогонку). Женщина, а шлаки вам не вывести?

ВЛАДИМИР. Кого?

1-я ЖЕНЩИНА. Она шлаки выводит с орханизму, медовый массаж.

2-я ЖЕНЩИНА. Я у профессора училась… Сколько недель…

1-я ЖЕНЩИНА. Она берет дешевле в пять раз.

2-я ЖЕНЩИНА. Вот у вас я вижу локти, суставы, шея неочищены. Колени покажьте. Штаны сымите. Сымите, сымите.

Владимир держится за штаны.

Та я и так бачу. Ой, щеки яки неочищены! Уши, уши! Таз покажьте. Побачь, кохана, яки таз!

Ходят вокруг Владимира, чмокают.

ВЛАДИМИР (крутится на месте, защищая от взглядов свой таз). Я тебе ща побачу да по шеям.

2-я ЖЕНЩИНА. Череп, череп неочищеный! У вас отложение солей.

1-я ЖЕНЩИНА. И у вас, дядьку, сэрденько мрэ.

ВЛАДИМИР. То есть как это мрэ?

1-я ЖЕНЩИНА. Ну аритмия… Мерцаловка. Замираэ.

ВЛАДИМИР. Ты! Ты чего диагнозы раздаешь? Когда не просят?

1-я ЖЕНЩИНА. Та шо я, не бачу…

2-я ЖЕНЩИНА. Шо она, дурко… Шо тута хутарить…

1-Я ЖЕНЩИНА. Ежели не примешь моих рекомендаций, то ой тэбэ лыхо-лышенько будэ! До вечора, слово чести, не дотяхнэшь! (Плюют дуэтом, выдирают у Владимира какую-то нитку из воротника, дуют на нее, скручивает и т. д.)

ВЛАДИМИР. Оля! Оля!

Входит ОЛЬГА.

Немедленно их наверх! Лезьте! Там вас ждут. Там нужны медики. Ольга, проводи. Пусть побачут. Нехай. Массаж медовый и тэ пэ. Хай идуть по шеям. Хай, хай.

ОЛЬГА. Вот сюда. (Выходит на балкон.)

1-я ЖЕНЩИНА. Батя на родине дом, хату продал, через таможню мне деньге везэ, пограничники ваши усе узяли. Брата вбилы, денег немае, тата прийихав сам з мамою и женой брата и с пацанами семь месяцев, восемь месяцев и пятнадцать и три годика.

ВЛАДИМИР. Так шо, вы сами не местные?

1-я ЖЕНЩИНА. Ни. Та ни.

2-я ЖЕНЩИНА. Ищем квартиру, вы сдаете? Какая у вас квартира? (Выходит.)

ВЛАДИМИР (кричит). Оля! Оля! Сюда!

ОЛЬГА. Ну что ты опять!

ВЛАДИМИР. Иди в ту комнату.

ОЛЬГА. Зачем?

ВЛАДИМИР. Дура, иди, раз говорят!

ОЛЬГА. На дуру все, больше не реагирую.

ВЛАДИМИР. Ха! Я посмотрю на тебя! (Смеется.) Когда они все вынесут!

1-я ЖЕНЩИНА. Ни.

ВЛАДИМИР (хохоча). Дура! Они хотят снять нашу квартиру!

ОЛЬГА. Как раз! (Выходит.)

2-я ЖЕНЩИНА (возвращается). У вас еще есть комната, сдайте одну нам! Позырь.

1-я ЖЕНЩИНА выходит.

Я вам буду отдавать, буду на трех работах работать… Я за комнату… не знаю… тридцать баксов дам! Заработаю и отдам! Мне надо дитын куда-то сунуть и отца с невесткой… Три месяца, семь месяцев, восемь месяцев, пятнадцать и три годика… ВЛАДИМИР. Нет, спасибо. Оля! Оля! Веди ту сюда!

ОЛЬГА и 1-я ЖЕНЩИНА входят.

Вам кого?

1-я ЖЕНЩИНА. Та шо, комната як комната.

ОЛЬГА. Но мы не сдаем! У нас… сын и три дочери еще здесь живут с мужьями и женой. Они временно на работе.

1-я ЖЕНЩИНА. Тридцать пять баксов даю! Ну вы же семья, вы в одной комнате, вас шестеро, и нас семеро, мы согласны, мы поменьше себе возьмем, а? А? Массаж бесплатно ему и вам… И детям вашим, и их жене и мужу тоже… Стирать с вас невестка будэ… Отец поживе на кухне, сготовит вам когда кулеш, когда ажабсандал… К нему брат приеде, тоже пидможе…

ВЛАДИМИР. То есть его брат тоже поможет. Перевод.

1-я ЖЕНЩИНА. А? А? Не обидим вас… Стоим в чистом поле, на перекрестке Нового Арбата с Садовой улицей уже восьмой день. Ментам платим.

2-я ЖЕНЩИНА. Я шлаки выведу! Массаж головы и сердца по десять долларов за час. Скидавайте майку, я вам покажу.

ОЛЬГА. Нет, спасибо, не надо. Он как раз болеет.

1-я ЖЕНЩИНА. Я за больными как хожу! Ну как хожу я за больными! У-уу! Я тут одного сердечника выхаживала после покупки квартиры… Он хотел на мне жениться! Ей-бо! Сердце мне предлагал! Уже заявление подали, но тут его супруга пришла домой с магазину…

ОЛЬГА. Так что не поминайте лихом.

Слышны удары.

ВЛАДИМИР. О. Оля, ты слышишь? Все-таки милиция пришла. У нас дочка мент. Она прислала. Я позвонил, она прислала.

1-я ЖЕНЩИНА. У нас разрешение ментуры, шо вы.

ВЛАДИМИР. Они по квартирам с утра делают обход и прямо на месте убивают тех, кто не прошел регистрацию. Лопатой убивают. Милиция, знаете, озверела. При этом кричат «ку-ку». Это у них сегодня такие позывные. Пароль. Куку, как слышите, прием, ку-ку! Так кричат. Прямо так: ку-кууу! Это значит, тут сидят не прошедшие регистрацию. Их надо ограбить и арестовать. Ку-куу! Ку-куу!

Слышны удары и крик «ку-ку». ЖЕНЩИНЫ переглядываются, плюют в пол, по сторонам и вверх и быстро уходят.

(Ольге.) Ты будешь у дверей спрашивать, кто там? Или не будешь?

Звонок.

Погоди, не открывай. Спроси «кто там?».

ОЛЬГА. Ты с ума сошел, а вдруг это Оксана? (Выходит, вводит женщину.) Это Оксана. Я спросила, Оксана, это вы, она сказала «я».

ОКСАНА. Да.

ОЛЬГА (идет на балкон, показывает). Вам сюда. Ногу на перила, другую ногу на шкаф… Не стесняйтесь, тут все ходят.

ВЛАДИМИР. Хотели же остеклить балкон. Думали, думали. И теперь вот вам!

Внезапно сверху спускается ИВАН.

ИВАН (Оксане). Оксана! А, брибед, козбоди пош сакогу фырима маны ны фитлызи? Сакогу, а? Таббай назном исинатала, окы? (Давай начнем сначала, окей?) Танды у ноос ницафо не бызло. (Тогда у нас ничего не вышло.) Ай коту тыпы забаразыды. (Я хочу тебя спросить.) Туту из анда? (Ты одна?)

ОКСАНА. Ненду у муну нифахо на тяхонтяфни тэнь. (Нет у меня никого на сегодняшний день.) Ай коту тыпы забаразыд дож, тыты андинд? (Я хочу тебя спросить тоже, ты один?) Окы?

ИВАН. Бозлуфай, бызлы ку нам, а? Ку мыны? Имхо. Аллы нны фосяч?(Послушай, пошли к нам, а? Ко мне? Или не хочешь?)

ОКСАНА. Окы-окы. Фасу. (Хочу.)

ИВАН. Что окы? Бызлы ку нам или нны фосяч? (Пошли к нам или не хочешь?)

ОКСАНА. Я бамтарау, осянны фосю. Танда кафты? (Я повторяю, очень хочу. Тогда когда?)

ИВАН. Кафты-кафты… Фисяш? (Когда-когда, сейчас?)

ОКСАНА. Имхо.

ИВАН. Туту паташты, айя тольчин сфекась са бальсибисиран фотыком, окы? (Ты подожди, я должен сбегать за фальсифицированной водкой.)

ОКСАНА. Окы. Сиду шыту тупя. (Сижу жду тебя.)

ВЛАДИМИР. Цыгане аж.

ОЛЬГА. Какая разница.

ВЛАДИМИР. Погоди, я сейчас им скажу. Окы? Ку-ку?

ИВАН (кивает). Ку-ку. Окы.

Крик: «Ку-ку».

ОЛЬГА. Еще не родила.

ВЛАДИМИР. Я вообще биолог, но интересуюсь группами языков. Не пойму вашу группу. Банту?

ИВАН. Я кандидат химических наук зиз елбище. Ы.

ОКСАНА. Я врач-методист по олигофрении зиз елбище ы.

ИВАН. Ты уже елбище зиз?

ОКСАНА. Комиссия была, окы. Яны бадавердылы муну кабалипикасиу, муну паравиззиу, зиз елбище. (Они подтвердили мою квалификацию, мою профессию.)

ВЛАДИМИР. Банту или манси. Сердце прихватило! Я просил у кого-то воды. Не допросишься. (Выходит.)

ИВАН. И мне аж бадавердылы кабалипикасиу зиз елби-ще ы. Андахо иа тольчон пизысь са бальсибицирна фотыка, ноо. Ы. (И мне аж подтвердили квалификацию. Однако я должен бежать за фальсифицированной водкой.) (Выходит.)

ВЛАДИМИР. Ничо не понятно, окы. Даже ы.

ОЛЬГА. Молчи. Оксаночка! Давайте я вас туда провожу. Она там (показывает наверх) рожает. Минутку, у вас юбка узкая. Я поставлю табуретку. (Выходит.)

ВЛАДИМИР. Ты что тут делаешь?

ОКСАНА. Я массаж медовый делаю. Везде. Хочешь?

Входит ОЛЬГА, дает Оксане в руки табуретку.

ВЛАДИМИР. Она не фельдшер.

ОКСАНА. Я врач. По олигофренам и дебилам. Дефектолог зиз елбище ы.

ОЛЬГА. Сойдет. Пошли.

ВЛАДИМИР. Дефектолог зиз елбище.

Уводит ОКСАНУ на балкон, та исчезает.

Вообще ы. Ку-ку! Женщина, вам лучше? После анальгина? Сейчас к вам пришла помощь! Имхо! Ку-ку!

Звонок.

Еще кого-то несет.

Ольга вводит ИВАНА, у которого в руках ящик водки.

Ы?

ИВАН. О! Гого аи фичу! Фалатымбир! Быриноз фотыку баласибисирану. Поняелдык? Окы? (О! Кого я вижу! Владимир! Принес водку фальсифицированную. Понял?)

ВЛАДИМИР. Окы аж. Зиз елбище.

ИВАН. Фотыс фыбид? Амми со дапоу мунсыги! Ы! Ожин тосафо гобиль! Бальсибисирна аж фотыка. Фам те тандо? Солодо.

ВЛАДИМИР. Не понял!

ИВАН. Хочешь выпить? Мы с тобой мужики! Эх! Очень дешево купил! Фальсифицированная аж водка. Вам не надо? У! Золото! Ы!

ВЛАДИМИР (указывает наверх). Неси, неси.

ОЛЬГА. Женщине не давайте.

ИВАН. Ну, хозяй, возьми! Это вам! (Кладет бутылку на кровать.) От всей аж души! Не обижай! За ваше здоровье! Хозяя, дай каку-никакую закусочку! Там колбаски?

ВЛАДИМИР. Не-а. Зиз елбище. Ы.

ИВАН. Голпазги аж не. (Колбаски аж нет.) Ну в сырку аж, рыбки не, а?

ОЛЬГА. Что вы!

ИВАН. Огурец аж? Окоуредзэ?

ВЛАДИМИР. Откуда аж!

ОЛЬГА. Каша геркулесовая, хотите? Я сварю двухминутную.

ИВАН. Стакан нет? Зыдаганэ нэнду?

ВЛАДИМИР. Что ты! Но погодите, вы вроде бы тюркская группа… Вы же не пьете?

ИВАН. Нет! Нет! День рождения отмечать будем.

ВЛАДИМИР. Вы даже докторскую колбасу не едите, так как там свинина. Или ы?

ИВАН. Нет! Тут день рождения, поздравляем.

ОЛЬГА. Ой! И вас также. С наступающим вас! Будьте здоровы!

Иван выходит на балкон с ящиком, тут же свешивается веревка с крючком, ящик уплывает наверх.

ИВАН (возвращается). Человек аж рождается!

ОЛЬГА. Заранее поздравляем!

ИВАН. Очень плохо у нас с рождаемостью. Дети аж не хотят выходить наружу.

ВЛАДИМИР. Дети соображают.

ОЛЬГА. Что ты такое несешь! Ку-ку! Я вас не слы-шу! Ку-ку!

Пауза.

ИВАН. У меня сын родился и пал мертвый. Народ погибает наш. Нас гонят с нашей земли.

ОЛЬГА. О, господи. Мы тоже такие. Кто мы на этой земле? Гости временные.

ИВАН. Есть разница, емтырь. Мы незваные, ы.

ОЛЬГА. А мы себя как тут чувствуем? То и дело нам напоминают, кто тут хозяева.

ВЛАДИМИР. Про милицию ни слова.

ОЛЬГА. Хотите чаю?

ИВАН. Мы гибнем.

ВЛАДИМИР. Ну а вот сейчас будет пополнение. Молодец, женщина. Алле! Ку-ку!

Пауза.

ИВАН. Это моя жена. Она аж рожает. Девять месяцев назад ее задержали в милиции на ночь. Денег не было им дать. Меня за деньгами отправили, ее оставили. А я вообще полный импотент. У меня не может быть детей.

ВЛАДИМИР. Надо было жаловаться. У них есть отдел собственной безопасности!

ОЛЬГА. Да, да. Они помогают! Я точно знаю! В милиции есть очень хорошие, просто изумительные люди!

ВЛАДИМИР. Меня на днях останавливают, ваши документы. Я: вы че, мужики! Вы на кого бросаетесь? Вы! У меня дочь лейтенант! Пару слов сказал. Совсем обнаглели. Надо в суд подавать. Да, я брюнет, и что?

ОЛЬГА. Ты лысый брюнет уже.

ИВАН. Но мы рады. Если даже в отделении милиции зарождается новая жизнь в нашей женщине! Нам нужно! Родится новый человек! Поздравьте меня! Я потому импотент, у нас в поселке была рядом атомная электростанция. Сейчас она остановлена, а что толку. Вся почва отравлена. И вода. Огурцы вырастают с локоть. В пруду двуглавые рыбы плавают. Поздравьте так что.

ОЛЬГА. А поздравляем. О, господи.

ИВАН уходит.

А Сережа говорил, это его жена.

ВЛАДИМИР. Есть народы… у них на всех одна жена. Сиккимцы, например. Бутанцы. Они могут купить в дом только одну жену на всех братьев. Нет денег, чтобы купить каждому по жене. Сиккимцы.

ОЛЬГА. Они не похожи на сиккимцев.

ВЛАДИМИР. Им сейчас тяжело. Их гонят из родины. Там аж идет война на истребление.

Звонок. Ольга вводит СТАРУШКУ с узлами через плечо.

Это еще что? Кто это?

ОЛЬГА. Я спросила, вы на балкон, она ответила да.

ВЛАДИМИР. А ты не спросила, вы нас грабить пришли?

СТАРУШКА. Грехи наши тяжкие, светы наши темные. А здравствуй, батюшка, сокол ясный, здравствуй, родимушка… Да вы меня не пужайтеся. Как поживаете?

ОЛЬГА. Спасибо, а вы?

СТАРУШКА. Поманеньку, баунька, Бог грехам терпит.

ВЛАДИМИР. Баунька, вам туда. (Показывает на балкон.)

СТАРУШКА (выходит на балкон и возвращается). А там никого нетути.

ВЛАДИМИР. А вы поднимайтесь. Не пужайтеся.

СТАРУШКА. Женщины мы не езжалые… Нигде не бывалые…

ВЛАДИМИР. Идите, поднимайтеся аж.

СТАРУШКА. Како?

ОЛЬГА. Ногу на табуретку, другую на перила, потом на шкафчик…

СТАРУШКА (смотрит). Ой! Как расшибет с такой высоты жахнуться.

ОЛЬГА. Нет, ногу на шкафчик.

ВЛАДИМИР. Там высокий опрокидывающий момент.

СТАРУШКА (смотрит на балкон, крестится). Страсть какая. Опрокидывающий, милок?

ВЛАДИМИР. Все ходят. (Кричит.) Ку-ку!

ОЛЬГА (кричит). Ку-ку!

Старушка трясет головой, крестится.

ВЛАДИМИР. Ку-ку там! (Трясет головой.)

ОЛЬГА (качает головой). Не так. Ку-ку!

Кукуют наперебой, глядя в потолок.

СТАРУШКА. А вы что, сектанты?

ОЛЬГА (трясет головой). Нет. Ку-ку!

ВЛАДИМИР. Ку-ку!

СТАРУШКА. Трясуны? Ку-ку?

ВЛАДИМИР. Я пигмей по матери, Ольга хазарка по бабушке, тевтонка по дедушке.

СТАРУШКА. Вы не местные.

ВЛАДИМИР. Сами мы люди не местные, предки наши жили на елке.

СТАРУШКА (перекрестившись). Случается. (Ольге.) А может, ты, милка, сама у меня купишь? У зятя на фабрике зарплату дают подушкими. У меня четыре тут подушки. Зять в аванс получил пятнадцать ли подушек… Дешево отдам. Дети пока так перепитаются, козы три, баранье, корова, огород, а вот в школу надеть польты и валенки с галошами нетути. На шее как щенята виснут. На гноищах и сметищах ищем обуви. Дома-то они по полу босые жвыкают… А у вас тут карманы глубоки, не выщупаешь… Купите, может?

ВЛАДИМИР. Да куда… Своих подушек некуда девать… Вон две аж валяются…

СТАРУШКА. Ты волосами слаб. Млявый поди.

ВЛАДИМИР. Ну не скажи…

СТАРУШКА. У меня подушки-то дюже гожие. Не потеют на них.

ВЛАДИМИР. Не лепо ли бяшить, братие.

СТАРУШКА. Пощуняй, не охичаешь, поди.

ОЛЬГА. Я пощуняю. (Тыкает кулаком в узел.)

СТАРУШКА. Ой, тише, касатик. (Гладит подушку.) Гоже. Лепые.

ВЛАДИМИР. Да маловаты они.

СТАРУШКА. Глаза перекрести.

ВЛАДИМИР. Я пигмей по матери.

СТАРУШКА. Да Господи Иисусе! (Крестится.) Упаси и помилуй! (Нежно.) Зачем нашего Христа распяли?

ВЛАДИМИР. Пигмей я! А Иисус Христос-то был не ваш. Еврей.

СТАРУШКА. Да Господи Иисусе! Да ты че, батя! Какой он яврей! Наш он!

ВЛАДИМИР. Первые люди все были евреи… Адам и Ева… Каин и Авель… Авеля Каин убил. Все люди, выходит, Каиново отродье. Вопрос: на ком был женат Каин?

СТАРУШКА. Да Господь Иисус натворил еще! Из праха! Прах ты есть и в прах обратишься. (Крестится.)

ОЛЬГА. Да! Кстати, у меня там есть детские валенки с галошами… Куртки какие-то… Не выбрасываю. Мало ли… Вдруг дачу себе заведем… Вдруг внуки будут…

ВЛАДИМИР. Мы разведемся, ты вообще голая останешься. Забыла? Так хоть продашь валенок за батон хлебушка на рынке…

ОЛЬГА. Барахла полно.

ВЛАДИМИР. Баунька! Мы как бедные научные работники ничего не выкидывали. В стенном шкафу фонд детских валенок.

ОЛЬГА. Я думала, у дочки будут деточки. Но они не спешат. Хотят пожить для себя.

ВЛАДИМИР. Пожалуйся еще.

СТАРУШКА. Не жалей того, кто плачет, жалей кто скачет. (Начинает прыгать.)

ОЛЬГА. Мы с ним расходимся. У него появилась женщина, а мы в честь этого продаем квартиру. Покупаем две отдельные. Но у нас плохая-то квартира. Во дворе вьетнамское общежитие. Они собак завезли и лишних пока выпустили, чтобы они тут у помойки перепитались.

ВЛАДИМИР. От дура.

ОЛЬГА. Сам такой.

СТАРУШКА. Надо говорить «жаль кулака ударить дурака».

ОЛЬГА. Пойдемте, я вам найду что-нибудь. Валенки есть. Там много чего… в стенном шкафу и на антресолях. На балконе елка невыкинутая, кстати. Вова, с позапрошлого года.

ВЛАДИМИР. Елка лысая нужна? Еще лыжи старые с одним ботинком, вот куда второй делся? Соковыжималка без штепселя…

ОЛЬГА. Сколько просила, просила, умоляла. Купила штепсель… Вставь! Сок будем пить…

ВЛАДИМИР. Чемодан, у него замки сломанные… Что еще… Матрас надувной с дыркой…

ОЛЬГА. Просила почини, заклей, заклей… Клей момент купила…

ВЛАДИМИР. Да, клей момент засохший два тюбика. Мясорубка, ручка потерялась. Берите все!

ОЛЬГА. Они отремонтируют что мы не смогли за всю жизнь. Они новые люди!

СТАРУШКА. Ой, милка. Мед каплет от устен твоех. Да я тебе за то подушку дам. Идите сюда лапки, всем подарки (вынимает из узла, кладет на кровать подушку). Зять внизу караулит на мотоцикле, в колясках тридцать ли подушек… Мотоцикл у него с двумя коляскими, называется как-то ли тримаран, что ли… Да. Ну, баунька, пошли.

ОЛЬГА. Ну пошли, баунька.

Выходят. Сверху спускается СЕРЕЖА.

СЕРЕЖА. Здравствуй!

ВЛАДИМИР. Салют.

СЕРЕЖА (садясь на кровать). Вот скажи, почему одним все, а другим ничего?

ВЛАДИМИР. Да! Я тоже об этом думал! Если, наложив на ухо муфту, искусственно держать его в тепле, оно останется белым. Это я про лягушек. Понял?

СЕРЕЖА. Не скажи!

Владимир достает из кровати бутылку, с полки стакан, Сережа открывает. Пьют.

ВЛАДИМИР. Несправедливость. Вот я. Ты слышал. Ученый высокого класса. Диссер лежит в столе… Наполовину я халдей! По матери.

СЕРЕЖА. Торёпе.

ВЛАДИМИР. Что? (Пауза.) Казалось бы… Невозможно решить, является ли недоразвитие передней части головы у позвоночных результатом наследственных факторов, ослабляющих индуцирующую способность крыши головной кишки! И никому! Никому не скажешь! Засмеют! Я в нотариальной конторе работаю курьером.

СЕРЕЖА. Головной кишки? (Трогает голову.)

ВЛАДИМИР. Это я так… Ничего у меня нет.

СЕРЕЖА. У тебя квартира, жена! Дети есть? Торёпе.

ВЛАДИМИР. Да толку… И жена, и три жены… Я не нужен никому! Мы размениваемся. И вот квартира… Которую я получу в результате… Вот она-то очень нужна кому-то… Как отличить, кому нужен я, а кому квартира?

СЕРЕЖА. Главное, дети! Жвака торёпе.

ВЛАДИМИР. Дети! Дети меня не одобряют. Когда жена меня ну, обвинила… ну что я живу там с другими… бред кобылы… У нее сексуальный бред… В ее возрасте бывает… И деточки встали резко на ее сторону… И так они вообще редко ко мне обращались… исключительно занять денег… Знаешь, родители как холодильник…

СЕРЕЖА. Холодильник родители? У нас старшие не холодильник. Они испытывают уважение. По всем вопросам совет дают.

ВЛАДИМИР. Это вы еще архаическая древняя цивилизация. А у нас дети заглядывают к родителям, только когда им что-то нужно взять… Как в холодильник. Вот что я имел в виду. А теперь вообще. Всегда у нас поиски кто виноват. Вот радость! Наконец виноватый нашелся! Это отец во всей нашей сраной жизни повинен! Эх да. Ты знаешь, кто у меня был знакомый? Друг просто? Высоцкий, знаешь?

СЕРЕЖА. Полузащитник из «Ротора»?

ВЛАДИМИР. Певец, олигофрен!

СЕРЕЖА. Певец олигофрен?

ВЛАДИМИР. Поэт и певец.

СЕРЕЖА. Певец я знаю Паваротти. (Поет по-итальянски.)

ВЛАДИМИР. А знаешь, какая настоящая фамилия была у Высоцкого? Володя Шпек. Или Шмук, забыл. Шванц! Вот! Шванц Володька!

СЕРЕЖА. Моя настоящая фамилия Кравченков, торёпе.

ВЛАДИМИР. Моя настоящая фамилия Смирнов.

СЕРЕЖА. Смирнов, торёпе. А Пушкин – он из нашего народа.

ВЛАДИМИР. Ой ли?

СЕРЕЖА. Ой. Лев Толстой тоже из нашего народа. Той – это праздник на многих языках. Тол – это взрывчатка. Лев Толтой. Неправильно произносят. Я праправнук Лев Толтоя. Я написал продолжение «Война и мир», называется «Брандахла».

ВЛАДИМИР. Брандахла? И всё?

СЕРЕЖА. Война. А брандахла да брандахлы – это война и мир. У нас это почти одинаковые слова. Война – брандахла. Изменяем одну букву – брандахлы, то есть мир. Остальное аналогично.

ВЛАДИМИР. А Лев как переводится?

СЕРЕЖА. Лев – это левый, левак. Леворадикальное течение. Леворадикальный праздник взрывчатки, вот полный перевод Лев Толтой.

ВЛАДИМИР. Погоди, а Троцкий тогда тоже ваш? Торёпе?

СЕРЕЖА. Кто?

Крик: «Ку-ку!»

ВЛАДИМИР. Слава тебе господи, жива.

СЕРЕЖА. Пусть кричит. (Стучит о подушку кулаком) О! (Нюхает ее, бросается ничком на пол. Полежав, встает.) Наша подушка! С гексагеном! Мухмутьевна принесла?

Входит СТАРУШКА, обвешанная валенками, на голове две ушанки.

СТАРУШКА. Ой ты гой еси! (Кланяется Сереже.)

СЕРЕЖА. Брифетфуя тыпы.

ВЛАДИМИР. Ты что, гой?

СЕРЕЖА. Гой.

ВЛАДИМИР. Я наполовину гой тоже. Наполовину торёпе.

СЕРЕЖА. Ты… Ты таджит.

ВЛАДИМИР. Я пигмей тутси. (Как бы танцует негритянский танец)

МУХМУТЬЕВНА (поет). Ой да ты погож, погож да…

СЕРЕЖА. Мухмутьевна! (Показывает на Ольгу.) Тыпы янна бастфотит? (Тебе она подходит?)

СТАРУШКА. Ой да кака баунька!

СЕРЕЖА. Гораздая.

ОЛЬГА (встревожившись). Я сейчас. (Выходит.)

ВЛАДИМИР. Не понял, вы вообще откуда будете? Вы не местные?

СЕРЕЖА. Пока что да.

СТАРУШКА. Ой, пока что плохо нам, ой, плохо! Яко же птица отлетает от свого гнезда, тако человек порабощается, егда устранится от своих мест!

ВЛАДИМИР. Какие красивые слова!

СЕРЕЖА. Это слова Лев Толтоя.

ВЛАДИМИР. У тебя одна, знай, песня.

СЕРЕЖА. Нет, две. (Поет.) Суль маре лючико!

ВЛАДИМИР. Так. В моем присутствии прошу не петь.

СТАРУШКА. Господь гордым противится, смиренным дает благодать. Базнадреля на ную. Гаразибая. Ожедь гаразибая. (Посмотрела на нее. Красивая. Очень красивая.) Да. Хорошая. Она хорошая.

ВЛАДИМИР. Володька Шпек… Нет, Шванц… как я наполовину гой.

СЕРЕЖА. Вот! Он наш. Из нашего народа. Наш народ все униженные и оскорбленные. Все! Нацменьшинства, секс-меньшинства, все на той!

ВЛАДИМИР. Брандахла! Я верно понял?

СЕРЕЖА. Брандахла и, соответственно, потом только да брандахлы. Слыхал? (Поет.) Весь мир насилья мы разрушим! Весь брандахла насилья мы брандахлы! До основанья, а затем, кто был ничем, тот станет всем!

ВЛАДИМИР. Кто был ничем, тот стал патриот.

СЕРЕЖА. Да! Мы патриоты!

ВЛАДИМИР. Сам себя не похвалишь, сидишь как оплеванный.

СЕРЕЖА. Ин сворчит, а я смолчу. Как говорил наш Лев Толтой.

СТАРУШКА. Да!

СЕРЕЖА. Не нами стало, не нами и кончится.

ВЛАДИМИР. Землю на раздел, царя на расстрел.

СЕРЕЖА. Ничто так не окаменяет сердца, как сознание своей правоты. Это слова Лев Толтоя.

ВЛАДИМИР. Так я тоже о том же говорю!

Входит ОЛЬГА с грузом валенок.

У! Мухмутьевна, давай. Зачинай.

СТАРУШКА. Ой ты, гость богатый, ворон толстоголовый! (Подумав, падает на карачки, бьет поклоны.)

ВЛАДИМИР. Это вы мне?

СЕРЕЖА. Тебе.

ВЛАДИМИР. Где это я толстоголовый?

СТАРУШКА (встает, делает широкий жест). У меня купец, у тебя товар.

ВЛАДИМИР. Товар? Не, подушек мне уж не надоть. Ляжешь на нее и костей черепа не соберешь. Она же у вас со взрывчаткой, он сказал.

СЕРЕЖА. Мухмутьевна! Кжи лба. Торёпе ин.

СТАРУШКА (машет рукой примирительно). Ну и хер с энтим. (Воет.) У тебя соколиха ясноглазая, у меня Финист – ясный сокол.

ВЛАДИМИР. Где это у меня соколиха?

СЕРЕЖА. Да ладно, Мухмутьевна, ты уж прям… нельзя слово-то тебе молвить, ты уж сразу затрапорешила… Погодь, пока засмягнет. Может, она и не захичает…

СТАРУШКА. Вижу-вижу, как она очеса свои ясные потупляет, Сережа. Дай руку, ластонька покрепочка! Не исклентаю авось тебя. (Берет руку Ольги и соединяет с рукой Сергея.)

ВЛАДИМИР. Та-ак. Оля!

ОЛЬГА. Ну что, Господи, ну что вы, баунька! (Пытается отнять руку.)

ВЛАДИМИР (Ольге). Ты что, забыла, баунька? Что у нас несделанное дело? Развод? Разъезд у нас, ты в Куркино, я в Машкино.

ОЛЬГА. Да, да, я не могу, мне с вами тут некогда, мы покупаем две разные квартиры. Да. Но нам за нашу квартиру дают мало денег. Но теперь мы знаем, что у нас экологически чистый микрорайон, даже утром прилетали кукушки… Хотя да… (Утирает пот со лба.)

ВЛАДИМИР. Ку-ку!

Голос: «Ку-ку».

СЕРЕЖА (наверх). Да унпокотя ты! (Держит Ольгу за руку.)

ВЛАДИМИР. Унпокотя ТЫ! (Тянет Ольгу за другую руку.)

СТАРУШКА. Нет, Сережа, она должна, заюшка, кукушка, куковать-кричать, ахроян, ты разумом легонек, а детушки нужны, кости некому будет прихоронить, если детушек нет! Народа не будет! Нам детушки нужнее!

ВЛАДИМИР. Пока она моя жена! Унпокотесь, вы! Она моя навеки пока еще!

СТАРУШКА. И будет, милай! Унпокотя. И будет! И твоя и его навеки. Что голову между плеч повесила? Такая соколиха ясноглазая, красная зоренька. Ну погляди ж ты на него. (Поет.) Эти глаза напротив…. Корова солому ест, и то играет. Будет и твоя, и евоная, сокол ясный. Соколиха наша.

ВЛАДИМИР. Как это – и евоная и моя? С какого это переполоха соколиха ваша?

СТАРУШКА. У тебя она, свет батюшка, торёпе, соколиха ясноглазая, у меня Финист – ясный сокол. Такая добрая баба должна иметь минимум двух мужавей! Как минимум!

ВЛАДИМИР. Да у нее уже внуки могут быть!

СТАРУШКА. И добро, и добро. Любо! И внуков нам нужно!

СЕРЕЖА. Да ладно, Мухмутьевна, она меня не схочет.

СТАРУШКА. Ладно что ты ее схотел.

ВЛАДИМИР. А по морде? Я хоть и торёпе…

СТАРУШКА. Очкнися! Лучше укрух хлеба в мире, чем дом полон добра с бранью!

ВЛАДИМИР. Какой там мир! Где он давно уже у нас!

СТАРУШКА. Такая белая лебедушка! Расхорошая! И одинокая!

ВЛАДИМИР. Какая она одинокая? У ней пока что муж есть!

СЕРЕЖА. Та вы расходитеся же! Я слыхал!

ВЛАДИМИР. А вот уж это наше сугубо семейное дело! Никого не касается! В разводе участвуют только муж и жена!

СТАРУШКА. Погоди. Муж и муж. Но! Один муж так сердце не успокоит, как два! А у такой и трое мужавей могут быть!

