Ленц Зигфрид

Живой пример

Зигфрид Ленц. Живой пример

1

Не спешите, не спешите: не могут же они все разом очутиться здесь. Не могут же они будто случайно прибыть на один и тот же затянутый ноябрьским туманом вокзал или внезапно, словно посылки, доставленные почтальоном, оказаться в сумрачном, запертом в клетку строительных лесов отеле. Нельзя же, избавив их от усилий, необходимых для сближения, взять и просто втолкнуть в увешанный оружием конференц-зал и затем показывать, как вершат они свое нелегкое дело — в городе, который сам вершит суд и расправу над каждым, кто в него попал. И нельзя, никак нельзя изобразить их, коль скоро они попали в гравитационное поле Гамбурга, наглухо отгороженными от всех и вся, словно бы в городе пребывают одни они со своим конкретным заданием, ибо того, кто в этот город приезжает с поручениями, планами, с намерением участвовать в том или ином совещании, невольно оценивают, сопоставляют и сравнивают — стало быть, и его тоже, и Валентина Пундта, крупного чопорного человека с гладко зачесанными волосами, который поднимается по эскалатору в зал ожидания Главного вокзала.

Признаемся сразу: тот, кто, помедлив, остановился в слабо освещенном зале и сейчас по ошибке двинется к совсем другому выходу — в одной руке кожаный чемодан, в другой — тяжелый, весь в пятнах портфель, — это и есть Валентин Пундт, некогда в юности попавший на глаза Бекману[1] и послуживший ему моделью для картины «Северогерманский учитель», — один из трех специалистов, выполняющих поручение комиссии Министерства по делам культов и просвещения и работающих над созданием солидной хрестоматии для немецких школьников: на сей раз все трое собираются в Гамбурге, в промозглом ноябре, способном все вконец испакостить.

Валентин Пундт нерешительно, не обратив на себя чьего-либо внимания — сам же он не спускает глаз с группы усталых отупевших людей, таскающих за собой картонные коробки, точно ноющих, упирающихся детей, — двигается к выходу, но в ошибочном направлении, и по дороге узнает, чего только не предлагает приезжему город Гамбург и как тут перемешиваются самые разнообразные события. Вот, например, они, три специалиста, в благотворном уединении обсудят третий раздел новой хрестоматии для немецких школьников, а гамбургский порт отметит свой более чем семисотлетний юбилей; в День открытых дверей, объявленный военно-морским флотом, на линях и мачтах, как подобает, будут полоскаться на ветру флаги расцвечивания, каждому позволено будет подняться на пункт управления огнем и дать залп по холодильникам Альтоны, повар будет разыгрывать кока и всем раздавать страшенные порции вяленой трески с картофелем.

— Нет, вы ошиблись, здесь выход на Глокенгиссерваль, а Кирхеналлее на другой стороне, — говорит полицейский.

Поэтому Валентин Пундт второй раз пересекает мрачный, со всех сторон продуваемый зал и удивляется, как неуважительно тычут, подметая пол, две уборщицы широченную щетку в башмаки стоящих вокруг людей. Щетку они толкают перед собой резкими движениями, щетина шуршит по грязному кафелю, взбудораживает пыль, и она клубами поднимается вверх, до потускневшей стеклянной крыши, под которой в длительном заточении пребывают взъерошенные голуби. Валентин Пундт твердо знает, что у выхода на Кирхеналлее, рядом с почтовым ящиком, почтовым ящиком «необъятной величины», как описала его госпожа доктор Зюссфельд, его ждут; для кого-нибудь другого этот факт послужил бы поводом изменить шаг, решительнее, сосредоточеннее, нетерпеливее двинуться к месту встречи, быть может, даже заключить с самим собой пари, что… или что… не… но Валентин Пундт, шершавокожий, неприступный и явно озабоченный тем, чтобы не подавать вида, как тяжела его ноша, пробирается по мрачному залу, чопорно и размеренно шагая, в длиннополом непромокаемом пальто, словно сохранившем в себе изрядную толику сырости, быть может сырости осеннего ельника, а потому вполне понятно, что низкорослые турки, греки и югославы при виде Валентина Пундта прерывают свои душесогревающие беседы, подталкивают друг друга локтями, многозначительно кивают друг другу и ухмыляются, глядя, как он движется к выходу, ухитрившись при этом рассечь встречную группу школьников. А кто все еще смотрит ему вслед, видит, как он, едва выйдя из зала, поворачивает голову налево, и там, по всей вероятности — ибо больше уже не смотрит направо, — обнаруживает «необъятной величины» почтовый ящик, но ничего, правда, кроме ящика, однако это не сбивает его с толку и не обескураживает, а лишь побуждает сурово обозреть из-под буйно разросшихся бровей ближайшие окрестности, медленно поворачиваясь для этого всем корпусом. Никого; ни кто его не встречает, хотя он стоит на условленном месте у того самого выхода. Поезд пришел без опоздания. В дате можно не сомневаться. Огромный почтовый ящик здесь, перепутать не с чем, и тем не менее его не встречают.

Валентин Пундт решает позвонить по телефону, для чего пересекает наискось зал, секунду-другую раздумывает, не наступить ли ему на щетку, шурша тыкающуюся в его ноги, но ограничивается лишь укоризненным взглядом, брошенным на обеих бесцеремонных уборщиц, и присоединяется, не опуская багаж на пол, к очереди перед телефонными будками.

Отчего же у него такой тяжелый багаж? Конечно, не из-за сморщенных сушеных фруктов, во время работы он угощает ими своих коллег и будет угощать на этот раз, и не из-за связки кошачьих шкурок — с их помощью он обуздывает приступы ревматизма; тяжесть багажу придают бутылки с водкой собственного изготовления, без нее он никогда не уезжает из дому, с домашней водкой, глоток которой он, сидя в постели, пропускает перед завтраком и, напрягая слух, получает, по его словам, благую весть, «надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду». И конечно же, тяжесть его багажа не в последнюю очередь обусловлена множеством папок и листов с заметками, множеством журналов и книг, безжалостно, хотя и не без разбору, сунутых в отделения и отделеньица, а также рукописью в двух частях — «Создание алфавита», он работает над ней уже четырнадцать лет и собирается просматривать в перерывах между совещаниями, что, разумеется, у него никак не получится.

Но теперь мы вполне можем сократить очередь к телефону и указать Валентину Пундту будку; правда, войти в нее сразу ему еще не удастся, ибо конца не видно представлению за стеклянной дверцей, вернее сказать, пантомиме в народном духе, разыгранной парнем с блестяще напомаженными курчавыми волосами и слишком широкими баками; Пундт, склонный каждому явлению давать наименование, называет бурное это действо «гибель надежды», начинается оно с дурашливых улыбочек и умоляющих жестов, причем голова парня едва не ложится на плечо, но очень скоро спектакль теряет свою свежесть и даже как-то неправдоподобно быстро замирает, хотя парень не ослабляет робких домогательств, боязливо упрашивает понять его, посочувствовать ему, но, видно, мольба его не вызывает отклика на другом конце провода, а потому вслед за язвительным, можно думать, предупреждением следует взрыв отчаяния и упреков, в поддержку коего носок туфли колотит в стенку будки, а рука требовательно стучит монеткой по аппарату, но и это, как тут же выясняется, не дает желаемого результата, и тогда телефонный мим, затаив дыхание, втягивает голову в плечи, точно изготовившись к тарану, изображает на лице непроницаемую маску, грохает трубкой и выскакивает из кабины, с места в карьер кинувшись к какой-то, верно, заранее намеченной цели.

Наконец-то наступила очередь Валентина Пундта. Он с трудом втискивает свой багаж в кабину, ставит чемодан к стенке, портфель на чемодан, придавив его коленом, и в такой позе ищет письмо, где указан номер телефона… Ох, ну и горячая же трубка, влажная, запотевшая.

— Говорит Пундт, директор Пундт из Люнебурга, мы условились с госпожой Зюссфельд о встрече.

— Нет… таких, — запинаясь, произносит мужской голос, и трубка повешена.

Валентин Пундт набирает еще раз, слышит тот же голос и говорит:

— Позовите, пожалуйста, госпожу Риту Зюссфельд.

— Вы же только что звонили, — отвечает голос.

Но Пундт не сдается.

— Говорит директор Пундт из Люнебурга. Госпожа Зюссфельд обещала встретить меня на вокзале и довезти до отеля, возможно, мы разминулись.

— Она поехала на вокзал, — отвечает мужской голос, — уже час назад, и если ничего не стряслось, если она не задавила пенсионера или полицейского, то приедет и за берет вас.

Валентин Пундт собрался было ответить, но до него доносится раздосадованный женский голос:

— Оставь, Хайно, никогда не подходи к телефону. С кем это ты говоришь?

— С кем-то из Люнебурга, — отвечает Хайно. — Кто-то из Люнебурга просит Риту.

— Вот как?.. Слушаю, — звучит в трубке женский голос.

И Валентин Пундт повторяет все сначала:

— Говорит Пундт, директор Пундт из Люнебурга. Госпожа Зюссфельд собиралась приехать за мной на вокзал, мы, видимо, разминулись. Будьте добры, передайте ей, что я поехал прямо в отель, где состоится наша встреча.

— Не делайте этого, — советует женский голос, — сестра уже на пути к вам, она выехала час назад, дорогу к вокзалу она знает хорошо.

— Благодарю, — говорит Валентин Пундт и вешает трубку, выволакивает багаж из кабины, выходит из зала, на этот раз через боковые двери, и направляется к почтовому ящику «необъятной величины».

Стоя у почтового ящика, он ждет и сквозь призму утомительного ожидания видит все вокруг искаженным, все двоится и троится у него в глазах, все вырастает до гнетущих размеров: внушительные фасады гамбургских отелей сдвигаются, угрожая зданию театра; универсальные магазины пытаются преградить дорогу всем проходящим; вереница машин — кажется, что это одни только фургоны химчистки и доставки канцелярской мебели, — никому не дает перейти улицу. Газетчик заманивает покупателей, выкрикивая сенсационную новость о беспримерном банкротстве. На специальном грузовике провозят традиционный подарок Норвегии городу Гамбургу — огромную ель, оплетенную веревками. Тут собирается толпа перед светофором. Там угрюмые рабочие окоченевшими руками сгружают кабельные барабаны. И везде вокруг дневной свет с трудом пробивается сквозь ноябрьскую пасмурную мглу.

Валентин Пундт ждет возле почтового ящика на Главном вокзале. На этот раз они — пока их коллеги на юге, получив такое же задание, работают над своим вариантом той же темы, — подготовят третий раздел новой хрестоматии для немецких школьников: «Примеры из жизни — жизнь как пример». Два первых раздела уже готовы, обсуждены, решение по ним принято; в хорошем темпе, почти без возражений они согласились на тексты для раздела «Труд и досуг»; со скрипом, как-то безрадостно создан был раздел «Родина и чужбина». Он вызвал множество сердитых вопросов и насмешливых ответов, и хотя текст, который они отработали, считается утвержденным, он все еще вызывает сомнения — правда, сомневается в нем не Валентин Пундт.

Пундт вспоминает, с каким трудом, скрепя сердце пришли они к согласию в конце последнего заседания. Каких же усилий стоит убедить других и как прискорбно, если им удается убедить тебя самого. В прошлый раз он был во всеоружии. Да где же она, наконец?

Ядовито-зеленая, точно вставшая на цыпочки машина приближается, лавируя, как по трассе слалома, с безрассудной лихостью между ожидающими такси, и останавливается перед ним. За грязными стеклами ему машет рука — скорей, скорей, здесь стоянка запрещена, — рука стучит в стекло, торопит Валентина Пундта; он наготове, он ни на секунду не выпустил из рук багаж, он уже обогнул машину, видит, что дверца открывается, спинка переднего сиденья приветливо и услужливо склоняется вперед, словно приглашая взгромоздить чемодан и портфель — осторожно, там бутылки! — на заднее сиденье, и тотчас отваливается обратно, в свое обычное положение, а Пундт втискивается в машину и захлопывает дверцу, не замечая, однако, что она защемила полу его длинного пальто.

— Доброе утро!

Рита Зюссфельд трогает с места. Ей нет надобности ни в зеркале заднего вида, ни в боковых зеркалах. Она трогает, вздохнув с удовлетворением, как всегда, когда ей удается доказать дорожному знаку, что он никому не нужен; пассажир, сидящий рядом, поворачивается к ней и кратко благодарит. Рита Зюссфельд поглядывает на «дворник» — единственный, хотя и усталый, но еще желающий работать.

— Двадцать минут кружу вокруг вокзала, все время в одном направлении, я давно уже знаю, что здесь не найти место для стоянки, а с кем надо в конце-то концов всегда встретишься, это неизбежно, вы хорошо сделали, что ждали у почтового ящика, раз мы договорились.

Рита Зюссфельд, как уже сказано, тронулась в путь. Она ведет свою маленькую машину мимо бензоколонки по улице с односторонним движением, зажав подрагивающую сигарету в накрашенных, но недокрашенных губах, — и это можно было заранее предсказать, равно как можно было предсказать слишком светлый тон губной помады и серые пятна на юбке и пальто, серые пятна от пепла, который она растирает, пожимая плечами, порой она смущенно улыбается, изображая огорчение, когда белесый скрюченный червь отламывается от сигареты и рассыпается по ее одежде. Как легко узнать Риту; все еще кажется, думает Валентин Пундт — он беззастенчиво выспрашивает ее своими взглядами, — да, все еще кажется, что она сию секунду откуда-то выскочила, бросилась, перепугано вскрикнув, с бутербродом в руке к гардеробу, все еще как, впрочем, во всем, беглый набросок автопортрета. Пальто нараспашку, прозрачный шарф завязан кое-как, эластичная лента, назначение которой придать ее пышным рыжеватым волосам, всей прическе строгость, сидит косо; позже, в отеле, директор Пундт, кроме того, обнаружит у Риты Зюссфельд только одну серьгу. Все у нее строго продумано, запланировано, приведено в действие, она приступает к исполнению своего замысла, но внезапно блеснет идея, или что-то отвлечет ее, или просто по зрелому раз мышлению пропадет охота, и ей не удается завершить начатое.

Дым кольцами подымается от подрагивающей сигаре ты, заволакивает гладкое веснушчатое лицо, по-детски выпуклый лоб, она щурится, одной рукой трет слезящиеся глаза, сейчас и вторая рука отпустит руль, но Валентину Пундту до этого и дела нет, и ничуть это его не тревожит, ибо почтенный педагог, только — только вышедший на пенсию директор гимназии, но собственному признанию, «водитель никакой».

Подготовился ли он и на этот раз со столь же потрясающей добросовестностью? Он подготовился подобающим образом. Привез ли он, кроме обусловленных текстов, и новые? Он — тяжелая рука педагога указывает на чемодан — запасся достаточным количеством текстов. А сушеными фруктами? Хватит ли у него сушеных фруктов, чтобы в критические минуты опять пустить по кругу кулек? У него их хватит.

Рита Зюссфельд улыбается и, улыбаясь, получает на всех перекрестках право преимущественного проезда, помогая себе иной раз усиленными и чересчур, пожалуй, темпераментными благодарными жестами, а знаки других водителей: эй, гляди, пальто защемило, эй, гляди, из дверцы торчит кусочек полы, эй, гляди, что-то там болтается, висит, подметая мостовую, — все эти знаки Рита Зюссфельд понимает совершенно превратно, усматривая в них выражение если не радости, то, во всяком случае, восхищения.

Рита Зюссфельд хочет проехать по мосту Кеннеди, но попытка не удается, она срывается просто потому, что дорогу через мост, видимо, ночью перекрыли, и все, чтобы проехать в желаемом направлении, устремились к Ломбардскому мосту, мимо Выставочного зала, охваченного в это утро — вот-вот готовое разразиться снегом или дождем, и, по всей вероятности, обычным для этих мест снегом пополам с дождем, — охваченного в это утро унынием, под стать времени года, унынием, которому так подвержены в ноябре кирпичные здания.

Не хотел бы Валентин Пундт посмотреть выставку? Она как раз открылась. Выставка достойна внимания: «Детские портреты кисти европейских художников». Да, если он выкроит время, то посетит эту выставку.

И вообще — Рита Зюссфельд отпускает руль, чтобы растереть кучку упавшего пепла по темно-синей шерстяной юбке, — в Гамбурге уйма достопримечательного, как раз в эти ноябрьские дни, и надобно тщательно рассчитать свое время, чтобы увидеть главное. Например, гамбургский порт отмечает юбилей. А в залах пароходства «Плантен ун Бломен» открыта традиционная выставка скандинавских продуктов. Интереснейшие вечера, утренники и прочее проводятся также в рамках Недели дружбы с полицией.

И Недели Баха. И Международного фестиваля кукольных театров. Время — если уж они выудят для себя что-нибудь стоящее — они найдут, их издателя, доктора Дункхазе, все равно нет в городе, он вернется только через несколько дней.

Переехав Ломбардский мост, Рита Зюссфельд сворачивает направо, что удается ей без каких-либо последствий, и едет вдоль Альстера, пустынной сейчас, апатичной, черным — черной реки; не видно белоснежных парусов, готовых дать балетное представление; стеклянные стены огромных зданий страховых обществ, где келейно управляют отечественными невзгодами, безуспешно ищут в воде свое колеблющееся отражение; на деревянных мостках не теснятся, с грозным шипением защищая свои позиции, вислозадые лебеди. Сейчас, в конце ноября, рекой безраздельно завладели дикие утки, кругловатые, точно темные стеклянные шары закрепленной якорем сети, они недвижными рядами покачиваются на воде. На фоне общеизвестной графики плакучих ив, слоняясь по так называемой пешеходной тропе, плохо различимые не столько из-за тумана, сколько из-за грязноватой дымки, молодые люди, довольствующиеся на удивление скудной одеждой, демонстрируют типичные гамбургские парочки: они играючи душат друг друга, применяют простой и двойной нельсон, пытаются совершить бросок на землю, выполнить захват шеи сверху, и ежесекундно сливают губы, скрытые длинными гривами.

Валентин Пундт, почтенный педагог, приглядывается к женщине за рулем и невольно вспоминает известную игрушку — стеклянный шар, в котором искусственная вьюга заметает крошечный домик и еловую рощицу.

Светофор на Альте-Рабенштрассе мигнул красным светом, Пундт прочел, поначалу тихонько, название улицы, а потом громко спрашивает:

— Это Альте-Рабенштрассе?

И так как Рита Зюссфельд подтверждает его предположение, он, проведя рукой по гладко зачесанным седым волосам, потирает лоб, словно пытаясь воскресить что-то в памяти, заставить свою память что-то восстановить, чего он хоть и не забывал, но все же отложил на неопределенное время.

— Так это, стало быть, Альте-Рабенштрассе?

— Да.

— Мне бы надо как-нибудь заехать сюда, забрать кое-что, вещи, которые ждут уже полтора месяца. Много времени на это не потребуется.

Рита замечает изменившееся выражение его лица, этакую жесткую собранность и внезапную отчужденность, что, должно быть, вызвано чем-то ей неизвестным, а потому спрашивает:

— Сейчас? Хотите, сейчас заедем?

— Если это возможно, — отвечает Валентин Пундт.

Но так как указатель левого поворота регулярно прекращает свою деятельность осенью, самое позднее после первого снега, Рита Зюссфельд опускает стекло, вытягивает левую руку и, легонько пощелкивая пальцами, дает понять следующему за ней водителю, что она, как только зажжется зеленый свет, повернет налево, на Альте-Рабенштрассе.

Улица короткая, крутая.

— Помедленней, нельзя ли ехать помедленней? Это старый дом, с палисадником… Небольшой, с лоскуток, палисадник… Вот, кажется, здесь. Можно здесь остановиться?

Рита Зюссфельд не обнаруживает ни впереди, ни позади никакого знака, она останавливает машину и предлагает свою помощь, но директор Пундт отрицательно качает головой: все, что там хранится, он и сам донесет, коробка и чемодан, все собрано уже давным-давно, большое спасибо. И он выбирается из тесной, по теплой машины, выдвигает вперед плечо, поворачивается на тридцать градусов и, наклонив голову, выволакивает из машины ногу и плечи, а затем, оттолкнувшись, наконец весь корпус. Пола, правая пола, вся почернела, задубела и даже сморщилась, отчего создается впечатление, что пальто с одного бока короче — позже, в отеле, Валентин Пундт разглядит ее внимательнее. А сейчас этот крупный человек с непокрытой головой пересекает крошечный палисадник, нажимает кнопку звонка, толкает дверь и входит в дом, ни разу и с обернувшись.

Рита Зюссфельд, редактор и составитель хрестоматий, немало удивлена, как быстро возвращается Пундт, во всяком случае, он, как и говорил, возвращается с небольшим чемоданом и перевязанной коробкой — видимо, обменялся с хозяевами двумя-тремя словами, а то и вовсе не поговорил, — лицо его все еще выражает жесткую собранность и решительную готовность отпора, а свое особое отношение к ноше он доказывает тем, что несет ее к машине с необычайной бережностью и размещает на заднем сиденье.

— Надеюсь, это не новые тексты? — спрашивает Рита Зюссфельд.

На что Пундт, глядя прямо перед собой, глухо отвечает:

— Наследие. Наследие, оставшееся мне от сына.

Они разворачиваются, вновь едут в сторону Альстера, и тут Рита Зюссфельд спрашивает:

— Разве, когда говорят о наследии, не имеют в виду чью-либо смерть?

— Да, — отвечает Валентин Пундт, — имеют.

Тогда Рита Зюссфельд спрашивает, так ли это и в данном случае?

— Так, — отвечает Пундт.

И она задает следующий вопрос:

— Несчастный случай?

— Самоубийство, — отвечает Пундт, — в том доме, среди дружелюбных людей, после беспечных и ничем неомраченных студенческих лет.

Она снова задает вопрос — и вопросы ее все последовательней вытекают один из другого.

— Это несчастье случилось до экзаменов?

— Нет, — отвечает Пундт, — час, когда он покончил с собой, установлен точно. Все случилось через два дня после того, как он не только легко, но с блеском сдал экзамены.

Тогда Рита Зюссфельд осторожно спрашивает:

— Что заставило его сделать это?

— Причина мне пока неизвестна, — отвечает Пундт.

Рига тихо задает еще один вопрос:

— А что изучал ваш сын?

— Мой сын изучал историю и педагогику, — отвечает Пундт.

Легко допустить, что Рита Зюссфельд с охотой задавала и задавала бы вопросы, все более уточняя печальное событие, и, возможно, до тех пор спрашивала бы, пока пусть и не вся картина, но многое бы прояснилось… однако они уже подъезжают к отелю, им здесь нужно развернуться, хотя прочерченная посреди улицы белая линия категорически воспрещает этот маневр, им нужно точно нацелиться, чтобы проскочить между ветхими стойками узких ворот — железные решетчатые створки распахнуты, — и подняться по крутой, извилистой гудронированной дорожке, что ведет к отелю-пансиону Клевер, владелица Ида Клевер, и заканчивается перед крытым входом. Отель, запертый в клетку строительных лесов — трудно определить, закончены уже ремонтные работы или только начинаются, — в ответ на первый же взгляд, словно бы признается, что в юности, во всяком случае до первой мировой войны, был не чем иным, как частной виллой, истинно гамбургской виллой, что означает: тесной, унылой и солидной. Расположена она в уединенном месте, на холме, однако со стороны, имеющей явные преимущества, этакий ящик кремового цвета, с узкими окнами и башенками на крыше, в которых пробиты бойницы. Да, расположена вилла так, что река Альстер, особенно летом, кажется отсюда бухтой или заливом, искрящимся огнями, заливом, на который смотрят из окна не столько мечтательным, сколько спокойным хозяйским взором, словно вот-вот появятся прыткие галиоты, чтобы погрузить запасы перца, кофе и прибыльного сандалового дерева. Здесь воспоминания свили себе уютное и покойное гнездо.

Но всем им уже пора прибыть. Пора войти в дом, избранный Ритой Зюссфельд местом совещания — он расположен хотя и в центре города, но в тихом квартале, говорилось в ее письме, — а главное, им пора внести свой багаж в сумрачный, отделанный ореховыми панелями холл.

В холле уже стоит Янпетер Хеллер. Это третий специалист, он стоит в ожидании у камина, которым никогда не пользуются. Так как Хеллер приехал на день раньше срока, то с Ритой Зюссфельд он уже виделся и теперь, оттолкнувшись спиной от мраморной доски, идет — лицо его скривилось, оно изображает сочувствие, — навстречу Валентину Пундту, их руки соединяются, но не сжимаются в общепринятом радостном рукопожатии, а ведут себя спокойно, едва ли не благоговейно, так, словно Пундт и Хеллер желают выразить друг другу соболезнование.

Каковы намерения Янпетера Хеллера? На что он надеется? Молодой специалист, в застиранном, но все еще ярком бордовом свитере, с бородой на скошенном кзади подбородке, которую причесывает под острым углом впереди, надеется ни мало ни много — и об этом он сообщает сразу же, здороваясь, — что на нынешнем совещании они быстро придут к соглашению, да, ему хотелось бы поставить «рекорд взаимопонимания», но вовсе не потому, что именно третий раздел хрестоматии это допускает или для этого благоприятен, скорее уж этот город, скорее уж Гамбург с его бесчисленными соблазнами настоятельно требует от них хорошего темпа в работе.

— Мы очень и очень пожалеем, — говорит он, — если не выкроим время и не побываем на дискуссии «Что происходит за кулисами наших театров?». Мы многое потеряем, — продолжает он, — если не посетим выставку «Современная фотография». И не побываем на вечере «Бит поэзия в зале ожидания». Не увидим демонстрацию образцов надувной мебели. И не послушаем концерт с участием ансамбля «Манкиз».

И вообще не воспользуются всем, что он выудил для себя из календаря — памятки «Где, что, когда в нашем городе?», всем, чего тщетно было бы ждать у себя дома, в Дипхольце. Он надеется, что его поняли. И Янпетер Хеллер оглядывает своих коллег.

— Что ж такого, «Примеры из жизни — жизнь как пример»? Да у кого из нас нет их, этих примеров, в избытке на памяти, кому с младых ногтей не прописывали их в обязательном порядке, да каждый из нас более или менее часто сталкивается с ними, нам нужно только извлечь их, так сказать, из золоченых рам.

Согласия он не услышал, лишь уловил рассеянные кивки, его коллеги все еще изучают необычный холл, не хотят или не могут еще принять окончательного решения. А когда Валентин Пундт наконец что-то говорит, то, оказывается, он всего — навсего констатирует:

— Вы потеряли одну серьгу.

Рита Зюссфельд знает об этом, она пренебрежительно отмахивается, ее покорность судьбе о многом говорит: ей, надо полагать, в жизни не удастся надеть сразу две серьги, одна всегда играет с ней в прятки; да, она знает об этом.

Янпетеру Хеллеру уже сейчас понятно, как нелегко будет ему поторопить их с началом совещания, или, что для него крайне важно, определенно договориться об ускоренном обсуждении третьего раздела, а потому он в поисках выхода выражает надежду:

— Все хорошо подготовились? Если мы все хорошо подготовились, то быстро отработаем этот раздел, быстро подберем материал: «Примеры из жизни — жизнь как пример». Мне, видите ли, нужно уладить кое-какие личные дела.

Но слишком долго оставаться незамеченными в сумеречном холле отеля-пансиона Клевер они не могут, ибо тому, кто вошел сюда, не требуется ни кричать, ни звонить, чтобы его обнаружили; чье бы то ни было, даже молчаливое, присутствие в холле неминуемо повлечет за собой следствие: на втором этаже откроется дверь, послышится угрюмое бормотанье, затем кто-то, пыхтя, начнет спускаться, отчего вошедший невольно поднимет вверх голову, а тот, кто поймет значение тяжкого вздоха, дошедшего до него с лестницы, немедля станет упрекать себя в том, что вообще зашел сюда, и по меньшей мере тотчас начнет извиняться.

Ида Клевер, владелица отеля, очевидно, привыкла к подобным извинениям, она еще на лестнице отмахивается вялой, в бесчисленных кольцах рукой — ладно, ладно, все в порядке; пожилая женщина в черном костюме, с тяжелой поступью, обвислыми щеками, явно прилагает усилия, спускаясь вниз, движимая старым, возможно, износившимся, но все еще действующим механизмом. Лицо ее выдает, как озабочена она своей собственной персоной; открытое, подвижное лицо, на котором навеки запечатлено, как ей все здесь опостылело.

Она пожимает руки своим гостям и на кратком пути к конторке, хоть никто ее и не спрашивает, сообщает о трудностях, с какими ей приходится сталкиваться: без мужа, в ее возрасте, при нехватке обслуживающего персонала все удовольствие держать отель пропадает. Она двигает к Пундту открытую регистрационную книгу, просит внести туда свою фамилию. И продолжает говорить ему в склоненную спину:

— О, у нас был отель в юго-западной Африке, двадцать восемь лет прожили мы там, мой муж и я. — Равнодушно захлопнув книгу, она кладет ее на подоконник и подает Пундту ключ со словами: — Долго я уже не протяну. Нет, долго я не протяну. — Она медлит, что-то она, видимо, еще должна сказать. — Ах да, звонили господину Хеллеру, просили передать, чтобы он сегодня вечером не приезжал к жене.

После чего она приглашает следовать за ней, одолеть несколько ступенек, пройти через раздвижную дверь.

— Это наш конференц-зал, как видите, все тут пробуждает воспоминания, здесь вам никто не помешает. Если же что-либо потребуется, позвоните. А теперь я позволю себе оставить вас одних.

Здесь, стало быть, в этом зале со светлыми обоями — на обоях изображены праздничные сцены из истории трудовой деятельности человека, главным образом празднично настроенные люди, таскающие мешки, — они будут совещаться среди застекленных, сплошь каких-то пожухлых фотографий, чуть засвеченных, на них снят один и тот же унылый великан-то он на коленях, то стоит во весь рост рядом с охотничьим трофеем, а на одной фотографии даже лежит, опершись головой на согнутую в локте руку. На стенах крест-накрест висят копья, древки, деревянные и железные, украшены медным или кожаным орнаментом. Луки висят друг против друга и точно ждут, что в них кто-то вложит стрелу и, натянув тетиву, выстрелит. Повсюду стрелы в колчанах и связанные пучками, стрелы с костяными, железными и каменными наконечниками. Деформированные, но вполне удобные в обращении топоры предлагают свои услуги, сарбакан, а проще говоря, стрелометательная трубка, словно просит, чтобы из нее постреляли.

Здесь они станут совещаться. Плетеные кресла расставлены так, будто продолжают разговор, который только что вели сидевшие в них люди. Широкий палисандровый стол точно заявляет о своей готовности стать книго-и бумаго-хранилищем, равно как и чайный столик на колесах. Здесь, стало быть, они станут раскладывать и ворошить эти «живые примеры». Здесь они станут выверять, оценивать, выбраковывать тексты, пока в сотрясаемом общими усилиями сите не останется «один-единственный пример», долгожданный, на который каждый даст свое согласие. Да, здесь они будут сидеть и совещаться.

Валентин Пундт не присаживается, как Рита Зюссфельд, пробы ради в одно из кресел, он подозрительно поглядывает на высокие окна, а подержав ладонь над подоконником, убеждается, что от окон дует; не удовлетворившись своим открытием, он вслед за этим уличает трубы отопления в том, что от них тоже дует, его подозрительность не обходит даже замочной скважины — правда, огромных размеров — и стрелометательной трубки; он тут же пытается сообразить, чем бы ему заткнуть то и другое — замочную скважину и трубку; за окна и трубы отопления он, видимо, примется во вторую очередь.

— Ничего не имею возразить, — говорит он, — да, против этого зала я ничего не имею возразить, если нам удастся одолеть сквозняки.

Сквозняки еще никогда не мешали жить Янпетеру Хеллеру и никогда не помешают. Молодой специалист из любопытства проверяет заточку оружия, легонько нажимая кончиком пальца на острие копий, острие стрел и на оба лезвия охотничьего ножа, как раз с такой силой, чтобы ощутить слабую боль.

— Они вполне пригодны, — говорит он, — да, на случай, если мы не договоримся, эти вещички нам очень даже пригодятся.

Он не ждет улыбок в ответ на свою слабоватую остроту. Все как будто уверены в успехе, во всяком случае госпожа Зюссфельд, которая еще раз, словно бы между прочим, меряя зал размашистым шагом, напоминает об опыте и уроках первых двух заседаний. Разве они довольно мирно и быстро не пришли к согласию по разделу «Труд и досуг»? И разве они не лучше узнали друг друга в результате столь полезной дискуссии по разделу «Родина и чужбина»? Так можно ли говорить о недостатке необходимых предпосылок? Кроме того, она уже поняла, что на этот раз все хорошо подготовились.

Им остается лишь собраться — под матово поблескивающими антилопьими рогами — и после краткого взаимного опроса условиться о часе первого совещания, скажем: сегодня после обеда; скажем: в три. Все согласны и дают это понять каждый на свой лад: кивнув или, как Пундт, одобрительно что-то буркнув. Каждый прикидывает, сколько им остается времени, рассчитывает свое время, распределяет его; стало быть, до трех я еще успею то-то, мне еще надо успеть то-то, хорошо бы еще успеть то-то, во всяком случае, сейчас мы расстанемся, дабы затем в обусловленный час, хорошо подготовленные, в добром расположении духа, вооруженные идеями, без всякой снисходительности, но всегда, если дело того потребует, готовые пойти на уступки, начать порученную нам работу. Прощаются все тут же в зале.

В эту минуту можно было бы убрать свет. На этом можно было бы покамест выпустить трех столь различных специалистов из поля зрения, освободить на короткое время, необходимое им, чтобы подготовиться или настроиться, и, повторяя за ними, я бы тоже сказал: стало быть, до трех; в три мы встретимся, и тут-то начнется решающая, так сказать, часть всей нашей работы. Однако нет, мы все-таки не откажемся от того, чтобы проследить за ними. Мы увидим, как машина Риты Зюссфельд отважно, к счастью без последствий, влилась в поток автомашин на Харвестехудервег; Рита проезжает на желтый свет перекресток Миттельвег, напрямик катит к Клостерштерн, не потому, что ей именно туда нужно, а потому, что попросту забыла свернуть налево, едет по Ротенбаумшоссе до Оберштрассе, сворачивает направо в Хохаллее и еще раз направо в Инноцентиаштрассе — только аборигену дано представить себе, какой она дала крюк.

Понятно само собой, что Янпетер Хеллер помогает Пундту донести его чемоданы до комнаты, — осторожно, в большом чемодане бутылки! Он ставит чемоданы посередине номера, бросает испытующий взгляд в окно и убеждается, что Пундту виден почти тот же самый отрезок Альстера, что и ему; после чего, пятясь, отступает к двери, точно опасается, как бы пожилой педагог не втянул его в разговор.

— До скорого.

А Валентин Пундт? Он запирает дверь, прежде чем поставить большой чемодан на специальную скамеечку, вешает пальто на плечики, выдаивает из разбухшей полы грязную воду, подбирая капли носовым платком, но, спохватившись, поднимает одновременно на стол портфель и коробку.

Рита Зюссфельд, едва чмокнув старшую сестру Маргарет, пролетает мимо нее, отклоняет попытки сообщить ей какие-то новости и воздевает, точно заранее капитулируя, руки.

— Только не сейчас, Марет, и о Хайно пока помолчи, пожалуйста, не приставай ко мне с ним в ближайшие два-три часа, мне нужно работать, мне нужно подготовиться. Но чаю вы можете мне принести и два гренка.

Янпетер Хеллер, крутанув ногой над спинкой стула, садится, хотя тотчас съеживается при виде разноцветных папок с бумагами; закрыв руками лицо, он являет собой пример человека, не без надежды и все-таки напряженно размышляющего, пока, неожиданно распрямившись, не поднимает телефонную трубку и не набирает номер, и, хотя на другом конце провода никто не отзывается, он говорит:

— Но это мое право… — И после паузы: — Это же мое право видеть ребенка, хоть ты этого не хочешь, так отвечай же, я ведь слышу твое дыхание, ты же была готова к встрече, как всегда, когда я бываю в Гамбурге. Так почему мне нельзя приехать к тебе?

Старый педагог раскручивает узлы веревок, открывает крышку коробки и, склонившись над ее содержимым, ни чего не трогая и не вынимая, пристально разглядывает небольшие связки писем и фотографий, тетрадей, схваченных резинками, взгляд его скользит по пустой рамке, по связке карандашей и пенковой трубке с треснувшим мундштуком, а потом он закрывает коробку, ставит ее под стол, но, чуть помедлив, вытаскивает и несет через комнату, чтобы поставить в шкаф.

Госпожа Зюссфельд, пробежав закоченевшим пальцем по ряду больших коричневых конвертов, выстроившихся на полке, словно конверты с получкой, выуживает два или три и садится к письменному столу, терпящему бедствие от завалов, среди которых ей для работы оставлено пространство размером в лист писчей бумаги, закуривает сигарету и читает надписи, собственноручно начертанные на конвертах: III. «Примеры из жизни — жизнь как пример».

Хеллер, сделав третью попытку дозвониться — каждый раз на том конце провода снимали трубку, но ни разу ему не ответили, — открывает светло — зеленую папку, вынимает листок, читает, не вникая в смысл им же самим написанных слов: сочувствуй каждому, кто нуждается в живом примере.

Пундт, глотнув водки домашнего приготовления, вытаскивает из сумки необходимые ему для работы рукописи, и взгляд его тотчас цепляется за пометку на полях, в которой он сам своим твердым, прямым почерком выразил сомнение по одному из предложенных текстов: неприемлем в качестве примера, поскольку допускает разные толкования.

Рита Зюссфельд кивает, словно повторно подтверждая и признавая правильность записи, сделанной по ее собственной стенографической системе, что живой пример, с одной стороны, разъясняет каждому его долг, с другой — побуждает к подражанию; запись эту Рита Зюссфельд подчеркивает.

Все короче разделяющее их расстояние, все ближе сходятся они в своей подготовительной работе, мысленно они уже видят друг друга, уже слышат свои голоса — их голоса защищают, убеждают, но также сомневаются и отвергают, — уже сейчас, приводя в порядок рукописи, читая и перечитывая их, никто из них не ощущает одиночества, более того, каждый чувствует, что другие со всех сторон теснят его, беспрестанно подвергают проверке: они понимают, что работа уже началась.

2

— Чуть сдвиньтесь, пожалуйста, не стесняйтесь, подайтесь чуть вперед, рукописи пусть так и лежат, для начала сделаем здесь, в конференц-зале пансиона Клёвер, памятное фото с помощью автоспуска, да, да, сейчас налажу.

Янпетер Хеллер поднимает взгляд от видоискателя своего фотоаппарата, еще и еще раз окидывает испытующим взглядом им же самим составленную группу, мысленно помещает себя рядом с Ритой Зюссфельд, морщит нос и, проверяя угол, снова смотрит в видоискатель — группе явно чего-то не хватает. Чего-то не хватает Валентину Пундту, чопорно сидящему в застегнутой на все пуговицы домашней куртке, он уставился в аппарат непреклонным укоризненным взглядом, точно желая припугнуть объектив. Чего-то не хватает Рите Зюссфельд, ее веснушчатые руки словно бы размножились, играя на широком палисандровом столе в салочки с последней серьгой. Но чего им не хватает? Ведь это же не какая-нибудь заурядная минута, она кое о чем свидетельствует, думает Хеллер и, внезапно шагнув к так называемой «Стене воспоминаний», с торжествующим видом оглядывается и начинает осторожно, одно за другим, снимать со стены оружие: остро отточенный охотничий нож для госпожи Зюссфельд, копье для Валентина Пундта, а для себя стрелу с акульим клиньезубым наконечником. Уже лучше, есть зримое подтверждение того, что сошлись они небезоружными; ну, если на то пошло, Рита Зюссфельд хотела бы получить сарбакан. Хеллер убирает охотничий нож и подает Рите сарбакан.

Так, а теперь продемонстрируем аппарату свое личное оружие, минуту эту следует запечатлеть со всеми ее зримыми приметами — рукописями, заметками, книгами, и, если снимок получится достаточно резкий, он навечно документально подтвердит, что на первом заседании они подвергли всестороннему разбору и исследованию пример — а это предложение Хеллера, — который можно обнаружить в новелле О. X. Петерса. Рукопись в трех экземплярах лежит поверх всех бумаг и называется «Я отказываюсь».

Они уже давно получили ее и прочли, они давно выстукали, выслушали ее и начинили закладками, записав данные осмотра: считать ли новеллу вообще пригодной? Использовать ее полностью? Использовать ее частично? Был ли вообще смысл откапывать ее?

Янпетер Хеллер спокойно может заняться своей выразительно-красноречивой, во всяком случае кое-что объясняющей памятной фотографией — ибо новеллу эту предлагает и настаивает на ее включении именно он, это его вклад в общее дело, который он после длительных поисков, испытав не одно разочарование, и не без сомнений отдает на их суд. «Я отказываюсь» О. X. Петерса. Итак:

Часы приема кончились. За дверью ждал всего один пациент, он записался заранее, его карточка-история болезни — лежала на столе, но прежде чем вызвать больного, отец подошел к шкафчику и налил себе рюмочку. Как всегда, он и на этот раз налил мне тоже, но я не стал пить. Рюмочки были очень маленькие, он осушил их мигом и постоял минуту-другую молча, открыв рот. Потом отер тыльной стороной ладони губы. Подмигнул. Положив руку мне на плечо, отметил, что белый халат — его халат, — который он одолжил мне, сидит хорошо.

— Даже халаты менять не придется, — сказал отец, вместе с его должностью врача пенсионного ведомства я получу и его халаты, конечно, если захочу этого.

Он считал, что мне довольно бороздить моря, пора оставить работу судового врача и взять на себя его обязанности: небольшую, но солидную частную практику, а также его должность врача пенсионного ведомства.

— Пять лет на море — вполне достаточный срок, — сказал отец. — На судне настоящему врачу делать нечего. Между Брестом и Кейптауном врачу достаются лишь аппендиксы и раздробленные пальцы.

Я следил за его движениями, — точные и хорошо рассчитанные, они вовсе не походили на движения старца. Я прислушивался к его голосу, все еще такому, каким сохранила его моя память: мягкому, вкрадчивому, точно голос священнослужителя. А взгляд был все тот же, невидящий, словно он с трудом выносил собеседника. Но при этом отец был человеком обходительным. Умел к месту пошутить. В пятидесятых годах он в любом немецком фильме с успехом сыграл бы домашнего врача.

— Чего же ты колеблешься? — удивился он. — Разве тебе всего этого мало?

Я пожал плечами и напомнил:

— В приемной ждет пациент.

Отец пошел к двери и вызвал больного, а я остался сидеть на стуле у окна.

Углубившись в чтение истории болезни последнего больного, отец раскусил мятную лепешку и помахал перед лицом карточкой, точно веером. Тут вошел пациент, отец встал ему навстречу, дружески-непринужденно приветствовал его, точно предлагая ему негласный союз, союз против болезни. Пациент, человек старый, угрюмый, шел, опираясь на палку. Он прислонил палку к письменному столу и водрузил шапку на набалдашник. Когда он сел, редкие длинные волосы легли ему на воротник. Он вскинул на отца требовательный взгляд. Фамилия его была Бойзен, работал он в порту. Как почти к каждому больному, отец доверительно обратился к нему во множественном числе:

— Так что же у нас болит? Как будем лечиться?

Бойзен снял ортопедический ботинок с сильно выпуклым носком. Молча развернул бинты, потом какую-то серую повязку. Отец пододвинул ему скамеечку, и Бойзен положил на нее ногу. Нога распухла и посинела, по подъему тянулись желтые полосы, косточки на сгибах пальцев деформированной, в рубцах и шрамах ноги налились яркой краснотой. Шрамы — следы осколочных ранений. Бойзен угрюмо предложил отцу «взглянуть на эту штуковину»: старые ранения, а теперь еще ушиб при спуске в люк. Нога болит. Он сверлил отца холодным взглядом прищуренных глаз и хотел знать, почему ему все снижают и снижают процент надбавки по нетрудоспособности. После войны к его пенсии присчитывалось двадцать пять процентов, а теперь осталось всего пятнадцать. И он предвидит, что недалек тот день, когда процент этот станет еще меньше. Он требует, чтобы ему повысили процент, и отец должен ему в этом помочь.

Отец осмотрел ногу. Осторожно провел рукой по подъему до обрубков пальцев. Попросил Бойзена поставить ногу на пол и попытаться пройти шаг — другой; пациент при этом повернулся ко мне, глянув на меня враждебно и подозрительно. Отец рассмотрел рентгеновские снимки, которые больной принес с собой, постучал кончиком указательного пальца по ноге и массирующим движением определил болевые ощущения. Отведя взгляд, он сказал, что опухоль скоро опадет, а признаков воспалительного процесса он не видит. Бойзен ответил, что от этого ему не легче, он хочет справедливого процента надбавки, а что у него с ногой, он и сам знает, она не дает ему покоя ни днем, ни ночью.

Я видел, что отец осмотр закончил, состояние больного установил; и все-таки он медлил и не отпускал пациента. Так он поступал всегда. Затягивая осмотр, он желал показать, что хочет принять во внимание все, что говорит в пользу пациента. В конце концов он попросил меня подойти. И предложил мне осмотреть ногу Бойзена. Я осмотрел и хотел вернуться на свое место, но Бойзен преградил мне дорогу вытянутой рукой.

— Ну а вы? — спросил он. — Что скажете вы? Разве такая нога не дает права на большую надбавку, чем пятнадцать процентов? Разве не должны мне хоть сколько-нибудь накинуть?

— Да, нога прескверная, — пробормотал я.

— Прескверная, — повторил он пренебрежительно. — Прескверная… на это шубу не сошьешь.

Отец попросил его забинтовать ногу. Сам же, сев к письменному столу, начал вносить в карточку Бойзена какие-то буквы и цифры.

— Так на сколько же, — спросил опять Бойзен, — на сколько я могу надеяться?

— Не знаю, — ответил отец, — окончательный ответ вы получите письменно, да, письменно.

— Но больше, чем эти жалкие пятнадцать процентов? — спросил Бойзеи.

— У нас теперь новые инструкции, — сказал отец, — и все решения принимаются в соответствии с этими инструкциями.

— Жаль, — сказал Бойзен, — жаль, что мы в глаза не видим тех, кто выдумывает эти инструкции.

— Я понимаю, что вам обидно.

— Спорю, — продолжал Бойзен, — что ни один из них не живет на пенсию. Инструкции, да они за ними прячутся, как в укрытии.

Отец спокойно подал пациенту рожок с длинной ручкой. Поддержал, когда тот надевал ботинок. Подал ему палку и шапку и проводил до двери.

— Сколько же все это продлится? — спросил Бойзен на прощанье.

— Зависит не только от меня, — ответил отец.

Мы сняли халаты, повесили их в шкаф. И я стал читать историю болезни Бойзена, пытаясь расшифровать записи, сделанные отцом.

— Ты там ничего не поймешь, — сказал он, — пока еще не поймешь. Нам приходится, — добавил он, — очень жестко подходить к решению таких вопросов, мой мальчик, слишком многие пытаются выехать на старых заслугах. Пусть будет доволен, если сохранит свои пятнадцать процентов.

— Так ты ему ничего не набавишь? — спросил я.

— Набавлю? — повторил отец. — А ты считаешь, что нужно набавить?

— Да, — сказал я.

Он взял у меня историю болезни и сунул в ящик. Положил мне руку на плечо. Мягко подтолкнул к окну. Внизу на тротуаре стоял Бойзен; прежде чем захромать, уход я сквозь дождь, он погрозил палкой вслед велосипедисту.

— Так ты, значит, еще не списался с корабля? — спросил отец.

— Нет, — ответил я, — судно поставили в док, а я взял себе отпуск.

— Но ты спишешься, — настаивал отец, — теперь-то ты спишешься.

— Почему? — поинтересовался я.

— Теперь ты нужен здесь, — сказал он.

Отец торопился. Его выбрали в комитет, который занимался подготовкой к какому-то конгрессу. Сейчас отец ехал на первое заседание. Он хотел подвезти меня немного в своей машине, но я поблагодарил. Мы вместе спустились в дребезжащем лифте и у входа расстались. Я пошел сквозь мелкий сеющий дождь в том же направлении, что и Бойзен. На бульваре какой-то тип, сидя на скамье, вырезал на спинке: «Здесь сидел Пауль». Отсюда видно было мое судно в доке. Кормовые надстройки выступали из светло-серой пелены над рыже-ржавыми стенами дока. Чахлое дымное знамя повисло над трубой. Я спросил у того типа, как пройти на Каролиненштрассе. Он ткнул ручкой ножа в сторону города, и я последовал его указанию. Мне еще дважды пришлось спрашивать, пока я не нашел Каролиненштрассе.

В подъезде стояла пустая детская коляска, дверь в подвал забаррикадировал велосипед. Хотя дом был новостройкой, но потолок уже потрескался, побеленные стены покрылись шрамами и рубцами. С железных перил облупилась масляная краска. Я читал фамилии на дверных табличках. Мальчишка, неслышно и неведомо откуда явившийся, следил за мной, поднимаясь наверх, этаж за этажом, и не переставал следить, пока я не прочел нужной мне фамилии и не повернул ручку старомодного звонка.

Дверь открыла жена Бойзена. Она оглядела меня с ног до головы не то чтобы подозрительно, но раздраженно. Худущая, плоскогрудая, под глазами лежат темные тени, а губы безостановочно двигаются. Я спросил, можно ли поговорить с ее мужем, и она раздраженно ответила, что он ни с кем говорить не желает, даже с ней. И уже собралась закрыть дверь, но я сказал:

— Я хочу дать вашему мужу совет, ничего больше, только совет, он, возможно, ему пригодится.

Она впустила меня и закрыла за мной дверь. Позволила мне пройти вперед, и мы пошли по мрачному коридору, мимо вешалки, на которой висели одни шапки.

— Вон там он лежит, — показала она.

Бойзен лежал на тахте в кухне. Рядом с тахтой стоял желтый пластмассовый таз, на плите кипела вода в кастрюле; видимо, он готовил себе ножную ванну. Он меня тотчас узнал. И не очень удивился, во всяком случае сумел в два счета подавить свое удивление. Жена его измерила температуру воды в кастрюле. Ни он, ни она не предложили мне сесть, не спросили, зачем же я пришел.

— Слушайте, — начал я, — я присутствовал при осмотре…

— Ну, значит, в курсе, — буркнул Бойзен, — а теперь оставьте меня в покое, может, я вам что-нибудь должен?

— Я хочу дать вам совет, — сказал я, — я пришел, что бы дать вам совет.

— Мне? — подозрительно спросил он массируя ногу.

— Я ознакомился с вашей историей болезни, — продолжал я, — и знаю, как важно для вас сохранить те пятнадцать процентов, из-за пенсии. А ведь неизвестно еще, сохранят ли вам их, поэтому я пришел.

— Ну и держите свои знания при себе, — сказал он, — а меня оставьте в покое. Я давно отвык на что-либо надеяться.

— Мы отвыкли, — подтвердила его жена, — он и я. Они не признали, что у меня сердце болит, а в один прекрасный день за его ногу и пяти процентов не дадут. Мы давно отвыкли на что-либо надеяться.

Она налила воду в таз. Помешала ее рукой. И, с упреком глянув на мужа, поставила кастрюлю на плиту.

— Сходите на Бромбергерштрассе, — сказал я. — Дом двенадцать. Там частный кабинет вашего врача. Запишитесь к нему на прием, наденьте лучший костюм, и пусть этот же врач осмотрит вас еще раз.

— Зачем? — спросила жена. — Зачем ему это?

— Держите свои советы при себе, — проворчал Бойзен, — а меня оставьте в покое.

— Результат осмотра будет в вашу пользу, — продолжал я. — Если для вас важно, чтобы нога принесла вам хоть что-нибудь, сделайте, как я говорю, и, может быть, ваш процент даже повысят.

— Убирайтесь, — сказал Бойзен, — я вас не звал.

— Вы что, не слышите? — рассердилась его жена. — Да кто вы, собственно, такой?

— Один из этих процентодавцев, — ответил Бойзен, — он присутствовал при осмотре.

— Ну, опускай ногу, — с досадой крикнула жена и показала на воду, — опускай, а то вода опять остынет.

Они даже не ответили мне, когда я прощался. Головы не повернули, когда я уходил, и я сам отпер входную дверь и вышел.

Я поехал в свой пансион у Дамтор. Мне, пока я отсутствовал, звонили, мой однокашник пригласил меня к обеду, а еще мне звонили из пароходства. Я лег на кровать и уставился в старую фотографию на стене — рынок в Северной Германии: рыбаки торгуют с фуры осетрами. Поспав несколько часов, я позвонил в пароходство. У них было для меня предложение. Им нужен врач на «Фризию», выходящую в рейс к Антильским островам. «Фризия» — новоприобретение компании, и это ее первый рейс после капитального ремонта. Я согласия не дал, но обещал подумать над их предложением и окончательно ответить на следующий день.

Я еще не успел позавтракать, как позвонил отец. Он удивился, что почти весь второй день своего отпуска я провел в пансионе. И вновь пытался уговорить меня, чтобы я переехал к нему домой, — я не согласился. Я не хотел, пока мама была в клинике, жить с отцом в его большом доме. Тогда отец пригласил меня, чтобы я посмотрел его частный кабинет. Он настоятельно желал показать мне все новшества. Я не мог ему отказать и после завтрака поехал на Бромбергерштрассе. Кабинет находился в первом этаже виллы из клинкерного кирпича, которую окружали старые красные буки. Когда я проходил через сад, отец помахал мне из окна; через его «потайную дверь» я сразу попал в кабинет. Он попросил сварить нам кофе и опять предложил мне тот же маслянистый напиток в крошечных рюмочках, стоявших у него в письменном столе. Я выпил только кофе и не прерывал его, пока он говорил: о своем возрасте, о том, чего он достиг, и о том, как необходимо мне остаться здесь и продолжить его дело.

— Стол накрыт, мой мальчик, — сказал он, — тебе остается лишь занять за ним место, тебе одному. Кто же еще может это место унаследовать?

Каждый раз, когда он принимал больного, я уходил в соседнюю комнату и разглядывал рыб в аквариуме. Покормил их сухим кормом. Очистил аквариум и протянул шланг по дну. А потом отец позвал меня и повторил то, о чем уже говорил:

— В море настоящему врачу делать нечего. Откажись от места судового врача и продолжи дело, которое я создал.

Он без устали повторял одно и то же, раскрывая передо мной все преимущества. Но медлил, не решаясь задать мне вопрос прямо. Снова пришел больной, и я отправился в соседнюю комнату. Как неожиданно набрасываются рыбы на добычу! Поначалу кажется, будто они проплывают мимо. Они приближаются равнодушно, ничуть не целеустремленно. И вдруг, рванувшись, изгибаются, набрасываются на добычу и заглатывают, кто сколько может. Я склонился над аквариумом. Подтолкнул почти прозрачную рыбешку грязеотделителем, и тут скрипнула дверь в коридор. Когда я обернулся, дверь уже закрыли, но потом, точно внезапно решившись, опять отворили.

На пороге стояла жена Бойзена. На ней был темный костюм, и в руках она держала черную лакированную сумочку. Она извинилась.

— Я не нашла выхода, — сказала она.

Я показал ей, где выход, и непроизвольно шагнул к ней.

— А вы что здесь делаете? — удивилась она.

— Я в гостях, — ответил я, — зашел в гости.

Она осторожно улыбнулась. Вид у нее был такой, словно она на что-то надеялась.

— Вы уже были там? — спросил я, кивнув в сторону кабинета.

— Теперь все в порядке, — ответила она, — все, что надо было подтвердить, подтверждено, мне остается только сделать рентген. Это моя последняя попытка.

Она прикрыла дверь и направилась к выходу.

Отец ждал меня, сидя за письменным столом. Он предложил мне сесть и поднялся, увидев, что я вынимаю из шкафа плащ.

— Ты уходишь? — спросил он.

— Они мне кое-что предложили, — ответил я, — им нужен врач на «Фризию», в рейс к Антильским островам.

— Но не сегодня же она отходит?

— Сегодня ночью, — сказал я, — а мне еще нужно за ехать в пансион.

Вот, стало быть, новеллу «Я отказываюсь» предлагает для третьего раздела хрестоматии, настаивает на ее включении Янпетер Хеллер, это его вклад в общее дело, он откопал ее в каком-то сборнике и защищает теперь от осмотрительных возражений Пундта, от упорных расспросов Риты Зюссфельд; а в это время за окном дождь со снегом неузнаваемо меняет облик реки, и в конференц-зале вторично появляется Магда, мрачная горничная отеля-пансиона Клевер, она вносит стакан чаю с ромом, чашку кофе и стакан яблочного сока. Оружие, которое Хеллер выбрал для памятной фотографии, опять висит на стене, кроме стрелы с акульим клиньезубым наконечником, он покачивает ее в руке, безотчетно прицеливается ею, словно собирается метнуть, ею же подчас подчеркивает отдельные места своей защитительной речи. А свет вообще-то горит? Нет, свет не горит. Магда, правда, зажгла его входя, но Хеллер выключил, ибо сумерки, полумрак, стойкая ноябрьская мгла не только вполне устраивают их, но даже как будто способствуют выполнению их задачи.

Итак, сей безымянный судовой врач… О нем директор Пундт, спокойно сложивший свои крупные руки на столе, хотел бы узнать побольше; из того, что он вычитал в истории О. X. Петерса, он не очень-то понимает, почему этот судовой врач может служить достойным примером. Директор Пундт просит, чтобы ему разрешили высказать свои соображения, в случае необходимости они могут прервать его.

Вот, значит, перед ними молодой человек, судовой врач, которому отец предлагает свою частную практику и одновременно свое место врача пенсионного ведомства — тепленькое и вполне покойное местечко. Но молодой человек, еще до того, как принято решение, обнаруживает, что отец подходит к болезни с разными мерками: врач-чиновник отрицает по формальным признакам то, что частный врач любезно признает; этого открытия молодому врачу вполне достаточно, оно заставляет его отказаться от предложения отца. Он снова нанимается на судно. Он отказался, уклонился, отверг предложение. Но достаточно ли этого, чтобы его жизнь служила примером? Он, Валентин Пундт, не отрицает, что молодой врач пытается действовать, а именно намекает Бойзену, что, прибегнув к хитроумной уловке, тот может добиться справедливости; но всего этого явно недостаточно, все это жидко, хочется чего-то более сильного. Скажем, чрезвычайного события, неслыханной дилеммы, дерзновенного выбора. Неужели урок, который извлекаешь из достойного примера, сводится к тому, что следует уклоняться от действия? Сказать просто-напросто — нет и, вскинув на спину вещмешок, уйти? Пусть уж Янпетер Хеллер не обижается, но столько свободных мест на флоте и не найдется.

Рита Зюссфельд, никогда не позволяющая себе расслабиться, пребывающая постоянно, пусть даже в едва приметном движении, достает из открытой пачки на столе сигарету, прикуривает от горящего окурка, разглаживает юбку на крупных округлых коленях. Теперь свои соображения выскажет она. Каков тот долг, исполнять который призывает подобный пример, хотелось бы ей знать, каков тот образец поведения, за который он ратует? Молодой врач принял решение уехать, он сбежал, хоть и соблюдая порядок. Допустим. Но достаточно ли этого? Она просит присутствующих представить себе, что произошло бы, если бы каждый, получивший жестокий жизненный урок, видел выход в одном — убраться подобру-поздорову. Улизнуть — разве это не типичное желание людей равнодушных, мягкотелых — словом, людей, которые позволяют себе роскошь сохранить чистую совесть, оставаясь безучастными? Ей, Рите Зюссфельд, подобный врач не внушает уважения. Вот если бы он остался! Если бы принял предложение отца! И если бы затем, с риском для себя, попытался изменить существующий порядок! Остаться — для этого надо обладать немалой отвагой, зато перед тобой открываются большие возможности. Вдохновляющий пример с проездным билетом в кармане? Такого и не вообразишь, да, ей это трудно, — ей, Рите Зюссфельд; она с сожалением пожимает плечами, улыбается Хеллеру и чуть потише, окончательно выражая сомнение, констатирует, что седьмым-девятым классам подобный пример преподносить вроде бы и неудобно.

Теперь очередь Хеллера, вернее говоря, вначале плетеного кресла, в котором он заерзал, в результате чего раздался скрип и треск, как если бы по редкому кустарнику пробежало пламя; но вот Хеллер выпрямляется, хмурый, хотя и невозмутимый, и наконечником стрелы постукивает по своему вкладу в общее дело. Он нисколько не огорошен, он даже предвидел такое превратное толкование, ведь обычно так и бывает: когда три очень разных человека читают одну и ту же историю, а потом пересказывают ее, то создается впечатление, что речь идет о трех разных историях. Это в порядке вещей, так и должно быть. Тем не менее он удивлен, как могли они не разглядеть сути новеллы, ее сердцевины, ее, он сказал бы даже, непритязательный, но дерзновенный символ. «Я отказываюсь» называется новелла, не так ли? С тем же правом она могла бы называться «Я беру расчет». Молодому врачу предлагается ни мало, ни много — беззаботная, райская жизнь и полное благополучие, отец все ему подготовил, а ему нужно только закрыть глаза, не копаться, не ставить вопросы: такова цена. Одной ногой молодой врач уже стоит в возделанном отцом саду, но он осмысляет происходящее, и это переворачивает ему душу, не оставляя выбора; он предпочитает неопределенность, риск, но, главное, независимость. Он берет расчет. Как же этого никто не понял! В ответ Валентин Пундт сухо замечает, что, возможно, это вина самого О. X. Петерса, а Рита Зюссфельд, имея в виду умственный потенциал восьмиклассников, задается вопросом, такой ли уж тяжкий удел — пребывание в раю и непременно ли надо человеку, подающему нам пример, отправляться в дальние края.

Янпетер Хеллер швыряет стрелу на рукописи, поднимается, медленно обходит стол, отпивает глоток кофе и со стуком ставит чашку на блюдце. Собирается ли он с мыслями? Готовится ли дать бой? Да, он являет собой зрелище человека, который собирается с мыслями и готовится изложить нечто, чему уже давно настал срок и чего уже давно все ждут. Он решительно одергивает бордовый свитер, доказывая шерсти ее эластичность, и, вернувшись на свое место, констатирует то, что следовало констатировать еще до начала работы — их самонадеянность. А заключается она в том, что они пытаются отобрать вдохновляющие примеры, включить их в хрестоматию и преподнести юному читателю вот вам ваш спартанский Леонид, ваш доктор Швейцер, равняйтесь на них.

— Если хотите знать, примеры в педагогике — это своего рода рыбий жир, все глотают его с отвращением или, на худой конец, зажмурившись. Да ведь они же подавляют юного человека, лишают уверенности, раздражают и к тому же провоцируют самым недостойным образом. Вдохновляющие примеры в обычном смысле слова — это роскошные ненужности, фанфарные призывы неумелых воспитателей, при звуках которых воспитуемые затыкают уши. Все грандиозные примеры, начиная от Фермопил и кончая Ламбареном, это же всего-навсего сверкающее обольщение, ничего общего не имеющее с повседневной жизнью. Это же, если можно так сказать, удручающие своей недосягаемой высотой образы.

И если ему, Хеллеру, позволено будет чистосердечно высказаться, он должен признать: кто нынче хочет говорить о «вдохновляющих или живых примерах», тому следует искать их ее в исключительных ситуациях, а в повседневности, демонстрировать примерный образ действий именно в повседневности. Не сенсационные решения, а неприметный, скромный, неброский внешне и тем не менее приносящий пользу поступок; его-то, считает Хеллер, если уж вообще это необходимо, и следует показать в хрестоматии, поэтому он и предложил новеллу «Я отказываюсь».

Валентин Пундт понял Хеллера по-своему и поначалу отвечает спокойным жестом, но сразу давая понять, что хотел бы отсечь или отмести кое-что, например впечатление, будто речь идет о личных вкусах или будто отвергнутый текст, чего доброго, равнозначен личному поражению.