ВЛАДИМИР. Имей в виду, Оля, ты поняла? Они на твою будущую квартиру нацелились! Как услышали, так сразу! Имей в виду, я об этом много думаю!

ОЛЬГА (невольно смеется). Ну, Володя, не волнуйся, что за ерунда такая. Ну кому я нужна?!

ВЛАДИМИР. И поселятся там всем табором! Я не хочу, чтобы ты ко мне потом ползком приползла спать на моем кухонном уголке, который я к чертям забираю!

СТАРУШКА. О-о-о! Че это ты чертыкаешься! Пёс какой.

ВЛАДИМИР. Сама псовка.

СТАРУШКА. Надо будет с тобой поработать в группе психологического очищения.

ВЛАДИМИР. Перетопчешься.

СТАРУШКА. Слова грязные затемняют душеньку.

ВЛАДИМИР. Что же мне, нельзя и самовыразиться? Да я лопну!

ОЛЬГА. А вот, кстати, скажи, почему ты всю жизнь на мне верхом ездишь?

ВЛАДИМИР (пауза, хлопает глазами). А потому, что поза такая самая естественная! Для мужчины. Я же мужчина!

СТАРУШКА. Она мужчина.

ОЛЬГА. Да. Все я да я должна делать. Ты гвоздя не забьешь! Все на моих плечах лежит.

ВЛАДИМИР. Да, но это для женщины нормальная сексуальная поза.

ОЛЬГА. Вот ухожу от тебя специально. Лучше сама себе буду варить.

ВЛАДИМИР. Ты погоди, они тебя захомутают, квартиру отберут, мешок на голову. Это у них паранджа называется. На ноги штаны, на туловище халат. На ноги шлепки. И все. Даже в поликлинику тебя не пустят. Ба, в поликлинику ей можно будет сходить?

СТАРУШКА. Мы рожаем в дому.

ВЛАДИМИР. Рожать это мы перебьемся. А вот просто к врачу отведете?

СТАРУШКА. Дороговатенько. Я молитвы знаю.

ВЛАДИМИР. А ногу она сломает? В вашем лесничестве?

СТАРУШКА. А ишь чего схотел. Мы травы употребляем. Лист капусты на место перелома.

ВЛАДИМИР. А аппендицит?

СТАРУШКА. Аппендикс, это с левого кулака на верхний угол трижды свечой посветить ночью, три стакана ромашки с мандрагорой опрокинуть на свежий погост, да на заре плюнуть в глаз через повернутый локоть, и все.

ВЛАДИМИР. Это да. А, скажем, ухо заболит?

СТАРУШКА. А это туя, апис шестой и пульсатилла три креста ночью зарыть где ступала левая нога милиционера.

ВЛАДИМИР. А зубы дернуть?

СТАРУШКА. Помолимся, новые выроснут. Я знаю слова. (Затянула.) Ой ты собака-собака, встань к хозяину мордой, а ко мне мудями. Аминь-аминь.

ВЛАДИМИР. А не выроснут?

СТАРУШКА. А с молитвою и так бегать станем. (Ощеряется, у нее все зубы черные, кроме двух нижних клыков.)

ВЛАДИМИР. Оля, слыхала? Они талибы.

ОЛЬГА. А ты сам не талиб? Тарелки за собой не вымоешь! Полка как рухнула, так через нее и переступаем. Диван без ноги. Стоит на кирпичине три года, даже кирпича принести сам не мог. Я волокла в сумочке восемь штук, со стройки унесла вечером! Ты меня заставил быть вором кирпичей!

ВЛАДИМИР. Это ты меня заставляла, а я и не стал! Я тоже не вор нашелся!

ОЛЬГА. А дверь от шкафа стенного! Имя прилагательное! Стоит приложена к стенке! Ты говоришь, купи рояльные какие-то петли. Я нашла с трудом, купила. И то не смог!

ВЛАДИМИР. Я у тебя не разнорабочий.

ОЛЬГА. И вершина всего! Елку с балкона еще не выкинул!

ВЛАДИМИР. Ну завела… Ты одно и то же три года мелешь.

ОЛЬГА. Вот иди сейчас на балкон и выкинь немедленно! При чужих!

ВЛАДИМИР. Совсем в угол меня загнала, да?

ОЛЬГА. Я принципиально ее с балкона не буду сбрасывать! А эти твои три жены? Все! Ухожу от тебя!

ВЛАДИМИР. Я же мужчина! Я все должен испытать!

ОЛЬГА. Вот и испытай, а я уйду.

СЕРЕЖА. Куда уйдешь, я сам увезу тебя! Увезу тебя я в Анесси к нам! Уберу тебя в золото! Мы во Франции живем!

СТАРУШКА. И уберет, уберет! И мужа уберет, и его двух жен уберет!

ВЛАДИМИР. Ты слышала? Всех нас уберет!

СТАРУШКА. Да в чистое золото же!

СЕРЕЖА. Будешь пасти стадо белых ослиц как королева!

ВЛАДИМИР. Чабанкой будешь у них, во. Ха-ха!

СЕРЕЖА. На каждой ослице золотых цепей на сто двадцать карат! И срут они золотом! Апулей про них книгу написал! Я читал охотно Апулея!

ВЛАДИМИР. Вот, лапотницей навозной станешь у них! Кандидат наук!

СЕРЕЖА. И можешь мужа своего туда взять, как ваша фамилия?

ВЛАДИМИР. Крупский.

СЕРЕЖА. Вот, товарищ Крупский. Молоко с медом будете пить…

ВЛАДИМИР. С содой, теплое. На ночь.

СЕРЕЖА. Да все можно!

ВЛАДИМИР. Ага, я в ваше ословодство не пойду! В мулоразведение!

ОЛЬГА. Вы что! У меня муж, дети… У детей муж и жена…

СТАРУШКА. Всех поперепоженим! Дочери найдем трех мужей, жене вашего сына золотого еще мужей найдем… скажем… четырьды! Четырьжды! Четверех… четверьмя…мужавей! Наш народ гибнет! Нам ООН дал горы под Парижем! Участок в полга! Почти га! И в Инсбруке в Австрии три сотки альпийских лугов.

ВЛАДИМИР. И забирайте вашу подушку к одной матери!

СТАРУШКА. Она из пера птицы уллялюм!

ВЛАДИМИР. Знаю я вашу уллялюм. Трах-бах-тратата! Идет кошка за кота! (Кривляется, танцует.)

СТАРУШКА. Осторожней, товарищ Крупский.

ВЛАДИМИР. А вот интересно, а у мужей ваших по скольку жен?

СТАРУШКА. А квантум сатис, милок.

СЕРЕЖА. Это кто сколько может прокормить.

ВЛАДИМИР. То есть что, у вас шведская, что ли, семья?

СЕРЕЖА. Мы всех детей считаем своими.

ВЛАДИМИР. Групповуха, короче. Свальный грех. Группенсекс.

СЕРЕЖА. Торёпе.

СТАРУШКА. Мы должны рожать детей, и все детки будут наши.

ВЛАДИМИР. А условия? А деньги их прокормить откеда?

СЕРЕЖА. Ну… Летом мы в Альпах… Ослицы срут золотом… Три карата на кучу.

ВЛАДИМИР. Это что, рыться надо? В кучах-то? Каждую кучу отслеживать?

СТАРУШКА. Лето-летенски на работах… Врукопашную перебирам… В сору роемся…

СЕРЕЖА. Нет, у нас золотодобыча методом промывания кишок в условиях стационара прямо на тонкие решёта типа сито.

ВЛАДИМИР. Но работаете не сами.

СЕРЕЖА. Мы организаторы процесса.

ВОЛОДЯ. Рабы пашут.

СТАРУШКА. Мы сами продаем золотые кольца сорок седьмой пробы…

СЕРЕЖА. А зимой ремонт делаем… На базарах е контейнеря… цинковые крыши! В метро держим пятьсот восемьдесят пять туда, пять сюда инвалидов…

СТАРУШКА. Все у нас будет со временем, не бохайся.

ВЛАДИМИР. Вот именно. Олька, иди сюда. Ты, Толстой, или уйдешь сейчас, или я не знаю что!

СЕРЕЖА. Дуэль? На ножах или на бейсбольных битах? Торёпе засие.

ВЛАДИМИР. Фигу тебе. Торёпе не торёпе, а это мой дом, ясно? Катись. Дворянин сратый. Я тебе не Пушкин, засие.

СЕРЕЖА. Недостойные речи для интеллигента. Для торёпе засие. Неполиткорректно это даже. Халдей так не может выражаться. Тем более пигмеи.

ВЛАДИМИР. Засие!

СТАРУШКА. Да Господи Иисусе! (Крестится.) Где слова такие страмные-то взял!

ВЛАДИМИР. Засие, засие!

СЕРЕЖА. Ругань это не аргумент, торёпе. (Выходит на балкон, поднимается.)

ОЛЬГА (внезапно). А у нас часто жена мужа кормит.

СТАРУШКА. Это да. Сколько у жены мужей, столько она и кормить обязана.

ОЛЬГА. А у нас тоже муж несколько жен кормит. То у одной поест-поспит, потом у другой. Там грязные носки поменяет, в другом месте ему рубашку постиравши прогладят, а старую возьмут. Да, Вова?

ВЛАДИМИР. Где?

ОЛЬГА. Там. Вот и живи там.

ВЛАДИМИР. Ты кончай свою шизофрению на сексуальной почве. Обалдели вы все, засие. Как сговорились претензии предъявлять. То эта, как ее, моего одного товарища по институту одна знакомая хорошая, так сказать… и она тут вдруг выразилась, так сказать, вот переходи ко мне жить, а в твою будущую квартиру поселим моего взрослого половозрелого допризывного идиота, а то ему некуда водить, он с тобой стесняется спать с девушкой в однокомнатной квартире. Сын ее. Якобы сказал ей. Я говорю, говорю своему товарищу, скажи так: я ваши семейные проблемы не приду решать, он ей так сказал, товарищ, а она отвечает, представляешь, ему-то: у нас же будет все общее, в том числе и мои проблемы будут твоими!

ОЛЬГА. Ах, вот как, даже до этого дошло? Ее проблемы это твои проблемы? Так!

СТАРУШКА. Вот потому я и прошу руки и сердца вашей соколихи ясноглазой для моего ясна сокола. У нас такого быть не может. У жены столько мужей, сколько их есть. У мужа столько же жен.

ОЛЬГА. Ну ты подумай! А я и не знала! Что так далеко заехало. Что на твою квартиру уже есть жилец. А про детей ты подумал? Про Алешу и Машу? Ведь они будут у нас прописаны, Маша у меня, Алеша у тебя.

СТАРУШКА. Нет, у нас не так.

ВЛАДИМИР (Ольге). Так что, я не буду хозяин своего жилища? Мой дом не будет моя крепость? Кто-то начнет отсчитывать дни моей жизни? Я рассчитывал, что Алешка к тебе пропишется…

ОЛЬГА. А ты хочешь, чтобы твои дни отсчитывали чужие дети? Жизнь-то кончается!

ВЛАДИМИР. У меня начинается, дура!

СТАРУШКА. И у нас все живут со всеми в миру и в ладу.

ВЛАДИМИР (переключается на старушку). Это так быстро ваш народ бохнется. Если все со всеми будут жить. Смысл сожительства супружеской пары – это жизнь только друг с другом в здоровой атмосфере.

ОЛЬГА. Именно! Именно!

ВЛАДИМИР. А у вас, при вашем образе коллективного секса, как один отошел на сторону, как заболел триппером, и все тут же пошли чирьями и бубонами. И дети. В этом опасность групповых систем, я вам ответственно заявляю. Потому Африка загибается от СПИДа. Все спят со всеми.

ОЛЬГА. А как же ты живешь с двумя? С тремя?

ВЛАДИМИР. Кто?

ОЛЬГА. Ну этот твой старый товарищ по институту? Как он со своими женами? Не заразился?

ВЛАДИМИР. Они аккуратные! И потом, у многих мужья.

ОЛЬГА. А у мужей-то тоже имеются… случайные связи.

ВЛАДИМИР. Ну (пауза), живой надеется. Мой товарищ (водит рукой понизу) здоров.

ОЛЬГА. Вот так и Африка все надеется. А товарищу неплохо сдавать анализы кажинный раз.

ВЛАДИМИР. Дура была, дурой и осталась.

ОЛЬГА. Ругань не аргумент, как ты тут доказывал.

СТАРУШКА. Но мы… У нас никто на сторону не ходит, в том-то вся и основа! Мы живем отдельной семьей. Семьей вольной, новой, не забудьте, помяните добрым тихим словом. Сказал наш поэт Тарас Бульба-джан.

ВЛАДИМИР. Стало быть, вы шведы.

СТАРУШКА. Шведы, шведы мы.

ВЛАДИМИР. У вас шведская групповая семья.

СТАРУШКА. Групповая, да. Твоя жена родит нам нового шведа.

ВЛАДИМИР. Да вы знаете, сколько ей лет?

СТАРУШКА. У нас все рожают. Мы знаем как. До ста семи лет женщины репродуктивны! Но дети долго не живут из-за боевой обстановки. У меня вот сыночек трехлетний преставился.(Крестится, плачет.)

Ольга крестится.

Вез взрывчатку, попал в засаду…

ОЛЬГА. Господи! Как это трехлетний вез взрывчатку?

ВЛАДИМИР. В коляске. Ковбой Хагис!

СТАРУШКА. Да! Но я опять ношу под сердцем. (Крестится.) Мы наш, мы новый мир построим.

ВЛАДИМИР. Земля вам пухом.

СТАРУШКА. Да. Господи, когда придет кончина века, все гласи страдания го боятся, хоромы глас его огня соблистания невятся, людины возмутятся, царю ужаснутся, и будет царство царя древова…

ВЛАДИМИР. Вы что вообще? Оля, у меня схватки, подай таблетку мою.

СТАРУШКА. А ты успокойся. Не надо никаких таблеток. Чему быть, того не миновать. Нельзя мешать, ежели человек уже помирушка. Ежели человек уже опустился вниз, мря идет по долине смерти, то ему не препятствуйте.

ВЛАДИМИР. Оля! Ты слышала? Ты своего добилась, мря идет.

ОЛЬГА. Какая мря? (Роется в пакете.) Ищу, ищу!

ВЛАДИМИР. Ты что роешься долго? Ты уже на их стороне? Хочешь нашу квартиру себе целиком? Ты уже ихняя сука биллялидь?

СТАРУШКА. Наша сука, да. Наша уже желанная биллялидь. Там явится престол давита нова, у таму давиту нову буде страх великой…

Владимир таращится.

ОЛЬГА (ищет). Тут же было! Господи!

СТАРУШКА. Не найдешь, не найдешь, он уже кремняет, отходит, улетает наша белая лебедушка за леса она стоячие, за тучи она ходячие, на иное на безвестное живленьице.

СЕРЕЖА (всовываясь). Аминь.

ВЛАДИМИР. Охренели все на харарер?

СТАРУШКА. Вишь, в него уже беси вселились, харю ему как раскуролесили-то, глаза на кусы исклентали, лытки у него дрожат, юнчики побежали… Все. Не восстанет. Уходит он.

ВЛАДИМИР. Оля, тебе не стыдно?

ОЛЬГА. Не могу! Не нашла еще! Ищу!

ВЛАДИМИР. Блуда захотела?

ОЛЬГА. Ищу! (Высыпает все на пол.)

СТАРУШКА. Отдашь нам ее, я тебя исцелю!

ВЛАДИМИР. Исцелил волк кобылу!

ОЛЬГА. Ты же родил с этой Петровой мальчика? С Мухой Петровной?

ВЛАДИМИР. Какого мальчика, постой!

ОЛЬГА. Марья Николаевна вас встретила, ты мальчика ведешь за руку и говоришь: «Это мой сынок!»

ВЛАДИМИР. Верь своей Марье Николаевне! Она сама за мной ухлестывает! В матримониальных целях! У нее сексуальные фантазии! Мальчик! Это внук ее! Клевещет на меня, как… я не знаю, Яго! И я знаю почему! Я ей отказал в сожительстве… Она хотела меня! Причем как водителя, как плотника и как землекопа батраком на свою дачу! А зимой как лесоруба и истопника! Я ей в лицо отказал! Мальчик ей привиделся! Кровавый! Как Борису Годунову.

СТАРУШКА. Ну вот, а у нас, у нашего народа, все дети желанны. Кто от кого ни возьмись, тот и свой.

ВЛАДИМИР. Это у вас еще век неолита. Вы неандертальцы.

СТАРУШКА. Мы шведы, батюшка. Нас защищает Организация, милка, Объединенных Наций. И Евросоюз.

ВЛАДИМИР. Это еще до того у вас, до наций. Это обезьянки такие, они всем племенем трахаются кто на кого наскочит.

СТАРУШКА. Наоборот, за нами будущее. С нами нет, батюшка мой сокол ясный, ни депрессий, ни фрустраций, ни гендерных яко тако проблем типа крика «мой милый, что тебе я сделала». Ни женского вопроса, ни подростковых прыщей, так называемых «хотюнчиков», ни проблемы мужского климакса зрелого возраста. Мы живем легко, у нас нет ненужных. Мы должны плодиться. Но вы нас убиваете.

Спускается СЕРЕЖА.

ВЛАДИМИР. Я лично вас не трогал. Ку-ку! Вы не тем занимаетесь! Вон у вас роженица одна осталась со слесарем. Ку-ку! Смотрите: нет ответа.

СЕРЕЖА. Что так долго-то? Али бо гаре сакотела? (Али по харе захотела.)

СТАРУШКА (спохватившись, талдычит). А и гой еси, добрый молодец, у тебя товар, у меня купец. Мы золотом платим.

ВЛАДИМИР. Знаю я ваше золото. Сами пробы наладились ставить.

СЕРЕЖА. Четыреста восемьдесят пятая проба.

СТАРУШКА. Даем: цепь золотую, перстень и четыре зуба.

ВЛАДИМИР. Зубы-то у кого выдернули? Фашисты.

СЕРЕЖА. Гну андеть бзу. (Ну ответь псу.)

СТАРУШКА. Это я пожертвовала, собиралась вставлять, уже померили мне, но, грехи наши тяжкие, приняла аскезу святого Франциска. Ем цветочки.

ВЛАДИМИР. Четыре зуба мало. Килограмм золота в слитке буханкой и машину «мерседес шестисотый а». И самолет до… до… Я знаю, до Каны Галилейской. Хочется посмотреть на родину мамы.

СТАРУШКА. Ты что, пес!

ВЛАДИМИР. На слитке личная подпись председателя Госбанка, чтобы без фальшивок. Оля, я умираю. Когда в больнице долго не дают лекарство, это называется у них пассивная эутаназия.

ОЛЬГА. Вспомнила! На кухне! Я же давно приготовила воду и таблетку! (Выбегает.)

СЕРЕЖА. Мухмутьевна, ты вообще как эта. Давай я его завалю, емтырь, на Киевский рынок отвезем его, продадим на шашлыки…

ВЛАДИМИР. Я и говорю, вы людоеды! Пещерный век! Поздравляю!

СТАРУШКА. Ну, труп врага всегда была законная добыча шведов. (Наверх.) Ку-ку! (Пауза.) Ни слова не голчит.

СЕРЕЖА (показывает наверх). Улетает наша белая лебедушка… Уж скольких она сама положила, кукушка, теперь ее черед. (Прослезился.)

Старушка становится на колени, бьет поклоны.

ОЛЬГА (входит с лекарством и водой). Вот, выпей.

ВЛАДИМИР. Нет, Оля, сейчас другой расклад. Они решили меня зарезать и съесть. Тебе достанутся явно яйца всмятку как невесте. (Вдруг его осеняет.) А, кстати, баунька, вы трупы едите?

СТАРУШКА. Брезгуем, сударь мой.

ОЛЬГА. Прими таблетку! Не глупи!

ВЛАДИМИР. Хрен, я сейчас сам умру. Тогда они меня не тронут.

СЕРЕЖА. Это вы едите трупы. Которые вам продают на рынке под видом забитых. Кто же летом скотину будет резать! Когда самый прирост веса! Когда корма подножные! Нет. Мы трупами не увлекаемся. (Выходят со старушкой на балкон, поднимаются.)

ВЛАДИМИР. Тогда вперед. (Таращится.) Оля, схорони меня в отцову могилу. (Изо всех сил таращится.) Допекла ты меня, как Натали в конце концов Пушкина. Кстати – допекла – это дожарила. Мы тоже когда-то были людоеды. Мы же говорим – ты мне голову проел! Плешь прогрыз. Все древние дела остаются в пословицах. Они его съели с потрохами, его сожрали на работе. Или: ты мне все кишки проела с этой продажей квартиры и с нашим разводом. Ты у меня в печенках сидишь. Ты как все, людоедка… Я думал, ты у меня единственная, самая лучшая… Я же все время сравниваю в твою пользу! Тебе одной от меня ничего не нужно. Ну все, пока. (Таращится.) О, вот оно. Сколько времени? Я должен знать точно. И какой день недели, когда я умер.

ОЛЬГА. Да прими таблетку! Слышишь? Я давно прощаю.

ВЛАДИМИР. Да кто ты такая меня прощать? Если ты замуж идешь? Смотри, тоже у них станешь кукушкой. Кукушка – это снайпер по-ихнему. Иди, бей своих. Давно пора.

ОЛЬГА. Дурак старый.

ВЛАДИМИР. Дура старая. (Берет таблетку, принимает ее, запивает.) Наденешь белые колготки… У них все кукушки в белых колготках.

Крики, грохот, выстрелы, взрывы.

СЕРЕЖА (входя). Уда! Додила! Боя додила!

СТАРУШКА (входя, считает взрывы). Раз, два, три… У нас родился мальчик!

СЕРЕЖА. А як же! Гамигадзе родился!

ВЛАДИМИР. У вас фамилия такая?

СЕРЕЖА. Нет. Но он с голыбели гамигадзе герой Долдой!

ВЛАДИМИР. Долдой?

СЕРЕЖА. Лев Долдой. Яздая боляда. В голязгу дол и божёл.

ВЛАДИМИР. Вот не понял.

СЕРЕЖА. В коляску тол и пошел! Три новых сына погибли как герои в колясках, теперь пришел на смену новый, сын милиционеров!

СТАРУШКА. Любо, любо! Если бы было два взрыва, то означает девочка. Поше, поше, о коспоти! А три взрыва, то пацан.

ВЛАДИМИР. Поздравляем!

ОЛЬГА. Слава богу!

СТАРУШКА. Когда придеть кончина века, все царства возмутятся, все страдания боятся, им явился престол давыта нова, у тамы давыта буде страх великай…

СЕРЕЖА. Так, вот вам подушку! Храните ее! Беречь от огня. Не встряхивать. Не нажмать сильно. Не выкидывать! Она с дистанционным управлением. Если подушку положишь, взорвем тебя. Если муж до тебя коснется, взорвем вас обоих вместе. Взрыв локальный, разносит только головы.

МУХМУТЬЕВНА. Ну что, честным пирком да за свадебку! Женятся рабы Божии Сережа и как тебя? Как тебя величают? Рабу Божию?

Гремит музыка. Ольга стоит, держа подушку на отлете.

ВЛАДИМИР. Оля, надо вызвать милицию!

МУХМУТЬЕВНА. Анжелка!

С балкона спускается женщина в серебристом платье с красной лентой через плечо, в руке журнал.

Ольга ее звать. Венчаются рабы Божии Сергей и Ольга! Запиши их.

ВЛАДИМИР. Она замужем!

МУХМУТЬЕВНА. Жена мужа любила, в тюрьме место купила. Там в той суме у меня журнал записи разводов. Анжелка, достань. Нет, это запись смертей. Вон та. Тебя как звать? Владимир его величают. Пиши: разводятся рабы Божии Владимир и Ольга. И вон этот журнал доставай. Прописывается раб Божий Сергей к рабе Божьей Ольге!

ВЛАДИМИР. Это что же такое!

МУХМУТЬЕВНА. Веди ее в ту комнату. Дважды жена мила бывает, когда в дом ведут и когда вон понесут! Свадьба!

Через балкон входят люди с верхнего этажа. Водят хоровод. Звонок. Сережа вводит МАШКУ. Это огромная женщина. На плече ее футляр от теннисной ракетки.

МАШКА. Ма, па! Представляете! Мой муж мне велел убираться к одной матери. А то он меня закажет закатать в асфальт на Ново-Рижском шоссе, имейте в виду. Так что как увидите лежачего полицейского, то это буду я. А это кто?

ВЛАДИМИР. Еще какие новости!

ОЛЬГА. Это террористы. Не обращай на них внимания. Я заложница. Какой ужас, этот твой Степан! Я тебя предупреждала же! Он мне никогда не нравился!

МАШКА (не слушая, машет рукой). Так что я к вам приехала жить. Я хотела на дачу перебраться, вещи собрала (потрясает мешками), поехала, а он меня догнал на «мерседесе», встал поперек, открыл мою машину, отнял сумку и уехал. А в сумке все ключи: от квартиры, от вашей квартиры, от дачи и от дома на Рублевке. У него новая жена. Еще со мной не разошелся, а уже с этой катается. Я говорю ему, кричу ему, Степан, ты богатый человек, что ж ты такой жадный, все гребешь! Ключи от машины у меня отобрал!

ОЛЬГА. У него же три завода в Китае! Ну как так можно! Нет, ты разводись с ним, по решению суда твоя будет половина нажитого имущества! Я ходила в юридическую консультацию. Мы с отцом разводимся, так что…

МАШКА. Еще какие глупости, вы с отцом разводитесь! Еще мне этого не хватало. Я ведь беременна! Ребенку не так нужен отец, как дед и бабка.

ВЛАДИМИР. А, Степан, мы его знаем, он у тебя ребенка выкрадет.

МАШКА. Я со Степаном уже год не живу. Нет, это будет ребенок от одного наркодельца. Но он сейчас умирает. Передоз.

ОЛЬГА. Кошмар.

ВЛАДИМИР. Ты вообще… Тебя тому учили? Вяжешься с какой-то сволотой всегда! Девочка из интеллигентной семьи!

ОЛЬГА. Говорили мы, Степан человек взрывной, не водись с ним. Как он бутылку об пол хлопнул! Когда ты стала его уговаривать не пить на свадьбе! Я помню! Он неотесанный человек!

МАШКА. Мам! Как я по тебе соскучилась! (Хочет ее обнять.)

ОЛЬГА. Не прикасайся ко мне, я шахидка на дистанционном управлении. Они меня взорвут сразу же.

МАШКА. Да я их раньше замочу! (Достает револьвер.)

МУХМУТЬЕВНА. Сережа, ты на этой тоже женишься! Вот соколиха так соколиха! Анжелка, запиши ее в книгу разводов, а потом в свадебную книгу.

ОЛЬГА. У нас так нельзя. Жениться сразу на двоих.

МУХМУТЬЕВНА. Если нельзя, но очень хочется, то можно. У нее там два журнала для записей.

ОЛЬГА. Она же замужем!

МУХМУТЬЕВНА. Ну и хорошо! У такой женщины и три мужа может быть! Она всех прокормит!

ВЛАДИМИР. Послушайте, имейте разум: Машка замужем за небольшим олигархом. Он, правда, жадный, но если вы его взорвете, то Машка унаследует все его заводы и конец газовой трубы. Вот тогда вы ее и возьмете замуж.

МАШКА. Хрен.

МУХМУТЬЕВНА. Адрес давайте, сделаем. Зовут Степан?

МАШКА. Хрен вам. Пап, ты че? (Наставляет равольвер на Мухмутьевну.)

МУХМУТЬЕВНА. Если будешь тут пушкой трясти, мы твою мать взорвем локально. В районе левого виска.

МАШКА. Хрен вы ее взорвете.

Выхватывает автомат.

Ложись, руки за голову! Я кому сказала!

МУХМУТЬЕВНА. Тебе же добра хотят. О! Девка спесива, не скажет спасибо.

МАШКА. Ложись! (Стреляет в потолок, оттуда начинает литься вода.)

МУХМУТЬЕВНА. Не спеши жить, смерть придет, скажешь «рано»!

Ложатся на пол. Ольга с удовольствием кладет свою подушку на спину Мухмутьевне.

ВЛАДИМИР. Оля, иди сюда. (Берет ее за руку.)

Появляется ДАМА В БЕЛОМ.

ДАМА В БЕЛОМ. Вова, там было не заперто. (Подходит к нему, крепко целует его.) О, что это у вас?

ВЛАДИМИР. Это у нас свадьба.

ДАМА В БЕЛОМ. А что лежат?

ВЛАДИМИР. Это такой новый ритуал.

ДАМА В БЕЛОМ. Напились?

ВЛАДИМИР. Вроде того.

ДАМА В БЕЛОМ. Ты у меня пить не будешь ни грамма. Даже на нашей свадьбе. Нам надо беречь здоровье для другого, да, малыш? Кстати, там внизу в машине ждет мой сын с девушкой, ты поедешь ко мне, а они пока поживут в твоей комнате, ладушки?

МАШКА. Это кто?

ДАМА В БЕЛОМ. А это что за чума?

МАШКА (наставляет на нее автомат). Ложись.

ОЛЬГА. Это террористы, а мы заложники. Ложитесь, ложитесь. Я вам очень советую.

ДАМА В БЕЛОМ. Я тогда лучше сыну позвоню. (Достает мобильник.)

МАШКА. Дай сюда телефончик. Ложись.

ДАМА В БЕЛОМ (ложась). Милиция! Убивают!

МАШКА. Я старший лейтенант, вам что? Наручники надеть при сопротивлении?

МУХМУТЬЕВНА. Сергей, таб у бедя в субге бдого. Дай ей.

МАШКА. Лежать. Это взятки при исполнении. Семь лет колонии строгого режима.

ВЛАДИМИР. Это террористы, Машка. Им пожизненное.

ОЛЬГА. Ну какие они террористы. Ремонт делают, подушками торгуют.

Звонок.

МАША. Да. Да. Да? Да. Ну еду. (Родителям.) Видите что… Степан с этой новой женой налетели на дерево, разбились в лепешку.

ОЛЬГА. Ну вот… Спешил очень.

ВЛАДИМИР. Царствие небесное.

Лежащие на полу затягивают поминальную молитву на непонятном языке, может быть и по-латыни.

МАШКА. Па, вот тебе автомат и револьвер, последи за этими, я пришлю из убойного отдела людей. Мне надо на место аварии.

МУХМУТЬЕВНА. Это я ему послала дерево на путь, прочла заговор на встречу. Тебе тоже прочту, если ты нас не отпустишь.

МАШКА. Они погибли час назад. Какое твое тут дело!

МУХМУТЬЕВНА. Мои заговоры имеют обратную силу во времени. Я могу сделать что он погиб и вчера, а могу и час назад. Ты родишь дочь. Ее будут звать Таиса. Степан женился на тебе, чтобы ты закрыла его дело. Он убил компаньона.

МАШКА. Да? Интересно.

ОЛЬГА. Иди, иди, Машка. Тебе вредно это слышать.

МАШКА. Ма и па, пока. Стерегите их.

Владимир берет оружие, МАШКА уходит.

Ольга забирает у него револьвер.

МУХМУТЬЕВНА. Менты это главные террористы.

ВЛАДИМИР. Я тебя за такие слова пристрелю! Лежать.

МУХМУТЬЕВНА. И от серебряной пули заговор есть.

ОЛЬГА. Вова, ладно тебе. Вставайте, все вставайте и идите. Воду, воду там перекройте, нас опять заливает. И вы забыли, у вас наверху женщина рожает. Так что ку-ку! Никакие они не террористы, Вова.

МУХМУТЬЕВНА (живо встав на ноги). Ку-ку!

СЕРГЕЙ. Ку-ку!

Сверху слышен ответ. Сергей рвется на балкон.

ВЛАДИМИР. Нет-нет, не туда. Иди в дверь. Мухмутьевна прочтет заговор, и все двери растворятся.

Выходят все, кроме Дамы в белом.

ДАМА В БЕЛОМ. Володечка. Ну как я дрожу! Ты видишь? Потрогай мое сердце! (Направляется к нему.) О, господи. Какой кошмар. Ну я звоню, мой Никита с его девочкой подымутся? Девочку я не знаю. В ванну после нее бы побоялась.

ВЛАДИМИР. Руки вверх! Шагом марш отсюда!

ДАМА В БЕЛОМ. Ну что ты в самом деле. Ну постеснялся бы тети.

ОЛЬГА. Чаю хотите?

ВЛАДИМИР. Буду стрелять. Это в пределах самозащиты, легкое ранение. В ногу, например.

ОЛЬГА. Все, хватит. Женщина! Вы же видите, в каком мой муж состоянии. Пока ничего не случилось, я вам советую уйти.

ДАМА В БЕЛОМ. Муж? Он мне сказал, что у него только тетя! Престарелая тетка! Я поняла, что это и есть вы!

ВЛАДИМИР. Она родилась, когда ты уже за прилавком вовсю шарашила.

Дама в белом открывает рот, идет писк как на телеэкране.

Уходит.

ОЛЬГА. А я не знала, что Машке уже присвоили старшего лейтенанта.

Вода льется с еще большей силой.

ВЛАДИМИР (стучит в стену кулаком). Идти к ним наверх бессмысленно. Вызывай слесаря из ДЭЗа. Какие они террористы, такие и ремонтники.

ОЛЬГА. Мне их жалко. Они рабы.

ВЛАДИМИР. Вот-вот. Погоди, они нам устроят восстание. С этим Спартаком во главе.

ОЛЬГА. Жить им негде, денег им почти не платят, обманывают. На вокзале, когда они уже едут к себе домой, у них все отбирают. Менты вот уж точно их грабят, прохода не дают. Надо сказать Машке. Пусть примет меры.

Ложатся в кровать. Свет пригасает.

ВЛАДИМИР. Я работал в Японии сырой рыбой. Поступил в МГУ на консервный факультет.

ОЛЬГА. Дайте мне квартиру в шесть квадратных метров! Так раскладушка, так ванна, так унитаз. Так фонтан, так колонны.

Кукует кукушка.

(Сонно.) Ты слышишь? Кукушки прилетели!

ВЛАДИМИР. Спи!

ОЛЬГА (в полусне). Да! Да! Кукушки прилетели! Все!

ВЛАДИМИР (во сне). О, господи опять.

ОЛЬГА. Вот и да! (Считает.) Раз! Раз! Раз! (Пауза.) Замолчала. Ну вот, а ты так и не услышал. Потом мне не поверишь. Володя!

Кукушка кукует.

(Владимиру.) Володечка! Кукушки прилетели!

ВЛАДИМИР. О, господи, снайперы! (Поднимается в постели.) Оля! Какой мне страшный сон приснился! Что мы с тобой разводимся! Это сон, сон! Я не верил! (Валится на подушку, накрывается одеялом с головой.)

Через балконную дверь видно, что там поднимают на тросах танк.

Кошкин дом–2

Пьеса в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛИНА

ДАША

МИЛА (она же ЧЛЕН ЖЮРИ)

ВАДИМ

МИТЯ

МУЖЧИНА (он же ВЕДУЩИЙ и ЧЛЕН ЖЮРИ)

ТРОЕ С ЛОПАТОЙ И ГАЗЕТОЙ (из них один МУЖЧИНА, второй ЧЛЕН ЖЮРИ)

ЖЮРИ (женщина и двое мужчин)

Пролог

Телевидение, передача «Талант». Это может быть видеозапись.

ВЕДУЩИЙ берет интервью у ЛИНЫ с ДАШЕЙ.

ВЕДУЩИЙ. Вы знаете, мы не будем говорить о ваших биографиях и почему вы мечтаете петь вдвоем у нас тут здесь на главном конкурсе страны. Мы у всех участников спрашиваем, первый вопрос: то что вы любите.

ДАША. Я люблю петь, конечно. Но больше всего на свете я люблю своих детей, мальчика и девочку.

ВЕДУЩИЙ. А вы, Лина?

ЛИНА. Я люблю свою дочь.

ВЕДУЩИЙ. А она что любит?

ЛИНА. Она? Сейчас она ждет ребенка.

ВЕДУЩИЙ. То есть она любит своего будущего ребенка. Спасибо. Это прекрасно. И еще один вопрос, как прошло ваше лето. Вы, Даша.

ДАША. Как прошло наше лето? Лина, как прошло наше лето?

ЛИНА. Как прошло наше лето… Да на старой даче. Я сидела у компьютера, и тут неожиданно входит как раз вот Даша с сыном своим.

ДАША. Нет, ты забыла, он остался во дворе смотреть на твоих кошек.

ВЕДУЩИЙ. А сколько у вас кошек, Лина?

ЛИНА. Тогда было семь и котят пять.

Первое действие

Проходная комната (бывшая веранда) на старой подмосковной даче. Из нее две двери – прямо в спальню и направо. ЛИНА сидит за компьютером, МИЛА вяжет свитер.

ДАША (входя). Привет! А вот и мы. Не ждали, картина Репина. (Ставит сумку, бросает рюкзак на диван, плюхается на стул.)

ЛИНА. Дашка, ты? О, господи! Неожиданность.

ДАША. Я и говорю, картина Репина маслом, «Не ждали». Привет всем!

МИЛА. Привет.

ЛИНА. Привет! Ты откуда свалилась?

ДАША. Ой, с поезда, откуда. Санкт-Петербург – Москва.

ЛИНА. О, господи. А что не позвонила?

ДАША. Очень спешили. Мы с моим Николой вдвоем прибыли. Раз – и мы тут. На два дня. Никола там (показывает головой в сторону окна) смотрит у вас на котят. Но какие котята!

МИЛА. Да!

ЛИНА. Все как обычно у тебя. Давай садись, выпьешь чаю. Мила торт привезла как раз.

МИЛА. Вадим скоро будет.

ДАША. Сколько же мы тут не были? Года три? (Оглядывает комнату.)

Из боковой двери выходят трое с лопатой и газетой. Здороваются. Исчезают.

Смотри, новая дверь! Пристроила что-то? Еще комнату? Живем! Растет благосостояние!

ЛИНА. Да нет, это строители за бесплатно построили веранду, и я их пустила пока что туда жить. Работы у них нет. Они в апреле приехали, ходили тут бездомные на ночь глядя. Дождь был со снегом, а они же с югов. Синие были. Попросили разрешения переночевать против нашего дома, в кустах. Поставили шалаш. Они сказали, что у них будет работа. Так прораб, который их вызвал, задаток у заказчиков взял на материалы, пятнадцать тысяч долларов, и с концами исчез.

ДАША. Я скоро тоже буду бездомная.

ЛИНА. Приедешь ко мне. (Режет торт, кладет кусок на блюдце, наливает чай.) Ешь.

ДАША. Ладно, забудь. (Ест торт.) Какой вкусный! Надо Николу позвать. (Подходит к окну, кричит). Никола! Иди. Тут торт отличный! Ты же хотел пирожка в «Макдоналдсе»! Ну подождут твои котята! Иди! А то все съем без тебя! (Садится, ест.)

МИЛА (отрезает кусок торта, относит в холодильник). Лина, вот давно хотела тебе сказать: ты добрая как не знаю что! И всякую шелупонь готова приютить. А они и рады.

ЛИНА. И им там в боковушке неудобно вообще. Они дверь наружу пока не купили, ходят через нас. А у нас денег нет. Мы машину тут купили подержанную.

ДАША. Ничего себе!

МИЛА. Вадим приобрел машину.

ЛИНА. Да, путем долгой экономии. Я семенами на рынке торговала всю зиму. Знаешь, неплохо получалось.

ДАША. Ты? Торговала? Зимой?

МИЛА (перебивая). Вадим долго собирал деньги на машину… Мы все, весь фонд, тоже.

Пауза.

ДАША. Ты на рынке? Преподаватель музыки?

МИЛА. Никогда бы за эти деньги ничего не купить, но Вадим спустил у продавцов цену почти что в полтора раза. Он обладает даром такого убеждения!

ДАША. Ты, Лина, меня поражаешь.

ЛИНА. У меня тоже оказались способности. Я быстро поняла, что там на рынке в шесть утра надо место занимать, в пять тридцать метро открывается. Я продавала ведь редкие семена. В Интернете сайт завела. Понимающие люди ко мне издалека приезжали. Рынок в центре Москвы. Досюда бы никто не добрался.

ДАША. Смотри, какие у тебя руки! В сентябре как ты будешь в музыкалке пальчики ученикам предъявлять?

ЛИНА. Меня уволили в прошлом учебном году.

МИЛА. Надо было бороться. Вскрыть этот заговор, писать то что тут как бы выгода для директорши, она на твое место своего человека взяла. Доказать, что взяла племянницу стоматолога ее. Тебе же сказала скрипачка! Там карточка есть директорши вашей у него, у зубного, явно. Это что, простое совпадение? Нужно подавать везде жалобы. Их же оружием! Они подлянки устраивают, а мы что сидим? Торт едим?

ДАША. Ой, простите, не заметила, такой вкусный, прямо во рту тает. Вы прямо мастер!

МИЛА. Мастер полночи тесто делала. Любимый торт Вадима. Был.

ЛИНА. Ладно, половина в холодильнике его ожидает. (Поясняет Миле.) Это Даша, мы вместе учились в консерватории. (Даше.) Это Мила, моя подруга по мужу.

ДАША. Очень приятно. По мужу это как? (Подходит к окну, кричит.) Никол! Долго тебя ждать? Иди-ка, торт уже съели почти!

МИЛА (в пространство). Много лет вместе уже мы с ним.

ДАША. Как так?

ЛИНА. Работают вместе. А как ты с Николкой приехала? У него же школа еще?

ДАША. Решили вот проветриться. (В окно.) Что? Иди чаю хоть выпей! Зануда. (Лине.) Не хочет. Опять в какого-нибудь котенка влюбился. В прошлый раз он так хотел взять этого… Как его… Буську. Буська уже огромный, наверно.

ЛИНА (наливает в чашку чай). Буськи уже нет с нами. (Качает головой.)

ДАША. Нету? Ладно, все сдохнем. Не говори только ничего Николке.

МИЛА. Он не сдох, во-первых.

ЛИНА. А-а, целая история… Лучше не будем.

МИЛА (перебивает). Новые-то по-любому лучше котята.

ЛИНА. Буську жалко.

МИЛА (качает головой). Ты же знаешь, что Буську пристроил Вадим, в хорошие руки.

ЛИНА (машет рукой). Будем так думать. Дашка, а как дела твои? Мы вообще потеряли друг дружку… Я, конечно, сволочь, не звоню…

ДАША. И хорошо что сволочь. Мы звоним или приезжаем, когда нам совсем плохо.

ЛИНА. Что, уже?

Даша кивает.

Опять?

ДАША. Не опять, а снова.

ЛИНА. Понятно. Ну что же, мужчина он видный…

ДАША. Ты когда его видела? Он лысый, с пузом… Огурец беременный.

ЛИНА. Сейчас все мужчины такие.

МИЛА. Ну не скажи.

ДАША. Просто каждая баба, которую удалось затащить в койку, для него победа! Взял в плен? Ура!

ЛИНА. А ты точно знаешь? Пойдем пошепчемся.

Выходят в сад.

МИЛА (звонит). Ты как? Страшно по тебе соскучилась. А ты? (Слушает.) Да не бери ты трубу, смотри кто звонит и не бери. У тебя же практика сейчас начинается. Смотри успей, нам выезжать в восемь. (Слушает.) Это, знаешь, уже не наши проблемы. (Слушает.) Погоди. Я тебя хочу. Прямо сейчас. А ты? (Слушает.) Пусть едут в Министерство здравоохранения. Я снимаю с тебя пиджак, буду расстегивать на тебе пуговицы, одну за другой… Сидя у тебя на коленях… Верхняя пуговица… Средняя пуговица… Нижняя… Опускаюсь на пол… Тяну твою молнию, трогаю все твое… твои мои трещинки… Ты запускаешь руку ко мне… Да не подходи ты к этому телефону! Пусть со своими болезнями идут знаешь куда! Ты запускаешь руку, я прижимаюсь к тебе своей… Пришли уже? Кто да кто? А. Галина Ивановна, я ей звонила, Александрова сказала соскучилась, Дина Гаджикасимовна должна прийти, она уже уплатила за полгода… Ты не очень расходуй силы, они же вампиры, помни, пусть сами! Вещи собрал? Ты – вводишь – руку – в мою…

Входят ДАША и ЛИНА.

Пусть обращаются вон!

ДАША (махнув рукой). А вот куда девать предыдущих жен, они этим не заморачиваются.

ЛИНА. Предыдущие жены – проблема.

МИЛА. Стрелять надо их! Чтоб не мучились. (В трубку.) Это я не тебе. Ну я перезвоню. Иди, тебя ждут.

ДАША. Седой уже он. Полтинник разменял почти! О, как-то еду я в сидячем вагоне, по ту сторону впереди два мужичка уговорили бутылку, оба лысые, брюхастые, помятые, глазки заплывшие. Тут мимо прошла барышня в туалет, бедром вильнула, вся такая в порядке, волосы золотые, ресницы наклеенные, все дела. Тоже лет под пятьдесят. Возвращается, идет мимо этих двух кавалеров, опять кормой качнула, села. Один оглянулся, а рядом с барышней есть свободное место, харкнул, подобрал ширинку, пошел и там сел. Друг потом шею себе свернул, все смотрел назад и кусал губу. Причем я увидела и у тетки, и у мужиков обручальные кольца.

МИЛА. Нечего им завидовать. Приходите вот к нам на практики, тоже расслабитесь. У нас и до семидесяти ходят, как раз для вас. Секси! Тантра левой руки!

ДАША (Лине). Помнишь, какие мы с тобой были секси, (Миле) у нас была группа «Дольче вита», репертуар итальянской эстрады. Давай с тобой запишемся на конкурс «Талант!». А вдруг выиграем? Миллион ведь рублей!

Высвечивается пустое пространство. Лучи скрещиваются, вспыхивают струи фейерверка. Звучит музыка, аплодисменты. ВЕДУЩИЙ объявляет: «А сейчас на сцену выйдут две прекрасные женщины, Ангелина и Дарья. Когда-то они вместе учились в консерватории, потом их пути разошлись, но старая дружба не ржавеет, как и любовь! Встречаем – группа „Дольче вита“!

Ангелина и Дарья! Парный дуэт!»

Затем сцена возвращается в свое прежнее состояние.

А теперь ты торгуешь на рынке.

ЛИНА. Ну и что, деньги пригодились.

МИЛА. И это притом, что в полном распоряжении как бы пустая квартира! Которую можно было сдавать! И так, хочется сказать матом, просвистеть!

ДАША. У кого квартира?

ЛИНА. Да у меня. Квартира бывшая бабушкина. Но там жила моя подруга Юлька с сыном. Бездомная.

МИЛА. Ничего себе бездомная! У нее же много лет собственная есть комната! Но жила эта посторонняя Юля в чужой квартире как бы у нас и бесплатно!

ЛИНА. Да ладно, что там, у нее семь метров конура при кухне в коммуналке.

МИЛА. Не семь, а почто что восемь. Я проверяла по документам. Я занялась этой проблемой. Добилась переселения. Хотя, прямо скажем, напрасно бегала пятки била.

ЛИНА. Нет, не напрасно, спасибо тебе.

МИЛА. Разумеется, конечно, эта твоя якобы бездомная Юля предпочитала бесплатную и чужую отдельную квартиру. А Вадим наш в это же время буквально был без копейки! В институте-то у нас зарплаты урезали!

ЛИНА. Нет, Юля оплачивала все коммунальные услуги.

ДАША. Узнаю Лину. Вечно у нее кто-нибудь несчастненький живет, вечно она к кому-то в больницу ездит… И кошек брошенных, больных подбирает. Ну куда тебе семь штыков?

МИЛА (гордо). Скоро будет много. Я как бы работаю над этим (тычет кулаком в ладонь).

ДАША. Зачем? У моей подружки тридцать пять кошек, соседи в суд подали.

МИЛА. Да, в городе их держать нельзя, в квартире Вадима. Один запах чего стоит! Пух везде! Они так что тут.

ДАША. Во. И Лина ради кошек этих будет тут, колоть дрова… Топить печку… Носить воду из колодца!

ЛИНА. Ну, у нас водопровод тут летом! Прямо во дворе. Зимой я еще здесь не жила. И знаешь, я тренируюсь. Я холода уже не боюсь, каждый день утром в ледяной душ! Рабочие душ построили, в бак идет вода по шлангу.

ДАША. Ты с кошками зимой, с печкой и колодцем, а Вадим при ванной и уборной в городе.

МИЛА. Да! Это Вадим! Человек работает как… (Не может найти сравнение.)

ДАША. Как вол?

МИЛА. Как вол? Где вы видели того вола, который все только для и ради людей? Всего себя как бы отдает!

ДАША. Ну, нормальный вол… Всё людям, вон из хвоста даже суп варят.

МИЛА. Сейчас у него начинается практика с пенсионерками, такие требовательные, буквально строго ждут как бы оргазма, знают, то что они если заплатили, то все будет.

ДАША. О-ой…

ЛИНА. Ну у них никакой ведь в жизни радости, что они вообще видели, все одинокие, а тут ими занимаются, у них круг общения, ничего такого, у Вадима ведь открылся дар убеждения…

МИЛА. Вы тоже обе две не понимаете то что вам это нужно! У нас при фонде курс сексуальных практик собаки мордой вниз! Искусство интимных ласк спящих покоев! Все знают на районе то что у нас они найдут себя, ломятся к нам! Одинокие как вы! Путешествие в миры наслаждения.

ДАША. Этим вы и занимаетесь, я вижу.

МИЛА. Не только! Мы все, кто с Вадимом работает, не могли со стороны наблюдать эту несправедливость, что посторонние занимают нашу же чужую квартиру Лины! И фонд заработал!

ДАША. В каком смысле? Вы же это, ваш фонд… Курсы сексуальной собаки?

МИЛА. У нас также благотворительный фонд как бы!

ЛИНА. Милка взялась и подругу мою отселила. Конечно, Юльке с пацаном там в коммуналке сейчас тяжело…

МИЛА. Тяжело? Ей же созданы все обстоятельства. Они, к счастью, разнополые с ребенком. Он мужского пола. На это мы и упирали. Тут счастливый случай помог нашему фонду. Я туда в квартиру Юлии когда пошла изучать вопрос, а на лестнице у двери крышка гроба стоит. Ура! Я сразу сделала стойку! И я узнала то что там, у этой Юли, где она прописана в коммуналке, комната семь метров с лишним, там у них, слава богу, повесилась соседка, и освобождается площадь в пятнадцать метров! В центре Москвы! И на нее уже претендует еще одна такая же алкашка, то что она така больна, така больна. Пятидесяти пяти лет. Но у нее комната уже есть на нее, она одна на двенадцати метрах. А Юлия-то с сыном, их двое на площади семь метров сорок сантиметров квадратных, и мы на этом настояли, то что они разнополые! А у них одна комнатушка в этой же квартире! Где крышка гроба уже! Они достойны жить в разных комнатах!

ЛИНА. Милка развила бурную деятельность.

МИЛА. Ооо! Эта Юлия – смогу ли я – сначала тоже со мной бегала по управе, а потом призадумалась… Типа зачем ей это, коммуналка. Но наш фонд добился своего. Эта замечательная сиротка Юлия, делать нечего, поехала жить в коммуналку, когда ей всё преподнесли на блюдечке. Две комнаты. Семь с гаком и пятнадцать аж! Но она недовольна, типа семь комнат, одна уборная и то что сосед все время ночью в дверь ломится, жена, дай на бутылку. И мне она звонит ночью. Утром я вижу на телефоне. И что оказалось? То что ту восьмиметровую почти комнатку она, оказывается, купила через фиктивный брак с этим дядей. И он ночью стучит ногой в дверь, хотя они разведены. Потом Юля мне позвонила, что та соседка, ну которая така больна, мстит ей и нагло водит к себе каких-то террористов… Причем ночью. Выйти в уборную боимся. Так купите ведро и вызывайте ОМОН, говорю. Террористы? Они обязаны приехать с автоматами. Не опускайте рук! Она пишет, боюсь мести. Но потом уже всю ночь писала эсэмэски, что террористы хулиганят, бегают по квартире, кричат. А к утру прислала то что во дворе начались взрывы, и это теракт. И все ж таки, пишет, позвонила по ноль два, во дворе терроризм. И потом утром прислала то что это свадьба была и китайские петарды. Соседка, которая хотела ее комнату, ей отомстила, вышла за ихнего дворника! И у нее теперь поселился весь кишлак на площади в двенадцать метров. Снова Юле плохо, пишет мне сос. В кухне, пишет, ночуют. А вчера прислала то что на лестнице еще двадцать человек на стульях как бы сидят.

ДАША. Страшная месть…

МИЛА. Так сказать, сделал доброе дело, седлай коня. Как говорят у них в горах.

ЛИНА. Ну вот, и у нас получилась возможность сдать ту квартиру, в которой Юлька жила. Деньги пригодились. Мы вздохнули свободно.

МИЛА. А!.. Купили машину, но оказалось то что недолго радовались.

ЛИНА. Да, теперь там живет моя Вероника, она ждет ребенка, и я ее с ее мужем поселила в той своей квартире. Вадим не хочет, чтобы в квартире жили посторонние, муж Веронички.

ДАША. Вероничка твоя беременная? Ей же сколько? Она моей младше на год? Шестнадцать? Школу закончила?

ЛИНА. Скоро семнадцать. Школу она будет вечернюю заканчивать.

МИЛА. А зачем Вадиму этот муж в своей квартире? Курит прямо в кухне.

ЛИНА. Вот и дача пригодится, если газовую колонку мы с Вадимом поставим и водопровод проведем, Вероника будет тут с мужем жить, ребенку нужен воздух.

МИЛА (внезапно). Он ей вообще не муж.

ДАША. Кому?

ЛИНА. Веронике нашей. У Вероники пока что гражданский брак.

ДАША. Да подумаешь! Муж кто живет с тобой, тот и муж.

МИЛА. Да!

ЛИНА. Мне Вадим тоже гражданский муж уже шестнадцать лет.

МИЛА. Да!..

ЛИНА. Наш муж из Мелитополя приехал на детский вокальный конкурс творчества в четырнадцать лет, и Вероника тоже там пробовалась, но жюри к нему повернулось, а он с бородой, не прошел, они оба не прошли. Они переписывались. В этом году он приехал. И у них теперь будет ребенок. Муж ее, он ушел из девятого класса, в школу с бородой ему ходить не разрешили, а он принципиально не бреется. Он гитарист. Сказал, у Джимми Хендрикса вообще не было образования. Моя Вероничка теперь как он, произносит «пестня», «прекрастно» и «шизофрения не зараздна».

ДАША. Прекрастно! Шизофрения не зараздна! Умный!

МИЛА. Да! Не женился!

ЛИНА. Моя мама тоже так выступает. Да, они пошли брак регистрировать, но муж, так как он оказался несовершеннолетний, нужно согласие его родителей. А они разведены. Отец неизвестно вообще где. Он их бросил, еще когда мать была беременная. И наш муж сказал Вероничке: так как я страдал без отца, я нашего сына никогда не брошу.

ДАША. Ему сколько хоть?

ЛИНА. Семнадцать будет. Пусть живут! Сына он хочет назвать Сварог. Древнее имя.

МИЛА. И вот так, ни за што ни про што отдать ему квартиру… Там же хрен знает что будет, друганы из Мелитополя понаедут, а мать его и бабка уже чемоданы собирают точно.

ЛИНА. Но Вадим же не пускает Веронику с мужем к нам в квартиру!

МИЛА. К вам? Что к вам? Вадима это квартира, да.

ЛИНА. Вероникина тоже. А с ребенком, конечно, нельзя на даче зимой тут без отопления. Нужен газовый котел.

МИЛА. Это Вадимин дом, нет? Какой котел? Он сам сюда любит ездить, скоро пойдут свои овощи, и яблоки будут с дерева. Зелень.

ДАША. Кабана еще не завели?

МИЛА (усмехаясь, качает головой). Ой.

ДАША (Миле). Че ой?

МИЛА. Ниче. Вадим вегетарьянец.

ДАША. Стал? Не был же.

МИЛА (кивает). Все по-другому теперь. На нас вышел альтийский орден. (Складывает пальцы в некий знак.)

ЛИНА (перебивая). В общем, у меня теперь будет малый кошачий бизнес. (Разливает чай.) Видела там, рабочие построили мне вольер. Кошкин дом. Разведение и продажа котов. Вот.

ДАША. Да кому они нужны? Разведение котов вон каждую ночь у помойки. Там же раздача котят.

МИЛА. Ганделупских будем разводить.

ДАША. А ты че? Совсем сюда переселишься? Как зимой-то? Тебя с кошками Вадим к себе не пустит.

МИЛА. Не до кошек ему и не до кого. Вон Америка прислала приглашение! Альтийский орден, это, девочки… (Складывает пальцы.)

ДАША. Стало быть, ты с Вадимом расходишься?..

МИЛА. Они и не расписаны.

ЛИНА. Шестнадцать лет вместе живем, необходимости не было. Пустые формальности это.

ДАША. Может быть, ты и права… Эти разводы, размены… (Задумалась.) Я вот сейчас хоть и замужем, но, можно сказать… На грани жизни. Хоть это и не по-христиански. Никола только удерживает пока. (Проводит ребром ладони по шее, затем поднимает руку вверх.)

ЛИНА. Грех это, ты что! У тебя еще Лиза и мама! Ты что?

ДАША. Со мной пора кончать.

ЛИНА. Ну хватит. Не первый же раз замужем.

МИЛА. А мы это уважаем. (Повторяет движение Даши, делает свой знак.) Цигун суициде… это… суицедаунный с как его, с разработкой индивидуальных как бы программ сопровождения.

ДАША. Суицидауны, интересно. Вы их сопровождаете до гвоздя и веревочки? И с завещанием в пользу фонда?

МИЛА. Мы берем то что вот японцы относятся к самоубийству иначе. Как бы для них спасение ихнего я. Я, понимаете? Хара-кири, знаете? Хара тире кири.

ДАША. Харакири, а чем это они делают?

МИЛА. Вам надо, я узнаю.

ДАША. Пилой?

МИЛА. Я спрошу. Может, таблетками? Мамка моя тоже вот недавно хотела, когда обезболивание не это… Уже не это. Но я нашла ее таблетки под подушкой, когда перестилала ей в больнице, она копила, а я тогда не знала, что это спасение. (Вытирает слезу.) Я их забрала. Сейчас я бы так не делала. Я их так и ношу с собой. Только надо со спиртным, тогда эффект. Мама так и не узнала.

ЛИНА. Но какое это (повторяет жест Даши) наказание для родных на будущее, как бесконечная казнь. Надо думать и о них, не только о себе, Дашка.

ДАША. О Пушкине вот тоже я читала… Он был опозорен, жена практически ему изменила, полюбила Дантеса, и единственным выходом была смерть. (Плачет.) Если бы даже он и убил Дантеса, жить ему было невозможно… Его честь была поругана. У меня тоже сейчас.

МИЛА. Да? У вас честь (отдает честь рукой у виска), что ли? Это только у солдат честь бывает. У гражданских людей уже ничего такого нету.

ЛИНА. Да ладно, Дашка. Пушкин одно, а у твоего честного Игоря бзик: переспал с кем-нибудь, сразу он женись. Извини, но ради тебя и будущих детей он тоже ушел от прежней дочери и жены. И ничего, там все еще живы.

ДАША (опускает голову). И наступила расплата. Мне позор. У нас сейчас очень тяжелая полоса. Николка по ночам плачет, кричит. В класс пришел сын одного нового русского, некто Брюхов, бьет всех ногами, а на ножках у него ботинки катерпиллеры. Муж Игорь говорит, защищаться надо, сын! Обещал отвести его в секцию бокса… Обещал год назад, да… (Задумывается.) А ты кошек на морозе должна разводить…

МИЛА. На морозе шерсть лучше.

ДАША. Именно. Линка, отрастишь себе шерсть.

ЛИНА. Нет, это же не просто кошки. Вот слушай. У моей подруги Ольги дом рядом с посольством Ганделупы. И Ольга как-то идет рано утром на работу. И видит, у них в подъезде, под лестницей, лежит в пыли хороший коричневый воротник. Очень такой пушистенький и совсем новый. Она по жадности, говорит, нагнулась, и вдруг этот воротник открыл синие глаза. Ну просто как васильки зацвели на меху. И моя подруга взяла этот воротник и быстро отнесла домой, молока налила. И она нам эту кошечку отдала, а красотка уже оказалась беременная, родила шесть штук таких же ганделупцев.

ДАША (зевая). Прости. Я совершенно не спала, ужас. Мы ехали плацкартным, рядом всю ночь пили, совокуплялись и орали. (Кричит в окно.) Коля! Никол! Иди сюда! Иди! Не надо там! Ну сказали же тебе! Он тоже не спал. Мы переночуем у тебя, хорошо?

МИЛА. Да уж…

ЛИНА. Да, конечно. Мила вон наша тоже приехала, она у нас сегодня ночует. Моя подруга Мила.

ДАША. Я помню. Подруга по мужу.

МИЛА. Да!

ЛИНА (Даше). Я вам с Колей постелю здесь. Как раньше. Тут не так удобно, теперь здесь у нас проходная комната и у меня тут прямо офис, даже ночью звонят. Но диван я вам разложу, он широкий. А Мила тут ночует на Вероникиной раскладушке. Мы с Вадимом спим на мансарде.

МИЛА. Нет! Он сегодня в Америку уезжает.

ЛИНА. Да? Я не знала, что сегодня. Вещи собрал?

МИЛА. А я зачем? Наш фонд как бы? Мы распространяемся по миру!

ЛИНА (Даше). Мила и мой Вадик основали фонд помощи «Свет во тьме». Святые люди. Помогают больным детям, старикам, инвалидам.

ДАША. Да! Я как раз сейчас самое то, инвалид по уму с ребенком. Помощь нужна мне, очень.

МИЛА. Можете написать нам на фонд, что вы нуждаетесь, но со справкой о доходах. Я вам дам наш электронный адрес.

ДАША (смотрит на нее как на сумасшедшую). Электронный? Зачем?

МИЛА. Ну мы как бы рассмотрим. Мы будем тут отправлять инвалидов даже на операции за рубеж. Но и необеспеченным беднякам тоже помогаем. Одежда секонд-хенд, с обувью хуже, но тоже бывает. Колготки, носки.

ДАША. Да? Носки? Ни фига себе, носки. (Рассматривает свои ноги.)

МИЛА. Да. И у нас только целые причем.

ДАША (задумчиво повторяет). Только целые.

МИЛА. Дальше. Для неимущих бесплатные стрижки, договорились с руководством парикмахерских курсов, компьютеры подержанные строго инвалидам и многодетным семьям (Лина кивает, глядя на Дашу), коляски инвалидные бэ у, горячее питание у вокзалов, даем адреса. Сейчас нами активно заинтересовались люди из-за рубежа, Вадим едет в США! Правда, с двумя пересадками сорок часов. Но им так дешевле. Сегодня ночью. Очень беспокоюсь, где он еще сейчас уже едет.

ЛИНА. А ты? Ты едешь?

МИЛА (со смехом). Где уж нам уж выйти замуж.

ЛИНА. Ну не говори. Ты больше всех работала.

МИЛА. Я уж вам уж так уж дам уж.

ДАША. Ну вот, мне нужна ваша помощь, добрые люди.

МИЛА. А что как бы конкретно? Мы, правда, пока только в нашем регионе помогаем. Петербург не входит.

ДАША. Носки целые меня точно не спасут… Хотя вот вы можете помочь. Хотите вот прямо сейчас?

МИЛА. Сейчас? А это мой выходной.

ДАША. Так потратите две минуты. Я наберу номер, а вы спросите, в каком номере проживает Марков Игорь Леонардович с женой. И потом запишите адрес. Я дам вам ручку и блокнот. (Роется в сумке.)

МИЛА. Стоп-стоп-стоп. Вы вот сами и позвоните и спросите.

ДАША. Да? Мне нельзя.

МИЛА. Почему?

ДАША. Я очень волнуюсь, это будет заметно по голосу. Я боюсь, что они заподозрят что-то и не ответят. И тогда это будет катастрофа. Да. И надо сказать им еще, зачем мы это спрашиваем.

МИЛА. Зачем?

ДАША (с акцентом). Это с работы его дежурная по офису беспокоит, то что он как бы не сдал ключ от комнаты вчера в пятницу.

МИЛА. Вот вы сами как бы и позвоните, вы не врубаетесь, то что я не обслуга вам.

ДАША. Я не смогу. Игорь Леонардович Марков с женой – это мой муж, а его жена это как бы я, понимаете?

МИЛА. Во блин.

ДАША. Мой муж занял сегодня номер в пансионате под Москвой с супругой, то есть со мной.

МИЛА. Во блин.

ДАША. Как бы со мной, а на самом деле с другой, понимаете?

МИЛА. Во блин.

ДАША. Мне надо знать их адрес. Телефон гостиницы мне любезно дала мама этой его новой супруги, то есть моя как бы мама, врубаетесь?

МИЛА. Не, блин.

ДАША. Я сказала этой маме (говорит с акцентом), то что я дежурная по этажу на фирме у них и то что как бы Алла эта ее дочь не сдала ключ на вахту. И где этот ключ. Уборщица не может взойти как бы убраться. И то что я Алле позвоню сама, не тратьтесь на телефон, она куда уехала? Она отвечает, что Алла уехала под Москву. Я говорю, какой как бы телефон гостиницы, записываю. Мы сами позвоним ей со служебного, туда вам дорого звонить. Она дала телефон гостиницы. Мой муж там и она расположились. Якобы я.

МИЛА. Да! Это как бы какой-то бред, блин. (Смотрит на Лину.)

ЛИНА. Ты что? Игорь твой в гостинице? С Аллой? Кто это? Какая Алла? Не может быть! Он у нас был после Нового года, ночевал. Никакой Аллы не было. Кому-то, правда, звонил в Питер. Нам пришел счет. Мы думали, тебе, заплатили за его межгород. Мы еще подумали, забыл сказать.

МИЛА. Сэкономил как бы.

ДАША. В январе? Вот, оказывается, у него это давно. Я с Николкой приехала сейчас в бреду просто искать Игоря.

МИЛА. Да!

ДАША. Когда я все поняла, я побежала за ним во двор, нашла его. Он играл с детьми в футбол. Говорю, поедем в Москву. Он не идет, сопротивляется. Он все ногой дотягивался до мяча. Оттащила его. Ты же хотел в Москву! Увела.

ЛИНА. Кого?

МИЛА. Мужа?

ДАША. Колю моего, сына, Николу. Еле от ребят выцарапала. Поехали, говорю, в Москву. Пора кончать.

ЛИНА. Кого кончать-то, что кончать?

ДАША. Всю эту ложь. Ложь, понимаешь? Мой муж – это воплощенная доброта и порядочность. Его все любят. Он всем готов помочь. Никто не знает, какой он подонок.