— Мы собрались здесь, — говорит Пундт, — чтобы выяснить, какие примеры еще годятся в наши дни, и чтобы в конце концов прийти к единому мнению, какое из «накопленных предложений» мы примем для хрестоматии.

— Быть может, мы сумеем общими силами создать такой вдохновляющий пример, — говорит Рита Зюссфельд.

— Во всяком случае, — продолжает Пундт, — можно смело утверждать, что молодежь хочет иметь перед глазами живой пример. Наша задача: показать ей примеры, которые отвечают требованиям нынешнего времени.

— И неназойливо разъясняют ей ее долг, призывают к подражанию, — дополняет Рита Зюссфельд.

— Или дают понять, что проявить героизм по силам каждому, — подхватывает Валентин Пундт.

— Причем тот, кого мы изберем достойным примером, должен обладать противоречивым характером, иначе говоря, человеческими слабостями, — еще раз вступает Рита Зюссфельд.

— Я мыслю себе этот пример как критерий в минуту неуверенности, — говорит Пундт, — как поддержку в принятии решения, и я мыслю себе его как стимул к сравнению, незаурядность побуждает к сравнению.

— Незаурядность противопоказана обществу, — отвечает Хеллер, — она сама себе в тягость. С незаурядностью мало кто в силах равняться.

Тут Рита Зюссфельд с полным правом осведомляется, что же вообще тогда можно использовать как вдохновляющий пример, и Пундт, соглашаясь, невольно кивает вслед ее словам, размеренно и нескончаемо долго.

Вот теперь-то Янпетер Хеллер доказывает, что не только хорошо подготовлен, но что знает, к чему он подготовлен; откинув голову, он стоит недвижно у «Стены воспоминаний» и повторяет им все, что продумал заранее; он вызывает в сумеречном конференц-зале два-три образа из тех примеров, какие с самого начала намеревался раздраконить и выбраковать, те надоевшие всем лица, что мелькают, выгоняя строчки, на страницах каждой хрестоматии, и полную непригодность которых он желал бы раз и навсегда установить.

Итак, он выводит на сцену неизменного капитана, который, следуя прискорбной традиции, идет ко дну вместе со своим судном, даже не пытаясь предпринять что-либо для своего спасения; Хеллер инкриминирует ему слепое и бессмысленное исполнение долга и отпускает, дав самую низкую оценку. Далее, он вызывает дух небезызвестного коменданта крепости, который вместе со своим гарнизоном не оставлял позиций до последнего патрона, дабы гражданское население беспрепятственно покинуло город; подобного субъекта, говорит Хеллер, следует рассматривать как сущее наказание, ему вовек не уразуметь, что никому не дано права одну жизнь возмещать другой жизнью. Далее Хеллер повелительным жестом подзывает безвременно ушедшего в мир иной альпиниста, который полагал, будто обязан доказать, что на вершину Эйгер с северной стороны можно взойти и зимой, одному, хотя его предупреждали об опасности; альпинист вообще не выдерживает экзамена, Хеллер молча заваливает его. Удачливый исследователь, который не задумывается над последствиями своих открытий; правитель, который отпускает на свободу грабителя с большой дороги, но ссылает усомнившегося брата; сапер, который на собственной спине взрывает пороховой заряд, дабы пробить брешь во вражеских укреплениях, — все расхожие разновидности высоких примеров получают от Хеллера право выступить, о каждом он дает язвительный отзыв, каждого подвергает дотошному экзамену и всех спроваживает, как подмоченный товар, залежавшийся в недрах самонадеянной педагогики.

— Подобных субъектов мы не вправе предлагать, — говорит он, — их мы обязаны запереть в шкаф с ядами. Истинные примеры — это такие, которые могут чему-то научить. Вышеприведенные, как их ни верти, ничему не научат.

Валентин Пундт пускает по кругу кулек с сушеными фруктами, предлагает сморщенные сливы, абрикосы, сушеные яблочные колечки, он молчаливо, но настоятельно понуждает своих коллег и добивается того, что каждый протягивает руку, достает из кулька фруктину и, повинуясь поощряющему взгляду, начинает ее есть. Хеллер жует раздраженно, с усилием размыкая склеивающиеся зубы, и нацеливается на какой-то колчан, чтобы ссыпать в него косточки, а Рита Зюссфельд достает изо рта уже надкушенную половину абрикоса, разглядывает ее не только удивленно, но с каким-то неприятным изумлением, после чего мрачно, словно опасаясь взрыва, вновь начинает жевать. А Пундт? Тот жует покорно, вяло, без всякого удовольствия, скорее сонно, но упорно, точно коала, жующий эвкалиптовые листья.

Старый педагог, которого Бекман рисовал в зеленых тонах на красно-буром фоне, в ответ на тираду Хеллера кивает. Он, безусловно, согласен с тем, что и вдохновляющие примеры можно забросить на чердаки былых времен, если они уже не соответствуют сегодняшнему жизненному опыту. Он не против беспощадной проверки, при которой обветшалым кумирам выдадут волчьи билеты. Все ставить под вопрос — одна из задач воспитателя, инспирация обоснованного сомнения должна только укрепить его позиции. Но разве не ждут извечно от воспитателя, что он даст тот или иной совет, ту или иную рекомендацию, то или иное предложение? Опорочить, скомпрометировать, сбросить с пьедестала, угробить — о да, в этом мы натренированы. Но что мы можем все-таки предложить?

— Покажите-ка, Хеллер, что у вас еще есть в запасе. Благородный пример столь же много говорит о себе, сколь и о том, кто его избрал. Не откроете ли вы ваш чемодан, набитый образцами, и не познакомите ли нас с имеющимся у вас выбором?

Подготовлен Янпетер Хеллер к такому повороту событий? Вынув изо рта сливовую косточку, он сжимает ее большим и указательным пальцами. Прицеливается в окно, но отказывается от своего намерения и щелчком отправляет ее в вертикально висящий сарбакан. После чего садится к столу.

— Вдохновляющий пример, — начинает он, — уже само это понятие в наши дни стало сомнительным и спорным, я хотел бы заменить его, я хотел бы переименовать этот раздел хрестоматии, назвав его «Естественные поступки». Когда я слышу слова «вдохновляющий пример», меня так и подмывает воздеть очи горе и встать по стойке «смирно». Переведем все в горизонтальное положение, да, да, в горизонтальное, а это значит: спустимся на землю. Примеры? Да стоит лишь оглянуться вокруг: служащий отдела социального обеспечения, который понимает тщетность своих усилий и все-таки не капитулирует; два представителя восточно-и западногерманской дирекции речного пароходства, связанные предписаниями, они тем не менее стараются идти навстречу друг другу, ведут переговоры об улучшении условий судоходства по внутренним водам; архивариус городского архива, которому обещаны всевозможные блага, если он понадежнее упрячет кое-какие документы, и который тем не менее убеждает сына писать диссертацию на тему «Роль руководящих деятелей города О. в период с 1933 по 1945 год»; полицейский, который признает, глядя на протянутую ему фотографию, что ему известна фамилия коллеги, пинающего сапогом в лицо упавшего студента. Вы спрашиваете, есть ли у меня предложения — разве это не предложения?

Валентин Пундт медлит с одобрением, его не убеждает расплывчатость самого понятия «долг» в этих примерах, и он не спеша поворачивает голову к Рите Зюссфельд, но та машинально пожимает плечами, ей необходимо в эту минуту знать:

— Надеюсь, еще не полшестого?

— Сейчас без четверти шесть, — отвечает ей Хеллер.

— Я должна ехать, мне уже давно надо ехать, чтобы успеть на заседание жюри в «Дом моряка», сегодня там голосование по премии Цюлленкоопа.

— Премия Цюлленкоопа?

— Ее присуждают ежегодно за лучшую журналистскую работу на тему «Гамбургская традиция».

Рита Зюссфельд просит извинить ее за столь внезапный отъезд, но они скоро встретятся, они продолжат поиски более или менее сносного примера, однако, чтобы в хорошем темпе и, во всяком случае, с большей надеждой на успех идти к цели, она предлагает неуклонно придерживаться избранных текстов, а, значит, в следующий раз сразу же рассмотреть предложение Пундта; его новелла называется «Ловушка», не так ли? Именно так.

Хеллер включает свет, замечает в руке Риты Зюссфельд маленький поблескивающий предмет, ключ от машины, он висит на тонкой цепочке и крутится вокруг указательного пальца Риты, точно пропеллер. Хеллер подает Рите Зюссфельд шарф. Та заталкивает его в свою кожаную папку, к рукописям. Плащ туда уж никак не затолкнешь, Пундт накидывает плащ ей на плечи; Рита Зюссфельд подает мужчинам руку, прохладную руку с очень нежной кожей, еще раз спрашивает, который час, после чего, издав легкий вопль — о нем скорее можно догадаться, чем испугаться его, — стремительно кидается к двери и выбегает в холл. Мужчины прислушиваются к ее шагам, оба, очевидно, считают, что Рита Зюссфельд вернется, и проходит немало времени, прежде чем они, облегченно вздохнув, поворачиваются друг к другу, вяло идут к столу и, точно заранее договорившись, одновременно собирают разбросанные по столу листы рукописей и аккуратно сбивают их в пачки единого формата.

3

Здесь, в Гамбурге, все полученные справки соответствуют истине: если выйти из пансиона Клёвер, если идти вдоль Альстера по направлению к городу и не глазеть на вспыхивающие, разбегающиеся огни на воде, а тщательно считать указанные тебе улицы и в конце концов, взойдя на белый мостик, круто свернуть направо, то незачем даже смотреть на табличку под фонарем, ты и сам нашел Альте-Рабенштрассе.

Пундт сам ее нашел. В отсыревшем, отяжелевшем пальто он пересекает крошечный лоскуток палисадника, звонит во входную дверь, видит, как в подъезде вспыхивает свет. У самого его лица что-то вдруг начинает потрескивать, шуршать, похрустывать, точно раки закопошились в жестяной коробке: переговорное устройство. Можно уже говорить? Нужно, быть может?

— Это Пундт. Повторяю: директор Пундт из Люнебурга.

Пундт вытаскивает пустую рамку из кармана, нажимает ручку двери, входит в подъезд, но не следует тот час заученно-приглашающему жесту человека в синем махровом халате, который приветливо встречает его, а прежде вытирает башмаки о кокосовый коврик, усердно, со вкусом. Уже тем, как Пундт держится, приближаясь к человеку в халате — склонив к плечу голову, одна рука предъявляет пустую рамку, другая протянута с просительной искренностью, — ему удается принести извинения за вторичное беспокойство.

— Мы всегда рады вас видеть, господин Пундт, заходите, заходите.

Ганс Майстер, возможно, он ровесник Пундта, помогает снять в коридоре пальто, улыбается добродушной, ободряющей улыбкой — эту улыбку господин Майстер демонстрирует на всех рекламных плакатах, которыми оклеены стены коридора: вот господин Майстер только что выписался из больницы, но благодаря страховке он улыбаясь, без боязни смотрит в будущее; а вот тут господин Майстер в очках, выписанных у окулиста, ободряет всех близоруких и дальнозорких; а вот там, на красно-белом плакате, символами домовладения красуются осененные его улыбкой садовые фартуки и ножницы; больные ноги и туристическая поездка, счет в банке и лакомства — все дает господину Майстеру повод для улыбки, на каждом плакате он подтверждает, что и у старости есть недурные шансы.

— Их развесила моя жена, — говорит господин Майстер.

Там, за дверью с матовым стеклом, в самом конце коридора, жил Харальд, и там он это сделал. Пундт, поворачиваясь, скользнул взглядом по этой двери. Он не хотел снимать пальто, но снял все-таки и, держа в руках рамку, следует за упорно улыбающимся господином Майстером в гостиную.

— Добрый день, госпожа Майстер.

Госпожа Майстер сидит за овальным столиком, перед ней груда каталогов с цветными иллюстрациями, рекламирующих луковицы голландских тюльпанов; по всей видимости, муж сидел напротив нее и выписывал номера заказов в блокнот. Пундт благодарит за предложенный стул, но больше никаких предложений не принимает; даже от рюмки водки отказывается, хотя господин Майстер утверждает: кто ее выпьет, того тотчас берет охота поведать историю своей жизни.

Как осмелится он сразу изложить причину своего визита, да еще в этот поздний час, как осмелится он начать нужный разговор и не испортить настроения Майстерам, которые получают удовольствие от чтения каталогов и выбора цветочных луковиц?

— В этих названиях захлебнуться можно, — говорит госпожа Майстер, — в названиях тюльпанов. «Королева Сирикит», ну, еще куда ни шло, да и «Леди Лестер» тоже нормально, но вот «Поцелуй солнца» или «Триумф Эрхардта», к ним нужно попривыкнуть. А еще: «Свет из Ауриха», надо же — из Ауриха, где я ходила в школу.

Пундт не увлекается цветами, он говорит: чрезмерно не увлекается. Он снова просит извинить его за беспокойство в такой час и объясняет, что привела его сюда слабая надежда. Пустая рамка подрагивает в его пальцах, он крутит ее, слегка наклоняет так, будто ищет источник света, луч которого мог бы уловить и направить дальше, к цели, но ее, эту цель, еще следует определить. Пундт ставит рамку на стол, поворачивает к госпоже Майстер матово-серой стенкой.

Эту рамку он нашел в вещах сына, пустую, но мальчик ею пользовался, о чем свидетельствуют оставшиеся следы, о чем особенно ясно свидетельствуют отогнутые скобы, он надеется, что господин или госпожа Майстер припомнят, где стояла рамка и чье лицо она обрамляла. Пундт благодарен за любые сведения.

— Любое указание поможет мне в моем деле, — говорит он.

Он снова берет рамку, протягивает сначала госпоже Майстер, потом господину Майстеру, он ничего не требует, он не донимает их, но готов оказать им помощь, он хочет помочь им вспомнить, а они уже готовы вспомнить, это он замечает по сосредоточенному молчанию, видит но их напряженным лицам, они уже ищут в памяти и сейчас найдут то, что заключено было некогда в рамке.

Господин Майстер сдается первый.

— Нет, — говорит он, — нет, не могу припомнить, — и, подняв воротник халата, прячет руки в рукава, словно отчаянно мерзнет. Ему очень жаль. И улыбается своей мягкой, ободряющей улыбкой, «улыбкой Майстера», на которую большой спрос, за которую хорошо платят.

Госпожа Майстер между тем все еще сидит неподвижно, упорно вспоминая, этакая коротышка с пупырчатой кожей; она кусает губы, поглаживает пальцами виски, не скрывая вспыхнувшей боли, а затем поднимается, выходит в коридор, приглашая за собой мужчин, идет в комнату, в которой жил Харальд.

— Здесь, — говорит она и кладет руку на угол пустого, усеянного подпалинами письменного стола, — здесь стояла рамка, и в ней фотография блондина с очень длинными волосами, да, и с гитарой. Вот здесь она стояла. Блондин с гитарой, теперь я точно вспомнила.

Валентин Пундт пристально разглядывает металлическую кровать, подоконник, приоткрытый шкаф; они отказываются давать объяснения. Он открывает ящик старомодного ночного столика — ящик пуст; перегнувшись через письменный стол, он заглядывает в корзинку для бумаг — ни клочка. Нигде никаких следов, остатков, никакого знака, и он медленно, точно эхо, повторяет:

— С гитарой.

Они выходят из комнаты, медленно, едва-едва тащутся друг за дружкой по коридору к вешалке, и тут дверной звонок впадает в буйное помешательство: не иначе разбойничье нападение, не иначе боевая тревога, но, пока Пундт, с отсыревшим пальто в руках, испуганно прислушивается, госпожа Майстер вздыхает и идет к двери, открывает ее и ждет, всем своим видом выражая покорность судьбе.

— Ну зачем ты так трезвонишь, Том, господи, почему ты не звонишь как взрослый человек?

— Улли ждет!

Ах, вот почему. Улли ждет.

И Том, худущий долговязый парень, треугольно-заячье лицо которого выражает бурную предприимчивость, добродушно улыбаясь, собирается протиснуться мимо них.

— Мне нужен мой маскхалат.

Ему нужен маскхалат. Его ничуть не смущает, что на него смотрят, пока он натягивает маскхалат поверх свитера, длинный, по щиколотку, маскхалат, в желтых от старости пятнах, кто знает, не лежал ли он некогда в снегах России, не маскировал ли солдата в сугробах Карелии; на белую грудь парень собственноручно прикрепляет Железный крест, который вытащил из школьного портфеля, видимо, в школе его и выменяв.

— Том, — говорит господин Майстер, — это отец Харальда.

Том подает Пундту руку, не выказывая ни удивления, ни особого внимания, и, даже подавая руку, не прерывает своих действий, ему нужно убегать, ему нужно к Улли, тот ждет его на улице под дождем и снегом. Но может быть, Том знает человека с гитарой? И Пундт протягивает ему пустую рамку.

— Она стояла на столе, на письменном столе Харальда, может быть, вы помните?

Том в маскхалате не задумывается ни на минуту, не напрягает память: это Майк, Майк Митчнер, кто же еще; Майк был кумиром Харальда. В голосе Тома проскальзывает удивление, в нем прослушивается настоятельный встречный вопрос: Майк — да разве вы не помните? Правда, Майк, когда он только начинал исполнять песни протеста, не нынешний Майк, великий, удачливый, к которому он, Том, сейчас и отправится, в честь которого он и натянул на себя маскхалат; этого Майка Харальд, к сожалению, не поставил бы на свой письменный стол. Сегодня Майк впервые выступает в большом концертном зале, потрясный вечер — «Свет, движение, музыка».

— Он американец? — спрашивает Пундт.

— Да нет же, — отвечает Том, — учился в нашей школе. Майк Митчнер — его сценический псевдоним, до выпускных экзаменов он звался Найдхарт Цох.

С наигранной вежливостью Том обращается к господину Майстеру:

— Я могу задержаться, дорогие родители, а потому не беспокойтесь о своем независимо мыслящем сыне.

— Возьми ключи, — напоминает госпожа Майстер.

— Пусть тебе приснится молодость, мамочка.

— Осторожней, — обрывает его господин Майстер, — думай о чем говоришь.

— Так я ж от чистого сердца, папочка, ты разве не понял?

Том в мешковатом халате, Том — белоснежный зайчонок, закладывает руку за спину, нащупывает дверную ручку и с высоты своего роста пытается изобразить преувеличенно почтительный поклон, но тут Пундт, аккуратно пряча пустую рамку в карман пальто, спрашивает:

— Вы ничего не имеете против, если я пойду с вами? Это, пожалуй, поможет мне кое в чем разобраться.

Господин и госпожа Майстер любезно кивают. Том выпрямился, поднял взгляд, он не изумлен, и, кажется, вообще его трудно чем-либо изумить.

— Ну, если вам разрешили, — говорит он, — если это поможет вам, пойдемте, я не против.

Улли тоже не против, хотя его мрачное молчание можно расценить иначе; согнувшись под бременем своей юности, угрюмый, понурый, он едва волочит ноги рядом с Валентином Пундтом сквозь дождь и снег, и кажется, что прислушивается только к позвякиванью металлической цепочки, которую носит под афганской дубленкой. Старый педагог шагает между ними с обнаженной головой, недолговечный снег тает на его волосах, лицо его поблескивает от влаги. Мысленно он уже начинает оценивать происходящее.

Они минуют Морвайде, сбегающую к реке лужайку с пожухлой травой и кирпичной башней, остатком старинных городских укреплений, за ней виден вокзал Дамтор, широкие, двустворчатые двери которого всасывают вечернее шествие молодежи; гроздьями, цепочками устремляется молодежь к вокзалу, нагруженная сумками, плюшевыми медвежатами и другим игрушечным зверьем, пледами, рюкзаками, надувными матрацами.

— Они что, на вокзале жить собираются?

— Нам тоже через него пройти придется, — отвечает Том, небрежно, с ледяной холодностью приветствуя группу ребят, несущих на плечах железную кровать, разукрашенную зелеными и розовыми гирляндами, на кровати, свесив длинную обтянутую сапогом ногу и покачивая ею, лежит девица.

Пундт замечает, что прохожие останавливаются, как и сам он остановился бы, чтобы поглазеть на сие безалаберное, но целеустремленное шествие, на своих развеселых несовершеннолетних современников, поглазеть, как уверенно шагают они, кто в дубленках, кто в пелеринах ангорской шерсти, как стряхивают снег с высоких папуасских причесок или с длинных шиллеровских локонов, разглядеть их, с ног до головы увешанных цепочками, амулетами и тяжеленными кольцами, будто они собрались защищаться от злобных чар. Пестрое шествие несет Пундта через здание вокзала, в этом потоке он ощущает себя инородным телом, всплывшим на поверхность обломком, увлекаемым течением, а несет его к территории выставки, к огромному залу, в огороженные кущи из «света, движения, музыки».

— Я представлял вас себе совсем другим, — внезапно произносит Том.

— Другим?

— Харальд называл вас иной раз «дорожный указатель», знак, показывающий одно-единственное направление и знающий одно-единственное направление, вам известны такие? Думается, сейчас мы движемся не в вашем направлении, но вы все-таки идете с нами…

— Харальд? — переспрашивает Пундт.

Том продолжает:

— Если я не ошибаюсь, Харальд должен был каждый день записывать на календаре, когда он вышел из школы и когда пришел домой. А вы проверяли его записи.

— Ничего себе шуточки, — мрачно буркает Улли.

— Что-то вы имеете против кружных путей, — продолжает Том, — и он не смел ходить кружными путями. О каждой бесцельно потраченной минуте он обязан был дать отчет, если я его правильно понял. Поэтому просто здорово, что вы хотите глянуть на Майка.

В толпе то возникает затор, то сталкиваются течения. Посетители выставки скандинавских продуктов со всех сторон теснят молодежное шествие, пробивают в нем бреши, перемешивают; накупив проспектов, нагрузившись образцами, они просачиваются с выставки, где не упустили случая попробовать север на зуб, домовитый, лакомый север, который не делает тайны из своего пристрастия к майонезу и все экспонаты искусно заляпывает этой приправой. Разноголосица, подхлестывающие воспоминания, вопросы:

— Как называется эта клейкая масса?

— Ködboller — это же фрикадельки?

— Оленья ветчина — вкуснотища!..

— …О пиве плохо не скажешь…

— А такие аппетитные бутерброды надо непременно…

— …О паштетах можно лишь…

Они объясняют друг другу виденное. Смакуют отведанное. Делают выводы.

Шествие молодежи вновь движется без помех по направлению к концертному залу, бесчинств никаких, хотя кипение энергии угадывается, присутствие полицейских здесь вовсе неоправданно, просто из-за явного миролюбия колонны, — оно выражено предметами, которые несут молодые люди: в открытых сумках Пундт видит коробки настольных игр, он обнаруживает кипу книжонок о Микки-Маусе, даже вязанье. Пундт пытается оценить все происходящее. В какой такой поход он впутался? Они что — выражают свое несогласие или намереваются от всего отречься? А может, собрались основать здесь царство несовершеннолетних? Царство воздушных замков и грез, незнающее скорби, не признающее взрослых? Не преградят ли они ему доступ туда, ему, такому глубокому старцу, уже седовласому, их заклятому врагу? У входа возникает толчея, но вовсе не потому, что шествие нарушило дисциплину, а потому, что владельцы кроватей, матрацев, стеганых одеял недостаточно быстро вытаскивают из сумок входные билеты. Взметнув свою ношу вверх, они теперь несут ее на головах, на плечах…

— Здесь я буду за главного, — говорит Том, — держитесь ближе ко мне, так не потеряетесь.

Пундт получает билет, и его впускают, ни недоверия, ни испытаний — ему позволено в пальто войти в зал, где уже два дня и две ночи свет обращается в музыку, а музыка перевоплощается в движение. Фиолетовые лучи двух прожекторов скачут, пляшут, проносятся по залу и внезапно скрещиваются на Пундте, пучком собираются на нем и ухватывают крепко, словно обнаружив в нем противника, чужака, затесавшегося в этот зал, и Пундт вынужден прикрыть глаза — тогда огни выпускают его и снова скачут, чертят по залу зигзаги, извилистые линии, круги и возвращаются назад, на сцену, образуя там свод над двумя инструментальными ансамблями.

Директор Пундт открывает глаза и оказывается перед необозримым террариумом: в одной стороне виден грот под грудой стульев, в другой — тропы и туннели, там беспечность воздвигла себе постамент, а тут осторожность нашла укрытие за одеялами. На резиновом матраце, сплетя лапы, растянулись две сони мужского пола, пятнистый хомячок в солнечных очках, время от времени набивая рот рисовыми хлопьями, словно сторожит их покой. Стайка тушканчиков в коротеньких юбочках прошмыгнула в туалет мимо броненосцев, которые до одури дотанцевались, присосавшись друг к другу длиннющими губами. Пундт стоит как вкопанный. Пундт держится за что-то обеими руками. Все, что он видит, он оценивает со своей точки зрения. Под эстрадой две морские свинки, одна сидя, другая лежа, играют, дымя сигаретами, в шахматы, а неподалеку негритянка в белых обтягивающих брючках, ритмично хлопая в ладоши, равномерно качает головой из стороны в сторону. Тритоны, стуча ластами, покидают в эту минуту танцевальную площадку и группируются по стойке «вольно» у окна, одного из них Пундт, кажется, знает, встречал его в совсем ином мире. Это его ученик Эккелькамп. И над всей этой спящей, танцующей, играющей живностью скользят, схлестываясь со сладковатыми клубами дыма, что поднимаются от пола террариума к потолку, фиолетовые и желтые огни.

Пундт находит свободный раскладной стульчик и с интересом приглядывается к изнемогающим музыкантам двух ансамблей, ансамбли эти, кажется, уже не слышат друг друга и средствами музыки доказывают что-то весьма и весьма различное: вполне правомерную тоску сборщиков хлопка и не менее правомерную грусть латиноамериканского партизана. Исполнение отличается сдержанностью, исполнители углублены в себя, они не трубят сбор, а тем более не бросают вызова обществу; скорее отрешенность в манере их исполнения воссоздает картины плача и стенаний — бесполезного плача, бесполезных стенаний, как можно предположить. Пундту хочется курить, но, хоть многие здесь курят, он не осмеливается. Он снимает пальто и кладет его себе на колени. На самой нижней ступеньке лестницы появляется Том, теперь он не один в маскхалате, он делит свой балахон с девчонкой, которая как раз в эту минуту высовывает голову из широкого ворота, встряхивает волосами, поднимает сияющую мордашку и ждет аплодисментов за удачное воссоединение в двуединое существо. Спотыкнутся ли они? Упадут ли друг на дружку? Нет, они стоят, прислонясь к стене. Маскхалат оживает и выдает, что руки их вступили в оживленный разговор.

Улли, очень точно рассчитав, двинулся по диагонали к группе важно восседающих на корточках парней. Они образовали круг, и по кругу ходит, передаваемая с нарочитым величием, дымящаяся трубка, трубка мира, трубка упоения, трубка забвения, которую получает и Улли; он тоже безмолвно присел на корточки и дождался своей очереди. Взгляды парней с надеждой устремлены вдаль, они вот — вот увидят свою комету или хвост своей кометы, которая утешит их за все несправедливости, пережитые из-за физики, математики и латыни. Ленивые аплодисменты тому и другому ансамблю, вернее говоря, решению музыкантов кончить и удалиться; но ретируются они, все-таки кланяясь, освобождают сцену для некоего ярко-пестрого павлина, который появляется в ослепительной шелковой рубашке, со всезнающей улыбкой на устах, ловко выхватывает микрофон, секунду-другую отводит дрессировке шнура, после чего на мгновение застывает, сосредоточиваясь, словно собирается поведать миру не малость какую, а нечто грандиозное, по меньшей мере наступление новой эры. Так оно и есть: объявляется «его» выход, подтверждается «его» доподлинное здесь присутствие. «Он» выйдет на эстраду, «он» будет среди нас, даст нашим страстным устремлениям новое выражение, «он» — Майк Митчнер. Павлин повертывается, заправляет сзади шелковую рубашку в брюки, обращает недвижный взгляд к кулисам и, глянь-ка: вот выходит «он» с гитарой, раскидывает широко руки — подает сигнал к пронзительно оглушающему всеобщему пробуждению.

Пундт вздрагивает. Кругом все ходуном ходит, они что-то выкрикивают, они вскакивают, как из-под земли вырастают, стремительно кидаются вперед, топочут, сбрасывают с себя сон и апатию, символизирующую их неприхотливость, пронзительными возгласами приветствуют белокурого впалощекого парня. Пундт ясно слышит жужжание циркульных пил, пронзительный свист, грохот дрели, визг вращающихся точильных камней, лязг ножниц для резки металла и, хоть он «водитель никакой», тонкий писк спускающей шипы. Растопыренные пальцы тянутся к эстраде. Юнцы и девицы воют, хлопают в ладоши, рвут на себе волосы и, стекаясь к подножию эстрады, вот-вот возьмут ее штурмом, а длинногривого парня, рыжеватая бородка которого поблескивает, точно смазанная репейным маслом, в фанатичном безумии раздерут на куски, дабы тут же, не сходя с места и ничем не приправив, сожрать без остатка или проделать еще что-нибудь подобное. Но вот он шевельнулся, сменил позу, которую можно было понять и как выражение преданности, и как благословение, и, улыбаясь, ставит ногу на стул. Тотчас бросается в глаза длина обтянутой замшевыми брюками ноги. Павлин вешает микрофон на стойку, пятится задом и, щелкнув пальцами, вызывает вспышку многоцветных лучей, что, танцуя, скачут по залу, пока не находят его и не скрещиваются на нем, на МАЙКЕ МИТЧНЕРЕ. Для начала Майк берет аккорд и опускает голову, требуя тишины, но не достигает желаемого, он к этому привык, он ко всему готов и потому, внезапно выпрямившись, застывает. Он что-то обнаружил, нет, он наткнулся взглядом на какую-то точку в зале, на которой фиксирует свое внимание — на Пундта, быть может? — и начинает концерт с «Midnight letter»[2]. Майк Митчнер стонет. Всхлипывает. Сдавленные звуки, точно застывшие, подтверждают те муки, какие испытывал он, строча свое midnight letter,испытывал, испытывает и будет испытывать, ибо письмо это, писанное в полночь, должно все, все-все сказать Кэти, и прежде всего оно должно положить конец его одиночеству и холоду вокруг него, но слова, что в полночь удаются и кажутся убедительными, поутру уже не годятся, оказываются пресными, неуклюжими, неуместными, а настоящие слова встречаются нечасто, и это каждый раз удерживает пишущего — в полночь он обладает монополией на вдохновение, а утром — на всеразрушающую критику — от отправки маловразумительного письма. Слушатели захвачены ритмичными волнами страдания, они понимают Митча, их одолевают, очевидно, те же лексические трудности, и они стонут вместе с ним, всхлипывают вместе с ним, а совсем молоденькая девчонка, коротконогая, с бесформенными икрами, бросается на пол и, ползая на животе, начинает описывать круги. Голова ее мотается во все стороны, волосы метут пол, кажется, будто кто-то бешено размахался метелкой; может, она ищет заветное слово, слово, которым удовольствовался бы Майк Митчнер.

Директор Пундт понимает это именно так; все, что совершается в зале, он оценивает со своей точки зрения, открывает для себя, осмысляет, и, когда Майк Митчнер, изобразив всем телом вопросительный знак, тихо-тихо под перебор гитары вопрошает: «Who can take my heat away?»[3] — старый педагог встает и, довольный, что не приходится пробираться по тесному ряду, устремляется к выходу.

Он единственный, кто в эту минуту покидает зал, он знает, что его уход можно понять как отрицание, как демонстрацию, а потому опускает голову, сгибается чуть ли не пополам и проходит к лестнице, где натыкается на распорядителя, вконец завороженного Майком Митчнером, кажется, тут хоть что случись у него на глазах, а вот на Пундта он напустился да еще, преграждая ему дорогу, угрожающе выставил локоть.

— Эй, вы, вам вон куда, — командует он, — жратву вон там хапают, на выставке, а сюда какого черта лезете.

Пундт извиняется, останавливается, находит в себе мужество спросить:

— Как пройти к артистическим уборным, к уборной господина Митчнера?

— Послушайте, — рявкает распорядитель, — хотите получить автограф, напишите письмо, советую вам, напишите, у его дверей сейчас начнется столпотворение, если вы способны понять, что я имею в виду. Ладно, уборные наверху, но лучше вам не ходить туда.

Пундт оставляет его предостережения без внимания. От распорядителя к распорядителю он выспрашивает дорогу, и вот он уже нашел артистические уборные, вернее говоря, помещения, временно превращенные в уборные, а в коридоре, в стене на уровне глаз, обнаруживает открытое оконце, из которого можно оглядеть зал или хоть часть зала: далеко внизу, выхваченный из темноты скользящими и кружащими лучами, почти прижав ко рту гидру сплетенных микрофонов, Митчнер все еще сдавленно-стенающим голосом поет о жестоком жаре, опаляющем его жизнь, о роковом жаре, от которого избавить его способен лишь некий пришелец, долгожданный, тайный избранник, и, когда взор его устремляется вдаль до воображаемой черты горизонта, многие слушатели не выдерживают, они не в силах видеть его страданий. Раздаются громогласные предложения. Ему подают призывные знаки. Тела скрючиваются, точно листья от огня. Грохочут взрывы сочувствия.

— Я, — вопит какая-то девчонка, — я, я, я, Майк!

Десятки рук машут ему. Парнишка в белом шлеме взбирается на эстраду, хочет обнять Майка, унести, умчать в блаженное, а главное, хорошо темперированное пивное сообщество. Два распорядителя стаскивают парня вниз. Майк не прерывает пения, нет, видимо, не этого предложения он страстно ждет; он все еще продолжает петь, когда совсем маленькая девчушка — пятый класс, определяет Пундт, пожалуй, пятый, — вылупившись из блузки в шашечку, сулит охладить Майка своим, правда обнаженным, но плоским тельцем.

Пундт озирается, не следят ли за ним, за стариком, за подглядчиком. Он отходит от окошечка, идет дальше к уборным, теперь спрашивать и нужды нет: куча народу, толкучка, что сама себя, точно дюна, движет взад-вперед из-за напора одних и отпора других, подтверждает — он достиг цели. Пундт обманывался, никаких намеков в его адрес, никаких насмешливых возгласов — как, дед, и тебе нужен автограф? Сейчас все внимание юнцов, отказавших себе в удовольствии присутствовать на концерте Майка Митчнера, сосредоточено на том, чтобы сохранить отвоеванное место. Пундт втискивается в подвижную стену тел, держа руки, готовые к обороне, на высоте груди, тем самым он оставляет себе свободу действий, зазор для дыхания; легко покачиваясь, волнообразным движением, умело используя вес своего тела, он ввинчивается в сборище и, подобно амебе, проскальзывает к двери.

Только теперь, удачливо протиснувшись вперед, он слышит брань, она явно относится к нему, он слышит угрозы и насмешливые возгласы:

— Эй, дед, давай проваливай! Заблудился, что ли, дедушка?

Они его обнаружили, они предостерегают от него друг друга и все-таки не выталкивают из своей гущи, — просто страх, что водоворотом их вынесет в задние ряды, сильнее, чем желание отделаться от Пундта. Так неужто он отступит, откажется от своего плана?

Пундт, неотрывно следящий за дверью, замечает, что она приоткрывается; толпа делает рывок раз-другой, под ее напором щель увеличивается, а из щели является, встреченный приветственным воем, не Майк Митчнер, нет, а человек, весьма похожий на Янпетера Хеллера. Да это и есть Янпетер Хеллер в своем бордовом свитере; он приподнимается на цыпочки и, миролюбивыми жестами успокаивая толпу, пытается добиться тишины, чтобы сделать объявление.

— Так вот, сейчас мы начнем. Вы все получите автографы. Но, будьте добры, сделайте шаг назад, выстройтесь в очередь и проходите по одному, от этого все только выиграют, и вы и мы.

Ему не верят, а может быть, и не понимают смысла его слов, во всяком случае бесформенная орава не преобразуется в вытянутый хвост, Хеллер в ответ только пожимает плечами: ну нет так нет.

Но в эту минуту Хеллер среди множества лиц обнаруживает Пундта, видит его зачесанные назад волосы; он колеблется, он несколько смущен, узнав Пундта, однако ему приходится поверить, что это Пундт, действительно Пундт, кто иной стал бы с таким радостным удивлением кивать ему, явно ища его помощи? И поскольку сомнений не остается, Хеллер увеличивает щель, приоткрыв дверь еще примерно градусов на пятнадцать; врубаясь рукой в плотную массу ожидающих, он требует освободить проход — посторонитесь же! — толпа громко ворчит и галдит перед лицом столь несправедливого предпочтения, но хоть и неохотно, а все-таки расступается, так что Пундту удается схватить протянутую руку Хеллера и, протиснувшись к дверной щели, войти в уборную.

Вздох облегчения, и они озадаченно уставились друг на друга.

— Вы здесь?

— Вы здесь?

— Как видите. Найдхарт был моим учеником, — говорит Хеллер, — еще раньше, когда я жил в Гамбурге. Могу предоставить вам пригласительный билет.

— Благодарю, — отвечает Пундт, — мне надо только кое о чем спросить его, по личному делу.

— И вы не слушали концерт?

— Слушал, — говорит Пундт, — я был в зале и слушал господина Митчнера, и видел его общину, его юную общину, да, господин Митчнер как раз пробудил ее ото сна, и она торжественно свершала нечто вроде акта мистического единения.

На него, Пундта, должен он признать, это действо произвело впечатление.

Хеллер предлагает ему присесть на деревянный табурет и знакомит с юным, чем-то напоминающим Христа атлетом, в длинном светло-зеленом пуловере поверх брюк, перехваченном широким лакированным ремнем со сверх-широкой пряжкой.

— Юрген Клепач, телохранитель Найдхарта.

Клепач, обернувший шею длиннющим полотенцем, отрывает глаза от кроссворда и в знак приветствия поднимает указательный палец, с секунду палец торчит, застыв в воздухе, после чего Клепач продолжает размышлять: какая же это может быть порода попугаев из трех букв.

— А я думаю: гляди-ка, господин Пундт тоже поклонник Найдхарта, чего доброго, даже хорошо разбирается в его музыке, — говорит Хеллер.

— Нет, нет, мне он нужен по личному делу.

— И тем не менее, господин Пундт, я очень рад, что мы тут встретились, в этом зале, на этом концерте. Взгляните, видите вон там, на подоконнике?

Пундт поворачивает голову и смотрит на подоконник, там лежат стопки писем, открыток, блокнотов для автографов и отдельно — стопка фотографий.

— Восемнадцать тысяч в месяц, — сообщает Хеллер и повторяет рокочущим шепотом, — восемнадцать тысяч писем каждый месяц, больше, должно быть, чем у президента.

Пундт мог бы ответить на это пространной тирадой, но он ограничивается одним-единственным словом, он говорит:

— Колоссально.

Скандируют? Они скандируют под дверью? Хеллер прикладывает ухо к двери, хочет разведать, что там такое, прижав щеку к дереву, он поднимает плечи, слегка склоняется вперед, расставляет ноги, вот-вот готовый удрать, спастись бегством, да, в этот миг он подлинный разведчик.

— Они теряют терпение, слышите?

— Майк, мы здесь стоим под дверью, выйди же к нам поскорее! — доносится из коридора.

Пундт подходит ближе, теперь он отчетливо слышит, как в коридоре скандируют, он даже различает голос человека, который визгливо пытается навязать толпе новый текст.

— Вы знакомы с Найдхартом? — спрашивает Хеллер.

— Нет, он был дружен с моим сыном, надеюсь, он что-нибудь мне расскажет и поможет кое в чем разобраться.

Тут Юрген Клепач таким жестом швыряет карандаш на жирно отпечатанный кроссворд, что тотчас приходит в голову, — конечно же, породы попугаев из трех букв нет, а наверняка есть только из пяти, и даже, пожалуй, из шести букв. Телохранитель Майка подходит к раковине. Он открывает кран. Из кожаного футляра достает махровую рукавичку, с трудом просовывает в нее свою лапищу. Рукавичка темнеет, когда он подставляет ее под сильную струю воды. Мокрую рукавичку он кладет на край раковины. Что еще? Флакон одеколона. Он ставит флакон на подоконник, в изголовье тахты, затем, сдвинув пальцы, растирает их, особенно подушечки, разминает, готовит руки к привычной работе. Открывает узкую дверь в коридорчик, ведущий на сцену. Не идет ли он наконец? Он идет.

Оттуда, из глубины, словно влекомый на буксире павлином, идет, устало передвигая длинные ноги, склонясь к круто взмывающему вверх полу, Майк Митчнер, от окружающего мира он отгорожен полным изнеможением, во всяком случае, он будто не слышит комплиментов, которыми осыпает его павлин.

— Божественно, Майк, неподражаемо. Майк, таким можешь быть только ты.

У Майка от пота почернела рубашка, вся до пояса, Пундт замечает это, так как Майк, словно устанавливая на ходу ширину коридора, растопырил руки, его пошатывает, он идет, закрыв глаза, не от разочарования или растерянности, нет, он хоть и устал, но доволен собой, он и на этот раз не отступил от своего правила, он не щадил себя, был к себе предельно требовательным и работал с полной отдачей.

Его вводят в уборную, поворачивают к свету, поднимают ему руки и закатывают рубашку до плеч, он стоит покорно, закрыв глаза, его подводят к тахте, где уже Юрген Клепач, стащив с него рубашку, ловким движением укладывает его на тахту, на прохладный поблескивающий шелк. Майк Митчнер лежит на животе, лицо повернул к стене, тяжело дышит. На вопросительный взгляд Хеллера Пундт хотел бы кое-что сказать, он хотел бы сказать, что понятия не имел, какой, оказывается, это изнурительный труд, по тут все взоры устремляются на Клепача, тот сует руку в рукавичку и начинает прохаживаться по спине Майка, сухощавой, но прыщеватой, то тут тронет, то там тронет, чертит линии, дуги, размашисто набрасывает какие-то инициалы, оставляя сырой след, и тотчас стирает всё своим длиннющим полотенцем. Молча наблюдает Пундт, как телохранитель поворачивает своего бородатого подопечного на спину, рукавичку заново смачивает и легонько проводит ею по лицу Майка, после чего пошлепывает и растирает его безволосую грудь и с едва ли не исступленной тщательностью трет запястья и подмышки: who can take my heat away? Одеколон Клепач льет в не слыханном количестве — Пундт в жизни не видел, чтобы одеколон лили с такой щедростью, — для чего Клепачу приходится весьма энергично трясти флакон. Струи летят на спину Майка, на обтягивающие замшевые штаны, на тахту; под таким-то дождем и мертвый очнется, думает Пундт, и уже не удивляется, с каким усердием Клепач расчесывает волосы Майка, который теперь, конечно, уже не лежит, а, широко раскинув ноги, давая себе полный отдых, сидит, точно крестьянка, уперев руки в колени.

— Он вымотался, — шепчет Хеллер, — каждое выступление выматывает его до предела.

Пундт так же тихо отвечает:

— Да, представляю себе, ему нужны сверхчеловеческие силы.

Но вот Клепач взвивает над Майком свежую розовую рубашку, медленно опускает ее, следя, чтобы руки попали в рукава, а голова вынырнула наружу, и в эту минуту Майк протягивает, как того требует церемониал, руку за сигаретой, которой положено уже парить в воздухе, но которой, правда, там не оказалось — но нет, телохранитель уже давно прикурил сигарету и вставляет ее в ножницами растопыренные пальцы, щелк — и Майк подносит тлеющий «гвоздик» ко рту.

— Ну как я? — вдруг спрашивает Майк. — Давайте выкладывайте, как я?

— Ты — это ты, — откликается павлин, — и этим все сказано.

— Ну, если этого достаточно, — говорит Майк, поднимаясь с тахты, и тут впервые замечает в отдалении, у двери, Пундта, замечает, но отнюдь не ждет объяснения от него самого, а ждет объяснения или сообщения от Янпетера Хеллера, и Хеллер, кивком подозвав старого педагога, разрешает себе представить:

— Господин Пундт — господин Цох.

Этим Майк, видимо, удовлетворен, он уже собирается отвернуться, но Хеллер продолжает:

— По личному делу, господин Пундт хочет поговорить с тобой по личному делу, поэтому я впустил его.

Теперь Майк, выпрямившись во весь рост, еще раз поворачивается к Пундту, заложив большие пальцы в накладные карманы.

— По личному?

— Харальд, мой сын Харальд, — говорит Пундт, — вы его знали? Харальд Пундт? Студент.

— С ним что-нибудь стряслось? — спрашивает Майк.

— Он скончался, — отвечает Пундт.

Майк Митчнер отворачивается, сдвигает в сторону стопки писем, блокнотов, фотографий и, прижав подбородок к груди, медленно говорит, словно обращаясь к ним:

— Да, я припоминаю Харальда, хотя знал его давно, очень давно, в те времена, когда я исполнял песни протеста, но я припоминаю его, и ресторан-погребок, где подают венгерский суп-гуляш, ресторан назывался «Четвертое августа», сам не знаю почему, может, это день свадьбы хозяина. Так вот, мы все, бывало, там сидели, вся наша компания, суп в ресторане был острый и дешевый, и, поедая эту отличную еду, мы обсуждали тот или иной наболевший вопрос, компания наша, все более или менее друзья, видела свою задачу в том, чтобы жестокая несправедливость или, скажем прямо, беспримерная гнусность не оставались безнаказанными, не исчезли бесследно из памяти общественности. А потому мы писали читательские письма, груды читательских писем; мы обсуждали эти вопросы, устанавливали очередность и затем засыпали редакции градом читательских писем. Харальд? Что еще можно о нем сказать? Он ел гуляш, как и другие, писал письма, как и другие. Что-нибудь особенное? Быть может, его энтузиазм, да, я припоминаю взрывы его энтузиазма, нам приходилось привыкать к ним, а возникали они автоматически почти после каждого предложения, да, я помню энтузиазм, подчас необоснованный, с каким он встречал все наши планы. Больше мне рассказать нечего. Больше нечего.

Майк Митчнер, вновь обернувшись к Пундту, с сожалением пожимает плечами.

— Этого мало, я понимаю.

— Нет, — говорит Пундт, — вы очень мне помогли, я вам признателен и еще раз прошу извинить за беспокойство.

Певец стоит недвижно и смотрит теперь только на Янпетера Хеллера, который подает Пундту знак: скоро, мы скоро увидимся.

4

Этот полицейский Рите Зюссфельд не знаком. Он, правда, утверждает, что несет службу в ближайшем отделении на Оберштрассе и будто бы уже в течение полутора лет ежедневно во время дежурства проходит по Инноцентиа-штрассе, и все-таки Рита никогда прежде его не видела, ни одного, ни в сопровождении тех полицейских, кто не только с ней знаком, но каждый по-своему расположен к ней. При первом же взгляде на его смущенное безрадостное лицо она понимает, что человек этот ни разу не получал от нее бутылки коньяку; она понимает, кроме того, что ей ни разу не приходилось вступать с ним в спор по поводу своего специфического участия в движении городского транспорта. А потому он, конечно же, пришел не из-за нее, о чем и объявляет еще в прихожей:

— Скажите, здесь проживает господин Меркель, господин Хайно Меркель?

Рита Зюссфельд решается на косвенный ответ, она молча указывает на полуоткрытую раздвижную дверь, за которой видна гостиная или, что на первый взгляд даже куда вероятнее, грандиозный мебельный склад, где стоят унаследованные кушетки, шкафы, сундуки, комоды, напольные часы и множество столов. Здесь вам предложат свои услуги ореховое дерево и вишневое; здесь теснят друг друга итальянский буфет, готический чудище — шкаф, стол в стиле ренессанс на резных ножках в виде единорогов, стол в стиле бидермейер, кресло, обитое старинным французским гобеленом.

Незнакомый полицейский в нерешительности, той самой нерешительности, которая не позволяет нам сесть в этнографическом музее на стул-экспонат, но Рита Зюссфельд, протянув руку в сторону унаследованного склада, ободряет его:

— Присаживайтесь, если найдете что-нибудь подходящее.

Полицейский садится и водружает фуражку на щетку, отделанную серебром, в нее впился зубьями гребень с серебряной ручкой. На столах стоят серебряные вазочки, аптечные весы и маленькие ступки, лежат зеркала.

— Вы курите?

Полицейский не курит, не пьет, во всяком случае на работе; он застыл на кончике кресла и только взгляд поднимает на картины, семейные портреты в овальных рамах. На всех без исключения изображены бледные знатные зайцеголовые мужчины, вырядившиеся ганзейскими сенаторами; глядя на них, догадываешься, что хоть у них и отрешенные взоры, но наличные при расплате они требовали неукоснительно. Рита Зюссфельд замечает взгляд полицейского, но от нее незнакомый полицейский не узнает, что в их роду было шесть сенаторов и один бургомистр; нет, от нее не узнает.

— Наберитесь терпения, — говорит она, — мой двоюродный брат очень занят.

Полицейский тотчас кивает и, положив руки на резные подлокотники, настраивается на долгое ожидание, к чему он, как кажется, привык.

— Нам нужно лишь задать ему два-три вопроса, — говорит он.

— Вопроса?

— Да, ночью в зоопарке опять кто-то пооткрывал клетки и выпустил зверей.

— Ах, вот что!

Рита Зюссфельд удаляется. Нет, она уходит лишь на минуту в свой кабинет, достает с высокой полки книгу, возвращается и с любезной улыбкой кладет книгу рядом с фуражкой полицейского.

— Если хотите, полистайте, книгу написал мой брат, давно, очень давно, он археолог.

Полицейский благодарит, не успев прочесть названия, еще раз дает понять, что готов ждать, встает и стоит до тех пор, пока Рита поднимается по лестнице, покрытой кокосовой дорожкой, на второй этаж, открывает дверь и закрывает ее за собой.

Книга называется «…А ковчег все-таки поплыл», это история кораблестроения до всемирного потопа. Теперь полицейский садится. Шаги над его головой — высота потолка здесь три метра восемьдесят, — видимо, принадлежат этой женщине, решительные, торопливые шаги, каблуки постукивают — по кафелю ванной, надо думать, — и внезапно замирают. Ни голосов, ни звуков. В кабинете звонит телефон, четыре раза, никто не поднимает трубки. Полицейский, не так чтоб очень заинтересованный, прислушиваясь к бою многочисленных часов, неспешно берет книгу, начинает читать и, читая, ничем не отличается от других людей, читающих книгу.

А наверху Рита Зюссфельд открывает тусклую белую дверь. Занавеси задернуты. Горят: плафон на потолке, ночник и настольная лампа на черной изогнутой ножке. На полу повсюду книги, подушки, вырезки из газет и одежда, не аккуратно разложенные, а раскиданные и разметанные, точно после бурной ссоры, о чем особенно наглядно свидетельствуют книги: одни валяются кругом с выдранными страницами, другие растянули обложки, словно выполняют шпагат. Высокое, привинченное и к полу, и к стене кресло, резко отличая эту комнату от других комнат, сразу бросается в глаза, этот мрачный, хоть и выдержанный в строгом стиле колосс стоит обособленно, он словно бы не знает жалости, готовый ко всему. Это бесчувственное в высоту человеческого роста чудовище наводит на мысль, что поставлено оно здесь не для мирного отдыха, скорее уж можно предположить, что в него садится тот, кого собираются допрашивать, или в чем-то обвинять, или оперировать.

Сейчас в кресле сидит Хайно Меркель, бывший археолог. Он связан. Руки прикручены кожаными ремнями к подлокотникам, ремни крест-накрест охватывают его грудь, жесткие, поскрипывающие, прибитые к креслу скобами. Тощее, хилое тело, словно подчиняясь какой-то силе, сползло набок, голова свесилась на грудь и видна пластина — маленькая заплата на черепе; красные полосы на руках говорят о тщетных попытках освободиться от пут. Но вот он шевельнулся, голова легонько качнулась, пальцы, испытывая подвижность, сжимаются, словно хватают что-то, изгибаются. Хайно Меркель поднимает голову, на лице написано удивление и постоянная готовность извиняться, он беспомощно улыбается, а Маргарет Зюссфельд терпеливо массирует ему шею и затылок, при этом тщательно выбирая упреки, которые он слышит уже не в первый раз.

Не успевает Хайно Меркель ожить под благотворным действием массажа, как лицо его вновь отражает полное осознание вины; он пытается взять руку женщины, он пытается кивнуть ей, огорченный повторившимся припадком, хочет, чтобы она нагнулась к нему, пытается шепнуть ей что-то, но ремни, которые он сам же прибил к креслу, оттягивают его назад. Он тихо стонет, не столько от боли, сколько от бессилия, — он не сумел коснуться ее, хотя надеялся, что это принесет ему облегчение.

— Марет, — говорит он, — Марет, я все, все сделал, но припадок начался слишком внезапно.

Марет, склонившись над ним:

— Ты опять причинил нам огорчение. Ты не сел вовремя в кресло. Ты слишком поздно позвал нас.

Хайно:

— Но я же вел себя спокойно, я же не доставил вам никаких неприятностей.

Марет, с монотонной строгостью в голосе:

— Ты поранил Риту, ты учинил разгром в комнате. Если так будет продолжаться, Хайно, мы не сможем оставить тебя дома.

Хайно в испуге:

— Только не в клинику, Марет, пожалуйста, только не в клинику, я исправлюсь. Я буду вас звать.

Марет:

— Сколько раз, да, сколько раз ты обещал нам это.

Хайно:

— Но я же долго держался. Последний приступ был очень давно. Ты знаешь, сколько я держался?

Марет, кончив массировать:

— Нам самим пришлось посадить тебя в кресло и привязать. Ты поранил Рите плечо.

Хайно, выпрямившись в кресле, горячо заверяет ее:

— Есть же автоматические замки с защелкой, Марет. Я куплю себе такой замок и приделаю к ремням.

Сестры стоят у кресла, обмениваются взглядами, Рита, приговаривая что-то ободряющее, отстегивает ремни, но Хайно встает не сразу, он все еще сидит, спокойно растирая руки, делает два-три шумных вдоха и выдоха, словно проверяя себя, после чего застегивает рубашку, аккуратно разглаживает кончики воротничка: он знает, чего они от него ждут. И знает, следы чего он должен убрать.

Подтягивая носки, стряхивая пыль с брюк, приводя в порядок узел галстука, он повторяет свои обещания; но обе женщины наперед все знают, они больше не хотят их слышать и уже начали, по безмолвной договоренности, убирать комнату, наводить порядок, который позволит им все скорее забыть. Рита, успокаивая брата, кивает ему, рассеянно, правда, и скуповато, что выдает ее спешку.

— А который, собственно говоря, час?

Ей надо уже бежать. Рите Зюссфельд нужно в отель-пансион Клевер на совещание, они сегодня будут обсуждать предложение Пундта.

— Извини, Марет, но прежде мне необходимо еще раз прочесть эту штуку, если, конечно, я разыщу рукопись.

— А что собой представляет Пундт? — спрашивает Марет, покусывая кончик носового платка.

Сестра, застигнутая врасплох, вспоминает Валентина Пундта и признает, что без труда в состоянии припомнить две, а то и три его особенности.

— Пундт? Кто такой Пундт? Прежде всего он седовласый и приехал из Люнебурга. Порой он кажется мне этакой наблюдательной вышкой, торчащей среди Люнебургской пустоши, вышка эта над всеми высится и все видит, но другим затрудняет проверку того, что сама видит. Почему? Да потому, что нет у нее ни парапета, ни лестницы, ни удобного подъема. Школьный директор, пенсионер, помешанный на сушеных фруктах, понимаешь, он считает их успокаивающим средством на все случаи жизни. Когда-то, когда он был еще совсем молодым, Бекман написал его портрет. Пожалуй, вот тебе пример: спроси у Пундта, который час, он взглянет сперва на свои карманные часы, затем, будто само собой разумеется, на ручные, высчитает в уме среднюю величину поправки и скажет тебе, но с оговоркой — который час. Сын его… да, сын его как будто покончил с собой. Но мне надо найти рукопись Пундта, ту, что он предложил. Мы сейчас работаем над разделом «Примеры из жизни», а точнее говоря: «Примеры из жизни — жизнь как пример».

— Так прочти нам, — предлагает Марет.

— Всю рукопись?

— Прочти, пожалуйста, Хайно тоже послушает, это поможет ему прийти в себя, не правда ли, Хайно?

— Да, Марет, я люблю слушать, когда Рита читает, а рукопись… не в коричневом ли она конверте, он был у Риты в руках, а теперь лежит на моем письменном столе. Посмотри-ка там… Вот видишь!

Итак, Рита будет читать; все рассаживаются поудобней, являя полное внимание: тела, как и быть должно, цепенеют, выражают готовность слушать, руки, спокойно лежащие на коленях, подтверждают, что все ждут и что все сосредоточились.

— Я уже сказала, это предложение Пундта, текст, который он выбрал для нашей хрестоматии, — говорит Рита Зюссфельд.

Смочив слюной палец, она подсчитывает страницы и, считая, высказывает свои соображения.

— Пожалуй, будет даже полезно, если именно вы прослушаете эту новеллу, для меня очень важна непосредственность вашего восприятия. Нам ведь нужно согласиться на одном примере. Вот слушайте! Имя автора Кай Кестер — по всей вероятности, это псевдоним, — а новелла называется «Ловушка». Вы готовы? Итак:

Да, мне бы надо приказать, чтобы он шел впереди меня, хоть я и рисковал, но он должен был идти впереди меня по нескончаемым, укатанным коридорам старых казематов, между рельсов, на которых не стояли больше тележки с боеприпасами, тогда бы я не потерял его из виду, четко различал бы в дугообразном проеме выхода, на фоне сверкающего снега. Все равно, что бы потом с ним ни случилось на заснеженном дворе, на замерзшем пляже, я был бы спокоен, сделал бы свое дело, если бы он шел впереди меня, этакая горстка праха, человек в весе мухи, вечно всем недовольный, с дребезжащим голосом. А может, мне нужно было отослать его назад еще в первую ночь, еще там, в дюнах, неподалеку от казематов, может, он отделался бы наказанием, если бы сам явился с повинной к лагерному начальству, не знаю и никогда не решу этого, прежде всего потому, что лагерь вскоре после нашего отступления был эвакуирован, а тихоходное судно, на котором вывозили заключенных на запад, потопили. Не знаю я, как поступил бы, будучи на дежурстве и к тому не подготовленным, случись все еще раз в подобную же ночь, при резком восточном ветре с моря, произойди еще раз такая встреча, да, я бы сказал, такая роковая встреча. Если бы меня опять откуда-то из снежной впадины окликнул человек, скрюченный, замерзший, в тонкой полосатой концлагерной куртке, если бы опять ко мне из темноты без всяких сомнений, с естественным доверием и надеждой, что я окажу ему помощь, обратился человек: «Эй, дружище!.. Ты меня слышишь, дружище?.. Помоги мне, дружище!» Разве не вытащил бы я его, следуя исконному человеческому побуждению, и не увел для начала в тепло, в безопасное место, в полную безопасность?

До чего же глубоко вкоренилась в нас эта дурацкая потребность в принципах, которые нас замораживают и все упрощают: вот — добро, а вот — зло; они создают защитный слой, эти принципы; тебя напичкивают ими, и ты становишься непробиваемым, готовым отвергнуть любую мольбу, именно в такую ночь, когда выходишь на дежурство, в дюны, когда восточный ветер гонит поземку, а тут вдруг тебя кто-то окликает, кто должен бы тебя страшиться и потому помалкивать. Откуда набрался он мужества назвать меня «дружище», он, с которым нас все, решительно все разъединяло, который был у меня в руках с первого же мгновения, что почувствовал он во мне такого, что побудило его обратиться ко мне с этим словом, когда я вышел из казематов, поднялся в дюны и проходил мимо, не подозревая, что он лежит в снежной впадине, куда, видимо, поскользнувшись на обледенелом песке, упал, но откуда выбраться ему не хватало сил. Он знал, конечно же, что я принадлежу к охране, и все-таки обратился ко мне, он же видел, как я поднимался от казематов, служивших в ту пору складом боеприпасов, старинных, уткнувшихся в землю укреплений, внутри которых тянулись бесконечные стеллажи с морскими минами и торпедами; торпеды, правда, все устаревших типов, да и мины допотопные, видимо, их не считали на что-нибудь годными, но уничтожить тоже не решались, вот и хранили, а мы уже вторую зиму несли здесь караульную службу. К тому же он видел, что я вооружен, а кто при оружии, тот наверняка его заклятый враг, но он не затаился, не дал мне пройти мимо — а я бы прошел, не заметив его, — он окликнул меня, протянул ко мне руки, костлявые, отощавшие, мне их одной пятерней сгрести ничего не стоило:

— Эй, дружище? Помоги мне, дружище!

Он лежал на снегу в тонкой полосатой концлагерной куртке, без шапки, коротко стриженный, но темнота ночи мерцала бликами, благодаря чему я разглядел его лицо: с резкими чертами, своенравное и даже самодовольное. Нет, все это я разглядел не сразу, это я позже пристальнее всмотрелся в него, намаявшись с ним, но одно я все-таки разглядел: страха этот человек не испытывал. Он, которому удалось сбежать из охраняемого лагеря, которого они разыскивали с собаками — а тем стоило только взять его след на снегу, — страха он не испытывал и даже, казалось, не очень тревожился, прислушиваясь к звукам в той стороне, где далеко за дюнами, далеко за густым сосновым бором был расположен лагерь.

— Уведи меня отсюда, дружище, — сказал он, с трудом поднявшись, и нетерпеливым жестом показал вниз, на темнеющий каземат, словно знал, что там он будет в безопасности. — Ну же, пошли, идем.

Но я медлил, снял с плеча карабин, трофейный карабин старого образца, и стоял, и глядел на него, а далеко в ночи, за его спиной над горизонтом взвивались вверх яркие вспышки, оттуда к нам приближался фронт.

Мы стояли друг против друга — я во всеоружии своих преимуществ, и он, странноватый человек, ничуть не обескураженный или отчаявшийся, как если бы все для него было кончено; нет, он, казалось, скорее исполнен был непреложной уверенности, что я, кого он назвал «дружище», не выдам его; и эта уверенность поражала меня, приводила в замешательство, и, быть может, именно тогда я впервые почувствовал, что такой противник мне не по плечу.

Имени своего он не назвал, я и сегодня не знаю его имени; его судьба и его бегство служили ему пропуском, чистосердечным признанием; его одежда яснее ясного говорила, откуда он, по меньшей мере указывала на последнее место его пребывания, поэтому он, видимо, считал, что добавлять больше нечего. Он шагнул мимо меня, не обратив внимания на предупреждение, которое я молча сделал ему; он осторожно отодвинул в сторону ствол моего карабина и отыскал мои следы на снегу, они облегчили бы ему спуск с дюны, но мой шаг был слишком широк для него, для его слабых сил, и я против воли поддерживал и оберегал его, чтобы он не упал, не увяз в глубоком сугробе, а карабин мой уже опять висел на плече. Я следовал за ним вниз, к казематам, предостерегал от заснеженных траншей, заставлял пригибаться, укрывая в тени насыпи, а возле одной из вентиляционных труб, которая в шапке снега торчала из земли, опустившись рядом с ним на колени, попытался объяснить, что здесь ему нельзя оставаться, что склад охраняется, подземелье непрестанно осматривают, каземат станет для него ловушкой, пусть лучше идет по берегу на восток, до небольшого порта, битком набитого отслужившими срок судами, там он скорее найдет убежище, переждет, пока тревога уляжется.