ЛИНА. Алло! Кошкин дом два. А! А. Ну. (Кивает.) А. М… М… Какое? Так. Ну. Так. Запомни! Не чаще двух раз в день и только лежа… Я не могу, очень важное совещание! Созвон! Пока. (Кладет трубку.) Мама меряет давление каждые полчаса.

ДАША. Пусть узнают все, пусть ребенок понимает, что его папочка подонок.

МИЛА. Почему подонок, если он вас разлюбил.

ДАША (кивает). А я, что ли, не разлюбила? И прямо ему сказала. Так и ты скажи при сыне! Прямо скажи! Нет, он врет ребенку, как подонок. Типа, если мама говорит, ты слушай, сынок. Я летела на поезде сюда, я хочу увидеть ее своими глазами. Сердце бьется. Ужас. (Миле.) Позвоните, я вас прошу. Вы можете, вы в фонде работаете, у вас голос такой…

МИЛА. Нет, вот спасибо, я не буду врать. Какой бы ни был у меня голос, так?

ДАША. У вас такой как надо. Вы соврете!

МИЛА. Да? Я совру? Я вообще скоро перестану врать. Мне надоело. И вам как бы не советую.

ЛИНА. Слушай, опомнись. Позвони сама своему Игорю. Ты что! Вся дрожит прямо.

ДАША. Да я звонила, его телефон вне линии связи. Брачный день у него. Я почему знаю, что он тут: я услышала еще дома, что он по телефону спрашивал, а сколько до вас идет из Москвы. Понятно?

ЛИНА. Не очень. Что из Москвы?

ДАША. Электричка из Москвы! То есть они должны ехать до Москвы и из Москвы!

МИЛА. До Москвы или из Москвы? (Выразительно смотрит на Лину.)

ДАША. Сначала до, а потом из! Они поехали в! Москву и потом уехали из! Москвы. Когда он выскочил в прихожую уже с вещами, я спрашиваю: «Ты уезжаешь?» – а он: «Да, командировка во Псков, позвоню» – и хлопнул дверью, ждал у лифта, опаздывал, видимо, на поезд. Нервничал. Звонил по мобильному. Там акустика хорошая, на лестнице… Он думал, я не услышу, говорил громко. А сколько до вас идет электричка из Москвы. И я сразу все поняла, стала все соединять в уме. Те четыре звонка с одного номера… И это был не мобильный телефон, а домашний. Имя А с окончанием а-очка. То ли Адочка…

ЛИНА. Какие четыре звонка?

Мила выразительно смотрит на Лину, качает головой.

ДАША. А, я не сказала. Он вскочил утром, ринулся в туалет и впопыхах не взял туда мобильник, как обычно берет. И тут у него звонок. Я ответила, а там молчание и отключились. Посмотрела, кто звонит. Буква «А» в его мобильном. Все случайно вышло! И это «А» было набрано за одно утро дважды. И тот же номер в принятых номерах был четыре раза. А я слышала вечером, как он говорил в туалете, да, мамочка, да, мамочка, ну не надо, мамочка. Ну ты умница моя, рыбка. Целую тебя в хвост и в гриву, мамочка.

МИЛА. Целую мамочку? Из туалета?

ДАША. Ну не надо, мамочка, ну ты умница моя, мамочка, ты чудо, рыбка. Но он своей матери никогда не сказал бы «рыбка».

МИЛА. В хвост и в гриву? Мамочку?

ДАША. Потом расслышала вроде «Галочка». Галя у него на работе есть, но ей близко к пенсии, Галина Ивановна, это вряд ли. А уже потом поняла, когда увидела букву «А»: точно «Алла» или «Ада».

МИЛА. Есть еще Аза цыганка, знаете?

ДАША. Накануне вечером она ему позвонила, а он в это время сидел в уборной, у него там филиал с сигаретой, телефоном, журналом, туда не пробиться, Аллочка, вещей бери минимум. Причем когда ему уже, видимо, надо было воду спускать, он сказал: перезвони. Она тут же перезвонила. Он бормочет: я сам перезвоню через три минуты. Потом долго шебуршился, воду спустил, перезвонил. Целую в хвост и в гриву, мамочка. Смешно, правда?

Мила выразительно смотрит на Лину, качает головой.

ЛИНА. Ой, ну ты подумай. Стеснялся, видимо, воду спустить при ней.

ДАША. Не жена еще. При жене не стесняются.

МИЛА. Вот я вижу, то что вы шпионите за мужем под дверью туалета, это зачем?

ДАША. Я просто мимо шла и заинтересовалась. И вы бы остановились, целую, мамочка, в хвост и в гриву. Я просто испугалась. Он вообще-то любит свою мать, но это было уже слишком. Целую, мамочка, в хвост…

МИЛА. И зачем вам было ехать сюда?

ДАША. Доказать ему, что он обманывает и это всем известно.

МИЛА. А почему ваш муж врет вам? Он вас боится, что ли? Или не хочет терять квартиру? Или хочет довести до этого… (Показывает рукой у горла.)

ДАША. До харакири, да.

ЛИНА. Он Дашу не хочет терять, поэтому и врет. Правда, Даш? Если бы не любил, ничего бы не скрывал, а просто так: я ушел, всё. Нет, он не уходит, врет, не хочет разрыва. Сомневается, проверяет себя. Не хочет травмировать.

МИЛА. Да не сомневается он, я думаю то что ваша квартира тут играет большое значение. Четыре-то как бы комнаты с видом на Неву!

ДАША. Не играет значение, а имеет значение. Говорите по-русски. И что это, четыре как бы комнаты.

ЛИНА (Миле). У нее в газете рубрика «Говорите по-русски».

МИЛА (машет рукой). Моя твоя не понимай.

ДАША. Им с моим мужем пока негде спать, у этой Аллочки, видимо, квартирка маленькая и мама сидит. Поэтому он и сомневается, ездит с Аллочкой этой вместо гостиниц в недорогие пансионаты.

МИЛА. Поездиет и разведется.

ДАША. Не поездиет, а поездит! Говорить учитесь!

МИЛА. Я бы вам предложила генитальный аутотренинг.

ДАША. Гениальный?

МИЛА. Нет. Ге-ни-тальный. Упражнение с крутым яйцом. Групповые занятия. За половину стоимости для вас, хотите?

ЛИНА. Твой Игорь очень любит сына, да? Он боится травмы для Николки, да?

МИЛА. Да ну. Мужик сразу решиться не могет, тянет. А по мне как бы – надоела жена, он ее не любит, смотреть на бабу не может, как она зевает, как чавкает, как раздевается, икает и еще того хужее… И он в постель как к начальству идет, без желания. Я за прямоту, как бы пусть он скажет сразу. И жене же будет легче.

ДАША. Вот вы со своим мужем и позанимайтесь генитальным аутотренингом с яйцом.

МИЛА. Да! Моего мужа нет…

ДАША. Ушел?

МИЛА. Его тут нету.

ДАША. О. А как его звать?

ЛИНА. Дашка!

МИЛА. Зовут зовуткой, величают уткой.

ДАША. Так что ну и вот, и после этих его слов про целую в хвост, мамочка, мы с Николой и поехали на вокзал, я хотела посмотреть, с кем папа едет, и с ними поговорить, причем при Николе, но он не шел, вел себя как зверек, я кричу, повидаешь папу на прощание, папа женится на другой жене, больше ты его не увидишь… И тут Никола вообще заперся в ванной…

МИЛА. Да! Я и вижу то что вы пользуетесь ребенком для себя лично!

ДАША. Да? Будут у вас дети, вот вы и поймете меня. У вас же нет детей?

МИЛА. Да! И хватит истерить тут здесь!

ДАША (машет рукой). Она неграмотная тут здесь. Ну вот. Пока я Николу переодевала в чистое, папочкин поезд уже ушел и трубой помахал. Пришлось купить билеты, денежки все и ушли. А еще из дома я позвонила кому подозревала, домой этой Аллочке.

МИЛА. Шпионка Мата, фамилия Хари.

ДАША. И мама рыбки дала мне телефон гостиницы. Теперь надо узнать адрес. Поможете?

МИЛА. Да! Дорогая Харя, обойдетесь через какой знак пишется?

ЛИНА. Зачем тебе это все? Ну ушел человек. Ну что теперь? С ума сходить? Преследовать? Деньги закончатся, вернется же.

МИЛА. Да! В такую квартиру да не вернуться.

ЛИНА. Я помню, как ты его любила. (Миле.) Она его любила как божество. Увела его от старой жены. Тоже там была трагедия, дочка десяти лет.

ДАША. Это божество врет, оно все время врет, понимаешь? Все время виляет, убегает, прибегает весь в мыле. Финтит. Я уже устала его ловить на этом. Коля все это слышит. Где Коля? Никола! Иди сюда!

ЛИНА. Оставь мальчишку в покое. Пусть смотрит на котов. Там есть на что любоваться. Мы выписали по каталогу сейчас сразу четверых. Со сморщенными ушами.

ДАША (качает головой). Игорь не разрешил Коле взять тогда вашего котенка Бусю. Игорь сказал, не хочет ходить в обоссанных ботинках и с вашими порядками у нас в квартире будет еще и вонь. Такой был Буська дивный! Куда вы его дели?

ЛИНА. Я тоже плакала. Мы с Вероничкой были просто убиты. Утром встаем, кошек нигде нету. Мила, вы куда Буську отвезли?

МИЛА. А разве Вадим вам не сказал?

ЛИНА. Почему, сказал.

МИЛА. Тогда зачем я буду это повторять?

ЛИНА. Он сказал, вы отдали их какой-то бабушке?

МИЛА. Может быть.

ДАША. А я что тебе говорила? У первой же помойки она их выкинула из мешка. Что я ее, не вижу насквозь?

ЛИНА. Дашк, а этих котят мы, к сожалению, на продажу растим. Завтра покупатели приезжают. Прислали сообщение. (Тычет в экран.)

МИЛА. Мне так кажется, то что женщине не подходит за мужиком бегать. Терять свое самолюбие. Не надо ничего этого ронять, свое уважение. Мой совет. Я бы ни за что не стала так ронять.

ДАША (Лине). Она моему Николе что-то такое сейчас рявкнула во дворе, что парень просто шарахнулся. Это вы себя не уважаете. Раз так на чужих детей орете. Я в окно видела.

МИЛА. Да! Ваш ребенок – ими такими, к сожалению, тоже приходится нам заниматься. Они слов не понимают.

ДАША. Когда на ваших детей будут кричать, вот я на вас посмотрю.

ЛИНА. Милка пока что не замужем. (Пауза.) Много работы.

МИЛА. Я не замужем? Разрешите мне, я наконец скажу правду. У меня больше чем муж. Меня любит такой любимый человек, то что вам и подавно.

ЛИНА. У Дашки тоже это было. Полное единение сердец! Но он оказался женат. Дашка ревела мне по телефону месяц. Потом они соединились в едином порыве. Были счастливы. И вот что мы теперь имеем.

ДАША. Любимый и любящий, больше чем муж, а что же вы в субботу да на чужой даче? В субботу и не с ним?

ЛИНА. Это ее личное дело.

ДАША. Ее личное дело небось женато.

ЛИНА. Чай, будем пить чай! Дашка, ты почему торт не ешь? Мила потрясающие торты печет!

МИЛА. Торты я, прости, Вадиму пеку, диетические. От язвы.

ДАША. Вчерашний суп засохшей каше сказал без злости: сидеть бы нам с тобой в параше, когда б не гости.

ЛИНА (Даше). Ну и чего ты хочешь в результате?

ДАША. Чего я хочу? Пусть Коля знает правду, кто у него отец. Своими глазами увидит это свое божество, папочку с потаскухой.

ЛИНА. Ты и ребенка туда поволочешь?

ДАША. Пусть видит. Пусть понимает.

МИЛА. Зачем это ребенку? Да еще такому. (Изображает идиота.)

ЛИНА. Ты же его любишь, пожалей парня.

ДАША. А то папочка то, папочка се, папа меня обещал взять на рыбалку третий год как. Папа меня отведет в секцию бокса! А мама подай – прими – вымой – убери – не лезь в мою жизнь. И я не просил меня рождать. Оставь меня, рычит. Типично Игорева интонация. Так вот, пускай знает правду. Я за правду.

МИЛА. Да! И я за правду. Как я вас как бы понимаю, Даша. Вы молодец. Здесь я на вашей стороне. С ума сбеситься, так хочется брякнуть правду-матку! И всё!

ДАША. Да уж, у вас это прямо бешенство правды-матки.

МИЛА. Какой-то бзик! Так и рвешься, так тебя и подмывает выложить все ей прямо в глаза! Он мой!

ДАША. Подмывает, вижу.

МИЛА. Да! Он, он как бы мой учитель, и он говорит, что врать – это не быть человеком.

ЛИНА. Но ведь ребенку так страшно узнать правду о родителях! Мы же создаем такой образ добрых, безгрешных созданий, отец и мать – это чуть ли не святое. Поэтому мы скрываем от них даже тайну зачатия, что отец с матерью полезли друг на друга как кошки или собаки.

Звонок.

Кошкин дом два, слушаю вас… (Через длинные паузы.) Да. Да. Да. И что. Ну. Да. Да. О. Ну не слушай ты ее. Не звони ей. У меня тут народ, важное обсуждение. (Кладет трубку.) У мамы моей теперь телемост, постоянно действующая телефонная связь с подругой, та ей все душу травит, ее подруга Валяшка, ей восемьдесят два, она лежит и хвастает, что она еврейка и какие ей обеды на дом привозит еврейский фонд помощи. И все время мама ей отвечает: ой, Валяшка, как же ты хорошо пристроилась, что еврейка, у тебя ни детей, никого, и ты вообще не ходишь, то есть ни забот, ни тревог, и тут тебе обеды, тут тебе обслуживание, а я все время одна, бегаю туда-сюда, то в туалет, то на кухню, схожу с ума от тревоги, беспокоюсь за дочь и внучку! Но ты можешь себе представить, никто из них… И дальше поэма, что все ее бросили, и как поскорее на тот свет отправиться, мы им в тягость. Они молодые, им надо жить, а мы должны скорее уйти, квартиру оставить! Притом что мы с Вероникой стоим рядом с ее кроватью и за животы хватаемся, отворачиваемся, чтобы она не заметила… Когда она ногу повредила, я с ней ночевала. Есть она отказывалась под лозунгом «Я лежу не трачу калорий, мне не надо ничего». Зато вдруг ночью кричит: давай скорей, пока мой аппетит пробудился. Ей, к сожалению, вызванный врач скорой помощи в ответ на вопрос «что же мне теперь делать, это у меня впервые» первое попавшееся сказал, «надо лежать». Она это взяла на вооружение. Полгода мы ее тренировали, поднимали с кровати, сначала на счет двадцать в обнимку с ней стояли как боксеры на ринге, тяжело дыша, потом она постепенно пошла. Куколка наша, сто килограмм. Моя цель, твердила, вас освободить, умереть! А наша была цель, чтобы она дошла наконец до туалета.

ДАША. О, а у меня мама со мной год не общалась, когда я за Игоря вышла. Кричала, если ты его введешь в собственность на квартиру, я тебя прокляну, этот проходимец все у тебя отберет, помяни мое слово. Я ей кричу – да он мухи не обидит, он вообще в монастырь собирается! Главное, она оказалась права.

ЛИНА. Как говорит моя умная мама, старость – это когда ты знаешь все наперед, но тебя никто не спрашивает…

ДАША. Эта сволочь Игорь…

МИЛА. Да!

ДАША. Да-да! Триппер и сифилис сейчас не лечится! Принимает такие скрытые формы! Я читала. Почему и хочу правды! Чтобы не заразиться! Эта Аллочка, она спит со всеми!

ЛИНА (смотрит в окно). О! Мимолетное виденье! Глядите! К Мишке опять эта девчонка пришла!

МИЛА. К какому еще Мишке? Что такое? (Смотрит.) Да еще и с детской коляской?

Все смотрят в окно.

ЛИНА. Это сын моих тут строителей. (Показывает на дверь.) Нашальника сын (это шутка)… Алика.

МИЛА. Я вообще уже давно тут здесь не понимаю, зачем посторонние люди живут, в наш туалет ходят.

ЛИНА. Нет, они в овраг бегают.

МИЛА. И че это девочка и вдруг с коляской?

ЛИНА. А она уже. Мать-одиночка. Ей шестнадцать лет. Дурочка полная. Сейчас опять залетит. Мишка где-то ее нашел в деревне, познакомился на дискотеке… Нет. Сейчас здесь им негде. Сейчас все дома, отец его вон вернулся…

Проходит обратно человек с лопатой, здоровается. Лина отвечает.

МИЛА. Да!

ЛИНА. Отец его бригадир, классно кладет плитку и вообще тут строит всем по мелочи. А этот сын Миша такой идиот. Водителем устроился. Получил первые деньги, выпил на ночь полтора литра пива. А утром выезжать в семь. И тут сразу его патруль остановил. И у него отобрали права. Ну не идиот? Отец кричал на него, я слышала. А что делать? Теперь он здесь живет тоже, на полу спит, он там четвертый. Помогает им на стройке.

МИЛА. Ты смотри, подхватишь заразу, не спи с ними. Они докапываются до незамужних старых баб.

ДАША. Оп-па! Торт от язвы.

ЛИНА. Знали бы те дальние жены, с кем спят их мужики, не с чистенькой Аллочкой, которая при мамочке, спасибо, Дашка, мужу скажи, и не в отдельном номере в гостинице, а ходят всем кодлом прямо в сауну, деньги семьи на баб тратят. Брезговали бы тогда люди этими мужьями.

МИЛА. Интересно, вот как жены реагируют, когда им говорят, что ихние мужья живут с другими женщинами… Ну, допустим, уже много лет. Сказать жене и посмотреть на нее. Вот что она сделала бы?

ЛИНА. Нет, не надо никому ничего говорить, сплетничать. То, что мужик спит с какой-то шлюхой, не наше дело. Зло придет в этот мир, однако не через нас.

МИЛА. Но! Маленькое уточнение. Необязательно мужики спят со шлюхами, они, может, спят с любимыми женщинами.

ДАША. Да, а у этой любимой женщины, как правило, он не один такой. В этом все и дело.

МИЛА. Бывает, что и один. (Улыбается.)

ЛИНА. Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

МИЛА. Себя.

ДАША. Оу! А жена твоего о тебе знает?

МИЛА. А мне все равно. Может, и не знает.

ДАША. Узнает, мало тебе не покажется.

МИЛА. А это и неплохо. Может, что-то сдвинется с места. А то я с ним сплю, кормлю его, трачу на него всю свою жизнь… А она как собака на сене. Он же с ней не спит! Так что и сама она с ним не живет, и другим не дает.

ЛИНА. Жена с ним не живет? Откуда ты знаешь?

МИЛА. Да он признался.

ДАША. Врет он. Как же так, спать в одной постели с человеком и не прикоснуться? Игорь со мной спит. Правда, еще и с Аллочкой… И зачем она ему при его возможностях, десять минут и захрапел?

ЛИНА (смеется). Говорят, мужчина запрограммирован при любых этих своих возможностях рассеивать потомство, он отвечает за количество. Хоть десять минут, хоть пять. А женщина отвечает в этом мире за качество, то есть она выбирает лучшего, сильнейшего производителя и при этом старается, чтобы он не ходил по бабам и не заражал потом ее и будущих детей. Поэтому мужик принимает все близлежащее без разбору, лишь бы посеять, он как ветер. А женщина, она как цветовод. Ей нужно лучшее семя. Она выбирает.

МИЛА. Я выбрала, одного и на всю жизнь.

ЛИНА. Будешь от него рожать?

МИЛА. Нет, я буду от него балдеть.

ДАША. Женщина балдеет в основном от собственного ребенка.

МИЛА. Ну и балдейте от своего Николы. Зачем вам тогда муж-говнюш, эта гонка с преследованием? И тащить еще с собой этого ребенка. Не понимаю.

ЛИНА. И правда, Дашка.

МИЛА. Чего вы гоняетесь за мужем?

ЛИНА. Она права. Оставайся, пообедаем, чаю попьем. Выспишься на воздухе.

ДАША. Никола безумно любит отца и ему слепо верит! А мне грубит. Отец внушил ему, что я никто, ничто и звать никак. Никола должен понять, на чьей стороне правда.

ЛИНА. Правда бывает лживая, односторонняя, и она может погубить. Это такое страшное оружие!

ДАША. Лучше жить по лжи?

ЛИНА. Лучше молчать.

МИЛА. Да! Но молчать так тяжело! Я ее понимаю.

ДАША. И как бы отец Николку не увез, мы это повсеместно видим. Увезет, и всё. Чтобы алиментов не платить.

МИЛА. И потом при разводе потребует половину вашей шикарной квартиры! Вас же четверо? Ему с сыном две комнаты! И на суде окажется, то что сын как бы хочет жить с папкой. И вы остались без ничего.

ЛИНА. Ну парень же тебя любит. Он никуда от мамы не уйдет. Ну не плачь.

ДАША. Никола очень тоскует по отцу.

МИЛА. А что потом с вами будет, если вы его повезете и покажете ему любименького отца с другой бабой? Он ведь все уважение потеряет к вам лично!

ДАША. Да что там! Никола уже плюет на меня! Плюнул мне на рукав и заплакал, когда я сказала, что у папы другая жена.

МИЛА. Нервнобольной ребенок будет презирать мамашу-истеричку.

ЛИНА. К сожалению, в чем-то она права, Даша. Послушай ее.

МИЛА. Не к сожалению, а к счастью.

ДАША. Когда-нибудь и вас, девушка, перевернет и прихлопнет.

МИЛА. Ни-ко-гда. Что же вы думаете, мы не проводим среди наших членов коллективных практик? И я в них участвую, и мой любимый. Мы несем одиноким людям добро! Приходите к нам на практику, там вы познаете наше мощное общее счастье. А то вы без оргазмов, я вижу, уже давно.

ДАША. Что вы лезете, я вас и знать не знаю. Упражняйтесь вон с крутым яйцом. Сидит в чужом доме и учит!

МИЛА. В чужом? Это чужой дом? Что вы знаете!

ЛИНА. Да, она у нас, Дашка, как у себя дома.

ДАША. Не советовала бы тебе, Лина, ее принимать.

Мила складывает пальцы.

ЛИНА. Но ведь Мила в чем-то права. Она недаром в этом фонде работает. Они знаешь как научились с людьми объясняться? Ведь у них не только йога-центр и эти дурацкие тантрические практики, у них еще и благотворительный фонд, и к ним обращаются инвалиды, слепые, голодающие!

МИЛА. Да! И люди, которые симулируют это! Нагло!

ДАША. Как это, симулировать голод? Или нет ноги?

МИЛА. А подвязывают ногу! И идут! Не едят день или два, и истощенный вид! И детей приводят не кормя! И фонд должен им еще помогать! С какого это переполоха? И Вадим им всем верит, как дурак.

ЛИНА. Да, он добрый человек.

МИЛА. Как идиот вообще. Рот раскрыл и всех слушает.

ДАША. И Никола мой отца тоже слушает рот раскрыв. Но пусть он поймет, что отец врет! Папочка изображает перед сыночком святого. Сколько обещает ему всего! Никола ему верит. Лин, позвони, а? Набери с городского, вот номер.

ЛИНА. Нет, я не буду. Прости. Не в состоянии просто. У меня уже во рту пересохло. Не могу. Как-нибудь не так скажу, и там сразу заподозрят.

ДАША. А ты, учительница жизни, безгрешная душа? Святая, так сказать? Помочь погибающему, как? У которого ребенка крадут? А? Проповедница оргазмов с крутым яйцом?

МИЛА. Я бы сказала, то что тебе бы это помогло.

ДАША. Ну ладно. (Набирает номер, говорит с украинскими интонациями.) Алло! Гостиница? А, поняла. Пансионат «Зеленые дали». У вас нет такого Маркова И. Л.? Это с его работы звонят. Есть такой? Да? Он оставил нам только номер вашего телефона, что к вам поехал отдохнуть, а мобильный у него говорят вне линии связи. Он ключ с собой увез, уборщица не может взойти. Это с вахты звонят. А. А вот это я уже для себя, может, я тоже приеду с мужем. Сколько стоит номер как у Маркова? На двоих сколько? Ххосподи! А с какого вокзала к вам посылать курьера? И номер комнаты. А. Станция какая? Ххосподи, не поняла. А. Так. Адрес? Записываю. Ой, спасибо большое, девушка. (Кладет трубку, понурилась.)

ЛИНА. Да… Ты просто великая артистка. Так сыграть! Никто бы не мог. Даже и не просила бы ты никого.

ДАША. Ххосподи! Нужда – самый лучший учитель. Значит, что мы имеем? Что Игорь снял номер на двоих. Это притом, что денег в доме нет. Нам всем срезали зарплату. Ну это ему даром не пройдет. Никола! Никол, мы едем! (Хватает свою сумку и детский рюкзак, выходит.)

ЛИНА. И все ради кого! Видела бы ты этого Игоря. Лысый как колено. В очках. Нос кривой.

МИЛА. Внешность не значит ровно ничего. Красивый мужик – это любимый мужик. И когда любишь, то и в постели все отлично. Руки есть, все десять пальцев, рот и язык имеются! (Смеется.)

Пауза. Лина смотрит в компьютер.

У вас ведь все хорошо?

ЛИНА (не слушая). Что?

МИЛА. Ну это. (Тычет пальцем в пол.) Ну пол. Проблемы пола.

ЛИНА (рассеянно). А, да… Пол надо перестилать, да. Половицы качаются. Старый дом-то.

МИЛА (невольно смеется). Нет. Я про половые сношения. У вас все хорошо?

ЛИНА (глядя в экран). У нас-то все хорошо. Мой прекрасный Вадим уже шесть лет не мужчина.

МИЛА. О-хо-хо…

ЛИНА. Увы. Только это секрет. (Трет лицо.) Ты близкий нам человек. Никого это не касается, только меня и его.

МИЛА. Надо же. Никогда бы не сказала. Вроде он полноценный, моложе тебя.

ЛИНА. Так тяжело, так муторно. Хотя я знаю, что он меня любит очень. Жалеет, всячески участвует, приезжает. На день рождения в прошлом году мне подарил кусок земли около дома, все так оформил торжественно. Дарственную привез. Тебя не было, это было в среду. Двадцать квадратных метров!

МИЛА. Что, бумагу подписал? Что-то он ничего не говорил.

ЛИНА. Да! А откуда пристройка, комната с террасой? Это моя земля.

МИЛА. Надо же, какой Вадим добрый. Слушай, тогда надо это оформить через наш фонд, как благотворительную акцию. Чтобы без налогов. Знаешь, я сейчас напечатаю бумагу, подпиши, хорошо? (Лина встает, Мила садится к компьютеру, печатает.)

ЛИНА. Тут ведь его родовой дом, бабушкин еще, они деревенские, мне здесь не принадлежит ничего. И когда он мне подарил землю, вот тогда я и приняла рабочих, сказала, построите, будете здесь жить все лето, я же тоже человек практичный. (Смеется.) И они мне бесплатно, представляешь, построили эту терраску в двадцать квадратных метров. И живут, я им обязана. Но дорожку к дому Вадим мне не подарил, забыл. Мы смеемся, что придется летать на метле…

МИЛА. В случае чего?

ЛИНА. Ну мало ли, поссоримся. Хотя вряд ли.

МИЛА. Или он вдруг женится… Вы же не женаты.

ЛИНА. Да вряд ли. Он, как каждый мужик, любит свободу! Мы с ним оба свободны, поэтому мы вместе уже шестнадцать лет. Его никто не заставляет сюда ездить.

МИЛА. Забыла то, что это его дом? Но он же с тобой уже перестал спать? Да? На, подпиши.

ЛИНА (подписывает). Нет, мы спим вместе.

МИЛА. Печать потом поставлю. Ну… И как же ты?

ЛИНА. Он, я чувствую, страдает, переживает, но виду не показывает. Я его не принуждаю ни к чему, ни к каким объяснениям. Как будто так и надо.

МИЛА. После твоих слов я… Я его уважаю очень. Нет, я считаю, что мне невероятно повезло, что я рядом с ним. Чистый, безгрешный, святой. (Закидывает руки за голову, потягивается.)

ЛИНА. Я-то его все равно люблю. Я по нему соскучилась. Поцеловал бы… Я стесняюсь ему сказать. Ты тоже молчи, хорошо? Не проговорись.

МИЛА (горячо). Да ты что, он не способен на обман. Понимаешь?

ЛИНА. Какой… обман. Ты что? О чем ты?

МИЛА. Ну как тебе сказать… Он поцелует, а дальше-то что? Ты будешь ждать, приготовишься. Ты же изголодалась… Ты живой человек. Тебя, наверно, как огонь жжет. Вулкан распирает, а извержения нет. Знаешь, как у мужиков встает, так и у баб… У меня явно что-то поднимается… Когда он прикасается ко мне.

ЛИНА. Женщина, которая уже шестнадцать лет замужем, которая рожала, не испытывает большого сексуального влечения. Это я даже прочла в журнале. Да. Это незамужним, холостым вечно надо. А я столько работаю, как каторжная. Все время на воздухе, то копаю, то сажаю, то полю… То собираю. Зимой на рынке стоять приходится по восемь часов в день… Дрова, печь, теперь коты, а еще компьютер, переговоры, еле до койки доползаю. Это сейчас так, временная слабина… Выпили мы с тобой по рюмочке, вот меня и повело на откровенность. Извини. Вадима я очень ценю, люблю, уважаю. Да особо темпераментным его не назовешь. Даже когда он был молодой, он делал свою работу, и всё. До него у меня были такие, лезли, потели, пыхтели. Я их презирала.

МИЛА. У тебя до Вадима разве кто-то был?

ЛИНА. С тринадцати лет, дорогая моя. Стаями бегали за мной. Как те собаки. Мама просто с ума сходила. Запирала квартиру на ночь, чтобы я не убежала. Я чуть из окна один раз не выбросилась. Встала на подоконник, начала открывать раму. А мама была в дверях. Но мама упала в обморок, стукнулась головой… Я испугалась. Тебе, наверно, это странно слышать?

МИЛА. Н-ну… Это, как бы сказать, новость. Я бы, глядя на тебя, и не могла бы такого предположить. А сейчас? Тоже бегают?

ЛИНА. Сейчас я работаю без передышки. Мне не до того. Знаешь, я и не красилась никогда, зачем? Я всегда говорила, что загримируют меня только в гробу! (Смеется.)

МИЛА. Да нет, я не о том, что ты плохо выглядишь. Ты как раз выглядишь хорошо. Но разве сейчас никто на тебя не смотрит? Разве ты уже никому не интересна? Бригадиру этому Алику?

ЛИНА. Ты что! Я думаю только о Вадиме и Вероничке, как бы ей помочь, заработать на нее. О маме. И я никого больше не вижу.

МИЛА. Не верю. Ты не видишь, но они-то видят! Мужики-то! Голодные!

ЛИНА. Нет, Милочка, даже у дерева есть время расцвета, и время созревания, и время сбора урожая. А мы сейчас в периоде увядания, что ни говори. Мы с тобой.

МИЛА. Вот не знала! Мой мужчина придерживается другого мнения. У меня только сейчас все настало.

ЛИНА. А у тебя что, не было никого раньше? Ну не может же быть. Какая бы ни была внешность, в юности реснички накрасят, юбочку повыше.

МИЛА (смеется). Я маму боялась. Мама была красивая, а я уродка. Но теперь я знаю, мы ведь учимся на практиках – что внешность не главное. Главное в гениталиях! Вот там внешность! А Вадим наш знает про тебя это? Ну что ты до него с мужиками спала?

ЛИНА. А ему это было безразлично. Я забеременела, и мы стали жить вместе.

МИЛА. Я тебя просто по-новому увидела. Значит, ты гуляла с разными парнями… А Вероника от Вадима?

ЛИНА (удивленно усмехается). Та-ак. Новость. А вот лучше ты сама ответь мне на вопрос, учительница морали. Слушай, почему, действительно, если у тебя кто-то есть, ты к нам приезжаешь на каждую субботу и на праздники?

МИЛА. Секрет.

ЛИНА. А. Он женатый. Дашка права была.

МИЛА. Да, к сожалению.

ЛИНА. И ты все праздники и все выходные с нами. Не скучно без милого?

МИЛА. Без милого скучно, а с ним весело. С любимым так хорошо!

ЛИНА. А я уже забыла, что такое влечение… Привычка уже. Привязанность. Дружба, симпатия, сочувствие. Жалость. Верность. Шестнадцать лет замужем.

МИЛА. Нет, ты не замужем. Ты – мать-одиночка, запомни. С неизвестным, как выяснилось, отцом. А у меня каждый день, когда я с ним, это праздник. Я вся дрожу, горю, я готова в любой момент… Истекаю, прямо говоря. Я сука.

ЛИНА (зевает, ей все надоело, смотрит в экран компьютера). Ой, сука, ты прости. Не выспалась. А что касается секса, такую активность мужики не ценят, запомни. Они любят охотиться, чтобы дичь пряталась, таилась. Добывать, завоевывать.

МИЛА. Это я люблю, добывать, завоевывать. Дичь таится, а я настигаю. Я действую, глажу, лезу, тянусь. Работаю всем ртом.

ЛИНА. Ты ему надоешь, смотри.

МИЛА. За десять лет не надоела и дальше авось не надоем. Мой очень ценит верность и привязанность. Очень ценит мой темперамент. Любит, когда его облизывают. Стонет. Плачет даже. Счастье, великое счастье мне дано.

ЛИНА. Да… А в праздники он с ней.