Как близко, в какой нежелательной для меня близости оказалось вдруг его небритое лицо, его темные глаза, он цеплялся за мою руку, взгляда не отрывал от меня; и тут в глубине его глаз что-то затеплилось, какое-то желание, какая-то несуразная убежденность: здесь, дружище, здесь самое безопасное для меня место, впусти меня. Я упирался, я вырывал руку из его цепких пальцев, резко, наверно, слишком резко, потому что он упал, упал лицом вниз, и лежал возле вентиляционной трубы в снегу. В море, довольно далеко от берега, взлетали в небо сигнальные ракеты: видимо, там шло ко дну судно; красные и желтые сигнальные ракеты, подрагивая, долго стояли в вышине и, описав дугу, гасли над седым морем, а возможно, над гонимыми по волнам плотами, над несущимися из пучины воплями и призывами о помощи. Я их слышал и в то же время не слышал, пока шел вдоль насыпи, один, не приняв никакого решения, до железной лестницы, ведущей вниз к запасному выходу, или, как мы его называли, ко второму главному выходу, здесь я открыл обе стальные двери и стал напряженно прислушиваться; я прислушивался к тому, что происходит в едва освещенном лабиринте, зорко оглядывая поблескивающие ряды мин и торпед, над которыми понапрасну покачивались подъемные тали. Затем я вернулся туда, где он все еще лежал, как я его оставил, лицом в снег, сперва пнул его ногой, но потом поднял, потащил, злясь на самого себя, к железной лестнице.

Одну ночь, думал я, чуть тепла, чуть сна, только одну ночь, а там пусть идет, куда хочет, моя помощь на этом кончится, помощь, о которой ни единая душа знать не должна, особенно начальник караула. Мне удалось свести беглеца, хоть и легкого, но окоченевшего, обессилевшего, вниз по лестнице; никто нас не видел.

— На одну, значит, ночь, — сказал я.

Я провел его через второй главный выход внутрь каземата, где он не проявил ни малейшего интереса к тому, что его окружало, ни к торпедам, ни к рогатым минам, и срок, который я назвал ему, он словно не слышал. Подталкивая, я вел его вперед под талями, под тельферами, мне все приходилось делать за него, прислушиваться, быть настороже; так, никем не замеченные, мы добрались до кабельной, я запер за нами огнезащитную дверь и включил свет. Молча указав ему на кабельные барабаны, объяснил, что он может лечь там или наверху, на широкую полку, где за стеной жужжала динамо-машина. Он решил лечь на полку, отодвинул ящики с инструментами в сторону, и я помог ему взобраться наверх, подтолкнул опять слишком резко, забыв, как мало он весит.

Мысленно я вижу, как помогаю ему взобраться на полку, безучастно, словно ставлю туда какой-то аппарат, ибо нас ничто не связывает, мы с ним ничем не поделились, напротив, он вломился непрошеным в мою вполне сносную жизнь и заставил действовать, что меня обременяло, а если и не обременяло, так причиняло беспокойство, от которого я хотел уберечься, отчего у меня лишь нарастали досада и раздражение.

Беглец, перекатившись на бок, подпер рукой голову и темными глазами стал разглядывать меня, без всякой, разумеется, благодарности, скорее задумчиво, взвешивая все «за» и «против» и внезапно решив, что именно ему нужно, показал на мой шарф, темно-синий матросский шарф.

— Одолжи мне шарф, дружище, он поможет мне, у меня с детства слабые легкие. Дай мне его, дружище, ты сделаешь доброе дело.

Я покачал головой, но уже разматывал шарф и подал ему наверх, на полку, после чего, не сказав ни слова, не кивнув на прощанье — до такой степени вывела меня из равновесия его неподобающая просьба, — я молча потушил свет и уже в темноте сказал:

— Только на эту ночь, слышишь, только на эту ночь.

Он не ответил. И я оставил его одного.

С трудом, да, с трудом дождался я конца дежурства, проведя его остаток на утоптанной насыпи, а не в дюнах и не на мерзлом пляже, как обычно, где при каждом шаге легонько похрустывало и потрескивало, где я частенько разбирал какие-то обломки, доски, например развороченные плоты — все, что выносило прибоем, что приберегло в те тяжелые времена море, — времена, когда добычи ему перепадало более чем достаточно.

Сменившись, я доложился в караулке.

— Никаких чрезвычайных происшествий, только на море что-то, видимо, стряслось, там пускали ракеты, в остальном — никаких чрезвычайных происшествий.

Начальник караула отпустил меня, и остаток ночи, последние ее часы, я провел без сна, я понимал, что, если уж укрыл того человека в безопасном месте, так должен взять на себя и другую заботу: нельзя же оставить его там, не дав ему хоть чего-нибудь поесть и попить. Единственное, что я мог бы разделить с ним, это предстоящий завтрак, и решил отдать ему половину своего хлеба и маргарина, отнести, улучив удобную минуту, в полночь, когда все спят, а может, и раньше, во время перекура; однако еще до раздачи завтрака был объявлен общий сбор, нас собрали на складе, неподалеку от кабельной, и учинили настоящий допрос, кто-то, то ли в мое дежурство, то ли в следующее, наложил кучу под полками с минами и торпедами, нас собрали у этой невинной кучки, и мы оправдывались один за другим. Ни единой минуты я не смог выкроить и только в обед пошел к нему, в его тайник, в его ловушку, где он, правда, не выказывая укоризны, но нетерпеливо ждал с протянутой рукой, ему хотелось есть, а главное, ему хотелось пить; кабели, сказал он, вызывают мучительную жажду, и он не скрыл разочарования, узнав, что я не принес ему пить. Я пытался рассказать ему об утреннем сборе, пытался уличить его и отчитать, но у меня не хватило духу, я не в силах был сделать это, когда увидел, как он, сидя на кабельном барабане, ест, когда убедился, каких усилий ему стоит пережевывать черствый хлеб больными зубами.

— Вода, дружище, — сказал он, — вода важнее хлеба, в следующий раз постарайся принести чего-нибудь попить, пусть хоть воды, а еще лучше, при моем больном желудке, чаю.

Он уже обвязал моим шарфом горло, сунув концы за пазуху полосатой куртки и протянув их вниз, до пояса, по всей видимости, он начисто позабыл, что это мой шарф, что он нужен мне на дежурстве, днем резко похолодало, стояла сухая морозная погода, против которой бессильно было затянутое дымкой низко плывущее над горизонтом солнце. Я оставил ему шарф, решив, однако, всеми правдами и неправдами отобрать его, когда выведу беглеца ночью на пляж или в дюны, где вчера наткнулся на него. Напоминая ему наш уговор — но был ли это уговор? — или еще раз подтверждая мое неизменное решение, я сказал:

— Нынче ночью, слышишь, нынче ночью тебе придется убраться отсюда.

Он ответил какими-то жестами, руки его при этом дрожали мелкой дрожью, он явно хотел отделаться от меня — да, да, погоди, пока я наберусь сил, пока смогу осилить путь до порта на востоке, который ты мне назвал. А когда он взглянул на меня, покончив с едой, мне показалось, что он ищет подходящее слово, ищет, как ему начать столь существенное для него откровенное повествование; быть может, он хотел предложить мне его из благодарности, не владея ничем более, кроме пережитого, и я уже чувствовал, что на меня вот-вот обрушатся непрошеные чужие переживания, события из его биографии, откровенный рассказ, которым он желал отблагодарить меня за помощь; но, кто знает, не станет ли осведомленность тяжким бременем для меня, а потому я вздохнул с облегчением, когда понял, что он избавил меня от повествования, которое, опасался я, скрывается за его молчанием. Он ничего ровным счетом не выдал, а главное — своего имени. Мне только того и надо было: чем больше он скрывал от меня, тем меньше дела мне до него было, а я не хотел связывать себя обязательствами, узнав то, чего знать не желал, — прежде всего потому, что собирался выпроводить его уже нынешней ночью.

Памятуя о принятом решении, я влил третью часть полученной мною в конце дежурства порции рома во флягу с чаем, положил туда желтого сахару и отнес ему вечером, и еще полкотелка жирных жареных макарон, который я укрыл под шинелью.

На сей раз он стал тихо, но энергично упрекать меня, просил вдуматься и понять, как безответственно я поступил, принеся ему спиртное, если уж знал о его больном желудке, о его общем состоянии, а главное, о его участи;и он, выражая свое неодобрение, вернул мне флягу, к горлышку которой лишь принюхался.

— Если ты хочешь прикончить меня, дружище, так другим способом, только не спиртом, — сказал он.

Он выразил мне явное недоверие, вовсе необоснованное. Но своим недоверием добился все-таки, что я, точно поддавшись неведомому нажиму, ушел, пробрался на кухню и наполнил там флягу тепловатым, но чистым чаем, который он, обстоятельно опробовав, стал пить, благоговейно, как мне показалось, однако же без единого слова благодарности. А потом я дал ему по его просьбе табак и папиросную бумагу; хотя сам никогда не позволил бы себе закурить в кабельной, да и никто не посмел бы этого сделать, а он посмел, и я даже способствовал этому — быть может, оттого, что собирался выпроводить его этой ночью; да, все дело было в назначенном мною сроке, которым я дал ему понять, что он в моих руках, этот срок позволил мне проявить великодушие, допустить даже исключение из правил.

Мои сотоварищи не обращали на меня ни малейшего внимания; люди пожилые, отцы семейств, кормильцы без всяких фантазий в голове, они в свободное время писали письма, играли в карты или спали; здесь никто не обращал внимания на соседа, здесь жили, понимая, что наша караульная служба никому не нужна и что все мы, как только кончится война, разбредемся, навсегда разбредемся в разные стороны. И хотя мы друг друга ни в чем не подозревали, беспечным мне нельзя было быть, довериться кому-нибудь мне тоже нельзя было, и потому, идя в кабельную, я принимал все меры предосторожности, а тем паче был осторожен ночью, когда собирался выпроводить его.

Эта ночь показалась мне чуть теплее, приемлемее, мне она представлялась — не знаю сам почему — более подходящей для побега, чем та ночь, когда я нашел его в дюнах, от которых сегодня, под затянутым тучами небом, падали фиолетовые тени. Море почти бесшумно, лениво накатывало на берег.

Раз уж мы с ним обо всем условились и договорились, я надеялся, что он настроится, что он готов отправиться в путь, и нетерпеливо ждет под дверью, с этой надеждой я открыл дверь и крикнул в темноту:

— Пошли, пошли скорей.

Но ничто не шевельнулось в темноте, он не подал знака, мне пришлось войти в кабельную и зажечь свет. Он лежал на полке и, жмурясь, смотрел на меня. Я толкнул его, кивнул, приказывая, пошли, мол, но он уверенным движением взял мою руку, разжал пальцы и, хоть на лице его отразилось сожаление, приложил к своей челюсти, опухшей — как установили мои пальцы, коснувшись ее, — пульсирующей, пылающей, Так он хотел мне все объяснить: дал мне пощупать опухоль, а когда я все-таки повторно приказал ему спуститься с полки — правда, не так настойчиво, скорее неуверенно, — он стал жаловаться на невыносимую зубную боль, бормотал что-то о высокой температуре и даже о нарушений равновесия; ну неужели я не чувствую сам, неужели не вижу; конечно же, я чувствовал и видел, незачем было уговаривать меня, чтобы я поверил в его страдания, но сколько времени продлятся эти страдания? Раздраженно, со злостью я и в самом деле спросил у него, сколько же продлятся его страдания, и думал при этом не только о себе, но и о нем самом, ведь понимает же он, что наступит такой день, когда его обнаружат.

— Вот чуть соберусь с силами, дружище, — сказал он, — чуть соберусь с силами и сразу уйду, но сейчас ты же меня не выгонишь, пощупай, как вздулась щека и какой у меня жар, в таком состоянии мне далеко не уйти.

Он попросил у меня компресс. Он попросил болеутоляющих таблеток, явно не задаваясь вопросом, могу ли я выполнить его просьбу, охотнее всего — видно было по его лицу — он поторопил бы меня.

Теперь, вспоминая события тех дней, воссоздавая в памяти наши встречи, поначалу в кабельной, потом в помещении, где жужжала динамо-машина, видя его вновь из нынешнего все сглаживающего далека, из нынешнего своего безопасного существования, я признаю, что он хоть и не поработил меня, но захватил своей судьбой, настойчивыми просьбами он ущемлял мою самостоятельность и, сколько бы я для него ни делал, оставлял во мне ощущение, что я делаю недостаточно; не знаю, возможно, я только вбил это себе в голову.

Так или иначе, но я приносил ему все, чего бы он ни пожелал, подвергая риску нас обоих, а однажды он потребовал даже газету и, прочитав ее, стал выражать недовольство невыносимым оптимизмом, пропитавшим все газетные статьи; мимоходом он хитро выведал у меня, сколь глубоко проникся я сам этим оптимизмом. Между прочим, он ходил в моем свитере, в моих носках, а чтобы он день и ночь не таскал мой шарф, я принес ему полотенце, которое мне прислали из дому; и как вещи мои сосредоточились у него, так и мысли мои сосредоточены были на нем, я думал о нем постоянно, неизменно, даже на дежурстве, и вспоминал не случайно, время от времени, а непрестанно думал о нем, точно принял на себя долгосрочное обязательство или длительный искус.

После того как он провел в своем убежище четыре дня и четыре ночи, я рукой махнул на какой-либо срок, я терпел его и его притязания, даже невысказанные — от тех мне было особенно тяжко, — как терпел все остальное: дежурства, монотонность нашего существования, известия с фронта; я терпел его, хотя должен был бы только желать, чтобы он поскорее убрался. Начальник караула, видимо, что-то заподозрил, он стал поглядывать на меня как-то иначе, то тут, то там подстерегать, и однажды, в обед, накрыл, когда я возвращался с пустым котелком со склада. Я предоставил беглецу решать, когда он уйдет, ведь бежать придется ему, страх испытывать — ему и голод тоже, но прежде всего ему надо избавиться от болей.

Ненавидел я его? Иной раз, когда он требовал: мне нужна бритва, дружище, когда осмеивал нашу пищу или делал вид, что не слышит, как только я заводил речь о возникающих у меня трудностях, — в эти минуты, да, в эти минуты я его ненавидел и, что говорить, глубоко сожалел, что впутался в эту историю. По ночам, во время дежурств, пока он спал внизу, я вглядывался, стоя на дюне, в горизонт за сосновым бором, видел короткие отблески пожаров, вспышки огня, все ближе и ближе подступавшие к нам, а вместе с ними слышал гул приближавшегося фронта; спускаясь к нему, я надеялся, что мои рассказы подвигнут его принять решение, но меня каждый раз поражало его равнодушие, его хладнокровие.

— Кто знает, дружище, — говорил он, — кто знает, все ли для нас кончится, когда придет конец.

Слыша такие его речи, такие бесповоротные суждения, я, несмотря на все мои принципы, дорого бы дал, чтобы узнать о нем больше, выспросить его, как он очутился в лагере и кто он по профессии, но я подавлял в себе малейшее проявление любопытства, довольствуясь тем, что приписывал ему профессии и измышлял причины, которые могли бы привести его в лагерь.

На шестой вечер, прежде чем накинуться на еду, он схватил мою руку, приложил, открыв рот, насторожившись, к своей челюсти.

— Замечаешь, приятель, опухоль исчезла и температура упала.

Он глянул на меня, он понимал, о чем я подумал, и не колеблясь высказал это вслух, с хитрой улыбочкой, точно собирался сделать мне подарок, именно тот подарок, о котором я мечтал: он решил продолжать свой путь, он отправится на восток, как я ему советовал; а так как я хоть и почувствовал облегчение, но лишь кивнул, оставаясь более сдержанным, чем он ожидал, он разочарованно спросил, почему же я не выказываю никаких признаков радости.

— Отчего ты не радуешься, дружище? Я ухожу, не буду больше обузой для тебя, у тебя теперь все основания есть для радости.

Я подарил ему мой шарф, предложил взять и полотенце, оставить себе носки, кроме того, обещал принести на следующий день еду, не очень много, на это ему нельзя рассчитывать, но на два дня хлеба, маргарина и кусок копченой колбасы — это я мог бы ему передать. Он пропустил мимо ушей мое предложение, равнодушно принял его к сведению. Прощаясь, он на сей раз подал мне руку, без всякого, однако, скрытого значения, не так, словно хотел этим рукопожатием выразить мне глубокую благодарность, а будто, по ошибке, вскользь, после чего я оставил его одного, чтобы он, как он сам выразился, использовал последнюю ночь, выспался про запас, скрючившись на куске брезента, под жужжание динамо — машины.

Ближайший городок, где находился наш продовольственный склад, лежал в пяти километрах, если не дальше; меня послали туда утром, дав с собой вместительные санки; как всегда, так и сегодня, я надеялся выбить чуть больше положенного, чуть больше хлеба или табака, что бы отнести ему, и отправился один через дюны, сквозь ослепительно яркое морозное утро. В небе гудели самолеты. Вдали, в обманчиво-утешительной дали, переговаривались тяжелые орудия. Санки проказливо мотались из стороны в сторону, раскачивались, обгоняли меня то слева, то справа, когда дорога шла под горку, по мерзлому снегу, а иной раз, когда я резко останавливал их, укорачивая веревку, они, застопорив ход, взвивались на дыбы. Мы ходили обычно параллельно берегу, шагали по тропке на запад, мы ее сами же и протоптали — мы, вся наша караульная команда, — извилистую, непросматриваемую и уже этим привлекающую нас тропку, которая потом внезапно сворачивала в сторону от дюн и бежала по заснеженным полям к окраине городка, к реквизированному амбару, где мы, сменяя друг дружку, получали продовольствие.

Сегодня во дворе амбара что-то происходило, там скопились машины, их грузили. Я еще издалека увидел, что они не сломя голову, но достаточно поспешно готовятся к отходу, ящики, консервные банки, ведра передавались по цепочке из амбара на грузовики. Я разглядел интендантского туза, он, стоя у ворот амбара, руководил работами.

Втащив санки во двор мимо грузовиков, я обогнул цепочку, добрался до амбара и подошел с продовольственным аттестатом к интенданту, но тот едва глянул на меня, заниматься со мной у него не было времени.

— Нас перебазируют, чудак-человек, — буркнул он, — мы больше не отвечаем за ваше снабжение.

Внезапно он, кажется, узнал меня, мое появление всколыхнуло что-то в его памяти, какое-то поручение, и тут я услыхал, что нашу часть тоже перебазируют; сюда уже звонили, приказали мне незамедлительно возвращаться в казематы.

Я бросил санки посреди поля, они мешали мне бежать, а бежал я, подгоняемый страхом, страхом за него, вдруг, думал я, они его уже обнаружили и, чего доброго, допросили; но с еще большей силой, чем страх, меня подгоняла мысль, что они не станут отходить со всей грудой мин и торпед — эти допотопные, но вполне еще пригодные снаряды придется оставить, но не в целости же и сохранности. Не подготовлено ли все там на случай отступления?

Я добрался через дюны до берега, там дело пошло быстрее, там мне не приходилось затрачивать столько сил, ступать было легче, нога, проломив слабую мерзлую корочку, прочно опиралась на плотный песок, и я бежал во весь дух, а вслед за мной вдоль зимнего моря, широкие языки которого лизали песчаный берег, бежала моя длинная тень.

В море медленно двигался на запад конвой, корабли далеко растянулись, а быть может, только сейчас сошлись, их было пятнадцать или двадцать, в окружении эсминцев и тральщиков. Но вот я уже увидел черные отверстия, разверстые пасти в снегу: это казематы, а точки, что удалялись от них, устремляясь в дюны, мои сотоварищи, отход, стало быть, начался, они уже выбрались из казематов, но, возможно, искали лишь укрытия в ямах, надежного укрытия для той минуты, когда замаскированные подземные сооружения взлетят на воздух и рухнут грудой обломков. Я мчался, не глядя, куда ступаю, не отрывая глаз отвалов и плосковерхих холмов, с минуты на минуту ожидая, что они разломятся, развалятся и взлетят вверх, а в рамке дымовых столбов и огня останутся лишь белые развалины; тут до меня сверху, с дюн, донесся окрик, приказ: «Ложись!» Но я сделал вид, что не понял того, кто кричал, и, пропустив мимо ушей его предостережение, не замечая его настоятельных знаков, бежал, подгоняемый страхом, не слыша свистков начальника караула.

Стальные двери были раскрыты настежь. В коридорах горел свет. Я попытался позвать его, но он не услышал. Значит, нужно мне самому добраться до него, по лабиринту, стены которого отпасовывали друг другу эхо моих шагов; он лежал на своем брезенте и не знал, ни что случилось, ни что вот-вот произойдет. Он осуждающе глянул на меня, потер горло и спросил:

— А поесть, дружище, что ж ты не принес мне в последний день поесть?

Тут я сгреб его, поставил на ноги.

— Пошли, — крикнул я, — пошли скорей!

По выражению моего лица, моих глаз, по тону моего приказа, не терпящему возражений, он понял, что сейчас не время для препирательств, обостренное на опасность чутье подстегнуло его и привело в состояние готовности, какой я и не предполагал в нем.

— Бежим, скорей!

Я побежал вперед, мимо стеллажей с чернобрюхими снарядами. Все звуки заглушал многократно повторенный грохот наших каблуков, я побежал к выходу, ничего невоспринимая, кроме собственного тяжелого дыхания и ритмичного стука в голове. Только эти звуки слышал я, порой они прерывались, но тут же возникали вновь, я бежал, спотыкаясь о рельсы, думая, что он бежит следом, ведь грохот каблуков не затихал, не затихало и тяжелое прерывистое дыхание, не могло же быть, чтобы я бежал один, я один, а в какой-то миг я ощутил даже прикосновение и счел, что он коснулся меня, он, бежавший следом за мной.

Мы добрались до выхода, да, мы выскочили на берег и, пригнувшись, побежали к дюнам, не туда, где залегли мои товарищи, а в другую, восточную, сторону, но еще до того, как мы достигли дюн, меня опрокинуло взрывной волной. Я вжался в песок и почувствовал, как дрогнула земля, качнулась, раз и еще раз, а потом, когда все, казалось, уже утихло, раздался взрыв, которым меня подбросило вверх, земля вспучилась, вздыбилась, точно вот-вот готова была разлететься на куски. Очнулся я лежа ногами в воде. Еле-еле, ползком выбрался на берег, оставляя на песке неровный след. Приподнявшись на колени, я взглядом обыскал весь берег до дюн.

Разве мы не вместе добрались до выхода? Разве мы не бежали вместе к дюнам, пока нас не опрокинула взрывная волна? Разве он не лежал рядом? Я так и не отыскал его.

Рита Зюссфельд кладет рукопись на пол, закуривает сигарету и глубоко затягивается, вначале она выпускает дым ленивыми колечками, задумчиво смотрит на него, но внезапно бесшумным движением губ хватает его и вновь глубоко вдыхает в легкие. Она поднимает глаза: а в каких позах сидят ее слушатели?

Марет, все еще пребывающая на зимнем морском берегу, съела уже примерно шестой бумажный носовой платок или, в лучшем случае, сжевала; едва заметно покачиваясь, полуприкрыв глаза, она сидит в какой-то напряженной, неестественной позе. А Хайно Меркель будто соскользнул с сиденья навстречу долетающим до него словам рассказа. Он с трудом удерживается на самом краю огромного кресла, уперев подбородок в кулак, вытянув губы трубочкой.

— Вот вам предложение Пундта, — говорит Рита Зюссфельд, — эту историю он желает включить в нашу хрестоматию как свидетельство примерного образа действий. Если хотите знать, мне она напоминает чересчур гладкий гимнастический шест, по которому ни один школьник не вскарабкается наверх. И особенно мне не по душе, что живой пример Пундта совершил свой поступок, не задаваясь никакими вопросами, не по душе мне его бездумный автоматизм. Он подбирает беглеца, не так ли, он прячет его, ни о чем не справляясь, он обеспечивает его питанием, не узнав его имени, и в конце концов готов даже на самопожертвование, не зная, за кого же он приносит себя в жертву. Пусть ценность поступка часового повышается именно из-за анонимности преследуемого, но в рассказе, как мне кажется, чересчур прямолинейно трактуется понятие добра, и призывает он, на мой взгляд, к одному: не спрашивай ни о чем, бери пример с меня. Но разве это естественно? Встречается каждодневно? Что ты скажешь, Марет?

Марет еще не готова отвечать, ей нужно время, чтобы сгладилась непосредственность впечатления, мешающая ей высказать свое мнение, но для начала она хотела бы знать, какой пример подают действия часового? Ведь то, что он демонстрирует нам, это же, так сказать, помощь скрепя сердце, верно? Безрадостное сострадание, если она все правильно поняла. Она не может и не хочет подать голос за предложение Пундта, ибо что же достойно подражания в этом примере, если помощь оказывают скрепя сердце, а оберегают, кипя от раздражения?

Но вот Хайно Меркель, к удивлению Марет, придерживается другого мнения: именно безрадостность оказанной помощи кажется ему убедительной, а также попытка часового не обременять себя знанием подробностей. Он оказывает помощь, хотя сознает, что эта помощь породит сложную коллизию, она пробудит его от удобной летаргии, помогавшей ему до сей поры выносить тупое существование. В этом смысле он может оказать помощь не иначе как скрепя сердце, и он, Хайно Меркель, это хорошо понимает.

Рита Зюссфельд подбирает с полу страницы рукописи, ей надо ехать, ее уже ждут в отеле-пансионе Клевер.

— Бог мой, вы уж извините.

Внезапно раздается стук, стучат уже второй раз, робко, вопросительно, точно кто-то пытается, боясь помешать, напомнить о себе.

— Это полицейский, конечно же, это полицейский.

— У нас? — удивляется Марет.

— Он хочет задать два-три вопроса, поэтому я проводила его в гостиную.

— И он все это время там сидит? Один?

— Я дала ему почитать книгу, — объявляет Рита таким тоном, словно бы полицейскому ничего лучшего и предложить нельзя, и направляется к двери.

— Обожди, — говорит Марет и подходит к креслу, в котором хилый археолог испуганно, словно отражая нападение, откинулся к спинке, готовый, как уже часто случалось, во всем сознаться и от всего отпереться.

Марет строго смотрит на него сверху вниз, и ему уже незачем ни в чем сознаваться, она и в его молчании способна расслышать все необходимые ей объяснения.

— Я сама поговорю в полиции, последний раз, я расскажу им твою историю, быть может, она оградит тебя.

— Это какой-то новый полицейский, — вспоминает Рита, — мне он незнаком. К сожалению, я должна идти.

— Иди, иди, я все улажу, — говорит сестра и открывает дверь.

5

Магда, мрачная горничная отеля-пансиона Клевер, несет в конференц-зал напитки; перед дверью она на мгновение останавливается и, держа поднос в одной руке, прислушивается, прежде чем постучать; порой ей кажется, что там, за палисандровым столом под скрещенным оружием и собранными в пучки стрелами, люди собрались не на конференцию, не на заседание, какое, к примеру, собирают здесь руководители рыбообрабатывающей промышленности, гамбургские цветоводы или специалисты по сжиганию отбросов, а что сидящие сейчас там люди, чередуясь, произносят похоронные или надгробные речи и время от времени раздраженно жалуются на кого-то или на что-то. Ни аплодисментов, ни раскатов хохота, ни восторженных одобрительных возгласов, проникающих в холл и коридоры. И всегда они умолкают, стоит ей, Магде, войти в комнату, и, пока она подает напитки, с каким-то ожесточением читают свои бумаги или прохаживаются для разминки по комнате, только женщина постоянно просит у нее чистую пепельницу.

Господин в домашней куртке как-то раз неожиданно спросил у Магды, есть ли у нее кумир, и когда она, после мучительного раздумья, назвала Катарину Валенте, оказалось, что он этого имени никогда не слышал. Магда подает им торопливо, она подает им без всякой охоты, ибо они не уделяют ей ни малейшего внимания, вообще словно бы не замечают ни ее, ни надвинутую на лоб белоснежную в складках наколку, правда, широкие, обкусанные ногти на ее руках вызывают интерес рыжеволосой женщины.

— Так, значит: один кофе, один чай, один яблочный сок.

Магда просит подписать счет и, покидая зал, слышит уже из-за двери, как господин в домашней куртке начинает что-то обстоятельно доказывать, при этом не столько чего-то добивается, сколько предлагает хорошенько все обдумать — а именно ожидания их заказчиков и пожелания их заказчиков. Эти пожелания точно сформулированы, они высказаны и записаны на многочисленных конференциях, и поскольку оба министерства особенное внимание уделяют разделу «Примеры из жизни — жизнь как пример», то раздел этот невозможно попросту опустить, оттого только, что господин Хеллер сию минуту сделал открытие — поиски живого примера есть не что иное, как сомнительная апология идеи слепого подражания. К этой мысли ему, Хеллеру, следовало бы прийти раньше и отказаться от заказа! Теперь же они договорились со всеми заказчиками и с издательством; содержание хрестоматии утверждено, и этого утвержденного содержания им следует придерживаться, если, конечно, они не отдадут предпочтение какому-то разумному варианту.

Теперь даже из любопытства Магда не останется у дверей, она уходит, а Пундт говорит взволнованно, по все тише и тише и, потирая кулак о кулак, монотонно бубнит все более и более длинные фразы, словно не желает никому дать высказаться, словно непрерывно говорить стало для него необходимостью, отдушиной, приносящей ему облегчение после их горячей полемики, после его предложения. Он ничуть не в обиде, что его предложение отклонили, он понимает, что в их работе не обойтись без стычек, но он удивлен, что Хеллер после всей проделанной ими подготовительной работы, после голосований и даже принятых единогласно решений внезапно ставит под сомнение вопрос в целом и считает третий раздел судорожными педагогическими кувырками, да, этим он неприятно удивлен. Он полагает это и несправедливым, и неумным. Хеллеру, дабы понять, сколь глубоко он неправ, следовало бы побывать на любом молодежном диспуте; на каком-то определенном этапе спора молодежь все еще обращается к взрослым, просит ответа на вопрос: а что, собственно, можете предложить нам вы? И для обеих сторон будет весьма полезно, если в открытую тем самым дверь войдут к молодым людям два-три вдохновляющих примера, достоинства которых говорили бы сами за себя и которые помогли бы положить конец всеобщей нерешительности. Придерживаться, очутившись в неведомых местах, дорожных указателей — вот в чем врожденное, исконное желание молодежи; он, Пундт, нуждался в них в годы своей юности, и нынешняя молодежь, мятущаяся меж столькими возможностями, точно так же нуждается в них и не скрывает насущной потребности в подобных указателях. В этом смысле, что он и подчеркивает настоятельно и со всей подобающей случаю резкостью, их работа далека от попытки сварганить, как назвал это господин Хеллер, героическую похлебку с помощью лавров и истории. Поступок, к тому же примерный поступок, никак не попахивает тухлятиной; он все еще заслуживает внимания, он все еще достоин подражания, и, основываясь на собственном педагогическом опыте, Пундт может смело сказать: поступок такой вполне приемлем для молодежи.

Да слушает ли его вообще Янпетер Хеллер? Удовлетворен ли он? Рассеял ли директор Пундт его сомнения, выраженные столь агрессивно, добился ли, что тот по крайней мере станет снисходительнее в своих суждениях? Хеллер, их молодой коллега, безресничный взгляд которого редко-редко отрывается от экзотического оружия, который постоянно держит перед собой на столе стрелу или охотничий нож, проверяя их отточенность на собственной коже, едва не преступая границ возможного, Хеллер точно просыпается, когда Пундт обращается к нему, он точно стряхивает с себя благодушную отрешенность и, вяло качнув рукой, дает понять, что он, Хеллер, все усвоил. А теперь он хотел бы знать, кончил ли Пундт? Кончил?

Прекрасно, тогда и он выскажется и кое-что «особо подчеркнет». Так вот, от имени безымянных школьников он заявляет протест, ибо сейчас тут создатели хрестоматии в типичной для их педагогической системы манере пытаются внушить молодежи, понуждая ее жить под сенью душеугнетающих памятников, комплекс неполноценности. Почему они не хотят отказаться от запугивания авторитетами? Почему не желают сохранить неисписанными эти «чистые листы», почему не боятся, что в душах молодых возникнет чувство собственного убожества, а оно обязательно возникнет перед лицом тягостных идолов? И почему они настаивают на том, чтобы удушающей обязательностью примера обесценить радость свободных отношений? Его прямо-таки тошнит, когда он думает о подобном педагогическом изнасиловании. А ведь можно поступить совсем иначе. Можно, кстати говоря, дать заранее небольшое предисловие к хрестоматии, объясняющее, что каждый, кто читает ее, сам себе послужит примером или хотя бы может послужить примером, если получит шанс проявить заложенные в нем способности. Ведь хрестоматия и предназначена именно для этой цели: показать, каким образом можно развить дремлющие в человеке или угнетенные какими-либо обстоятельствами способности. Все остальное — чепуха на постном масле. Если же Пундт в этом сомневается, так пусть сейчас, судя непредвзято, справедливо и достаточно критично, поставит себя на место школьника, которому предлагают часового из «Ловушки» в качестве вдохновляющего примера: чем поможет ему этот образ в его повседневной, заеденной мелочами быта жизни? Какой опыт он извлечет из подобного рассказа? Он, Хеллер, прочел бы, возможно, с интересом такую вот стародавнюю диковинную историю, хотя и не очень понимая, зачем она ему, но тотчас позабыл бы ее.

Валентин Пундт щурится, его сухие губы дрожат, он снисходительно и в то же время покровительственно склоняет голову, что-то у него есть в запасе, и он даже начал было говорить, но умолк; так умолкают обычно перед тем, как выложить последний аргумент, однако он не хочет, да и не может более молчать.

— Прекрасно, — говорит Пундт, — если мое предложение представляется вам такой стародавней, такой диковинной историей, тогда я, видимо, вправе объяснить вам, что рассказ этот услышан и записан по горячим следам. Были и эти казематы, был и беглец из концлагеря, и часовой, который его прятал.

— Вы? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Нет, — отвечает Валентин Пундт, — я был тогда начальником караула, я отвечал за сохранность снарядов на складе и чувствовал, что тут происходит нечто без моего ведома, нечто нелегальное, запрещенное, но не мог дознаться, что именно, хотя я пытался докопаться до сути и совершал обходы чаще, чем обычно. О том, что происходило там в действительности, я узнал, когда мне прислали этот рассказ. «Ловушка» — это не обработанная легенда, это не литературный вымысел, а часть моего личного жизненного опыта, стало быть — правда.

Во всеоружии собственного признания и угрозы, всегда возникающей при упоминании так называемой «правды», Пундт действительно считает, что отмел все сомнения и возражения, и, откидываясь на спинку стула, он едва ли не готов просить извинения за то, что прибег к крайнему доводу.

Хеллер не удивлен и не напуган.

— Будем откровенны, — невозмутимо говорит он, — существует правда годная и никуда не годная. Существует правда, до которой нам и дела нет, и правда, непосредственно вносящая ясность в некоторые обстоятельства. Что ж, правда из жизни одного человека вовсе не обязательно станет живым примером для всех и достойна опубликования.

Он, Хеллер, не хотел бы затрагивать лично Пундта, он далек от мысли переходить на личности, но в общих интересах он вынужден заявить, что личный опыт многих людей зачастую есть не что иное, как груда старья или бред сивой кобылы. Личный опыт тогда лишь обретает ценность, когда каждый может его использовать.

— Мой жизненный опыт ничего не стоит без подобного же жизненного опыта других людей. Получив порцию правды, я хотел бы больше знать прежде всего о себе самом. Стародавняя правда часового представляется мне этаким даром Румпельштильцхена[4]: никто не знает, как его, а в данном случае ее, называют.

Пундт молча поднимается. Пундт, насупившись, собирает свои бумаги, выпрямляется и с подчеркнутой резкостью откидывает голову: в такой позе не смотрят сквозь пальцы на чужие промахи, не идут на уступки, не говорят примирительных слов. Но, быть может, Пундт хочет еще что-то сказать? Нет, он делает шаг — другой к двери, оборачивается, пытается поклониться в сторону стола, чопорно, коротко, он действительно кланяется, но тут же, ощутив какое-то внутреннее сопротивление, быстро распрямляется и голосом, в котором явно слышится ледяной холод, дает понять, что не привык, чтобы разногласия высказывались подобным тоном. Обращаясь к Хеллеру, Пундт говорит:

— Рекомендации, уважаемый коллега, если они мне требуются, я даю себе сам.

Сказав это и зажав под мышкой пачку бумаг, Пундт покидает конференц-зал, лицо его непроницаемо и уж ни как не выдает его решения — окончательно ли прекратить работу над хрестоматией или только прервать ее.

Рита Зюссфельд и Хеллер прислушиваются, но ничего не слышат. Ожидание ничего не меняет.

— Ступайте, — говорит Рита Зюссфельд, — ступайте за ним и извинитесь. Мне все-таки кажется, что вы чересчур резко высказались.

Янпетер Хеллер придерживается иного мнения, и, вонзив острие стрелы в свой ластик, он рывком поднимает его вверх.

— Хрестоматия, правда, составляется тремя специалистами, — говорит он. — Но ответственность за нее нельзя расчленить на три части. Не желая нести бремя ответственности за то, чего сам не хотел, я не могу допустить ни каких неясностей. К чему ведут взаимные уступки из уважения друг к другу, я сужу по другим хрестоматиям, а их я вдоволь начитался.

Он еще говорит, а Рита Зюссфельд уже бросилась вслед за Пундтом, она мчится на всех парусах, отставив горящую сигарету на вытянутой руке, сперва устремляется вниз по лестнице и энергичным шагом пересекает холл, затем вверх по лестнице, ведущей к жилым комнатам; дверь она, конечно же, оставила открытой. Хеллер, вздыхая, прикрывает дверь, сует палец в пачку сигарет госпожи Зюссфельд, обнаруживает, что пачка пуста, и, весьма довольный собой, подходит к окну, там он минуту-другую приглядывается к гамбургскому ноябрю, все вокруг обмазавшему серой краской, и внезапно видит наискось от себя, на лесах, двух совсем разных людей, кровельщиков, орудующих кусками жести.

Пожилой кровельщик с обветренным темным лицом обучает юного кровельщика в еще даже не стиранной, болтающейся на нем спецовке, как следует резать жесть, предназначенную, надо думать, для разжелобка, но парень, что совершенно очевидно, с трудом сосредоточивается, взгляд его блуждает и то следует за низко летящим самолетом, то за потоком движущихся внизу машин, то застревает на каком-то пенсионере, подцепляющем палкой с заостренным концом разметанные ветром по тротуару бумажки; да, юный кровельщик, что совершенно ясно, находит большее удовольствие в посторонних наблюдениях; тогда старый делает вид, что сейчас отхватит ему большой палец ножницами для резки жести, вернее говоря, он раздвигает ножницы, и они вот-вот отщелкнут палец парнишки, но когда ножницами остается только отхватить палец, старый кровельщик останавливается и обращает внимание ученика — а это, конечно же, ученик — на опасность, какой подвергается его палец, и, дабы использовать этот момент в назидательных целях, высоко поднимает собственный указательный палец левой руки, одна фаланга которого отсутствует: вот что получится, ежели будешь зевать по сторонам. А теперь тащи обед.

Хеллер наблюдает за учеником, следит, как тот ползет вниз, цепляясь окоченевшими пальцами за леса; Хеллеру хотелось бы сейчас вознестись на леса, туда, к окну Пундта, и, незаметно примостившись там, послушать, что так раздражило директора из Люнебурга и заставило его покинуть конференц-зал. Но еще Хеллеру хотелось бы знать, что скажет Рита Зюссфельд, как расценивает она его, Хеллера, чистосердечные признания, из-за Риты Зюссфельд ему так трудно придерживаться надлежащей линии поведения: стоит ему понять, что он должен проявить снисхождение, как она вынуждает его выказать восхищение, только он приготовится изобразить деланное безразличие, и она заставляет его против собственной воли выразить сочувствие.

Хеллер приветственно кивает молодому кровельщику, тот пугается, хватает с подоконника кожаную сумку, зажимает ручку зубами и, оробев, быстро карабкается по лесам назад, наверх — куда быстрее, чем необходимо, как устанавливает Хеллер, — словно за ним кто-то гонится.

Хеллер идет к двери. Смотрит на свои часы: как раз удобное время, чтобы позвонить; но не успевает он выйти в холл, как слышит шаги Риты Зюссфельд, она приближается с молниеносной, по своему обыкновению, быстротой, измученная, подгоняемая всевозможными соглашениями, опасениями, действительными и воображаемыми сроками.

— Идите, — говорит она, — вам следует извиниться, и он готов принять ваши извинения. Поднимитесь к нему, я все устроила.

— Позже, — отвечает Хеллер.

— Но от этого многое, очень многое зависит. От вашего извинения зависит, справимся ли мы со своей задачей. Мы же не сможем работать дальше, если господин Пундт откажется сотрудничать с нами. А если он уедет? Никогда нельзя знать, кого нам подсунут третьим. Мы обязаны договориться.

— Ладно, — соглашается Хеллер, — я, правда, не знаю, за что должен извиняться, но, как только вернусь из города, пойду и сделаю это, я подам руку этому люнебургскому безумцу, мечущему громы и молнии, дабы мы вместе могли допеть до конца наш трехголосый канон о живом примере. А пока я рискую потерять кое-что совсем другое.

Рита Зюссфельд растерянно смотрит на него, она рассчитывала на другое решение, ей придется еще раз поговорить с Пундтом, минутку, она его предупредит, после чего, если Хеллеру это удобно, она может захватить его в город, поскольку ей все равно куда ехать. Хеллер согласен, он уже заранее выходит к машине, машина не заперта, она остается незапертой на всю ночь — открытые машины никого не интересуют, утверждает Рита Зюссфельд, и она готова доказать, что ее психологический опыт имеет успех.

Сеет слабый, но частый дождик. Видимость скверная. Ноябрьский воздух какой-то липкий, в нем не взлетает даже пылинка, даже невесомая пушинка — все липнет к земле. Копоть и сажа облепили стекла машины, по ним можно чертить пальцем.

К Штефансплац? Пожалуйста, едем к Штефансплац.

Ветровое стекло покрылось грязью, Хеллер вытаскивает из ящичка для перчаток тряпку и начинает протирать стекло, все больше свою сторону, но в азарте залезает и на сторону Риты Зюссфельд, в губах у которой зажата подрагивающая сигарета.

— А все-таки у вас преимущество, — говорит Хеллер, — «дворник» на вашей стороне работает.

Рита Зюссфельд пожимает плечами.

— Ну, если и он откажет, — отвечает она, — придется вам опустить стекло и указывать мне путь, вот мы и выйдем из положения.

За пеленой дождя и копоти, за клубами выхлопных газов Хеллер видит гамбургский Дом радио и, рядом с привратницкой, бронзовую скульптуру — распростертый на грязном газоне человек, воздевший к небу руки.

— Он воздел руки к небу, возмущенный их передачами, — говорит Рита Зюссфельд.

Хеллеру эта шутка знакома, он помнит ее еще по тем временам, когда сам был постоянным участником дискуссий на политико-педагогические темы, не очень покладистым участником, поэтому его побаивались; по договоренности с редактором передачи именно он разжигал в споре страсти, подхлестывал спор. А Дом радио всегда представал перед ним как громадная стройка, окруженная клеткой лесов, оккупированная каменщиками, бетонщиками и малярами; вот и сегодня они трудятся не покладая рук, возводят крытые переходы, закладывают сады на крыше и заливают бетоном углубление для пруда, в котором даже те золотые рыбки, что более восьмидесяти сантиметров в длину, будут чувствовать себя превосходно.

Рита Зюссфельд и Хеллер едут по Ротенбаумшоссе, там, в конце, без хлопот можно свернуть вправо, обогнув вокзал Дамтор. А где же знакомые развалины, думает Янпетер Хеллер, где закусочная; ничего этого он не видит, так как в нужную минуту ему все загораживает огромный автофургон, который Рита Зюссфельд пытается объехать то слева, то справа. Автофургон нагружен матрацами, борта его рекламируют матрацы доктора Гротаппеля: И в солнышко и в гром — мы обещаем сон.

О этот язык рекламы, думает Хеллер и говорит, указывая большим пальцем на рекламу матрацев:

— Надо бы заняться языком рекламы.

— И ее действенностью, — роняет Рита Зюссфельд.

— Вместо бородатых примеров надо бы включить в хрестоматию главу: язык и действенность рекламы. Но тогда господин Пундт наверняка тотчас воспользуется своим обратным билетом.

— Я знаю его более десяти лет, — говорит Рита Зюссфельд, — он талантливый педагог, и не говорите о нем ни чего дурного.

— Зато в политическом смысле, — твердит свое Хеллер, — в политическом смысле он, мне кажется, впитывает в себя все подряд, точно промокашка.

Тут ему приходится обеими руками схватиться за крышку ящичка для перчаток, машина буксует, скользит, ее заносит на сырых трамвайных рельсах, а ее пассажиры вот-вот испытают, каковы матрацы доктора Гротаппеля, однако перед самым светофором Рите Зюссфельд удается вывернуть машину, сойти с рельсов и затормозить. Не заметив ни напряженного оцепенения Хеллера, ни его испуга, она с удовлетворением замечает:

— При гололеде и в дождь следует запретить двустороннее движение.

Хеллер машинально соглашается с ней, думая при этом, насколько же действительно спокойней было бы, если бы по противоположной стороне им навстречу не мчались, угрожающе рыча, такси, грузовики, а главное — два цементовоза с вращающимися барабанами, точно готовые сглотнуть маленькую ядовито-зеленую машину.

Но впереди, видимо, что-то случилось; полицейские, стоя на мостовой, движениями рук приказывают водителям ехать медленней, чуть дальше Хеллер и Рита Зюссфельд видят редкую цепь полицейских, принимающую на себя поток медленно движущихся машин и меняющую направление их движения; все машины, следуя указанию вытянутых вправо рук, сворачивают в соседнюю улицу, все, но не Рита Зюссфельд; слегка вздохнув, она рывком берет несложное препятствие, прорывается сквозь редкую цепь полицейских, и, так как вообще не придает ни малейшего значения зеркалам заднего вида, то никогда и не узнает, что два полицейских, тренированным прыжком отскочив в сторону, бегут затем метр-другой за ней, машут, грозят и в конце концов довольствуются тем, что записывают номер ее машины. Но Рита уже мчится дальше, едет одна по пустой улице, без встречного потока машин; правда, Хеллер, глянув назад, предупреждает:

— А ведь у вас будут неприятности.

На что Рита Зюссфельд отвечает, что только-только началась Неделя дружбы с полицией.

Вот как просто удается им проехать мимо вокзала Дамтор; оказывается, когда улица принадлежит тебе одной, вполне можно без дурных последствий подчиняться установленным правилам, а вообще-то в таком хорошем темпе до Штефансплац в другое время не добраться. Дорогу на Штефансплац не преграждает никто, но Штефансплац запружена народом. Им навстречу движется стена, неудержимо перемещающаяся дюна, над которой, точно самодельные дорожные знаки, возвышаются лозунги и плакаты. Веселый гнев движет толпой, а по лицам демонстрантов видно, что они сами себе не верят — слишком легко добились они своего, овладели улицами, прервали движение, смели все преграды. Взявшись под руки, самоуверенные юноши и девушки медленно шагают сквозь дождь и, скандируя, повторяют то, чего требуют их лозунги и плакаты: отмены повышения цен на школьные проездные билеты. Они требуют справедливости, они просят войти в их положение. Вместо того чтобы содействовать научной работе и образованию, городские власти поднимают стоимость проезда к местам обучения, повышая цены за проезд в трамваях, метро и городской электричке. Серия карикатур изображает Гамбург на пути к запустению.

Возглавляет колышущуюся колонну парень с мегафоном и прической под маори; пятясь задом перед демонстрантами, он взмахами руки заклинает, призывает всю массу скандировать:

— Гос-по-да — се-на-то-ры — мы — про-сим — вас — пфен-ни-ги — не — от-ни-май-те — у — нас!

Вот так, пятясь задом, парень проводит рукой по маленькой машине, в которой сидят Хеллер и Рита Зюссфельд; тому, кто сейчас наблюдает демонстрацию с высоты птичьего полета, с крыши центрального почтамта, к примеру, и видит, как ряд за рядом, обтекая маленькую машину, затягивает ее, тому не может не прийти на ум сравнение с судорожно сокращающимся желудком, куда что-то вталкивают, а он с трудом засасывает это что-то внутрь и переваривает, да, верно, машина точно чем-то обволакивается, ее, кажется, уже раскачивают волны демонстрантов, этакий проглоченный, но непереваренный посторонний предмет, который желудок позже все равно выбросит.

Но хоть машину качает, хоть ее болтает и трясет, она не опрокидывается, стекла не бьются, языки пламени не освещают праведного, все объединяющего и движущего вперед гнева; внезапно дверца машины приоткрывается, медленно, правда, преодолевая сопротивление текущего мимо потока, и наружу протискивается человек в расстегнутом плаще, под которым виднеется бордовый свитер. Он едва нащупывает под ногами почву, стоит мгновение с перекошенным лицом, но тут же катящаяся масса впитывает его в себя, увлекает за собой, его подхватывают под руки, и вот он уже новое звено в общей цепи, вернее сказать, старая скоба, которую, раз уж она годится, так и быть, снова пустили в ход. Сравнение это вполне справедливо, ибо тех, кто подхватил Хеллера под руки и тащит дальше, даже бороды и косматые бакенбарды не приближают хоть сколько-нибудь к возрасту Хеллера, — все они куда моложе, им бы по праву следовало относиться к нему как к представителю противной стороны, но какое-то внутреннее чутье подсказывает им, что, несмотря на разницу в возрасте, он один из них, их единомышленник, ибо возмущение его вспыхивает именно в тот миг, когда в нем оказывается надобность.

Хеллер меняется местами с застенчивой пухленькой школьницей и теперь идет с краю, фланговым, всего в двух-трех шагах от молодых полицейских, а те изо всех сил стараются, словно избегая заразы, не контактировать с демонстрантами; они тут на практике учатся пропускать мимо ушей выкрики, уклоняться от разговоров и изображать невозмутимость, когда их подымают на смех.

Янпетер Хеллер полностью отдает себе отчет, зачем он присоединился к процессии. Лозунг, приколоченный к палкам от метел, который несут наискось от него, сообщает, что стоимость билета в городском транспорте за одну поездку повысилась на пятнадцать пфеннигов, а стоимость месячного школьного проездного билета — на три марки пятьдесят пфеннигов. От школьницы, с готовностью отдающей тепло своего пышного тела его руке, он узнает, что демонстранты хотят вынудить члена сената принять участие в дискуссии, а кроме того, подадут в сенат соответствующую петицию. Петиция подготовлена, участники дискуссии определены. Но неужели никто из них так и не вспомнил, что скоро они достигнут района, в котором запрещены демонстрации?

Впереди, там, где электрические часы, скапливаются люди, процессия притормаживает, образуется запруда, люди наскакивают друг на друга, толкаются, нажимают, но от головы колонны на них жмут назад, и в конце концов движение застопоривается. Что случилось? Почему все застопорилось? Долго они там? Иди-ка да сам спроси!

Хеллер не удовлетворяется ответами долговязых школьников, он поднимает руки к груди, складывает их лодочкой и протискивается, прорезывается сквозь ряды, продирается сквозь намокшую шерсть, сквозь мокрые космы, сквозь блестящие от влаги плащи. Никому он незнаком, и тем не менее его без возражений пропускают вперед, а все потому, что ему доверяют. Впереди два ряда полицейских, они болтают, ждут, пока их начальники — а в тех с первого взгляда узнаешь начальников — ведут переговоры с головной частью колонны, они незлобиво, о чем свидетельствуют жесты, хотя и настоятельно, уговаривают демонстрантов с помощью одного-единственного аргумента, который они снова и снова повторяют.

Хеллер стоит рядом с парнем, тем, у кого мегафон и прическа а-ля маори, утыканная поблескивающими перламутровыми гребенками. Спокойно выслушивает Хеллер аргумент полицейских — демонстранты достигли границы пресловутого района. Хеллер, готовый поговорить на эту тему, выслушивает — хотя знает заранее, что можно ответить, — все о последствиях, вытекающих из нарушения границ этого района. Хеллер быстро соображает, при каких условиях делегация демонстрантов может передать в ратушу подготовленную петицию. Он предоставляет комитету демонстрантов решать, посылать ли в ратушу дозволенную делегацию из трех представителей. Сам же — а теперь говорит он один — считает своим долгом изложить начальнику полицейской боевой группы права демонстрантов, поскольку обнаружил, что понимают они их различно. В конце концов Хеллер решительно произносит:

— Пора уже покончить с распространенным заблуждением, будто тот, кто нечестными путями добился власти или получает информацию, автоматически годится в правители.

Именно Хеллер, когда делегация ушла, подает всем знак усесться на асфальт, занять тем самым Штефансплац и ждать возвращения делегатов.

Демонстранты усаживаются на асфальт. У кого есть плащ, тот, создав поднятыми вверх руками нечто вроде палатки, натягивает его над головой и предлагает укрытие соседу. Тут и там меж скрюченных пальцев торчат сигареты. Транзисторы, настроенные на различные станции, соревнуются в громкости. Полицейские стоят теперь группами, прислушиваются к тому, что говорит один из них, не в силах оторвать глаз от колоссального горбоспинного чудовища, расположившегося против них и издающего глухие звуки, то более, то менее громкие, точно гул прилива и отлива.

Со стороны Ломбардского моста под визг колес и металлическое пение проводов приближается трамвай. Хеллер смело глядит на надвигающийся вагон, на его округлый, вздутый металлический нос, который только для того, кажется, и создан, чтобы сметать препятствия с рельсов; трамвай приближается к Хеллеру, но движется уже медленней и останавливается, чуть-чуть не доехав до него — так близко, что Хеллер, захоти он, дотронулся бы рукой до раздуто-черного носа. Из трамвая выходит кондуктор, окидывает ошеломленным взглядом рассевшихся юнцов и направляется к группе полицейских офицеров, он спрашивает их о чем-то, громко выражает свое недовольство и, похоже, чего-то добивается, потому что начальник боевой группы идет с ним к трамваю и, обращаясь к Хеллеру, говорит:

— Рельсы надо освободить, пропустите трамвай.

Хеллер оглядывается вокруг, ему отовсюду подмигивают, ухмыляются в безмолвном согласии, и он, повернувшись к начальнику, говорит:

— Что до нас, так пусть себе едет.

Кондуктор многократно дергает за ремень звонка, подавая сигнал к отправке, но трамвай с места не двигается.

— Сию же минуту освободите путь, — спокойно говорит начальник группы.

— Но мы — зарегистрированная демонстрация, — отвечает Хеллер.

— Мне это известно, — говорит начальник, — но вы обещали не препятствовать движению транспорта.

— А разве здесь кто-нибудь препятствует движению транспорта? — бросает Хеллер через плечо.

И тогда по знаку начальника — заранее условленному знаку, который полицейские принимают и передают по своей цепи, — из боковой улочки выезжают два темно-зеленых грузовика, задом подвигаясь к трамваю. Плечом к плечу, коротким шагом приближается сюда же первая шеренга полицейских, они медлят, словно бессознательно подчиняясь какой-то препятствующей силе, — вероятнее всего, это неуверенность, ибо невозможно предсказать, чем закончится их продвижение вперед. Полицейских встречают единичными свистками; со всех сторон слышны насмешки, нарастающий гомон мальчишеских голосов. Но в шагающем строе есть некая неотвратимость, а может, так только кажется? Усидеть ли тут? И вот то там, то здесь поодиночке, рывками, как растения при замедленной съемке, поднимаются школьники, готовые что-то предпринять и все-таки растерянные перед лицом надвигающейся на них полиции. Парень с мегафоном призывает всех оставаться на своих местах:

— Мы будем здесь ждать ответа!

Полицейские двигаются к трамваю, шаг их все короче и короче, они едва ли не топчутся на месте. Начальник группы, придерживаясь предписаний, в последний раз предлагает Хеллеру, именно Хеллеру, освободить трамвайные пути, иначе, говорит он, он вынужден будет применить силу, и так далее. Хеллер и школьники скалят зубы.

— Раз вы не подчинились нашему неоднократному требованию, — не повышая голоса, говорит офицер, — мы вынуждены отдать необходимые распоряжения.

От имени общественности, думает Хеллер, от имени «Дойче банк» и всех охранительных сил. Начальник группы, он в серо-зеленых кожаных перчатках, вновь подает знак — тотчас понятый подчиненными и усвоенный ими вместе с азами, — по которому полицейские для начала рассредоточиваются, договариваются, перекликаясь друг с другом, а затем со знанием дела, и только по двое, атакуют сидящих. Один энергично подхватывает их под мышки, другой железными тисками сжимает ноги, и вот сопротивляющиеся, правда, но тут же провисающие тела уже подняты в воздух, полицейские тащат их к грузовикам и точно рассчитанным движением забрасывают в кузов.

Полицейские действуют не без разбора, они пытаются лишь освободить коридор для трамвая, но у них это не получается и никогда не получится: стоит им поднять с рельсов одного, как пробел тотчас заполняется другими юнцами. Хеллер, сам давно уже оказавшийся в кузове, с улыбкой наблюдает за безнадежными уборочными работами; он хотел именно это посоветовать оставшимся, но те и без его совета догадались, как поступить, и потому Хеллер, когда грузовик тронулся, протискивается к поднятому и запертому борту и пальцами показывает сидящим букву V. Два полицейских, не одобрив сего знака, прерывают его мимическую сцену, натягивая брезент.

Хеллер опускается на пол кузова посреди других арестованных. В грузовике курить воспрещается. Слабый свет пробивается сквозь гнущееся целлофановое окошечко.

— Куда мы едем?

— Кто знает, куда мы едем?

— Классический вопрос устной викторины, — замечает Хеллер, — вы же помните: можно ли, сидя в закрытом грузовике, прикинув на глаз скорость, а также время и зная еще, скажем, длину собственных волос, определить местоположение грузовика.

Парень с мегафоном спрашивает сопровождающего полицейского:

— Не будете ли вы добры сказать, куда вы нас везете?

Отвечает не тот полицейский, которому задан вопрос, а его напарник; отвечает очень кратко:

— Заткнись!

Скоро Хеллер чувствует, как все его внутренности начинают сотрясаться, значит, они едут по булыжнику, видимо, мимо вокзала Дамтор; быть может, и мимо университета; вот если бы студенты их поддержали и, сбежав с лекции, осадили бы оба грузовика… А может, они едут на восток, по мосту Кеннеди? Внезапно среди арестованных обнаруживаются битлы, и битлы запевают популярную «Let it Ье»[5], но полицейский, не захотевший ответить на вопрос, куда они едут, резко их обрывает:

— Отставить вой, — приказывает он. — Это вам не экскурсия.

Нарочно они, что ли, растягивают поездку? Попытаться разве описать Гамбург, угадывая, где они проезжают, словно бы видя улицы сквозь брезент? Не используется ли тут удобный случай, чтобы показать им образчик относительности восприятия? Воняет рыбьей мукой — значит, я в Эйдельштадте. Может, принять такой метод? Не воссоздает ли сила воображения, скрытая под брезентом, город Гамбург, равноценный истинному городу, а быть может, даже лучше истинного?

Грузовики сворачивают, подскакивая на бугре, затем словно переваливают через порог каких-то ворот, словом, выбиваются из общего потока уличного движения и едут, как кажется, по бетонированной, продуваемой со всех сторон площади. Теперь встречные порывы ветра от проскакивающих мимо трамваев уже не натягивают брезент, зато крутящиеся вихри полощут его, вздымают куполом крышу. И тут они останавливаются.

Борта кузова падают.

— Эй, выходи! А ну, слезай! Стройся в шеренгу, пентюхи, если понимаете, что такое шеренга.

Какая-то школьница, этакая русалка, распустившая длинные белокурые волосы, мягко, но настойчиво запрещает разговаривать с собой в таком тоне, полицейский, на секунду обалдев, кисло-сладко отдает ей честь и вежливо говорит:

— Глубокоуважаемая барышня, вас также просят взять ноги в руки. А теперь внимание! На-пра-во, черт побери! В полицию — шагом марш!

Гуськом потянулись они к зданию полиции, вползают по двум, не то трем обшарпанным каменным ступенькам, снова строятся в коридоре, пол которого до блеска протерт тряпкой, в коридоре, где так и разит строгой экономией и лизолом.

— Приготовить удостоверения личности, — объявляет полицейский, — будем заносить в протокол ваши данные. Не толкайтесь, все попадут.

Пятым в кабинет входит Хеллер. Зеленоватый свет лампы. У окна, выходящего на двор казармы, приткнулся видавший виды письменный стол. За старомодным, но надежным «ремингтоном» сидит не менее старый полицейский, печатающий двумя пальцами; рядом с ним стоит, склонившись над машинкой, другой полицейский. Стульев нет. На побеленной стене висят календарь — реклама завода сгущенного молока и фотография бывшего командира стройчасти, который с вестфальской одеревенелостью неподвижным взглядом уставился в комнату. Слева от стола — канцелярский шкаф, его дверцы-жалюзи без конца заедает.

Хеллер входит, останавливается у двери. Полицейский, тот, что стоит, коротко:

— Подойдите ближе. Ваше удостоверение.

Хеллер:

— Я не ношу с собой удостоверения. Никогда.

Пожилой полицейский:

— Другой документ? Может, водительские права?

Хеллер, высокомерно улыбаясь:

— Весьма сожалею. Я решительно не ношу никаких официальных собачьих жетонов.

Пожилой полицейский, внимательно взглянув на Хеллера поверх сползающих очков:

— Но вам же известно, что имеется постановление об обязательном ношении документов.

Хеллер:

— Оно не согласуется с достоинством отдельной личности.

Стоящий полицейский:

— Тогда вы, быть может в порядке исключения, будете столь любезны и назовете нам свое имя и свою фамилию.

Хеллер, ползав плечами:

— Янпетер Хеллер, Янпетер в одно слово, а дальше, видимо, требуется дата рождения: родился пятнадцатого января тридцатого года в Гамбурге, на углу Бундесштрассе и Ренцельштрассе в такси, номер такси я позабыл.

Стоящий полицейский обменивается с коллегой взглядами:

— Год рождения — тридцатый, так вы, стало быть, приближаетесь к сорока?

Хеллер с удовлетворением:

— Не хотите ли вы этим сказать, что я выгляжу моложе?

Стоящий полицейский:

— В тридцать восемь школу, как правило, уже кончают.

Хеллер:

— Вот мы и видим, что из этого получается. Если б зависело от меня, я ввел бы вторичное обязательное обучение для всех пятидесятилетних.

Пожилой полицейский:

— Профессия?

Хеллер:

— Учитель средней школы.

Пожилой полицейский:

— В какой же именно школе?

Хеллер:

— В дипхольцской гимназии.

Стоящий полицейский с удивлением:

— Не в Гамбурге? Вы преподаете не в Гамбурге?

Хеллер, равнодушно:

— Гимназии есть еще кое-где, кроме Гамбурга.

Стоящий полицейский, воспользовавшись оплошностью Хеллера:

— А что заставило вас принять участие в гамбургской демонстрации? Да знаете ли вы вообще, из-за чего они демонстрируют?

Хеллер:

— Раз вы о том спрашиваете, скажу — они выступают против стремления из всего извлекать барыши.

Стоящий полицейский не дает сбить себя с толку:

— Они протестуют против повышения цен на школьные проездные билеты. И мне хотелось бы знать, почему вы протестуете вместе с ними, раз сами не пользуетесь гамбургским городским транспортом. Вы же здесь не живете.

Хеллер со вздохом:

— Об этом я совсем позабыл. В случае, если я когда-нибудь еще приму участие в демонстрации, я загодя обзаведусь справкой с места жительства.

Пожилой полицейский, заинтересовавшись:

— А в Гамбург вы приехали, только чтобы принять участие в демонстрации?

Хеллер:

— Нет.

Пожилой полицейский:

— По служебным делам или по личным?

Хеллер:

— Я не думаю, что обязан отвечать вам на эти вопросы. Но если уж вам так хочется знать: я приехал на совещание.

Пожилой полицейский:

— Что за совещание?

Хеллер, не без удовлетворения:

— Педагогическое совещание. Мы составляем новую хрестоматию, мы — трое педагогов, в том числе и я. По официальному заказу.

Пожилой полицейский, с удивлением:

— Хрестоматию?

Хеллер:

— Да, хрестоматию, книгу для чтения. Надеюсь, вам понятно, что я имею в виду.

Пожилой полицейский, улыбаясь:

— Что ж, вы, надо думать, сослужите молодому поколению хорошенькую службу.

Хеллер:

— Мы многого достигнем, если полиция оставит свои честолюбивые мечты и не будет тщиться конкурировать с нами. В педагогическом смысле.

Пожилой полицейский впивается в Хеллера испытующим взглядом:

— Быть может, господин Хеллер, вам еще этого никто не говорил, ну так я скажу. За всю мою долгую трудовую жизнь я не видел человека более жалкого, чем революционер не первой молодости, человека, не обладающего мужеством жить согласно своему возрасту и опыту. Верить в невероятное можно себе позволить лишь в раннем возрасте, в начале пути. Молодые люди, те могут себе многое позволить, могут требовать: все или ничего. Но в вашем возрасте следует знать границы.

Хеллер резко:

— Если дополнительное занятие с отстающим закончено, то я, видимо, могу идти.

Пожилой полицейский:

— По мне, пожалуйста. Можете идти.

Хеллер уходит, не прощаясь.

В коридоре его встречают вопросами, все весело проявляют любознательность.

— Ну как там?

— Больно?

— Чего хотят эти ищейки?

Но Хеллер отмахивается и, проходя мимо строя любопытных, всем своим видом показывает, что спешит. Прыгая через ступеньку, он спускается по каменной лестнице и решительным шагом пересекает двор полицейской казармы: часовые у ворот пропускают его, словно не замечая. Хеллер ни секунды не колеблется. Он тотчас устремляется к трамвайной остановке, где взбешенная мамаша — целлофановая шапочка на косматой голове, две сумки с продуктами, букет цветов в раскисшей бумаге — утверждает свою власть над крошечным мальчонкой, который ничего иного не хочет, как перерыть желтую урну и по возможности опустошить ее. Мать то и дело отдергивает его от урны, шлепает по вислому, мягкому задику и, так как это не помогает, влепляет ему пощечину. Мальчишка топочет, ревет, протягивает толстые ручонки к урне. Мать опускает на землю вторую сумку, встряхивает мальчишку, дергает его за руку, э, да она сейчас выдернет ему руку, но тут Хеллер выуживает из урны два старых трамвайных билета, протягивает их ревущему мальчугану и принимает на себя грозный взгляд матери. Мальчишка, хохоча, тотчас заталкивает билеты в рот.

А вот и трамвай. Хеллер входит, его пропихивают до середины, и тут он, подняв руку, виснет на ремне. Кажется, что вагон предоставлен только простуженным людям, одни кашляют лающим, другие сухим кашлем, одни сопят, другие шмыгают носом, а третьи дышат с присвистом. Даже вагоновожатый болен, на каждой остановке он что есть мочи сморкается и разглядывает в зеркало заднего вида покрасневшие, слезящиеся глаза.

Хеллер прижимается ртом к рукаву плаща. Когда его спрашивают об остановках, он отрицательно мотает головой. Чтобы избежать прикосновений, он забился в узенький закуток рядом с площадкой, прижался лбом к стеклу, смотрит на улицу: черные деревья, стены, витрины. Светильники отбрасывают болезненно-голубой свет.

Этим путем Хеллер уже однажды ехал, в похожий вечер, но тогда его не отягощали воспоминания. А вот Изебекский канал; Хеллеру выходить. Он возвращается чуть назад, потом шагает по песчаной дорожке вдоль канала, зеркало которого разбивают струи дождя. На том берегу видит пустующие лодочные сараи.

Хеллер с тем же успехом мог бы подойти к облицованному клинкерным кирпичом многоквартирному кубу с фасада, минуя табачную лавку, парикмахерскую и местное отделение сберкассы, он таким путем дошел бы до подворотни, а оттуда попал бы в квадратный двор, но он решил подойти к дому с обратной стороны, возможно, опасность, что его узнают, здесь меньше. Хеллер идет по узкой пешеходной дорожке, проходит с задней стороны дома в подворотню, в которую не проехать ни машине, ни даже обычной телеге, в нее могут пройти только пешеходы да провезти с собой детские коляски. В штукатурке стен процарапаны новые похабные рисунки и надписи. Во дворе Хеллер останавливается. Вот знакомые стойки для выбивания ковров и дорожек, а там, за чахлым кустарником, песочница для детей — и на сей раз здесь перезимуют формочки, жестяные крабы, утконосы и с ними неизменная лопатка.

Хеллер озирается, обдумывает: если он взберется на мусорные ящики рядом со стойкой, то сможет заглянуть в кухню и даже разглядеть детскую; и он, забравшись на мусорный ящик, прижимается к стене: да, они дома. Обе сидят за столом, его жена и дочь, Шарлотта и Штефания. Причесана Шарлотта как прежде, волосы собраны на затылке заколкой, украшенной — Хеллер помнит это — либо бабочкой, либо гусеницей. На столе стоят чашка и стакан с молоком. Штефания сует пальцы в рот, что-то вытаскивает и подает матери, та, правда, не сует предмет в рот, но — подняв верхнюю губу — прикладывает его к зубам и, поднявшись, показывает девочке: ну, разве так уж плохо? Чтобы удостовериться, она подносит к лицу ручное зеркало и под скептическим взглядом Штефании приходит к заключению: право, не так уж она безобразна, эта зубная пластинка.

Пластинка; стало быть, Штефании надели пластинку. Мать возвращает девочке пластинку, просит надеть ее и, склонившись к самому лицу девочки, поднимает зеркало и обнажает теперь ее зубы: погляди же сама, Штефания, разве так уж велика разница? С пластинкой или без нее — едва ли кто заметит. Шарлотта обнимает Штефанию, целует в губы: видишь, я и не замечаю ее вовсе. И они подают друг другу руки, вернее сказать, Шарлотта берет руку Штефании, они, видимо, о чем-то договорились, что-то друг другу торжественно обещают; надо думать, она опять предложила ребенку какое-нибудь поощрение, она же придумала все поощрять: чистку зубов, уборку, а теперь ношение пластинки. Шарлотта весь мир заставила бы работать с помощью системы поощрений.

Внезапно Шарлотта поднимает голову, выпрямляется, прислушивается: услышала, верно, звонок; вот она вскочила, глянула еще раз в зеркало, прелюде чем знаком напомнить о чем-то девочке, и, разгладив юбку, одернув джемпер, идет в прихожую. К ней кто-то пришел. Выходя, она поворачивается лицом к окну, Хеллер видит сомнение на ее застывшем лице, которое, как он долго считал, ни в жизнь не изменится просто потому, что Шарлотта всегда принимала в расчет и взвешивала вторую, худшую сторону дела, даже говоря о самой себе, комментировала с сомнением в голосе собственные слова.

Штефания, оставшись одна, снова вынимает пластинку изо рта, отставляет далеко от себя на вытянутую руку, корчит ей гримасу и поспешно вновь надевает на зубы, как только входит мать. Шарлотта вводит в кухню — столовую мужчину, курчавого атлета в плаще, тот здоровается со Штефанией дружелюбно, — хотя нет, так, пожалуй, хотелось бы Хеллеру, но все же он здоровается с какой-то дружеской фамильярностью, как бы подтверждая давнее их знакомство. Вошедший не снимает плаща. Он садится к девочке, нагибается к ней, что-то говорит, быть может, отпускает комплименты, подтверждает, что пластинка сидит хорошо. Он даже позволяет себе мимолетную ласку: широкой ладонью ерошит ей волосы. Шарлотта извиняется, она, очевидно, хочет переодеться, и они уйдут.

Шум, бряканье сумок с инструментами о рамы велосипедов заставляют Хеллера прервать свои наблюдения. Он спрыгивает с мусорного ящика; из подворотни задней стороны дома появляются два человека с велосипедами, Хеллер быстро ныряет в подворотню фасада, сворачивает и останавливается у витрины сберегательной кассы, выложенной серым бархатом — посредине равномерные складки, — в витрине ничего не выставлено, кроме машинописного листка с ежедневным курсом валюты. Сбоку еще висит плакат «Коль имеешь вклад — каждый тебе рад». Хеллер стоит перед пустой витриной — да и что им выставлять? — читает курс валюты, но внезапно отступает на шаг и бежит к будке телефона-автомата на другой стороне улицы. Номер он знает на память и всегда будет знать на память. Он мысленно видит, как она прислушивается к звонку, медлит, но все-таки выходит из ванной в прихожую и снимает трубку.

— Шарлотта? Не клади трубку, я же знаю, что ты дома, я знаю также, что у тебя гость. Не хочешь, так не отвечай, но выслушай меня… Нет, позже нельзя, Штефания сейчас занята, а вы успеете… Да будь он сто раз твой начальник, пожалуйста, выслушай меня, или мне придется прийти к тебе на работу, я уж сегодня совсем было собрался, но на Штефансплац… мне кое-что помешало. Ты же знаешь, я вправе видеть ребенка, ты же сама согласилась с этим. Ты меня слушаешь? Ну, тогда хорошо. Я еще день-другой пробуду в Гамбурге, я остановился в пансионе Клёвер, в отеле-пансионе на берегу Альстера. Ты ведь знаешь, ты же туда звонила… Скажи, когда я могу видеть ребенка и когда мы сможем с тобой поговорить… Где я сейчас? Да, именно здесь. Нет, нам есть смысл увидеться, я докажу тебе… Финансовый отчет? Что ты имеешь в виду? Ваш квартальный отчет? По мне, так составляйте его хоть сейчас. Ты позвонишь?.. Ладно, если хочешь, я сделаю это, сегодня же. Поздно… Завтра? Значит, завтра. Шарлотта? Шарлотта?

Хеллер вешает трубку, выходит из будки телефона-автомата, бежит к книжному магазину, что на углу улицы. Узнают ли его там? Но служащие давно сменились. Молодая неловкая продавщица предлагает ему свою помощь, он отрицательно машет рукой, он, мол, сам разберется, он их старый покупатель, случайно заскочил в магазин, вот он уже у крутящихся стоек с карманными изданиями, быстрым взглядом, склонив голову к правому плечу, окидывает он названия, глядит мимо книг на улицу, на входную дверь дома, откуда они сейчас появятся или уже появились, чего Хеллер не видит, так как приседает на корточки, ища укрытия за стойкой. Курчавый атлет ведет Шарлотту к машине, открывает ей дверцу.

Но почему Шарлотта медлит? Она внимательно всматривается в телефонную будку, обшаривает взглядом всю улицу по одну и по другую сторону от будки. Она чувствует его присутствие, она чувствует главное, что за ней в этот миг наблюдают, и стоит, будто что-то отыскивая; но тут вспыхивают фары, и она наконец садится в машину. Продавщица понимает, что Хеллер использует стойку как укрытие, что он в такой неудобной позе, едва не теряя равновесия, наблюдает за отъезжающей машиной. Продавщица сейчас одна в магазине, ей надо задать посетителю хоть какой-нибудь вопрос, и она спрашивает:

— Вы что-нибудь выбрали?

— Разумеется, — отвечает Хеллер, — вот это карманное издание, «Радиопьесы», и еще, если у вас есть, последний номер «Шпигеля».

6

Как следует принимать официальное извинение? Валентин Пундт, сжимая руками подлокотники кресла у письменного стола, затаил дыхание, склонил голову и с такой сосредоточенностью уставился на коврик у кровати, словно хочет прожечь в нем дырку; ноги его, однако, для равновесия слегка раздвинуты. Внимательно слушая, Пундт задумчиво принимает извинения, возможно, оценивает их по форме и содержанию.

— Я, право же, не хотел сказать ничего дурного и вовсе не собирался характеризовать ваш, господин Пундт, личный опыт как «груду старья» или «бред сивой кобылы», подобная мысль мне и в голову не приходила. И если хотите знать, я ошеломлен, я в полной растерянности, что именно вы меня так неправильно поняли, ибо именно вы с самого начала заявили, что на наших заседаниях и обсуждениях мы ничего не принимаем на свой счет. Но если я тем не менее сказал что-то, оскорбившее ваши чувства, то виной тому моя особая заинтересованность в этом разделе хрестоматии, в конечном итоге каждый из нас отвечает за книгу в целом. В этом смысле я и прошу вас извинить меня.

Ну вот, собственно, и все, словно говорит следующий за речью жест, которого Пундт не замечает, он все еще занят оценкой самого извинения; в конце концов он кивает, это кивок согласия, и рука, протянутая Хеллеру, не только готова все простить, но хочет поздравить его в связи с выдержанным испытанием. Они пожимают друг другу руки, а единственный свидетель события, благодаря которому совещание не будет прервано до срока, — непромокаемое пальто Пундта, висящее на двери.

— Присаживайтесь же, — говорит Пундт, — присаживайтесь просто на кровать, если вас это не стеснит, а я кое-что налью нам.

Он открывает чемодан, достает оттуда ком полотенец, разматывает их, по очереди отбрасывает, улыбаясь, назад в чемодан, пока взору не открывается белое горлышко бутылки.

— Хлебная водка собственного изготовления, должен вам сказать, я назвал ее «Истошное кукареку», употребляю до завтрака, взбадривает, как петушиный крик.

Он наполовину наливает два стакана, которые берет с умывальника, и прячет бутылку обратно в чемодан. После чего поднимает стакан, чокаясь с Хеллером.

— Очень рад, дорогой коллега, что вы все-таки пришли ко мне.

— Ваше здоровье, господин Пундт.

Они выпили раз и еще раз, взглянули друг на друга.

— И верно, — говорит Хеллер, — штука эта точно будильник!

— Видите, я не хвастал: утренний призыв, и даже сейчас, вечером, его явственно ощущаешь.

Теперь им уже легко разговаривать, им уже можно говорить на безобидные темы, они могут называть свои чувства своими именами и приятное разливающееся тепло сравнивать со знакомыми ощущениями, но Хеллер не в силах молчать слишком долго и делать вид, что не замечает коричневого конверта, лежащего на письменном столе Пундта, зная тем более, что в нем хранится. В его комнате лежит точно такой же конверт, и отправитель один и тот же, и содержимое конверта одно и то же.

— После всего происшедшего, господин Пундт, это, думается, наша последняя надежда. Наши с вами предложения, если позволено мне будет так выразиться, провалились, теперь нам остался только вот этот конверт, а в нем предложение госпожи Зюссфельд. Вот каким он оказался спорным, этот раздел «Примеры из жизни — жизнь как пример», и уж куда более трудоемким, чем предполагалось, и если так дальше пойдет, иначе говоря, если нас и последнее предложение разочарует, придется отложить совещание. Одной доброй воли в данном случае недостаточно.

В этом Валентин Пундт с Хеллером согласиться не может, кроме того, он хотел бы напомнить о договорных сроках, о сроке сдачи и сроке выхода книги; нет, дорогой коллега, если мы разъедемся, то лишь обо всем договорившись; раздел должен быть готов. Тогда Хеллер с подобающей осторожностью спрашивает, подыскал ли Пундт уже текст, или же он, Пундт, считает предложение госпожи Зюссфельд тем текстом, который они могут вставить в хрестоматию без всяких колебаний.

— Если мы вправе кое-что добавить, — говорит Пундт, — совершить небольшую операцию, проделать вспомогательную обработку, то мы получим, полагаю, желательный пример.

— Только сокращать, — напоминает Хеллер, — мы вправе, к сожалению, только сокращать, но есть ли вообще смысл в такой операции, если речь идет об этом авторе?

— Хартмут Кёниг — известный и популярный автор многих хрестоматий.

— Именно, — восклицает Хеллер, — уже сорок лет, и если мы не упрячем его подальше в кладовку, он еще сорок лет будет внушать нам, что Тевтобургский лес — глухая чащоба, где встретишь лишь угольщиков. Я, правда, читал предложенную нам новеллу «Признание» только один раз и не припоминаю всех подробностей, но мамашу я до сих пор вижу перед собой, этакую неистребимую хрестоматийную мамашу, легко, в веселых хлопотах сносящую все тяготы и потрясения жизни.

Директор Пундт придерживается иного мнения, он неоднократно перечитывал «Признание», и уже начало новеллы убеждает его. Помнит ли Хеллер начало?

Грязные, забрызганные окна подвальной квартиры; тряпка, протирающая окно; крепкая, полная рука водит тряпкой по стеклу, вначале кругами, потом вычерчивая решетку. Мало-помалу по мере того, как стекло очищается, за окном все яснее и яснее видно красивое насмешливое лицо мальчишки, оно, так сказать, мало-помалу протирается, и до матери наконец доходит, что за окном не призрак и не галлюцинация, за окном действительно присел на корточки и смотрит на нее ее сын — Калле.

— Помните, она его и ждать в этот день не могла…

Хеллер помнит, о да, он сохранил все в памяти и даже припоминает теперь, что радость встречи длилась недолго и тотчас угасла, когда мать впустила сына — Калле, не так ли? — впустила в комнату и тут кое-что заподозрила, увидев, что он направляется к хлебнице, жадно ест хлеб и запивает его холодным молоком.

До этого места Хеллер еще вполне допускал, что предложение можно принять, правда, идея преподносить образ матери как живой пример представляется ему слишком назойливой, мысль эта и так сама собой напрашивается, да и слишком она пошлая, но, с другой стороны, он видел в этом рассказе счастливый случай показать женщину в роли кумира. Дальше, однако, обнаруживается, что и эта мать относится к разряду немецких хрестоматийных матерей, этакая добросердечная нюня, не правда ли, переполненная любовью, покорная судьбе: она насквозь видит своего Калле, она тотчас понимает, что из тюрьмы для малолетних преступников его не отпустили на субботу и воскресенье под честное слово, как он ей говорит, а что он удрал оттуда; и тем не менее она не устраивает ему головомойку, а варит рисовую кашу, преисполненная материнской преданности, да, рисовую кашу с корицей, его любимое блюдо.

Пундту приходится напомнить Хеллеру, что тот кое-что позабыл: уже полтора года мать не видела своего мальчика — столько времени провел он в тюрьме для малолетних преступников, — и муж ее тоже сидит в тюрьме, они сообща совершили кражу со взломом, и это надо помнить, дабы понять характер матери. А если он, Хеллер, покопается в памяти, то признает, что сцена производит впечатление: сбежавший мальчонка нервно, торопливо поглощает за столом пищу, напротив него — тихая, терпеливая, все понимающая и все-таки счастливая мать. И если он, Хеллер, прочел бы рассказ еще раз, он бы помнил, что мать вовсю разбранила Калле, что она устроила ему головомойку, когда он сразу после еды заговорил о деньгах. Ему нужны деньги, а мать не в состоянии ему ничего дать, и тут, когда он решает отправиться к приятелю, чтобы вместе с ним раздобыть денег на два выходных дня, тут мать вмешивается и добивается того, что он поджимает хвост и отказывается от своего плана.

А разве не в эту минуту появляется полиция, хотел бы убедиться Хеллер, и Пундт с уверенностью не раз читавшего рассказ человека подтверждает это и напоминает молодому коллеге, что мать прячет Калле в кухне в подпол рядом с водомером и, только когда опасность минует, вы пускает его.

— К великому сожалению, — констатирует Хеллер, — ибо отсюда и начинается для Калле путаная тропа, утрамбованная докучливой материнской любовью, нежной, как ванильный соус. Нет, подумайте, вместо единственно разумного поступка, вместо того, чтобы передать мальчишку полиции — ведь дело происходит за месяц до законного освобождения Калле, — мать прячет его, желая доставить ему приятные денечки. А потом уходит, строго-настрого приказав ему оставаться в тайнике, надеясь получить аванс у хозяина в закусочной. Когда же попытка срывается, хочет одолжить деньги у соседки. Тут читателя начинает одолевать страх, как бы она не снесла чего в ломбард, чтобы помочь сыночку весело провести выходные дни; и верно, она достает, что безупречно с точки зрения мелодрамы, обручальное кольцо, мечтательно, само собой разумеется, чистит его и плетется, готовая принести любую жертву, в ломбард, где она, совершенно очевидно, уже давным-давно частый гость.

Пундт поражен, он должен признать, что ни единого раза не ощутил на языке вкуса ванили, и просит Хеллера растолковать ему, что же пошлого нашел он в желании матери помочь сыну провести весело выходные дни, которых он так долго был лишен. Она плетется в ломбард? Да разве Хеллер не знает, сколько людей сводит концы с концами благодаря ломбарду? И разве он еще не понял, что для всего на свете нужны устоявшиеся образцы и все находят себе таковой? Тот, кто в беде, и тот, кто служит нам достойным примером.

Но ведь речь идет, говорит Хеллер, об участи бездельника. Через месяц его должны выпустить, вернись он добровольно, он получил бы незначительную прибавку к сроку наказания, но тут не голова задумалась, а заговорило материнское сердце, и оно решает, что мальчишке следует развлечься. Разумеется, для всего найдется образец, но он слишком часто слышал истории про ломбард, чтобы верить им, именно образец-то и должен показать неповторимость явления, должен загнать нас в угол, откуда мы в состоянии лишь пролепетать: да, так оно и есть. Однако он вовсе не хочет этим сказать, что в истории Хартмута Кёнига ему ничего не понравилось; напротив, он покорен техникой диафрагмирования, с какой автор описывает отдельные сцены: с одной стороны, мальчишка, набивший карманы деньгами, уходит на поиски острых ощущений и развлечений — в соответствии с принятым стандартом он держит курс на Санкт-Паули; с другой стороны, одинокая мать, которую автор показывает исключительно в ожидании. Все это его, Хеллера, вполне убедило, просто потому, что в этих картинах есть что-то живое, что-то знакомое. Ослепительный контраст: мальчишка среди шума и гама, среди густой толпы, шатающийся из кабака в кабак со старыми приятелями в поисках чего-то, чего не найдет, так как сам не знает, чего хочет; и мать, она читает, сидит у приемника или напряженно прислушивается в полном одиночестве, она на свой лад тоже пытается развлечься. Но вот, однако, и все.

— А сцена в игорном зале? — спрашивает Пундт. — Игра, которую они ведут друг против друга, поначалу у автоматов, а затем у настольного кегельбана? Разве это ни о чем не говорит? Разве проигрыш Калле не завязка для хорошего рассказа, в котором наказание не только неизбежно, но и подготовлено? Именно в тот миг, когда парнишка проигрывает материнские деньги — позже он одолжит еще денег у приятеля и проиграет их тоже, — уже подготовлена неизбежность наказания, причем совершенно незаметно. Разве вы с этим не согласны?

Хеллер готов с этим согласиться, но он задается вопросом — и не устанет задаваться этим вопросом, — может ли такая мать служить примером, который им нужен и который говорит сам за себя? Ведь что происходит? Мальчишка проиграл материнские деньги, а ведь та их с трудом наскребла, проиграл затем еще больше и так попал в жестокие тиски. Что при этом представляется нам неминуемым? Преступление. Судя по всему, мальчишкам придется пойти на преступление, и не участвовать в нем Калле никак не может, ведь он двойной должник. Нет, Хеллер не в силах ничего с собой поделать, но, на его взгляд, все это безумно заезжено, вас со всех сторон обступают стертые стереотипы, и вдали к тому же маячит слащавый роман из иллюстрированного журнальчика. Его не так коробила бы эта история, если бы приятели свистнули потребные им деньги на бензоколонке, из кассы ночного кино, или, если уж это обязательно, из заведения со стриптизом; но вправе ли они, составители хрестоматии, взвалить на себя ответственность за поворот событий в новелле — мальчишки ограбили именно тот ломбард, в который мать Калле заложила обручальное кольцо? Можно ли еще больше переложить патоки? И не ноют ли у него, Пундта, зубы, когда ему предлагают глотать подобное варево?

Теперь-то Пундт достает фунтик с сухими фруктами и усиленно угощает Хеллера, тот берет наконец сушеное яблочное кольцо, кладет себе на колено.

— Попозже, я съем его попозже.

— Дорогой коллега Хеллер, пытались ли вы когда-нибудь подсчитать, сколько было в вашей жизни будто подстроенных совпадений? Вот видите! Вполне понимаю ваш скепсис, ваше неприятие того обстоятельства, что ломбард, в котором мальчики раздобыли себе деньги, именно тот самый, но, быть может, ваш скепсис пойдет чуть на убыль, если я скажу вам, что как раз ломбарды — наиболее предпочитаемые объекты ограбления. В этом случае реальная жизнь — а точнее говоря, реальная статистика — оправдывает автора.

— Безотрадно все это, — вздыхает Хеллер, — если права реальная жизнь, сразу же наступает сплошная безотрадность.

Этот довод вовсе не убеждает Валентина Пундта, для него реальная жизнь — это то, чем все измеряется, но если теперь ему позволено будет признаться, что не удовлетворяет в предложенной новелле его самого и что он хотел бы в ней увидеть, то он скажет следующее:

— Калле с приятелями забрался, стало быть, в ломбард. Вы ведь помните, в кассе оказалось всего несколько мелких монет, этими деньгами Калле не расплатиться с долгами, а потому он прихватывает часы и драгоценности, сколько влезает в карманы. Ночной сторож их спугнул, мальчишки спасаются бегством и теряют друг друга из виду. После тщетных поисков, уже в предрассветной мгле, Калле возвращается домой. Мать заснула у стола. Вы сохранили эту картину в памяти? Да? Тогда вы, конечно же, помните, что мальчик тотчас ложится в постель, а мать прибирает его вещи и тут-то обнаруживает ночную добычу. Мать извлекает все из его карманов, складывает часы, кольца, ожерелья в коробку. А теперь, дорогой коллега, мне хотелось бы кое-что добавить: среди ворованных вещей матери надо бы найти свое обручальное кольцо, которое она сама отдала в залог. Разве не придала бы подобная ситуация драматизма? Разве не придал бы этот поворот всей новелле большую связность? Мальчик, сам того не ведая, крадет кольцо, которое мать заложила, что бы раздобыть денег ему на развлечения? А?

— Да это же Чайковский, — отвечает Хеллер, — я так и слышу за кадром этого фильма музыку Чайковского. А если бы еще существовала УФА[6], такой фильм сняли бы всенепременно. Не в обиду будь сказано, господин Пундт, но эту новеллу не спасти никакими поправками.

— А концовка?

— Концовка, разумеется, говорит в пользу матери, на сей раз мать приводит полицейских к постели мальчишки, видимо, надеется, что ему смягчат наказание, в новелле ведь есть намек, что коробку с краденым она возвратит в ломбард.

Но Валентин Пундт не оценивает концовку так категорично, не такая уж она пресная: скорее как раз неясность мотива и кажется ему привлекательной для толкования; привела мать полицейских к постели сына только затем, чтобы избавить его от новых обвинений, или ее побудило к этому свойственное ей чувство справедливости? Новеллу можно понимать и так и эдак, по бесспорно одно: здесь речь идет о примере, который не взирает на нас с альпийских высот, о примере из повседневной жизни, к тому же персонажи взяты из социальных низов, как того и желал Хеллер.

Янпетер Хеллер поднимает сушеное яблочное колечко к глазам, помедлив, дует на него резко, коротко, точно сдувая с него пыль, снова внимательно оглядывает и все еще не решается откусить от него кусочек, а кладет теперь на письменный стол. Нет, он никак не может проголосовать за предложение госпожи Зюссфельд, хотя в новелле имеется приемлемый хрестоматийный конфликт: разлад между чувством сострадания и чувством справедливости; в целом его, Хеллера, эта история не удовлетворяет.

— Поверьте мне, господин Пундт, прежде чем взяться за предложенную мне работу, я перерыл десяток хрестоматий. Если наше общество таково, каким оно отражено в этих книгах, то мы, представляется мне, все как один живем в каком-то идиллическом мире. Отцам достаточно засучить рукава, чтобы решить все проблемы, а матери, кажется, только для того и существуют, чтобы вознаградить любое горестное испытание сладким пирогом. Я твердо решил, что результат нашей работы будет иным.

Валентин Пундт порывисто встает, подходит к окну и дольше обычного смотрит в темноту, а затем говорит, полуобернувшись, через плечо:

— Мне бы хотелось знать, к чему мы пришли — к началу работы или к ее концу?

— Не будем падать духом, — подбадривает его Хеллер, — у нас есть еще надежда.

— Мне трудно поверить, — продолжает Пундт, — чтобы в наше время не нашлось такого примера образцового поведения, который мы приняли бы единодушно, без споров и скрипа. Примерные поступки — они же совершаются всюду и везде, неприметно и приметно.

— Но от того, что они совершаются, — подхватывает Хеллер, — они еще не обязательно годятся в хрестоматию. Каждый из нас подал предложение и каждый, надо полагать, удивился возникшим у других сомнениям. Это доказывает лишь, что мы не нашли верного примера.

— Так, быть может, нам пуститься на поиски сообща? — задает вопрос Пундт.

— Стучат.

— Простите?

— Кто-то стучит, — говорит Хеллер, — уже второй раз.

В коридоре стоит Магда, мрачная, разобиженная, все, о чем ее просят, сопряжено, по-видимому, с обидой.

— Так вот, к телефону вызывают господина Пундта, я перевела разговор наверх, аппарат в коридоре, вы можете, господин Пундт, просто взять трубку.

Пундт кидается к телефону, хотя он мог бы подойти к аппарату иначе, более сдержанно, но он кидается в коридор, словно ждет известия чрезвычайной важности.

Хеллер бросает яблочное колечко в кулек с сушеными фруктами. Склонившись над письменным столом Пундта, он открывает толстенную рукопись «Создание алфавита».

Читает:

«…хотя узелковое письмо, иероглифическое письмо и логогриф внесли свой вклад, но ныне можно со всей основательностью утверждать, что матерью всех новых используемых алфавитов был финикийский алфавит. Без сомнения, этот алфавит явился достижением высокого художественного уровня. Слог в нем обозначается согласной, согласные господствуют, они — носители значения слова; гласные, которые надобны читателю, он сам и добавляет.

Читатель, стало быть, вынужден с помощью им самим найденного гласного оттенять значение того или иного слова — к какому же творческому, скрупулезно внимательному чтению обязывает такой алфавит! Среди семитских народов это, впрочем…»

Хеллер захлопывает рукопись: он чувствует, что за ним наблюдают.

— Слушаю вас, фрейлейн Магда.

Магда стоит в дверях, ведущих в коридор. Она хотела бы от имени госпожи Клевер высказать просьбу: господин Хеллер уже в четвертый раз уносит оружие из конференц-зала в свою комнату, у них это не принято, поэтому она повесила на место и стрелу, и нож, а говорит это, просто чтобы он знал.

— Судя по моим действиям, вы можете понять, как мне тут у вас страшно, — говорит Хеллер и продолжает, разыгрывая озабоченность, — не знаете ли вы, как мне побороть свой страх?

Магда его не понимает, Магда мерит его обвиняющим взглядом, Магда откидывает голову и уходит влево по коридору.

Справа появляется Валентин Пундт, он идет, заложив руки за спину, задумчиво, охваченный сомнениями.

— Надеюсь, ничего неприятного? — спрашивает Хеллер.

На что Пундт, сознавая свою вину, отвечает:

— Мне не следовало бы предрешать наш совместный приговор, но я уже объяснил ей, я растолковал госпоже Зюссфельд, что и ее предложение, ее «Признание», провалилось.

— И как же она, так сказать, это приняла?

— Она пригласила нас, — говорит Пундт, — к себе на завтрак, на «эпический» завтрак, если вы понимаете, что это значит. Я, кстати, благодаря госпоже Зюссфельд вспомнил, что мне еще предстоит съесть свой ужин.

7

Внизу надежно укрытой от дождя лестницы, ведущей в ресторан-погребок «Четвертое августа», висит табличка: «Наше фирменное блюдо — венгерский суп-гуляш». Пундт открывает дверь с пружиной, легким движением рук в стиле «кроль» раздвигает плюшевую портьеру и, оказавшись в зале, ступает на что-то мягкое, упругое — на очень широкий коврик.

Здесь, стало быть. Он представлял себе этот погребок иначе — грубо сколоченные деревянные столы, низкий, давящий потолок, клубы дыма, который безуспешно перемешивает дребезжащий вентилятор, соответственно обстановке и цементный пол, и коптящие на вечном сквозняке свечи. Но из того, что он представлял себе, он видит тут лишь низкий потолок, да и тот не облеплен, как ему казалось, клочьями сажи, а обшит фанерой, выкрашенной ярко-красной краской. Столы покрыты белыми в синюю клетку скатертями, на них пластмассовые корзиночки манят закусками: соленые крендельки, орехи, хрустящий картофель. Со стеклянной подставки для цветов свешивается традесканция, а настенные светильники приветливо горят рядом с веселыми в клеточку занавесками. Здесь, стало быть.

Пундт, шаркая по коврику, вытирает ноги и разглядывает юную публику за столиками: молодые люди в эту минуту прервали разговоры, отвлеклись от ужина, выпрямились и тоже невольно его разглядывают, они не отвергают, а скорее оценивают его. И хотя они, подавая друг другу сигналы взглядами, настораживаются, он не колеблясь пробирается к единственному еще не занятому столику, чувствуя, правда, их неодобрение и внутреннее неприятие; кивнув в знак приветствия молодому, но уже лысому хозяину, Пундт снимает пальто и садится к столу.

Отчего это они сговариваются против него? Отчего с такой недоброжелательностью выказывают ему повышенное внимание? Видимо, он — незваный гость, возмутитель спокойствия — помешал им, хорошо знакомым между собой, нарушил их тесный круг. Кельнерша, в черной юбке, в черном пуловере, спрашивает, что он желает — порцию супа, пожалуйста, — и подает знак хозяину, тот кивает, стучит в окошечко раздаточной и показывает выглянувшей в отверстие половинке чьего-то лица вытянутый вверх большой палец: одну порцию, как обычно. Неужели из-за него стихают разговоры? Из-за него, быть может, едят медленнее, без удовольствия? Где же сидел Харальд, думает Пундт, вон там, перед светло-зеленой кафельной печкой, или под высоким подоконником, или рядом со стеклянной витриной у стойки бара, в которой для тех, кто спешит, держат круглые булочки с сыром, ветчиной и жареными котлетами? Был ли он на «ты» с хозяином, как те юные гости, кто кричит со своих мест, повернувшись к стойке:

— Берти, еще два пива!

Отчего это ему, отчего это им всем пришло в голову сделать именно «Четвертое августа» своим постоянным местом встречи, этот погребок, такой удручающе, такой, надо прямо сказать, обязывающе домашний?

Пундт поднимается, идет в сторону бара, хочет, по видимости, пройти в туалет, где на дверях нарисованы с принятой здесь шутливостью девица в пышной юбочке: Ж; высокий стройный господин в цилиндре: М. Но перед баром Пундт останавливается, нагибается к хозяину, который, как Пундт только сейчас обнаруживает, сидит на вертящемся табурете.

— Разрешите вас кое о чем спросить?

— Пожалуйста, — отвечает хозяин.

— Не был ли вам знаком посетитель по имени Харальд Пундт? Он здесь часто бывал.

— А вы что, представитель власти? — интересуется хозяин.

— Нет, нет, я вовсе не представитель власти, у меня есть личные причины задать вам этот вопрос.

— О наших гостях, — говорит хозяин, — мы справок не даем, принципиально не даем.

Но тогда Пундт по крайней мере хотел бы знать, не помнит ли хозяин такого гостя: среднего роста, сероглазый, сильно вьющиеся волосы, по имени Харальд Пундт.

— Подобное описание, — говорит хозяин, — подходит примерно к двадцати процентам моих гостей.

— Но имя?

— Именами я себя решительно не обременяю, — выдерживая все ту же дистанцию, отвечает хозяин.

— Спасибо, большое спасибо.

Пундт возвращается к столику, кельнерша приносит ему заказанный суп и желает приятного аппетита, под испытующими взглядами хозяина Пундт начинает есть, сунув по привычке за воротник бумажную салфетку. Какого подвоха ждут они от него? Может, хозяин думает, что он перемешивает суп в поисках осколков стекла, насекомых, протухшего мяса? Сквозняк… Откуда здесь сквозняк?

Пундт поднимает глаза к двери, там юная пара, смеясь, пробивается сквозь портьеру, они запутались в ней, крутятся и, наконец, освобождают друг друга, после чего входят, приветливо кивая налево и направо, в зал; оба в американских шинелях, и парень и девчонка, в ее черные крысиные хвостики вплетены желтые ленты, а в веселом чириканье слышны металлические нотки, точно торопливо лязгают парикмахерские ножницы. Они облокотились о стойку, здороваются с хозяином, тряхнув ему руку; а теперь оборачиваются и выискивают себе место.

— Не директор ли это Пундт? Да ведь это директор Пундт! Вы ли это, господин директор? — Парень тянет девицу к столику Пундта. — Каким ветром вас сюда за несло?

— Здравствуйте, господин Эккелькамп, — говорит Пундт и поднимается, сжимая в руке смятую салфетку.

— Вот так неожиданная встреча.

— А я видел вас на днях, — бормочет Пундт, — издали, на музыкальном вечере.

Директор Пундт. Ученик Эккелькамп.

— А ну, подойди-ка, Миша, дай лапку моему старому учителю, директору Пундту. Разрешите представить: директор Пундт, Миша Крёгер, моя… моя… мой маленький горностай. Вы разрешите нам сесть за ваш столик? Берти, три кружки пива из бочки!

Они сидят точно в кольце молчания, среди безмолвного взаимопонимания, в которое посвящен и хозяин, но ученик Эккелькамп пытается побороть неловкость.

— Вот так приятная неожиданность!

Нечаянная встреча; тут слова на первых порах застревают в горле, взрыв радости влечет за собой несоразмерное множество восклицательных знаков, тут уж, набравшись мужества, не страшатся повторений и судорожно ищут подходящего начала для беседы.

— Нет, я в Гамбурге не по личному делу. У нас здесь совещание, мы составляем хрестоматию.

— А я изучал историю искусств, прослушал даже два семестра, но теперь мы перекочевали на другой факультет, Миша и я, на экономический.

— Вы, Эккелькамп, и экономика?

— Единственное, чем в нынешнее время есть еще смысл заниматься.

— А что говорит по этому поводу ваш отец?

— Он узнает об этом, когда я кончу. Но нет, надо же, директор Пундт здесь, в этом погребке, все-таки ваш нюх привел вас именно туда, где подают лучший в городе суп-гуляш.

Нечаянная встреча; мало-помалу эффект неожиданности стирается, начинаешь неторопливо прогуливаться по общему прошлому, выволакиваешь наружу из того, что осталось в памяти, кое-какие истории.

— А Гунтрам, наш радиолюбитель, помните его? Он изучает историю. А Клаус, прозванный Фурункулом, взял да пошел в бундесвер. А Хебби, вы ведь помните, он всегда под столом вырезал что-то из журналов, будет зубным врачом.

Кельнерша приносит пиво, они пьют за встречу. И все ниже и ниже спускаются по спирали воспоминаний, все меньше остается каких-то общих событий, теперь уже вот-вот придется вызвать из прошлого личные дела и взаимоотношения, те, что навсегда сохраняются в памяти.

— Помните, господин Пундт, наш с вами ожесточенный спор? Речь шла о последовательности поведения. Вы предложили нам написать сочинение на тему «Последовательное и непоследовательное поведение». Хотел бы я знать, что вы теперь об этом думаете, после стольких лет.

Пундт, погрузившись в размышления, точно перерывает свою память.

— Мы с вами, если помните, сцепились потому, что я, к вашему неудовольствию, не только защищал непоследовательность, но и назвал ее единственно возможной формой самоутверждения. Вы здорово разъярились и заявили, что сказавший А должен сказать Б. Мне пришлось читать мое сочинение перед классом, а вы попытались разложить каждое его положение по полочкам и даже внушить классу отвращение, представив непоследовательность как поведение колеблющихся и ловких приспособленцев. Припоминаете? Нам следует, сказали вы, не боясь ошибок и не сворачивая с намеченного пути, доводить до конца свои замыслы, ибо нашими величайшими союзниками всегда были упорство и настойчивость. Вам даже пришло на ум выражение «величие настойчивости». У меня такое ощущение, словно все это случилось вчера. Должен вам сказать, господин Пундт, до сих пор все события моей жизни подтверждали мои взгляды. А что подтвердил ваш жизненный опыт?

Теперь Пундту нужно глотнуть водки — двойную порцию, если можно, — а затем он признает, что их спор и различия во взглядах припоминает, к сожалению, весьма смутно, весьма, к сожалению, приблизительно, но он рад, что его ученики до сих пор находятся под влиянием тех проблем, которые он перед ними ставил, или тех мыслей, которые он пытался им привить. Да, он и сейчас еще считает, что, действуя последовательно, мы действуем наверняка, и в конце концов последовательность приносит победу, потому что она вынуждает нас до предела использовать все наши возможности, все без исключения.

В этом месте Миша Крёгер нашла наконец удобный случай для упрека.

— Ты никогда ничего мне об этом не рассказывал, — обращается она к ученику Эккелькампу.

Но тот спокойно отвечает:

— Когда ты повзрослеешь, Миша, то со временем все узнаешь. Речь идет о том, должен ли маленький горностай, как повелось, с неотвратимой последовательностью умереть, посадив два-три пятна на свой хорошенький мех, или может действовать непоследовательно и жить дальше с этими пятнами. Ты, надеюсь, видишь разницу?

— Дай-ка мне лучше кренделек, — говорит Миша, умиротворяюще махнув в сторону соседнего стола: попозже, да подождите же.

Пундт глотнул водки, залпом осушил кружку пива и сразу же глотнул еще водки — вот это хорошо! — и вдруг спросил:

— Вы давно здесь бываете, в этом ресторане?

— Уже полтора года, — отвечает Эккелькамп, — почти ежедневно, а вас, наверно, удивляет название, но все, что бывало с Берти, Берти — это хозяин, все значительное, случалось четвертого августа: родился, женился, провалился на экзамене, и даже тетушка, оставившая ему наследство, умерла четвертого августа. Вот откуда название.

— Но тогда вы наверняка знаете многих, кто сюда приходит?

— Многих знаю, еще бы.

— Знали и Харальда?

— Да, я знал и Харальда. Я часто встречал здесь вашего сына, его любимое место было вон там, под вентилятором, там, господин Пундт, мы, случалось, и о вас говорили. Знаете, как мы вас называли?

— Да, — отвечает Пундт. — Дорожным указателем. А встречались вы с ним где-либо вне этого ресторана?

— Он же учился на педагогическом, у нас было мало точек соприкосновения, — говорит Эккелькамп и внезапно удивляется: — Почему же он так поступил, почему?

Пундт молча смотрит куда-то вдаль, поверх столиков, взгляд его застыл; нет, он не задумался над ответом, скорее он сам напряженно ждет, что ему, да, ему, который так долго и безрезультатно всех расспрашивал, теперь на конец ответят, Эккелькамп или кто-нибудь другой из сидящих в зале. Своим застывшим взглядом, в котором читается упорное стремление получить ответ, Пундт, между прочим, вновь подтверждает правоту художника Бекмана, еще в давние времена отразившего в его портрете ту пытливую беспощадность, с какой он вынуждает собеседника открыто заявить о своих убеждениях.

Слышит ли Пундт, что рассказывает ему Эккелькамп через столик? Доходят ли до Пундта его слова?

Эккелькамп рассказывает, где он в последний раз видел Харальда за две-три недели до того, как это случилось, следовательно, за две-три недели до экзамена. Они встретились на Рыбном рынке в Санкт-Паули, ранним воскресным утром.

— Вы там бывали? Там продают не только всякие и разные дары моря, но все, что, как полагают продающие, имеет какую-то ценность.

Вот на этом-то Рыбном рынке стояли в то раннее утро Харальд и Лилли, у повозки, с которой празднично разодетый человек занимательной скороговоркой предлагал угрей. Потом они все вместе отправились вдоль рядов каких-то ошеломляющих товаров — в то утро предлагалось на удивление много бывших в употреблении водопроводных кранов — они искали старомодную птичью клетку, ее хотела Лилли.

— Уж такая она, эта Лилли: ей иной раз страстно хочется чего-нибудь, но стоит ей получить желаемое, как она тут же забывает, что хотела этого. Мы не купили клетки, а купили морскую свинку, Лилли уже давно хотелось свинку, и Харальд нес ее в коробке, а позже кормил в пивной, где мы завтракали. Нет, я не заметил, чтобы Харальд изменился. Потом мы сидели в пивной, критикуя никуда не годный порядок проведения экзаменов, и я хорошо помню, что у него нашлись веские доводы за то, чтобы в реформе этого порядка принимали участие и те, кто до сих пор не экзаменовался, именно они. Уходя, он потихоньку подарил морскую свинку ребятишкам — брату и сестре. «Лилли ничего не заметит, — шепнул он мне, — она не только не вспомнит, что хотела морскую свинку, но и то, что получила ее». Это была наша последняя встреча, на Рыбном рынке, в воскресное утро, Харальд вел себя как обычно: нетерпеливый слушатель, великий прожектер.

Валентин Пундт задвигался, опустил плечи, сложил руки, повернулся лицом к своему бывшему ученику. Слушать все это ему не легко, они же не просто поговорят и разойдутся, нет. Пундт понимает, что какую-то горькую пилюлю ему придется проглотить. Так что же случилось с Харальдом?

— А вы, господин Пундт, хоть раз с Лилли Флигге разговаривали?

— Нет, и впервые слышу это имя.

— Так ведь именно Лилли лучше, чем кто-нибудь другой, знала Харальда, и если уж кто вообще знает причины самоубийства, так это она. Именно Лилли Флигге, кипучая непоседа.

Пундт хочет, да, он и правда хочет знать, что объединяло этих двоих, точнее говоря — какого рода была их связь? Но подобный вопрос ученик Эккелькамп даже понимать не желает, он его попросту пропускает мимо ушей и вместо прямого ответа предлагает справку, которую у него еще вовсе не просили: если встать перед «Четвертым августа», понятно, спиной к двери и посмотреть налево, то увидишь наискосок, на той стороне, гастрономический магазин с шикарными витринами, а на пятом этаже, над этими витринами, — два огромных окна. Если в окнах горит свет, значит, Лилли дома, и с ней можно поговорить; это он узнал от Харальда. Все выслушав, старый педагог кивнул, он ни о чем не переспрашивает и ничем не выдает, решился ли он и на что именно.

Но тут Эккелькамп делает финт и возвращается, точно это само собой разумеется, к прежней теме разговора, — так вот, сегодня он хотел бы сказать, что, поскольку все признают временный характер всякого жизненного опыта, то последовательное поведение отнюдь не самое правильное. Если мы узнали, что наши взгляды преходящи, то нам, конечно же, нужно менять и свое поведение — время от времени. Не согласится ли с ним Пундт? Пундт, правда, не соглашается, но считает, что в этом утверждении «что-то есть», им обязательно надо еще поговорить на эту тему, быть может, при более подходящих обстоятельствах; а теперь он хочет одного — расплатиться. Но Эккелькамп протестует, бывший ученик настаивает на том, что он угощает своего бывшего учителя, и, пока его правый указательный палец совершает над столом круговые движения, означающие имущественные притязания, левой рукой он подает знак хозяину: за все плачу я, Берти.

Долгое, чересчур, пожалуй, многозначительное рукопожатие, прощание, за которым наблюдает весь зал, — может, мы еще встретимся здесь, в «Четвертом августа», почему нет? — и Пундт, застегивая на ходу длиннополое пальто, идет мимо столиков к выходу; его пронизывают взгляды юных посетителей, сопровождает их перешептывание, а он, прежде чем раздвинуть рукой портьеру, еще раз оборачивается назад, устремляет взгляд на ученика Эккелькампа, сосредоточенный, застывший.

Подтягиваясь на железных перилах, Валентин Пундт взбирается по цементным ступеням, пристально разглядывает сквозь завесу снега и дождя другую сторону улицы, вон гастрономический магазин, а на пятом этаже над ним два освещенных окна. В витринах магазина Пундт узнает господина Майстера. Перед ним плакат: господин Майстер, радостно улыбаясь, однако сознавая всю глубину своей ответственности, смакует на фоне цейлонского пейзажа самый лучший в мире чай. Над магазинами поднимаются грязные фасады старых, вместительных жилых домов, стены их возле невзрачных подъездов залеплены белыми эмалевыми табличками; здесь, как по договоренности, так и без оной, предлагают свои услуги главным образом представители трех профессий, без которых, кажется, в этом городе никто обойтись не может: адвокаты, зубные врачи, консультанты по налоговым делам.

Почему дверь подъезда не заперта? Пундт остановился в подъезде, читает напечатанные старинным плакатным шрифтом правила содержания дома, а они требуют, чтобы дверь зимой с восьми, летом с девяти часов была заперта. Этажом выше, над ним, затухают чьи-то шаги, вот их уже не слышно. Ни поворота ключа в замке, ни хлопающей двери. Пундт идет в глубь подъезда, выложенного двуцветной плиткой, проходит мимо высоких, по краю потускневших зеркал, уже шестьдесят лет взаимно контролирующих друг друга, мимо лифта, которым даже с риском для жизни нельзя пользоваться. Он читает таблички с фамилиями на дверях, всех, без исключения, выкрашенных в светло-коричневую краску — светло-коричневый цвет считается здесь «немарким», — на дверях гамбургского доходного дома, и хотя он сам того не хочет, но вынужден поверить, что за каждой дверью живут до девяти квартирантов и, кроме того, разместились консульства, филиалы издательств и даже секретариат какой-то академии.

А вот здесь живет Лилли Флигге; на визитной карточке нацарапана просьба звонить четыре раза. Пундт нажимает звонок, словно изучал азбуку Морзе, небрежно, но точно подает четыре коротких сигнала, отступает от двери и наблюдает за «глазком», на который вот-вот упадет тень; но «глазок» светится, и Пундт, полагая, что его не расслышали, звонит еще раз.

Кто-то идет, вот теперь кто-то идет: твердые шаги, они быстро, целенаправленно приближаются, слышно, что на ходу идущий напевает песенку, дверь не просто открывается, нет, она рывком распахивается, и на пороге появляется красный брючный костюм.

— Слушаю вас?

— Пундт, Валентин Пундт из Люнебурга.

Его фамилия, кажется, не тотчас доходит до сознания девицы и не открывает ему дорогу в длиннющий коридор, поэтому Пундт добавляет:

— Я отец Харальда.

Подвижное лицо под шапкой коротких локонов поднимается к нему, девушка с удивлением и недоверием переспрашивает:

— Отец Харальда?

— Да. Могу я с вами поговорить?

— Конечно, ну конечно же, хотя минута не совсем подходящая, о чем я должна сразу предупредить… идемте… не очень-то подходящее время, я как раз разгребаю свои залежи, упаковываю чемодан, навожу порядок… нет, нам дальше… дело в том, что завтра я уезжаю в Абердин, на целый семестр… осторожно, здесь две ступеньки… по обмену, в Абердин, но вовсе не собираюсь отказываться от комнаты, ее вполне может занять на это время кто-нибудь из сокурсников, ведь в Абердине я не останусь, наверняка нет… вот теперь налево… и знаете, в подобном случае сам собой напрашивается вопрос, не достаточная ли причина такой семестр, чтобы составить завещание, знаете, когда упаковываешь чемоданы, тобой невольно овладевают странные мысли, они и вам, видимо, не чужды… но вот мы и пришли, заходите, пожалуйста… да, на этот раз я дольше всего пробуду за границей.

Ну что твой пулемет, думает Пундт, тараторит — точно строчит из пулемета, а ни единой мысли, которую можно повторить, не остается.

— Надеюсь, вам не помешает, что в комнате такое разорение… присаживайтесь, пожалуйста… и если позволите, я буду упаковываться, а проигрыватель выключите.

И вот директор Пундт сидит в невыносимо светлой комнате с такой низкой мебелью, что невольно задаешься вопросом, почему бы вообще от нее не отказаться: от стола, к примеру, высота которого, на взгляд Пундта, не превышает высоты спичечной коробки, от кресел, что едва поднимают сидящего над полом и вдобавок заставляют его скрючиться, или от диван-кровати, на которой человек нормального роста, надо полагать, даже не сможет сидя раздеться. Все здесь низенькое, плоское, какое-то сгорбленное, все укорочено и точно приросло к полу, словно здесь ждали бури и постарались не оказать ей сопротивления, чтобы она растеклась в пустоте. Валентин Пундт не хочет, да и не может решить, какого определения заслуживает его поза; он как будто даже возлежит, во всяком случае он занял одно из кресел, и теперь ему представляется, что он растянулся на плоту и его куда-то гонит несущийся поток, выбрасывая на поверхность вокруг него свою добычу: туфли, скоросшиватели, плечики, баночки и флакончики, можно даже разглядеть свинку-копилку и, конечно же, книги, чемоданы, белье, разверстые дорожные сумки. Лилли Флигге в красных брючках фланирует меж дрейфующими предметами, вылавливает их, сортирует, укладывает и рассовывает по чемоданам, куда попадают и фотографии в рамках, вот сверху уже лежит Майк Митчнер.

Лилли снова позабыла, кто сидит в ее комнате, молча наблюдая, как она пакует чемоданы; а может, думает Пундт, она боится расспросов и воспоминаний и поэтому оттягивает разговор; но тут, стоя далеко от окна, и тише, чем обычно, Лилли внезапно обращается к нему. Она говорит:

— Я не знаю, зачем вы пришли, хотите ли вы мне что-то рассказать или хотите что-то от меня услышать, но знайте одно: мы с Харальдом расстались… За несколько месяцев до того, как это случилось.

Пундт смотрит на Лилли выжидательно, у нее в руках свитер, его молния разошлась, и Лилли, стоя под торшером у окна, пытается ее починить, но вот Лилли подходит к чемодану, шаг ее сопровождают какие-то хлопки — это хлопают широченные брюки с отворотами, как у плотников. Она прикладывает к себе свитер, пустые рукава забрасывает за спину, скептически разглядывает в зеркало свое мгновенное объятие со свитером, затем все так же на весу складывает свитер, и тот исчезает в дорожной сумке. Да, думает Пундт, ей надо бы прослушать лекции по упаковке вещей, хотя бы на вечерних общеобразовательных курсах.

— Мы расстались, да-да, по доброму согласию, точнее сказать, по-дружески. Мы понимали, что дальше так продолжаться не может, нет, не может.

— Но не это же послужило причиной его поступка, — говорит Пундт.

— Нет, это не послужило причиной, — отвечает она. — Всегда найдется тысяча причин, и уж по меньшей мере — две. У Харальда тоже была тысяча причин.

Она выдвигает какой-то ящик, начинает повязывать голову разными платками, яркими, цветастыми платками, в нерешительности разглядывает их в зеркало; в конце концов рывком сминает их и запихивает, пожимая плечами, в чемодан; в Абердине, надо думать, постоянные ветры, а потому платков нужно захватить побольше.

— Вы знали его лучше, чем кто-либо другой, — говорит Пундт. — Какие же это были причины?

— Я о нем знала не так много, и, уж конечно, не самое главное, — отвечает Лилли Флигге и, отвернувшись, шаря руками в раскрытом стенном шкафу, продолжает: — Но если уж вы спрашиваете и если мне позволено назвать вещи своими именами, так вот: очень давно, еще в раннем детстве, ему внушили нечто тревожившее его с каждым днем все больше и больше, это превратилось у него в манию, в одержимость, да, именно в одержимость, вот, может быть, вы мне и скажете, почему он постоянно гонялся за причинами, за оправданиями. Все ему надо было оправдывать и обосновывать, каждое свое отсутствие, каждую мысль или желание, и если он что-то предпринимал, так заранее старался обосновать свой поступок. Но удивительное дело: он, которому для всего требовались причины, оставил нас в неведении о причинах, толкнувших его на такой шаг.

Лилли вытаскивает из шкафа узел шерстяных гольфов, желтых, синих, красных, один за другим они выскальзывают из ее руки и падают в открытую сумку.

— Быть может, вам известно, что угнетало его больше всего?

— Харальда? Не знаю. Иной раз, когда у него не оказывалось сигарет, он пешком приходил сюда с Альте-Рабешитрассе, звонил часов в одиннадцать вечера, да-да, садился на пол — он любил сидеть на полу — и искал причины, объясняющие его поведение в определенных условиях, объясняющие его усилия, искал причины, объясняющие ту или иную политику. Он никогда не говорил о причинах, угнетавших его, за исключением одной, хотя он и не считал ее существенной, — об экзаменах.

— А если он скрывал эти причины?

— Он и скрывал. Конечно же, скрывал, иначе всего этого не случилось бы. Если уж вы спрашиваете, так я скажу: раз мы не знаем причин, так нам остается только предполагать, и я, я лично полагаю, что Харальд здорово умел скрывать страх.

Она захлопывает крышку большого чемодана, но замки не лязгают — огромная коробка печенья тотчас выпятила свой профиль из-под кожаной крышки, она не сплющивается даже под воздействием веса Лилли и мешает; что ж, значит, коробка отправится в путь в деревянном ящике с книгами, почему бы и нет…

— Страх? — переспрашивает Пундт. — Харальд скрывал страх?

— Он сидел здесь, а я работала, дело было давно. Он прочел в газете заметку, занявшую его мысли: какой-то парень поставил в Таймс-сквере, в Нью-Йорке, раскладной стульчик. Он сидел там целый день, а рядом с ним стояла канистра. Вечером он, написав несколько слов на клочке бумаги, протянул его первому попавшемуся прохожему, облил себя бензином и чиркнул спичкой. В записке стояло: «…и все это того не стоит». Он был студент, ему предстояли экзамены. Я работала, но помню, Харальд постукивал пальцем по этой оборванной фразе, отыскивал ее смысл, искал причины этого поступка, да, и решил, что то были страх и отвращение. Но конечно же, не перед самими экзаменами, а перед всем, что ожидало парня впоследствии. «…и все это того не стоит» — именно так и стояло в записке. Я полагаю, Харальд скрывал такой же страх. Если уж вы спрашиваете, то скажу: просто он чувствовал, что ему не справиться с теми требованиями, которые на него обрушились, да еще при его комплексе — все оправдывать и обосновывать… Какое-то объяснение надо же найти, если уж случилось такое дело, вот оно, мое объяснение.

Она опускается на колени перед многоцветным рядом туфель, в растерянности изучает их, хватает два-три целлофановых пакета, сует в них туфли и каждый свирепо обвязывает веревками. Куда же теперь эти пакеты? Тоже, значит, в ящик с книгами.

— Так вы, стало быть, не думаете, что своим поступком он выразил протест? — спрашивает Пундт.

Лилли Флигге энергично трясет головой.

— Это не целенаправленный протест. Хотя, конечно же, таким поступком он выказывает осуждение, конечно же, он явно говорит «нет». Но одно меня и сегодня еще удивляет: последний свой поступок он против обыкновения ничем не обосновал, а так и оставил нас в неизвестности.

Тяжело вздохнув, она окидывает взглядом багаж и те вещи, которые еще ждут, чтобы их упаковали.

— Что правда, то правда, господин Пундт, упаковывать чемоданы для меня истинная пытка.

Лилли идет в кухонную нишу, к раковине, на ходу извиняясь, что не может его угостить, — у меня как раз все кончилось ко дню отъезда; но Валентин Пундт только рукой машет — ладно, ладно, не беспокойтесь — и равнодушно следит глазами, как она подставляет под струю воды руки, прерывисто при этом дыша.

— Этому я научилась у Харальда.

— Чему?

— Освежаться таким способом.

Пундту дурно? У него приступ? Его скрутила внезапная боль? Он пытается подняться из низкого кресла, едва при этом не соскальзывая на пол, удерживается на кончике сиденья, застывает на миг, скорчившись, и, наконец, поднимается.

— Если хотите, — говорит Лилли Флигге, — можно пойти в «Четвертое августа», на минуточку, заглянуть только.

Но Пундт, от которого не укрылось, с каким смущением она его приглашает, с благодарностью отказывается, понимая, что ей еще предстоит решить неотложную задачу — пол все еще завален вещами. Теперь Пундту остается сказать одно: он весьма признателен, Лилли очень помогла ему во многом разобраться, он желает ей доброго пути.

8

Янпетер Хеллер против цветов, скорее даже не против цветов, а против — как он это называет — «унаследованного немцами дурного обычая», приходя в гости, тыкать хозяевам в нос букетом, это же одна из самых опостылевших и дурацких традиций, если человека приглашают в дом, так от него не ждут пакостей, и гостю вовсе не следует размахивать пусть даже недорогостоящим символом миролюбия.

Но Пундт настаивает на цветах; он охотно подчиняется насилию обычаев, коль скоро они приносят людям радость, он только не может решить, какие цветы подходят Рите Зюссфельд, может быть, гвоздики?

— Гвоздики, — заявляет Хеллер, — официально зафиксированы как излюбленные цветы немецких строительных рабочих, подрядчиков и архитекторов. Кто приглашает представителей этих профессий, тому не миновать гвоздик.

— Что же тогда?

— Меня не спрашивайте, — отказывается отвечать Хеллер, — я принципиально за спаржу.

Тут Пундт решительно кивает на желтые шары хризантем, они, кажется, подходят Рите Зюссфельд, да, он считает, что подходят: стало быть, хризантемы, но зелени поменьше. Продавец не замедлил поздравить Пундта с удачным выбором.

Пундт и Хеллер находятся у Эппендорфербаум, в девять начнется «эпический» завтрак; так нам налево или направо?

Валентин Пундт, а он несет цветы, и он вручит эти цветы хозяйке от их имени, знает дорогу; в том, что им приходится проделать этот путь, есть внутренняя необходимость: они идут, не теряя чувство локтя, вдоль мокрых фасадов, их обдувают умеренные вихри, что рыщут в поисках клочков бумаги и закинутых за спину шарфов. Они идут мимо почты, где эскадрон раздраженных почтальонов выводит из подворотни желтые нагруженные велосипеды, идут мимо аптеки и мимо «Дойче банк», который при любой погоде протягивает вам свою щедрую на грошовые кредиты длань; они идут, а ветер и снег пополам с дождем хорошенько их обрабатывают — у них мокрые лица, полы их пальто развеваются; теперь они сворачивают на Ротенбаумшоссе, и тому, кто обогнал бы их сейчас в машине, могло бы показаться, что пожилой человек куда равнодушнее, даже презрительнее реагирует на погоду, чем молодой.

Без шляпы, а главное, гордо выпрямившись — не съежившись в комок, как Хеллер, — он говорит, не боясь ветра, уносящего и коверкающего его слова. Он что-то спрашивает, он хотел бы знать, бывал ли Хеллер у Риты Зюссфельд?..

— Нет, нет.

— А знаете ли вы ее сестру или ее двоюродного брата?

— Тоже нет, не знаю.

— Но о Хайно Меркеле, о нем-то вы слышали или читали? Он наверняка будет на завтраке.

— Ничего не слышал, ничего не читал.

— Но ведь о нем так много… и по радио, и в печати, и какой иллюстрированный журнал вы бы ни открыли тогда… Археолог, его знаменитая книга «…А ковчег все-таки поплыл» — история кораблестроения до потопа…

Хеллер что-то припоминает.

— А не было ли такого фильма?

— Собирались снимать, Хайно Меркеля пригласили научным консультантом. Ковчег строили по его проекту… Он определял, каких зверей… Всех, вплоть до обычной полевой мыши… Все приготовления он сам… да… и когда уже собирались начать съемки, они получили предложение.

— Предложение?

— Кинокомпания получила анонимное письмо с предложением. Кто-то хотел взять на себя охрану животных, находящихся в ковчеге… Понимаете, за плату. А они не могли себе этого… и после второго письма. И вот тогда-то…

— Что?

— На его дежурстве. Они установили дежурства. Но третьего письма не последовало. Во время его дежурства начался пожар. Загорелся ковчег с животными. Его тяжело ранило. Ковчег сгорел со всеми животными, и с тех пор…

— Что с тех пор?

— Вы сейчас с ним познакомитесь, с Хайно Меркелем.

— Так, значит, фильма не было?..

— Нет. Но сдается мне, что где-то я его… Сейчас нам направо, — говорит Пундт, вытирая слезящиеся глаза. — Вон на той стороне живет госпожа Зюссфельд.

Они наискось пересекают улицу, и на той стороне их уже ожидает, качая головой, здоровенный детина с бульдожьей челюстью, он грубо набрасывается на них, желая тотчас знать, зачем и для кого наносят на мостовую полосы пешеходных переходов, а также хочет тотчас получить удовлетворительный ответ на вопрос, что стало бы с ними, ежели бы автофургон-экспресс не сумел вовремя затормозить.