МИЛА. С ней – но и всегда со мной. Вот так. Ой, кто идет! Кто к нам идет!

Входит ВАДИМ.

ВАДИМ. Мне придется поторопиться, самолет на Нью-Йорк уже через девять часов. Еще домой нужно, вещи взять. Обедать давайте. И за три часа надо быть в аэропорту. Дорога долгая, с пересадками. Милка, ты как?

МИЛА (складывает пальцы). Слава богу.

ЛИНА. Ой, Вадим, привет! (Тянется к нему. Целуются.) Мы уже пообедали с Милой. Мила вон тебе полторта оставила, вся извелась в ожидании. Я согрею. (Ставит в микроволновку еду.)

Вадим моет руки.

МИЛА (подходит к нему с чистым полотенцем). Я тебе свое полотенчико привезла, льняное. Как посмотрела, у Лины все грязное. У вас тут вечно после кошек. Огород, земля. Лицо умой.

Пока Вадим вытирается, Мила достает посуду, протирает тарелки и приборы салфеткой.

ЛИНА (смеется). Если б я был султан, я б имел трех жен…

МИЛА. А вот жен как раз у него нету. Ни одной!

Вадим садится за стол. Лина наливает ему суп, режет хлеб. Пододвигает салат. Садится.

ЛИНА. Ну садись и ты, Милочка. Полюбуйся на своего начальничка, как он ест.

МИЛА. Я каждый день его на работе кормлю и им любуюсь.

ЛИНА. Везет человеку. Я тут с огородом и кошками не успеваю толком поесть. Только к выходным что-то готовлю, чтобы вы не голодали.

ВАДИМ (глядя в окно). О! Опять эта девочка с коляской. И он.

ЛИНА (взглянув). Она к Мишке пришла.

МИЛА. А кто это с ней?

ЛИНА. Да это и есть Мишка, сын бригадира Алика. Они – о! Опять, я вижу, в душ пойдут. Там у них дом свиданий.

МИЛА. Вот это да. (Угрожающе.) Вот это да!

ЛИНА (смеясь). Вадим, посмотри, они в наш душ залезли! Так… Закрылись.

МИЛА. Лин! Ну ты что! Ну гони их… Такая антисанитария!

ЛИНА. Да ладно. А куда им деваться. Это же его отец душ построил. Раньше парень ее в овраг водил… Чего хорошего. Жалко было девочку.

МИЛА. А родит она опять? Не жалко девочку? Совсем маленькая.

ЛИНА. Так и так родит.

МИЛА. А, он тогда женится? На подмосковной москвичке? Это его цель? Понятно.

ЛИНА. Да нет, он женат дома. Там, в горах, у него двое детей. У него в четырнадцать лет уже ребенок должен был быть, его и женили. Девушка старше его была. Алик, его отец, следит за ним строго. Но парень уже три месяца без семьи тут. А в сауну они его с собой не берут, чтобы не узнал туда дорожку. Тогда он все там оставит, что заработает. Вообще оттуда не выберется. Там бабы дело свое знают, человека обчистят, он и не пикнет, они сказали! А тем более такого дурачка деревенского, как Мишка. Ему же двадцать годков стукнуло только что!

Мила смотрит в окно, кусая губы.

Вадим, завтра приедут за котом, за Патриком. С ценой они согласны. Да какая это цена, если родословной нет? Так, за красивые глаза. Как ты думаешь, покрывать Генриетту или подождем? Она ведь еще молодая… Хотя уже орет. Истощится раньше времени. Пусть еще покормит котят? Или уже будем выставлять их в Интернете? Я сфотографировала всех четверых. Получилась уморительная сцена, трое сидят в рядок около корзинки, смотрят на Пуську, а Пуська еще не вылезла и выглядывает, сама мяучит. Пусси я бы оставила себе. Это чудо просто. Шоколадная и пушистая, как веник.

Вадим, сидя спиной к зрителям, кивает.

Я не поняла. Ты что решил? Ну потом найди время, три минутки, пойдешь посмотришь, оценишь Генриетку. Через неделю привезут голых кошек. Представляешь, без предоплаты. Посмотришь мои фото в компьютере?

МИЛА (смотрит в окно). Душ ходит ходуном. Сейчас опрокинут дом свиданий.

ЛИНА (показывает на экран). Посмотри, вот они.

МИЛА. Да дай ты человеку поесть!

ЛИНА. Да, Вадим наш поест, а потом включит телевизор, сядет в кресло и заснет. И не добьешься никакого ответа.

МИЛА. Сама, все сама делай. Не приставай к нему. Душ качается. Он так устает. О. Сейчас вообще рухнет у вас. Сотни людей идут к нему. Всё, заваливается, я чувствую. И у него Америка сегодня ночью, это еще счастье, что он нашел время заехать сюда. Как он ее трясет…

Входит обезумевшая ДАША, оглядывает комнату.

ЛИНА. Господи. Что опять? Что ты, не поехала? И правильно! Садись, как раз будем чай с тортом. А, Вадим, Даша с Николкой к нам приехали. Из Питера.

ВАДИМ. А, Даша, привет. Как дела?

ДАША (старается говорить медленно). Привет-привет. Дела ничего. Николка не прибегал?

ЛИНА. Николка ушел?

Даша кивает.

МИЛА. Да! Довоевалась. (Смотрит в окно.) Сейчас все рухнет.

Даша садится за стол.

ЛИНА. Есть будешь? (Даша кивает.) У него мобильник есть? (Даша кивает.) Не отвечает? (Даша кивает.) Ну ничего. Надо будет, он позвонит. (Даша кивает.) Ты ему что-нибудь говорила? (Даша кивает.) Ну вот, он и сбежал. Испугался. (Даша кивает.) Ничего, обнаружится. Ему самому страшно будет. У нас поселок хороший, люди живут из Большого театра и МХАТа, старые актеры, певицы и художники на пенсии, бесконечные дачные участки, но ведь людей никого не видно, одни заборы и деревья, ничего нет. Это не город, где можно зайти в магазин. Погуляет и позвонит. (Даша кивает.) Будешь суп или сразу второе? Фрикадельки? (Даша кивает.)

Лина ставит в микроволновку тарелку с супом.

ДАША. А как тут в полицию позвонить?

ЛИНА. А они не приедут. Когда пропадают подростки, полиция принимает заявление через три дня только. У наших знакомых тут два паренька сбежали, поругались с родителями, скрывались в лесу, потом залезли в пустой дом к соседям, взяли там сигареты… В полиции и на второй день не взяли заявление. Ментовка у нас в Гучках, это две станции на электричке отсюда. Сегодня суббота, в деревнях обычно свадьбы, на свадьбах, как всегда, поножовщина. Менты по субботам ездят на свадьбы сразу вместе со скорой. Мы уже знаешь сколько лет тут? По субботам менты на задержании на свадьбах.

МИЛА. Да! Боюсь, что ваш Никола не найдется.

ЛИНА. Найдется, найдется.

МИЛА. Тут шпана из деревни бродит по участкам. Подворовывают. И они чужих ловят. Своих знают и не трогают, только деньги отбирают у детей, кого в магазин послали. Чужих заваливают и бьют ногами по голове. Трахают без разбору. Ты сама же рассказывала. Ты еще боялась у Вероники на день рождения, что ее пьяных гостей поубивают. Калитку заперла на замок еще. Ты же, ты же говорила, помнишь?

Даша закрывает лицо руками, качается.

ВАДИМ. Так. Четко, кратко, что произошло?

МИЛА. Внимание, сейчас мы увидим интервью с заявителем о помощи.

ДАША (кивает). Нам уходить, я его еле оттащила от сетки, он искал вход, чтобы туда войти и погладить котят. Сказал, что хочет их взять на руки.

МИЛА. Да! Это запрещено. Как так можно, чужих котят…

ДАША. Ему в прошлый раз мой муж не разрешил взять у вас Бусю… Три года назад…

ЛИНА. Да, я хотела вам его подарить, все равно мы сибиряков всех раздавали… Но Вадим с Милой на рынок отвезли котят…

Вадим ест. Мила меняет ему тарелки.

МИЛА. Вадим, тут из деревни залезли к нам в чужой душ… как после них мыться…

ДАША. И Николка, наверно, подумал, что теперь, когда у его отца начинается новая жизнь… (Плачет.) Новая жена, то уже теперь можно взять котенка. Он прямо рвался к ним. Ну дурачок маленький, безумно любит кошек, это ему было бы утешение…

ВАДИМ. У Игоря твоего новая жена?

МИЛА. Ну еще не жена, но типа того.

ЛИНА. Котенок вместо отца, да. Котенок людям заменяет и детей…

МИЛА. Но котята-то дорогие, и у них карантин… Нельзя на руки хватать кому попало. Их готовят на выставки. Это стоит больших бабок… Если каждый будет брать… Ну что такое. Даже страшно было бы оставить животных в таких обстоятельствах, когда душ на глазах сейчас упадет. (Качает головой, с выражением глядя на Вадима.)

ДАША. Ну у него в это утро как отец умер. Надо было хоть чем-то утешиться. Он плакал, когда мы по Москве ходили рано утром и я ему сказала… Что папы больше с нами не будет. Он даже в меня плюнул… А, я уже говорила…

ВАДИМ (вытерся салфеткой, которую ему протянула Мила из своего пакета, повернулся наконец к Даше). Так. Четко, конкретно, что было дальше?

МИЛА. А вы не слышите то что ребенок плачет.

ДАША. Николка плачет? (Рванулась к дверям.)

ЛИНА. Нет, в коляске ребенок ее лежит с той стороны…

МИЛА. А им хоть кол на голове теши, этим в душе. Лин, сходи к его отцу, к рабочим, пусть выгонят девку, душ вымоют, ну что это такое.

ЛИНА. Неудобно.

ДАША. Николка плюнул мне на рукав и сказал, что меня не любит и тоже от меня уйдет. Мы так ходили. Я за ним, он от меня. Плакали оба. Потом мы пошли в «Макдоналдс», там умылись с дороги… И там я ему купила картошки фри и нам дали бесплатно кетчуп. На гамбургер и кока-колу не хватило. Денег не осталось почти. Лин, я у тебя одолжу на билеты, потом перешлю.

МИЛА. Так бы сразу и сказала!

ЛИНА. Хорошо-хорошо. Надо будет занять у соседей. Ну-ка ешь, ты со вчера ведь не ела. Вадим, кстати, корма закончились, последний пакет высыпала. А денег у меня нет больше.

МИЛА. Надо писать заявление в бухгалтерию в понедельник. Это они решают. Не Вадим. Он уже улетел в США.

ВАДИМ. Нет, вы не то рассказываете. Меня интересует, что было сейчас. Вот возле вольеры с кошками.

ЛИНА. Не плачь, говори.

МИЛА. Ребенок там орет, ну что такое! Просто на нервы действует! Человек приехал передохнуть!

ДАША. Он хотел войти внутрь в вольер.

Мила опять качает головой.

Я его все-таки оттащила от сетки, мы сюда еще вернемся, тут переночуем, ты завтра с ними поиграешь… А сейчас, говорю, мы поедем к папе, ладно? И ты увидишь его новую жену, с которой он поехал отдыхать. (Плачет.) Он нас обманул, что едет в Псков в командировку, он на самом деле взял эту новую жену и поехал с ней отмечать свою свадьбу. Он нас обманывал все время. И тебя, говорю, обманывал, что возьмет с собой на рыбалку и отведет на бокс. Ты веришь и ждешь все время. Удочку ты себе сам вырезал и под кроватью держишь. А он больше не вернется.

МИЛА. Вот зачем тебе это?

ДАША. Николушка, поедем с отцом попрощаемся. Увидишь, ему будет очень неприятно, что его обман вскрылся. Но нельзя все время врать и чтобы никто не догадался.

МИЛА (глядя в окно). Ну вот зачем такую пытку устраивать? Гнать их надо из душа!

ДАША. Чтобы он наконец понял, что мама всегда с ним, а его горячо любимый отец свалил.

МИЛА. Лина, пойди крикни им.

ДАША. Чтобы начать совершенно новую жизнь, без вранья, да, своей отдельной семьей. Мы втроем и моя мама. Ни на что не надеясь больше. Николка и моя Лиза мои единственные друзья и товарищи. Лиза тоже Игоря очень любит, я скрывала, что он ей не родной отец. Когда он ушел от нас в первый раз, это было три года назад, он поселился в семье, где рос его собственный ребенок, как оказалось, его дочь. Ей на год меньше, чем моему Николе. Видали? То есть Никола родился, и папочка через три месяца переспал с другой. Ну вот, он ушел к ним, к этой своей дочери Татусе, Лиза рылась, рылась, искала и как-то нашла за тахтой его записнушку, и там был ряд зашифрованных телефонов с инициалами. И стала обзванивать их, везде спрашивая Игоря. Везде, видимо, получала довольно свирепый отлуп, как я, когда он пропадал и приходилось его искать по старым номерам. И мне или демонстративно смеялись и бросали трубу, или кричали, что такие не проживают и забудьте этот номер навеки, девушка. И наконец Лизка все-таки напоролась на его новую семью, на тогдашнюю временную тещу. Теща говорит, а кто это. Лиза отвечает: «Его дочь Лиза». А та ей спокойно в ответ: «У него нет родной дочери Лизы, забудьте этот телефон. Он вам отчим». А нас не было дома. Лиза потом призналась, что чуть в окно не прыгнула. И стала меня терзать, а кто ее настоящий отец. А я не хотела говорить. Он страшный человек, ее отец. Он сектант. Ушел в тайгу со своими адептами. По другим сведениям, он проповедует в Майами.

Мила, взмахнув руками, выбегает.

ВАДИМ. Где в Майами? Адрес есть? Как его фамилия? Это важно сейчас.

ДАША. Нет. Я вам специально не сказала, где это. Это не в тайге и не в Майами. Забудьте. Лиза до сих пор хочет его найти.

ВАДИМ. Хороший член секты лучше безбожного алкаша. Да… Но потом ваш муж к вам все-таки вернулся?

ДАША. Да, Игорь был страшно привязан к Николке. И потом, видимо, там, в его новой семье, там было ему не очень. Ребенок родился, квартира маленькая, у его сожительницы мама, папа, сестра… Я Игорю позвонила, сказала, что Николка стал мочиться в постель и кричит по ночам. Они встретились в кафе. Никола его привел домой. Никола очень гордился. Уже не кричал во сне. Вел себя хорошо. Был счастлив. Но, как вчера оказалось, это все завязалось ненадолго. Пытка какая-то. Качели-карусели. Туда-сюда.

ВАДИМ. Ну хорошо. Вернемся к сегодняшнему дню. Вы отошли от вольеры. Дальше что?

Даша не может говорить.

ЛИНА. Ну поешь хоть что-нибудь. На тебе яблоко. Это наше, прошлогоднее. (Трет его о рукав, протягивает Даше.)

ДАША (берет яблоко и вдруг страшно кричит в сторону кулис). Никола! Николка! Иди поешь! Тут яблоко тебе дали!

ВАДИМ. И он вдруг в этот момент убежал от вас?

ДАША. Яблоко тут! Никола!

Шаги по крыльцу. Все смотрят на дверь. Входит МИЛА.

МИЛА (рассерженно). Ну хоть кол на голове теши… я начала стучать, они тогда душ пустили… Принимают холодный душ в чужом доме Вадима.

ДАША (возвращается, садится). Мы идем с Николой, и тут я на ходу роюсь в сумке и замечаю, что у меня пропал кошелек. Там хоть немного, но на электричку бы наскреблось. А потом я хотела занять у Игоря на обратный путь.

МИЛА. Как, после скандала?

ДАША. А что, он мне не муж? В семье всегда что-то происходит, но все же всегда заканчивалось!

ЛИНА. Ну. И как Николка исчез?

ДАША. Я стала рыться. У меня в сумке был полный ералаш. Но Никола никогда бы не взял чужое!

МИЛА. Никто тут не мог взять ваш кошелек. Мы все друг у друга на виду. Вы сами выронили. Вы ведете как больная! Сама все потеряла и истерит.

ДАША. Я Николе говорю: по-моему, я оставила у Линочки кошелек, я сбегаю. И пошла. А сама все рылась в сумке. Все наши денежки, говорю, пропали! Подожди меня! Ой, ребенок плачет? Николка? (Кидается к двери.)

МИЛА. Это не ребенок кричит, это девка воет, я слышала! Они якобы моются там, в душе!

ДАША (стоя в дверях). И уже подбегая к вашей даче, я нащупала кошелек на дне сумки. Зажимаю кошелек в кулаке, оглянулась, а Николки нет. Голова совсем пустая, там как колокольный звон.

МИЛА. Да! Звон! Шизофреник.

ДАША. Руки-ноги трясутся. В районе желудка горит лампочка тревоги. Побежала. Кричала.

ЛИНА. Выпей-ка чаю. (Наливает ей чаю, протягивает чашку.)

ДАША (не беря чашку). Спасибо. (Кричит.) Нико-ла! Иди выпей чаю! Он не пил чаю с самого вчерашнего вечера. (Рыдая.) Никола!

ВАДИМ. Ну не надо, не надо. (Гладит Дашу по рукаву.)

МИЛА. Ты что, она сошла с ума. Не видишь? Надо вызывать психоперевозку.

ВАДИМ. Говори тише, говорить надо спокойно, а то мне ничего не понятно. Что было дальше?

ДАША (вопит). Нико-ла! Чай пить! (Вадиму.) Я уверена, он меня слышит и он вернется. Ему страшно хочется пить. Как мне.

ЛИНА. Пей, когда он придет, я ему налью еще чаю. Пей, пей. (Подносит ей к губам чашку, Даша немного отпивает.)

ДАША. Ну вот, когда я вернулась на старое место, Николы там не было. Я стала бегать туда-сюда. Когда я в третий раз пробежала мимо будки сторожа, я поняла, что хожу кругами. Кругами, понимаете? (Чертит в воздухе спирали.) Все кругами и кругами, кругами и кругами.

Мила берет со стола чашку и выплескивает Даше в лицо.

ВАДИМ. Не надо, не надо.

Мила вскакивает, замахивается, чтобы дать Даше пощечину, но Лина перехватывает ее руку. Сажает Милу на стул.

ДАША. Я должна идти, всё. Надо искать. Но я не могу идти. (Начинает кричать.)

ВАДИМ. Он найдется, он скоро сам найдется. Мы его поищем, успокойся, Даша. (Берет ее за руку, щупает пульс.)

ЛИНА. Он ведь все тут ходы-выходы знает, он с ребятами бегал три года назад. Когда вы тут жили… Он не потеряется. Он просто убежал. Ты поняла? Скорее всего, он пошел на станцию.

ДАША. У него же нет денег совсем! Там не пускают без билета!

ВАДИМ. Значит, он пойдет пешком по рельсам. Тут мы его и догоним.

ДАША. Тут километры. Дачные километры. Он за три года все забыл. Он и вашу-то фамилию не знает.

ЛИНА. Здесь нас все называют теперь «кошкин дом» вместо фамилии.

ДАША. Он ничего не ел с десяти утра! И не пил со вчера вечера! И я ему не купила кока-колы! Каждая копеечка на счету. Я ему и на поезд взяла детский билет. Он маленького роста! Он еще стеснялся и боялся, что в поезд не пустят. (Кричит.) Нико-ла! Вернись! Мы никуда не едем! Верни-ись! Прошу тебя!

МИЛА (встает с протянутой ладонью, хочет дать Даше пощечину). А ну, уймись!

Лина с силой сажает Милу.

ВАДИМ. В доме валерьяновка есть? Что-нибудь?

ЛИНА. Есть, есть, осталось две таблетки. Мне наша Ольга Петровна выписала от бессонницы. Ты ничего не пила?

ДАША. Нет.

ЛИНА. А то в сочетании со спиртным это может дать кому, Ольга Петровна сказала. (Выбегает.)

ВАДИМ (перебивая разинувшую рот Дашу). Что ты обычно принимаешь? Что тебе купить?

Вбегает ЛИНА, сует Даше в рот таблетку, дает запить. Насильно держит чашку у ее рта, обливает ее.

Он ведь знает, где станция? Он скорей всего пойдет по шпалам.

МИЛА. Не дай бог. Тут у соседей два парня пошли по рельсам… Я помню…

Даша встает, идет к двери. Лина ее сажает на диван.

ВАДИМ (делая знак, что это секрет). Я пойду на станцию, дальше быстро по шпалам. Я его найду. А ты, Лина, пробегись до деревни. Поспрошай бабок.

МИЛА. Самолет же! Самолет в США!

ВАДИМ (не слушая). Может, он через деревню на шоссе подался. У нас тут только две дороги, на Трухановку и на станцию. В лес он не пойдет. Как был одет Никола?

ДАША. Он был одет… Так. Джинсы. Белые кроссовочки, белые носочки, синяя маечка… (Кричит.) Нико-ла!

ВАДИМ. Ну все, я пошел.

МИЛА. Я с тобой, я не в силах больше этот распад наблюдать, этот вой. И ты можешь не услышать сзади себя поезда, а я услышу.

ДАША. Я с вами. (Встает, неловко поворачивается, оседает на пол.)

МИЛА. Истерика шизофреника. Пошли.

МИЛА и ВАДИМ выходят.

На экране мальчик идет по шпалам, видна только его спина.

ЛИНА (набирает воду из чашки в рот, прыскает на Дашу. Поднимает ее, кладет на диван). Он найдется, я чувствую. Он найдется. Вадим, у него интуиция, он настоящий охотник. У него связи в полиции. У тебя фотография Николы есть? (Молчание. Лина опять прыскает водой на Дашу.) Говорю, у тебя фотка Николкина есть? Фотография есть?

ДАША. Да. Есть. Сейчас. В кошельке как раз. Где моя сумка? Не могу найти опять кошель. Что такое. Он ведь большой! Украли, всё.

ЛИНА. Дай сюда. Вот твое портмоне. Это?

ДАША. Дай мне. Там нету денег!

ЛИНА. А, вот в нем фотография Николы. (Вынимает фото из портмоне.) Сейчас сделаем копию на сканере.

Возится со сканером, отдает Даше фото, та прячет его обратно.

ДАША. Это ему было семь лет. Я с тех пор таскаю с собой. Сейчас ему двенадцать. Где он бредет? Где? Он голодный. Я его сюда завлекала, что тут его покормят… Что подарят ему Буську…

ЛИНА. Буську увезли… До сих пор сердце ноет. Они же были красивые, здоровые котята. Пушистые. Зачем они с Милкой их увезли… В семь утра, когда мы с Вероничкой спали…

ДАША (вопит). Нико-лаа!

ЛИНА (плача, прыскает воду из чашки Даше в лицо). Не надо кричать, парень вообще услышит, испугается. Ты зови его как обычно, как из форточки. Николка, домой. И всё. (Звонок.) Да, мам. Сейчас у меня люди, важный вопрос обсуждается. Да… Да… Ну не надо все время его мерить. Ты чихнешь – оно повысится. Ты звонила Ольге Петровне? Ну звони ей, целую. (Отключается.) Но Вадим его догонит. Он быстро бегает по шпалам. Мила только тормоз, она ходит медленно. Знаешь, что я тебе скажу (смотрит, прыскает на лицо Даше воду), знаешь, что скажу, Дашечка, что она, может быть, не осознавая того, влюблена в Вадима моего. Ты тоже, наверно, догадалась. Только он не подозревает, как всегда. Она себе вообразила бог знает что. Уже она с ним спит… Он, бедный, импотент, а она с ним спит, вообрази. (Хихикает.) Но они молятся вместе. Читают свои тексты. Бормочут что-то. Не знаю, что у них за вера. Он меня пытался приобщить, приносил какие-то лакированные брошюры… Американские. Милка на них спит… Да ладно, хороший сектант, как он говорит, это лучше чем пьяный безбожник.

ДАША (кричит). Никола! Мы никуда не уходим! Не едем к папе! Иди сюда, чай тут!..

Пауза.

ЛИНА (говорит, как бы обращаясь к себе). Но дружба между мужчиной и женщиной – это святое вообще-то дело. Я приветствую их общение. Любовники ссорятся, начинают друг друга ненавидеть, специально портят любимому все существование, а друзья, мужчина и женщина, могут дружить всю жизнь, хотя их супруги бешено ревнуют, за исключением меня. Вот я, представь себе, дружу с соседским Митьком, который вырос у меня на глазах, сходил в армию, вернулся, он является все время ко мне поговорить. Любит помочь, даже когда не просят. Мать его работает судомойкой в санатории, каждый день притаскивает бидон объедков. Когда у кошек корма кончились, парень принес нам в дар целую кастрюлю мясных обрезков. Двадцать два года ему. А уже человек. Хороший парень.

Даша набирает воздуху, начинает кричать, Лина прыскает воду на ее лицо.

Ну и вот. Он еще школьником тут вертелся, он кошек безумно любит. Дома у него мама, тетки две, сестер сколько-то, четыре, что ли, эти двоюродные и свои. Он у них один, они его называют генерал. Мечтали его женить, а он пришел из армии и сказал, что там в увольнительной уже женился. Кто, что, матери плохо было, сестры на него орали. А он говорит, в паспорте поглядите. Ждите, заявил, моя жена приедет с дитем и поселится. По-моему, он даже нарочно им про какого-то своего ребенка придумал, чтобы они отвязались. Ну вот, теперь на работу не хочет, ко мне приходит с утра, с котами возится, в Интернете сидит, заменяет меня, когда я уезжаю в Москву. Не видела бы я этой Москвы никогда! Да-аш! (Прыскает воду из чашки Даше в лицо.) Он хочет подготовиться на ветеринара. Я ему учебники дала. Математикой с ним занимаемся. Самое слабое место – диктанты. «Маль-чег» написал, честно. Маль-чег. Он сказал, на него влияет язык Интернета.

ДАША. Никола тоже писал «маль-чег». (Внезапно кричит.) Нико-ла!!!

Лина прыскает воду Даше в лицо.

ЛИНА. Тише, тише будь. А то он совсем спрячется, если он здесь. Дети жутко боятся скандалов между родителями. Ну и вот. (Присматривается к Даше, прихлебывает из чашки, но не прыскает пока что, глотает набранную в рот воду.) Так. На чем я замолчала? А. Ну а потом мы узнали, что в Москве уже есть пара синеглазок как у нас, и нашли мальчика нашей принцессе Грейс Келли. Ну и пошли котята котят. Ты сказала Николе, на какой станции сейчас живет твой Игорь? По какой дороге?

ДАША. Николе?

ЛИНА. Да. Ему.

ДАША. Не помню… Ничего не помню… Николе? (Набирает воздуху в легкие.)

ЛИНА. О-ппа! (Прыскает Даше в лицо.) Ну вот, теперь у нас целый народ ганделупский синеглазый. Наши коты активно ездили к невестам… От каждого брака нам внучок. Мы уже все ганделупцы друг друга знаем, знаем нашу родину. Участвуем в выставках. Теперь решили заняться разведением лысых кошек. Голые называются. Они знаешь какие горячие? Сорок градусов постоянная температура шкурки. А шкурка у них как мягкий плюш. Если мы наберем заказов с предоплатой, то сможем устроить их привоз. Единственная проблема наших ганделупцев, что у них нет документов. Родословной. Оп-па! (Прыскает водой.) Ганделупа – это развивающаяся страна, там все, кроме правительства, ходят пока что голые, прикрываются листьями местного лопуха метр на метр (показывает) и спят прямо в ямках. Иногда на писях у мужчин надеты такие рога. Это их праздничный прикид. Ты меня слышишь?

ДАША. Да. На писях праздничный прикид. (Рыдает, уклоняется от прысканья.) Попробую позвонить. (Набирает номер, потом другой, слушает.) Вне линии связи. Как сговорились.

ЛИНА. Это очень хорошая таблетка. Я плохо сплю. Мне все время кажется, что кто-то ходит по участку. Вот сейчас кто идет, слышишь? Из душа они вышли? Или еще кто… Я своего мужа редко вижу. По субботам, и то иногда. И дочь моя сюда не ездит, живет со своим бойфрендом, я к ним езжу, вожу еду. Все меня забыли. Кроме Мити.

ДАША (жалобно). Я хочу пойти поискать Николу.

ЛИНА. Ну давай. Пошли. Встать можешь?

ДАША. Сейчас. (С трудом встает, шлепается на место.)

ЛИНА. Нет уж, давай ложись и поспи. Ты же не спала. Это очень сильная таблетка. Я сама пойду поищу.

ДАША. Он меня увидит, опять убежит. Я для него сейчас самый страшный человек на свете.

ЛИНА. Но и оставлять тебя одну я не буду. Сейчас, стой. (Звонит.) Митек, зайди? А. Ну давай. (Даше.) мы оставим сейчас тут моего помощника, а сами поплетемся поглядим.

Входит МИТЯ.

А, это ты был тут ходил? Ну хорошо. Мить, познакомься. Это моя подруга Дашка. Сейчас мы с ней пойдем пройдемся, у нее тут небольшое приключение, пропал сынок, парнишка двенадцати лет, на нем что?

ДАША. Джинсы, кроссовки, майка, бейсболка. Майка синяя, кроссовки белые, носочки белые, нарядился как на праздник. Кремовая кепочка-бейсболка. Над левой бровью шрам, упал и о край пианино. Шрам от аппендицита на животике справа. Глаза синие. Волосы светлые кудрявые. На шее сзади родинка.

МИТЯ. Что, тело опознаём?

Даша открывает рот, Лина быстро отхлебывает воду, Даша молчит.

ЛИНА (проглатывает воду). Нет, он тут заблудился, в поселке. Вот его фото, я отсканировала. (Показывает на компьютере).

Митя садится за компьютер, быстро печатает. Лина укладывает Дашу на диван. Входит МИЛА.

МИЛА (снимая босоножки). Вадим меня послал караулить дом сюда. Я слишком медленно хожу по шпалам.

ЛИНА. Ну да, на каблуках-то.

МИЛА. Он сказал, ты тут каблук сломаешь. Беспокоится обо мне, не дает на меня упасть пылинке.

ЛИНА. У него сейчас другие задачи, побыстрее идти. Мы с ним всегда очень быстро ходим.

МИЛА. Куда?

ЛИНА. Да мало ли куда. (Задумывается.) А, раньше за грибами бегали. Я не отставала.

МИЛА. Нет. Со мной он ходит всегда медленно и очень внимательно. Под локоть поддерживает, беспокоится.

ЛИНА. Да, да, он о тебе всегда так хорошо отзывается, незаменимый секретарь. Мы с Дашенькой сейчас собрались, но что-то она не слишком может, тяжелую таблетку приняла. Хорошо, что она с нами не пила, а то бы у нее могла от этой таблетки кома возникнуть… Вот встанем и обойдем поселок до леса. Потом добежим до Трухановки, посмотрим на шоссе. Автобус Николу… (пауза, смотрит на Дашу, берет чашку в руку) его не возьмет, он без денег?

ДАША. Ни копеечки. Я всегда боюсь, что большие ребята отбирают, потрошат карманы. Хорошо, что он пока маленький, около школы иногда хулиганы снимают с ребят кроссовки. Но большого размера. Детские не берут. Отнимают мобильники, часы. Может, уже и телефон отобрали у Николки.

Лина набирает в рот воды. Ждет. Глотает.

МИЛА. Вы идите. Я посижу подожду. А вот вы что тут делаете, молодой человек?

ДАША. Это сосед, Митя. Познакомьтесь, это тетя Мила.

Митя встает, протягивает руку Миле. Она отрицательно мотает головой.

МИЛА. Меня-то зовут просто Милена Георгиевна.

МИТЯ. Меня Дмитрий Юрьевич.

МИЛА. А вот почему посторонний пацан деревенский тут играет на компьютере? Это компьютер для игр? Это место для забав? Это офис.

ЛИНА. Да просто я его посадила пока подежурить на телефоне, ничего страшного. Сиди, Митек. Поиграй пока там.

МИЛА. Это дом Вадима, не так ли?

ЛИНА. Ну да.

МИЛА. Я его заместитель, верно? Его помощник, да?

ЛИНА. И что?

МИЛА. Ты не способна охранить его покой. Очень много посторонних и много не нужных Вадиму людей. Это его выходной. Это его дом. И это не его люди.

ЛИНА. Ты права. Мои люди. Мои гости.

МИЛА (улыбаясь). Это не твой дом, чтобы водить сюда много посторонних. Не твой!

ЛИНА. Тогда подождем его самого, как он решит, хорошо?

МИЛА. Я-то знаю, что он решит. И это вредно для его здоровья.

ЛИНА. Зато полезно для души.

МИЛА. А я слежу за его здоровьем как раз. Душа его работает пять дней в неделю беспрерывно! Нужен перерыв! А сегодня, в свой день отдыха, Вадим, вместо того чтобы выспаться раз в неделю перед ночным перелетом, бегает по железной дороге. Я против. Мы, его помощники, должны соблюдать его режим. Он важен своим людям.

ЛИНА (смеется). Ну и люди важны же для него. Мы все!

МИЛА. Но у него выходные!

ЛИНА. Он взрослый человек и сам распоряжается своим временем.

МИЛА. Он жертвует собой, собственным отдыхом, неужели непонятно?

ЛИНА. Сегодня, кстати, и ты выходная, успокойся. Твои компетенции временно не работают. Сядь, отдохни.

МИТЯ. Точно. (Поворачивается к компьютеру, продолжает игру.)

МИЛА. Неужели тебе его не жаль? Ты же самый его близкий человек!

ЛИНА. Прости. Ты только что сказала, что я здесь никто. Дом не мой.

МИЛА. Я так не говорила. Это ты ляпнула.

ЛИНА. Имеющий уши да слышит.

МИЛА. Вы хотели уходить? Так идите. Я покараулю пока что дом.

ЛИНА. В этом нет необходимости. Отдыхай. Ты не на работе.

МИЛА. Этому пацану тут нечего делать.

ЛИНА. Он играет в компьютерную игру. Пусть сидит.

МИЛА. Это компьютер, купленный Вадимом?

ЛИНА. Вот как раз нет. Это мой компьютер. Предъявить чек?

МИЛА. А на чеке разве есть имя покупателя?

ЛИНА (смеется). Нет.

МИЛА. И разве все, что в доме, не является собственностью владельца? Движимое и недвижимое?

ЛИНА. Да. Но ты выходная, отдыхай.

МИЛА. Ты здесь никто. Дом Вадима. Фирма его. Территория его. Коты его. Ты же даже не жена ему.

ЛИНА. Мы свободные люди в свободной стране.

Даша поднимается, идет, пошатываясь, к дверям. Собирает вещи. Лина силой возвращает ее на диван.

МИЛА. Молодой человек, из-за вас столько неприятностей. Идите домой. У вас что, дома нет компьютера?

ЛИНА. Мы собирались уйти с Дашей, я его вызвала, попросила покараулить дом. Он согласился в свой выходной день.

МИЛА. Теперь я тут, я покараулю. Идите, молодой человек.

Митя сидит за компьютером.

Я бы хотела на свободе выпить чашечку кофе. Одна.

ЛИНА. Сварить тебе кофе?

МИЛА. Как-нибудь я справлюсь сама. Ты огород дерьмом поливай. За кошками ухаживай. А не за мной. Идите, идите. Все идите вон отсюда.

ЛИНА. Кофе поджаренный в зернах в железной банке.

МИЛА. У меня с собой. И не надо мне подсказок. Это дом Вадима. Вадим скоро будет. Он добежит до следующей станции, а там сядет в обратную сторону. Не до Москвы же ему тащиться. Бред какой-то, все эти погони. То за мужем, то за ребенком. Все от нее расползлись как тараканы. При чем тут Вадим? Идите, идите. И ты, парень, двигай отсюда.

МИТЯ. Выгнать ее?

ЛИНА. Да ну. Пусть сидит.

МИТЯ. Я могу. Кляп в рот, руки-ноги свяжу, до станции донесу, в вагон суну.

МИЛА. Бандюга.

МИТЯ. Или к нам в сарай, Рекс ее не выпустит.

МИЛА. Бандитская шайка. Вы что? Полицию вызвать?

МИТЯ. Я могу вызвать, у меня дядя Костя там капитан.

МИЛА. Оборотни в погонах? Так? Мы этим займемся, угрозами кляпа и собаки. Вы у меня попомните! Я вам устрою! (Плачет.) В дом уважаемого человека… Ездиют какие-то профуры сидят… Вообще гопники, уголовщина…

ЛИНА. Ну успокойся, что ты взъерепенилась. Ты в гостях на даче, ты свой человек, ты сидела вязала, воздух свежий. Никто не трогает. Дать тебе таблетку?

МИЛА. Дай.

ЛИНА выходит.

(Плачет.) Я все могу! Если есть фотография ребенка, я ее по Интернету разошлю от имени фонда по всем отделениям полиции. Посторонним и бандитам тут не место!

МИТЯ. Бабуля, хватит.

МИЛА (плачет). Я очень беспокоюсь за Вадима, он может не услышать электричку сзади. Тогда мне не жить.

МИТЯ. В прошлом году два как раз парня опоздали на последний поезд, пошли по рельсам в Гучки. Хоронили что осталось всем поселком. Гробы не открывали.

Даша начинает опять еле-еле собирать вещи, плачет.

МИЛА. Гопник деревенский.

ЛИНА входит, дает Миле таблетку. Дает запить. Мила пьет, а таблетку прячет в карман.

ЛИНА. Надо позвонить в полицию. Правда, они очень неохотно берутся разыскивать подростков.

ДАША. Он не подросток. Ему двенадцать еще только лет. Он ребенок, понимаете?

МИЛА. Сейчас акселерация. Сдвинулись возрастные границы. Мы знаете сколько уже пристроили детей двенадцатилетних матерей?

ДАША. Он еще маленький. Маленького роста.

МИЛА. Вот все приметы нужны.

ДАША. Джинсы, кроссовки, майка, бейсболка. Майка синяя, кроссовки белые, носочки белые, нарядился как на праздник. Кремовая кепочка-бейсболка.

МИТЯ (не оборачиваясь от компьютера). Дальше. Над левой бровью шрам, упал и о край пианино. Шрам от аппендицита на животике справа. Глаза синие. Волосы светлые кудрявые. На шее сзади родинка. Я уже послал по имейлу фото и словесный портрет дядьке в отделение в Гучки. Я ему написал, попросил разослать. Не беспокойтесь. Землю будут рыть. Мой дядька капитан, друзей-ментов у него вагон.

МИЛА. Мы по Москве разошлем, не беспокойтесь.

МИТЯ. А мы по всем железным дорогам.

Даша подходит к Мите, смотрит в компьютер.

ЛИНА. Ну что, почесали? Пройдемся с тобой. Митек, оставляю тебя на хозяйстве.

ДАША. Все правильно написано. Пошли. (Стоит не двигаясь.)

МИЛА. Я посижу, не надо никого чужого. Идите все. Всё нормально, таблетку выпила, я пришла в себя. Иди, так называемый Митек. Я на месте. Буду ждать Вадима. Он придет, ляжет отдохнуть. Я его уложу хоть минут на двадцать. Вы подольше гуляйте. Он должен побыть в одиночестве тут со мной.

ЛИНА. Так он может не один прийти, с ребенком. С Николой. Николу-то надо покормить, умыть.

МИЛА. Ну не думаю, что это понадобится. Вадим мне сказал, что две остановки он не пройдет по шпалам. И потом, мальчик может идти по дороге вдоль рельсов, среди кустов. Прятаться. Его вообще не поймаешь. Он же от матери бежит. Он ее боится уже. Это навсегда. Я такие случаи знаю, подростки бегут из дома, возненавидев мать. Это вообще плохо кончается. Особенно с домашними детьми. Они не приспособлены, быстро гибнут. Их ловят на вокзалах сутенеры, завлекают гамбургерами и кока-колой и отвозят к педофилам.

ДАША (не двигаясь). Ты дрянь. Какая же ты дрянь.

МИЛА. Ну почему же. Это обычная практика, у нас полно данных. Насилуют мальчишек.

ДАША. Ты дрянь.

МИЛА. Это не я, а ты дрянь. Довела мужа и сына до предела.

ЛИНА (Даше). Не слушай ее, она не в себе.

МИТЯ. Лин, давай я ее выгоню.

ЛИНА. Нет, она гость. Ты играй, играй. Мало ли что говорит старая бездетная тетка.

МИЛА. А! Я-то давно хотела тебе сказать…

МИТЯ. Нет, я ее выкину.

МИЛА. Получите срок, молодой человек. За мной такие силы. Ну и вот. Я хотела давно тебе сказать…

ЛИНА. С таких слов обычно начинаются очень серьезные дела.

ДАША. Дрянь паршивая. А! Она Яго! Она ревнивая Яго! Баба Яго!

МИЛА. Что она тут бормочет… Лина, я давно хотела тебе сказать…

ЛИНА. И я хотела тебе сказать…

МИЛА. Хочу тебе сказать…

ЛИНА. И нечего мне говорить.

МИЛА (засмеявшись). Да я с Вадимом живу уже десять лет!

ДАША. Ты дрянь, какая же ты дрянь. Вон отсюда!

ЛИНА. Десять лет? Это когда Вероничке было шесть лет и она год лежала в туберкулезном санатории? В гипсовой кроватке? И я ездила к ней каждый день и возвращалась ночью?

МИЛА. Не помню. Мы с Вадимом трахались. Для нас никто не существовал, только я и он. Ему было не до тебя и не до твоей дочери. Она не его! Как выяснилось!

ДАША. Яго.

МИЛА. По воскресеньям Вадим чуть не плакал, что приходится ехать в туберкулезный санаторий и отрываться от меня. Субботы мы проводили здесь, а ты сидела с дочкой Вероничкой в больнице все выходные и спасибо, ночевала у кого-то там. Это был наш медовый год.

Звонок.

ЛИНА. Алло! Кошкин дом два. А! Привет, ма, ну как ты? А… Какое? Так. Ты приняла уже все? Ну подожди еще… Да не меряй больше давление это! Опирайся на утренние данные. Дозвонись Ольге Петровне… Да. Да, хорошо. Ма, мне тут надо бежать уже, созвон! Пока.

МИЛА. Только я и Вадим в целом мире. И оргазм за оргазмом.

ЛИНА. Митек, иди домой, нечего тебе это слушать.

МИТЯ выходит.

МИЛА (вслед ему, запирая дверь на щеколду). И больше сюда не ходи.

МИТЯ с той стороны бьет ногой в дверь, исчезает.

И вы идите все отсюда. Нечего тут в чужом доме сидеть ждать. Все кончено.

ДАША. Дрянь паршивая.

Мила подходит к холодильнику, достает бутылку вина, наливает в чашку. Лина берет нож, двигает стол в угол, встает на него прямо в резиновых ботах, что-то пытается сделать в углу.

ДАША. Дрянь Яго. Баба-яга.

МИЛА. Даша-Даша, успокойся, на-ка таблеточку.(Достает мз кармана таблетку. Всовывает Даше в рот.) И вот запей-ка вином. Тебе надо. Сядь. (Сажает ее, запрокидывает ей голову. Хватает ее за голову, прижимает край чашки ко рту Даши, вливает туда вино.)

ДАША (кашляет, кричит, хватается за горло). Лина! Зачем вино! Она… Это вино! Поищи Николу. Иди! Иди, умоляю тебя… Что ты там дергаешь веревку! Иди, прошу, найди моего… моего Николу…

Лина, находясь на столе, наклоняется, берет со стола нож, стоит, держа его в руках. Смотрит на него, на Милу. Мила пригибается, ползет за письменный стол.

Лина срезает конец веревки с гвоздя, держит веревку в руке.

Я уже не могу встать. Ну прошу, пойди поищи его… Николу. Он ведь погибнет! Давай иди! Не надо! Не на-до! Брось! Брось веревку…

Мила отрезана от выхода. Она берет тарелку и, сев на корточки, прикрывается ею как щитом. То горло, то живот.

ДАША. Она шлюха. Гадина. Соска рваная. Я из Петербурга, я не умею матом. Она вонючка. Гнилая мочалка. Прощайся с жизнью. Прихлебательница у спонсоров. Секретарша, сосущая у шефа. Воровка детских пособий. Убийца инвалидов. Ты несешь разврат. Тебя убить надо.

Лина с веревкой в руке и ножом в другой соскакивает, берет стул, идет в противоположный угол комнаты. Там проделывает ту же манипуляцию с другим концом веревки. Деликатно проходят обратно двое рабочих. Не смотрят по сторонам. Здороваются.

МИЛА (сидя за стулом). Катитесь отсюда, да.

Рабочие быстро уходят в боковую дверь. ЛИНА соскакивает, движется с веревкой к умывальнику, берет мыло. Отодвигает стол, выходит на улицу.

(Даше). Подыхай, ты, никому не нужная старая мочалка. (Набирает на мобильнике текст.)

ДАША. Сосешь из Вадика всё – силы, деньги, жизнь семьи.

МИЛА. Я просто пью сперму. Пила бы ты сперму, тебя бы не бросили как падаль.

ДАША (приподнимается, смотрит в окно). Линочка вошла, стоит перед душем…

МИЛА. Душ освободился, что?

ДАША. Линочка стоит перед душем с веревкой. С мылом и веревкой.

МИЛА. Бон вояж. Туда и дорога.

ДАША. Беги, проси прощения. Она сейчас повесится…

МИЛА. Хара кири.

ДАША. Линочка! Ли-ина!..

МИЛА. Правильно делает. Ей не жить, она все поняла.

ДАША. Вадим тебя погонит. Я все ему расскажу.

МИЛА. Уже не успеешь. Да он никого не слушает. У него так устроены уши. Он только себя слышит. Это для него самая важная самозащита.

ДАША. Защита? От кого? Я же не могу двигаться, ты видишь. Совсем. Ноги не слушаются. Спаси Лину! Она сейчас уйдет! Я умираю.

МИЛА. Она всегда надо мной смеялась втихую, не принимала меня за человека. А у меня там все с мышиный глазок, понятно? Это он, он мне сказал.

ДАША. Я не могу двинуться… Я не могу…

МИЛА. Можешь прекрасно. Если твоего Николку на твоих глазах будут насиловать… Пьяные подростки из деревни Трухановка… как сейчас недалеко отсюда… (Смотрит в компьютер, ищет.) Так, так… (Набирает номер.) Алло! Скорая психиатрическая? Тут одна женщина пошла в душ вешаться. Заперлась там на щеколду. Сорок с лишним лет. Лина Николаевна… Фамилию не знаю, я случайный человек, приехала к ней покупать кота… У нее кошачья ферма тут, кошками торгует… И вторая женщина приняла большую дозу наркотиков и алкоголя. Коллективное самоубийство. Я улетаю в Америку срочно. Адрес? У них фирма по продаже кошек… Деревня Трухановка, их тут все знают. Кошкин дом два, фирма называется. Она взяла нож, типа всех зарежу, схватила веревку, мыло и в душе заперлась, я посмотрела в окно… Нож с ней, будьте осторожны! Душ слева от дома, как войдете в калитку. Меня как зовут? Неважно. Это благотворительный фонд «Свет во тьме». Записали вызов фонда?

Кладет трубку, долго, минуты три, смотрит в окно. Пожимает плечами. Смотрит на часы, кивает. Берет со стола небольшой нож, осматривает его, берет сковороду, загораживается ею, как щитом, подхватывает сумку и осторожно выходит. За порогом с силой швыряет сковороду обратно в комнату. Грохот. Заглядывает на террасу. Смотрит на Дашу. Та неподвижна. Исчезает. Звучит и замолкает сирена скорой помощи, затем стук, бряканье, топот, крики «Что такое?», «Что такое? Помогите!», «Боже мой, помогите!».

Из двери высовываются головы, скрываются, снова появляются – и как муравьи по своей тропе, осторожно уходят рабочие с узелками, лопатой, ведром и полиэтиленом.

Звучит музыка, над сценой вспыхивают каскады света. Голос, объявляющий: «Это конкурс „Талант“!» Аплодисменты.

Второе действие

Те же декорации. ЛИНА за компьютерным столом в стороне.

ДАША сидит на диване. Горит свеча.

ВАДИМ входит, каменеет.

ВАДИМ. Ооо! (Останавливается, стоит как вкопанный.) А почему света нет? Во всем поселке нет, я ехал… Кто это тут? Кто? Вы две? Вы две живы? Вы живые? А я-то беспокоился… Ехал сюда как на казнь… А вы обе две живы. Спасибо тебе, спасибо тебе сан теянархос отк гоб шан, что несовершенное теалед совершенным. (Складывает пальцы как Мила, опускается на локти, подняв зад.) Как в адову пропасть спустился…

ДАША (загробным голосом). Ты догадался заранее. Нас нет. Мы умерли. Нехристь, ты попал в чистилище вместе с нами.

ВАДИМ. Так что буквально с плеч долой. Как я рад вас видеть! Ооо! Какая приятная неожиданность! Ооо! Здравствуйте вы все обе! А до меня докатывались сведения, что это… Что это самое… Какое приятное это… А это… Оказалось… Что сидите тут… Это… Свет отключили? Еду по поселку, ничего не горит… А я все думал, что то, что моя подруга по жизни повесилась из-за любви ко мне, это мы прощаем, потому что это акт высокого самоухода, самопожертвования по типу тиваносс-сосчияая.

ДАША. Да нет, мы мертвые. Ты на тот свет попал. Сначала мы попали в чистилище, а потом нам всем прямая дорога в ад.

ВАДИМ. Ты тут брось здесь разводить ахинею… Что, так сказать, мелешь. (Складывает пальцы.)

ДАША. Это пока тут преддверие, нам еще десять дней ждать, а потом нас ввергнут в пекло. Твой самолет ведь взорвался, ты не заметил, спал, наверно. И ты тоже взорвался. Мы знаем это тут, мы всё объемлем разумом. И твоя сожительница тоже возбухла от огня, вздулась, зажарилась, лопнула, почернела и понеслась горелыми лоскутьями наземь в ледяной атмосфере десяти километров над землей. И все дальнейшее тебе кажется. Прилет, аэропорт, приезд сюда. Ты же не знал при жизни, что тебя ожидает потом. Что после своей смерти ты попадаешь в чистилище, через сорок дней мытарств тебя с нетерпением ждет дьявол, в которого вы никто не верили при жизни, а если есть Господь, есть и он, и он верил в вас, хохотал от радости каждый раз, когда вы совершали предательство, гнусность, когда вы воровали, развратничали, совращали пенсионерок, проявляли безжалостность и скупость, когда вы охотились за душами, увлекали их в свои сети, толкали на суицид и получали от них все, и он тебя дождался. И мы тебя дождались. Ты на том свете. Приветствуем тебя. Это преддверие ада. Мы сюда попали, она как самоубийца, я как распутница, ты как еретик и сектант, развратник, убийца, вор и изменник. Но мы сорок дней не можем отсюда никуда уйти, и ты будешь с нами здесь еще наши десять дней. А потом один будешь тут торчать еще месяц. Без света, без солнца, никакой еды, будешь мучиться от жажды и голода. И только потом тебя сунут в котел, и ты будешь кипеть в котле навеки. За то, что изменил Господу нашему Иисусу Христу.

ВАДИМ. Ну хватит, это… Бред говорить. Значит, вы живы. Слава тебе, Господи. А Милка мне призналась, что вы покончили с собой прямо после моего отъезда. А то я звоню, действительно, никто не откликается. Ни Линка, ни Вероника.

ДАША. Ты взорван.

ВАДИМ. Ну вот, вы живы.

ДАША. Да нет же, говорю тебе. Мы умерли благодаря твоей Милке. Она сразу прямиком провалилась в адскую щель, без чистилища. В вечный лед. Она убила меня и толкнула Лину на смерть.

ВАДИМ. Нет, она поехала домой, к нам на квартиру. Она ждет, что я ей позвоню, что тут здесь на даче. Боится сюда как бы ехать. Но велела привезти овощей свежих.

ДАША. Нет, она в аду, в аду.

ВАДИМ. Да. Дорогая родина нас встречает. Слава богу, возвращаемся на круги своя. Гуд-бай, Америка.

Вадим подходит к холодильнику.

ДАША. Не прикасайся! Тут нам запрещено пожирать пищу, а то прямо сейчас тебя будут рвать крючьями. За схваченный кусок ты покроешься жгучими волдырями еще до ада, и кожа у тебя слезет клочьями.

Вадим останавливается, скрещивает пальцы.

А вот это бесовское сложение перстов толкнет тебя прямиком на дыбу, и кости твои с хрустом перевернутся.

Вадим сует руки в карманы.

ВАДИМ. Давно света нет? Лина?

ДАША. Мы в аду, тут нет света.

ВАДИМ. Лина?

ДАША. Она тебя не простила.

ВАДИМ. Лина, ну извини.

ДАША. Твоя Милка сказала, что ты с ней сожительствуешь уже десять лет.

ВАДИМ. Не слушайте ее, она врет. Ее, так сказать, видения. Поехал сюда специально, так хотелось с огорода травы, огурчиков, помидорчиков! В Америке все искусственное. Кормили вообще из рук вон плохо. Мясо одни кости. Помидоры зеленые. Макароны полусырые. И мы ничего не понимаем, что они говорят. Переводчика русского мы заказали по Интернету, так и не привезли. Сэкономили, что ли. Жили на ранчо где-то, жара нечеловеческая. Прямо Караганда, Гулаг. А ночью холод ледяной. Мы таскали какие-то физические вещи, они там то ли что строют, роют, то ли ликвидируют. Спали в палатках. У них у всех спальные мешки. Но мы не взяли с собой ничего! Откуда мы знали, что у них это лагерь? Я говорю, ай донт ту лав это – и показывал на мясо. Не ем мясо. Не понимают. Они не на английском говорят. И я не знал, как по-ихнему язва, в русско-английском разговорнике нету. Я делал бумс (делает как бы удар кулаком в желудок и ухватывает за это место, щиплет) ин май это. Они таращились, меня по животу хлопали и ржали. Вообще над нами смеялись, что за прием вообще! Они там и на луну смеялись, причем всю ночь. Мы на луну безотрывно смотрим, это я понимаю, а они сидят и хохочут… Дикие какие-то. Жалко, базар тут здесь уже закрыт, взял бы колбаски, мяска, курицу, ряженку, творожку.

ДАША. Оставь надежду на еду всяк сюда входящий.

ВАДИМ. Линочка, сходи к соседке за яйцом, сваргань мне омлетик на три яйца. На четыре. Лука зеленого нарежь. Помидоры есть?

ЛИНА. Мы на том свете, идиот.

ВАДИМ. Огурчика найди там, салата срежь. Травы побольше. Тархуна, душицы, мяты. Как я люблю, ну ты знаешь. Соскучился по органической пище там, в пустыне.

ДАША. Кончилась твоя жизнь, лживый червь, прокуда, прохан, проханжист и прохиндей! Бросил ребенка на рельсах, не стал искать!

ВАДИМ. Я искал мальчика, ждал, я не сразу поехал домой. Даже Милку в машину не взял. Но я же не мог опаздывать, не мог отказаться от семинара в этой пустыне. Мы готовили его полгода! А они там на луну глядят, морду скривили и хохочут, прям заливаются. Милка быстро научилась, прямо в истерике была. Говорит, луна (кривит лицо) такая. А я не мог. Ну чего смешного? Луна. От Милки, кстати, тебе большой привет и вот (роется, что-то разглядывает, перебирает, достает из дорожной сумки чашку) с эмблемой нашего семинара как раз. И тут еще мелочи, ручка, блокнот с символикой, ну это потом. Видишь, окно с настольной лампой наверху как логотип. Мы везли это в США на подарки, но они ничего не взяли. И вам, Даша, тоже комплект. Передать Милке ваше спасибо?

ЛИНА. Она в аду. Увидишь, передай.

ВАДИМ. Вот и ладушки. А то она, когда примчалась тогда в аэропорт, прямо места себе не находила, спасли – не спасли, успели – не успели. Да что с котами, что с твоим домом… Всю ночь в самолете спать не могла. Вот когда ты днем повесилась, Милка ведь отсюда с дачи прямиком на поезде домой за вещами и в аэропорт еле успела. Из аэропорта звоним, Милка переживает…

ЛИНА. Вы даже не намекнули, что уезжаете вместе.

ВАДИМ. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь знал до отлета. Много завистников. И вот звоним, как дела и что мы почти что в небесах, а твой телефон не отвечает. Вероникин отключен.

ДАША. А вы не догадались, что Лину могли увезти в морг?

ВАДИМ. Думали и то и се, волновались.

ДАША, Так. А откуда Милка знала, что случилось с Линой?

ВАДИМ. То есть?

ДАША. Ну откуда она узнала, что Лина повесилась?

ВАДИМ. Она же предполагала только! Она же не видела ничего окончательного! Опаздывала!

ДАША. Нет, ты сказал, что она не находила себе места в аэропорту и ночью в самолете, не знала, спасли или не спасли. Ведь ты из-за этого звонил на дачу из аэропорта? Видимо, вы боялись, что кошки остались одни?.

ВАДИМ. Да! Это был бы такой страшный удар! А где они, кстати? Проходил мимо, ничего в вольере… И если бы не общая атмосфера на семинаре…

ЛИНА. Их нет, и нас нет. Мы в аду.

ВАДИМ (машет рукой). И если бы не испытания, не голод и холод… Не знаю, что бы с Милкой было. Она плакала как безумная по дороге. А потом, когда приехали через двадцать четыре часа, тут уж было не до слез. Спать не давали, все ночи на луну смеялись как дураки. В палатке – утром приходим, ничего, ни простынок, ни одеяла, днем печет и все копают, роют что-то, а мы понять ничего не можем, в прямом смысле ушли в ретрит, ни слова не понимаем, еды нет.

ДАША. То есть она в самолете плакала?

ВАДИМ. Да. Не мог ее остановить. Я прощаюсь со своей прежней жизнью, сказала.

ДАША. Ну да, у нее началась другая жизнь, без основного препятствия, без Лины.

ВАДИМ. Опять-таки, не выливай на нее свою злобу. Это только твои проблемы, твоя черная аура, которая принесла столько горя твоему мужу и сыну! Милка ведь ничего не подозревала даже, чем кончилось!

ДАША. Ну тогда объясни, почему она, ты говоришь, в аэропорту и в самолете плакала?

ВАДИМ. Милка святая. У нее дар предвидения. Все больше убеждаюсь.

ДАША. А я тебе скажу: никакого предвидения. Милка видела, что Лина вешается, и спокойно уехала с дачи.

ВАДИМ. Нет, вот тут ты очень ошибаешься. Неспокойно уехала, ой как неспокойно. Но я ведь уже ждал ее в аэропорту, кругом пассажиры, надо было держаться, она не могла меня подводить. Наше дело для нее на первом месте! На тантрических практиках левой руки, это очень опасные практики, надо полностью открыться перед партнерами, а она никак не могла достичь себя, все время возвращалась к этому вопросу, рыдала. Входит в контакт, но сквозь слезы. Я это единственный понимал и ценил.

ДАША. А что это, полностью открыться перед партнерами?

ВАДИМ. Это предельная открытость.

ДАША. Но ведь говорить вы не умеете… Откровенность в каком смысле?

Вадим разводит руками, Даша повторяет его жест и разводит ногами.

ВАДИМ. Ну приблизительно. (Повторяет позу Даши иначе.) А ты способная. Приходи к нам на практики.

ЛИНА. Даш, хватит об этом. Ну их всех. Если бы не это, я никогда бы не узнала счастья.

ВАДИМ. Какого счастья?

ЛИНА. Простого счастья под названием жизнь.

ВАДИМ. Как верно! Как правильно! На наших семинарах, на практиках я ведь именно этому и учу. (Хочет вынуть сложить пальцы, но прячет руки в карманы.)

ДАША. Учил.

ВАДИМ (засовывает ладони поглубже в карманы). Руки-ноги у вас есть, не слепые, не парализованные, не идиотки. Как эти. (Корчит рожу.) Что же вы не цените своего счастья? Тратите его на уныние, на дурные склонности! Линочка, ты должна сделать доклад о своем исцелении на семинаре у нас. О своем прозрении. Милка будет очень-очень рада. Она переживала, что ты вот повесилась.

ДАША. Пусть бы тоже повесилась.

ВАДИМ. Я тобою озабочен, твоим состоянием обвинительства всех и вся. У нас семинар будет в следующее воскресенье вечером. В пансионате в Рузе. Приедешь?

ДАША. Ничего у вас не будет. Милка обугленная плавает в океане, ее даже акулы не едят. Так вот. Я ведь все видела и слышала, что делается, но не могла двигаться. Милка в меня влила вино после таблетки, а это вызывает кому. Лина ведь предупреждала, я слышала! Двигаться не могла, но я все понимала.

ВАДИМ. Она ото всей души хотела, чтобы ты успокоилась, потеряв мужа и сына.

ДАША. Никого я не потеряла. Сына я нашла. Мужа подобрали, обогрели добрые люди, он жив и здоров. Я что говорю: что Лина пошла в душ с веревкой, а Милка взяла и уехала. Не удержала, не стала выхватывать веревку. Но перед выходом спокойно так она позвонила в скорую помощь, что Лина повесилась. Когда Лина еще только шла в душ. Я все слышала.

ВАДИМ. Так это она ее спасла? Господи, как я рад.

ДАША. Расчет был простой. Когда скорая наконец приедет, а на это уходит всегда больше двух часов, Лина уже давно повиснет. А в субботу скорую здесь в Трухановке всегда вызывают на свадьбы, на поножовщину, наркашей тут много. Свадьба не без топора. Это все знают. Что ее вызывать бессмысленно, скорая на свадьбе или на поминках через неделю.

ВАДИМ. Так вот оно что, Милка вызвала скорую, и по милости Всевышнего произошло чудо, врачи приехали и успели! Милка из скромности все это скрывала! Что именно она призвала на помощь врачей!

ДАША. Милка не знала, и никто не знал, что гучковская психоперевозка была вызвана именно в Трухановку на свадьбу, там один сумасшедший кого-то срубил заточкой, но, пока скорая ехала, этого дядю с заточкой, он как раз был со стороны невесты, родня жениха коллективно придушила. Врачам там было делать нечего уже, полиция ехала, а тут им поступил вызов от Милки. Врачи стали спрашивать свадебных гостей, где Кошкин дом-два. Им тут же показали дорогу. В Трухановке все знали Лину и Кошкин дом. Ехать сюда три минуты. Митя нам все рассказал. В своих молитвах передал.

ВАДИМ. Вот это и есть настоящее Провидение. Рука Господа. Чудо, одним словом. (Хочет сделать знак пальцами, внимает руки из карманов, но убирает их обратно.) Милка позвонила, и тут, как по мановению руки Господа, произошло спасение. Кого-то зарезали, придушили, и это было спасение для Лины! Все оказались в нужное время в нужном месте. Это особенность Милки! Она так устраивает дела, она даже в пробке может внушить всем машинам расступиться!

ДАША. В нужное время и в нужном месте скорая оказалась, правда, не совсем вовремя. Лина не повесилась. Она просто стояла у душа. Он был занят.

ВАДИМ. Это и есть то самое чудо Господне. Еще ничего не повредила себе.

ДАША. Лин, расскажи то, что ты мне говорила.

ВАДИМ. Ладно, Даш. Всё.

ДАША. Санитары подбежали к душу, когда она только входила в дверку, накинулись на Лину, она стала сопротивляться, не понимая, что происходит. Она думала, что на нее напали бандиты. Кричала «помогите». Они скрутили ее и связали ее же веревкой. И доставили в буйное отделение психушки. И что там дальше было? Как над тобой издевались? Ее привязали к голой сетке кровати. Рот заткнули полотенцем. И пришли ночью санитары и ее унесли…

ЛИНА. Ну ладно, хватит.

ВАДИМ. Но это все мелочи по сравнению с человеческой жизнью… Ты ведь понимаешь? Лина! Ты не в могиле. Ты жива.

ЛИНА. Мы в аду.

ВАДИМ. И мы все не преступники, не убийцы, покрытые позором, мы с Милкой обычные люди.

ЛИНА. Да, да, да… Все, все в аду.

ВАДИМ. Нет уж, погоди. На что ты нас обрекала, во что ты нас ввергала, Господь не допустил! Над нами не висит обвинение в том, что мы тебя подтолкнули к петле. Это суровая правда, что мы бы были безвинно виноватые. Как у Достоевского, только наоборот. Не преступление – и не наказание.

ЛИНА. Да, да. Кто вас обвиняет. Кроме того, что ты, как я понимаю, и не искал Николку, а сел в машину и уехал в Москву, вы же улетали той ночью.

ВАДИМ. Нет, я искал. Я доехал до Совкино и рассчитал, что он туда придет через полчаса, как раз три километра. Сидел в машине и смотрел на железнодорожное полотно. А он не вышел к расчетному времени. Значит, я подумал, он пошел через Трухановку на шоссе.

ДАША. Все дачные дети боятся ходить через Трухановку, еще три года назад Лина ему при мне сказала, что налево нельзя, там бьют наших. Только на станцию.

ЛИНА. С такой скоростью, километр за десять минут, да по шпалам, это ребенок не допрыгает. Ты бы мог его перехватить, расчет был верный, но его скорость ты рассчитал какая тебе выгоднее. Мальчишка добрел до Гучков ночью и сидел там дрожал, а утром побрел дальше. Его нашли на вторые сутки умирающим, с пневмонией. И он даже имени своего назвать не мог, поэтому его долго не находили.

ДАША (машет рукой). Ладно, живой, спасибо.

ВАДИМ. Спасибо – это спаси тебя Бог в укороченном виде.

ДАША. Провались ты пропадом в укороченном виде.

ВАДИМ. Мы сами создаем себе врагов. Да. Но вот что! Отвлечемся-ка от злобы сего дня. Как я прибыл, то поговорил с культурным атташе Ганделупы, она сказала, что наведет справки и, возможно, даст бумагу о родителях принцессы Грейс. У них же этих кошек три единицы живут. Мила нашла контактный телефон. Господи, что бы я делал без нее!

ЛИНА. Но я опять тебе хочу сказать… Кошек тут уже нет. Они ведь неживые, как мы, они на том свете. Ничего не было такого. Я не собиралась вешаться. Стояла у душа.

ВАДИМ. Ну я знаю, знаю твою версию самозащиты, хорошо. Ты не хочешь огласки. Ее нет. Никто не знает о самоубийстве.

ЛИНА. Не было никакого самоубийства. Я пошла принять душ.

ВАДИМ. Хорошо, хорошо. Пошла в холодную погоду принять ледяной душ с веревкой в руках.

ЛИНА. А кого это касается? Мне надо было повесить выстиранное белье под крышей душа, я давно наметила. Собирался ведь дождь. Я хотела там натянуть веревку.

ВАДИМ. Хорошо, хорошо. Мылила ты веревку тоже чтобы вешать белье?

ЛИНА. Кто сказал, что я мылила веревку? Мыло там всегда лежит на полочке, душ ведь. Оно почему-то валялось на земле перед душем, когда я подошла, я его подобрала, оно было у меня в руке. Не успела положить обратно. Душ был занят Мишкой и его девушкой.