Что на это скажешь? Хеллер, которого раздражает выговор, но забавляет вопрос, указывает верзиле на острую нехватку персонала в полиции и предлагает ему обратиться в ближайшее отделение. А пройдя в низенькую калитку, уже в крошечном палисаднике, Хеллер говорит Пундту:

— Вспомогательная полиция. Нигде в мире нет такого количества вспомогательных полицейских, как у нас.

Пундт, кажется, и не слышит его слов, он уже нацелился взглядом на звонок, и тонкими пальцами срывает бумагу с букета — какие прекрасные астры, скажет сейчас Рита Зюссфельд. И все-таки он ждет, пока Хеллер не останавливается рядом с ним на ступеньках; только теперь он нажимает кнопку.

Они слышат, как к двери идет Рита Зюссфельд, она идет, выставив руки, волосы она только что вымыла, и они еще не высохли, а платье на ней болотного цвета; она, улыбаясь, открывает дверь и говорит:

— Добро пожаловать, убийцы вы этакие, вот и мою историю вы прикончили.

— Она умерла легкой смертью, — говорит Хеллер.

— А это мы принесли вам в утешенье, — добавляет Пундт. — Надеюсь, цветы в вашем вкусе?

— Какие прекрасные астры, — восклицает госпожа Зюссфельд и, указывая на вешалку, добавляет: — А здесь можете повеситься.

Вот так, теперь они гуськом шагают в столовую, впереди Рита Зюссфельд, — молния на ее спине затянута только до половины, может, крючки бюстгальтера притормозили ее ход; им навстречу, поднявшись, как по команде, с древней-предревней софы и протянув приветственно руки, идут Марет и Хайно Меркель. Они так бесшумно выдвигаются с заднего плана, что создается впечатление, будто сошли с одного из бесчисленных портретов, изображающих тощих зайцеголовых предков, кои взглядами подвергают посетителей проверке на платежеспособность, или высвободились из нескончаемого ряда бюстов, застывших в безглазом величии, ожидая наступления следующего ледникового периода.

…Разрешите познакомить. О вас я уже много… Очень приятно… Весьма рад лично познакомиться… Очень приятно. Только не крест-накрест. И я также весьма рад… А теперь, пожалуйста, к столу.

Янпетер Хеллер, которого не только это знакомство, но вообще любое знакомство раздражает, глядит на накрытый стол и представляет себе: в следующий миг на эти умопомрачительно крохотные горшочки и мисочки, наполненные овсяными хлопьями, хрустящими пшеничными зернами, корнфлексом и кукурузой, налетят тучи окрестных птиц, которые уже собрались в саду и только поджидают сигнала Риты Зюссфельд. Жалкие ржаные печеньица, белесые гренки, едва различимые кусочки ветчины и наперстки с джемом, да это же наверняка, думает он, птичий завтрак; воробьи и зяблики вот-вот влетят, чтобы, бранясь и растопырив крылья, наброситься на корм. Да тут и думать нечего, это, конечно же, птичий завтрак.

— Пожалуйста, угощайтесь, ешьте, пожалуйста, и вы, господин Хеллер, — говорит Марет, сестра Риты Зюссфельд, одетая во все черное, и, подавая пример, накладывает три пшеничных и четыре кукурузных зернышка на свою тарелку, после чего утомленно вздыхает и, скосив глаза, скептически изучает всю эту груду, как бы решаясь на непосильное дело, но внезапно с какой-то неожиданной радостью начинает поглощать еду. Рита Зюссфельд следует ее примеру. Хайно Меркель следует ее примеру, а что делает Валентин Пундт?

Старый педагог, у которого вкушенное с утра «Истошное кукареку» точно запалило костер в желудке, опустошает, крутанув ножом один-единственный раз, масленочку, опустошает, вертанув ложкой, мисочку с джемом, шлепает то и другое — масло и джем — на два хрустящих хлебца, наклеивает на каждый намазанный хлебец ненамазанный, что кажется ему, однако, недостаточным, и складывает двойные хлебцы в четырехэтажный бутерброд, в который с аппетитом под недоумевающими взглядами сестер впивается зубами. Сразу можно понять, что Пундт, назвавший про себя их трапезу «завтраком добропорядочных должников», полон решимости не лишать свое тело пищи, которую оно привыкло получать по утрам; а потому Хайно Меркеля перестраховки ради посылают дополнительно за хлебом, вдобавок поручают принести помидоры и сыр.

— Чаю, пожалуйста, кто хочет чаю с сахаром?

Разумеется, Хеллер, он протягивает Рите Зюссфельд чашку и слышит, что она спрашивает, неужели же вместе с ее предложением погиб весь их проект; ведь у них всего две возможности: либо просить, чтобы их освободили от договорных обязательств, либо продолжать работу, надеясь откопать все-таки модель живого примера, который все примут единогласно. Она признает, что при составлении хрестоматии для немецких школьников тексты именно в раздел «Примеры из жизни — жизнь как пример» следует отбирать наиболее тщательно; три предложенных текста не выдержали испытания; следовательно, можно либо подать в отставку, либо продолжать работу. Она просит у них четкого ответа, присутствие ее сестры и двоюродного брата пусть их не смущает, те в курсе дела и привыкли к жарким спорам. Итак, что же будет?

Они сидят в светлой, битком набитой вещами столовой, теснимые бюстами и портретами, и, ничуть не удивляясь резкости поставленного вопроса, молчат в нерешительности; слышно лишь легкое похрустывание хлебцев, поскребывание, пережевывание и прихлебывание. В одном Пундт уверен: если они откажутся от заказа, найдутся другие, кто его примет, и у тех, других, надо думать, не возникнет никаких трудностей, они слепят желаемые примеры и запекут в страницы хрестоматии. Быть может, только из-за это го им следует продолжать, только чтобы предотвратить подобный конец; а теперь, пожалуйста, передайте-ка мне помидор.

Хеллер придал кусочкам сахара вращательное движение, он не отрывает глаз от чашки, от кончика чайной ложки, которой гонит по кругу обломки сахара, и спокойно, пожимая плечами, признается, что предвидел все заранее — вот эту минуту, когда им ничего другого не останется, как только ответить на вопрос: ехать ли по домам или продолжать работать под новым девизом. Вся беда в теме, в немыслимой задаче, в зафиксированном авторитетами требовании — преподнести молодежи педагогический колосс. Они же убедились: все предложения изучены и отброшены, так будет и в дальнейшем, они станут метаться, изучая и отбрасывая те или иные примеры, станут предлагать примеры только для того, чтобы их отвергать, да, они не договорятся только из-за темы — живой пример, только из-за ужасающей спорности подобного явления; может, кто-нибудь и удивлен, что они при первой же попытке потерпели поражение, — он, Хеллер, ничуть этим не удивлен. Что до него, так лучше всего, считает он, оставить бесполезные поиски, отказаться от заказа, снабдив, быть может, свой отказ примечанием, что-де все исследованные примеры при ближайшем рассмотрении оказались никчемными муляжами официальной воспитательной системы, но, разумеется, выразить это следует иначе. Аванс возвращать не требуется, поскольку два раздела «вписались» в книгу. Впрочем, они разъедутся по домам в приятном сознании, что избавили бесчисленное множество школьников от страха. Янпетер Хеллер поднимает взгляд, однако не ищет противников, нет, он знать не желает, согласны ли они и в какой мере с его предложением, он отворачивается и смотрит в окно, разглядывает грязный сад, где взъерошенная живая изгородь давно капитулировала и не сопротивляется больше ветру.

Пундт хочет что-то сказать? Он хотел было, но раздумал, он как раз подцепил помидор ножом, энергично режет его на куски и куски эти не поедает, а, к удивлению обеих сестер, укладывает, посыпав зернами кукурузы, на ржаные лепешки, после чего с артистической, надо ему отдать должное, ловкостью закидывает их в рот, пропихивает в самое горло, и глаза его каждый раз при этом вылезают из орбит. Рита Зюссфельд — а она ест не только торопливо, но и машинально — давным-давно проглотила свои овсяные хлопья и теперь готова закурить; сжимая сигарету в губах и нервно барабаня пальцами по столу, она говорит, что хотела бы услышать от Хеллера, не потому ли потерпели они провал, что недостаточно четко обговорили характерные особенности, которыми должен обладать современный живой пример. Какие это должны быть особенности? Вот она думала, кстати говоря, о том, что пример должен обладать актуальностью, может быть временной и даже ограниченной, думала и о том, что примеры следует менять с изменением обстановки, скажем так: соответствующие обстоятельства определяют, какое поведение считается примерным; другие обстоятельства потребуют иных решений. Если они будут опираться на ограниченный определенным сроком период, на право отказаться от предложенного примера, то, может быть, в этом случае найдется пример, который всех удовлетворит? Вся суть в сдержанности рекомендаций.

В этом Янпетер Хеллер не сомневается, если уж нужен пример, так ему хотелось бы, чтобы он был одновременно сдержанным и проблематичным — таким примером с одинаковым успехом может стать трус, или мародер, или возмутитель общественного спокойствия, — однако, чем усерднее занимается он, Хеллер, проблемами их задания, тем беспощаднее говорит себе, что любой предложенный пример в конечном счете с педагогической точки зрения оскорбляет молодых людей: вы, мол, слишком глупы, чтобы прокладывать собственный курс, вам необходимо всякий раз видеть торчащий впереди маяк, вот и ищите постоянно глазами царя Леонида, Швейцера, Кеннеди, пусть постоянно дают вам советы. Но разве не входит в задачу воспитателя подготовить ученика к неизбежным крушениям надежд, к ошибкам, к разочарованию, к решимости идти на риск? Разве верно поступают педагоги, если пытаются лишить молодого человека собственного жизненного опыта, ведь только личный опыт способен дать ему верное видение реальной жизни? Вместо того чтобы ставить на пути молодого человека заслоняющий перспективу пример, не лучше ли попытаться развить у него собственные критические способности? Он, Хеллер, ничего не может с собой поделать, но, честно говоря, живые примеры представляются ему принудительным ассортиментом для малых детей, глупцов и просто слабоумных!

Пундт ищет яйцо, но находит только редиски, секунду-другую он недоуменно разглядывает их, словно с ними можно поступить как-то иначе, а не просто съесть; внезапно он начинает резать их на мелкие кусочки, азартно смешивает эти кусочки с ветчиной и накладывает изобретенное сию минуту кушанье на гренок.

— Обязательно тоже попробуйте, дорогой коллега Хеллер, тут вам и сочная свежесть, и почтеннейший вкус копчености в неизвестном до сей поры сочетании. Но, вообще говоря, я не разделяю вашего мнения.

Широким жестом попросив внимания, директор Пундт отмечает, что у них, совершенно очевидно, все еще нет единодушного понимания, каким же должен быть живой пример. Тут говорили, что его задача — возместить собственные критические способности, что это дельный свод правил на все случаи жизни, в котором можно найти ответы на все вопросы, имеющие принципиальное значение.

Ему, Пундту, живой пример видится совсем иным. Пример, каким он представляется Пундту, должен дать толчок развитию критических способностей, именно с его помощью можно испытывать различные ситуации; он демонстрирует возможности, кои скрываются в том или ином случае; он, такой пример, наглядно объясняет, что происходит, если ему следовать безоговорочно.

— Наш девиз, наш, мы со всей ответственностью можем сказать, педагогически осмысленный девиз должен звучать так: самопознание путем перевоплощения. Способность ставить себя на место другого человека — и так познавать самих себя. Ставя себя на место другого, мы познаем то, что связывает нас, а также то, что нас разделяет, мы соглашаемся с чем-то, но мы и отмежевываемся от чего-то, мы рассматриваем то, что считаем достойным испытать, и учимся пониманию. Дело не в том, чтобы повторить, а в том, чтобы увидеть разницу, и, если я не ошибаюсь, это, безусловно, связано с критическим подходом. Нельзя ли мне еще чаю?

Вот это речи в духе Риты Зюссфельд. Она обнаруживает в словах Валентина Пундта «ошеломительную близость» к своим взглядам и, поддаваясь чудодейственности легкого головокружения от первой сигареты, констатирует, что у них, кажется, намечается общность взглядов, а при этом уже можно кое-что предпринять. Она подозревает, что разногласия и даже уныние проявились у них только потому, что они привлекли неподходящие примеры; судовой врач, который уклоняется от своих истинных обязанностей, часовой, который скрепя сердце помогает беглецу, и, что уж скрывать, мать, которая поступает вопреки своим чувствам. Примеры отобраны были с лучшими намерениями, чего, однако, оказалось совершенно недостаточно. Им следовало подготовиться иначе. Как? Ну, поначалу хотя бы назвать требуемые качества истинно живого примера, а затем уже искать соответствующие образцы; но теперь у нее есть предложение. Она вовсе не готова все бросить и распрощаться с ними, а потому предлагает, чтобы каждый изложил свой запасной вариант, она надеется, что у каждого из них был таковой при подготовительной работе, то есть второй, запасной пример, который они не обнародовали, считая, что он не выдержит испытания. Какой в этом смысл? По крайней мере они смогут их сравнить, а она, Рита Зюссфельд, всегда была любительницей сравнений.

— Так давайте же изложим вкратце эти варианты, и пусть они будут нашим прощальным подарком друг другу. Вот в двух словах мой запасной пример:

В рыхлом песке у северогерманских берегов увязло судно, команда отреклась от него, спасательная служба отреклась от него, и только зимние бури бушуют над ним. Фотографии, которые делаются с интервалом в месяц-другой, ясно показывают основательную работу моря и ветра: надстройки на палубе разбиты, корпус судна погружается все глубже и глубже, угол крена все увеличивается; всем ясно, что судно погибло. Через полтора года владелец небольшой частной спасательной фирмы покупает эту развалюху, хотя все его отговаривают и предостерегают. Он снаряжает спасательные суда и весной начинает работы прежде всего по расчистке прохода в песке. Спокойное море, умеренные ветры — погода ему благоприятствует, но первая же попытка отбуксировать судно кончается тем, что переворачивается буксир, работы приходится прервать. В конце лета они предпринимают новую попытку, расчищают проход, поднимают обветшавшее судно, и оно начинает понемногу двигаться за буксиром, во всяком случае оно отделяется от грунта. Но больших результатов спасательной фирме не удалось добиться, а осенью работы вновь пришлось прекратить, ибо в период штормов флоту не разрешено находиться в открытом море. Они ждут до весны, владелец одалживает денег, и снова прежде всего приходится углублять проход, но внезапно разражается шторм, нескольких человек из команды смыло в море, спасательные работы вновь прерывают. Все советуют владельцу бросить это безнадежное дело, и настойчивее всего — жена, но он предпринимает еще две попытки, и до начала осенних штормов ему удается наконец выволочь старую посудину из песка.

Судно всплыло, море в тот день настроено мирно, в напряженной тишине старую посудину буксируют к берегу. А ночью над морем встал туман, и в тумане спасенное судно протаранил канатный паром.

— Вот так, — говорит Рита Зюссфельд, — в общих чертах, наметки моего запасного варианта: пример упорства, о котором можно лишь мечтать.

Никто не спешит высказаться, пока не спешит; Пундт добывает последние кукурузные зерна из фарфоровой миски, Хеллер не в силах оторваться от гравюры; она изображает сцену средневековой охоты, очевидно травлю кабана, во время которой два конных охотника, как ни странно, пронзают копьями не мирное на вид животное, а возбужденных охотой яростных псов.

— Разве у вас, господин Пундт, нет в запасе варианта?

Как же, как же, но после всего, что он понял из обмена мнениями, ему даже и говорить о нем не хочется, ну, а если уж, то очень коротко, ибо пример, который он собирается предложить…

— Итак, представьте себе зал ожидания на вокзале, пустой, плохо освещенный, время — вечер. Каждый бывал на таком вокзале. И не один раз приходилось видеть такую картину. На посыпанном песком деревянном полу лежат военнопленные, они готовятся ко сну. Поезд, который отвезет их в лагерь, ожидается только утром. У окон, у выхода из зала, у двери в уборную прикорнули уставшие часовые. Поздний вечер, солдаты уже давно спят, на станцию прибывает транспорт, который идет в противоположном направлении. Этот поезд везет домой солдат, отбывших свой срок плена. Разные транспорты, разные направления, разные настроения. В полночь бывших военнопленных так же впускают в зал ожидания, а через зал протягивают веревку, чтобы солдаты не перемешались. Но в возникшей тесноте не избежать соприкосновения, кое-где солдаты из разных транспортов лежат рядом. Ведь все это вполне можно себе представить.

Вот так именно лежат два солдата, пожилой, у которого плен уже позади, и очень молодой, которому все еще предстоит. Тела их соприкасаются, лица их так близко друг от друга, что они перешептываются, не боясь, что их услышит часовой. Пожилой шепотом расспрашивает молодого, поначалу отметая все его пустые страхи и всякие слухи, просит рассказать все, что он помнит о родине, — оба они из одного города. Не думайте только, что сейчас они обнаружат родство или что общие воспоминания об улицах, площадях, запахах определят концовку ночного разговора. На прямой вопрос пожилого молодой солдат отвечает, что собирался стать орнитологом, потом они поговорили об условиях жизни на родине, и под конец пожилой солдат посоветовал молодому хорошенько выспаться. В те времена люди научились спать в любых условиях, разборчивыми быть не приходилось. Когда молодого солдата разбудили, его транспорт уже отошел, тот транспорт, который вез солдат в плен. В кармане шинели он нашел деревянную птичку и документ, отпускное свидетельство. Солдаты выстраиваются на перекличку, число совпадает, им разрешено сесть в поезд, у которого сменили паровоз.

— Вот, — говорит Пундт, — это мой запасной вариант, и вам вовсе незачем высказывать свои соображения, у меня, я полагаю, куда больше возражений против этого примера, чем у вас. В рассказе все совершается без единого звука, однако невозможно не услышать его громовых призывов. А сколь часто мы попадаем в плен, не правда ли, сколь часто нам предоставляется миг, когда хотелось бы заполучить чужую судьбу. Пример без надлежащего урока, без по крайней мере приемлемого урока мы не вправе предлагать молодежи. Позвольте мне взять еще джема и хлебец.

Все наблюдают, как Пундт налепил точно рассчитанным движением горку обезжиренного творога на хрустящий хлебец, все ждут, что стоит ему откусить, и тут треснет фанера, лопнет сухая штукатурка да мыши вгрызутся в плинтуса, но ожидаемых звуков, какими обычно ошеломляет хрустящий хлебец, не последовало, очевидно хлебец намок.

Теперь наступила очередь коллеги Хеллера, никто, однако, не предлагает ему обнародовать свой запасной вариант, никто и не ожидает от него такового; а потому вполне оправдано удивление, которое вызывает Хеллер своим спокойным замечанием, что он принес не просто вариант, но, как он полагает, вполне пригодный пример, и он потому только скрывал его, что их задача в целом ему все менее и менее по душе; он же решительно против любой педагогической амброзии. Не ратуя за свой пример, он его просто сейчас продемонстрирует, если не для оценки, то для сведения.

— Итак, представьте себе затопленную территорию, к примеру северогерманскую низменность после шторма. Мимо верхушек деревьев плывет в сумеречном мраке плот, связанный из канистр, и направляется к брошенным домам. На плоту сидит старик, вокруг него навалены ящики, узлы. Самодельным веслом он приподнимает провисшие, упавшие в воду телефонные провода и проскальзывает под ними. Он гребет не торопясь, но упорно, вода стоит неподвижно. Как только появляются моторные лодки саперов, старик укрывается в ветвях деревьев и выжидает, пока они не скроются из виду. Я опускаю его наблюдения, меры предосторожности, его нескончаемые монологи, которые он ведет в самом рассказе. Старик гребет к отдаленному дому, объезжает его, неторопливо подплывает к верхушке водосточной трубы. Слуховое окно на крыше открыто. Старик привязывает плот. Через слуховое окно забирается в дом, видимо принадлежавший крестьянам-садоводам, многие поколения которых жили в этих местах. Терпение и бережливость принесли им достаток. Старик открывает шкафы и комоды, те, что успели внести на чердак, но не вывезли. Он перерывает корзины. Перебирает вещи, висящие на железных крюках, ввинченных в потолочные балки. То тут, то там он находит кое-что стоящее и либо заталкивает находки в мешок, либо несет к слуховому окну. Вторично обшаривая один из шкафов, он, кажется, наткнулся на самую ценную находку — старинный серебряный убор, он тотчас выносит его на плот и прячет в водонепроницаемый мешок. Теперь старик быстро развязывает узлы веревок и уже хочет отплыть, как вдруг слышит жалобное хныканье. Его это ничуть не касается, бесшумными ударами весла ой гонит свой плот прочь, поначалу торопливо, потом все медленней, чувствуется, что у него созревает решение: он гребёт назад. Под крышей он находит женщину с грудным младенцем, и, хотя понимает, что она все видела, он берет ее на плот. Ни словом не обменялись они в пути. Под нескончаемое бормотание старик гонит плот к горизонту, туда, где вырисовывается станция железной дороги, где горят огни. Там находится спасательный пункт. Ни слова на прощанье, ни слова благодарности, не сам он, а другие помогают женщине перебраться с плота на сушу, а она, зная, что у него в мешке, даже не смотрит ему вслед, когда, отказавшись от хлеба и горячего кофе, он торопливо оттолкнулся и поплыл прочь, в утихомиренную водную пустыню.

— Ну вот, — говорит Хеллер, — вот он, мой пример, который я хотел вам продемонстрировать, я не жду, что вы сейчас обсудите его пригодность, но, если хотите, эта история поможет вам понять, чему я придаю большое значение — если уж живой пример, так он должен знакомить нас с жизненной ситуацией.

Пундт хотел, очевидно, что-то сказать, но раздумал, заметив, что и Рита Зюссфельд вовсе не собирается подробно анализировать предложение, а, подгоняемая грозными взглядами сестры, щеточкой для крошек усердно сметает в маленький совок кучку пепла, что образовалась у ее чашки.

Пресыщенные вариантами, но недовольные, устремив взгляды куда-то в пространство, они с трудом выносят воцарившееся молчание, которое, видимо, означает лишь одно: они отказываются от заказа, они расстаются; Пундт и Хеллер уедут с послезавтрашним поездом — один в Люнебург, другой в Дипхольц.

Тут впервые шевельнулся Хайно Меркель. Стеснительный, тщедушный, он старается держаться так неприметно, что его никто не замечает, но ему, видимо, только того и надо — чтобы его не замечали; он хотел бы, раз уж он слышал все их дебаты, кое-что сказать. Или присовокупить. Или, если позволено будет, высказать свой личный взгляд на обсуждаемую тему. И, опустив глаза, то заплетая в косицы бахрому вязаной скатерти, то связывая узелками и снова распутывая их, он просит у Марет разрешения и наперед предусмотрительно извиняется за все, что собирается сказать. Итак, вдохновляющие примеры: в нашей памяти это замороженные чудища, побуждающие нас почитать героизм. Но на это, так он полагает, у нас не хватает ни времени, ни понимания. Бесспорно, однако же, что достойные поступки, которые можно назвать примерами, все-таки совершаются. Что же придает этим поступкам современное звучание? По его, Хайно Меркеля, мнению, следующее: они не только обязывают нас к чему-то, но допускают возражения. Скажем так: сегодняшний живой пример может быть образцовым и весьма спорным. Сегодняшний пример — это нечто хаотичное, он одновременно преподает нам самые разные уроки. Вот, к слову сказать, один такой пример.

Археолог поднимает голову, медлит, точно ощутив сомкнувшееся вокруг него кольцо ожидания, а потом торопливо говорит:

— Люси Беербаум, — и повторяет чуть тише, — Люси Беербаум с нашей улицы. Мы знали ее, когда она была жива. Она обладает всеми желательными для примера качествами.

Стоит ли задерживаться на описании различных выражений лиц, с какими было воспринято это предложение? Марет, к примеру, ошеломленная неожиданностью, перестает дышать; Рита Зюссфельд в сомнении покачивает головой, словно коняга с голынтинской пивоварни; директор Пундт начинает яростно жевать, до безобразия искривив свои бескровные губы, а Хеллер просто-напросто пожимает плечами, признавшись: ему это имя ничего не говорит. Хайно Меркель так и думал, что к его предложению отнесутся с недоумением, он предвидел, что они будут удивлены, что они усомнятся; он выжидает, он не берет обратно свое предложение.

— Но ты же знаешь, она была большим оригиналом, — говорит Марет, — и позволяла себе чудачества.

— А разве в каждом достойном примере не скрывается оригинал? — вопросом отвечает Хайно Меркель.

— Да, да, вполне возможно, — кивает Марет, — но ее отношение к вещам, вот хотя бы к собственному дому. Где на нашей улице ты еще найдешь дом, выкрашенный в такой вызывающе розовый цвет? В конце-то концов ей было всего под шестьдесят.

— Я дважды была у нее, — говорит Рита Зюссфельд, — в ее доме, где весьма ценили свободное пространство в комнатах. Я брала у нее интервью, когда она получила от французов «академические пальмы»[7]. Она просила, чтобы я задавала только деловые вопросы и никаких личных.

— Актриса? — спрашивает Пундт. — Она была актрисой, эта Люси Беербаум?

— Биологом, — отвечает Хайно Меркель, — она была ученым с мировым именем. Она умерла почти два года назад. Умерла здесь, на нашей улице.

— Добровольно, — добавляет Марет, — да, Люси Беербаум умерла добровольно. Длительное голодание привело к полной потере сил, ее организм не способен был сопротивляться болезням.

— Она вызывала много споров как человек, — говорит Хайно Меркель, — она вызывала много споров как ученый, вот вам вполне современный пример из жизни.

Тут Хеллер, который до сей минуты даже имени Люси Беербаум не слыхал, пожелал на вполне законном основании узнать, по какой причине эта женщина голодала и даже умерла от голода. Хайно Меркелю, кажется, очень важно, чтобы никто другой не отвечал на этот вопрос: опустив голову, он торопливо бросает слова, нанизывает даты, мнения, события, выявляет стершиеся приметы, на которые просит обратить внимание, которые просит проанализировать.

— Все началось двадцать лет назад. Надо вам сказать, что Люси Беербаум родилась не в наших краях, родители ее, правда, жили несколько лет в этом городе, но сама Люси родилась в Греции, а приехала сюда двадцать лет назад. И жила здесь со своей экономкой Иоганной. В Институте генетики она руководила лабораторией. Долгое время в ее доме жили две племянницы, примечательные главным образом тем, что доказывали, какими различными чертами могут обладать родные сестры. Каждое утро Люси Беербаум — рассеянная, но неизменно дружелюбная — шла к трамвайной остановке и частенько запаздывала ответить на приветствие. Как и во что одеваться, она определяла только сама. Ее строгий и все-таки девически-нежный профиль мог послужить моделью для чеканщиков монет. Каждую среду вечером в ее доме происходили дискуссии. В кругу избранных студентов она обсуждала свои общественные и политические убеждения. Всем была известна ее исключительная скромность, ее повседневная домашняя жизнь шла словно между прочим. Когда в стране, где она родилась, власть захватили военные, она уволилась из института. А когда узнала, что друг ее юности и кое-кто из ее коллег арестованы и отправлены новыми властителями как политические заключенные на какой-то остров, она на свой лад выразила им свое сочувствие: поселилась в комнатке тех же размеров, что и камеры заключенных, жила в тех же условиях, что и заключенные. И хотя в институте нуждались в ее сотрудничестве, она отказывалась жить иначе, чем живет заключенный, как она это понимала. Врача, который ее пользовал, она не желала видеть слишком часто. Она отказалась от чтения книг, на письма отвечала очень редко, а если и отвечала, то количество слов в письме соответствовало количеству, разрешенному заключенным. Директора института она как-то попросила придерживаться времени, которое установлено для посещения заключенных.

Экономка Иоганна, долгие годы служившая у Люси Беербаум, дважды брала расчет в период добровольного заключения хозяйки, считая, что не может пренебрегать своими обязанностями, как того желает Люси; но оба раза она уже через несколько часов возвращалась. Многое можно рассказать об изменении обстоятельств жизни Люси Беербаум, явившихся следствием добровольных лишений, многое об отношениях Иоганны и Люси Беербаум, которая распорядилась, чтобы в доме все шло по заведенному распорядку, как если бы ничего не стряслось. Однако после того, как Люси голодала восемьдесят восемь дней, стало совершенно очевидно, что она переоценила свои силы.

Все это доказано; и тем не менее многое в ее жизни осталось загадочным и недоказуемым, хотя кое-что уже написано о невероятном самоаресте Люси Беербаум, есть даже пьеса, ее премьера уже состоялась. Судя по всем записям и статьям, которые Хайно Меркель сохранил и собрал — только что вышла еще и романизированная биография, — выясняется, что образ этой скромной, не слишком еще старой женщины едва ли поддается описанию: вот ты ухватил с достоверностью одну черту, но внезапно весь облик начинает расплываться, вот ты после многих усилий определил исключительность этого человека — и тут же обнаруживаются его будничные черты, снижающие весь образ. Но именно подобная жизнь, всеми засвидетельствованная, может дать им материал, из коего они создадут нечто пригодное в духе своей задачи, настоящий живой пример, который нужно утвердить, в котором можно и усомниться. Но его еще требуется создать, доискаться, от шелушить от избыточных сведений.

Он, Хайно Меркель, предоставляет им решать. И готов сотрудничать с ними. Готов выложить на стол все собранные материалы. Он будет рад, если попытка Люси Беербаум — смелая и безнадежная акция солидарности — заслужит их внимания, и когда-нибудь молодежь станет ее обсуждать, в том или ином плане. Он, правда, тоже считает, что жить без вдохновляющих примеров куда достойнее человека, но в этом случае есть, быть может, смысл задуматься над тем, какими чертами должен обладать кумир с точки зрения современников.

Что скажет Хеллер на это предложение? Именно Хеллер, столь откровенно готовый все бросить и уехать. Он собирался было что-то сказать, но его опередила Рита Зюссфельд, заявив, что высветлить все до единой подробности жизни Люси Беербаум и преподнести их молодежи — задача нереальная, более того, если уж вообще это делать, так нужно ограничиться какой-то частью ее жизни, каким-то событием, которое, как его ни поверни, говорило бы за себя, подавало бы сигналы.

— Займемся, значит, ажурным выпиливанием, — бурчит Хеллер, — каждый вооружится пилкой, что-то рассчитает и вычертит, мы выпилим из сей сподручной фанерки, то бишь биографии, самые плодоносные кусочки, а потом все склеим. Что ж, это почти творчество.

А директор Пундт? Он прикрывает глаза, складывает руки на столе и объявляет: да, он кое-что видит, кое-что уже возникает и оформляется, а именно убежденность, что они напали на верный след.

— Что-то в этом есть, — говорит он, — что-то уже вырисовывается, еще не очень конкретно, но уже можно распознать обнадеживающие штрихи. А чаю больше нет? Пустяки, ради меня не стоит заваривать свежий, но леденец я на закуску позволю себе.

Марет просит не слишком считаться с ее мнением, она просто не придает такого большого значения Люси Беербаум, не представляет себе, как из ее жизни можно извлечь столько поучительного, чтобы тотчас возникла хрестоматийная фигура; слишком долго жили они по соседству, слишком часто наблюдала она ее странности; она, Марет, никак не представляет себе Люси Беербаум вдохновляющим примером, даже в период своих весенних мигреней.

Световое табло, думает Янпетер Хеллер, даже этот скромный, этот робкий протест, вспыхивает точно световое табло, и нам следует уделить ему достаточно внимания и по достоинству оценить; но, если уж на то пошло, нам следует помнить, что многое, очень многое остается еще в тени.

И он говорит:

— Кое-что нам неизвестно, многие вопросы остались открытыми, но у нас есть право выбора. Да, да, Люси Беербаум — достойный объект, чтобы предпринять еще одну попытку.

Рита Зюссфельд взглянула на Хеллера, и взгляд ее выражает удивленную благодарность, ей хотелось бы кивнуть ему, улыбнуться или дать понять, какое единодушие обнаружилось в их мнении, но Хеллер не поднимает глаз.

— Все, что я собрал, — говорит Хайно Меркель, — я предоставлю в ваше распоряжение. Моя подборка облегчит ваши поиски. Скажу вам наперед: вы сделаете необычайные открытия и наверняка найдете то, чего до сих пор не нашли. Подождите секундочку, материалы у меня в комнате.

— Ну, если я не ошибаюсь, — произносит Пундт, — завтрак оказался небесполезным.

— Все-таки я заварю вам свежего чаю, — говорит Рита Зюссфельд, — теперь и мне захотелось.

9

Станция городской железной дороги Ландунгсбрюккен. Как бы ее получше изобразить? Сделаем высокую насыпь, проложим по ней рельсовый путь — часть Портового кольца, затем соорудим перрон, хотя и крытый, но не защищенный от сквозняка; теперь надо увешать стены рекламой обувных и страховых фирм и позаботиться о ящиках с прорезью, куда пассажир мог бы бросить использованный билет, — и вот станция почти готова. Надо еще установить автоматы с сигаретами и жевательной резинкой, урны и, наконец, деревянные скамьи для ожидающих — если они пожелают, то перед самым отъездом смогут удостовериться в том, что едва различимый внизу гамбургский порт и на этой расцвеченной флагами юбилейной неделе по-прежнему кишмя кишит судами.

Отсюда, с перрона, это кишение представляется стихийным, неуправляемым: суда перегоняют, настигают друг друга, ловко лавируют или прямо идут на таран; одни тащат, толкают, буксируют другие — зрителю все время кажется, что вот-вот что-нибудь случится. Чего еще не хватает? Нужна дверь — граница станционного павильона, до половины застекленная подвижная дверь; внизу она вся исцарапана и ободрана, потому что пассажиры бьют в нее ногами; выйдя наружу, спустимся вниз на несколько маршей каменной лестницы, до площадки, на которой стоят весы в рост человека и хмуро призывают каждого проверить свой вес. С этой площадки давайте-ка перебросим через улицу, на положенной высоте, плоский пешеходный мост, — он приведет нас к воде, к скрипучим понтонам: это и есть Ландунгсбрюккен — «Причалы».

Возле перил пешеходного моста, зажав под мышкой портфель, в берете и почерневших от сырости замшевых туфлях стоит Янпетер Хеллер и следит за въезжающей на станцию электричкой, которая только что показалась из-за поворота, и ее вагоны, прежде чем затормозить, встряхиваясь, выстраиваются в прямую линию. Хеллер стоит на условленном месте. Он отходит от перил и идет по мосту. Его взгляд цепко выхватывает одну за другой двери вагонов, открывающиеся с шипением и стуком; ну вот же они, вот они, Шарлотта и девочка, одинаково одетые, — обе в утепленных темно-синих плащах и длинных клетчатых шарфиках. Что означает, о чем говорит это подчеркнутое сходство в одежде? Рука Хеллера взметается вверх, он машет в сторону перрона, хотя Шарлотта уже давно его заметила, но вместо того чтобы помахать в ответ, она берет лицо дочери в ладони и медленно поворачивает, направляя на Хеллера, словно стереотрубу, — теперь и Штефания различает его в толпе и машет ему, машет по-детски нетерпеливо. Почему же они не идут сюда? Почему Шарлотта не пускает ребенка, который изо всех сил рвется к отцу, а она тем сильнее удерживает его на месте? Хеллер знаками дает понять: подождите, я приду за вами сам, взбегает вверх по лестнице, протискивается сквозь толчею в дверях и выскакивает на перрон; но тут раздается голос в громкоговорителе: «Отойдите от поезда!» — и Хеллер видит, как Шарлотта широким упругим шагом поднимается в вагон. Двери захлопываются, поезд трогается с места, и Хеллер ждет, пока с ним поравняется стекло двери, за которой стоит Шарлотта, — вот проезжает вагон, и мимо Хеллера проплывает ее застывшее лицо, воплощение настороженности и недоверия.

— Здравствуй, папочка, что ты мне привез? — Дочка подбежала к нему, свою сумочку-сетку она положила на землю и, когда он взял ее на руки, несколько раз неловко ткнулась губами ему в щеки — он ощутил прикосновение металлической пластинки.

— Сперва мы выпьем чего-нибудь горячего, а потом посмотрим, что я тебе привез.

Они берутся за руки, переходят по пешеходному мосту, спускаются в порт и шагают вдоль неплотного ряда мачт, увенчанных гамбургским флагом, который то натягивается в струну, то полощется и хлопает под резкими порывами ветра. Украсились флагами даже буксиры, даже паромы и баркасы, не говоря уже о блекло-серых военных кораблях, но по-настоящему флагами расцвечивания пестрят лишь туристские теплоходы, еще недавно бороздившие южные моря, но успевшие вернуться к юбилею родного порта.

— Я тебе тоже что-то привезла, папочка. Вот тут, в сетке. Угадай, что?

— Вот мы куда зайдем, — говорит Хеллер.

Здесь, в кафе, почти не ощущаются те мягкие, но настойчивые усилия, которые делает Эльба, приподнимая понтоны и увлекая их течением, насколько позволяют якорные цепи, — медленное покачивание, когда тебя то подбрасывает вверх, то плавно опускает вниз, так что ноги вдруг разъезжаются сами собой; оно почти незаметно здесь, в этом голом, пустом кафе, где немолодая кельнерша оберегает сон единственного посетителя, уронившего голову на стол.

— У окошка сядем? Ну тогда пошли к окошку.

Девочка кладет сетку на стол, покорно дает снять с себя плащ, взбирается на слишком широкий для нее стул и начинает возиться с сеткой, нетерпеливо дергает ее, пытаясь распутать и вынуть содержимое; Хеллер не помогает дочери, а только с неослабным вниманием за ней наблюдает.

— Распутай ты!

Хеллер одним движением разнимает сетку, и Штефания выворачивает ее содержимое на стол.

— Что мы будем заказывать? — спрашивает кельнерша, демонстрируя, как при виде ребенка может вдруг расцвести улыбка, мягкая, завлекательная.

— Молока, наверно, нет, и какао тоже?

— Нет.

— Тогда один чай и один кофе, и к кофе рюмку кирша.

Штефания вынимает из коричневой оберточной бумаги пачку белых картонок, подвигает их к Хеллеру и, съехав со стула, подходит к отцу, чтобы дать ему необходимые пояснения, как она привыкла.

— Смотри, это я нарисовала для тебя! Это утка и лодка на Изебекском канале, вот здесь мост, только он не поместился, а на мосту стоишь ты, но ты у меня тоже не поместился, а наверху еще одна утка — она горит.

Значит, все еще продолжаются эти бесконечные упражнения в рисовании — их требует и поощряет Шарлотта; у них дома и раньше скапливались целые стопки детских рисунков, которыми она всякий раз восхищалась, она их благоговейно хранила, рассылала по почте знакомым или брала с собой как подарок, когда они шли в гости. Хеллер разглядывает разрисованные картонки, собирая их веером, словно огромные игральные карты; по-прежнему резкие, не в меру болтливые краски повествуют о летучих лодках и улетающих вороньих стаях, о кошках и рыбах с розовыми хвостами, о празднично разодетой любимой кукле Цвите и — снова и снова — о каком-то незнакомом важном господине в цилиндре под неестественно синим небом.

— А это, папочка, Балтийское море, мы с мамой там были летом, я зарыла в песок свой мячик. Вот он, зарытый мячик.

— Да, — задумчиво отвечает Хеллер, а ребенок с жадным любопытством спрашивает, глядя на отцовский портфель:

— А что ты мне привез?

— Да так, одну маленькую игрушку. На вот, разверни сама.

Как нетерпеливо срывает Штефания резинку со свертка!

— Игрушечный магазин?

— Сама посмотри!

Узкие серые глаза, каштановые волосы, собранные на затылке хвостом, нежная округлость бледных щек — Хеллер зорко присматривается ко всему, незаметно выпытывает каждую мелочь взглядом, словно для него очень важно обнаружить перемены.

— Плита?

— Электрокухня «Маленькая хозяйка», — отвечает Хеллер, — с настоящими кастрюлями и сковородками, с чайником и гусятницей, теперь ты наконец сможешь сама готовить, готовить по-настоящему и даже кушать то, что сготовишь.

Штефания разворачивает маленькую красную плиту, высвобождает из папиросной бумаги крошечную кухонную утварь и, взвизгивая от радости, начинает расставлять вещи по местам, легонько двигает их, выравнивает, наводит порядок, а осмотрев все испытующим взглядом, решает:

— Папочка, я это нарисую, прямо сейчас, коробка с красками у меня всегда с собой.

— Не сейчас, — говорит Хеллер, — и не здесь, ты нарисуешь это дома.

— Но тогда ты не увидишь картинки, — возражает девочка.

Кельнерша приносит чай и кофе, она подходит к ним, улыбаясь во весь рот, ставит на стол поднос и осторожно касается рукой крошечной кухонной посуды.

— А меня ты пригласишь на обед? — спрашивает она у Штефании.

— У тебя все руки исцарапаны, — говорит Штефания. — Это твоя кошка сделала?

Кельнерша невольно оглядывается на спящего мужчину и, посмотрев на свои руки в ссадинах и царапинах, тихо отвечает:

— Нет, не кошка, — и, обращаясь к Хеллеру, добавляет: — Все он, со своим металлоломом. Каждый раз, когда я помогаю ему сортировать этот хлам, я уродую себе руки. — Сурово, с укоризной смотрит она в тот угол, где, касаясь головой стола, все еще спит человек и виднеется сутулая спина в тускло поблескивающем кожаном пальто; он так обмяк, так отчаянно провис между столом и стулом, словно на время сна отменил закон земного притяжения.

Хеллер тут же расплачивается.

— Пей чай, Штефания.

— Мне хочется нарисовать эту маленькую кухню.

— Ты ее нарисуешь позже, дома.

— А ты пойдешь со мной домой?

— Мы ведь с тобой хотели побывать на корабле, — говорит Хеллер. — Сегодня, по случаю юбилея порта, разрешается осматривать корабли.

— Но ведь потом ты можешь пойти к нам… Тебя никогда не бывает дома!

— Сперва выпей чай.

— Мне хочется нарисовать маленькую кухню тебе в подарок.

— Хорошо, хорошо, а теперь пей чай, пока он не остыл.

Хеллер, морщась, опрокидывает рюмку кирша, берет в автомате пачку сигарет и, закурив, смотрит на дочь; без тени разочарования и нисколько не дуясь, а лишь очень сосредоточенно укладывает она в сетку игрушечную кухню и коробку с красками — так тщательно, словно ждет за это награды.

— Раньше ты у нас ночевал, я помню.

Хеллер мог бы ответить, следовало бы по меньшей мере сделать дочери замечание, пожурить ее, но он молчит и пытается подавить нарастающее раздражение, готовое уже поглотить всю его радость. Он отворачивается к окну: по понтону проходит экскурсия школьников, ребята толпятся у трапа принаряженного минного заградителя; вот по знаку учителя они ринулись на палубу, чтобы немедленно завладеть предоставленной им игрушкой.

С чьего голоса говорит Штефания? Может быть, Шарлотта подготовила ребенка к этой встрече, настроила, напичкала вопросами? Что в ее словах исходит от Шарлотты?

— Пошли, — говорит он. — Пошли теперь на корабль.

— Мне надо в одно место.

— Тогда давай побыстрей. Туалет вон там.

Девочка съезжает со стула, опасливо проходит мимо спящего мужчины; какими разными кажутся ее ножки в растянутых, свисающих гармошкой колготках, как оттопыривается юбка на поддетых вниз теплых штанишках, а верхняя половина туловища? При взгляде на худенькую спину, обтянутую светло-серым пуловером, Хеллеру невольно приходит на ум электрическая лампочка. Дойдя до туалета, Штефания останавливается у двери и оглядывается на Хеллера, словно испрашивая у него окончательного подтверждения: ну иди, иди. Почему он так настаивал, что бы Шарлотта позволила ему повидаться с ребенком? Разве память не предостерегала его? Воспоминания о пережитых минутах нетерпения, досады, обо всех тех случаях, когда он сам невольно сомневался в том, что может быть хорошим отцом. Разве он все это забыл?

Янпетер Хеллер, словно по волшебству, опускает над городом вечер и расстилает грязноватый сумрак. Под уговоры Шарлотты ребенок в соседней комнате наконец заснул, но здесь, в этой каморке, которую он называет своим кабинетом — голые стены, продавленный диван, на подоконнике, на полу стопки книг, — здесь сидят они вместе, он и его старшеклассники, потягивая легкое красное вино, и они опять пришли к единому мнению, что учащиеся тоже должны участвовать в составлении учебного плана. Спертый воздух. Пахнет вином и пеплом от сигарет. Увлекательная игра в заговорщиков. Заговорщическая атмосфера. Заговорщический шепот. Нет, мы не можем всецело доверить это дело учителям. Для кого в конце концов составляется учебный план, как не для… Они просто пользуются своим превосходством в знаниях… Это последнее средство, за которое цепляется авторитет… Чего нам больше всего не хватает, господин Хеллер, так это таких учителей, как вы… И все же я вас сейчас выставлю, потому что завтра утром надо опять…

А потом к нему снова заходит Шарлотта, молча проветривает комнату, очищает пепельницы, уносит рюмки и, вернувшись, останавливается в дверях в позе безнадежного протеста.

— Нет, Ян, так дальше не пойдет, я тебе уже говорила и сегодня скажу еще раз: мы не можем все время так жить… открытым домом.

— Пойми наконец, Шарлотта, этим ребятам нужна моя помощь, хотя бы для того, чтобы сформулировать свои мысли. Они хотели бы кое-что изменить, но без опыта старших им не обойтись. Моя задача — помочь им.

— Ах, Ян, ты ведешь себя так, словно ты не старше их: ты разговариваешь, как они, одеваешься, как они, ты подлаживаешься к ним, будто их хорошее отношение для тебя важнее всего. Да, они от тебя в восторге, и ты этим упиваешься. Эти девятнадцатилетние мальчишки и девчонки сделали тебя своим поверенным, и ты платишь им за это, забывая о том, что тебя от них отделяет. Поверь, Ян, все это очень грустно.

— Наберись терпения, Шарлотта, послушай нас — хоть разок, и ты поймешь — я им нужен. Почему ты не хочешь как-нибудь посидеть с нами? Раньше мои заботы были и твоими заботами, а теперь… Теперь ты отстранилась.

— О нет, Ян, я вовсе не отстранилась, просто ты дал мне понять, что мое участие для тебя уже ничего не значит. Ведь у нас с тобой осталось совсем мало такого, о чем мы еще можем говорить друг с другом, только самое насущное, без чего нельзя прожить день, прожить неделю. Подумай, Ян, много ли осталось такого, что занимает нас обоих? Еда и дежурные вопросы о том, как чувствует себя ребенок, да и то мы словно окликаем друг друга издалека.

— Я не знаю, Шарлотта, чего тебе не хватает.

— Не знаешь? Раньше ты время от времени давал мне почувствовать, что я тебе нужна, что для тебя важны мои советы, мой интерес. Это было в первые годы нашей жизни, когда нам приходилось еще очень трудно, но мы всю тяжесть несли вместе.

— А давно ли это было?

— Ах, Ян, я устала.

Хеллер поднимает голову: из туалета, широко расставив руки, выходит Штефания, краешек юбки застрял у нее в шерстяных колготках. Она подлетает к отцу, дает себя поймать.

— Тебе сейчас надо обратно в школу? — спрашивает девочка.

— Давай оденемся и пойдем на корабль, — отвечает Хеллер.

Он напяливает на девочку плащ, не туго повязывает ей шарфик, кивает на прощание кельнерше, которая отвечает ему едва заметным движением головы, а может быть, не отвечает совсем.

Слегка подталкивая девочку вперед кончиками пальцев, он выходит с ней из кафе на ближайший причал, о который со скрипом трутся борта судов. У трапов стоят часовые в красивой парадной форме, веселые и приветливые, как ярмарочные зазывалы: «Заходите, заходите, сегодня всем можно, милости просим!» Юбилей порта предоставляет каждому такую возможность.

Эльба катит мимо свои черно-серые воды; на быстрине, где порывистый ветер лютует без помех, вспухает полоса узких декоративных волн, таких ровных, словно их нарисовал художник-маринист. Как всегда, вниз по течению плывут караваны барж — каждый может их пересчитать. Баркасы, по своему обыкновению, наносят на обозримую часть реки сетку из кильватерных линий. А вон тот слон с подвязанным хоботом — зернопогрузчик. Подальше, пронзительно крича и хлопая крыльями, взметаются белым облаком чайки-хохотуньи.

Хотя сейчас нет ни дождя, ни снега, лица людей, полируемые сырым ноябрьским ветром, влажно поблескивают, так же как флагштоки, кнехты и палубы кораблей.

— Так на который из них мы пойдем? На этот? Ладно.

Молодой часовой с улыбкой отдает честь, когда отец и дочь, взявшись за руки, поднимаются по скользкому трапу на борт минного заградителя, где их встречает и приветствует боцман, заслоняя от лавины школьников, которая скатывается с командного мостика и с диким ором устремляется на корму. Ребята летят кувырком, оскальзываясь на рельсах, спотыкаются о снасти, сбиваются в кучу у леера, вопят и ликуют: судя по всему, исход морского боя благоприятен.

— Пойдемте, — говорит боцман. — Я вам буду все показывать и объяснять.

Голос у него, пожалуй, слишком громкий, как у человека, привыкшего командовать, — его должны услышать многие, к тому же ему надо перекрыть рев морского ветра. От Хеллера не ускользнул критический взгляд, который боцман, кривоногий, подтянутый, тщательно выбритый, метнул на его бороду; ему почудилось в этом взгляде решительное осуждение. Но и взгляд этот, и самый предрассудок Хеллеру не в новинку.

— Это минный заградитель, то есть корабль специального назначения нашего военно-морского флота, — говорит боцман, твердо шагая на своих кривых ногах по средней части палубы. — Мины подразделяются на контактные, магнитные и акустические. Последние могут служить своему назначению как на якоре, так и в плавучем состоянии. Наш корабль называется «Адмирал Титгенс», в честь командующего отрядом минных заградителей в первую мировую войну. Он и по сей день служит примером для всех нас.

— Примером чего? — тихо спрашивает Хеллер.

— Адмирал Титгенс — пример для всех, кто служит на минных заградителях, — не оборачиваясь, отвечает боцман. — В кают-компании вы можете увидеть его портрет. Сейчас я предлагаю первым делом подняться на командный мостик, оттуда вы сможете окинуть взглядом весь наш корабль.

Они всходят на мостик втроем — боцман, Штефания, Хеллер; наверху Хеллер сажает Штефанию к себе на полусогнутое колено и показывает вниз, на носовую часть корабля, — вот как он выглядит сверху, «Адмирал Титгенс».

— Видишь вон там пушки? А вон там якорь? А те черные шары, наверно, мины.

— Я хочу здесь порисовать.

— Для этого слишком холодно, и тебе здесь долго сидеть не позволят.

— А я хочу нарисовать шары.

— В другой: раз, — отвечает Хеллер и, обращаясь к боцману, спрашивает: — Скажите, ваш адмирал сам тоже ставил мины?

— Адмирал Титгенс, которого мы чтим как отца нашего минного флота, достиг самого большого личного успеха в тысяча девятьсот пятнадцатом году в устье Темзы. Его минные поля до сих пор считаются образцовыми.

— Ага, значит, он был профессионально компетентен.

— Что вы этим хотите сказать? — недоверчиво спрашивает боцман.

— Я хочу сказать: тот, кто служит вам примером, по крайней мере обладал специальными знаниями.

Открывшуюся картину Хеллер хочет сначала осмыслить молча: поднятые вверх пушечные стволы с зачехленными дулами, пузатые мины, бухты канатов, похожие на линялых улиток; прямоугольные парусиновые тенты, которые треплет ветер; стройные очертания носа; темные отверстия шпигатов и вентиляторов; громоздкая тумба — шпиль; пухлые кранцы. Хеллеру незачем подыскивать какое-либо образное сравнение — грозная неподвижность и жесткость форм впечатляют сами по себе.

— А вот там вы видите салазки для транспортировки мин на корму.

— Можно я их нарисую? — спрашивает Штефания.

— К сожалению, фотографировать на борту не разрешается, — отвечает ей боцман.

— Папочка, когда ты к нам приедешь, я их нарисую по памяти — и салазки, и шары — тогда ты сможешь взять картинку с собой.

— Ладно, а пока помолчи.

Он спускает девочку с колена и следует за боцманом, который зачем-то трогает и гладит все, о чем он рассказывает: компас, штурвал, переговорное устройство, — каждый предмет он поглаживает и похлопывает. Рука его ласково скользит по пульту с сигнальными кнопками. Хеллер равнодушно слушает самодовольные пояснения; по всей видимости, за многие фразы в ответе не боцман, а устав боевой подготовки: «То, что вы здесь видите, имеет целью обеспечение безопасности корабля и команды… Боевая обстановка создается, когда… При постановке мин на якорь различают три фазы…» Янпетер Хеллер скучает под льющимся на него потоком объяснений, указаний, поучений и старается изобразить на лице почтительное изумление профана, прямо-таки подавленность, которая, как он надеется, избавит его от излишних комментариев.

— Это сердце корабля; отсюда все исходит и здесь все сходится.

Девочка ищет его руку, Хеллер чувствует, как ее пальчики пытаются сплестись с его пальцами, потом вжимаются в его ладонь, ожидая сигнала, которого он покамест не дает или не может дать, так как должен поддерживать Штефанию при спуске по железной лесенке.

— Я больше не хочу, скоро за мной приедет мама.

— Потерпи еще немножко и не шуми.

Они сходят вниз по железным ступенькам, семенят по узким переходам, освещенным электричеством: «Здесь генераторное отделение номер два, там — радиорубка, дальше, левее, — подъемники для мин», — и наконец добираются до кают-компании, где три долговязых светловолосых минера играют в карты, лишь изредка обмениваясь словами. Из динамика доносится тихая музыка. «Смирно!» — «Вольно!» Боцман отмахивается от уставного приветствия и выразительным жестом указывает на обстановку каюты, судите, мол, сами; от клетчатых скатертей веет домашним уютом; диван, привинченный к полу, сулит покой, стулья удобные, на них можно сидеть, не втягивая голову в плечи. А там, на стене, как и было обещано, — адмирал Титгенс, отец минного флота.

Хеллер подходит к фотографии в скромной рамке не столько из интереса, сколько из вежливости, чтобы не обидеть боцмана, исполняющего роль гида, и дольше, чем принято, всматривается в аскетическое лицо, с чуть заметной усмешкой глядящее в объектив. Вот, значит, каков он, этот адмирал. Так, так.

— Это кто, дядя Герхард? — спрашивает Штефания. — Он подарил мне уже две коробки красок.

— Тебя не спрашивают, — раздраженно говорит Хеллер и грозит девочке пальцем.

С наигранным интересом разглядывает он фотовитрину, на которой представлены различные типы минных заградителей в действии — при спокойном и при бурном море, при тихом ходе и в дрейфе, довольно безобидные с виду суда, с которых, взметывая брызги, скатываются в воду черные яйца.

— Здесь вы видите минные заградители во время боевых действий, — говорит боцман и добавляет: — Тяжелая, опасная служба.

— Опасная? Для кого? — спрашивает Хеллер.

А боцман, со свойственной ему сообразительностью, переспрашивает:

— Что вы этим хотите сказать? — Но это говорится уже через плечо, из-за переборки, потому что боцман, хотя здесь он уже не хозяин, во что бы то ни стало желает показать им сверкающее, вибрирующее, обдающее запахом горячего масла машинное царство: если мостик одновременно сердце и голова корабля, то машинное отделение — его чрево, уж это точно.

Почему же Хеллер остановился? Почему он не следует за боцманом в чрево корабля? Молодой педагог медлит, словно он вдруг что-то вспомнил, он топчется на месте, качает головой и, взяв ребенка за руку, подходит к боцману: он видел уже достаточно и приносит свою благодарность, впечатлений у него хоть отбавляй, и теперь он только хотел бы знать, как выбраться отсюда наверх. Боцман недоверчиво смотрит на Хеллера, да и как ему еще смотреть? Может, Хеллеру здесь не понравилось, спрашивает он, может, он недоволен пояснениями или находит недостатки в самом корабле? Нет? И он в самом деле отказывается осмотреть машинное отделение? Да? Ну что же, в таком случае боцман не станет задерживать гостей.

— Пойдете по этому коридору, вон до той переборки, оттуда подниметесь на корму.

Боцман холодно прощается, прощается небрежно, с оттенком пренебрежения, протискивается мимо Хеллера и девочки и идет обратно в кают-компанию.

— Пошли скорее отсюда, — говорит Хеллер.

— Папочка, тебе нехорошо?

— Не спрашивай, идем.

Едва переводя дыхание, Хеллер несется вперед по корме, по скользкому трапу и причальному понтону и тащит за собой ребенка — зрелище поспешного и, по совести говоря, бесцеремонного бегства; Штефания едва поспевает за ним в своих теплых одежках и даже начинает спотыкаться. Невдалеке от них из автобуса вылезают со своими инструментами музыканты военно-морского оркестра.

— Папа, смотри!

— Да, да.

Девочка почти повисла на оттянутой до боли руке, она выворачивает на ходу шею, чтобы не потерять из виду музыкантов, которые с инструментами в чехлах спускаются к одному из расцвеченных флагами пассажирских теплоходов. Теперь — через пешеходный мост на станцию городской железной дороги, где о скором прибытии поезда возвещает напряженное ожидание пассажиров; они уже подхватили свои вещи, перестали разговаривать, подошли к самому краю платформы и готовы к старту.

— Это наш поезд, папа?

— Да.

Мутные окна, на которых застыли брызги дождя, размывают картину порта, ее гравюрную четкость; прислонясь щекой к стеклу, Хеллер смотрит, как мимо них, постепенно исчезая из виду, проплывает нарядный юбиляр, весь во флагах и вымпелах; река, почерченная светлыми линиями, смутно обрисованные эллинги и краны, флотилия баркасов на приколе — знаменитый порт, который насчитывает более семисот лет существования и ныне уже не одну неделю справляет свой день рождения.

Хеллер слышит, как девочка спрашивает:

— Ты опять уезжаешь?

И он отвечает, все еще погруженный в раздумье:

— Нет, я пока побуду здесь, у меня много работы.

— А что это за работа?

— Мы составляем книгу для чтения.

— Для меня?

— Может быть, и для тебя тоже, и пока больше вопросов не задавай.

Штефания зацепилась за его согнутую в локте руку и похлопывает себя сеткой по ногам. Она старается не смотреть на пожилую суровую супружескую пару, которая не спускает с нее глаз, словно собирается учинить ей допрос и призвать к порядку.

Умеет ли Хеллер играть в эту игру? В какую еще игру?

— Один человек должен выйти из комнаты, папочка, а потом опять войти и отгадать, что без него делали другие.

— Это такая игра?

— Мы с дядей Герхардом всегда в нее играем. Ты его знаешь?

— Нет.

Ребенок кладет сетку к нему на колени, влезает с ногами на сиденье и пытается играть в «маленького альпиниста», совершая восхождение по отцовскому туловищу с явной целыо водрузиться у него на голове. Хеллер решительно пресекает эту попытку и сажает дочь обратно со словами:

— Здесь не место для таких игр, ты ведь уже большая девочка, сиди тихо, мы скоро приедем.

Возле Эппендорфербаума Штефания заснула, привалившись головой к его боку, а руки положив к нему на колени; ему приходится ее будить и, подхватив под мышки, полусонную вынести из вагона на платформу.

— Смотри, Штефания, там внизу рынок.

Под эстакадой городской железной дороги, между ее стальными опорами идет торговля дарами осени, наполняющими корзины и ящики. На весы кладутся груши, присыпанная песком картошка, жилковатая капуста. Хеллер с дочерью протискиваются мимо лотков и палаток, крытых залатанной парусиной, где высятся, призывая остановиться, желтушные пирамиды сыров, а целые клавиатуры нарезанных колбас манят попробовать их на вкус. При виде бледных, но крепеньких луковиц предощущаешь слезы, которые придется пролить, когда будешь их резать; толстые корни сельдерея дразнят запахом огорода.

— Что мы с тобой здесь купим, Штефания?

— Мороженое, папочка, мороженое — это самое вкусное.

— Тогда давай сразу пойдем в кафе.

Конечно, сегодня, в базарный день, не очень-то выберешь себе место, в большом первом зале все столы заняты рыночным людом — здесь, в тесноте, сидят торговцы с обветренными лицами, кто в фартуках, кто в белых халатах, и после промозглой сырости улицы греются горячим кофе и коньяком, прозрачной водкой и дымящимся грогом. Хеллеру с девочкой приходится протиснуться в следующую узкую комнату-кишку, к последнему столику, над которым висит здоровенная сине-зеленая мазня — полтора метра на два: морской орел настигает, но так никогда и не настигнет дикую утку.

Никак это Шарлотта? Хотя они пришли на полчаса раньше условленного, Шарлотта уже здесь и ждет их; она застегивает пальто, решительно устремляется им на встречу и так порывисто притягивает к себе ребенка, словно ее насильно с ним разлучили. Она оглядывает девочку, как придирчивый купец — товар при мене. Не хватает еще только, думает Хеллер, чтобы она проверила ее на запах и на упитанность.

— Мама, мы будем тут кушать мороженое, я хочу со сбитыми сливками.

— А не слишком ли холодно для мороженого, — спрашивает Шарлотта, — не лучше ли пойти домой, не пора ли уже прощаться?

— Но ведь я обещал мороженое.

— Ну ладно.

Хеллер и Шарлотта подают друг другу руки — мимоходом и с такого далекого расстояния, что едва-едва дотягиваются; кажется, будто между ними провели мелом черту, которая не позволяет им подойти ближе. И вот они направляются к столику: Штефания вприпрыжку, Хеллер — целеустремленным шагом, спокойно снимая на ходу плащ, Шарлотта — нарочито замедленно, вяло; она всячески дает понять, что согласилась остаться здесь совсем ненадолго.

— Все едим мороженое? — с бесстрастным видом спрашивает Хеллер.

Штефания в ответ хлопает в ладоши, а Шарлотта только указывает на недопитую ею чашку кофе. Значит, одно мороженое со сливками и один двойной кирш для Хеллера.

Пока Штефания выуживает из сетки, разворачивает и в образцовом порядке расставляет на столе игрушечную кухню, — смотри, что мне папа купил! — Хеллер терпели во ждет, когда глаза его встретятся с глазами жены, вернее, он глядит на нее в упор, примагничивая ее взгляд; у него уже наготове искательная улыбка.

— А ты почти не изменилась, Шарлотта.

Она слегка пожимает плечами; это может означать безразличие или досаду. Да и что могла бы она сказать в ответ? Столько лет прошло, столько утекло воды, и вдруг: ты почти не изменилась! Ее лицо отражает именно те чувства, которые она испытывает, и Хеллер не находит в нем жесткости — только тихий, застывший упрек, этого выражения он раньше не знал, оно возникло за время их разлуки.

— Нам бы надо поговорить, Шарлотта.

— Сейчас?

— Если хочешь потом, можно и потом. Я еще побуду в Гамбурге.

Он протягивает ей начатую пачку сигарет, но Шарлотта отказывается, она бросила курить, к тому же ей нельзя здесь засиживаться.

— Так, значит, немного погодя, Шарлотта. Я буду ждать тебя здесь.

— Для чего это?

— Хотя бы для того, чтобы вместе кое-что вспомнить. Ты придешь? Я буду ждать тебя здесь, за этим столом.

Шарлотта не хочет себя связывать, она закрывает глаза и отворачивается, она в нерешительности.

— Может быть, и приду, Ян. Еще не знаю.

Видимо, Хеллеру этого достаточно, на большее он, пожалуй, и не рассчитывал. Да, он останется здесь и будет ее ждать, ибо он, разумеется, может предложить ей и не что посерьезнее, нежели простой обмен воспоминаниями, — она это понимает тоже; в конце концов ведь надо решить, как жить дальше. Шарлотта смотрит на него с изумлением.

— Разве это еще не решено? Разве то, что ты ушел от нас, — не решение? А все эти годы, когда каждый из нас жил своей жизнью, — они, по-твоему, ни о чем не говорят? Ах, Ян, зачем еще тратить силы, зачем искать слова, если уже ничего нельзя изменить.

Она делает знак девочке, чтобы та поторопилась.