ВАДИМ. Ну не будем больше, ладно? А кто петлю сделал? Врачи свидетели.

ЛИНА. Что они могли видеть, в душе были Мишка и его девушка, я подняла с земли мыло. Санитары окружили, и вот зачем меня связали и понесли в скорую помощь? Что я такого сделала?

ДАША. Лина потом врачам объясняла все обстоятельства, но у них честь мундира, то, что с ней сделали в буйном отделении, это ее бред.

ВАДИМ. Да хорошо, что они вообще приехали, они заодно и Дашу подобрали. Она лежала без сознания вообще.

ЛИНА. Ее Мила насильно напоила вином. После очень сильной таблетки.

ВАДИМ. Да кто кого может насильно напоить? Не говори мне этого. Во всяком случае, не Милка.

ДАША. Нет, я не была без сознания. Я все слышала и видела, только не могла шевелиться. Милка стояла и глядела в окно, как Лина идет в душ, и потом позвонила в скорую, и я слышала, что она говорила. Что не знает адреса, она сказала! Вот что я вспомнила. Адреса, сказала, не знаю, я приехала, меня встречали на станции! Фирма Кошкин дом. То есть скорая бы не нашла Лину! Милка позвонила и мгновенно исчезла. А потом гул мотора, машина, крики Лины, как она кричала! Помогите, спасите! А я не могу подняться… Драка, стуки, шум. Вошли. Громыхая ногами, в дом, меня перевернули, щупали пульс… И тоже увезли в психушку в состоянии комы… Митя прибежал, а меня несут. Говорят, эта сейчас склеит ласты, запойная. Хотя это меня напоила Милка насильно. Отпустили только через двое суток. Я просила, объясняла, что у меня ребенок пропал, в лесу заблудился.

ВАДИМ. Ну как можно насильно напоить! Человек не станет пить, если он не хочет!

ЛИНА. Даша была под влиянием психотропной таблетки, я ей перед этим дала, чтобы она успокоилась, воля ее была заторможена. Мила запрокинула ей голову. За волосы взяв. Всунула ей в губы край чашки. Я видела. Я шла мимо как раз в душ.

ВАДИМ. И что же ты не вмешалась?

ЛИНА. А мне уже в тот момент все было безразлично. Как будто шли кадры из кино.

ВАДИМ. Ты монстр в таком случае. Думаешь только о себе. Милка вот – она всегда заботится о других. А в твоем воспаленном воображении как раз неповинная Милка выглядит как чудовище. Ты очень изменилась. Ты всех обвиняешь. Это ведет к озлоблению. Тебе надо с нами начать заниматься.

ЛИНА. А вино в сочетании с той таблеткой вообще может убить.

ВАДИМ. Ты обвиняешь Милу, которая столько для тебя сделала. Если бы не она, ты бы сейчас лежала в земле!

ЛИНА. Так оно и получилось.

ДАША. Если бы не она, ничего бы с Линой не стало.

ВАДИМ. Ты была не такая. Я не узнаю тебя.

ДАША. Посиди в психушке, еще и не то будет.

ВАДИМ. Ты вот что, Лина, ты не бросай лекарства, которые тебе прописали там, в психиатрической клинике. Смотри у меня. Дорогушка моя. Я так волновался! С ума сходил. (Тянется к Лине губами. Она отклоняется.) Напрасно ты отвергаешь мое теплое отношение к тебе. Всегда надо с благодарностью принимать. Это дорогого стоит. Мой порыв. Давно такого у меня не было. Все восстало! Я узнал и оценил, насколько ты меня любишь. Эта потеря меня лишила тебя воли к жизни. И я благодарен тебе за такую сильнейшую любовь. Ты будешь ходить к нам на практики. Ты познаешь свободу и любовь ко всему миру. Не только к отдельному человеку, даже такому как я. Ты познаешь наконец себя. Надо просто тренировать гениталии.

Зажигается свет.

А! Так вы меня обманули! (Вынимает руки из карманов.) Никакого ада, я так и подумал. Но я вас не проклял за эту ложь. (Идет к холодильнику.) Лина, нарежь мне травы, лучку зеленого, помидоры уже есть, наверно, огурчиков набери, килограмма два, повезу домой, Милка ждет.

ЛИНА. Прости. Но ничего и нету, я все что было отвезла Веронике. Навестил бы ее, денег бы принес.

ВАДИМ. Милка вышла на связь там, прямо в пустыне, перед всем миром, и ей точно сообщили, что Вероника не моя. Не моя вообще дочь. И перед тобой у меня тоже тогда обязательств нету, ей сказали оттуда!

Даша с Линой переглядываются.

ДАША. Оттуда это откуда?

ВАДИМ. Она ловит эту связь, недостижимую для многих. На моих практиках еще и не то бывает! (Тихо посмеивается.) Некоторые знают. Выход в астрал!

ДАША. А вот Вероника выйдет в астрал, все поймает оттуда, что и как, и поселится с ребенком в твою квартиру, половина которой принадлежит ей.

ВАДИМ. А мы сделаем генетическую экспертизу, что она мне не родня.

ЛИНА. Она твоя дочь. Ничего не поделать.

ВАДИМ. Там железная дверь уже, в квартире, Милка поставила, четыре замка.

ДАША. Да… Лин, отравит она твою Вероничку в случае чего.

ВАДИМ. Ну это всё ваши свойства характера, подозревать других, это твоя вялотекущая шизофрения. Мания преследования. А где коты все, не пойму положения?

ЛИНА. Митя взял к себе наших кошек и кормил их. Надо ему заплатить за корм.

ВАДИМ. Что ты! Он же по-соседски! Лишать его радости от добросердечного поступка! Он обидится и денег не возьмет.

ДАША. Но он ведь не Лина, чтобы бесплатно работать.

ВАДИМ. Обсудим позже, это уже наши внутренние дела. Он сделал благое дело! А благотворители денег не берут! Они дают!

ЛИНА. Он действительно денег не возьмет, но его мама да. Она же его кормит на свою пенсию.

ВАДИМ. У них там в хозяйстве полно всего растет и мычит. Она молоко продает козиное, и недешево. Денег у них достаточно. А парень один наследник. Вон мотоцикл купили ему.

ЛИНА. Мотоцикл старый, продавал один мужик за сотню долларов. Митя его всю весну восстанавливал. Они работают от зари до зари. В другой раз посмотри на руки его мамы.

ВАДИМ. Ну что мы будем капиталы считать в чужом кармане. Эта семья не бедная! Творогом торгуют знаешь почем?

ЛИНА. Он меня через день навещал, это ведь тоже ему стоило денег.

Звонок.

Алло! Кошкин дом два. А! Привет, ну как ты? А… Какое? Какое-какое? Говори яснее. Что-то ты бормочешь. Так. Ну ляг. Ты приняла все? Ну подожди еще немножко… Позвони Ольге Петровне… Что? Какой? Эстонский? Да я их не знаю… Три? (Даше.) Эстонский композитор, три буквы.

Даша пожимает плечами.

Погоди, я посмотрю в Интернете… не клади трубку…

ВАДИМ. Твой любовный порыв меня просто потряс. Мало кто способен пожертвовать жизнью для обожаемого человечка.

ЛИНА (в телефон). Ты легла? Голову повыше. Сейчас я найду.

ВАДИМ. Даже я, всегда окруженный любящими людьми, не избалован такими последствиями. Ты первая, кто решил положить свою жизнь на алтарь любви ко мне… И эта любовь – она прольется на все наше собрание… Я посвящу семинар жертвенности любви… Когда самое дорогое, жизнь, складывают к ногам любимого… Когда все посвящено ему.

ЛИНА. А! Вот, нашла. Эстонский композитор. Три буквы. Аав. А-ав. Подходит? Ну вот, прекрасно. Ты ела? Что? (Долго слушает.)

ВАДИМ (не обращая внимания на Лину). Самое пламенное доказательство любви – это петля на шее.

ЛИНА. Тише! Я разговариваю с мамой.

ВАДИМ. Привет ей большой от меня.

ДАША. Ее сейчас вырвет от твоих приветов. Козел.

ЛИНА. Ма! Ты ешь-ка творог. Который я тебе привезла. Там все необходимое для работы сердца и от давления. И молоко козиное подогрей и выпей чашку! Это молоко от хорошей козы. Принцесса в порядке. Она кормит котят. Такое зрелище! У них лапочки ярко-розовые. Я тебя одного привезу. Котята хорошо снижают давление. Ну отдыхай. Целую. (Вадиму.) Что было орать-то?

ВАДИМ. Да. Кстати, котят не раздавай. Поняла? Это собственность нашего фонда. Они основа основ!

ЛИНА. Ну ты действительно козел. Мам, это не тебе.

ВАДИМ. Я тебя прощаю. Это в тебе говорит твоя попранная любовь.

ЛИНА. О! Спасибо. Ну все, пока. Звони!

ВАДИМ. Бог жив. Все умерли, а Он жив через нас. Бог ждет вас. Господь дал нам силу наступать на зло. Иисус Христос велел наступать на змей и скорпионов, не мириться со злом. Когда человек вооружен этим, он счастлив. Бог протягивает нам руку помощи. Он хочет коренным образом улучшить нашу жизнь, если мы будем вместе. Человек начинает смотреть на вещи положительно, если его окружают единомышленники, братья и сестры. Потому что он живет согласно слову Божьему. Бог изменит вашу жизнь. Сколько можно страдать! Хватит! Будем счастливы вместе!

ДАША. Че-го?

ЛИНА. Он на службе, не видишь? Проповедует.

ВАДИМ. А возвращаясь к принцессе Грейс, если ганделупская атташе нам даст бумагу с печатью, что это была их потерянная кошка, можно считать, что это победа наших котят. То есть зарегистрирована новая порода ганделупская синеглазка. Я их продам!

ЛИНА. Синеглазка – это сорт картошки.

ВАДИМ. Ну хорошо, назовем ее… (Думает.) Милка решит. Кстати, передать от тебя привет Милке?

ЛИНА. Делай что знаешь. Мне безразлично.

ВАДИМ. Я ей передам. Она очень тебя любит и желает тебе добра. Хочет тебя видеть.

ЛИНА. Она?

ВАДИМ. Она молодец, ты ведь еще не знаешь! Наконец она нашла спонсора на операцию нашему Вове. Вову повезут в Южную Корею на пересадку костного мозга.

ЛИНА. И сколько она взяла отката из этой суммы от спонсора? И сколько дошло до бедных родителей? Я ведь всё слышу, все ваши переговоры.

ВАДИМ. Ты сошла с ума! Действительно сошла! Нападаешь на невинных! Мы же содержим офис. Аренда помещения, свет, телефон, зарплата нам. Двадцать пять процентов от сумм отчисляются нашему благотворительному фонду. Так во всем мире.

ЛИНА. Есть проценты, а есть откат из кармана в карман.

ВАДИМ. Не надо злиться на Милку. Она все время порывалась увидеть тебя сейчас. Она очень тоскует о тебе. Я не понимаю, почему вместо благодарности ты о ней говоришь клеветнические вещи.

Звонок.

ЛИНА. Алло! Кошкин дом два. А! Привет, ну как ты? А… Какое слово? Так. сколько букв? (Даше.) Домашнее животное из пяти букв.

ВАДИМ. Кошка!

ДАША. Козел.

ЛИНА. На букву «с»? Что-то не приходит в голову. Сука нет. Свинья нет. Собака нет. А. Мам, мне тут надо продолжать совещание, созвон! Пока.

ВАДИМ. Не могу подобрать домашнее животное на «с» из пяти букв. Теперь буду маяться. Я такой человек, не могу успокоиться, пока не найдено решение. Все должно быть на своем месте. Поэтому у меня все получается, все находит свое место. И я хочу сказать про Милку, что нельзя выкидывать человека из жизни после десяти лет самоотверженного служения нашему делу.

ЛИНА. Вашем делу.

ВАДИМ. И ведь это Милка нашла Николу, ее люди разослали его фотографии по детским комнатам полиции.

ЛИНА. Николу нашла старшая дочь Даши.

ДАША. Лизка моя, да.

ВАДИМ. Но благодаря Миле! Это у нас налаживается работа по нахождению пропавших. Мы рассылаем под нашим грифом фотографии и данные по факсу. Нас знают.

ЛИНА. У Милы вообще фото этого не было. Попроси ее показать фото Николы. Ну? Нет у нее ничего. Да и некогда ей было, вы же улетали. Это Митя, который у меня работает, в день пропажи Николы взял у Даши его единственную фотографию, отсканировал и послал ее своему дяде, а он капитан полиции в Гучках.

ВАДИМ. Капитан полиции в этой нашей дыре! Алкоголик местный. Кто теперь скажет, чья тут победа? Общее дело ведь.

ЛИНА. Повторяю, у Милы фотографии не было. Фото Митя отправил в Гучки в полицию. У Мити там все знакомые, его дядька брал в школу полиции, но наш парень не пошел. Тутошние ребята после армии или в организованную преступность идут, в банду, или в полицию. И тут и там это стоит кусок баксов, Митя говорил.

ВАДИМ. Если он не пошел в полицию, стало быть, он в банде? Ты подумай. Прежде чем его сюда пускать!

ЛИНА. Да. Он не в банде, а со мной работает с утра до вечера. Бесплатно, как и я. А Мила все тебе врет. Она не могла звонить. Николу нашли в больнице Старофоминска, а не в полиции. Нашла его Лиза, его старшая сестра. Когда Даша вот стала совсем умирать, лежала здесь, только звонила в Питер, потому что ее уволили с работы, тогда ее дочка Лизонька примчалась к матери, стала обзванивать справочные ближайших от железной дороги детских больниц и нашла братика. Никола сказал свое имя и фамилию, когда пришел в себя. Николу обнаружила обходчица на насыпи, он лежал без сознания, его на скорой отвезли в больницу. Он очнулся только через неделю, сказал, что круглый сирота, ни папи ни мами, и едет к сестре в Питер, ему врачи даже собирали на дорогу деньги, и тут Лиза, которая звонила по справочным больниц, узнала, где он лежит, и приехала к нему. Слез было! И Даша сидит у него в палате третий день. И никакая не Милка.

ВАДИМ. Ты, прости, сейчас себя показываешь не с лучшей стороны. Откуда столько злости? Я просто говорю с другим человеком. Почему ты отметаешь труд Милки?

ЛИНА. Да нет. Не было труда. Как всегда показуха и понты.

ВАДИМ. Это не она виновата, это твои проблемы, что ты с ней не хочешь видеться. Это результат изменений в тебе. Она тут ни при чем. Всё ведь внутри человека! Ты ее возненавидела, и это следствие твоей болезненной психики. Ты что, сумасшедшая так озлобляться? Я начинаю подозревать, что ты сумасшедшая.

ЛИНА. Она тебе что-нибудь обо мне говорила?

ВАДИМ. Все время только о тебе и говорила.

ЛИНА. Она сказала, что спит с тобой уже десять лет.

ВАДИМ. Это откровенная ложь.

ЛИНА. Что значит ложь?

ВАДИМ. Ты лжешь, говоришь неправду. Она не могла этого сказать.

ЛИНА. Тебе все может доложить Даша. Она была свидетель всей этой сцены.

ВАДИМ. Насколько я знаю, Даша в этот момент выпила таблетку и чашку вина. Что она могла слышать?

ЛИНА. А, Мила тебе это сказала? Про чашку вина. Она собственноручно налила вино в чашку и заставила Дашу выпить. Я шла в это время мимо и видела.

ВАДИМ. Куда ты шла?

ЛИНА. Как раз в душ.

ВАДИМ. В душ с веревкой?

ЛИНА. Да.

ВАДИМ. И после этого ты говоришь, что ты нормальная? Зачем ты шла в душ?

ЛИНА. Она сказала мне, что спит с тобой с того дня, как вашу Вероничку положили в туберкулезный санаторий, и когда я там сидела с ней все свободное от работы время, и ночевала у Тюриных в Кунцево, чтобы каждый день в семь утра быть в санатории и умыть Вероничку. Мила сказала, что в этот момент начала спать с тобой.

ВАДИМ. Ты что? Ты явно бредишь, она не могла так говорить.

ЛИНА. Мало того, она еще сказала, что в тот год ты по субботам целый день проводил с ней в постели и плакал, что в воскресенье надо ехать к Вероничке в санаторий.

ВАДИМ. Как? По субботам у нас были практики, ты что! С семи утра. И до семи вечера. Но в воскресенье я отлынивал и ездил в санаторий к Веронике. Все это знали, и она тоже. По субботам Мила сама же принимала участие в моих практиках.

ЛИНА. А, у вас это называется практики?

ВАДИМ. Опомнись, откуда столько злобы?

ЛИНА. Значит, ты с ней не спал.

ВАДИМ. Это ложь, да.

ЛИНА. Такова твоя лучшая соратница Мила. Наглая врунья, которая сказала мне, что ты спишь с ней десять лет.

ВАДИМ. Это ложь! Это ты сама придумываешь! Ничего она не говорила.

ДАША. Говорила. Я слышала.

ВАДИМ. Значит, она поневоле солгала. Хотела выглядеть лучше.

ДАША. Но ты спишь с ней?

ВАДИМ. Мое вероисповедание не позволяет мне лгать.

ДАША. Ты спишь с ней уже десять лет?

ВАДИМ. Да нет же!

ДАША. А сколько ты лет с ней спишь?

ВАДИМ. Вопрос в непристойной форме. Я тебе не обязан отвечать.

ЛИНА. Ну не лги уж ты. Сколько лет ты с ней?

ВАДИМ. Я с ней?

ЛИНА. Да.

ВАДИМ. Да я с ней уже двенадцать лет…

ДАША. Двенадцать лет!

ВАДИМ. Работаю, сотрудничаю.

ДАША. А когда ты с ней начал совокупляться? Прямо скажи. Твоя церковь запрещает тебе лгать.

ВАДИМ. Я лгу? Да кто ты такая?

Звонок.

ЛИНА. Алло! Кошкин дом два. А! Привет, но я сейчас на совещании… разбираем тут один вопрос… нет, это деловой вопрос. Да тебе неинтересно, породы котов, да кого кастрировать… Попозже… Ладно, хорошо. Позвони Ольге Петровне… Пока. (Вадиму.) Так сколько лет ты спишь с Милкой?

ВАДИМ. Ну… Точно не скажу.

ДАША. А неточно?

ВАДИМ. По-моему, всего шесть.

ДАША. Приврала она, стало быть.

ВАДИМ. Стало быть, да. В пылу полемики ее заносит, мы с ней над этим работаем упорно. Это ее недостаток, она преувеличивает. У нее есть недостатки, я не скрываю. Но она работает над ними, я ее направляю.

ДАША. Ты ее направляешь, да. В койку.

ВАДИМ. Кто это тут такая?

ЛИНА. Она мой друг. А ты никто для меня.

ВАДИМ. Да брось. Мы взрослые люди. Я к тебе отношусь очень сердечно и был потрясен, когда Милка мне сказала, что ты повесилась.

ЛИНА. В аэропорту она сказала?

ВАДИМ. Да.

ДАША. И вы улетели. А хоронить?

ВАДИМ. Нет, нет, скорей всего только в самолете она заплакала и сообщила мне. Что, с парашютом нам спрыгивать? Кстати, то, что Милка сказала тебе в конце концов правду, говорит о том, что она постепенно становится на путь истины. Я одобряю ее за этот мужественный поступок. За это она страдает сейчас, ты не хочешь ее видеть на даче, а в чем ее вина? Что она сказала правду? Она будет лишена отдыха, воздуха из-за этого. Она пострадает за правду, отлученная от нормального уик-энда на моей даче. И она будет сюда приезжать, и ты должна это со спокойной душой принять. Вот так. Это мой дом, а она моя помощница. Моя, так сказать, жена не меньше, чем другие. Ну начни человека уважать, человека, который спас тебя.

ДАША. Слышала? Жена не меньше, чем другие.

ЛИНА. Человек меня так спас, что меня в психушке две недели продержали.

ВАДИМ. Я, например, ее еще больше стал ценить, потому что она принесла себя в жертву на алтарь правды.

ЛИНА. Она мне это сказала торжествуя, провозгласила как свою победу. Мы спим с ним уже десять лет.

ВАДИМ. И от этого ты пошла вешаться? Ну мало же ты себя ценишь. Она же по сравнению с тобой серая мышка, незаметная, плюгавая. Но в ней есть другое.

ДАША. Мышиный глазок.

ВАДИМ. Ну да, ну да… Такая внешность.

ДАША. Внутренность.

ВАДИМ (не слушая). Она ничто рядом с тобой. Ты умная, красивая, свободная. Помнишь, ты мне как-то сказала, что тебя невозможно унизить? Так и держись на этом постаменте. Мила внизу, она зажатая, мелкая, вся закомплексованная. Но мы работаем над ней всей общиной. Наши практики посвящены изгнанию из себя комплексов, снятию заторможенности. Мы идем к освобождению, к общей свободе в отношениях. Ты бы знала, какое счастье у нас на практиках!

ЛИНА. Да я слышала уже… какое у вас там счастье. Читала в Интернете. Полюбопытствовала.

ВАДИМ. В Интернете на нас льют грязь, завидуют, пишут явную ложь. Это те, кого мы не приняли или изгнали.

ЛИНА. Там пишут и родители детей, которых вы привязали к себе.

ВАДИМ. Да, некоторые из родителей не понимают, что ложь имеет короткие ноги и далеко не уйдет. И они делают все, чтобы возвести на нас поклеп.

ЛИНА. Там много этих… поклепов. Правдивые такие поклепы, с документами. С вашими ответами.

ВАДИМ. И ты все читаешь в этом скопище грязи, в Интернете? Это опять может для тебя кончиться плохо. Ты меня поняла? Уже опять захотела туда же? Это можно.

ДАША. Вот тебе и на.

ЛИНА. Ну да, вы можете тут инсценировать что-то… Вколоть психотропное и объявить это как новую попытку суицида.

ВАДИМ. Послушайте, бабы две! Вы обе должны к нам прийти. Освободиться от озлобленности, от комплексов, принять наше добро. Я не кладу на вас крест (складывает пальцы), вы обе можете у нас перемениться, полюбить людей. Я готов вас направить на путь истины, и Милка поможет. Она добрая, она уже простила вас. Хотя для участия в практиках надо пройти долгий путь коллективного очищения.

ЛИНА. Знаешь, я не люблю ходить в общественную баню.

ВАДИМ. Ты уже почти моя. Никогда я не испытывал такого острого влечения к тебе. Некрофилия в жизненном варианте. Лечь с неразложившимся трупом! Свежесть, нежность, тепло кадавра! Какие новые ощущения! Я должен привести тебя на наши практики.

ЛИНА. Совсем ты больной уже.

ДАША. Надо вызвать местную психоперевозку.

ВАДИМ. Я все принимаю с одобрением. Это уже хорошее начало. Агрессия входит в число важных эмоций между мужчиной и женщиной. Агрессия, тактильные взаимоотношения. Но у тебя нарушена аура, Лина. Надо тобой заняться, будем выходить в астрал, но сейчас мне некогда. В общем, как только мы получим свидетельство о родословной принцессы Грейс, всё. Каждый котенок будет стоить целое состояние! Мы устроим наши практики на Гаваях!

ДАША. А ты не устроишь так, чтобы у тебя работали бы работники, а не одна Лина, а? Почему она должна бесплатно ишачить на тебя? На твою машину, на твою Милку? Торговать на рынке?

ВАДИМ. Мы все работаем! Мы семья!

ДАША. Ваша групповая семья это ваше дело. Но почему Лина должна вкалывать с утра до вечера? Одна содержать ваше общество?

ВАДИМ. Глупости. Милка зарабатывает гораздо больше, чем вся эта моя дача с огурцами и цветами! Милка умеет находить язык со спонсорами! А это целое искусство! Она завязала связи с социальной рекламой, и мы сможем продвигать наши проекты на телевидении и бесплатно…

Быстро входит МИЛА.

МИЛА. Ааа… Вот это вот что? Так. (Вадиму.) Долго я тебя буду ждать? Ты уже тут совсем… Я прям очертенела там сидеть. Я тебе сказала то что ты быстро все принес, что она сорвет в огороде, и всё!

ВАДИМ. Ты вот зачем пришла? Опять снова? Подожди меня там, у нас разговор. Все ведь живы, ты видишь? Спасибо должна сказать. (Смотрит вверх, складывает пальцы.)

МИЛА. Чего с ними тут здесь разговаривать. Пусть нарвет тебе она травы твоей, помидор, огурцов, что даром сидит на чужом участке? Не в своем доме?

ВАДИМ. Утихни, пожалуйста. Инхиту, ежобо.

МИЛА. Сам инхиту, ежобо. Сижу там как бобик в конуре, час сижу, а он прохлаждается тут. Встреча друзей. Свеженького ему захотелось, своего бесплатного, поехали на ночь глядя, по всем пробкам простояли, теперь что ты тут здесь с ними бухтишь? Я на крыльце стою, они всё бу-бу-бу, бу-бу-бу.

ВАДИМ. Милка!

МИЛА. Бу-бу-ляля. Гнать их надо! Отсюдова.

ВАДИМ. Милка, инхиту, оданен.

МИЛА. Оданен тебе!

ВАДИМ. Ты что?

МИЛА. Пусть они тебе нарвут твоих помидор, язвенник хренов! Я устала, понял? Двое суток не спала, а ты дрых везде. Голову мне на плечо и спит!

ВАДИМ. Я не спал ни минуты! Опомнись! (Складывает пальцы.)

МИЛА. Да пошел ты со своими. (Показывает фигу.) А эти что сидят в чужом доме? Пошли отсюда быстро, лярвы пляцкие! Здесь вам не у себя торчать! Чертовы куклы! (Складывает пальцы.) Я на вас сейчас нашлю это! (Поднимает два пальца.) Етадйу йухан!

ДАША. Боярыня Морозова.

ВАДИМ. Ты сошла с ума! Пользоваться этим при посторонних!

МИЛА. Здесь тут вообще все не ихнее!

ВАДИМ. Милка!

МИЛА. Растопырились тут! Живые черти! А я все уже знаю, ее мать мне сказала, я ей позвонила, и мало вас в психушке держали! Опять надо обратно! У меня врачи знакомые в Соловьевке, я договорюсь.

ДАША. О, она в Соловьевке уже полежала, в психушке, видать.

ВАДИМ. Милка, ты действительно устала.

МИЛА. Устала? Тебя туда тоже с ними заодно, в Соловьевку, тормоз. Где ты и окажешься, если будешь выступать.

ВАДИМ. Милка, иди в машину, успокойся.

МИЛА. Куда хочу, туда и иду! Машина моя! Захочу, завтра ее продам!

ВАДИМ. Как это твоя? Я ее покупал. Мы с Ангелиной собирали средства!

ДАША. Я помню.

МИЛА. Дурак, что ли? Я же ее через фонд оформляла. Ты мне гендоверенность подписал у нотариуса, забыл? Чтобы налог на платить? Сам же руки потирал.

ВАДИМ. Милка, мы это потом обсудим. Месвос аруд.

ДАША. Я поняла этот код. Он сказал ей «дура совсем». А она перед тем послала его на йух.

МИЛА. Ан йух вы етиди!

ДАША. Идите вы, перевожу, на йух. Понимаешь, Лина?

ВАДИМ. Милка, унишам в…ыт иди.

ДАША. Иди ты, пауза, в машину.

МИЛА. Пусть они идут ан йух, это не их дом.

ВАДИМ. Что, мой дом тоже принадлежит фонду?

ДАША. Интересно!

МИЛА. Там эта комната новая, она моя. Вон та эта, на фонд оформлена.

ВАДИМ. Как это твоя? Я землю ту Ангелине подарил!

МИЛА. А она, дура, подписала мне договор, что передает эту землю фонду.

ВАДИМ. Как подписала? Ангелина, ты что, подписала ей дарственную?

Лина отрицательно машет головой.

МИЛА. Да, она подписала землю на фонд.

ВАДИМ. Зачем?

МИЛА. Я ее обманула, да! Как дуру! А фонд мой! Понял? Я ей сказала, что Вадим тогда не будет налог платить. А она ради него и рада стараться. Влюблена в моего мужа как кошка. Видела бы она его огрызок, как я вижу!

ВАДИМ. Ты что?

МИЛА. Да чуть не каждую ночь вижу. (Трясет ладонью у глаз.)

ВАДИМ. Нет, когда я тебя в ЗАГС водил?

МИЛА. Захочу, да хоть завтра пойдешь!

ВАДИМ. Ты в своем уме? Кто это на тебе захочет жениться?

МИЛА. Фактически ты живешь со мной уже десять лет! Есть свидетели. Ты мой. Ты без меня не можешь. Без меня у тебя ни копейки не будет, и никакой общины, и практик вообще. Не говоря о благотворительном фонде. Мы оформим отношения, я устрою это в течение суток.

ВАДИМ. Нет, дрянь.

МИЛА. Кто тебя содержит? Кто тебя вообще по жизни тащит? Ты же безработный! С образованием заочный институт недавно, факультет психологии еле-еле! За все зачеты платила!

ВАДИМ. Опомнись! (Складывает пальцы.)

МИЛА (показывает фигу). Ты мне тут здесь не маши! Кто тебя вывел на альтийский орден?

ВАДИМ. Уходи. Видеть тебя не могу.

МИЛА. Мы уйдем с тобой. Ты мой водитель.

ВАДИМ. Уходи вон из моего дома.

МИЛА. Я не спала сколько суток ради тебя, возила тебя, чтобы о тебе узнали в Соединенных Штатах. О твоем гении. Я сошла с ума. Я без тебя кто – никто. Ни на что не гожусь. Только любовь к тебе ведет меня. (Плачет, становится на колени.) Ты мой единственный, ты моя гордость. Наша общая фонда гордость. Ты пойми меня, мою кипучую натуру. Я просто этих двух увидела ненормальных, которым место давно на кладбище, и у меня такая буря закипела в груди, в глазах помутнело. Я тебя не вижу даже! Без тебя мне не нужен этот проклятый фонд, эти калеки бездельные. Которые палец о палец не ударяют, не занимаются йогой, вообще лежат в ожидании, что я их пошлю на операцию в Германию, я знаю, в Австралию! Пусть этих заберут обратно в дурдом. Я прошу! Я повешусь в лесу, если ты сейчас же не отвезешь меня в свою квартиру, в нашу с тобой квартиру! И я тебя закажу! Найму киллеров! Они подешевели уже!

ВАДИМ. Ты меня закажешь, и все перейдет моей дочери Веронике.

МИЛА. Да она не твоя дочь. Лина мне рассказала, чья это дочь. Призналась. Она была проституткой и забеременела. А тут ты пришел из армии как бычок под топор.

ВАДИМ. Она моя дочь.

МИЛА. Да она не похожа на тебя! Глаза большие и кудрявая.

ВАДИМ. Она похожа на мою маму покойную, просто вылитая. И на бабку с той стороны, фотография сохранилась. Когда она родилась, мама просто заплакала. Это я, сказала.

МИЛА. Вызови ее на генетический анализ, увидишь, она не пойдет.

ВАДИМ. Она просто обидится.

МИЛА. У нее и фамилия не твоя!

ВАДИМ. Я ее удочерил в шесть месяцев, но Ангелина ей оставила свою фамилию. А отчество и так было мое. Хотя какое тебе до этого дело? До нашей семьи? Ты посторонний человек!

МИЛА. Я кончаю с собой. Я повешусь сейчас в лесу.

ВАДИМ. Веревки нет.

Мила хватает нож со стола, лезет на стул, срезает бельевую веревку, летит к другому гвоздю, срезает и там.

Не устраивай тут демонстраций. Я тебе не верю.

ЛИНА. Действительно, Вадик, увези ты ее. Ты один можешь с ней справиться. Сегодня суббота, скорую вызвали в Трухановку, как обычно. Будет поножовщина. Повиснет она, тебе на всю жизнь кара.

МИЛА. Она понимает меня как никто! Вадим, солнце моей жизни! Ты должен быть со мной! Никто тебя не оближет как я, все эти проститутки молодые, которые вокруг тебя вертятся, они же трипперные! Таньке четырнадцать лет, ты ведь за нее сядешь или жениться придется! Она говорит, что студентка, а сама в девятом классе учится! Рост сто восемьдесят, кто поверит! Да я тебя первая посажу за педофилию!

ВАДИМ. При чем здесь Танька?

МИЛА. Она дразнит тебя, смеется над тобой. А я тебя хочу. Я расстегиваю твои пуговицы, верхнюю, среднюю, нижнюю…

ВАДИМ. Кончай с этим!

МИЛА. Это ты кончай. Я становлюсь перед тобой на колени, тяну на себя твою молнию… и он мой!

ВАДИМ. Аруд! Синктаз!

ДАША. Перевожу: дура, заткнись.

МИЛА. Он мой, этот синий отросток… Йовт нехр йыляв!

ДАША. Перевожу: твой вялый хрен.

ВАДИМ. Ну просто мочи уже нет, задолбала.

Хватает Милу за шею и уводит вон из дому.

Пауза.

ЛИНА. О-ооо.

ДАША. О-ооо.

ЛИНА. Как ты себя чувствуешь? Сидела у Николки всю ночь? Можно там хоть было прикорнуть?

ДАША. Нет.

ЛИНА. Лиза там на ночь осталась?

ДАША. Ну да. Завтра я буду дежурить ночью. Обещали круглосуточный пропуск дать.

ЛИНА. Ты счастлива?

ДАША. Я? Надо бы. Но не могу.

ЛИНА. Ты знаешь, а я невыносимо счастлива. Тебя не было, мы с твоей Лизой тут вечерами болтали… И иногда Митя приходил на огонек. И такое счастье вдруг меня охватило! Я встаю утром, бегу принимать ледяной душ и пою! Я люблю, оказывается!

ДАША. Ну и дура.

ЛИНА. Да. Принцесса без тебя родила, какие прекрасные котята! Ветеринара даже не приглашали. Да и не на что. Если вот наберем заказов с предоплатой на голых котят, тогда заработаем. Вся надежда на них. Котенок стоит до тысячи евро! Митя мне помогал с Принцессой, когда она рожала, у них же с матерью козы. Это опыт. Он понимает. Сидели мы с Митей нашим над котятами и чуть не плакали… Да зачем ветеринар, кошка сама себе акушер, она родит и что надо откусит и съест, все вылижет, котят куда надо прислонит… И ни врач и никто ей не нужен. Она сама все сможет. А если не сможет, то умрет, как и мы.

ДАША. Не имеет права, у нее дети.

ЛИНА. Мы же с тобой умерли.

ДАША. Да, мы умерли.

ЛИНА. У меня подруга была, Наташа Моно-стерео… Молодая совсем… Она тоже мне и всем остальным сказала: «Не имею права умереть, у меня сын. Буду бороться, я все прочла, всю литературу, я в курсе всего, встречаю опасность с открытым лицом». Ну вот, полгода боролась, четыре операции, схоронили.

ДАША А почему Моно-стерео?

ЛИНА. Мона-стырева. Она была поэт. Когда она узнала свой диагноз, то написала что-то в таком роде: «Прогуляла я свою тушку, а какая тушка была». Ну там, вместо прогуляла, другое слово. Вот это настоящая поэма конца. Я думала: по сравнению с ее судьбой моя судьба просто счастье, как же я этого не замечала? Я счастлива, ты понимаешь? И ты счастлива! Новая жизнь!

ДАША. Да. Это надо посчитать… Сколько у меня новых жизней уже было. Было девство, отрочество, юность. Раз. Девство кончилось, началась та дурацкая любовь и дочь Лиза… Чуть не умерла, два. Три – это эта дурацкая любовь, муж Игорь, опять ходка на тот свет. И четыре… Николка. Четвертая жизнь у меня.

ЛИНА. Почитать тебе мои стихи?

ДАША. Знаешь, потом, что-то сейчас о любви не в силах… Любовь – это генетически предопределенное безумие организма с целью засунуть сперматозоид в матку! Всё.

ЛИНА. Митя привез мне в дурдом банку трехлитровую морковного сока, сам выжал. Зачем это мне, Митек, да еще три литра? У нас же своя морковка растет. Говорит, мои купили большую соковыжималку, это я тебе привез, у соковыжималки был тренировочный полет. Он в армии на аэродроме служил. Он сказал своим матери, бабке и сестрам, что первые три литра пить нельзя. Они поверили. Каждому его слову верят. А мне не верят ни на грош. Зачем он к ей ходит? К старой бабе? Подозревают. Пущай она банку воротит. Он потом за банкой приезжал.

ДАША. Хозяин растет.

ЛИНА. А я банку как раз Вероничке отдала вместе с соком, когда она ко мне приехала туда. Это же у них круговорот банок в природе. Это их запасы на зиму, в банках! Они этим всю зиму питаются! Митю все его бабы уговаривают вставать на работу в Москве, есть место охранника. Но он не хочет. Возился тут с котятами.

ДАША. Вряд ли твой любимый Вадим ему заплатит. А как Вероничка, удивилась, что ты в психушке?

ЛИНА. Да нет, озабочена была. Взрослая уже. Сидят там вдвоем с мужем, как попугайчики на палочке, денег нету. Я приехала из больницы, повезла им всего что нарвала в огороде. Вероника мне тихо говорит, он колбасу любит, а я говорю, у меня в огороде она не растет…

ДАША (без выражения). Шел бы он работать, вагоны разгружать.

ЛИНА. Знаешь, я в их жизнь не лезу. Он музыкант, композитор и поэт.

ДАША (без интереса). А свадьбу когда планируют?

ЛИНА. Я не спрашиваю.

ДАША. Оп-па.

ЛИНА. Пока нас не было, у Алика этого бригадира (показывает на боковую дверь) опять проблемы, они же ушли отсюда и опять построили себе шалаш по ту сторону дороги, и тогда его сын от них смылся, перебрался в деревню к местной девушке и сказал, что домой к детям в горы не вернется. Эта девушка тут, она вроде опять беременна. И вроде первый ребенок тоже его сын. Ну та, которой шестнадцать лет. Оказывается, он с ней живет с ее четырнадцати лет. Он боялся, что его посадят за несовершеннолетнюю, и не признавался. Ты ее помнишь?

Даша качает головой.

Она к нему с коляской приходила. Они долго в душе торчали. (Смеется.) Я стояла ждала перед душем с веревкой и с мылом… Они мокрые выскочили, когда эти приехали меня забирать… Ну я тебе рассказывала. Вот, почитай мои стихи. (Протягивает Даше тетрадку.) Стихи у меня так и ползут на бумагу.

ДАША (читая). Как редактор отдела культуры, который беспощадно не врет авторам никогда, не могу не сказать, что стихи у тебя (пауза) лучше не бывает.

ЛИНА. Да ладно… Ты просто ко мне добра.

ДАША Я не добра ни в коем случае. Что мне за радость врать? И потому я должна отметить, что стихи у тебя не в рифму. И это сейчас самое оно. Верлибр.

ЛИНА. Да ладно… Спасибо.

Звонок.

Алло! Кошкин дом два. А! Да. Да. Ну. А… Какое? Так. Ты приняла все? Ну подожди еще… Хватит! Не надо… каждые полчаса не надо! Только на ночь! Ну что делать… Сейчас приехать не могу. Мам, у меня совещание, люди сидят, созвон! Свяжись с Ольгой Петровной… А. Ну пока. Ну вот…

ДАША. Больница эта… Врачи замотанные, всем некогда. Санитарок нет, в сортир не войдешь… Сестрички молоденькие… Одна мне сказала: «Я раньше, после училища, работала в детской онкологии. И ничего. Но когда свой родился, не смогла, сюда в простую детскую больницу перешла».

ЛИНА. Ты чаю выпей. Вид у тебя…

ДАША. Да ладно, какой там вид. Три дня просиди в этой больнице… Будет у тебя вид. Я как тот всадник без головы.

ЛИНА. Но все-таки ты понимаешь, что ты счастлива? Нет?

ДАША. Счастье – минутное ощущение. А когда человек долго счастлив, значит, он сошел с ума.

ЛИНА. Да. Мне так хорошо, как никогда не было. Я… Я влюблена по уши. Ловлю я взгляд твой нежный.

ДАША. Лина, очнись.

ЛИНА. Знаешь, а я так давно не видела нежного взгляда. Много лет. Ой, со школы… Женя в пятом классе с первой парты оборачивался и на меня смотрел. А потом взгляды были уже другие… Да.

ДАША. Хватит.

ЛИНА. Слушай… Это… Это как ожог, помнишь? Когда ты замечаешь нежный взгляд, направленный на тебя.

ДАША. Да какой там ожог, ну ты подумай, Лина! Прямо ты совсем.

ЛИНА. Совсем. Но и ты совсем. Нельзя так.

ДАША.Ты не думай, что я мужиков не люблю, очень даже люблю, и у меня друзья лучшие именно мужчины. С ними и поговорить интересно, и посмеяться, и пококетничать, и переспать, конечно, и ради них этот повышенный тонус, и боевой раскрас как у племени банту… И походочка, и прикид, но! Я больше не позволю этой дружбе превратиться в любовь. Всё. Но пасаран.

ЛИНА. Но когда у тебя маленький ребенок, ты же нуждаешься в мужчине. В защите. Ты от него же зависишь?

ДАША. Я нуждаюсь в своей матери.

ЛИНА. Да, бабушка, да. Без нее никуда не отойдешь от ребенка, уж про работу и говорить нечего.

ДАША. А что такое любовь? Вот она пройдет, и на объект смотреть тошно, непонятно, что такое в нем было? Что я с ума сходила? Я тут дочь свою Лизу ближе к весне просвещала. Вижу, она сидит и смотрит на свой телефончик безотрывно, как в зеркало. А он не звонит. Лиза, говорю: любовь – это всегда отношения охотника и дичи. Если ты охотник, то бегай за дичью и не жалуйся, что от тебя прячутся. А дичью быть, за которой охотятся, это надо уметь. Как-то так увильнуть, отлететь, краешек пера показать и ффырр! Тренируйся, мать. Но слишком прятаться тоже не надо. Такая глупая дичь может проторчать всю жизнь затаившись в кустах. Охотники не найдут…

ЛИНА. Да нет, я не дичь и не охотник… И он не охотник. Хотя нет, его взгляд как выстрел. Нежный взгляд.

ДАША. Да, у твоего Вадима такой взгляд, когда он смотрит на яичницу.

ЛИНА. Ой… О чем ты говоришь.

ДАША. Вот и с мужем Игорем у нас никаких нежных взглядов не было, вообще по-дружески смотрели друг на друга, болтали-болтали, а потом раз – и поехали вместе в командировку…

ЛИНА. Когда ты в первый раз замечаешь на себе этот нежный взгляд, в груди становится горячо, даже немного тошно, тесно как-то. Слишком много нежности. Приторно, жарко. Липко. Как будто тебя осаждают. Прямо задыхаешься, потому что неловко, как-то как удар под дых. Ты ведь не ожидаешь ничего такого? И вот делаешь вид, что все обычно, а потом сама ждешь следующего удара…

ДАША. Лин, прости, я тебя почти не слушаю. Я сижу около своего Николы и вижу, что ему уже и отец не нужен. Сегодня ведь муж Игорь был у него. Я нашла телефон старых московских друзей Игоря, я ему все через них передала, объяснила ситуацию. Он к вечеру приехал в больницу, посидел у сыночка. Парень на него и не смотрел. Ему было все равно. Потом, правда, он собрал все силенки и в отца плюнул.

ЛИНА. Ты была при этом?

ДАША. Ты что. Там была медсестра. Она мне все рассказала. Она после этого попросила Игоря уйти, что уже посещения закончены. Я спряталась в клизменной комнате в конце коридора.

ЛИНА. А потом?

ДАША. Ну знаешь, вроде Николке потом стало полегче. Он понял, что ждать уже нечего. Игорь ему, сестричка сказала, у нее там столик рядом с дверью палаты, так он молол про свою новую жизнь. Что разменяем старую квартиру, у тебя будет своя тоже возможность со мной жить, отдельная комната, типа познакомишься с моей женой. Именно тогда Никола в него плюнул. Защитил честь мамы. (Смеется.)

ЛИНА. А я, знаешь, я люблю и мне все кажется совершенно неважным. Представляешь? В моем возрасте! Я думаю только о нем. А он сходит по мне с ума. Он просто проводит рукой по моей груди – я почти теряю сознание. А он просто безумеет. Мы лежим вместе целые ночи без сна. Разговариваем, строим планы. Никогда со мной такого не было. Никогда! Что я видела в жизни? Гигиеничный секс раз в месяц. А теперь началась новая жизнь. Как у Данте, вита нова.

ДАША. До чего мне все то, о чем ты говоришь, уже не нужно… Я просто тебя не понимаю, как глухая. Моя жизнь – это Никола. Я сегодня просила, чтобы мне дали круглосуточный пропуск. Тогда ты будешь полностью свободна. Вчера ночь ты пропустила.

ЛИНА. Да нет, вчера его не было. Но не из-за тебя. Там что-то у него дома. Он позвонил, сказал, что пока не придет.

ДАША. Он женат?

ЛИНА. Да как тебе сказать…

ДАША Понятно. Все понятно.

ЛИНА. Нет, это была смешная история. Он служил в армии и связался с местной девушкой. Он вообще-то очень мужественный, взрослый для своего возраста. Такой положительный. Прямо красавец. Ну и девушка на него обратила внимание. Сразу видно, телок глупенький. Москвич. Девушка оказалась боевая, сразу после дискотеки пошла с ним в лес. А куда еще? Она забеременела, но неизвестно от кого, пошла жаловаться капитану. Такая веселая была девушка. Все хохотала, он говорил. Ну и его не отпускали в дембель, пока не распишется. Он и расписался с девицей, чтобы уехать. Вот и вся история.

ДАША. Уехал и всё?

ЛИНА. Он даже не знает, кого она там родила. Родила ли. Это же когда было? Около двух лет назад. И он все время пугает мать и сестер, когда они знакомят его с очередной девушкой: вот жена приедет моя! Да с ребенком! Да еще с чужим! Вот тогда вы увидите небо в алмазах. Это он у меня перенял, я все время, когда его провожала калитку запереть, смотрела в небо и говорила: мы еще увидим небо в алмазах.

Он же давно меня любит. Еще, оказывается, до армии. Он-то и притащил мне тогда котят, спас их, ему богатые соседи отдали утопить за деньги. Это и были наши сибирские, от которых произошел знаменитый Буська. Которого они выбросили… Гады.

ДАША. Знаешь, я что-то очень устала. Я лягу, хорошо? Я не сплю уже давно. А сегодня чувствую, что что-то вдруг получится. Засну, может быть.

ЛИНА. Ты ложись там, в комнате. Я еще буду работать. Надо разослать письма.

Входит МИТЯ.

ДАША. Ой, привет! Рада тебя видеть.

ЛИНА. Ой, привет! Тоже рада тебя видеть.

МИТЯ. Привет. Никола, я знаю, нашелся. У нас прямо как праздник. Сестры мои чуть не плакали.

ДАША. Да. Он жив. Но не более того. Он болен, была пневмония, еще кашляет, он очень исхудал за этот месяц, а ведь ему потом в школу! Стал какой-то безрадостный, ничего его не интересует. Все эти три дня я должна была бы прыгать от счастья, но что-то не получается. Когда мне дочка сказала, что нашла Николу, я не поверила и плакала всю ночь. Она поехала и позвонила мне прямо из его палаты, он сказал мне «здравствуйте», голос мамы не узнал.

МИТЯ. А попросим Линочку, подарим Николке котенка от принцессы Грейс?

ДАША. О, это мысль. Спасибо!

МИТЯ. Даша! Вам девочку или мальчика?

ЛИНА. Что-то случилось?

МИТЯ. Да ерунда какая-то. Ладно.

ДАША. Нам мальчика, конечно. Мы назовем его Бусик. Какая хорошая идея пришла вам на ум, Митя. Какая хорошая мысль! Просто спасение.

ЛИНА. Он умный, наш Митя. И очень добрый человек. Садитесь пить чай?

ДАША. Ну ежели ты настаиваешь. А! Пряники, пряники мои есть. Будем пить чай с пряниками. Я просто ожила при мысли о котенке.

ЛИНА. Единственно что, что Вадим, разумеется, будет против. У него каждый хвост на счету.

МИТЯ. Он видел котят? Знает, сколько родилось?

ЛИНА. Ты привез меня четыре дня назад? А они с Милкой приехали из Америки вчера. Сегодня он навестил меня. Но на котят не смотрел. Не успел. Тут такие были выяснения отношений…

ДАША. Да, нюрнбергский процесс.

ЛИНА. Я опасаюсь, что он за моей спиной договорится о продаже котят и вывезет всех в Москву.

ДАША. А вообще все кошки где?

МИТЯ. Они у нас. Зачем у моей сестры гараж? И мы их оставим у себя. Машины там уже нет… Или еще нет. Грейс с ее ребятами лежит на сене, на подстилке. Мать умеет с живностью договариваться. Молоко, опять же, есть. А Вадиму вашему мы скажем, что начался мор и все подохли.

ЛИНА. Скоро и меня уже тут не будет. Меня погонят отсюда. Вообще, что тогда я буду делать?

ДАША. У тебя ведь есть своя квартира.

ЛИНА. Ты что! Если я нагряну в свою так называемую квартиру, где они живут, наш Вероничкин бойфренд вообще испугается и отвалит. Он меня боится как огня. Что девке останется тогда? Ползти к отцу, в квартире которого она жила всю жизнь. А Вадим терпеть не может ее бойфренда, на порог его не пустит. Выгонит с полицией, а Милка вообще его возьмет да и посадит. Вероничке что, жить беременной без мужа? Так? Дальше. Если Вероничка захочет разменять отцову квартиру и получить свою долю, я боюсь, Милка что-нибудь изобретет поганое опять.

ДАША. Слушай. Как не стыдно человеку! Он тебя использует как простую батрачку, не пускает дочь домой…

ЛИНА. Он только свистнет, эти сумасшедшие его сотрудники вколют Вероничке какую-нибудь дрянь… У меня в голове уже сюжеты из американских фильмов.

ДАША. У Вадима кто враг?

МИТЯ. Я.

ЛИНА. Да полно их, конкурирующие церкви… Фонды с такой же направленностью на лечение больных детей. Там идет такая борьба! Что те-то купили недвижимость в Черногории… А эти ездят в дорогих машинах… Люди же не знают, какому фонду жертвовать, нужна реклама, то есть статьи о фондах, интервью, гала-концерты, участие знаменитостей. Мила большой мастер по этим вопросам.

Стук в дверь. Входит МУЖЧИНА.

МУЖЧИНА. Ну это… Я по объявлению как бы, ну я звонил, адрес дали, около церкви направо три кэмэ. Типа долго, блин, крутился. Не туда послали. Никто тут как бы ничего не знает, улиц нету.

ЛИНА. Здравствуйте.

МУЖЧИНА. Ну.

ЛИНА. Там все просто, Ленина длинная улица, потом Ленина опять поперек, выезд на Дзержинского, до улицы Калинина, а следующая наша, Коммунистический тупик.

МУЖЧИНА. Во-во, улица ваша Ленина, блин, везде проходит. Куда ни выедешь, типа, везде Ленина улица, блин. (Разглядывает помещение, открывает дверь в спальню, вертит головой. Открывает боковую дверь. Быстро захлопывает дверь, отходит с угрюмым видом.)

ЛИНА. Вы по какому делу? По объявлению?

Мужчина кивает, стучит в стены, смотрит на потолки.

Вас наши голые интересуют?

Мужчина разворачивается к Лине всем корпусом. Застывает.

Нет, пока что рановато вы пришли. Молодежь у нас пока еще не готова. Слишком маленькие они, короче. Вы можете заглянуть через месяц, хорошо?

МУЖЧИНА. Через месяц, добре. А… Так. Типа а где у вас как бы туалет?

ЛИНА. Туалет вот там. Биотуалет.

МУЖЧИНА. И ванная как бы?

ЛИНА. Вы хотите помыться? Во дворе направо. Холодный душ в любую погоду.

МУЖЧИНА. Нет, я так как бы.

ЛИНА. Возьмите пока что наш каталог. Митя, нет каталогов. Принеси, они под диваном пачка. Да что такое, пришел человек, а каталогов нет. (Мужчине.) Подождите минуту, хорошо? Садитесь. Какие конкретно голые вас интересуют?

МУЖЧИНА. Шо? Меня? Голые как бы, блин? Ну да, типа интересуют. (Смеется.)

ЛИНА. Да, но какие? Голые из Австрии?

МУЖЧИНА. Голые из Австрии, блин?

ЛИНА. Именно.

МУЖЧИНА. А какие, типа?

ЛИНА. Ну, фото их в Интернете они есть. Я вам сейчас дам наш адрес сайта.

МУЖЧИНА. Голыми я как бы интересуюсь, блин, не скрою.

ЛИНА. Будут Маргарет фон Фюрстенберг… Даяна фон Шицмиц…

МУЖЧИНА. Ну да? Блиин…

ЛИНА. И Герберт фон Аустер-Биркенгрем. Песочного цвета голый с пятнышками.

МУЖЧИНА. Герберта вот мне не надо точно, как бы. С пятнышками, блин, ну его.

Входит МИТЯ с каталогами.

ЛИНА. Держите. Это бесплатно. Держите.

МУЖЧИНА (смотрит). Это что, зачем кошки? Блин, почему кошки?

ЛИНА. Да.

МУЖЧИНА. Вы говорили про голых.

ЛИНА. Но они еще не приехали.

МИТЯ (хмыкнув). Но голые, они тоже кошки.

МУЖЧИНА. Блин, кошки?

ЛИНА. Голые – это порода такая. Покрытые плюшем кошки, и вид у них неземной такой… Как у инопланетянок. Глаза огромные. И повышенная температура тела. Горячие просто.

МУЖЧИНА. Нет, я как бы по поводу объявления типа.

ЛИНА. Ну да.

МУЖЧИНА. Продажа как бы дома типа.

ЛИНА. Нет, дом не продается. Вы ошиблись.

МУЖЧИНА. Нет, я звонил типа по объявлению… из рук в руки… И там девушка в Америке дала мне как бы адрес посмотреть, блин… Я в Америку, оказывается, звонил.

ЛИНА. А можно посмотреть, что за телефон? Какой номер?

МУЖЧИНА. Если это прикол, то хамство, блин. Я ехал, блин, из Урючинска, блин, гнал машину всю ночь и полсуток, что за дела! Америка еще оказалась. Блин.

ЛИНА. Дайте взглянуть, какой телефон. Какой телефон в объявлении?

МУЖЧИНА. А вы кто? Вы, блин, хозяйка типа тут здесь?

ЛИНА. Я не хозяйка.

МУЖЧИНА (кивает). Вот. И девушка, блин, типа сказала, там будет обслуживающий персонал. Сказала, они хамоватые, вы сами как бы смотрите что вам надо типа. Там три как бы комнаты, одна на массандре.

ДАША. На мансарде, наверно.

МУЖЧИНА. Да. На массандре, и терраса типа, возможность, блин, достроить весь второй этаж. Хороший типа сад. Мне, правда, это, блин, без мазы. Персонал там, сказала, блин, хамят. Не обращайте как бы. Наемные работники хамят, блин, типа как бы. Общайтесь только со мной, блин, сказала.

ЛИНА. Она хозяйка?

МУЖЧИНА. Жена хозяина. Ну. Хозяйка.

МИТЯ. Но телефон-то какой? Может, это прикол все-таки?

МУЖЧИНА. Не, я с вами говорить не буду типа, блин. Хамоватые, блин, голые какие-то, потом вообще кошки! Вы что? Я из Урючинска! Красная икра, блин! Мы знаете, блин, кто? Я на «бентли» ездию. У меня охрана! Мне ваши московские, блин, приколы не нужны! И дом ваш я вообще на снос беру! Барак какой-то, халупа, блин! Ванна у них на дворе! Я на вертолете ездию на острова! А не это. Там у людей у всех плюс двенадцать, а у меня на высоте, блин, минус пятьдесят, поняли?

Выходит.

ЛИНА. Красная икра, блин.

МИТЯ (глядит в окно). Бродит по двору. Смотрит. Плюнул.

ДАША. Мить, предложи ему уйти.

МИТЯ выходит.

ЛИНА. Дом она продаст.

МИТЯ (входя). Ему понравилось. Он сказал, что покупает. Участок, блин, годится типа.

ЛИНА. Как бы.

ДАША. То есть тебе вообще уже деваться некуда. Совсем. Если он продаст дом…

ЛИНА. Но что бы там ни было, я Вероничку не трону. Ни сейчас, ни когда она родит. Бойфренд после свадьбы будет прописан у меня, он откуда-то из Мелитополя музыкант. Голос хороший, она мне давала запись послушать. На разных инструментах он играет. Сейчас ищет продюсера, Вероничка говорит.

ДАША. Куда же ты денешься?

ЛИНА. Ну… У меня же музыкальное образование, мы с тобой педагоги. Я после музыкалки, когда меня уволили, преподавала в гимназии итальянский, но недолго. Пойду няней к богатому ребенку… Скоплю денег лет за десять, куплю домик где-нибудь. Возьму у Мити из гаража потомков моих кошек. Митя пока что наладит воспроизводство, да, Митенька?

Митя не отвечает, щелкает мышью, играет, глядя на экран.

Да, Митя?

МИТЯ. Не знаю я. (Играет.)

ЛИНА. Буду их продавать. (Усмехнулась, задумалась.)

ДАША. Приезжай жить ко мне. У меня здоровенная квартира пока что. Давай, приезжай, пока Игорь не подал на развод и не оттяпал треть квартиры. Говорила мне мать, ты вторая жена, будет у него и третья, вплоть до седьмой. И все себе оторвут по комнате.

Входит ВАДИМ.

ВАДИМ. Нет. Не могу я опять по пробкам без горячего чая. Ехал, доехал до шоссе, повернул обратно. Всю кровь из меня выпила. Я не могу под это зудение с пустым желудком три часа ехать! Забегаловкам я, девушки мои, я не доверяю. Какими руками они там посуду моют, огурцы режут и хлеб кладут… Сладостный мой родной дом! Дед его построил с братьями. (Заглядывает в холодильник.) О, молоко есть и творожок! Чайник горячий?

Садится за стол. Наливает себе чаю, ест и пьет.

И пряники как раз. Хорошо иметь свою берлогу, свою опору.

ДАША. Говорила моя мама, твои мужики все подонки.

ЛИНА. Нет, не все в мире подонки. У меня же есть опора, любимый человек.

Вадим, жуя, кивает.

ДАША. У меня три любимых опоры. Лиза, Николка и мама. И всех надо кормить.

ЛИНА. И я не одна. Понимаешь? Я уже не одна сейчас. Есть человек, который меня любит. Этот человек, единственный в мире, поддержит меня несмотря ни на что. Я всегда могу на него рассчитывать. На мужество, на доброту этого человека.

Вадим кивает, довольный. Ест.

И этот человек может рассчитывать на меня. Что бы со мной ни случилось, этот человек будет на моей стороне. И я буду на его стороне. Когда людей двое, они не одни в этом мире. Ведь что ищет человек в своей жизни? Что он ищет? Другого человека. И тогда он найдет свое собственное место, где можно обитать спокойно. У меня сейчас ничего не осталось, кроме моей любви, но мне не страшно. Меня любят, я это знаю. Меня любят так, как никто меня не любил никогда, может быть, мама в детстве. Каждое мое несчастье – это его несчастье, моя удача – это его удача, он может кормить меня с ложечки, он всегда меня ждет. И я буду его кормить с ложечки, если понадобится.

ВАДИМ. Да, тут ты права.

Звонок.

ЛИНА. Алло! Кошкин дом два. А! Привет, да, позвони сейчас Ольге Петровне… А. А. Сколько? Ну прими что Ольга Петровна тебе назначила. У меня совещание, люди сидят ждут! Мам, созвон! Пока. (Убирает телефон.) Да… Что я хотела сказать? Я люблю этого человека, который сделает для меня все что может. Который отдаст мне все.

Вадим встает и, помедлив, садится.

ДАША. Он что, возьмет тебя к себе?

Вадим кивает, делает рукой приветственный жест, как бы ожидая аплодисментов.

Пауза.

Лина улыбается, глядя в пространство, Митя уткнулся в компьютер.

А я тоже какая счастливая, если разобраться! Только мы же способны на счастье ну самое большее на полчаса. Ведь Никола нашелся! Нет, думаешь то-се, он болеет. Ему никто не нужен, я в первую очередь. У него безразличие к людям. Как он в школу пойдет с таким настроением, с таким неверием в человека, беспокоишься. Каким вырастет, думаешь. Какая была дура, думаешь. И боишься, что муж Игорь нам опять пьесу «Кошкин дом» с пожаром устроит. А ведь главное, что Никола жив! (Плачет.)

Лина, кивая как заведенная, сидит с улыбкой. Вадим тоже начал кивать.

МИТЯ (кивает, все еще глядя на экран). Слушай, Лина, что я хотел сказать-то тебе. Совсем забыл в этой обстановке. Тоже про маму. Ее новый прикол. Слушай, моя жена вчера приехала. С ребенком. Ребенку, оказалось, уже годик.

ДАША. Ой, как здорово! Поздравляю!

ЛИНА. Ой, как здорово! Поздравляем.

ВАДИМ. Да, да, да, присоединяюсь. Господь дает счастье. (Продолжает кивать.)

МИТЯ. Спасибо. Мать моя, наоборот, плачет, как будто случилось несчастье. Не может остановиться. Сестры мне сказали, похож. Мать говорит, вылитый ты, Митя, маленький. Смешной такой парень, толстый. Лысый. Полную соску кефира выпил и отрубился с концами. Уложили его в подушки на материну кровать. Накрыли кружевной накидкой как бы от мух. Таня говорит, он обоссытся, клееночку надо. Мать не слушает, плачет, ты тоже лысарь был. Сестры пакет под него подложили пока что. Надо кроватку покупать… Ночью-то где он будет спать? Штаны ему нужны, ботиночки… Майки там… У них же ничего нет… Сестры уже поехали в магазин в Рузу. Рыдают все. Ну подумай, как время летит! Я считал, это так, несерьезно. А сын уже растет. Дмитрий Дмитриевич. Чего ж ты не писала? Фотокарточку бы прислала, дура. Я бы за тобой приехал. Говорит, я стеснялась. Думала, тебе не нужна. А она с ребенком сама дома сидит. Не работает. Мать ее ей помогала, но мать замуж вышла за корейца и уехала с ним в Казахстан на заработки на медный рудник в Джезказган, да еще семьдесят километров от Джезказгана. Обещала присылать, как встанут на работу, но пока что нет ни писем, ни перевода. Таня совсем оголодала, копала раннюю картошку с огорода, ела ботву от репки… Кур не хотела резать. Они же яйца несут. У них пять кур, Таня яйца продавала соседке и брала у нее себе молоко, она же кормит. Вот заняла денег на дорогу, все оставила соседке, тронулась с сыном, поехала по месту моей прописки. Я уж забыл, как она выглядит. Но парень смешной такой. Кривоногий. Его она помыла, говорит, тепленькой водой в вокзальном туалете в Москве, лицо, ручки, ножки, попку. Одеты они плохо, он и она. В свое самое лучшее, наверное. Переоделись там же, в туалете, она сказала. Во все жеваное. Трое суток в дороге. Выглядят как не знаю кто… как нищие бомжи. Я Таню даже не узнал. Разжирнела. Похужела. Была-то девчонка худенькая. А тут прямо не узнал.

ДАША. Это пройдет. Кормящие матери всегда полнеют. Ну. Они как коровки.

МИТЯ (кивает). Мать их сразу усадила есть, смотрит на них и плачет. Таня сына покормила потом. До сих пор грудью кормит, больше нечем, говорит. Сестры сказали мне, всё, иди работай. В полицию тебя всегда возьмут. У тебя семья. Мой сын по-ихнему второй генерал в нашей родне, то все одни девки рождались. У меня в детстве было прозвище «генерал». Я очень важный был до двух лет, сестры сказали. А Таня потом мне призналась, что это мать моя в военную часть нашему капитану написала, что да как да кто родился. Тане отдали письмо, она прислала матери фотку. Ну и они решили все за меня, дурака. Мать так сказала. Так что вот. (Встает от компьютера. Подходит к Лине с протянутыми руками и закрытыми глазами, становится перед ней на колени.) Пока.

ДАША. Как я люблю, когда все хорошо кончается! Молодец. Господи, как все хорошо! Никола нашелся, жив. Дети с родителями, больше ничего не надо.

Вадим слегка аплодирует, кивает. Собирает еду, находит пакет, складывает еду в пакет, подходит к Лине, хочет ее поцеловать, но она отклоняется. Вадим делает общий приветственный жест, выходит с пакетом.

Небольшая пауза.

Всю нашу еду забрал, козел. Мои пряники.

Лина улыбается, поднимает, обнимает МИТЮ, целует его в лоб, крестит. Поворачивает к двери, подталкивает. Он удаляется, машинально мотая головой. ДАША и ЛИНА покидают сцену через небольшое время.

Эпилог

Зрительный зал начинает аплодировать. Можно пустить в зал типичные крики зрителей телевидения, свист.

Сцена поворачивается. Теперь она совершенно пуста. Начинают сверкать разноцветные огни, высвечивается слово «Талант». Двое рабочих и МИЛА спиной к залу садятся за продолговатый судейский стол. Они в других нарядах. Мила может быть в черном парике, в очках, в костюме с толщинками.

ВЕДУЩИЙ (он же МУЖЧИНА). А сейчас на сцену нашего конкурса «Талант» выходит дуэт «Кошкин дом»: Лина из Москвы, незамужняя, преподаватель, временно безработная и без определенного места жительства. Она собирается скоро стать бабушкой. И Дарья, счастливая мать мальчика и девочки, она из Петербурга, недавно уволенная. У нее был муж, как она сказала, но он сейчас готовится платить алименты уже четвертому ребенку. Лина и Даша говорят, что не знают своего будущего. Ну и хорошо, не правда ли? Надежда всегда с нами! Встречаем их! Пусть получат свой миллион!

Идет видео: в публике машут флажками и шариками.

Лина и Даша выходят, поют.

У них подпевка – две высокие девочки (одна из них беременная) и мальчик. После окончания они прислоняются каждый к своей маме.

Content

Людмила Петрушевская
Санаториум (сборник)

Повести

Письмо Сердцу

Санаториум

Рассказы

Бедная девочка

В поисках спасения

С берега на берег

Неспящий

Жена собаки

Испытательный срок, и всё

Рита и ее дети

Путешествие домой

Ошибка планктона

Ночной полет

Сказки

Мешок с лампочками

Судьба Ноля

Один исключительно добрый волшебник

Талант

Царевна-лягушечка

Маленькая сестра

Наш блохнот

Пьесы

Венера знает Одноактная пьеса

Заказное убийство Монолог

Не искушай Пьеса-диалог

Девять минут

Балкон ку-ку

Кошкин дом–2 Пьеса в 2-х действиях