— Собирайся, Штефания!

Но Штефания занята делом, она делит мороженое на составные части и по ложке плюхает в свои крошечные посудинки: сюда — шоколадную крошку, туда — хлопья сливок, сюда — мятую клубнику; всего понемножку, все аккуратно разложено по хорошеньким кастрюлькам и сковородкам и теперь, наверно, будет вариться.

— Что ты вытворяешь, Штефания! Доедай мороженое и уложи кухню обратно в коробку.

А теперь надо описать вот что: как Хеллер и Шарлотта смотрят на ребенка; девочка ест мороженое то из стакана — без особого удовольствия, — то из своих кастрюлек, смакуя каждую ложечку — как вкусно; она постукивает ложкой по своей пластинке и предлагает родителям отведать ее стряпню, но они вежливо отказываются. И вот Штефания поворачивается к соседнему столику, где в это время торговцы с рынка потешаются над чужой бедой: жил-был в деревне некий человек, однажды он бросил в унитаз горящий окурок, не подозревая, что перед этим кто-то кинул туда пропитанную бензином тряпку. Говорят, пламя вспыхнуло нешуточное, но это еще не все. Когда незадачливый парень, лежа на носилках, стал рассказывать санитарам, отчего у него на заду ожоги, те так заржали, что уронили носилки и вдобавок поломали ему еще несколько ребер. Да, есть люди, за которыми беда, можно сказать, по пятам ходит, заключают торговцы. И как потом Шарлотта вскакивает, укладывает в сетку игрушечную кухню, помогает Штефании надеть плащ и сразу же подводит ее к Хеллеру, чтобы она с ним попрощалась, но не слишком долго и чинно, а коротко и без церемоний — для этого она во время прощания крепко держит дочь за руку выше локтя. Он будет ждать за этим столом, еще раз повторяет Хеллер. Гм…

Кое-кто из торговцев здоровается с Шарлоттой, когда она за руку с ребенком идет через кафе. Вот они переходят улицу, ныряют в лабиринт рынка и пробираются между ларьками и фургонами, мелькая то здесь, то там на открытых местах, потом машут на прощанье и исчезают из виду.

Молча сидит Хеллер перед плотной гардиной, впитавшей в себя застоявшийся табачный дым, по соседству с подвыпившими торговцами, которые потешаются над чужой бедой, сидит за тем же покрытым истертой клеенкой столом, где не раз сиживал прежде со своими учениками, горячо обсуждая, есть ли, скажем, сходство между Че Геварой и шиллеровским Моором. Не позвонить ли Майку? Или угрюмому Рюбезаму, который поначалу во всем с тобой соглашается, чтобы потом с тем большей беспощадностью опровергнуть твои аргументы? А может быть, Инесе, считавшей обязательным, чтобы хоть одна часть одежды у нее была красного цвета? Молодой педагог кладет на стол портфель, достает оттуда несколько тонких брошюр и книгу, заказывает у терпеливо ожидающего кельнера еще один кирш и ставит портфель обратно к ножке стола. Первым делом он берется за книгу. На синей обложке четкими белыми буквами напечатано: Иоганнес Штайн «Цена надежды», а пониже, более мелким шрифтом: «Памяти Люси Беербаум».

Что сулит, что возвещает текст на клапане суперобложки? Неповторимая женская биография. Проницательный ум и сострадание. Высочайшая научная одаренность и подвиги милосердия на грани самоотречения. Аскетический образ жизни и мечта о социальной справедливости. Разумеется, нерасторжимое единство мысли и действия. Разумеется, решения, которые касаются всех нас. Хеллер вздыхает. Разумеется, пример для всех, кто еще не нашел пути. Аннотация рекомендует еще две книги Иоганнеса Штайна; Хеллеру они неизвестны. Нажимая ногтем большого пальца на обрез, он быстро перелистывает книгу, задерживается на немногочисленных фотографиях, разглядывает их и читает подписи. Худенькая большеглазая девочка на коленях у застывшего перед фотографом грустного мужчины с усами — «Маленькая Люси Беербаум со своим отцом»; мужчина изможденного вида, в позе укротителя, среди группы восторженных девочек, у всех без исключения неладно с осанкой, — «Люси Беербаум со своими школьными подругами и ее первый учитель М. Симферис»; хрупкая молодая женщина — стрижка под мальчика, платье висит мешком, — улыбаясь, прислонилась к мускулистому мужчине в запыленной рабочей одежде — «Люси Беербаум с пекарем Т. П., у которого она в каникулы часто работала подсобницей, чтобы изучить на опыте социальное положение рабочих»; красивая и смущенная молодая женщина в слишком широком для нее брючном костюме у перил видавшего виды экскурсионного теплохода, а рядом с ней мужчина, одетый во все темное, лицо его скрывает тень шляпы, похожей на циркульную пилу, — «Люси Беербаум со своим коллегой, будущим профессором В. Гайтанидесом»; опустевшая рабочая комната в Институте генетики, на единственном столе четырехцветная на тонкой подставке молекула ДНК — «Комната, где работала Люси Беербаум»; квадратная надгробная плита — «Могила Люси Беербаум на Ольсдорфском кладбище в Гамбурге».

Янпетер Хеллер захлопывает книгу, взвешивает ее на руке; отсюда, значит, надлежит им извлечь впечатляющий пример — достойного лицезрения кумира, который будет внушать доверие самой своей спорностью, и тому подобное? Стоит ли всерьез браться за работу до возвращения Шарлотты? Он открывает книгу…

…На обратном пути, возле Инноцентиа-парка, недалеко от ее дома. Как всегда, Люси рано ушла из гостей — она была на дне рождения у своего коллеги — и возвращалась домой одна. Длинная юбка колоколом, неслышные шаги и чуть склоненный вправо корпус создавали впечатление, будто она плывет по Оберштрассе, подхваченная легким ветерком. На всякий случай она поминутно здоровалась с влажно блестевшими деревьями, по близорукости принимая их за прохожих.

Когда из темноты навстречу ей шагнул какой-то парень, она приветливо поздоровалась и с ним. Она не позвала на помощь, не оказала сопротивления, когда он вырвал у нее сумку и бросился к живой изгороди парка, не заметив колючей проволоки. Люси прислушивалась к его шагам, к шелесту плаща, пока до нее не донеслись резкий вскрик и ругань. Тогда она окликнула парня, приглушенно и настойчиво: напрасно он надеется, в сумке ничего ценного нет, пусть лучше вернется. Ей не видно было, что он остановился под фонарем и роется в ее сумке, но она услышала, как он крикнул, что кладет сумку у подножия фонаря; в ответ она несколько раз повторила свою просьбу — не убегать. Она просила мягко, увещательно, и, может быть, на парня больше подействовал ее тон, чем то, что она ему сулила, но только он снова вышел к ней из-за деревьев, недоверчивый, готовый сразу бежать. Руку он прижимал к бедру. Что ей от него надо, запальчиво спросил он, однако на ее вопрос, не поранил ли он себя, ничего не ответил. Она перечислила скудное содержимое своей сумки, он повторил, где ее оставил. Сумку она подобрала сама. Когда она попыталась подойти к нему поближе и заглянуть в лицо, он отступил назад и рявкнул на нее. Он ей тыкал:

— Стой, где стоишь, и повтори, чего тебе надо!

На ее участливый вопрос, почему он это сделал, он заявил:

— Не твое собачье дело.

Она пообещала дать ему денег, если он дойдет с ней до ее дома — это здесь недалеко, за углом, — и сама решительно пошла вперед, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить, идет ли он следом.

Только уже у себя в палисаднике, включив свет над входной дверью, Люси оглянулась и увидела пария перед низенькой калиткой — значит, он успел подняться на три ступеньки, — и, роясь в поисках ключа, она несколько раз призывала его подойти поближе и вместе с ней зайти в дом. Эти призывы, эти по-деловому настойчивые приглашения, не внушавшие никаких сомнений, заставили парня наконец сдвинуться с места и по выложенной плитами дорожке подойти к двери, где он увидел женщину вблизи, в свете лампы, — неожиданно молодое лицо под шапкой седых, коротко стриженных волос. Люси первой вошла внутрь и придержала перед ним готовую захлопнуться дверь со словами: «Входите, ну входите же!» Ей была понятна его нерешительность, тем более его скупые вопросы, он хотел знать, кто еще живет в доме. Он вошел только после того, как еще раз пригрозил Люси, но топтался в холле, не отваживаясь переступить порог гостиной — стены, обшитые старинными деревянными панелями; подоконник, уставленный цветами; мебели немного, вся светлых тонов; картины, изображающие ландшафты без теней; средневысотные горы искромсанных журналов. Парень прислушивался к затихающему стуку ее шагов — сначала по паркету, потом по кафельным плиткам, а когда стук прекратился, прошмыгнул сквозь приоткрытую дверь в гостиную и крикнул: «Эй!» И еще раз: «Эй ты! Не дури, слышишь!» Но вот и она сама вышла из кухни с плащом на руке и предложила ему сесть за стол. Проходя мимо парня, она внимательно взглянула на него: он все еще стоял в блестевшем от дождя плаще, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами. Не желает ли он снять плащ? Свой Люси повесила на вешалку и стала переобуваться; из темной ниши, где висела одежда, она спросила парня, не голоден ли он, не приготовить ли ему чего-нибудь поесть? Он не ответил.

Невидимая для него в нише, безусловно, надеясь таким способом растопить лед, она продолжала издалека закидывать его вопросами: что заставило его пойти на это? Какая забота его гнетет? Ибо она не может себе представить, чтобы человек ни с того ни с сего решился на такое дело. Парень повернулся, подошел к ней и увидел, как она переодевает туфли, держась одной рукой за треснувшее зеркало.

— Я не собираюсь тут чаи распивать и не терплю, когда меня допрашивают. Ты зачем меня за собой потащила?

— Я хочу вам помочь. Ведь то, что вы сделали, делают только из нужды.

— И что вы хотите за это узнать? Могу продать вам сотню историй про своего папашу, с моим участием. Какую прикажете? А? Ну вот что: я про вас ничего знать не желаю, и вы про меня знать не знаете. Понятно? Так и договоримся.

Хотя Люси и стояла у зеркала, она еще ни разу в него не взглянула; теперь она подняла глаза и увидела парня позади себя — он направился к двери.

— Подождите. Ведь вы наверняка умеете разговаривать по-другому.

— Что вам вообще от меня нужно? — спросил парень, прижимая руку к пораненной ноге. — Ну что? — И пренебрежительным тоном добавил: — Ах, вы хотите мне помочь! Но плату за помощь возьмете вперед — подай вам исповедь, и позанятней!

— Не уходите, — сказала Люси, но он был уже в холле и, прежде чем выйти из дома, прислушался к звукам наверху. Она догнала его, тронула за рукав и так же глухо, настойчиво, как только что на улице, попросила минутку подождать. Рука ее нырнула глубоко в складки юбки, она изогнулась, роясь в кармане и что-то из него выуживая, но вдруг перестала копаться, заулыбалась и двумя пальцами извлекла наружу кошелек. Вот он. Люси открыла кошелек, вытащила оттуда сложенную купюру и поднесла ее к глазам, чтобы рассмотреть. Не слишком ли мало? А может быть, много?

Она хотела было сунуть деньги обратно, как вдруг рука парня метнулась к кошельку, но он промахнулся: Люси, вероятно, предвидела это и была начеку, она крепко держала кошелек, прикрывая его другой рукой, и парню удалось лишь схватить ее запястье. Стиснув его изо всех сил, он стал выворачивать ей руку. Она не кричала, не звала на помощь, однако на сей раз, в отличие от того, что было на улице, оказывала ему безмолвное сопротивление до тех пор, пока он с силой не отшвырнул ее, так что она затылком ударилась о деревянную стойку перил. Пальцы ее разжались, и она упала возле батареи центрального отопления — тихо и плавно опустилась на пол, словно вдруг решила здесь прилечь, но и теперь не стала звать на помощь, хотя, несмотря на сильную боль, заметила, как парень, подобрав кошелек, бросился бежать.

Люси несколько раз пыталась подняться, ухватившись за батарею, подтянуться вверх, но все было тщетно: нестерпимая боль в затылке, как гиря, тянула ее вниз. Почему она никого не позвала даже теперь, когда на втором этаже открылась дверь и Ильза громко сказала Ирэне:

— Внизу горит свет. Тетя Люси пришла.

И почему не пожелала привлечь внимание к себе, когда перед домом мелькнул силуэт какой-то женщины, которая явно ошиблась номером? Почему она зашевелилась только тогда, когда обе девушки сошли вниз по лестнице, не переставая громко звать ее?

Только теперь, когда к ней подошли обе ее племянницы, такие непохожие — впереди, конечно, Ильза в одних чулках, — она протянула к ним руки, успокаивающим жестом дала понять, что пугаться нечего, — она просто упала, ей просто надо помочь подняться, все пройдет само собой, если они помогут ей сесть, нет не наверху, а здесь, в одно из этих кресел, больше ничего не надо. Как легко оказалось ее поднять, почти без всяких усилий перетащили, вернее даже, перенесли, девушки это плоское тело через холл в гостиную, где Люси, сев в кресло, смогла уже немного распрямиться.

— Ты просто упала, тетя Люси?

— Ну, а что же еще? Вы мне не верите?

Девушки сели напротив нее и смотрели, как она, вцепившись руками в подлокотники, откинула голову назад, то и дело закрывая глаза.

— Тетя Люси, может, вызвать врача?

— Нет, нет, это пройдет.

Девушки молча переглянулись, спрашивая друг друга одними глазами: сказать ей или не сказать? Ильза, тоненькая, вертлявая, хотела сказать; Ирэна, рассудительная, тяжеловесная, была в нерешительности; и обе медлили, но тут в кухне затарахтел чайник, они пошли заварить чай и все шептались, недоумевая, как могло случиться, что она вдруг упала в холле? А потом их тетя Люси сделала то, что они уже не раз наблюдали, а потому и теперь не удивились; как они говорили: «в этом вся тетя Люси» — с тихим жалобным возгласом, словно она уже достаточно долго бездельничала, словно уже достаточно много времени и внимания уделила своей боли, Люси вдруг наклонилась вперед, потерла виски и весело взглянула на девушек. Сначала на Ирэну, потом на Ильзу, которую мягко пожурила за то, что она опять бегает по дому в одних чулках.

— А теперь, девочки, давайте попьем чайку и забудем об этой маленькой неприятности.

Девушки снова молча обменялись взглядом, и, поскольку Ирэна, по-видимому, не возражала, Ильза сказала:

— В последних известиях… Тетя Люси, ты последние известия слушала?

— Да нет, как я могла? Я же была на дне рождения.

И тогда Ильза сообщила:

— В Афинах… Там… В общем, 21 апреля в Афинах власть захватила военщина. Многих арестовали, в том числе и ученых.

— Вчера? — спросила Люси.

И Ильза ответила:

— Сейчас как раз передают комментарий, мы хотели тебя позвать. Может быть, помочь тебе подняться наверх?

Люси стиснула сжатые кулаки. Не двигаясь, она смотрела в окно, на темный сад, на грушу с обрубленными ветвями.

— Тетя Люси, ты меня слышишь? Тетя Люси!..

— Да, да…

— Вы будете господин Хеллер? Вас просят к телефону, пройдите, пожалуйста, в первый зал, к буфету.

Янпетер Хеллер закладывает книгу указательным пальцем и берет ее с собой в соседний зал, где буфетчица, в белом халате с весьма замысловатой прической, холодно приглашает его пройти за стойку и скупым, но выразительным жестом дает понять, что говорить здесь по телефону ему разрешают только в виде исключения. Хеллер берет трубку и, повернувшись к стойке, смотрит на круглый торт со взбитыми сливками — эдакое болезненно-бледное солнце с вымученной улыбкой, излучающее свет в виде тонких шоколадных нитей, — и вместо того чтобы назвать себя, он спрашивает: «Да, Шарлотта?»

Буфетчица стоит в задумчивости, скрестив на груди руки; ей совсем нетрудно уловить суть разговора и дополнить его недостающими фразами: двое условились здесь встретиться, чтобы обсудить неотложное дело, по вдруг возникли сомнения, неотложное дело неожиданно утратило свою важность, однако эти двое сделают новую попытку хотя бы для того, чтобы еще раз выяснить то, что само по себе давно уже ясно.

10

«Дорогая Мария! — пишет Валентин Пундт своей жене в Люнебург. — Во-первых, шлю тебе привет и сообщаю, что я жив-здоров. Мы устроились, как и предполагалось, в отеле-пансионе Клевер, это пристанище подыскала для нас коллега Зюссфельд; в общем и целом жилье вполне сносное, хотя раздражительность хозяйки и ее нерадивое отношение к делу не способствуют хорошему настроению гостей. Госпожа Клёвер — женщина приблизительно твоих лет — долго жила в бывшей немецкой Западной Африке, и похоже на то, что теперь ей все уже не под силу; ко всему безразличная, она каждому постояльцу дает понять, что он мешает ей жить чисто созерцательной жизнью среди воспоминаний. Видела бы ты комнату, где мы совещаемся, — это небольшой частный музей экзотического оружия.

Ревматические боли мучают меня здесь гораздо меньше, чем я опасался; так уже бывало со мной во время прежних моих поездок; очевидно, привезенные из дома болезни тоже должны сперва привыкнуть к новой обстановке, раньше чем взяться за нас с прежней яростью. Тем не менее я постоянно пользуюсь кошачьими шкурками. Над „Алфавитом“ я, к сожалению, работал меньше, чем собирался, из-за неожиданно возникших трудностей с нашей хрестоматией. Полагаю, ты догадаешься, по чьей вине в основном создались эти трудности; вот я пишу тебе это письмо, видя перед собой Альстер в зимнем уборе — за окном идет снег, но он еще не ложится, — а мой всеведущий молодой коллега сидит у себя в комнате и слушает музыку. Мы с коллегой Зюссфельд давно бы пришли к единому мнению и, конечно, работали бы уже над следующим разделом, если бы он, по своему обыкновению, не подвергал все уничтожающей критике и тем самым не сводил на нет. Этот коллега Хеллер принципиально берет под сомнение все, что существовало до его появления на свет. Слишком молодой, чтобы все знать, но уже достаточно старый, чтобы во многом усомниться, он считает своим долгом объяснять нам, что всякий пример есть не что иное, как сверкающее пугало, вредный авторитет, препятствующий свободному саморазвитию личности. Можешь себе представить, чего стоит найти общий язык с таким человеком. Не мое дело, как он одевается, но его манера держать себя, манера говорить делали неизбежной стычку между нами. Он ведь всерьез считает, что молодость сама по себе уже аргумент. Так или иначе, но я заставил его передо мной извиниться. Мне страшно даже подумать, сколько времени должно занять составление всей хрестоматии, если разработка одного-единственного раздела требует стольких усилий! (Я знаю, что ты хочешь сказать, но будь спокойна: если так пойдет и дальше, я выйду из игры.)

Вещи, оставшиеся после Харальда, я забрал, они теперь лежат у меня. Пока я еще не имел возможности их просмотреть, это нам с тобой надо будет сделать вместе, когда я вернусь домой. Я здесь разыскал нескольких человек, знавших Харальда или даже друживших с ним: его университетскую подругу, потом одного певца, — все какие-то чудаки, в Люнебурге таких и не встретишь. Я немало узнал из бесед с ними, но все же недостаточно, чтобы понять, что же в действительности случилось. Даже Герд Брюгман, с которым я недавно виделся, не смог мне ничего объяснить (это мой бывший ученик одного из более ранних выпусков, ты его, наверно, уже не помнишь), но, как я подозреваю, он мог бы сообщить нам нечто важное, хотя и отнюдь не радостное. Ты должна знать: благодаря семейству Майстер я случайно узнал, что между Харальдом и Гердом Брюгманом вышла ссора, для нашего мальчика она кончилась скверно — он был вынужден обратиться к врачу, а нам об этом и словом не обмолвился. Надеясь получить более точные сведения, я и стал разыскивать своего бывшего ученика, это оказалось совсем нелегко: он работает монтажником в крупной фирме, ставящей строительные леса.

Они как раз ставили леса у здания одной частной клиники — все как на подбор коренастые, слаженно работающие парни в комбинезонах и вязаных шапочках; на мои расспросы они, будто сговорившись, отвечали только словами: „Отойдите! Осторожно! С дороги!“ Куда бы я ни сунулся, везде я оказывался у них под ногами: пока они тащили свои стойки и прогоны, мне приходилось перебегать с места на место и сгибаться в три погибели, чтобы меня не зашибли. Герд Брюгман клал щиты между уже поставленными и смонтированными стойками, я его узнал и несколько раз окликнул снизу, но он даже не повернулся в мою сторону, тогда я просто-напросто вскарабкался к нему наверх и сказал: „Герд, перед тобой твой старый учитель!“ Тебе надо было видеть, дорогая Мария, каким взглядом смерил меня этот парень, — мы были приблизительно на высоте второго этажа. Какая озлобленность! Она-то и сделала его таким необщительным. Он стукнул „отбойным“ молотком — так называют они свой инструмент — по щиту, ухватился за верхнюю перекладину и, так сказать, укрепился намертво, словно хотел застраховать себя от какой-нибудь отчаянной выходки. Я забыл, что он страдает дефектом речи, и не знал, что после того, как он ушел из школы, ему стало еще труднее выговаривать слова и произносить целые фразы. Особого труда стоит ему каждый раз начать говорить, но об этом, да и о многом другом, я расскажу тебе, когда приеду домой.

Герд Брюгман и я не поздоровались там, на подмостях, а когда я спросил его про Харальда, он отвернулся. Я не стал спрашивать о ссоре, случившейся между ними, а только попросил рассказать, о чем у них шел разговор, и тогда он сразу потребовал, насколько ему позволяло его косноязычие, чтобы я убирался. Он хотел, чтобы я оставил его в покое и ни во что не впутывал; так или иначе, с трудом выговаривая слова, он дал мне понять, что здесь, у него на подмостях, мне делать нечего. Я медлил, и тогда он стал еще грубее. Он язвительно поздравил меня с плодами моего воспитания, я-де могу теперь наблюдать их воочию. Я его не понял, и тогда он напомнил мне об одной привычке, которая, по его словам, когда-то действительно у меня была. Если ученик не мог мне ответить, я просто-напросто оставлял его стоять и прерывал занятия, таким образом якобы проходили многие мои уроки. Я этого не помню, Мария, честное слово, не помню, но, как утверждает Герд Брюгман, именно так оно и было. Можешь себе представить, каково мне теперь это слышать! Тут он схватил свой молоток, указал им вниз на улицу и заявил, что уж здесь мне не удастся сломить чью-то волю и если я шел сюда за этим, то мне придется поискать подходящий объект в другом месте. А коли мне угодно знать, что он обо мне думает, то он советует спросить об этом у Харальда, ему-де он все сказал. (Значит, он не знал и до сих пор не знает, что Харальда уже нет.) И хотя он всегда терпеть не мог Харальда, да и сейчас терпеть не может, в одном по крайней мере они с ним сходились: никто другой из люнебургских учителей не умел „так легко и без лишнего шума сломить ученика“, как я. Мария, я просто не могу себе представить, чтобы нечто подобное сделал своим методом. И даже если бывали такие случаи, почему Харальд не протестовал, ведь у него было столько возможностей объясниться со мной, и, насколько я помню, я не раз призывал его открыто говорить мне обо всем, что ему не нравится. Каково у меня на душе сейчас, когда я пишу тебе эти строки, ты, наверное, поймешь сама. Но так уж, видимо, обстоят дела в наше время — тех сил, которые ты вкладываешь в свою работу, мало, требуется еще почти столько же, чтобы справиться с конфликтами, коих тебе не миновать. Может быть, мне все же следовало уехать домой, уехать сразу же, когда выяснилось, какие трудности нам придется преодолевать, когда все предложения, подготовленные нами заранее, были отвергнуты.

Все было признано негодным, в корзину полетели даже запасные варианты; уже по одному этому ты можешь судить, сколь различны наши представления о том, что в наше время можно считать достойным примером. То, над чем мы трудимся сейчас, будет, во всяком случае для меня, последней попыткой: мы собираемся сами разработать искомый пример на основе имеющегося у нас богатого материала. Должен сказать: на сей раз мы, видимо, на верном пути, есть надежда, что некая женщина, ученый-биолог, которая родилась и выросла в Греции, но работала и умерла в Гамбурге, окажется тем примером достойного поведения, которого мы до сих пор не могли найти. Зовут ее, кстати, Люси Беербаум, и, когда я перебираю в уме, что мне уже о ней известно, мне сразу вспоминается госпожа Вишман, Грета Вишман, ты ее знаешь — это сводная сестра крестной матери Харальда: те же седые волосы, стриженные под мальчика, то же нежное и выразительное лицо, и, подобно Грете Вишман, наша героиня также имеет склонность иногда одеваться вопреки моде.

Задача, которую мы поставили перед собой, такова: определить, какой сравнительно небольшой, но более или менее завершенный период ее жизни лучше всего подходит для нашей книги. Мы поделили материал между собой и начинаем вплотную над ним работать, и мои первые впечатления подтверждают, что мы вняли дельному совету. (Тебе волей-неволей придется прочесть хотя бы романизованную биографию Люси Беербаум; захватывающий интерес, восхищение, досаду — все эти чувства я могу предсказать тебе заранее.)

Ты даже не подозреваешь, Мария, какие открытия делаю я в этой чужой жизни, высшую точку которой — так мне по крайней мере кажется — составляет глава „Протест“, или, как она сама это называла, „Открытое выражение сочувствия“. Когда в Греции власть захватили полковники, когда были арестованы не только политические деятели и артисты, но и ученые, в их числе старейший друг Люси Беербаум, — она прекратила работу и стала жить взаперти у себя дома, добровольно подвергнув себя тем же лишениям, какие терпели заключенные в Греции. Те же ограничения, та же скудость, почти та же изоляция. Ты только подумай: эта женщина выяснила, какой рацион питания получают заключенные, сколько шагов взад-вперед могут сделать по своей камере, как часто им разрешается получать письма, и, узнав все это, она со скрупулезной точностью создала себе такие же условия. Уже само по себе интересно — тебе стоит это прочитать, — какие доводы она приводила, чтобы отослать обратно своих друзей, пытавшихся уговорить ее возобновить работу в институте.

Но мне пора заканчивать письмо. Сейчас у нас опять начнется совещание. Молодой коллега как раз выключил музыку. Если дядюшка Шнитляйн на этих днях поедет в Гамбург, передай ему, пожалуйста, для меня две бутылки, ну ты знаешь чего, — того, что стоит в погребе без наклейки. Надеюсь, что маляры уже управились с кухней (послушала бы ты, сколько они берут здесь, в большом городе, нам в Люнебурге еще грех жаловаться). О своем возвращении в Л. я, как всегда, извещу тебя телеграммой. От всего сердца приветствую тебя.

Твой Валентин».

11

Рита Зюссфельд спит. В мягком кресле, куда уже не достигает свет ночника, томно расслабился, обнявши спинку, ее пуловер; небрежно брошенные чулки свисают вниз, пытаясь сплестись друг с другом; скомканная коричневая юбка жмется к растрескавшейся коже сиденья; возле ножки кресла болтается бюстгальтер; зацепившись вытянутой резинкой за ручку кресла, дремлют белые трусики. Туфли перед креслом дополняют картину дружного сна человека и вещей: они лежат вверх подметками, носками одна к другой, словно заранее исключая всякую попытку к бегству. А книга-то — не надо забывать и о книге: она соскользнула с одеяла на пол, но, можно сказать, довольно вежливо, титулом вверх — «Цена надежды».

Чтобы разбудить Риту Зюссфельд, нужно иное орудие, нежели тонкие костяшки пальцев, — это бы следовало знать Хайно Меркелю, который робко пытается обратить на себя внимание, без конца выстукивая в гулкой тишине — точка-тире-точка-тире — по массивной белой двери, хотя она вовсе не заперта. Поскольку его не слышат, он в конце концов открывает дверь, втаскивает в комнату чемодан, потом дорожную сумку — на этот раз осторожно, словно боясь разбудить спящую, — и садится, сперва на чемодан, потом, сдвинув в сторону Ритины вещи, аккуратнее, чем это сделала бы она сама, в кресло и устремляет взгляд на ее довольно-таки хрупкую шею. Он ждет. Он настраивается на ее пробуждение, предвидя все, что может случиться и действительно сейчас случится; возглас испуга он приглушит, полусонное ворчание сумеет умиротворить, а пока он терпеливо ждет, не двигаясь с места. Плащ на теплой подкладке он расстегнул, шапку с такой же подкладкой держит в руке. Кто увидел бы его в эту минуту, сразу подумал бы: этот человек решил уехать и хочет во что бы то пи стало попрощаться, пусть даже момент для этого выбран самый неподходящий.

Что не удалось костяшкам пальцев, то, по-видимому, удается упорному взгляду, который он все не отрывает от ее шеи, ибо, повинуясь этому немому призыву, Рита Зюссфельд начинает шевелиться, вначале бессознательно — то вскинет руку, то попытается распрямить и вытянуть ногу, наконец она поворачивается с боку на бок и вдруг, под неотступным молчаливым натиском пришельца, откидывает волосы со лба, протирает глаза и рывком садится.

— Хайно? Что ты здесь делаешь? В такое время… И в плаще?..

Он отвечает выразительной жестикуляцией, которая должна означать: что поделаешь, прошу прощенья, но у меня не было другого выхода, а теперь перестань злиться и выслушай, зачем я пришел.

Бывший археолог опускает голову, и Рита видит пластину — маленькую заплату на черепе; его спокойствие заставляет ее насторожиться, такая необычная собранность позволяет предполагать какое-то серьезное решение.

— Ну так что? Зачем же ты пришел? Да еще с вещами?

Неужели она не догадывается, спрашивает он. Неужели его появление у нее в комнате в такой час, его настроение и, наконец, чемодан и сумка не говорят сами за себя? Здесь он, во всяком случае, больше оставаться не может, — здесь, в этом доме, где ему суждено стать пожизненным пленником благодарности. Он оставил Марет письмо, она найдет его, как только вернется домой с «Летучего голландца», которого, впрочем, одновременно передавали и по телевидению. Своего будущего адреса он пока сообщить не может, вначале он, видимо, поживет у одного старого друга — это оптовый торговец фруктами в Бремене.

Рита Зюссфельд смотрит на свои ручные часы, берет с ночного столика сигарету, зажигает ее. Волосы она откидывает за плечи. Она затягивается так сильно, что тело ее отзывается приступами сухого кашля. Осторожно — пепел! Да, да. Она не смотрит на Хайно; подтянув колени к груди и уткнув в них подбородок, она смотрит на мандолину, висящую на стене напротив, и спрашивает, с чего это он вздумал приходить к ней прощаться? Мог бы и ей оставить письмо, это было бы, наверно, и более уместно, и, с позволения сказать, не столь тягостно, — так в чем же дело? Он удивлен, не верит своим ушам — вот уж об этом-то она могла бы по спрашивать, неужели не ясно, что их связывает: ведь они понимают друг друга с полуслова, хотя и не говорят об этом вслух; разве они не оказывают друг другу безмолвную поддержку, отчетливо сознавая, сколько всего приходится выносить в этом доме каждому из них?

— Скажи уж прямо: ты пришел, чтобы увести меня с собой?

— Да, Рита, — отвечает Меркель, — да, я хотел тебе предложить уйти со мной, потому что знаю, как тяжело и тебе выносить все это. Это систематическое унижение, эту зависимость, эту постоянную необходимость кланяться и благодарить.

— Ты не в своем уме!

Рита откидывает одеяло, мгновенный поворот — и вот она стоит перед ним в мешковатой, но теплой фланелевой пижаме; кивок, — и Хайно встает и отходит к окну. С сигаретой в зубах начинает она одеваться, раздраженная, сердитая, словно к ней пристают с пустяками, ради которых и беспокоиться-то не стоило, а Хайно чувствует, что обязан теперь подкрепить свои слова доказательствами.

— Ты ведь помнишь… Ты можешь еще подтвердить… Должна же ты признать, что после моего возвращения все переменилось: я стал пациентом, требующим ухода. Но раньше… Было ведь и «раньше»… Или ты уже ничего не помнишь?

И он описывает, что было раньше: вызывает в ее памяти просторную мансарду, где он жил один со своей коллекцией кукол; неужели она забыла, как часто приходила к нему в те времена тайком от сестры? А помнит ли она еще их условный звонок? А их самодельный холодильник — непромокаемую сумку, куда они клали колбасу, сыр и масло и вывешивали на крышу, ведь это ее каждый раз так забавляло! Он приглашает ее снова подняться по лестнице, дать условный сигнал звонком; он открывает ей, как всегда, и как всегда при встрече целует в щеку; на дворе лежит снег, он делает грог с ромом, а потом они сидят рядом и подбирают иллюстрации к его книге «…А ковчег все-таки поплыл».

Может, ничего этого не было? Было, отвечает Рита, ну и что? Безмерно удивленный, он напоминает ей один мартовский вечер, он даже помнит дату. Она пришла к нему с заседания жюри усталая, но довольная, ибо ей удалось провести своего кандидата, пришла, кстати, с мокрыми ногами, потому что из такси ступила прямо в талую воду по щиколотку; сделав себе на всякий случай горячую ножную ванну, она свернулась калачиком на диване, и он укрыл ее зеленым голландским одеялом — да, он все отчетливо помнит, словно это было вчера, — и стал рассказывать ей о мусульманских куклах и о кукольных представлениях для мусульманских детей, но она заснула.

— Ты даже не почувствовала, как я тебя раздел, потом.

— Дальше, — говорит Рита Зюссфельд, продолжая одеваться, — рассказывай дальше.

И он требует, чтобы она признала: да, она часто приходила к нему, помогала работать — читать корректуры, подбирать иллюстрации, но особенно существенна была ее помощь, когда его попросили дать на выставку его коллекцию кукол, они вместе расставляли игрушки и делали к ним пояснения. Осталось ли у нее что-нибудь в памяти? Может, напомнить ей еще, что произошло на костюмированном балу, где они оба, не сговариваясь, появились в испанских костюмах; допустим, там почти все были одеты испанцами, но их с Ритой костюмы походили на одежду испанских кукол из его коллекции; после бала Рита пошла к нему домой и осталась, как будто это само собой разумелось. Неужели она будет это отрицать?

— Я тебя внимательно слушаю, — говорит Рита Зюссфельд.

— А потом пришло это предложение, ты знаешь, о чем я говорю. Меня приглашали научным консультантом фильма по моей книге, и мы с тобой сидели в рыбном ресторанчике и обсуждали это приглашение. Марет тоже была с нами, она меня отговаривала. Она меня отговаривала, потому что, по ее словам, человек со стороны не может ничего исправить в фильме, ничему не может помешать, но ты была другого мнения, ты советовала принять предложение, и я его принял, потому что надеялся, что и ты позже приедешь на съемки, ведь ты участвовала в создании книги. Но ты ответила как-то неопределенно. Ты но приехала. Что со мной случилось потом, ты знаешь.

Теперь сказалось чрезмерное напряжение от долгой речи, от усилий вспомнить.

— Сядь, посиди, — говорит Рита, — вот тебе кресло, я уже оделась. Поскольку ты ждешь от меня ответа, я скажу тебе все, что можно сказать по этому поводу: эти твои воспоминания, Хайно, надо бросить в корзинку, они не соответствуют действительности. Ты их сочинил, ибо они тебе нужны. Мне очень жаль, дорогой мой, но у меня тоже есть воспоминания — они выглядят иначе.

Хайно сидит в кресле очень прямо, прислонившись к спинке. Он обращает ее внимание на то, что она сама только что многое признала, и Рита с этим не спорит, однако дает ему понять, в чем ее воспоминания отличаются от его версии.

— Ты все это подтасовал, Хайно. Да, подтасовал. Если я приходила к тебе, Марет всегда об этом знала, ночевать я у тебя ни разу не оставалась, а о том, чтобы я поехала за тобой следом, между нами и речи не было. — Она говорит медленно: стремление щадить его слышится в каждом слове, равно как и дружеская готовность внимательно выслушать встречные вопросы, не слишком торопиться с ответом. — Если ты хорошенько вспомнишь, если соберешься с мыслями, если мы вместе еще раз вернемся назад… Ну вот, теперь ты видишь, от чего тебе надо отказаться?

Хайно качает головой: он не может отказаться от своих доводов, от своей точки зрения, он упрямо не дает разрушить то, что построил — обоснование своего ухода, невозможности жить в этом доме. Поэтому он делает отвлекающий маневр и пускает в ход подозрение, которое носится в воздухе: Марет. Она, и никто другой, с первой минуты планомерно чинила им препятствия, везде и во всем, и она добилась, чего хотела, пусть иначе, чем рассчитывала.

— Чего она добилась?

— А ты не знаешь?

Не давая сбить себя, уверенный в своей правоте, как режиссер, одержимый одной-единственной пьесой, которую он вынашивал всю жизнь, которую проработал и разыграл во всех тонкостях и оттенках, он восстанавливает события и определяет последовательность картин: плывущий ковчег, построенный по его указаниям; погрузка животных под гарантированно безоблачным небом; анонимное предложение охранять их; ночные дежурства, потом — ночная катастрофа, тяжелый удар рухнувшей балкой по голове, пожар ковчега. Сам он не видел, как горел ковчег, он тогда был без сознания и лежал без сознания еще неделю, по впоследствии восстановил события — они оживали — в снах наяву, в навязчивых воспоминаниях, порождавших всегда одно и то же — отчаянное стремление спасти животных и чувство, что он скован и не может двинуться с места. Неделю без сознания; Марет, не долго думая, едет к нему; сложная перевозка в Гамбург, которую могла организовать только Марет с ее энергией и силой убеждения; время, проведенное в больнице, и вездесущая Марет — ее самоуверенный, властный тон в обращении с врачами и сестрами; ее старания продержать его в больнице дольше, чем он хотел; ее волнующие рассказы, из которых он узнал, что произошло.

— Ну, а чего же это она всегда хотела и наконец добилась? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Ты настаиваешь, чтобы я сказал?

Она кивает, и Хайно Меркель, вцепившись в ручки кресла, сжав их изо всех сил, вдруг чувствует в себе нарастающий протест, и слова не идут у него с языка.

— Пока я был независим… пока был свободен и здоров… ни за что бы я не переехал в этот дом… меня бы никто не уговорил поселиться здесь… Болезнь и вынужденная зависимость — вот что заставило меня это сделать. Зависимость, о которой мне ежедневно заботливо напоминают, предъявляя доказательства: «Ты учинил в комнате разгром… Ты лежал на полу… Ты опять поранил себя… нас…» Сделал я что-то или не сделал — все одинаково служит признаком болезни… мне ее растолковывают и объясняют… указывают на связанный с нею риск: «Подумай только, что бы могло случиться, не будь у тебя помощи…» Дело дошло до того, что Марет думает за меня, она говорит и действует за меня, и она уверяет, что иначе нельзя, а каждую мою попытку к самостоятельности называет не благодарностью… Я знаю: самое большое зло, какое я мог бы ей причинить, — это понравиться. Это обесценило бы ту жертву, которую она принесла мне за время моей болезни. Да, оттого что она стольким пожертвовала ради меня, я не имею права выздороветь… А теперь скажи сама: можно жить при таких условиях?

Хайно встает и с вызовом смотрит на Риту.

— Уйдем вместе. Если мне иногда и нужна помощь, почему ее не можешь оказать мне ты? В конце концов ты от этого тоже кое-что выиграешь.

— Что, например?

— Независимость, чуть больше независимости.

— У меня в горле пересохло, — говорит Рита Зюссфельд, — я ведь уже спала, и теперь у меня все в горле пересохло, надо бы чего-нибудь выпить внизу, хоть бокал портвейна. — Она кое-как расправляет простыню, набрасывает на постель покрывало, сует под подушку пижаму, — Пошли-ка вниз. Вещи можешь оставить здесь.

Они молча пьют в столовой под фамильными портретами, под взглядами зайцеголовых предков, чокаются бокалами, из которых эти недоверчивые господа на стене пили то же липкое зелье, сидя в не слишком веселой, зато умеющей хорошо считать компании.

— Послушай, Хайно, ведь все это можно истолковать иначе.

Итак, начинается корректировка, оценка событий с противоположных позиций, а если и не совсем с противоположных, то все же поиски смягчающих обстоятельств.

— Подумай еще раз, не слишком ли беспощадно ты все изобразил, и присмотрись получше, достаточно ли у тебя оснований для такого резкого суждения, ведь в конце концов я тоже знаю Марет. Да, она привыкла к послушанию. Да, она жесткая. Да, она претендует на большее, чем ей положено. И еще одно верно: на нее ничто не производит впечатления, удивляться она неспособна. Если ты ей скажешь, что завтра утром полетишь из Гамбурга в Мюнхен на воздушном шаре, она не удивится, а только спросит, намного ли это дороже, чем ехать поездом. Маргарет словно окаменела, в лучшем случае — оделась в защитный панцирь после истории с Николасом.

Хайно медленно поворачивает к ней голову.

— С Николасом?

— Да, с Николасом Виндшильдом из Роденкирхена под Кёльном. Разве ты никогда не слышал этого имени? И Марет никогда тебе о нем не рассказывала? Значит, она умолчала о том, что глубже всего ее затронуло, вернее, больше всего на нее повлияло. Не могу ли я рассказать тебе эту историю? От меня этого не жди, я не сумею быть достаточно объективной, нет, не сумею, а рассказ, в котором нет объективности, мало что тебе откроет. Спроси Марет, возможно, она сама тебе все расскажет.

Хайно примирительно улыбается.

— Истинные болезни, — говорит он, — это наши неизжитые страдания, незавершенный опыт. Их можно вылечить и обезвредить только одним способом — полной исповедыо.

— Ты ведь знаешь, — продолжает Рита, — до какой степени Марет окружила себя стеной принципов.

— Да, конечно.

— Тогда ты, возможно, заметил, что она хватается за любой повод, чтобы эти принципы нарушить. Наберись терпения и, как только подвернется случай, расспроси ее. Ты удивишься, сколько всего тебе придется выслушать.

Хайно медленно вращает бокал, описывая рукой круги, и наблюдает, как густая жидкость всплескивается вверх по стеклянным стенкам, все выше и выше, а потом, когда он останавливает руку, потихоньку, извилистой струйкой стекает вниз; больше он пить не хочет, он хочет сначала снять плащ, но еще раньше он подойдет к телефону, который беспрерывно трезвонит, — неужели Рита не слышит?

Рита Зюссфельд услышала звонок, только открыв дверь в коридор, она отстранила Хайно: «Пусти, я сама», но прежде чем снять трубку, забежала в гостиную взглянуть, который час.

— Кто это говорит?

Неузнаваемый, но все же знакомый голос просит у нее извинения, говорящий сам себя перебивает, вернее, его перебивает кто-то другой, и он начинает снова: он сожалеет, что беспокоит ее так поздно, зато он может ей кое-что предложить, нечто такое, что оправдает беспокойство…

— Да кто это?

— Дорогая Рита Зюссфельд, это говорит ваш коллега Янпетер Хеллер, вместе с вами занятый мучительными поисками великого педагогического пугала.

Третье извинение, произнесенное заплетающимся языком, потом, видимо, кто-то начинает отталкивать Хеллера от телефона, словно там идет потешная драка — так по крайней мере кажется отсюда, — и Рите приходится несколько раз переспросить: «Откуда вы звоните? Скажите, бога ради, где вы находитесь?» — пока Хеллер, видимо одержав победу в борьбе за трубку, не отвечает ей: «У Мими», «На якоре у Мими», кабачок Мими у рыбного порта, я вас здесь жду.

Он говорит это очень настойчиво, значит, дело идет о чем-то важном, если и не для их совместной работы, то для него лично, по Рита еще медлит с ответом, сначала она должна освоиться с неожиданностью, и она прислушивается к звукам, доносящимся по телефону: звяканье металлических шаров, лязг вертящихся дисков, отрывистые возгласы.

Вот уж она удивится, говорит Хеллер, сейчас он не хотел бы забегать вперед, но то, что он намерен ей предложить, нечто зримое, осязаемое, весомое — эдак девяносто пять килограммов живого веса, — это и есть тот положительный пример, за которым они так долго и так безуспешно охотились. Его можно осмотреть и опросить. И распить с ним грог — тоже не вредно. Не хочет ли она убедиться воочию? Он, Хеллер, сидит здесь в случайной компании и будет вдвойне счастлив, если она — и так далее. Так что?

Рита Зюссфельд, пытающаяся одной рукой зажечь сигарету, вынуждена несколько раз повторить Хеллеру, что в другое время, при более благоприятных обстоятельствах, она бы немедленно приехала, это бы ее, несомненно, заинтересовало, но как раз сегодня — она, впрочем, уже легла спать — она не сможет, сегодняшний вечер, по-видимому, и ей еще кое-что сулит. А что касается нужного им примера, так ведь они уже договорились, уже решили остановиться на Люси Беербаум и на материале ее биографии разработать соответствующий текст. К чему это приведет, если каждый на свой страх и риск начнет обшаривать пивные и, чего доброго, залы ожидания и бани в поисках подходящего примера?

Что говорит Хеллер? Он действительно говорит: «Рита» — и повторяет это имя еще раз, не чисто произнося букву «р».

— Рита, здесь со мной рядом сидит Франц Пикош, у него есть все, что нам требуется, это идеал современного человека с тем преимуществом, что он, так сказать, комплектен, завершен, во всяком случае его не надо разрабатывать.

Звяканье металлических шаров становится отчетливей, протяжный крик раздается где-то возле Хеллера, который прикрывает трубку рукой и, видимо, разговаривает с идеалом во плоти.

Может быть, все это лишь проявление специфически хеллсровского юмора, раздумывает Рита Зюссфельд. Или предлог, чтобы в такое время заманить ее в кабачок «К Мими»? Но тут Хеллер опять обретает дар речи и снова принимается ее уговаривать; шепотом перечисляет он основные достоинства своей находки, дает почувствовать все ее значение, неповторимое практическое удобство педагогического деликатеса по имени Франц Пикош, чью профессию он обозначает сначала термином капитан-речник, потом, получив замечание с тыла, словом «судовладелец».

— Дорогой коллега Хеллер, — в нетерпении говорит Рита Зюссфельд, — я охотно верю, что распивать грог с вашим идеалом — большое удовольствие, вот этим и ограничьтесь. Я больше не могу с вами разговаривать и не могу приехать взглянуть на ваш идеал. Может быть, вы завтра приведете его с собой на совещание? А теперь я пожелаю вам приятного вечера.

Она кладет трубку и смотрит на аппарат — нет, Хеллер больше не подает голоса, он как будто ее понял, мягкий выговор оказал свое действие. В гостиной свет не горит, неужели Хайно сидит один в темноте, как бывало уже не раз? Рита зажигает свет, но тут же опять гасит и бежит наверх: его багажа у нее в комнате уже нет, он все забрал, унес к себе, теперь он расхаживает по комнате и раскладывает по местам вещи, которые собирался взять с собой.

— Можно мне войти? — спрашивает Рита Зюссфельд, и вот она уже стоит у привинченного к полу кресла. — Так будет лучше, Хайно, лучше для вас обоих, и если тебе удастся покончить со своей теорией, ты поймешь, почему Марет все это для тебя делает. Совсем не потому, что своим присутствием ты должен возместить ей принесенные жертвы, а потому, что она хочет постоянно оказывать тебе помощь.

Хайно кивает, ему ничего другого не остается: теперь, когда он решил не уходить и принялся ликвидировать следы своего вспыхнувшего и тут же погасшего мятежа, он больше не помышляет о протесте. Он распаковывает вещи и кладет их на место — книги, блокноты, шерстяное белье, рубашки и, к удивлению Риты, множество разноцветных стеклянных зверей, которых он бережно извлекает из шерстяных носков — это ее последний подарок ему ко дню рождения.

— Так бы я довез их в целости и сохранности, — говорит он, и она отвечает с нарочито преувеличенной похвалой:

— По-моему, прекрасно придумано.

Он все более торопливо распихивает вещи по местам, заталкивает чемодан под шкаф, оставшиеся в сумке мелочи вытряхивает в два ящика — потом разберу, потом, — а чтобы сгладить впечатление от такой лихорадочной спешки, спрашивает:

— Твой разговор по телефону имел отношение к Люси Беербаум?

— Это звонил Хеллер, ты его знаешь, наш коллега, который все время мечется в поисках каких-либо новых идей. Он засел в каком-то кабаке и там нашел — похоже, что на дне стакана, — пример во плоти, который, видишь ли, избавит нас от всех трудов. И он непременно хотел меня с ним познакомить, прямо сегодня. Я думаю, это просто предлог, завтра он будет жалеть о своем звонке.

Хайно засовывает дорожную сумку под кровать и, стоя на коленях, не оборачиваясь, спрашивает, далеко ли она продвинулась в изучении биографии Люси Беербаум? Только начинает? Ну, если бы дело касалось его, если бы эту работу предстояло сдавать ему, он уделил бы особое внимание именно началу, ибо и в самом начале ее жизни уже намечено, пусть еще тонко, но вполне явственно, то, что впоследствии проявится как символ и почти как модель.

Да, она уже это заметила, но при первом чтении ей было трудно разобраться в отношениях внутри этой семьи: там фигурирует некий Гиоргос Беербаум, дед Люси, — купец, торговавший изделиями греческих ремесел — золотыми украшениями, резными поделками из дерева, кружевами, домоткаными материями, — так это он, что ли, был женат дважды или отец Люси?

— Оба, — отвечает Меркель. — Оба они были дважды женаты: отец Люси родился от первого брака ее деда, а сама она была единственным ребенком от второго брака своего отца, с первой женой у него детей не было. Если я верно разобрался в их семейных делах: дед Люси остался в Афинах, когда приехал туда из Гамбурга навестить своего брата, инженера-судостроителя. Ее отец, Костас Леонард Беербаум, родился в Афинах, правда, он пробовал несколько лет пожить в Гамбурге, но потом все же вернулся обратно и продолжал заниматься тем же, что и раньше — скромной адвокатской практикой.

Хайно Меркель прислушивается, подходит к окну и смотрит вниз, на улицу, — да, он пожалуй еще успеет уничтожить последние следы своего несостоявшегося бегства, и теперь, когда его больше нельзя уличить в мятеже, видно, что он испытывает облегчение, хотя и порядочно измотан. Он просит Риту пустить его в привинченное к полу кресло, поднимает ремни и, закрыв глаза, перебирает их руками, но вдруг выпрямляется и говорит:

— Завидую тебе, что ты этим занимаешься. Могу себе представить, какой простор для мысли открывает Люси Беербаум, сколько дает поводов для спора. Многое в ней кажется странным, и невольно спрашиваешь себя: как мог один из нас такое совершить? И что дало ему силы выстоять? Правда, Рита, я тебе завидую.

— Нас, составителей, и так уже трое, и мы немало спорим.

— Ну, а если мне понаблюдать, — говорит он, — может, ты не против, чтобы я критически наблюдал за твоей работой?

Вдруг они настораживаются, обмениваются взглядами, подтверждая одновременно возникшую у них догадку, и напряженно прислушиваются к неизбежным фазам возвращения домой: вот она накинула на дверь цепочку, на ходу сняла свое темное пальто и повесила его в шкаф, теперь она стоит перед зеркалом, теперь открывает дверь в гостиную и закрывает ее за собой, теперь наливает себе бокал портвейна, вот она остановилась, обнаружив их бокалы; наконец она поднимается по лестнице.

— Добрый вечер, детки! Этот «Летучий голландец» опрокинулся бы еще в устье Эльбы. Ему только в ванне плавать! Ну и постановка!

— Добрый вечер, Марет.

— А что вы здесь обсуждаете? — спрашивает Марет. — Мне казалось, вы оба хотели сегодня пораньше лечь?

Разочарованная, но возбужденная, она садится на табурет возле письменного стола и явно размышляет о том, когда лучше проветрить комнату, сейчас или потом; по-видимому, решает, что лучше потом, и мелкими глоточками пьет свой портвейн — наверно, подсмотрела у какой-нибудь птицы.

— Мы, так сказать, прочесываем жизнь Люси Беербаум, — отвечает ей Рита, — потому что завтра я и мои коллеги хотим уже заняться ею вплотную.

— Ну и как, нашли что-нибудь стоящее?

— Пока еще нет, но Хайно меня обнадежил, он даже предлагает свою помощь.

— Если вы спросите меня, я вам скажу одно: на мой взгляд, она и сегодня так же мало достойна внимания, как и в те времена, когда была нашей соседкой.

12

Они только что приветствовали друг друга в сумрачном холле отеля-пансиона Клёвер, только что направились в нашпигованный оружием конференц-зал — впереди хмурый Хеллер; Пундт только-только начинает свою борьбу со сквозняком, а Хеллер ищет формулу извинения перед Ритой Зюссфельд за поздний звонок, как вдруг, возвестив о себе сопением, является Ида Клёвер, вялым жестом приветствует собравшихся — она не хочет им мешать (уже помешала!), но так или иначе должна поставить их в известность, что горничной Магды сегодня не будет и потому принимать заказы придется ей самой. Это говорится, правда, без угрозы, но можно расслышать нотки предостережения. Какие уж тут заказы! Слишком явно выражает она свою скуку и незаинтересованность. Поскольку она собирается снова лечь, было бы целесообразно все пожелания высказать ей сейчас, пожалуйста! Никаких пожеланий? Тем лучше, значит, ей остается только пожелать им успешной работы.

Что теперь? Прежде всего надо подготовиться к обсуждению; раскрываются портфели и сумки, на стол кладутся сигареты, спички, сушеные фрукты, громоздятся стопки книг с необычными закладками: Пундт, например, одну книгу заложил обрывком шнурка для ботинок; блокноты и шариковые ручки приводятся в состояние готовности.

Можно начинать? Можно было бы, но прежде Хеллер хочет покончить с одним делом — принести наконец извинения, оправдать свой поздний звонок; он, у кого сегодня утром такой мрачный и нездоровый вид, хочет прежде всего объясниться, но Рита Зюссфельд отмахивается: для нее инцидент исчерпан, коль скоро Хеллер раздумал приводить сюда свой идеал, обнаруженный им сегодня ночью. Кроме того, он ведь придерживается их единодушного решения — это подтверждают его книги и заметки, — согласно которому сырьем для их совместного труда, в большей или меньшей степени, должна послужить биография Люси Беербаум.

Тут берет слово Валентин Пундт в наглухо застегнутой домашней куртке; он хотел бы сделать одно признание: пусть он еще и не слишком глубоко вник в жизнь и деятельность Люси Беербаум, все же его безмерно удивляет, как это он до сих пор ничего о ней не знал. Правда, он еще барахтается на поверхности, еще недостаточно вгрызся в «биографическую толщу», тем не менее уже и сейчас может с полной ответственностью сказать, что личность Люси Беербаум, видимо, содержит ключ к пониманию нашей эпохи. Это ему подсказывает его особая чуткость к сигналам, к шифрам, его в общем надежный инстинкт.

— Объявим Люси Беербаум учительницей гимнастики, — говорит Хеллер, весь какой-то помятый, — гимнастики всякого рода, в том числе и моральной. Учительница гимнастики, которая объясняет нам мир.

— Как это понимать? — желает немедленно выяснить подозрительный Пундт.

А Хеллер, пожав плечами, отвечает:

— Если учительница гимнастики вам не по вкусу, мы можем возвести Люси Беербаум в ранг направляющей планки, вдоль которой скользит все, что движется.

Но для успокоения присутствующих Хеллер заявляет: у него такое чувство, что дело на мази; ему даже удалось подобрать отрывок, который, при известных обстоятельствах, можно будет использовать, и вообще он полагает, что для этой хрестоматии Люси Беербаум окажется весьма изысканным блюдом.

Удовлетворен ли ответом коллега Пундт?

Пундт предлагает всем чернослив, но без успеха, а потому съедает сам двойную порцию.

— Какой путь мы изберем? — спрашивает Рита Зюссфельд, но сама же остается недовольна своим вопросом. — Я спрашиваю, — уточняет она, — как мы пойдем дальше? Будем обмениваться текстами? Сравнивать их? Давать им письменную оценку и потом голосовать?

Специалисты, затворившиеся в комнате, полной африканских воспоминаний, ищут метод работы: так как же теперь? Как раньше? Вот уж это можно было решить сразу, и не морочить себе голову.

Значит, они по-прежнему будут вносить свои предложения, представлять на общее рассмотрение то, что они при целенаправленном чтении открыли в жизни Люси Беербаум, каждый соответственно своему темпераменту, своим представлениям, своим пристрастиям; все они должны учесть, как мало времени дано было на подготовку, — это следует иметь в виду при оценке. В зале слышится только поскрипывание плетеных кресел и шелест бумаги на палисандровом столе; снаружи, в саду, где ноябрь все еще угощает смесью дождя и снега, стоят два молодых кровельщика, весело глазеют на них и пытаются угадать, чем таким занимаются эти люди, восседая под антилопьими рогами? Что бы они сказали, узнав? — думает Хеллер и так пристально смотрит на этих парней в синих спецовках, что они, как по команде, отворачиваются и, громыхая листами железа, лезут дальше вверх по лестнице.

Кто читает первым? Рита Зюссфельд? Или, поскольку Хеллер, видимо, не рвется, Валентин Пундт? У них есть выбор. Но доктор Зюссфельд уже решилась, закурила новую сигарету, поудобней устроилась перед раскрытой книгой и лишь просит обратить внимание на то, что предлагаемый ею отрывок вырван из контекста и потому требует обработки.

— Вообще я сознательно остановилась на эпизоде из ее детства, — говорит она. — Юный читатель получит возможность поставить себя на место героини и сравнить. Название мы можем придумать вместе. Если вы готовы, то я начну. Итак:

Люси редко делала уроки дома. Ни старый сад не привлекал ее, ни ветхая беседка под деревьями с приплюснутыми кронами, где наготове были стол и стул. Как только кончались занятия в школе, она почти каждый день отправлялась в так называемую Плаку — старую часть Афин, — туда, где вся жизнь идет на легких деревянных балконах, в террасообразных дворах или попросту на стульях, поставленных перед темнеющими пещерами входов. Сюда, где люди выставляют напоказ все, что у них есть, Люси шла кратчайшим путем, входила в трехэтажный дом и поднималась наверх, в контору отца, занимавшую две побеленные комнаты, которые предоставил — ему в пользование владелец дома — бывший брат милосердия — в знак особой благодарности. И пока отец Люси, адвокат и, по его собственным словам, «защитник оскорбленных», принимал в первой комнате своих клиентов, она всегда сидела в задней, маленькой комнатке, среди пирамид неаккуратно и равнодушно подшитых в папки документов и ненужных, видимо, ни разу не раскрытых книг, и делала уроки. Из-за неплотно прикрытой двери наблюдала она, сама оставаясь незамеченной, как приходят и уходят клиенты, слышала, как их устами говорит забота, хитрость, отчаяние, и со своего укромного места постигала азбуку нужды. Как мог ее отец так спокойно сидеть, когда его посетители не только рассказывали ему о своей беде, но и разыгрывали ее в лицах: жесты, движения, самые немыслимые оттенки голоса позволяли сразу же воочию представить себе, что с ними стряслось; однако круглая спина ее отца оставалась неподвижной, лицо с меланхолическими усами, казалось, неспособно было выражать сочувствие.

А Люси? Сначала она не видела никакой возможности переменить свою роль, ей приходилось довольствоваться положением безбилетного зрителя разнообразнейших несчастий — по крайней мере до тех пор, пока не появилась Андреа. Наступила минута, когда Люси больше не могла мириться с тем, что ей известно, и сочла своим долгом вмешаться, но даже не столько потому, что уже знала достаточно, а, скорее, по той причине, что Андреа была так удивительно похожа на нее.

Увидев впервые из своего укрытия незнакомую девочку, такую же худую и большеглазую, как она сама, с глазами и волосами того же цвета, что у нее, Люси испугалась. Андреа была босая. Лицо ее выражало настороженность и раннюю зрелость — оно было отмечено печатью преждевременной умудренности жизнью. На коленях у нее сидела маленькая сестренка, время от времени издававшая какой-то однообразный квакающий звук. Андреа пришла вместе со своей матерью и внимательно слушала весь разговор с таким видом, словно хотела запомнить самое важное на случай, если и ей в подобной ситуации придется обращаться к адвокату; она следила, какое впечатление производят на него — и производят ли — слова матери, и одергивала или шлепала ребенка, чтобы он не мешал. Мать была низкорослая, крепкая женщина, одетая во все черное — черный платок, черная вязаная кофта, черная юбка, изношенные, выгоревшие на солнце; когда она, захлебываясь словами, спешила поведать адвокату свое горе, все чувства отражались на ее подвижном лице.

Так вот: ее муж, ее дорогой Элиас, необыкновенный человек с замечательной фантазией (Ва! Никто не может с ним сравниться!), угодил в тюрьму (это было ясно с самого начала). Его фантазия была лучшим средством против безработицы, благодаря его фантазии вся семья жила в достатке, включая бабушку с дедушкой, но теперь он сидел в тюрьме, и роскошная фантазия билась о прутья решетки. А почему? Ва! Он ничего такого не сделал. Он только ловил воробьев, этих самых обыкновенных птиц он раскрашивал — может, по-вашему, они необыкновенные? — и потом в красивых клетках, как певчих птиц, продавал в порту иностранным туристам, перед самым отплытием парохода. Ва! Никого он этим не разорил! А за счет этих птиц кормилась целая семья. Пока однажды не явился какой-то иностранец и не купил сразу всех птиц, велев принести их к нему на пароход. Он расплатился крупной купюрой, но когда Элиас хотел разменять ее в банке, его арестовали. Банкнот был фальшивый. Элиаса причислили к банде фальшивомонетчиков и посадили под замок. Фантазии — кормилице подрезали крылья.

Пока мать Андреа бесконечно разглагольствовала о своем несчастье, Люси наблюдала только за босоногой девочкой — та все еще с надеждой смотрела на адвоката, но уже менее пристально, внимание Андреа рассеялось; быстрым взглядом шныряла она по комнате, замечая, что хорошо и что плохо лежит, и вдруг ее смуглая рука рванулась вперед. Она схватила два апельсина с керамического блюда для фруктов и сунула их малышке под платье.

Люси это видела, но не вышла из своего укрытия, она оставалась там, пока Андреа с матерью не ушли, а тогда последовала за ними. Она спокойно шла позади них и хорошенько заприметила дом с высоко отстоящими от земли окнами, в котором они скрылись. Потом вернулась еще раз, внимательно рассмотрела утоптанный, тенистый внутренний дворик и на обратном пути решила, что непременно придет сюда снова.

Люси пришла снова с маленькой сеткой, полной апельсинов, немного постояла во внутреннем дворике, но никто не вышел, тогда она стала под их окном и позвала Андреа, и через некоторое время девочка появилась. Она сделала несколько шагов, настороженная, недоверчивая, а Люси шла ей навстречу, смущенно улыбаясь и протягивая руку.

— Чего тебе надо? — враждебно спросила Андреа.

Люси подала ей сетку с апельсинами: «Это тебе!» — и увидела, как на лице девочки, так похожем на ее собственное, все четче проступают недоверие и презрение. Люси вздрогнула: то ли она почувствовала, что ее видят насквозь, то ли просто не ожидала такого высокомерного отказа. И тут Андреа неожиданно вырвала у нее сетку и швырнула ей обратно с такой силой, что Люси показалось, будто ее ударили в грудь. Апельсины покатились по двору.

Андреа молча вернулась домой, а Люси подобрала апельсины и отнесла к отцу в контору, где положила на блюдо для фруктов. Она была обижена, чувство разочарования от неудавшейся попытки сближения долго не проходило. И все же она не отказалась от мысли пойти туда еще раз и соображала, что бы такое принести девочке вместо апельсинов.

Не оставив надежду завоевать дружбу девочки, столь похожей на нее, Люси решила сначала пойти к ней без подарка. Но прежде чем она успела это сделать, Андреа с матерью вновь явились в контору. Люси загодя засела в своем убежище, дверь она прикрыла, поставила возле нее стул и, усевшись на него, стала подглядывать за девочкой в замочную скважину. И снова повторилось то же самое: как только мать Андреа склонилась над письменным столом и взяла перо, чтобы поставить свою подпись везде, где ей показывал адвокат, смуглая рука рванулась к блюду, да не один, а много раз подряд, и апельсины снова исчезли под платьицем маленькой сестренки. Люси была счастлива, она восхищалась Андреа.

Ей непременно надо было увидеть ее опять, назавтра же, и вот, возвращаясь из школы, она пошла кружным путем, мимо дома Андреа, заглянула во внутренний дворик, потом присела на лестницу дома напротив и принялась ждать. Андреа пришла скоро, она первая заметила Люси.

— Что тебе надо? — спросила она удивленно и зло. — Зачем ты опять пришла?

— Я ждала тебя, — сказала Люси.

— Зачем?

— Нас с тобой можно принять за сестер, мы ведь очень похожи, ты заметила, как мы похожи?

Андреа насмешливо улыбнулась и скользнула оценивающим взглядом по одежде Люси: черные туфли с застежкой, гольфы, плиссированная юбка, светлая блузка с отложным воротником.

— Это мы-то похожи? — спросила Андреа.

Люси протянула ей маленькое зеркальце.

— На, убедись сама. Ты только посмотри.

— Мотай отсюда, — сказала Андреа.

Но Люси не сдавалась.

— Посмотри в зеркальце, тогда я тебе его подарю.

Они стояли у подножия лестницы, не спуская глаз друг с друга, по вот наступил миг растерянности, обе взглянули на зеркальце, которое лежало у Люси на маленькой ладони, почти покрывая ее, и вдруг Андреа ударила ее снизу по руке — сильно и неожиданно.

— Ничего мне от тебя не надо, — сказала она. — Забирай свой подарок и катись отсюда. И не вздумай прийти еще!

Люси подняла зеркальце — оно было цело, — подождала, пока Андреа вошла в дом, а потом направилась к отцу в контору.

Отец Люси удивился тому интересу, какой она проявила к делу продавца крашеных птиц, и не менее удивился он радости, какую она выказала, узнав от него, что мать Андреа, наверно, еще не раз придет в контору. Она чуть было не попросила его поскорее уладить дела этой женщины.

Однако, когда женщина должна была вот-вот прийти, дочь удивила его снова: вместо того чтобы испросить разрешения присутствовать в приемной и, может быть, даже сидеть рядом с ним за письменным столом, Люси пожелала остаться одна в задней комнате и просила, чтобы он ее «не выдавал».

В этот раз Люси положила на край блюда, под апельсины, две монеты, но так, чтобы отец не заметил. И опять она сидела на стуле и наблюдала за Андреа, опять видела, с каким жадным вниманием смотрит та на ее отца, и так была прикована к лицу девочки, что забыла проследить за ее руками. Взяла она или не взяла? Люси ждала, надеялась, но смуглая рука все время держала брыкавшегося ребенка, цепкие пальцы не тянулись к глазурованному блюду, однако позже Люси заметила, что монеты исчезли и несколько апельсинов тоже. Тогда она решила покамест больше, ничего девочке не носить, а все, что она хотела бы ей дать, просто класть на блюдо, под фрукты; Андреа еще не раз приходила в контору, и Люси подсунула ей сладости, зеркальце-то самое, что Андреа выбила у нее из рук, и еще несколько монет из своих карманных денег.

В последний раз Андреа с матерью пришли в так называемый День орла, когда все жители Афин выбираются за город, на окрестные холмы, чтобы запустить в небо пестро размалеванных бумажных змеев. И у Люси тоже был змей: зеленые глаза, желтый язык, огнедышащая пасть — Люси сама раскрасила пергамент и натянула его на деревянную рамку, и в тот день, когда должна была прийти Андреа, она принесла змея с собой, но в контору с ним не поднялась, а оставила внизу, привязав за хвост к перилам лестницы. Блюдо для фруктов было пусто. Хотя Андреа пришла сюда вместе с матерью, она убежала одна, растерянная, не попрощавшись, тревожно оглядываясь; ребенка она оставила матери.

Люси хотела сразу же побежать за ней, но она заставила себя подождать в задней комнате, пока не уйдет мать Андреа; только после этого она вышла и бросилась вниз. Ее желание исполнилось — бумажный змей исчез. Она выбежала на улицу. И увидела, как ее змей шагает босиком в сторону холмов, хвост волочится в пыли, налетевший ветер вжимает пеструю бумагу в деревянный каркас. Люси пошла следом за девочкой по дороге к холмам, над которыми уже висели в небе змеи, мотаясь туда-сюда под порывистым ветром с моря; странные древние птицы, парящие над верной добычей — такими казались эти змеи, взиравшие сверкающими, вертящимися и непременно пестрыми глазами на усеянные камнями холмы.

Уже поднимаясь по склону, Андреа чувствовала, как змей рвется у нее из рук — хлопает и взлетает над головой, дергает и тянет, — но она крепко держала его, пока не поднялась на самую вершину, где наконец отпустила, и ветер тут же подхватил его, понемногу разматывая вощеную бечевку. Люси еще издали увидела, как ее змей взмыл в воздух; он был не больше других, но резвее и предприимчивей; к тому же казалось, что он хочет забраться выше всех.

Она медленно поднялась на холм, незамеченная Андреа, которой с трудом удавалось не разматывать бечевку до конца, она уперлась ногами в груду камней, чтобы удержать в руках рвущегося змея, требовавшего себе полную свободу. Бечевка, которую она дважды обмотала вокруг запястья, врезалась ей в тело, вызывая жгучую боль всякий раз, когда она понемногу отпускала ее, но все это было ей нипочем, лишь бы ее змей поднимался и поднимался выше остальных.

Но тут налетел порыв ветра; змей нырнул вниз, заметался и вдруг рванулся вверх с такой неодолимой силой, что Андреа уже не могла удержать его одна. Не глядя, кто стоит позади нее, она крикнула: «Помоги, ну помоги же мне!» Люси вмиг очутилась с ней рядом, подпрыгнула и схватилась за натянутую как струна бечевку, и общим усилием, напряженно откинувшись назад, они усмирили змея. Счастливыми глазами, взволнованно-единодушные, глядели они друг на друга — они победили его вместе. Никакого отчуждения. Никакой подозрительности, ни даже удивления не отразилось на лице у Андреа, когда она увидела возле себя Люси, полную веселой ярости, воплощенное сопротивление.

Они вместе держали змея, но второй порыв ветра закружил его бешеным вихрем и швырнул вниз; змей затрепыхался, запутался и вдруг, будто пронзенный стрелой, рухнул на землю, ударясь о груду камней. Девочки выпустили бечевку и подбежали к упавшему змею; деревянная крестовина сломалась, бумага была надорвана. Люси опустилась на колени, осторожно вытащила из пергамента расколовшуюся планку, которая проткнула раскрашенную бумагу, как сломанное ребро, но когда она хотела показать планку Андреа и подняла голову, взгляд ее встретился с глазами, полными ненависти.

— Ты опять побежала за мной, — сказала Андреа. — Это из-за тебя мой змей упал.

— Я его починю, — ответила Люси. — Можешь посмотреть, как я буду это делать.

Она все еще стояла на коленях, растерявшись перед столь неожиданным обвинением, как вдруг Андреа быстро подняла змея и, схватив его обеими руками, с силой насадила на голову Люси, так что пергамент лопнул, а деревянная рамка застряла у нее на плечах.

— Чтоб я тебя больше не видела! Слышишь? Никогда! — крикнула Андреа и убежала.

Рита Зюссфельд откидывается на спинку кресла и, выпятив нижнюю губу, тяжело вздыхает, и вот тут-то и случается то, что давно уже предвидел Хеллер: от остывшей сигареты отламывается пепел и падает ей на колени, но Рита безразличным движением смахивает его на пол. Итак, она предлагает эту новеллу, эпизод из детства Люси Беербаум, вполне пригодный для интерпретации, во всяком случае, очень показательный для характера героини и весьма оригинальный. Ведь здесь выявляется ее подсознательное ощущение, что при известных обстоятельствах кража может быть оправдана. Не так ли? То, чего эта чужая девочка, эта Андреа, не желает принять в дар из гордости, она при удобном случае добывает себе сама, а Люси, пусть чисто интуитивно сочувствуя ее бедственному положению, старается такие случаи подстроить. Но в принципе она, Рита Зюссфельд, хотела бы еще раз подчеркнуть: это всего лишь торопливо выхваченный при первом чтении эпизод; она уверена, что, если понадобится, сможет выступить и с другими предложениями.

Ну как — будем сразу вникать в подробности, разбирать это детское приключение, так сказать, выковыривать изюминки?

Валентин Пундт отрицательно качает головой и бурчит: хотя этот отрывок и обладает известными достоинствами, он, Пундт, все же рекомендовал бы сперва прослушать все отобранные отрывки, ибо при непосредственном сопоставлении слабое выявится само собой; этим он, боже упаси, вовсе не хочет сказать, что эпизод из детства Люси ему представляется слабым, нет, пусть его поймут правильно, но дело у них, конечно, пойдет быстрее, если каждый сначала огласит свое предложение, а затем они остановятся на том, что получит общее одобрение. Разве коллега Хеллер с ним не согласен?

Коллегу Хеллера с похмелья мучит жажда, ему, как он выражается, чихать на то, каким способом они выудят пресловутый пример. Он только хотел бы еще раз повторить: уж если на этой хрестоматии в числе составителей будет значиться его имя, то экономия времени для него никакой роли не играет. Кстати, он за то, чтобы погасить свет, зачем он нужен сейчас, утром, ему нестерпимо режет глаза, не говоря уж о головной боли.

Итак, свет выключается, после чего Валентин Пундт заявляет, что этот эпизод из детства Люси он читал тоже, и он сразу же показался ему спорным, и потому он решил остановиться на другом отрывке, ибо в нем… Нет, он не хочет забегать вперед и, прежде всего, не хочет никому навязывать своего мнения, пусть текст говорит сам за себя. Готовы ли присутствующие его слушать? Прекрасно. Начало, пожалуй, надо будет написать заново, а дальнейшее звучит так:

…у окна, пока ее мать бесшумно переодевалась, так бесшумно, словно любой звук усилил бы упреки, которые она вынуждена была сделать Люси. Та стояла у окна, тоненькая, собранная, наблюдая за курившим полицейским у садовых ворот — он спугнул и выкурил ящериц, спавших в щелях каменной ограды, — и прислушивалась к сыпавшимся на нее упрекам, стараясь уловить их суть и последовательность, но не была удручена или подавлена ими, а лишь пыталась подметить в них новое. Грузная женщина стонала, она напоминала дочери свои советы, которым та явно не последовала. Сколько раз я тебе говорила, что… Сколько раз я тебя предупреждала… Тебе было сказано, к чему это приводит, когда человек добровольно ищет контакта с людьми других слоев общества, когда он покидает свой круг. Бывает своего рода социальная зараза, и ты это знала. Почему же ты не послушала, не сделала, не могла!.. А теперь — извольте радоваться — полиция! Первый раз полиция стучится в этот дом. А ведь твой дед некоторое время был командиром эвзонов. Он был генералом. Был! А тебе вздумалось подсоблять в пекарне и свои каникулы проводить в обществе пекарей, теперь ты видишь, что получается, когда водишься с такими людьми, на тебе — полиция.

Люси, отвернувшись, улыбалась; ей так и не удалось уловить в этих упреках что-либо новое — все те же навязшие в зубах нотации, обвинения, которые она могла бы подхватить и договорить до конца, столько раз уже ей приходилось их выносить, — и, кивая головой, словно она не столько выслушивала эти сентенции, сколько прослушивала их для проверки, следила она сейчас за речью матери, а та, вздохнув, перешла ко второй части, которую Люси тоже знала заранее. Сегодня ты одна туда не пойдешь, сегодня я пойду с тобой вместе в эту дыру, в эту пекарню, где, по всей видимости, пекут еще кое-что, кроме хлеба. Одну тебя с полицейским я не пущу. Ну почему твоему отцу понадобилось уехать именно сегодня?

Она оглядела себя в зеркало, почему-то осталась недовольна клетчатым костюмом и остановила свой выбор на всем белом; белая шляпа, белые перчатки, только вот где белая сумка? И в этот момент Люси спокойно сказала:

— Мама, дедушка не был командиром королевской гвардии, он только надеялся им стать, ему это вроде бы обещали.

— Ну и что? — спросила мать, одновременно задетая и взволнованная. — Какая разница? Разве мало того, что ему обещали? Боже мой, мне этого достаточно.

Надменное мясистое лицо блестело от пота, по тому, как беспощадно затягивала она в корсет свое грузное тело, выпиравшее подушками, можно было заключить, насколько она недовольна всем: поведением Люси в той же мере, как и современным общественным развитием. Мать Люси, чью жизнь в последние годы всецело заполнили грампластинки и сладости, разжиревшая от упоительной праздности, раз и навсегда укрылась в уютный ларчик своего прошлого и вставала на дыбы, едва заслышав выражение: «в наши дни».

— Так мы идем, мама? — спросила Люси.

— Да, идем.

Увидев даму в белом, грузно сходившую по каменным ступеням, полицейский взял под козырек, а при виде Люси пожал плечами, выражая сожаление: я, мол, тут ни причем, я только выполняю приказ. Гуськом двинулись они по круто сбегавшей вниз улице, впереди — гневная мама, белый фрегат, пустившийся в карательную экспедицию;за ней — молодой полицейский; шествие замыкала Люси, не оставлявшая попыток побольше узнать о том, что произошло или все еще происходит в пекарне, однако полицейский ссылался только на данный ему приказ, который он выставлял, словно плакат.

— Мне приказано отвести вас в пекарню Псатаса.

В пекарню Теодориса Псатаса легче было попасть через двор, чем через вход с улицы, где вошедший терялся в путанице темных извилистых коридоров; поэтому Люси обогнала своих спутников и первая вошла в тенистый двор. К стенам были приставлены стеллажи для противней и прогибавшихся, обсыпанных мукой лотков, на которых остывал свежевыпеченный хлеб. Заржавевшая тележка, торчащие тут и там шатуны, глиняные кувшины с застоявшейся водой, отслуживший вытяжной колпак печи, кучки обгоревших кирпичей — вот что открывалось глазам во дворе, через который они шли сейчас втроем.

— Сюда, вниз по ступенькам, — сказал полицейский.

— Я знаю, — ответила Люси, — мне тут все знакомо.

Клейкие ступеньки, покрытые серо-белой массой, как все ступеньки, ведущие в пекарню, на цементном полу такое же грязное, тестообразное покрытие, которое не смести никакой метлой, а можно разве что соскрести мастерком. Перед фронтом печей стояли пекари в белых, обсыпанных мукой нижних рубашках и в липких фартуках: мастер Псатас, запуганный и какой-то скрюченный; подмастерье Семни с напомаженными волосами, как всегда, грызущий семечки; и Стратис, вислогубый паренек, чей восхищенный взгляд был прикован к Семни. Напротив них, на высоком табурете, сидел в расстегнутом белом халате полицейский комиссар, рядом с ним его помощник, держа наготове огрызок карандаша и раскрытый блокнот.

Статичность картины, молчание действующих лиц, их терпеливая сосредоточенность — все говорило о том, что присутствующие уже выяснили отношения, во всяком случае, сыграли свою игру и ждут теперь появления человека, от которого зависит окончательный исход дела.

Люси вошла первая, но прежде чем она успела поздороваться с рабочими — а те, каждый по-своему, дали ей понять, как они рады встрече, — ее мамаша протиснулась вперед, заняла позицию в центре, между враждующими сторонами, являя собой немой вопрос; она пристально всматривалась в лица присутствующих: кто, кто из вас здесь главный? И полагая, что право на главенство может дать только возраст, обратилась к мастеру Псатасу:

— Я пришла сюда лишь затем, чтобы сказать вам раз и навсегда: я не одобряю того, что Люси у вас бывает, я не могу ей этого запретить, но я этого не одобряю. Помолчите! Я предупреждала свою дочь, я давно указывала ей на возможные последствия. Надеюсь, вы способны понять, на кого ложится ответственность.

Вначале мастер Псатас не нашелся что ответить, потом он все-таки хотел что-то сказать, правда с разрешения комиссара; тот, не обращая внимания на пекаря, слез с табурета, представился матери Люси и не только дал ей понять, что последнее слово здесь за ним, но и не скрыл причин, которые привели сюда его и его спутников. Власти долгое время были в недоумении, каким образом заключенные городской тюрьмы получают известия с воли и кое-какие инструменты, могущие служить лишь одной-единственной цели; комиссар и его люди пошли по следу, и след этот привел их сюда, в эту пекарню. Поскольку мастер Псатас — по праву или не по праву — пользовался доверием властей, ему было разрешено поставлять хлеб в тюрьму; в хлеб и запекались письма и инструменты, это комиссару удалось доказать.

Толстая женщина взглянула на Люси испуганно и с каким-то печальным торжеством: вот видишь, не зря я давала тебе советы, я была права, предостерегая тебя.

Это скорбное торжество взяло верх над недоверием и возмущением, и теперь, когда подтвердилась ее правота — словно ей только того и надо было, — она уже готова была подняться по скользким ступенькам и выйти во двор; по тем временем Люси подошла к пекарям, шепотом приветствовала каждого из них и стала в центре группы, так, будто опа, несомненно, с ними заодно и готова вынести все, что уготовано им.

— Пойдем, Люси, — сказала госпожа Беербаум и, обратившись к комиссару, добавила: — Надеюсь, вы не думаете, что моя дочь может понадобиться следствию, даже если ее и занесло сюда по случайности?

Комиссар успокоил ее: сейчас, сейчас, только несколько общих вопросов, и то лишь для формы.

— Вы студентка? — спросил он Люси.

— Да.

— Изучаете биологию?

— Биологию и химию.

— И в каникулы время от времени работали здесь подсобницей?

— Да.

— При вашем телосложении?

— Да.

— Позвольте спросить, какую вы здесь выполняли работу?

— Подсобную, главным образом.

— Вы работали бесплатно?

— Да.

— Давно ли вы знаете Псатаса?

— С двенадцати лет.

— А остальных?

— С тех пор, как стала здесь работать.

— Что заставило вас здесь работать?

— Я хотела кое-что узнать.

— О чем?

— О работе: какие желания человека она удовлетворяет и какие оставляет неудовлетворенными.

— И вы довольны своим экспериментом?

— Нет.

— Разве ваша учеба оставляет вам время для подобных опытов?

— Эти опыты оправдывают мою учебу, — ответила Люси.

Комиссар кивнул, но не потому, что был согласен с этим ответом, а потому, что, по-видимому, его ждал, этот ответ явно прибавлял последний штрих к портрету Люси, который нарисовал себе комиссар.

— Когда люди работают бок о бок, они кое-что друг за другом замечают. Вы знали, что хлеб из этой пекарни доставляется в тюрьму?

— Да.

— Вы также знали, что вместе с хлебом туда доставлялось и кое-что еще, например письма, инструменты?

— Да, — сказала Люси, — да, я это знала.

Комиссар снова кивнул, как будто ждал и этого заявления, и собирался задать следующий вопрос, но тут стоявшая у выхода мать Люси выпалила, задыхаясь от негодования.

— Что ты такое говоришь, Люси, это же неправда, Люси, ты сейчас же возьмешь свои слова обратно. — И, обратившись к комиссару: — Не верьте этому, прошу вас.

Комиссар успокаивающе помахал рукой и словно бы вскользь спросил Люси:

— И вы присутствовали при том, как записки и инструменты запекались в хлеб?

— Да.

— И вы, быть может, еще помогали при этом?

— Да, я помогала.

— Какие причины побуждали вас к этому?

Люси молчала, и комиссар холодно спросил:

— Личные причины? Или общие? А может быть, вы исполняли чьи-то указания?

— У меня были причины общего характера, — тихо сказала Люси, в то время как ее мать, остолбенев от изумления, с едва слышным чмокающим звуком хватала ртом воздух.

— Готовы ли вы назвать нам эти причины? — спросил комиссар.

— Они вытекают из моих убеждений.

— А именно?

Мастер Псатас повернулся к Люси, взгляд его выражал страх и восхищение.

— Именно? — переспросил комиссар.

— Бывают проступки, — медленно произнесла Люси, — перерастающие по своим последствиям намерения тех, кто их совершил. Они становятся общечеловеческой бедой. В некоторых проступках все мы как бы узнаем самих себя, они отражают состояние мира и условия жизни.

По-видимому, комиссара и это заявление нисколько не удивило, он спокойно сказал:

— Да, при известных обстоятельствах преступление может стать неизбежным. Какие обстоятельства имеете вы в виду?

— Когда человеку отказывают в самом насущном, преступление может открыть ему новые возможности.

— Следовательно, вы полагаете, — продолжал комиссар, — что некоторые преступления оправданны?

— Да.

— И то, что некоторых преступников, хоть их вина и доказана, держат в тюрьме, по-вашему, несправедливо?

— Да, я так думаю.

— И значит, исходя из этих убеждений, вы помогали переправлять в тюрьму письма и инструменты?

— Именно по этой причине, — ответила Люси.

Комиссар в задумчивости направился к выходу, но вдруг обернулся и смерил взглядом Люси: хрупкая, болезненного вида девушка, похорошевшая от воодушевления; узкие плечи, плоская легонькая фигурка, казалось, неспособная на физические усилия; он медленно подошел к ней и, не повышая голоса, спросил:

— И вы убеждены, что многие заключенные нуждаются в вашей помощи?

— Да, многие.

— Хотя они и совершили преступления?

— Хотя они и совершили нечто такое, что мы, по странному сговору, зовем преступлением, — сказала Люси. — И, быть может, наша помощь как раз и должна начаться с того, чтобы заново определить, что считать преступлением.

— Разве, по-вашему, это еще не сделано?

— Нет, — сказала Люси. — Когда мы слышим о преступлении, совершенном за письменным столом или в конференц-зале, то лишь снисходительно пожимаем плечами, а вот преступления, совершаемые из нужды или из ревности, не вызывают у нас ни малейшего снисхождения.

Комиссар удовлетворенно кивнул, как бы подводя итог, возможно, он был подготовлен и к таким ответам и, может быть, уже не раз слышал их за долгие годы службы — судя по его возрасту, лет за тридцать. Теперь, когда он многое выяснил или получил подтверждение своим догадкам, его интересовало только одно — инструмент. Он спросил у Люси:

— Вы можете нам описать инструмент, который вы тайком переправляли в тюрьму?

Люси запнулась, они с мастером Псатасом переглянулись, а Семни, подмастерье, словно окаменел; глаза у него сузились в щелки.

— Так на что же был похож этот инструмент?

— Он должен был помочь им бежать, — ответила Люси.

Мать издала жалобный стон, закрыла лицо руками и протестующе затрясла головой.

— Так что же это был за инструмент? — терпеливо спрашивал комиссар.

Люси молчала дольше обычного, а потом лишь повторила свой ответ. Тогда комиссар коснулся плеча ее матери и с казенным сочувствием произнес:

— Вы обе можете идти, благодарю вас. — И, обращаясь к Люси: — Вы помогли мне выполнить должные формальности.

Ошеломленная Люси подошла к нему; она не испытывала облегчения, скорее была обескуражена тем, что для нее, выходит, все кончилось и, по-видимому, без всяких последствий, в то время как судьба пекарей, по крайней мере одного из них, далеко еще не решилась, ибо комиссар снова уселся на табурет, на котором восседал вначале. И, словно почувствовав разочарование Люси, поняв ее порыв, комиссар подтвердил улыбкой, что отпускает ее, и сказал:

— Может случиться, что мне опять понадобится ваша помощь, тогда я вас извещу.

Все еще в растерянности Люси попрощалась с пекарями, коротко кивнула комиссару и последовала за матерью, которая, продолжая ловить ртом воздух, шла таким неверным шагом, словно теряла равновесие от непосильной ноши, и время от времени адресовала облупившимся стенам домов жалобные возгласы. Не слыша слов дочери, всецело поглощенная тем, что ей только что пришлось узнать, она не интересовалась, где Люси — рядом с ней или позади нее; пошатываясь, тащилась она вверх по улице, почти лишенной тени, и безропотно позволила дочери ввести себя в сад, а затем в дом. Она должна сейчас же лечь. Она должна выпить анисового ликера и лечь. Люси стащила с нее туфли; повернув эту грузную тушу набок, расстегнула пуговицы, крючки и пряжки, решительно распустила шнуровку, покамест все, что набухло и выпирало, не расслабилось и не обмякло, утратив напряженность. Люси присела на край дивана, подняла матери одну, потом другую мясистую руку, стала осторожно растирать выпуклости и впадинки, потом заглянула во все еще неподвижные от ужаса глаза матери и с чувством спокойного превосходства сказала:

— Не тревожься, тебе нечего бояться.

Мать собралась с силами и сделала поползновение обнять дочь, хотя это и получилось у нее как-то судорожно — казалось, она заталкивает Люси в сухую парилку. За этой неуклюжей лаской опять последовали жалобы и стоны:

— Зачем, Люси? Зачем ты это сделала? Почему тебе непременно надо все ставить на карту? — Она снова откинулась на подушки и уставилась в потолок. — Рано или поздно к таким людям приходит полиция.

— Послушай, мама, — сказала Люси, — можешь мне поверить: я не передавала в тюрьму ни писем, ни инструментов.

— Как нет? Но ты же призналась в этом! И объяснила причины, которые тобой руководили.

— Ты сама видела, мои причины не убедили комиссара.

— Но зачем же ты это сказала?

— Они не могут позволить себе прервать работу. Ни мастер Псатас — у него больная жена, ни мальчишка, который кормит едва ли не всю семью, ни тем более Семни — над ним тяготеет долг, связавший его на много лет вперед, обязательство, которое он сам с себя сложить не может.

— Как тебе хорошо все известно, — озабоченно сказала мать.

— Именно потому мне и пришлось взять это на себя. Я вызвалась сама, ведь я скорее могу себе это позволить, нежели любой из них, кроме того, папа бы мне помог. Знаешь, почему Семни работает в пекарне, а не сидит в тюрьме, как следовало бы на самом деле? Потому что так решил семейный совет: семейный совет заключил, что брат Семни, не способный прокормить семью, возьмет его вину на себя и пойдет в тюрьму вместо него, чтобы Семни мог зарабатывать на хлеб.

— Неужели ты совершенно не чувствуешь, как ты нас подвела? — спросила мать и отвернулась от Люси.

— Мы подводим других еще почище, — ответила Люси.

— Ох, какая же ты неблагодарная, — сказала мать, — ты страшно неблагодарная.

Валентин Пундт, который к концу читал все быстрее и быстрее и все чаще оговаривался, вдруг вскакивает на ноги. Никак его кто-то укусил, уколол или, может быть, ущипнул? Он вскакивает так стремительно и с таким грохотом, что Рита Зюссфельд испуганно смотрит на него, а откровенно дремавший Хеллер, вздрогнув, просыпается;да, случилось что-то серьезное, потому что Пундт, ничего не объясняя, засовывает обе руки в карманы куртки, роется там, что-то ищет и наконец вытаскивает бумажный носовой платок, от которого отрывает уголок размером не больше снежинки, похоже, он хочет наклеить этот клочок на крошечную ранку. Взволнованный педагог, которого никто не смеет остановить, находит клочок слишком толстым, дует на него, чтобы разнять бумагу на слои, пока не получает несколько клочков вместо одного — на сей раз они столь же легки, как снежные пушинки, — и подносит их на ладони к батарее: круговое движение, и вот здесь, в конференц-зале, тоже наступает ноябрь, и здесь идет снег, правда, искусственный и с чисто экспериментальной целью. Пундт следит за падающими бумажными хлопьями; внимательно наблюдая, куда они полетят, он наклоняется все ниже и наконец тычет указательным пальцем в одну точку: отсюда, вот отсюда и дует.

— Сквозняк? — с облегчением спрашивает Рита Зюссфельд.

— Невыносимый, — говорит Пундт. — Просто невозможно терпеть, мы подвергаем риску свое здоровье.

— Самое время, чтобы и педагогика выдвинула наконец своих мучеников, — заявляет Хеллер. — Может быть, нам удастся сообща что-нибудь подцепить. А для нашей надгробной плиты я предложил бы следующую надпись: «Они пали в борьбе за вечную тему для школьного сочинения. В поисках поучительного примера. Почтим их память продолжением поисков».

Рита Зюссфельд, смеясь, пододвигает к Хеллеру сигареты, а Пундт в эту минуту стоит на коленях перед батареей и рвет бумажный носовой платок, чтобы заткнуть щели возле труб.

— И люди еще превозносят прежних строителей, противопоставляют их нынешним. Смею вас заверить, тогда строили еще хуже, чем теперь, — как с точки зрения материала, так и качества работы.

— Вы будете читать дальше? — спрашивает Хеллер.

Нет, он уже закончил, отвечает Пундт, как раз успел дочитать свой отрывок до конца, правда, последнюю часть довольно сбивчиво, за что теперь просит извинения.

Он недоверчиво подносит ладонь к месту, где труба отопления входит в стену.

— Да, теперь лучше, так еще можно терпеть, ну вот, я опять в вашем распоряжении.

К удивлению коллег, Янпетер Хеллер хочет сказать не что основополагающее; хотя слушал он неохотно, с недовольной миной, он, не стесняясь, пускается в рассуждения. Так вот, прочитанные сегодня отрывки представляются ему наиболее приемлемыми из всех, что предлагались до сих пор, — они более наглядны, более достоверны и спорны, в лучшем смысле этого слова. Жизненный путь Люси Беербаум — он говорит это без всякой иронии — оказывается чем-то вроде кладезя педагогических чудес: стоит только запустить туда руку, как сразу вытащишь лакомый кус, прямо-таки созданный для хрестоматии. Сама Люси Беербаум, правда, тут ни при чем, это работа Иоганнеса Штайна, ведь именно из его книги «Цена надежды» и взяты оба эти эпизода — истории, по поводу которых он задается вопросом: не слишком ли уж они стройные, отделанные; короче говоря, его не устраивает, что живая жизнь сводится здесь к анекдоту, превращается в легко запоминающийся рассказ и потому дает повод подозревать какую-то махинацию. При всей пригодности этих текстов он хотел бы обратить внимание на возникающую опасность, а чтобы этой опасности избежать, не дать зародиться недоверию, он выбрал нечто совсем другое — эта находка заимствована им из одного журнала.

Пундт улыбается; ему, прожившему большую педагогическую жизнь, опасения Хеллера кажутся преувеличенными. Он говорит:

— Нет такой биографии, дорогой коллега, какую нельзя было бы свести к анекдоту, и меня ничуть не страшат поучительные истории — ведь они-то после нас и остаются. Кроме того, если мы хотим сделать чью-то жизнь заметной, мы волей — неволей должны что-то домыслить. То, что вы называете махинацией, лишь служит истине.

Согласна ли с этим Рита Зюссфельд?

Нет, она хочет только подытожить, кратко сформулировать тезисы, которые они со временем рассмотрят. Итак, они познакомились с эпизодом из детства Люси. Тезис: дозволенная кража. Затем следовало предложение директора Пундта. Тезис, с общего согласия, звучит: повод для самопожертвования. Может быть, коллега Хеллер тоже выступит теперь со своим предложением, чтобы…

Он выступит. Так ведь было условлено. Хеллер добавит свой отрывок к двум предыдущим, потом они посмотрят. Никто не возражает? Никто. Хеллер уже листает журнал, но предварительно он хочет кое-что сказать: в случае, если будет принято его предложение, придется, вероятно, написать краткое введение, ибо то, что он собирается прочитать, требует знания некоторых фактов. Он намерен перескочить через большой промежуток времени, через даты и события; хронология, обычная временная последовательность — это не его дело; поэтому, прочесывая биографию Люси Беербаум, он начал не с нулевой точки, свои просеки в этой чаще он прорубал, так сказать, вдоль и поперек. Рабочее название? «В одно и то же время».

— Я только позволю себе обратить ваше внимание на то, как в этом эпизоде одно поясняет другое, личное решение отражает общую ситуацию и так далее. После сжатого введения должен идти следующий текст:

В то самое время когда биолог Люси Беербаум искусственно создала у себя дома в Гамбурге тюремные условия и последовательно их соблюдала, западногерманский канцлер, несмотря на серьезные сомнения, вскрыл письмо Председателя Совета Министров восточногерманского государства и внимательно прочитал его до конца. В то время когда профессор Люси Беербаум, желая выразить свою солидарность с греческими коллегами, которых военная хунта арестовала с превентивной целью, выдерживала все внешние условия добровольного заключения, федеральный банк снизил учетную ставку до трех процентов, вслед зачем все свободные средства кредитных учреждений были поспешно обращены в процентные бумаги. В то время когда Люси Беербаум, не зная, чем кончится для нее это заключение, решилась на такую форму демонстративного сочувствия, в Западной Германии подумывали о том, что бы в связи с нехваткой мест в тюрьмах разместить арестованных во временных помещениях. В то время когда Люси Беербаум впустила к себе для трехминутной беседы делегацию из своего института — ссылаясь на незаменимость Люси, коллеги мягко уговаривали ее отказаться от добровольного заточения, — американскому президенту, как раз находившемуся в Западной Германии, показывали абстрактную живопись и часы с кукушкой; он решил увезти домой часы с кукушкой. В то время когда Иоганна, экономка Люси Беербаум, второй раз попросила у нее расчет, надеясь таким способом прекратить добровольную голодовку своей хозяйки, — на ратушной площади Гамбурга играл духовой оркестр военно-морской эскадры, ставшей на якорь в порту: подводные лодки, посыльное судно, неизбежные тральщики. В то время как у Люси Беербаум после недели добровольного заточения случился голодный обморок, полицейское пресс-бюро опубликовало оптимистический итог дорожных происшествий: было зарегистрировано шестьсот восемьдесят четыре несчастных случая. В то время когда профессор биологии Люси Беербаум, награжденная французскими «академическими пальмами», почетный член советской, английской и французской академий наук, узнала от одного репортера, что в Греции ее протест остался незамеченным, она не была ни удивлена, ни обескуражена. Она настояла на том, чтобы в тот же вечер праздновался день рождения ее племянницы Ильзы, правда сама она в торжестве участия не принимала. В то время как Люси Беербаум поймала свою экономку Иоганну на попытке увеличить тайком ее строго дозированный рацион, в Гамбурге литр молока стоил семьдесят шесть пфеннигов, булочка — от десяти до двенадцати пфеннигов, устрица — в зависимости от величины — от марки шестидесяти пфеннигов до двух марок восьмидесяти. В то время как Люси Беербаум, которую никто не убедил отказаться от ее замысла, продолжала свою демонстрацию, президент Египта объявил Израилю «священную войну» и вызвал на последний бой, предварительно выслав из страны войска Объединенных Наций в голубых касках; однако никто не верил в возможность военного конфликта. В то время как Люси Беербаум у себя дома придумала своеобразную форму для выражения сочувствия, пытливая общественность проявила недовольство, что в сообщении о смерти бывшего западногерманского канцлера не сказано «член бундестага» — титул «бундесканцлер в отставке», как должностная характеристика, представлялся неубедительным. В то время как биолог Люси Беербаум сочла необходимым откликнуться на путч в ее родной стране — своеобразно, но последовательно, упорно, но дилетантски, — в одной из гамбургских ежедневных газет появилось брачное объявление — искали женщину со следующими данными: «Всегда новая, и днем и ночью, вышедшая из мыльно-пенных вод, элегантная, как фуга Баха, пылко-нежная, как бифштекс в горящем виски, черно-сладкая, как далматинский мокко; наличие состояния не помеха». В то время как известный биолог Люси Беербаум решила привлечь всеобщее внимание к беде, постигшей ее греческих друзей и коллег, наследник и совладелец фирмы, понастроившей отелей на всем земном шаре, заявил, что его администрация уже разработала план строительства отеля на Луне, там будут телеэкраны во всю стену и коктейль-салон, а все остальное — как на Земле. В то время как Люси Беербаум подвергла себя добровольному заточению, новое правительство на ее родине так объяснило причины, побудившие его к насильственному захвату власти: «Беззастенчивый и подлый торг между партиями; бесстыдство значительной части прессы; постоянные посягательства на все основы государства».

Хеллер дочитал до этого места и, видимо, был уже близок к концу — так заключила Рита Зюссфельд, заметив, что он остановил указательный палец на рукописи строк за пять до окончания текста, стало быть, до сих пор; но в эту минуту он и его коллеги оборачиваются к двери, которую кто-то открывает хоть осторожно, но все же не бесшумно; на пороге появляется Майк Митчнер. Он кажется смущенным, на нем облегающие замшевые штаны и розовая рубашка с оборочками, которая выглядывает из подбитой мехом куртки; кончик пальца он сунул в рот, словно обжегшись, ко всему он еще разыгрывает легкий испуг; представ в таком виде, он просит извинения за то, что помешал.

— Найдхард, — удивленно произносит Хеллер и приветствует своего бывшего ученика, а тот пытается оправдать свое вторжение: он ждал снаружи, звонил, звал, но никого не дозвался, тогда пустился на поиски сам.

— Позвольте мне наконец представить: мой бывший ученик Найдхард Цох, более известный, наверно, под именем Майка Митчнера. С позволения сказать, кумир всех несогласных. А это госпожа доктор Зюссфельд.

— Очень рад.

— Директора Пундта ты уже знаешь.

— Да, мы познакомились после моего выступления.

— Как видишь, Найдхард, у нас самый разгар работы. Мы составляем замечательную хрестоматию. Я не могу сейчас ехать с тобой.

— Ничего, — говорит певец, — я подожду в холле и почитаю пока газету объединения немецких отелей, всю жизнь мечтал.

— Но у нас это может затянуться.

— Ничего, там лежит целая стопка газет.

Вдруг он подходит к Пундту и кладет на стол перед ним конверт.

— Мы с вами говорили о Харальде, помните?

— Да, — ошеломленно отвечает Пундт, — разумеется.

— Вот здесь несколько писем, которые прислал мне Харальд — в разное время. Мне кажется, что последнее для вас особенно интересно, оно, видимо, было написано незадолго до того, как это случилось с Харальдом, может, это вообще его последнее письмо.

От неожиданности Пундт встает, он хочет что-то сказать, поднимает руку, как будто вместе с ней поднимутся на поверхность нужные слова, может быть, и не такие уж значительные, но все же под стать самому жесту; но прежде чем он успевает что-то произнести, Найдхардом завладевает его бывший учитель и под руку отводит к дверям, откуда певец просит при случае вернуть ему письма и, пританцовывая, выходит из конференц-зала.

— Майк Митчнер, — раздельно говорит Хеллер и, подмигнув Рите Зюссфельд, добавляет: — Если мы, паче чаяния, не найдем ничего подходящего о Люси Беербаум, можно будет подумать о нем. Весьма прославленный крикун и повелитель целой общины восторженных юнцов.

— Вы дочитаете ваш текст? Последние фразы? — спрашивает Рита Зюссфельд.

Хеллер отрицательно качает головой, нет, он не будет дочитывать, при чтении вслух он заметил, что это нанизывание фактов не вызывает у него той взволнованности, которую он ощутил, когда читал про себя в первый раз, кроме того, надо признать, что самые эти факты представляются ему искусственно выхваченными из связи событий: застывшие мгновенья, способные, быть может, выпукло подать результат, но их недостаточно, чтобы показать, как этот результат получился. А ведь все дело как раз в этом: установить те элементы, факторы, влияния, которые предопределили результат. Он хочет взять свое первое предложение обратно. Пока что. Он принесет другие материалы. А вообще он просит взвесить, справедливо ли это будет по отношению к Люси Беербаум, если они наспех сойдутся на одном отрывке, не рассмотрев ее биографию полностью? Хотя бы для начала?

— Разве это не первое и не самое малое, что мы обязаны сделать? — вопрошает он Пундта и себя самого. — Разве мы не обязаны ей хотя бы этим?

Но Хеллеру не надо тратить столько слов на обоснование своих сомнений, после первого же его вопроса старый педагог утвердительно кивает головой.

13

Такого клаксона Янпетер Хеллер еще никогда не слышал: сначала он кашляет, будто прочищает горло, затем издает мелодичнейший протяжный звук, какой мог бы сделать честь певчему дрозду, и переходит в густое, настойчивое мычание. Поставив машину на большой стоянке среди высотных домов, Майк Митчнер два раза нажимает на этот клаксон и, как всегда, радуется при виде испуганных, обалдевших прохожих, которые готовы поклясться, что слышали мычание коровы, и теперь хотят на нее поглядеть. Майк машет кому-то наверху, на двенадцатом этаже; в отличие от Хеллера он увидел мелькнувшее в окне лицо, сигнал услышан, его появление заметили. Пойдемте, господин Хеллер. Они идут через опустевшую детскую площадку, мимо деревьев, закрепленных тугими якорными канатами, мимо бронзовых скульптур «Ребенок, катящий обруч», «Мальчик с гусями», омываемых холодным дождем вперемешку со снегом; направляются к главному входу, пробиваясь сквозь стену ветра, минуя освещенные витрины — галантерея, обувь, гастрономия. Вот мы и пришли, осторожно, дверь стеклянная.

Кто там держит лифт? Майк Митчнер нажимает кнопку и не отпускает, но ему все же не удается спустить лифт — чуть только он дойдет до второго этажа, как тут же снова ползет вверх на тринадцатый, вверх-вниз, словно этот лифт работает по принципу маятника или же, что, впрочем, больше похоже на правду, какое-нибудь бюро переезжает с этажа на этаж. Они поднимаются пешком на второй этаж, и здесь Майку удается перехватить лифт; в кабине на полу сидят две девочки и озабоченно разглядывают что-то в белой картонной коробке.

— Что вы тут делаете?

— Здравствуйте, господин Митчнер, а мы вас видели по телевизору, — говорят девочки.

На дне коробки наполовину прикрытая листьями салата лежит черепаха.

— Ее зовут Альберт, — сообщают девочки, — Альберт болен, у Альберта нет аппетита, поэтому мы и катаем его вверх и вниз. Если хотите, можете его потрогать.

Оба — Митчнер и его бывший учитель — добродушно похлопывают черепаху, желают ей вновь обрести хороший аппетит и выходят на двенадцатом этаже.

Дверь без таблички, значит, здесь, думает Хеллер, но, хотя он этого ожидал, ему все равно кажется странным, что за какой-то неприметной обычной дверью, покрашенной тусклой краской, живет Майк Митчнер, кому скорее подошла бы дверь из цветных стекол или занавес из хрустящих станиолевых лент.

Прошу заходить. И еще раз: милости просим. Спасибо, говорит Хеллер, спасибо; и в удивлении топчется на месте, так что Майку приходится подтолкнуть его из прихожей в большую светлую комнату. Нет ни афиш на стенах, ни картин, ни цветов, ничего такого, что оживляет и греет, что собирает пыль, но и манит посидеть подольше или по меньшей мере побуждает к сравнению. Вместо этого всюду стеклянные плоскости в металлической оправе, все отделано и оковано металлом, пластмассовая мебель, белая и безликая, прозрачные стеклянные часы, стеклянная книжная полка, на которой, к удивлению Хеллера, лежит старый бинокль. Здесь, среди этих белых стен, так и ждешь появления людей в белых халатах, и, если бы сейчас его самого заставили облачиться в такой халат, а налицо надели бы стерильную маску, Хеллер принял бы все безропотно, как дань этому помещению.

Там, в кресле, устремив пустой взгляд на золотистый механизм часов, сидит целлулоидная кукла в рост человека, с длинными волосами, длинными ресницами; нет, смотрите-ка, она двигается, встает сама собой и выдает улыбку, скупую и недвусмысленную, специально для Майка. И Юрген Клепач, задравший ногу на подоконник, прерывает поиски королевства из четырех букв, швыряет в сторону кроссворд и с улыбкой приветствует вошедших.

— Детки, — говорит Майк, — вы уже знаете моего старого учителя, я пригласил его закусить с нами, надеюсь, у вас что-нибудь найдется? Это господин Хеллер, а это Юрген Клепач и Тамара.

— Сардины в масле, — отвечает Клепач, — у нас завал сардин.

— У нас ведь были супы, — говорит Майк, — раковый суп, суп из бычьих хвостов, из угрей, луковый суп. Куда же они все девались?

— Тамара, — говорит Клепач, указывая на Тамару, но не столько с упреком, сколько для объяснения, — Тамара питается исключительно супами.

— Тогда надо будет принести что-нибудь из ресторана — и побольше чипсов. Но сперва дайте нам чего-нибудь выпить и, конечно, яблочный сок.

Они пьют пшеничную водку с яблочным соком, потом Майк Митчнер показывает своему бывшему учителю квартиру, разъясняет ему преимущества холода, голых стен, отсутствия украшений, что, по его мнению, исключительно соответствует нашему времени или даже служит его выражением, он, Майк, восхищается и конкретными утопиями нашей эпохи, и ее жестокими банальностями.

— Помните, господин Хеллер, как вы однажды сказали: «Банальности откровенней любой метафизики».

— Звучит неплохо, кроме того, я по-прежнему так считаю.

Но теперь он хотел бы узнать, что это за бинокль и почему он лежит на таком почетном месте? С этими словами он берет с полки привлекший его внимание бинокль, подносит его к глазам и тут же в удивлении опускает: окна дома напротив предстали ему в красноватом сумраке: это что же, ночной бинокль?

— Да, — говорит Майк, — это ночной бинокль, мне его подарил один приятель. Кстати, Харальд Пундт, сын вашего коллеги. У этого бинокля есть своя история.

— Ты знаешь, что он погиб?

— Да, — отвечает Майк.

— И что он покончил с собой после государственного экзамена?

— Да, и это знаю. Одно время мы жили вместе, это было давно, я тогда еще выступал с песнями протеста. Бедный парень. Бывали дни, когда он жил в каком-то экстазе, он мечтал испробовать новые возможности протеста, готов был даже на самоубийство, лишь бы привлечь внимание к неблагополучию.

— А его отец об этом знает? — спрашивает Хеллер, и Майк отвечает:

— Я с ним об этом не говорил.

Янпетер Хеллер подносит бинокль к глазам, наставляет его на многооконный фасад соседнего дома и слышит, как Майк произносит слово «Россия», а, помолчав немного, говорит:

— Этот бинокль из России, отец Харальда привез его с фронта как память о неприятном эпизоде на ничейной земле. Как-то в предрассветном сумраке, наверно был туман, старик Пундт свалился в яму с водой, куда до него попал уже другой человек — русский солдат, да-да, и тот, стоя по колено в воде, ухмыляясь, приветствовал нового пришельца. Им пришлось проторчать там вместе целый день, каждый держал свое оружие наготове, ну, можно себе представить, что это был за денек, обоим досталось: говорить друг с другом они не могли, спать было нельзя, оглянуться по сторонам они не решались и только с наступлением ночи общими усилиями выбрались наверх. На прощание они обменялись биноклями. Харальд преподнес его мне — подарок, в известной степени символический.

Майк забирает у Хеллера бинокль, тщательно наматывает ремень на соединительные дужки, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате: там Юрген Клепач нехотя отвечает кому-то по телефону-аппарат стоит прямо на полу — и, обходясь на удивление скудным количеством слов, пытается отрицать присутствие в квартире Майка Митчнера, во что на другом конце провода упорно не верят. Он заверяет, клянется, твердит одно и то же таким заученно-сварливым тоном, что это само по себе уже вызывает недоверие.

— Кто это? — приглушенно спрашивает Майк, и Клепач, прикрыв трубку рукой, шепчет:

— Какой-то идиотский универмаг, что-то вроде Хильмайера, у тебя, видишь ли, там назначен сеанс подписания автографов, собрались уже сотни людей.

— Скажи, что я приеду.

Такой уж он, Майк Митчнер, все решает в минуту. Он съездит туда, отдаст дань — и сразу обратно, с первоклассным набором блюд. Он просит извинить его и не сердиться. Пусть Хеллер тем временем располагается здесь поуютней — Майк именно так и говорит: «поуютней», — Тамара ему в этом посодействует. Он может послушать музыку, отдохнуть, а если пожелает, то и принять ванну — возможностей масса. Там, в универмаге, его ждут люди, некоторые, наверно, приехали издалека, потратили время; он, Майк Митчнер, не может их разочаровать, оставить одних, он должен ехать к ним. Что значит «оставить одних», со спокойным ехидством спрашивает Хеллер.

— То, что они совсем, совсем одни и потому имеют право на мое внимание, кроме того, я уже давно дал согласие на этот день.

— Значит, у тебя такое чувство, что ты им нужен?

— Да, я так думаю.

Тут из соседней комнаты выходит Клепач, размахивая листком бумаги.

— Так вот, слушайте. Встреча состоится действительно в универмаге «Хильмайер и Кнокке», эта храмина находится на Мёнкебергштрассе, нам надо подняться в мебельный отдел. Пока Майк нацарапает свои каракули, там будут надувать мебель. По крайней мере, я так понял.

— Мебель? — с интересом спрашивает Хеллер. — Демонстрация надувной мебели? Я хотел бы присутствовать.

— Тогда поехали все вместе, и Тамару захватим, — решает Майк, — если только влезем в машину.

Не совсем вперемешку, но впритирку друг к другу, в самых неудобных позах — у одного до боли зажата нога, другой неестественно вытянул руку, — набились они в маленькую машину с жесткими сиденьями, и Хеллер, не с целью посетовать на неудобство, а пытаясь выяснить, умеет ли Тамара, холодная, длинноногая, без запаха, говорить по-людски, рассуждает вслух о недостатках в строении человеческого тела и спрашивает, не приходилось ли ей при случае задумываться над проектами его улучшения?

Тамара не понимает вопроса и шепчет:

— Не понимаю, о чем вы?

Умеет, думает Хеллер, говорить она умеет, и он предлагает всем подумать, до чего же было бы удобно, если бы при необходимости можно было отвинтить, отцепить, отделить ту или иную часть тела, вот, скажем сейчас, в машине.

— Или в постели, — замечает Майк. — А еще во время футбольного матча на стадионе у Миллернтор.

Тамара открывает свой ротик сердечком, всегда слегка приоткрытый, и чуть слышно заявляет, что ей совершенно непонятно о чем речь: «Ведь все части нашего тела — единое целое!» — Майк не только поддерживает ее, но и одобряет за то, что она всегда ищет логику в фактах, «составляющих единое целое». Хеллер во власти раздражения уже готов подхватить и развить эту тему, но, глянув на профиль Тамары, на это непроницаемое лицо, начинает опасаться, что коль скоро она не понимала его до сих пор, то теперь уж наверняка не поймет, однако ему непременно надо что-то сделать, от чего-то освободиться.

— Значит, это будет сеанс подписания автографов, — спрашивает он, и Майк отвечает, перегоняя трамвай:

— Универмаги устраивают теперь такие мероприятия и тем сразу убивают двух зайцев.

— И что же они потом делают с твоими автографами? — спрашивает Хеллер. — Носят их все время с собой, кладут дома под стекло, используют как закладки для книг или едят с сахаром и корицей, как облатку — частицу тела своего бога?

— Они меняются, между прочим, — растерянно говорит Майк, — да, меняются автографами и продают их.

— Значит, используют для наживы, — заключает Хеллер. — Даже добытые с бою реликвии служат целям наживы. Вот видишь, какой нездоровый дух царит в твоей общине: предметы культа не исключены из меновой торговли, и ты еще эту торговлю поощряешь, заботясь об инфляционном затоплении рынка своими автографами.

— В нашей бывшей школе за мой автограф дают три плитки шоколада, — сообщает Майк.

— И такая курсовая цена даже не наводит тебя на размышления? — спрашивает Хеллер. — Тебя меняют на какао, молоко и сахар, может, в придачу дадут еще толченые орехи. Вот твой вклад в дело просвещения общества, заострения его критического сознания.

Говоря все это, Янпетер Хеллер испытывает облегчение, некое злобное торжество; в нем нарастает чувство мстительной радости, ибо теперь он берет реванш, — только вот за что? Этого он и сам толком не знает, может быть, за надувательство с обедом, за то, что его так стиснули чужие тела или за взгляды своего бывшего ученика, которые раздражают его тем сильнее, с чем большей самоуверенностью они преподносятся.

— Ты говоришь, Найдхард, что они одни и потому ты им нужен. В качестве кого? Уж не собираешься ли ты перевести их через Чермное море?[8] Или вывести из Хамельна к водам Везера, готовым их поглотить?[9] Кого они видят в тебе? Кем хотят избрать посредством свободного и тайного голосования? Допустим, своим кумиром. Они хотели бы походить на тебя, подражать тебе, быть такими, как ты. Но разве они знают, какой ты на самом деле? Много ли они успели узнать о тебе? Ты ведь учился задавать вопросы, так неужели ты никогда не спрашиваешь себя, на чем основан этот мнимый союз? Они-то ведь хотят только одного: отсидеться в сторонке, спрятаться, сдать ответственность в гардероб. Им нужен огонь, чтобы оживить омертвевшую от холода мечту, мечту о бегстве и освобождении и о воссоединении на некой таинственной земле. И ты раздуваешь этот огонь, ты распахиваешь перед ними ворота, за которыми они найдут то, чего никоим образом не заслужили — забвение. Священнослужитель при гитаре, ратующий за дешевую религию забвения. Неужели такая роль тебя устраивает? А знаешь ли ты, чему ты этим препятствуешь? Уводя их в поля блаженных, ты скрываешь от их взгляда то, что надо изменить здесь. — Хеллер замолчал. Он обдумывает сказанное. Не слишком ли жесткая логика получилась?

Тамара пытается от него отстраниться, не допустить больше соприкосновения между ними, она поминутно натягивает на бедра полы своего белого лакированного пальто, неподвижно уставясь в грязную шею Майка; пусть Хеллер чувствует, как сильно задета его словами и она тоже. А Майк? Майк добродушно фыркает — это предупреждение, просьба о внимании — и говорит:

— Да, я понимаю, господин учитель: что бы ты ни делал, этого мало, пока у тебя нет соответствующего мировоззрения. Верно? Но что касается меня — я, собственно, хочу заниматься только музыкой, не знаю, понятно ли вам, о чем речь. Если же вы тем не менее требуете, чтобы я завел себе определенное мировоззрение, может, вы мне какое-нибудь порекомендуете? Но, боюсь вас разочаровать, мой любимый цвет — желтый.

Вот так они разговаривают, так разоблачают друг друга. Так они, бывало, сшибались и в классе, не впрямую, а по поводу какого-нибудь малозначительного эпизода истории, ухватившись за упомянутое кем-то имя, понятие или деяние; Хеллер всегда заботился о том, чтобы мнения разделились, чтобы через класс пролег ров, и ему самому словно бы приносило удовлетворение, если признанно сильные характеры начинали колебаться, если мнения под нажимом менялись и в конце концов торжествовала неясность. Оба они, Хеллер и его бывший ученик, теперь, по-видимому, вспоминают все это и смеются.

Вот и универмаг «Хильмайер и Кнокке», мрачный храм потребления; сесть в машину или выйти из нее здесь разрешается, но есть ли стоянка? Тамара предлагает свои услуги: она отведет машину в гараж высотного дома и присоединится к ним позже. Вылезайте, вылезайте, все сразу. Они входят внутрь сквозь вихри горячего воздуха и, втиснувшись в поток мокрых плащей, толкаются, ждут, обдаваемые волнами музыки, оглядываются, обороняясь от зонтиков и с трудом переставляя ноги среди хозяйственных сумок; в универмаг они входят неузнанными — никто им не кланяется, не машет, подзывая к себе; с Майком такое случается нечасто. Они не могут выбиться из потока, он несет их дальше, до отдела «Пояса, пуговицы, молнии»; здесь толпа рассыпается, можно от нее отделиться и заявить о себе хотя бы этой высокомерной, невероятно скучающей продавщице. Мы пришли, говорит Майк, ожидая обычной реакции — изумления и восторга. Но продавщица строго смотрит на него; ну, и что дальше? Этого Майк не ожидал, и потому он не протестует, когда за него отвечает Юрген Клепач:

— Что дальше? Директора, девочка, давай сюда директора. Шевелись, шевелись, девочка. Передай ему: в магазин только что вступил Майк Митчнер.

Продавщица, которая, судя по ее внешности, привыкла только к льстивым речам, не может скрыть своего возмущения подобной манерой обращения; она медлит, но потом все же подходит к товарке — важной, степенной поступью — и что-то шепчет ей, указывая глазами на всю эту группу — вон они стоят! И теперь происходит то, к чему так привык Майк: вторая продавщица смущенно улыбается и робко, даже как-то скособочившись, приближается к ним.

— Здравствуйте, господин Митчнер, вас ждут уже… Позвольте я вас провожу, мы поднимемся вот на этом служебном лифте. Пожалуйста, господа, нам на шестой этаж, в мебельный отдел.

— Вы находитесь в мебельном отделе, он переоборудован заново специально для вас!

Человек, знакомый многим по телепередачам, расхаживает перед низко натянутой веревкой и, подняв лицо к микрофону, наклонив его надо ртом так, словно собирается из него пить, задает самые неожиданные вопросы публике, которая сгрудилась плотной массой, распространяя испарения потных тел и влажной одежды. Как вы относитесь к вашей мебели? У одного он спрашивает, какой у него диван, старый или новый? У другого — может ли он удобно устроиться в своем любимом кресле?

— Он им внушает сознательное отношение к мебели, — шепчет Майк Митчнер своему бывшему учителю, протискиваясь к заградительной веревке.

То, что лежит здесь, на огороженном веревкой паркете, можно принять за препарированные и затем покрашенные внутренние органы крупных зверей, по меньшей мере за высушенную оболочку этих органов — коричневые почки, желтые сердечные сумки, кожаные мешки в форме селезенки, печени, толстых кишок, слепой кишки, вялые, ржаво-красные стенки желудка — все тускло поблескивает, все аккуратно разложено, как будто здесь потрошили зверей после удачной охоты.

Впечатление живодерни с высокими эстетическими претензиями усугубляют шесть белокурых девушек в коротких белых халатах и белых пилотках, в ожидании стоящих у стены, похоже, что это продавщицы или гиды-переводчицы, во всяком случае, ассистентки, которые тут же возьмутся за дело, как только начнется демонстрация.

— Прежде всего мы должны приветствовать Майка Митчнера, который согласился прийти к нам, несмотря на свою занятость, и которого каждый из вас, дамы и господа, знает по пластинкам, по радио-и телепередачам и так далее. — Человек с микрофоном преувеличенно радостно протягивает руку гостю: — Привет, Майк, как мило, что ты пришел.

В сравнении с этим приветствием бледным и непрофессиональным выглядит прием, который оказывает певцу пожилой лысый человек с отвислыми щеками, чье имя не то Хильмайер, не то Кнокке — Майк не уловил; кто бы он ни был, вид у него такой, будто он прикончил своего компаньона.

— Что у нас сегодня в программе, Гуннар? — с наивным видом спрашивает Майк, а человек с микрофоном медлительно и плавно, можно даже сказать благоговейно, ведет рукой в сторону различных по цвету и форме оболочек.

— Премьера. Здесь перед вами мебель будущего. Сегодня она выступает в премьере. — Знак белокурым ассистенткам — начинайте, мол, — и шесть девушек, каждая соответствует кондиции витринного манекена, со стандартной улыбкой подходят к мешкам и оболочкам, берутся за лежащие здесь же насосы, которые приводятся в действие с помощью педали, подсоединяют короткие шланги к вентилям, но накачивать пока не начинают; они выпрямляются — все как одна и все как одна ставят ногу на педаль, сосредоточив внимание, ждут сигнала к старту; и лишь только по местному радио раздаются звуки первой песни Майка «Пуста скамья и пусты стулья», девушки — все как одна — принимаются равномерно нажимать на педаль, то есть накачивать воздух в мебель; разумеется, весело, разумеется, игриво, ибо и самый процесс накачивания должен выглядеть приятным и занимательным.

Хеллер протискивается вперед. Девушки продолжают ритмично качать, выставив свои задики, девушки покачиваются — вперед-назад, вперед-назад, — отталкиваясь правой ногой. Хеллер стоит теперь у самой веревки. Воздух с шипением наполняет шкуры, мешки, оболочки, растягивает и надувает их. Кажется, будто какое-то существо приходит в себя после долгого забытья, начинает шевелиться и просыпается, шумно вздыхая и выгибая спину.

Женщина с полной сумкой картошки, сама лицом похожая на симпатичную картофелину, не может удержаться от смеха — смех у нее визгливый, захлебывающийся, сам по себе смешной.

Хеллер постукивает женщину по спине, но, похоже, она этого не чувствует, видимо, под воздействием непреодолимо назойливых ассоциаций, она показывает на вспухающие, обретающие объемность и упругость оболочки, вибрирующие от непрерывно прибывающего воздуха и постепенно принимающие заданную форму.

Хеллер уже утвердился во мнении, что все эти предметы, которые сейчас надуваются и набухают, подобны половым органам каких-то диковинных существ; вернее, эти еще не до конца принявшие свою форму чудища, которых шесть девушек, без устали накачивая, пробуждают от спячки, кажутся совершенно нелепыми и одновременно могучими и угрожающими сексуальными символами. Все больше зрителей смеется. Люди, хихикая, подталкивают друг друга. Показывают пальцами туда, где что-то подозрительно шевелится, вспухает, раздувается в разные стороны. Девушки все качают, не переставая улыбаться: смотрите, как это легко делается! Ну точно половые органы, думает Хеллер, однако какому существу могли бы они принадлежать и где помещаться, чтобы от них был толк, то есть, чтобы они действовали?

— Дамы и господа, — произносит человек с микрофоном и продолжает: — Здесь, у вас на глазах, рождаются вещи, которым предстоит держать и выдерживать нас на себе. Это мебель будущего. Надувная мебель. Обратите внимание, как мало затрачено труда, чтобы из бесформенности возникла форма. Нужен всего только воздух. Хотя, конечно, все придумано и продумано художниками. Ну, дорогой Майк, может быть, и ты пожелаешь сказать несколько слов, здесь собралось немало твоих поклонников, я вижу, кое-кто уже приготовил альбомы для автографов.

Майк Митчнер берет микрофон, бросает взгляд на Хеллера, который с необычайным вниманием следит за ним, и заявляет: хоть он и не специалист, но он позволит себе прежде всего высказать подозрение, что лишь немногие из его сограждан сознательно относятся к мебели. Другими словами: слишком многие довольствуются тем, что у них есть, их вовсе не беспокоит, когда у них от сиденья на бестолково склеенных стульях немеют ноги, когда они отлеживают себе бока на дрянных кроватях, когда в неудобных креслах у них постоянно заявляют о себе диски позвонков и нарушается мозговое кровообращение. Сознательно относиться к мебели — что он под этим понимает? То, что мебель должна быть другом, спутником человека и всячески ему служить.

— Разве не совершаем мы с помощью этих предметов достаточно важные дела? Ну вот видите. Поэтому, люди, проверьте, на чем вы спите, сидите, пьете кофе, пишете письма или пересчитываете получку. Это если говорить в самых общих чертах. Что же касается настоящей демонстрации, Гуннар, то, по-моему, здесь показывают много совершенно поразительных вещей. Я все время думаю, что же такое напоминают мне эти пухлые ребята, ведь они вызывают у нас в памяти нечто знакомое.

Девушки стали качать медленнее, в такт мелодии «The last waltz»[10] это, однако, отнюдь не означает, что появились признаки усталости; скорее зрителям предоставляется возможность увидеть, как различные предметы приобретают установленную и — что важнее всего — гарантированно восстановимую форму. О некоторых уже можно со всей определенностью сказать, что это будет: кушетка, кресло или грибовидный стол; и только один пухлый тип, похожий на яйцо со спинкой, до самого конца упорно скрывает, для чего он предназначен. Так что же дальше?

Все как одна девушки перестают качать, отвинчивают шланги; они заслужили аплодисменты, да, вот они пожинают жидкие аплодисменты и раскланиваются, стоя возле своих произведений. Теперь человек с микрофоном подталкивает дорогого Майка к надутым спутникам нашей жизни и просит его за всех нас посидеть и полежать на них для пробы и сообщить, что он при этом чувствует. Майк садится, Майк ерзает, скрючивается и потягивается, даже слегка качается. Что он чувствует? Ну, в первую секунду кажется, будто ты сел на желе, потом ты находишь точку опоры, а потом — ну, как вам сказать? — потом наконец возникает чувство, что эта мебель обволакивает твое тело.

— А можно нам тоже попробовать? — кричит из толпы какой-то парень без галстука, и его сразу награждают аплодисментами.

Конечно, можно прямо сейчас, — заверяет человек с микрофоном, но сначала он хотел бы продемонстрировать преимущества этой надувной мебели на живой модели. Всем хорошо видно?

И хотя его уже почти никто не слушает, он обязан про говорить весь свой текст: он рассуждает о еще не изведанной радости лежания, о заново открытой прелести сидения, приводит надуманные сравнения, главным образом касающиеся супружеской жизни, и свои слова наглядно иллюстрирует с помощью Майка Митчнера, который по его просьбе падает на кушетку, переворачивается с боку на бок, изображает читающего и спящего человека.

Эту последнюю часть рекламного действа можно. наверняка пропустить, у Янпетера Хеллера оно не вызывает ни малейшего интереса, он наблюдает исключительно за Майком Митчнером, и, когда веревку наконец отцепляют и убирают, он вместе с другими протискивается вперед, не столько для того, чтобы испробовать надувную мебель — ее, конечно, раньше всех атакуют, седлают, терзают дети, — сколько для того, чтобы оказаться ближе к столу, за которым его бывший ученик раздает автографы. Серьезно. Сосредоточенно. Часто настолько приблизив лицо к одному из собирателей автографов, словно ведет с ним доверительный разговор. К нему протягивают школьные тетради, фотографии, листки почтовой бумаги, даже кулек с какой-то покупкой, но Майк, видимо, привык ко всему. Нет, не ко всему, когда до его стола добралась женщина с лицом — картошкой и протянула ему для подписи пару белых парусиновых туфель, он все-таки опешил и осторожности ради осведомился, где он должен поставить свое имя? На носках? На обоих носках? Итак, на правой туфле — имя, на левой — фамилию. Дело сделано, и женщина смеется, качает головой, словно не узнает самое себя, а теперь она хочет поближе взглянуть на мебель.

— Извините, пожалуйста, — говорит Хеллер, — я не ошибся, вы только что получили автограф?

— Что получила?

— Вы получили подпись, — объясняет Хеллер, и женщина отвечает:

— Да, на туфлях. Я их купила для дочери, а разве за это надо платить?

— Нет, разумеется, все это бесплатно, меня в связи с этим интересует только один вопрос: давно вы знаете Майка Митчнера?

— Я его совсем не знаю.

— Но вы знаете, чем он занимается?

— Наверно, артист, вид у него такой.

— Значит, его имя до сих пор было вам незнакомо?

— Моя дочь наверняка его знает, у нес в комнате все стены оклеены такими вот подписями и фотографиями.

Хеллер благодарит несколько чрезмерно, как ему самому кажется. Может быть, думает он, виной тому атмосфера всего этого мероприятия, этакий вымученный, искусственный оптимизм, заражающий многих; и он снова становится за спиной у Майка и наблюдает за движущейся очередью любителей автографов, чья веселость тоже выглядит какой-то лихорадочной. Как по-разному ведут они себя, получив наконец желанный автограф: одни торопливо суют его в бумажник, словно кто-то может потребовать его обратно; другие весело размахивают им, третьи внимательно изучают росчерк, словно боятся принести домой подделку.

Девушка со строгим лицом, с гладкими черными волосами на прямой пробор, приближается к Майку не так, как другие; она подходит скорее неохотно, чувствуется, что лишь усилием воли заставила она себя встать в этот длинный хвост, однако не похоже, что ей надо делать укол, еще меньше, что она стоит за автографом. А есть ли у нее вообще в руках какой-нибудь листок? Вот она нагибается к Майку Митчнеру, подсовывает ему какую-то бумажку, явно уже исписанную, как замечает Хеллер; легонько постукивая пальцем по бумажке, она шепотом что-то объясняет Майку, на что он вначале только улыбается, но потом выражает согласие; легкое рукопожатие, и она уходит без автографа, а Майк сует бумажку в нагрудный карман.

— Извините, пожалуйста, — обращается к ней Хеллер, — позвольте вас спросить: вы поклонница господина Митчнера?

Девушка останавливается и вызывающе смотрит на Хеллера.

— Мы друзья господина Митчнера, — поясняет Хеллер, — ваш ответ поможет нам при изучении проблемы современного кумира.

— Вы меня задерживаете, — тихо говорит девушка как будто про себя, — и потом, я не позволю никому вмешиваться в мои дела.

— Но, может быть, вы могли бы нам сказать, чем вас… убеждает господин Митчнер?

— Чем он меня убеждает? Размером ботинок, а теперь оставьте меня в покое.

— Не обижайтесь, — раздается вдруг голос Юргена Клепача, — эта девушка только передала Майку приглашение, а теперь ее ждут. Вон там, за колонной, видите?

Выходит, Клепач следил за ним? Все видел и слышал? Хеллер сдается. Он полагает, что люди, терпеливо стоящие в очереди, медленно двигающейся к столу, больше ничего ему не откроют. Он пойдет в ресторан при универмаге и там подождет, пока кончится представление.

— Вы туда за мной зайдете?

— Ну конечно, — говорит Клепач, — кто-нибудь из нас дернет туда и прихватит вас.

Итак, Хеллер спрашивает, как пройти к лифту, и поднимается в ресторан, где люди отдыхают, сделав удачные покупки, или подкрепляются перед тем, как их сделать. Он пробирается между наваленными в проходах пакетами и коробками, находит за угловым столиком свободный стул, рядом с молчаливой четой пожилых супругов, которые хоть и заказали себе кофе, но забыли его выпить.

Здесь свободно? Запоздалый приветливый жест, Хеллер уже уселся, уже поставил портфель на колени и вынимает из него литературу. Что он желает заказать? Чай с ромом и, во всяком случае, порцию жареной колбасы с карри. Уходя, кельнер качает головой и смотрит на обоих стариков, он хочет, чтобы Хеллер разделил его недоумение, но тот уже уткнулся в свои книги и записки и думает о названии «Цена надежды». Через два часа он снова должен быть в пансионе, вооруженный новыми знаниями, суждениями, может быть, даже новыми предложениями.

Молодой специалист Хеллер размышляет о методе работы: перед нами яркая жизнь, в ней естественно предполагать какие-то вершины, необычные ситуации, но они возможны только на общем будничном фоне, на фоне серого потока, который ничего с собой не несет, а из этого следует, что и длинные периоды без всяких событий тоже имеют значение, их тоже надо принимать в расчет. Что сказала бы Люси Беербаум, узнай она, с какой целью изучается и освещается ее жизнь? Что несколько педагогов, собравшись на совещание, пытаются из всей массы пережитого ею выковырять лишь самые лакомые для педагогики цукаты? Насколько полезны такие произвольно выхваченные примеры достойного поведения? Почему надо отказывать в ценности тому, что происходило до примерного поступка или после него? Разве неброское, бесцветнее, проходящее незаметно не может оказаться поучительным? Почему бы не поискать центр с краю, в незамеченном происшествии, в побочном факте? Разве не должны мы, думает Хеллер, нацелить наши поиски и на то, что не имеет веса и, на первый взгляд, лежит за пределами темы? Например? Ну, например, эта ночь у пастуха, в черной хижине, сложенной из камней, там, возле скал Метеора. Разве эта история не типична для Люси Беербаум? Да, но в каком смысле?

Прежде всего — ландшафт, его нарисовать очень нетрудно; в середине он помещает скалы Метеора с их обрывистыми склонами, впереди расстилает часть фессалийской равнины, прорезает ее рекой, которую называет Пиниос, а светлая кромка на горизонте не может быть ничем иным, кроме Эгейского моря. Две движущиеся точки — это, должно быть, Люси Беербаум и ее коллега Виктор Гайтанидес, они вроде бы направились от подножия одной из скал наискось к дороге, к остановке автобуса. Так написано в книге: в каникулы они поехали побродить в окрестностях этих скал — оба только что сдали очередной экзамен, — они ходили пешком по отлого поднимающейся вверх равнине, подкрепляясь тем, что взяли с собой в плетеной корзинке; Виктор Гайтанидес, как всегда, чистенький и чинный, словно в соблюдении всех правил приличия хотел найти укрытие и уж по меньшей мере утаить за ними свою молодость. И вот когда они ели у подножия скалы, стала собираться гроза, сначала о ней возвестило лишь дрожание, мерцание света, залившего скалы и зло засверкавшего в водах реки, Виктор тщательно сложил носовой платок, на котором сидел, и стал укладывать все обратно в корзинку, поглядывая на небо, где быстро возникали и распадались облака причудливой формы — светящиеся рыбы, теневые деревья, растущие вверх ногами, чьи кроны отсвечивали красным.

— Нам надо торопиться, надвигается нешуточная гроза!

Он казался более обеспокоенным, чем Люси, которой не хотелось, чтобы ее подгоняли, она требовала, чтобы он дал ей доесть если не хлеб, то хотя бы дыню, и подтрунивала над тем, как ему не терпится поскорее выбраться на дорогу к автобусу.

— Вы так боитесь промокнуть, Виктор?

— Признаюсь. — Он в самом деле был из тех, для кого прямой ответ на вопрос равносилен признанию. — Признаюсь, — сказал он, — что мне известны более приятные ощущения, чем липнущая к телу мокрая одежда.

— По вашей милости я второй раз прерываю еду, не наевшись досыта, — сказала Люси, — а наш врач между тем требует, чтобы я ела «сколько влезет».

— Заданного количества вы давно достигли. — Он нетерпеливо встал — на голове шляпа, похожая на циркулярную пилу, в руках закрытая плетеная корзинка, — человек который своей безупречной корректностью замораживал все: способность к сочувствию и приветливость, кажущуюся какой-то механической. — Благоразумно будет поспешить, Люси, мне не нравятся комбинации там, наверху.

Края туч вдруг словно загорелись, из них засочился красный и лиловый свет, а между тучами возник черный вертящийся глаз, под взглядом которого поблекла вся равнина до самого побережья.

— Вот уж чего у нас никто не может позаимствовать, — сказал Виктор, — так это нашей фессалийской грозы.

— Не думаю, — сказала Люси. — Насколько я знаю, эти наши местные молнии описываются в школьных учебниках всего мира, во всяком случае, это не что иное, как обычные электрические разряды, частичные разряды — если уж быть точным, — которые возникают на всем протяжении молнии.

— Но свет, — возразил Виктор. — Я думал прежде всего о свете: у нас гроза — это иллюминация.

— Да, — сказала Люси. — Гроза и бедность, у нас они очень живописны.

Она взялась за ручку корзины не столько для того, чтобы помочь Виктору ее нести, сколько, чтобы держаться, спускаясь по склону, поросшему колючей травой; они бежали наискось к шоссе, где — это можно было увидеть даже отсюда — не было никакого укрытия, кроме одиночных деревьев.

— Скорее, — сказал он. — Уже начинается, на меня упали первые капли.

Первые капли были крупные и освежающие, они падали тяжело, редко, Люси казалось, что она отличает одну каплю от другой, когда они разлетались брызгами у нее на плечах, на шее, на лице. Ветер был порывистый, настоящий штормовой ветер.

— Потише, — крикнула Люси, — я не могу так быстро.

Из-за острых камней, скрытых травой, из-за незаметных провалов, обнажившихся скальных выступов она ступала с осторожностью, выбирая дорогу, а дождь тем временем усиливался, становился чаще, он уже барабанил вовсю по иссохшей земле, взвихряя пыль, и эта пыль с дождем вперемешку дымилась перед ними грязно-серой пеленой. У Люси сползли гольфы; трава хлестала ее по худым икрам, и подол платья намок и отяжелел. Стало плохо видно.

— Вон какой-то дом, — сказал Виктор. — Станем пока под крышу.

Он схватил ее за руку выше кисти и потащил к хижине с плоской крышей. То была хижина пастуха, сложенная из камней, почти черная; крыша была придавлена камнями. Два отверстия в стенах, узкие, как бойницы. Дверной косяк — из нетесаного дерева, сплошь покрытый зарубками. Груда хвороста и сушеных корневищ для топки. Занавес, сшитый из дубленых кож, прикрывал вход. Виктор приподнял его, пропустил Люси вперед и проскользнул следом, быстро сорвав с головы свою шляпу-пилу. Возле смотровой щели — значит он видел, как они подходили, — позади углубления в полу, где тлел огонь, стоял пастух; на голове засаленная, когда-то, возможно, бордовая кепка, седая щетина на щеках, поверх рубашки без воротника — выцветший жилет и не менее выцветшая куртка до колен, наискось через плечо — веревка, а на ней — самодельная холщовая сумка для хлеба; старый человек, хотя определить его возраст точнее было бы трудно. Опираясь на посох, он смотрел на них из-под полуопущенных век и ждал, пока они поздороваются, после чего пригласил их войти и, уступив им место возле смотровой щели, предложил полюбоваться местностью «под благодатным дождем». Подмигнув им, он налил горького травяного чаю в единственную эмалированную кружку, протянул ее Люси, сделав ей знак, чтобы она поделилась чаем со своим мужем.

Попивая чай мелкими глотками, Люси, то и дело отрывая взгляд от кружки, оглядывала убранство дома: продавленная лежанка, домотканое одеяло, запертый деревянный ларь, на стенах — проволока, веревки, а вот кухонная доска с воткнутым в нее ножом, и рядом — хлеб, лук, маслины; еще одна лежанка — распластанный, примятый тюфяк, по-видимому, набитый травой и мхом.

— А где овцы? — спросил Виктор, и пастух, указывая на вторую смотровую щель, сказал:

— Взгляните туда, вон они сбились в кучу, как в загоне.

У них капало с рук, с лица.

— Люси, если вы позволите, я сниму куртку и повешу ее над огнем сушить. И если вы не против, я точно также поступлю со своей рубашкой и с галстуком.

На две развилины положили перекладину и развесили вещи сушиться возле огня.

— Вон идет автобус, — сказал пастух.

— Вечером будет другой, — ответил Виктор.

Кто-нибудь из них все время стоял у смотровой щели; по очереди, а иногда и все вместе наблюдали они за грозой, за сверканием наземных молний, снизу бросавших отблески на полосы дождя, на низко нависшие над равниной тучи. Гроза, казалось, уйдет к морю, но вот она стала медлить, повернула и пошла вспять вместе с переменившимся ветром.

— Вы последите, Виктор, чтобы мы не прозевали последний автобус?

— Мы обязательно на него попадем.

Присев на корточки, Люси открыла корзинку, вынула оттуда все, что у них осталось из провизии, и протянула пастуху, который, видимо, понял этот дар как намек предложить им что-то со своей стороны, ибо он накинул на голову овчину, вышел из дома и вскоре вернулся с кожаной продуктовой сумкой.

С церемонной медлительностью разложил он перед ними длинные узкие куски баранины, предлагая взглянуть, какое хорошее мясо, у них на глазах поперчил и посолил его и, раздув огонь, положил жарить на самодельную решетку. Проделав все это, пастух выжидательно посмотрел на них, словно побуждая к чему-то, что уже давно следовало сделать; Виктор понял его и, прежде чем они приступили к еде, назвал ему их имена, рассказал, кто они и откуда и что привело их сюда, а в ответ на это пастух тоже назвал свое имя и попросил у Виктора позволения сказать несколько слов о Люси.

— Сделайте одолжение, нам очень интересно.

Люси, сев на лежанку, подняла плечи, сцепив обнаженные тонкие руки, обхватила ими колени, и вся превратилась в слух. Пастух достал из-за подкладки куртки бумажный комок, развернул его, вынул оттуда монету и молча протянул ее Виктору. Тот взял неправильной формы кружок и поднес его поближе к огню, чтобы рассмотреть.

— Что это? — спросила Люси.

— Очень старинная монета, ей по меньшей мере две тысячи лет, — сказал Виктор, — здесь изображена женская головка, по-видимому, это прославленная нимфа Аретуза. Хотите взглянуть?

Он передал монету Люси, и теперь, когда она при свете огня повернулась к нему в профиль — чистый высокий лоб, почти незаметно переходящий в линию носа, губы, чуть тронутые улыбкой, энергично выступающий подбородок, — теперь он догадался о том, что хотел сказать старик и что уже сказал без слов этим сравнением.

— Вы в самом деле похожи на нее, Люси, — сказал Виктор, — мы провозгласим вас нимфой этих мест.

— Тогда мне придется день-деньской таскать кувшин с водой — и так целую вечность. Неужели вам меня не жалко?

— Нимфы тоже смертны, — сказал Виктор, — хотя им и дано право воспитывать богов и помогать людям, они все-таки смертны.

— Все же некоторое утешение, — заметила Люси, — а что касается моего сходства с этой дамой, то я его не обнаружила. А дело вот в чем: Аретуза выглядит крепкой, упитанной, прямо-таки раздражающе здоровой. Другими словами, — продолжала Люси, — эту здоровенную нимфу в отличие от меня не отрывали от еды и не заставляли от нее воздерживаться. — Она с благодарностью возвратила пастуху монету, старик радостно кивнул ей, и они принялись за еду.

Мужчины сидели прямо на полу, Люси на лежанке, а дождь тем временем барабанил по жестяной крыше, равнину окутал ранний сумрак.

Можно ли отсюда вовремя заметить автобус, спросил Виктор, и пастух успокоил его: свет фар показывается, когда автобус еще в горах, пока он спустится на равнину, они вполне успеют выйти на шоссе.

Он выставил посуду под дождь, разжег залатанную во многих местах трубку и стал рассказывать про своего брата. Тот тоже был здесь пастухом, жил в этой хижине, много лет подряд, и вдруг умер — ни с того ни с сего. Он сам тогда нашел брата: мертвец сидел перед домом, прислонясь спиною к стене, на теле никаких повреждений, да и болеть он ничем не болел. Похоронил его, а потом без раздумий заступил его место, — все это было давно, во всяком случае настолько давно, что он уж и не надеется, что кто-либо заметил, как исчез его брат и как сам он взял его посох и принял на себя обязанности пастуха.

Монета — это все, что осталось ему от брата, вероятно, тот нашел ее на берегу реки Пиниос и потом зашил в подкладку. Когда человек молод, разве может он умереть, если он не был ранен и ничем не болел? Гости не смогли вразумительно ответить на этот вопрос, и пастух торопливо продолжал рассказ. На сей раз про отца, тот так же был пастухом, как и дед, но не здесь, а подальше, у моря, стадо у него всегда было в целости и сохранности, но однажды его тоже нашли мертвым; тогда говорили, он сорвался с кручи, но рассказчик и по сей день в это не верит, ведь его отец знал в горах каждую тропу, каждое ущелье. Он, скорее, думает, что имел место «подстроенный несчастный случай», потому что это произошло незадолго до того, как отцу должны были выплатить жалованье за два года. Если происходят такие вещи, то разве не напрашивается вывод, что уж лучше самому покончить счеты с жизнью?

Так он говорил, так рассказывал, в надежде немного развеять тоску, облегчить душу, а Виктор не отходил от смотровой щели и глядел вдаль, в горы, но скользящего света фар, который должен был возвестить появление автобуса, все не было. Пастух снова налил в кружку своего горького чая и сам подошел к смотровой щели, как будто он скорее сумел бы разглядеть то, чего не видел Виктор, но и он не обнаружил приближения автобуса. Может, гроза виновата. А может, авария. Но что же делать?

Они упорно смотрели в сторону гор и даже после того, как миновало время отправления последнего автобуса, все еще искали на равнине мелькающий свет фар, но ни один луч не прорезал темноты, только по-прежнему слышался шум дождя.

— Если для вас здесь не слишком убого, — сказал пастух, — можете у меня переночевать.

— Нет, это не годится, — сказала Люси.

— Я могу вас оставить одних, мне надо пойти проверить стадо, невдалеке есть еще сторожка, и потом у меня теплая овчина, — сказал пастух.

Но Люси поспешила возразить:

— Это не обязательно, в самом деле нет. Верно, Виктор?

— Оставайтесь в доме, — сказал Виктор, — здесь хватит места для всех.

— Но вы мои гости, дом — в вашем распоряжении, я все равно должен пойти пересчитать овец. — Старик набросил на плечи овчину, поднял в знак приветствия свой посох и вышел.

— Мы подождем его, — решила Люси и растянулась на лежанке; ее худенькое тело легко приспособилось к продавленному тюфяку, она натянула на ноги одеяло, положила голову на согнутую в локте руку и стала смотреть на огонь и на Виктора, который прилег по ту сторону очага у стены, изнутри такой же не оштукатуренной, как и снаружи и вобравшей в себя застарелый запах дыма, — казалось, он приготовился к долгому ожиданию. Отблески огня рисовали подвижные узоры, бросали на кожаный занавес языки света, колыхали по комнате оскольчатые тени. Оба молчали, огонь в очаге понемногу догорал, поленья распадались, и раскаленные угли, слегка потрескивая, освещали их лица красным светом. Когда глаза их встречались, они поспешно отводили их в сторону. На лицах — напряженное внимание. Позже, когда огонь уже едва тлел под пеплом, когда над очагом мерцал уже совсем слабый свет, не достигавший ни их лиц, ни потолка, в минуту, когда обостренный до предела слух чутко ловил малейший шорох, Люси вдруг вскочила, застонала от боли и хныча подняла вверх левую руку.

Виктор подскочил к лежанке, присел на корточки возле Люси; ему удалось палкой разворошить тлеющие угли, они вспыхнули в последний раз, и теперь, когда Люси раскрыла ладонь, он увидел торчащую в ней булавку — серебряную змейку, ставшую на хвост, Люси закалывала ею косынку. Булавка вонзилась глубоко, во всю длину, но крови почти не было.

— Боже мой, Люси, как это случилось? Спокойно, отвернитесь, — Виктор схватил ее за руку выше кисти и выдернул булавку. — А теперь пососите ранку, ну-ка, давайте! Как это могло случиться?

Виктор сложил в несколько раз свой носовой платок и перевязал им ранку, из которой теперь вовсю текла кровь. Он помог Люси поудобнее лечь, укрыл ее одеялом.

— Так как же это случилось, Люси?

— Не знаю.

— Больно?

— Терпимо.

— Во всяком случае, — сказал Виктор, — до утра булавка останется у меня.

— Пусть она останется у вас насовсем, — сказала Люси, — я вам ее дарю.

Янпетер Хеллер чувствует, как его кто-то похлопывает по плечу — легонько, двумя пальцами, пытаясь привлечь его внимание. Да? Это беспокоятся пожилые супруги: хотя их кофе давно остыл, им жаль, что остывает его жареная колбаса: ее ведь надо есть горячей, любезно говорит женщина, убежденная в том, что ради этого стоило ему помешать.

— Большое спасибо, я ее даже не заметил.

Теперь оба с одобрением смотрят, как он ест, женщина даже кивает, она, похоже, сейчас похвалит его: да, да, именно так и надо это есть. Старики наклоняются, сближают головы, слов не слышно, только какой-то тихий звук, легкое чавканье; Хеллеру кажется, что чавкает он сам.

— Эй, получите с меня! — кричит он кельперу и, дожевывая на ходу, желает старикам всего доброго.

Ему надо спуститься на лифте в отдел мебели, где демонстрация уже, наверно, подходит к концу. Там, среди пухлых кресел и диванов, стоят ассистентки, отвечают на вопросы, раздают брошюры. Но где же Майк? А Клепач? Куда девался плешивый старик — не то Хильмайер, не то Кнокке? А Тамара — она где? Хеллер рыскает по всему залу, зигзагами, как в слаломе, скользит между надутыми предметами, осаждаемыми публикой: так где же они?

— На обеде, — говорит одна из ассистенток. — В честь Майка Митчнера дается обед. — Она указывает большим пальцем в потолок. — Там, наверху, в святилище.

— Ах, вот оно что!

Хеллер идет к лифту, становится в очередь; перед ним мелькают лица — скользят вниз, возносятся вверх; вокруг себя он слышит разговоры, странно, но у всех на уме лишь одно — похвастаться удачной покупкой; можно подумать, будто все они вопреки ожиданию вытянули здесь счастливый билет, за счет Хильмайера или Кнокке.

— Да разве тут попадешь в лифт, пошли пешком, — говорит кто-то, и все, в том числе и Хеллер, устремляются к лестнице и спускаются вниз. Как через небесные сферы, проходят они через разные отделы, где их встречают безупречно одетые, исполненные достоинства администраторы, чья задача — помочь покупателю конкретизировать свое желание и затем спровадить его дальше, в чащу выставленного товара. Отдел постельных принадлежностей. Отдел мужской верхней одежды. Спортивный отдел. Отдел игрушек.

Хеллер прошел было мимо, но вот он поднимается обратно на несколько ступенек, лицо его теперь на уровне пола; и сквозь треугольник чьих-то расставленных ног он смотрит на две одинаково одетые фигуры в лоцманской форме: красные зюйдвестки, желтые дождевые накидки; это его жена и дочь, Шарлотта и Штефания.

Не стойте на ходу, на лестнице.

Да, да.

Они остановились там, где выставлены самые замысловатые игрушки, игрушки для детей с фантазией, например «Маленькая швея» или «Маленький доктор», интересно, что они выберут; в «Маленькие хозяйки» Хеллер Штефанию уже произвел.

Спрятавшись за колонной и для виду листая детские книжки, Хеллер издали пытается угадать, что они намерены купить. Хотя он может судить только по их движениям и жестам, он готов держать любое пари — Штефания выбрала нечто такое, что у Шарлотты вызывает сомнение, и по меньшей мере по двум причинам: во-первых, это вещь слишком сложная, во-вторых, слишком дорогая. Но Штефания упрямится, она хочет только эту игрушку, другой ей не надо, значит, она все же выбрала «Маленького доктора». Хеллер однажды и сам вертел в руках хорошенькие градусники, миниатюрные шприцы, ими и вправду можно делать уколы; в наборе, кроме полного комплекта операционных инструментов, с помощью которых можно спасти жизнь состарившимся куклам, есть серебряный молоточек.

— Раз ты не хочешь подарить мне это, то не дари ни чего.

А что еще можно здесь купить? Шарлотта обращается к продавщице, и та снимает с полок одну коробку за другой.

— Взгляни, Штефания, какая хорошенькая колясочка с красными занавесками для кукол, в ней могут спать сразу Мюци и Эмпфи.

— Нет, нет!

Девочка упрямится, хнычет, разочарованно сопит; тогда совсем ничего не надо.

Тут вперед торопливо протискивается какой-то человек, и Хеллер сразу его узнает: кудрявый атлет с модным плоским портфелем — чемоданчиком, с которого еще свисает багажная бирка авиакомпании; он решительно направляется к двум разновеликим лоцманам, могучей рукой подхватывает Шарлотту под локоток, ласково щиплет за щечку Штефанию. Вот он я, и даже нисколько не опоздал. С места в карьер ставится диагноз, он уже в курсе дела, ему уже ясна причина раздражения одной и надутой физиономии другой, ну что же, раз дело обстоит так — сегодня плохое настроение запрещается, — то постараемся исполнить желание Штефании. Достойным конкурентам надо идти навстречу. Сколько стоит «Маленький доктор»? Ничего, ничего, Шарлотта, вовсе незачем так бурно протестовать, впредь мы этого делать не будем, но уж сегодня-то… Разве я не прав? Да, завяжите, пожалуйста.

Хеллер бочком выбирается из зала, в своем поспешном отступлении расчетливо используя колонны; вот он спускается по лестнице, все ниже и ниже, моментами исчезает из виду, теперь он уже снова среди толпы довольных покупателей, которую сплотило общее дело — покупка. Он целеустремленно проталкивается к выходу сквозь семьи, группы, сквозь массу потребителей, нагруженных пакетами, мешающими им видеть и двигаться. Последнее препятствие — вихри горячего воздуха, и вот он наконец на улице.

Хеллер прислоняется к витрине, откуда на него мчится, скаля зубы, лыжник под падающими сверху искусственными снежными хлопьями величиною с ладонь. Он зажигает сигарету, пытливо смотрит на небо, откуда вот-вот ударит мощный град. Далеко ли отсюда остановка трамвая? Хеллер позволяет себе роскошь взять такси.

Шофер, принципиально не соблюдающий ограничения скорости, беспрерывно критикует других водителей:

— Раньше надо сигналить, идиот! Ты, папуас, становись в свой ряд! Ну, ясное дело, баба за рулем! Когда по двенадцать часов в сутки сидишь за баранкой, — обращается он к Хеллеру, — поневоле узнаешь своих ближних!

— Только за баранкой? — спрашивает Хеллер.

Шофер тормозит, дверца ящичка для перчаток открывается.

— Дальше — Изебекский канал, там нет поворота. Вам квитанция нужна?

Хеллер расплачивается, берет квитанцию, вылезает, не прощаясь, и направляется к воротам; в дом он входит со двора. Ему не надо включать трехминутный автоматический свет, он останавливается возле двери в подвал и ждет, пока чьи-то раздражающе неровные шаги — возможно, шаги инвалида, — не стихнут на третьем этаже, тогда он перебегает к парадному входу и, спиной к стене, проскальзывает на площадку первого этажа. Вот дверь, покрашенная в коричневый цвет, и на ней табличка: «Ш. Хеллер». Значит, уже не «Я. Хеллер» и не просто «Хеллер», а «Ш. Хеллер», сокращенно, чтобы пол все-таки оставался неясен. Плоский ключ от двери он носит в одном из отделений своего бумажника. Он открывает дверь. Я. Хеллер пришел в гости к Ш. Хеллер. Замок, лязгнув, защелкивается. Снимать пальто или нет?

На старом месте висит их прежняя вешалка — изделие прикладного искусства, а рядом — вот этого раньше не было — вешалка для ребенка. Пальто — взрослое и детское — одного цвета. Одного цвета шарфы и шапки, видимо, это должно означать близость, а может быть — заговор. Против кого? Против него? Если уж заговор, то против него.

Вот кухня с нишей для еды, простенькие занавеси в сине-белую клетку, стол, как всегда, накрыт для следующей трапезы — «чтобы чувствовать, будто тебя ждут»; ряды готовых к делу бокалов, вазочек, соусников — все выстроены по росту; фарфоровая рожица часов — они тикают еще громче, чем раньше; две планки с посудными полотенцами, теми, пестрыми, размером с носовой платок, наверно, пользуется Штефания — зарабатывает, что причитается за вытирание посуды; дребезжащие стопки тарелок и чашек; в хлебном шкафчике, как всегда, только сдобный белый хлеб — обе любят его больше всякого другого. А ванная комната? Унитаз по-прежнему накрыт розовой махровой салфеткой? А над ванной по-прежнему развешано мокрое белье? И все та же корзинка для мусора? Она слишком мала и опять полна до краев комками грязной ваты, на которой виднеются следы черной туши. А пополнился ли ассортимент красивых и ярких заколок для волос — всевозможных бабочек и гусениц?

Почему, думает Хеллер, после долгого отсутствия мы непременно предполагаем какие-то перемены?

Конечно, стены детской увешаны последними рисунками Штефании, они сделаны цветными мелками и пастелью; на полу у окна плюшевые звери держат совет; на веревочной лестнице висят на вытянутых руках веселые деревянные обезьянки, а дальше, на ночном столике, — две старые обиженные птички, привязанные к палке; повинуясь своему механизму, они попеременно пьют воду из стакана.

Как объяснить ее пристрастие к тяжелой, солидной мебели, которая совершенно не соответствует величине комнат? Может быть, здесь сказывается болезненная жажда собственности? Тяга к прочности? Или врожденное стремление к тому, чтобы превратить свое жилище в неприступную крепость? Перевалившись сбоку через резной подлокотник, Хеллер опускается в неуклюжее кресло, потягивается и оглядывает вещи в комнате: настольную лампу на белой пузатой ножке, кожаный бювар, перекидной календарь — все эти предметы кажутся ему неприятными знакомцами, с которыми ему некогда пришлось жить бок о бок.

Сколько листков календаря надо перевернуть назад, думает Хеллер, до того вечера, когда он возвратился домой после школьной экскурсии, которую сам и затеял, они ездили всем классом в землю Северный Рейн-Вестфалия, в какую-то дыру, где он и его ученики знакомились с «миром труда». Он еще раз листает календарь назад, до той даты; летним вечером он возвращается домой, и Шарлотта встречает его загадочной улыбкой, как по ней заметно, что у нее кое-что припасено, некий ошеломляющий сюрприз, он занимает ее настолько, что она даже не спрашивает, как они съездили; но, прежде чем Шарлотта выложит свою новость, он должен поесть — вот хотя бы эти бутерброды — и напиться чаю, «монастырского чаю», как он его окрестил. Шарлотте не сидится, она нетерпеливо возбуждена, невнимательна.

— Да ты меня слушаешь или нет?

— Ну конечно. Ты остановился на том, как вы ночью вывинтили лампочку.

Он рассказывает о своих наблюдениях: встречаешь людей, которые просто не сознают того, что их эксплуатируют, он рисует ей картины трудовой жизни — создается впечатление, будто люди у конвейера все уменьшаются, превращаются в болты и гайки и, тарахтя, уплывают дальше, на монтаж; он передает ей реакцию своих учеников на увиденное — все это просто кричит о необходимости сознательного участия рабочих в производстве; но при этом он не может не заметить, что ее нетерпение возрастает по мере того, как он рассказывает.

— Ну в чем дело, Шарлотта, выкладывай наконец свою новость!

— Пойдем, я тебе кое-что покажу, потом можешь рассказывать дальше.

Ему приходится закрыть глаза и позволить вести себя за руку, сюда, теперь сюда, а теперь можешь открыть глаза.

Так вот он, обещанный сюрприз, резное кресло-страшилище, занявшее чуть ли не полкомнаты и рассчитанное, должно быть, на увесистый зад какого-нибудь важного сановника, и вдобавок этот громоздкий письменный стол, на нем, может, удобно считать акции нефтяной компании, но не проверять школьные тетради.

— О, боже мой, вот это подарочек! — восклицает Хеллер, а Шарлотта боязливо, с надеждой спрашивает:

— Тебе нравится, Ян?

Хеллер осторожно обходит гарнитур, останавливается в углу, растерянно смотрит на подарок и спрашивает:

— Но ради всего святого, кто же будет этим пользоваться? Я хочу сказать, для кого это предназначено?

— Для тебя, Ян, я полагала, что ты это заслужил. Ты рад?

Она задает этот вопрос, хотя видит, что Хеллер подавлен, прямо-таки испуган; так или иначе, сюрприз, который она ему приготовила, вызвал скорее растерянность и смущение, чем взрыв радости, и тогда она сама основательно усаживается в просторное кресло, словно для того, чтобы продемонстрировать мужу достоинства своего подарка.

— Ясно, во всяком случае, одно, — говорит Хеллер, — кто садится в это кресло, должен быть при галстуке и с серебряным карандашом в руке.

— Но посмотри, какие добротные вещи, ты всегда будешь это чувствовать.

— В том-то и дело, — замечает Хеллер. — Чем ценнее вещи, которыми ты владеешь, тем сильнее навязанный ими террор.

— Ах, Ян, ты опять за свое, в последнее время ты только так и говоришь. С пренебрежением ко всему, что люди приобретают, с такой издевкой, словно желание что-то иметь преступно. Разве это не право каждого?

— Ты же присутствовала при том, как я проверял тетради за кухонным столом или на подоконнике. Что мне мешает работать и дальше так? Зачем нам обзаводиться такой массивной старинной мебелью, которая изменит не только мою осанку, но и мое сознание? Да, Шарлотта. Я не доверяю собственности, потому что она сажает нас на цепь или толкает к оппортунизму.

Она устремляет на него долгий вопрошающий взгляд и неуверенно спрашивает: неужели он нисколько не рад, ну хоть чуточку, ведь в конце концов он привыкнет к этой мебели и со временем не сможет без нее обходиться.

— Не знаю, Шарлотта. Я испытал на себе неволю, в которую мы попадаем благодаря собственности.

— Перестань, Ян. Раньше ты разговаривал по-другому, и ты это прекрасно помнишь, когда мы жили на одну мою зарплату. Разве ты забыл, что говорил, стоя перед витринами магазинов? Ты что, совсем уже не помнишь, какие у тебя тогда были желания, планы, наметки на будущее? А теперь, оказывается, нельзя даже порадоваться новому письменному столу, а уж кто позволит себе приобрести новое кресло, тот и вовсе преступник? Но я-то знаю, откуда это идет, чьи теории ты усвоил, я достаточно часто слышу, как вы рассуждаете — ты и твой школьный клуб.

— Надеюсь, ты не откажешь мне в том, что у меня есть и свои мысли, — говорит Хеллер и добавляет: — Пойми, Шарлотта, дело же не в этом письменном столе, дело в принципе. Надо сохранять свою независимость, сколько возможно, и самый надежный способ — не приносить ни каких жертв новой вере. Я имею в виду религию собственности.

— Ах, Ян, что за речи! Напыщенные слова, фразы, за которыми нет ни капли собственного опыта. Я боюсь людей, которые не признают компромиссов и хотят изменить все до мелочей, на сто процентов. Пусть твои ученики немножко присмотрятся к тому, что происходит вокруг, не показывай им один только мир труда, а заставь их поговорить дома с родными. Вы удивитесь тому, как велико у людей желание что-то приобрести, принести в дом. Так было всегда и осталось по сей день, людям кажется, что от этого они становятся счастливей. В конце концов это, пожалуй, даже человечно.

— Удивительно, Шарлотта, как тебе непременно надо все свести к личным интересам, о чем бы ни шла речь.

— По этому Ян, ты можешь судить, что я старею. Когда мы только начинаем свою жизнь, мы на все откликаемся теорией, позднее, убедившись в том, как мало можно изменить, расцениваем все с личной точки зрения.

Хеллер не смотрит ей вслед, он и так знает — она пошла в ванную, он знает также, хотя и не может этого слышать, что она сидит на краю ванны и плачет — по-своему, без слез.

Нет, думает Хеллер, при такой добротности они простоят век и всех нас переживут. Он постукивает по резному дереву, проводит ногтем бороздку на краю письменного стола, носком ботинка пинает кресло; как поживаешь, старый хрыч?

В замке поворачивают ключ, характерный звук, раздающийся у входной двери, застает Хеллера врасплох, он в панике мечется по квартире, ища куда бы спрятаться, но вот уже в коридоре слышатся шаги — это Шарлотта; она бросается в кухню, с грохотом выдвигает ящики, один за другим, и с таким же грохотом задвигает обратно, тихо бранится, потом вздох облегчения — видимо, она нашла, что искала; щелкает замок ее сумочки. Значит, она опять уходит? Да, она идет к двери и вдруг почему-то возвращается, скрывается в ванной и выносит оттуда мокрую блузку, чтобы повесить ее в комнате на подоконник, возле батареи центрального отопления.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — говорит она, трижды сплевывая из суеверия. — Господи, как я испугалась, — и, опуская руку с вешалкой, добавляет, все еще растерянная: — Надеюсь, ты не ждешь от меня выражений восторга?

Хеллер делает шаг ей навстречу, смущенно извиняется.

— Сам не знаю, Шарлотта, как это вышло, не могу даже объяснить привычкой, просто вдруг взял и пришел в нашу старую квартиру.

— Ты не имеешь права, Ян, так просто вторгаться сюда, после всего, что было. Особенно теперь, когда жизнь у нас наконец вошла в колею. Пожалуйста, сейчас же уйди.

— Признаюсь, я оказался здесь не случайно, хотя и не могу назвать тебе причину. Может быть, прошлое еще владеет мной.

Шарлотта подвешивает блузку к подоконнику и, придерживая вешалку, чтобы она не вертелась, говорит, стоя лицом к окну:

— Я не могу сейчас с тобой говорить, меня ждут.

— А Штефания сидит с ним в машине? — спрашивает Хеллер.

— Ах, Ян, ну что ты хочешь от меня услышать?

— Значит, они ждут тебя вдвоем?

— Да, они меня ждут. Надеюсь, ты не вздумаешь сказать, что ты против? А сейчас ступай, но сначала дай выйти мне.

— Тебе было бы неприятно?.. — спрашивает Хеллер, но Шарлотта молчит, и он продолжает: — Благосклонность Штефании, он, видимо, уже купил, а как обстоит дело с твоей? — Он кивает в сторону фотографии на громоздком столике, возле лампы: на ней красуется курчавый атлет в наглухо застегнутом врачебном халате, он стоит перед красивой лужайкой, скорее всего, в больничном саду; с краю, у обреза, еще можно разглядеть человека на мотокосилке.

— Между вами уже что-то решено?

— Ян, пойми наконец: мне надо идти, оставь свои вопросы при себе.

— Значит, это верно?

— Да.

Хеллер медленно проходит мимо нее в коридор, где останавливается и ждет, глядя на дверь.

— Насколько мне известно, Шарлотта, мы ведь еще не разведены. Не так ли?

— Позвони мне, Ян, сегодня вечером.

— Ты не снимешь трубку.

— Сниму.

— Уж раз я знаю дорогу, — говорит Хеллер, — то почему бы мне просто не прийти?

Она с удивлением смотрит на него и подает ему руку вернее, хочет подать, но, заметив, что это для него неожиданно, перестраивается и просто делает движение, призывающее поспешить.

— Когда ребенок заснет, не раньше, — говорит она, а он, улыбаясь:

— Иди, иди, я постою в подъезде.

Он стоит рядом с ней и смотрит, как она запирает дверь квартиры, потом отходит в полумрак лестничной клетки, кладет руку на раму чьего-то велосипеда и прислушивается к всхлипывающему звуку, с которым захлопывается парадная дверь.

14

Нет, здесь, в погребке «Четвертое августа», его, по-видимому, никто не узнает — ни молодые люди, сдвинувшие и месте несколько столов и склонившиеся над грязными тарелками, голова к голове, словно заговорщики; ни молодой, но уже лысый хозяин, который мудрит над какой-то тетрадью, может быть, книгой заказов. Но так же, как в первый его приход, все поднимают головы и удивленно смотрят на старика, провожая его глазами до светло-зеленой кафельной печки, так неотрывно, будто считают его шаги или, что, пожалуй, вернее, будто хотят своими взглядами преградить ему путь.

Валентин Пундт выдерживает этот смотр. Пробормотав «добрый день», он с трудом — тут негде повернуться — снимает пальто и садится за столик у печки. Хотя он заранее знает, что будет заказывать, его указательный палец зигзагом движется по карте, и он говорит хозяину:

— Ваш фирменный суп-гуляш.

Затем лезет во внутренний карман пальто, достает оттуда бумаги, кладет их перед собой на стол и рассматривает, подперев голову руками.

«Дорогой Майк!»

Это почерк Харальда, может быть, он здесь и сидел, может быть, именно здесь, у печки написал это письмо, под дробный стук ложек, в расслабляющем тепле.

Что сказал вон тот юноша с ястребиным лицом за соседним столиком? Сгонят с кафедры? Пундт сидит усталый, без сил, но все-таки не может не прислушиваться; да, они сгонят его с кафедры, если он не разрешит им на своей первой лекции с ним дискутировать, и не только о научных проблемах, а и о некоторых моментах его биографии.

Ему предложили читать у них, и он согласился, не вняв их предупреждению, улавливает Пундт, стало быть, ему придется ответить на их вопросы, особенно те, что касаются его статей о славянской архитектуре — в сборнике их насчитывается сорок три. Этого пресловутого Римека, который собирается читать историю архитектуры, они сразу, на первой же лекции спросят, каковы признаки и особенности той «клоповниковой архитектуры», которую он лично открыл во время путешествия по городам Восточной Польши и о которой так много писал в тогдашних, рейховских архитектурных журналах. Если мы подвергаем проверке концепции, замечает один из молодых людей, соглашаясь с мнением предыдущего оратора, то и с личностями должны поступать так же.

Это может быть только Альфонс Римек, думает Пундт, профессор Альфонс Римек, это о нем идет разговор за соседним столом. И мысленным взором он видит человека с деланно-простодушным лицом, в пенсне, который с нарочитой неторопливостью прохаживается взад-вперед перед строем мерзнущих солдат в нетопленном гимнастическом зале, — майор Альфонс Римек, их новый и последний командир, в самом конце войны делает смотр очередному пополнению, только что выписавшимся из госпиталя солдатам, — сейчас он грозным тоном требует от них беспрекословного подчинения, но при первом удобном случае без зазрения совести бросит на произвол судьбы.

Пундт восхищен, с какой спокойной деловитостью приводятся доводы за изгнание профессора, он вспоминает, что и сам хотел найти Римека или хотя бы написать ему — это было уже много лет спустя после войны, когда Римек по заказу правительства рецензировал проекты, — просто для того, чтобы сообщить, какого он мнения о нем.

— Вот ваш суп-гуляш, — раздается голос кельнерши. — Приятного аппетита.

Старый учитель протирает прибор бумажной салфеткой и начинает есть, машинально, не глядя, подносит ложку ко рту и без конца перечитывает обращение: «Дорогой Майк!» Пряный пар обдает ему лицо, пощипывает кожу. Наконец он разворачивает письмо и кладет его рядом с тарелкой.

«Дорогой Майк! В прошлую субботу ты исполнял свою новую программу, я был свободен, но все-таки не пришел. В газетах пишут, что эта программа очень нравится публике, скоро ты отправишься в турне, объедешь шестьдесят городов, и везде будет тот же восторг. Ты подогреешь их мечты, а потом через потайную дверь будешь спасаться бегством от их буйного обожания. Как я узнал, самый большой успех имели твои собственные сочинения: „Все мои слабости“ и „Only a Stranger in the Waiting Room“[11] это меня нисколько не удивляет, ты знаешь, что к чему, так или иначе ты еще не перерезал пуповину, которая тебя с ними соединяет. Точнее говоря, ты с успехом связал ее снова. Тебе удается выразить то, с чем они носятся молча, но не только: ты на время даришь им то, чего им недостает. Это обеспечит тебе успех и в будущем, смотри, сумей с ним справиться.

Но не твой успех заставляет меня тебе писать. Я пишу потому, что газеты наградили тебя новым титулом, и ты, как видно, ничего против этого титула не имеешь, возможно, ты сам его и придумал: „Певец здорового мира“. В заметках, которые я прочитал, сообщается, будто ты заявил, что тебе „стало неинтересно без конца поносить этот мир и доказывать его непригодность“. Ты больше не желаешь его обличать, как раньше, наоборот, теперь ты намерен „так показать все его преимущества, чтобы и сомневающийся мог сказать — да“. Согласия — вот чего ты добиваешься. Я полагаю, Майк, ты сознаешь, как далеко отошел от самого себя и что значит этот отход для твоих старых друзей, которые присягали тебе на других условиях. Теперь, после этого твоего нового открытия, ты стал нам окончательно чужд. Что бы ни заставило тебя отказаться от протеста и начать восхвалять этот мир — мы за тобой пойти не можем. О том, чем ты для меня стал, говорить не стоит, но узнай по крайней мере, чем ты для меня был.

Может, тебя это удивит, Майк, но когда я услышал тебя впервые — это было на нашем факультетском вечере, — у меня возникло такое чувство, будто все сомнения для меня разом кончились. Тебя объявили как певца протеста, зал был настроен довольно-таки скептически, но вот ты спел „Балладу о немецком банке“ и твою знаменитую „Немецкую песню стра-а-а-нника“, а в заключение — „Вы этого хотели сами“; именно последняя песня подействовала на меня как боевой клич, но это еще не все — я вдруг понял, что я должен делать. В тот же вечер я написал тебе письмо, ты пригласил меня к себе, и я словно сейчас вижу, какое у тебя сделалось озабоченное лицо, когда я рассказывал, сколь многим тебе обязан; позднее ты мне сказал, что мой восторг тебя встревожил. Признаюсь, я действительно был в восторге: ведь я наконец нашел то, что так долго искал, — назовем это жизненной задачей. Да, Майк, и ты знаешь, что нас сплотило и чем мы себя сознавали: пусть обреченным на поражение, но деятельным братством, которое по крайней мере не желает молчать, ибо молчание можно расценить как согласие. Вот почему мы волновались. Вот почему протестовали, если получившая огласку несправедливость слишком быстро забывалась. Мы вкладывали наши персты в раны, чтобы они не так быстро заживали, то есть чтобы они не затягивались пленкой равнодушия. Мы подхватывали и применяли на практике то, чего ты пытался добиться своими песнями протеста, своими балладами и сатирой. Тон всегда задавал ты. Да, Майк, все исходило от тебя: ты побуждал нас к действию, мобилизовал и даже вдохновлял; самое малое, что ты делал — ты нацеливал наше внимание.

Только тебе с твоей чуткостью удавалось уловить и назвать те причины, те порядки, которые должны были задеть всех нас, вызвать наше сочувствие или наш протест. Ты обо всем объявлял первый, начиная от судебной волокиты и кончая модой на настольные зажигалки, начиная от „белых рабов“ и кончая боннскими „христосиками“. Часто мне казалось, что тебе не стоит никакого труда разоблачить существующие у нас порядки и назвать некоторые вещи их настоящими именами, ибо то, что замечал твой зоркий глаз, уже начинало обращать на себя внимание своим неприглядным видом. Вряд ли надо тебе говорить, что из этого следовало, во всяком случае для меня лично. Мы не хотели принимать этот мир как данность, мир таких отцов, таких судей, таких потребителей, таких руководителей, и паше несогласие говорило твоими устами. А раз тебе это удалось, ты сам собой стал нашим оратором, нам и выбирать не понадобилось.

Поверишь ли, нередко я бывал просто счастлив, даже если ты время от времени говорил мне: „Спусти-ка чуть-чуть пары, малыш, у тебя от восторга шины распирает“, да, я бывал счастлив, особенно когда ты пел песни, для которых мы вместе писали текст. Я и сегодня не перестаю удивляться, до какой степени зависел от тебя. Если мне требовался пароль, лозунг — ты мне его давал. И ты указал мне, что мне делать и на что я способен.

Не пугайся, Майк, но так действительно обстояло дело, ты был для меня чем-то вроде кумира и не перестал им быть от того, что я близко сошелся с тобой, многое узнал о твоей жизни. А если тебе это непонятно, я объясню: пока я тебя не знал, я делал что-либо лишь от случая к случаю; с того времени, как подружился с тобой, я стал действовать по убеждению. От тебя я узнал: каждый должен делать не что ему вздумается, а систематически исполнять свой долг перед самим собой.

Мы вместе присматривались к тому, что нас окружает. Мы говорили „нет“. Мы обличали эпоху. Мы не скрывали ни от кого, что не хотим сотрудничать, и многим умели внушить, что закрывать глаза на правду равносильно соглашательству. Не исключено, что наши протесты вызывали улыбку, что острота их стиралась оттого, что люди к ним привыкали, но мы пытались делать то, что считали необходимым.

А теперь, Майк, я тебя спрашиваю: разве только это нас объединяло? Неужели нас не связывало ничто иное, кроме несогласия с существующим порядком вещей? Возможно ли, что нашей единственной платформой был протест? Ты не обязан мне отвечать, да и, насколько я тебя знаю, не ответишь, в конце концов никто не может заставить тебя оправдываться. Время нашего единства прошло. Ты стал „Певцом здорового мира“, а это значит, что ты с ним в согласии. С нами дело обстоит хуже: наш восторг выдохся, мы переросли свои проекты, наши цели стали расплывчатыми. Твой уход от нас показал мне, к чему все идет (и это довольно-таки скверно): люди постепенно примиряются с тем, что они стареют, для меня лично это означает, между прочим, что надо привыкать к уходам. Поскольку теперь тебе нужен успех, я желаю и прощаю его тебе.

Харальд».

Пундт вертит в руках письмо, еще раз читает обращение, ищет дату, но не находит и, не отводя глаз от письма, размеренно ест уже остывший суп-гуляш. Может быть, он надеется, что на бумаге вдруг проступит еще одна фраза, которая все объяснит до конца? Или он намерен продумать и оценить это письмо, поставить за него отметку? Какого балла заслуживает разочарование? Он невольно пододвигает письмо ближе к тарелке, увидев как в ресторанчик входят великаны с мокрыми волосами в полосатых сине-белых тренировочных костюмах, у каждого на шее вместо шарфа — полотенце. Бесшумно ступают они на мягких каучуковых подошвах спортивных ботинок, через плечо — спортивные сумки фирмы «Адидас». Они раздвигают плюшевую портьеру, весело кивают хозяину за стойкой и гуськом топают в угол, где сидит Пундт, видимо, просто по привычке, потому что два стола свободны. Посмотрим, что закажут эти толсторожие преторианцы с одинаковыми квадратными, самоуверенными подбородками, посмотрим, что означает это их «как всегда», что притащит им хозяин на своем коричневом подносе.

У Пундта такое чувство, будто его стиснули, взяли в клещи, и от того, что они, как по уговору, не обращают на него внимания, ему кажется, что он стал меньше ростом. Он сует письмо в карман, поближе придвигает к себе тарелку, чтобы освободить им стол, на который они без церемоний вытряхивают из лежащих тут же целлофановых пакетов орехи и соленое печенье. «Флорида-бой». Нет, он не ослышался, то, что они пьют, в самом деле называется «Флорида-бой». Как можно до такой степени не замечать человека, думает Пундт, невольно чувствуешь себя лишним, незваным гостем, и хочется куда-нибудь ускользнуть, хотя бы потому, что они без стеснения выкладывают в присутствии постороннего человека, как их разочаровал некто Сэмми Флотов, совершенно не оправдавший их надежд, они-де обязательно скажут ему пару слов. Они признают, что в плавании на груди стилем баттерфляй он был вполне на уровне, но в заплыве на спине безнадежно отстал, и не потому, что вообще он бездарь, а потому, что в свои двадцать девять лет не может больше оставаться в команде — пора ему выходить в тираж. Да, вот как обстоит дело с великим Сэмми, который раньше никогда не подводил и не знал поражений.

Так, значит, это учащиеся спортивной школы, пловцы, команда пловцов, и тому, о ком они говорят, придется попыхтеть, чтобы оправдать перед ними свое поражение. Валентин Пундт хотел бы расплатиться и уйти, а главное, хотел бы всего этого не слышать, но поскольку и кельнерша и хозяин не замечают его призывных жестов, волей-неволей приходится узнать еще и о том, как трудно выжить человека, чье имя привыкли связывать с победой и которого еще включают в соревнования явно лишь по привычке, несмотря на то что его результаты совершенно этого не оправдывают.

Кто же будет с ним говорить? Ты? Или ты? А может, Карл Хайнц, как тренер? Ясное дело, никому неохота объясняться с ним с глазу на глаз; дать ему отставку они должны все сообща, так сказать хором, но по возможности бережно, и, выслушав их коллективную речь, Сэмми Флотов поймет, что и выдающийся спортсмен со временем сходит со сцены.

— Счет! — Пундт кричит это так громко, что не узнает собственного голоса, и, словно сам испугавшись, шепотом добавляет: — Будьте любезны, я хотел бы расплатиться.

15

Это зрелище удивит хоть кого, и даже Рита Зюссфельд не может не остановиться: большое сводчатое окно, в котором еще вчера красовалась целая выставка заботливо ухоженных комнатных растений, сегодня оголено, сняты гардины, и за стеклом видна только немолодая проворная женщина, проделывающая на стремянке всевозможные гимнастические упражнения. Она отцепляет зеленые усики вьющихся растений и бросает их на пол. Вот стремянка покачнулась, женщина хватается за карниз, но она не испугалась, опустив глаза, она замечает на улице свою соседку, замечает и застывший на лице соседки испуг, улыбаясь, стучит в стекло и жестом дает понять: зайдите на минутку, у меня кое-что для вас есть.

Рита Зюссфельд, поколебавшись, звонит в дверь дома Люси Беербаум, который принадлежит теперь ее экономке Иоганне, прослужившей у нее много лет, Иоганна и открывает ей, Иоганна в фартуке, с испачканной щекой, она не подает ей руки, а только дает коснуться тыльной стороны:

— Понимаете, я пересаживаю цветы.

Не снимая пальто, Рита проходит мимо вешалки, через большую комнату, мимо раздвижной двери; из транзистора несется музыка; передают концерт по заявкам, для молодых и старых. Овальное пространство перед окном напоминает заброшенное садоводство: холмики кремнистой земли для цветов, на расстеленных старых газетах — измельченный торф; оголенные сморщенные луковицы, растения с мохнатыми корнями, на которые налипла земля, и повсюду горшки, эмалированные лейки и подставки, банка с толченой яичной скорлупой.

— Я давно уже собиралась подарить вам какой-нибудь цветок, — говорит Иоганна, — вот теперь вы можете выбрать.

Рита Зюссфельд смущена, но предложение ее радует; названия и виды растений ее не интересуют, она выбирает их только по цвету; но вот что ей очень хотелось бы знать: был ли у Люси Беербаум любимый цветок, и какой, нельзя ли получить от него отросток?

— Любимый цветок госпожи Беербаум? Если вы пожелаете взять фуксию, то она ее тоже любила. Нельзя сказать, что она предпочитала какой-то один цветок, разве что модель молекулы ДНК, что стоит у нее в кабинете составленная из булавок с разноцветными головками, она ее называла «цветком жизни», но от такого цветка отростка не возьмешь.

Рита Зюссфельд присаживается на свободную скамеечку для цветов и наблюдает за сидящей на корточках Иоганной, которая пальцами соскребает землю с предназначенного для нее горшка.

— Вы долго жили с ней вместе?

— Да, много лет, но не так уж долго.

— Но вы ее знали лучше, чем кто-либо другой?

— Мне тоже иногда так казалось, но потом случалось что-нибудь непредвиденное, и я терялась, как в самом начале. Вы только взгляните на фотографии, которые здесь стоят. На каждой — она, и на каждой — другая.

Иоганна наполняет горшок влажной землей, смешивает ее с торфом, уминает все кончиками пальцев.

— Если бы вам предстояло прожить с ней снова столько же лет, — спрашивает доктор Зюссфельд, — вы бы согласились?

— Согласилась бы, да, но на других условиях.

— Правда ли, что вы два раза отказывались от места? — спрашивает Рита Зюссфельд.

Иоганна прерывает работу, удивленно и недоверчиво произносит:

— Откуда вы знаете? И зачем спрашиваете?

Прежде чем ответить, Рита Зюссфельд осведомляется, можно ли здесь курить, и, сделав несколько глубоких затяжек, рассказывает Иоганне о своей нынешней работе, о своих коллегах, о том, какую задачу они перед собой поставили. Иоганна внимательно слушает. Теперь по радио звучат пожелания: столетнему адмиралу в отставке, У которого не менее тридцати восьми внуков и правнуков, желают в день его юбилея всего самого доброго и прекрасного; пусть он держится так же прямо, советуют ему, и пусть, взяв курс на следующие сто лет, даст полный вперед. А чтобы ему это легче удалось, для него, а также для одного шлюзовщика и одного курортника, который только что провел на острове Зильт свой сороковой по счету отпуск и, по всей видимости, без ущерба для здоровья, исполнят сейчас песню «Где волны Северного моря…».

— Когда я в первый раз отказалась от места… — говорит Иоганна. — Сколько я об этом ни думаю, теперь, по прошествии многих лет, я вижу только одну причину, всегда одну и ту же. Понимаете, это было как бы предупреждение, ее следовало проучить за небрежность.

— Небрежность?

— Да, за небрежность к себе самой. Когда я первый раз попросила расчет… — говорит Иоганна и умолкает, поставив горшок на колени.

Она ненадолго задумывается и начинает рассказывать; рассказывать о своем первом разочаровании в Люси Беербаум; перед слушательницей возникает горестное, тяжелое время, время лишений, когда каждый поневоле становился изобретательным, — первые послевоенные годы.

— Вы, вообще-то, можете себе это представить? — спрашивает Иоганна.

Перед глазами — снова то тяжелое время, две женщины, такие непохожие, вынуждены жить вместе, в холодных комнатах, довольствуясь всевозможными эрзацами. Люси Беербаум возвращается с лекций без сил — видели бы вы, какая она приходила домой, — красивые руки одеревенели, ног под собою не чует от холода, да еще ноют плечи. Вот обе женщины сидят в рассветных сумерках, а может быть, в рано наступающей темноте, согреваясь горячим питьем; чтобы поднести ко рту стакан, надо каждый раз греть об него немеющие пальцы. Они говорят о своих домашних делах. Не сразу, но после второго глотка Люси Беербаум пытается по вкусу определить, что это за напиток, обжигающий внутренности. Красное вино? Господи, Иоганна, где ты опять достала красное вино? В такое-то время, надеюсь, ты не?.. Ты должна мне сказать, откуда все это берется-то яйца, то масло сверх положенной нормы. Но Иоганна просит, чтобы ей оставили ее маленькую скромную тайну, не в последнюю очередь и потому, что излишние вопросы отравляют удовольствие. Иоганна прислушивается в темноте — им приходится экономить электричество, — как сказывается действие ее напитка, радуется возрастающей словоохотливости своей хозяйки, сейчас она принесет второй стакан, по Люси Беербаум хочет еще поработать.

— Можете вы себе представить, что на весь ее профессорский оклад мы могли купить ровно три фунта сливочного масла?

И на этот раз, как всегда, решает Иоганна, что хороню и полезно и что может подкрепить ослабевшую женщину.

Какое нетерпение и радость охватывают Иоганну всякий раз, когда ей удается поставить на стол что-нибудь особенно хорошее, неожиданную добычу — сыр, яйца, вино; речь ее вдруг становится грубоватой и покровительственно-властной; никаких вопросов, госпожа профессор, теперь надо уписывать за обе щеки, чтобы набраться сил.

Люси замечает, что дефицитные и не объявленные в магазинах продукты Иоганна приносит главным образом к концу своего выходного дня; уходя утром, она берет с собой корзину, а возвращаясь, старается проскользнуть в дом незамеченной. Когда приходят гости, — а они приходят нередко, большей частью студенты, но и коллеги с женами, — Иоганна настаивает, чтобы каждый приносил еду с собой; если что остается, она приберегает это на кухне и перед сном приносит Люси на ужин.

— Понимаете, кто-то должен был за ней смотреть, сама она при ее неприхотливости понятия не имела о том, что нужно человеку для жизни. Она была способна раздать и раздарить все, что мне с таким трудом удавалось добыть.

Иоганна вынуждена сделать Люси выговор и внушить, что та должна всецело доверить хозяйство ей, Иоганне, иначе она сядет на мель. И чем больше самостоятельности предоставляет ей Люси Беербаум, чем решительнее берет она в свои руки командование домом, тем благополучнее — при всей скромности — становится их материальное положение. Но Люси Беербаум это не устраивает, она продолжает задавать вопросы и озабоченно допрашивать Иоганну, как только та ставит на стол что-нибудь, не предусмотренное продовольственными карточками.

— Теперь-то я понимаю, что ее мучила совесть. Она без конца спрашивала, справедливо ли в такое время, время всеобщей нужды, что-то урывать для себя тайком.

И то, что произошло потом, было, пожалуй, неизбежно: однажды утром — на улице валит снег — Люси Беербаум выходит из дому следом за Иоганной, и хотя шпик из нее плохой по причине ее близорукости, она той же дорогой идет к трамвайной остановке, в ожидании разглядывает жалкую витрину писчебумажного магазина, в последнюю минуту вскакивает в трамвай и пристраивается на одном из задних сидений, стараясь быть как можно незаметней. Ей приходится сидеть возле задней площадки, чтобы сразу выйти следом за Иоганной, когда та сойдет с передней; все было бы легче, если бы не приходилось поминутно протирать запотевшие очки. Вокзал Дамтор; здесь в этом стремительном потоке пешеходов легко затеряться. Сквозь разбитые окна мимо раскачивающейся лампы летит снег и падает на рельсы.

— Только ее сильной тревогой и озабоченностью я могу объяснить, что ей удалось в тот день так незаметно следовать за мной. Я ее действительно не видела, да в конце концов ведь мало кому придет в голову, что за ним следят.

Обе женщины садятся в одну и ту же электричку, хотя и в разные вагоны; Люси Беербаум выскакивает на каждой станции и оглядывает перрон, а при первом свистке кондуктора входит обратно. Но на одной станции она вдруг видит Иоганну, шагающую мимо ее вагона, она едва успевает выскочить и читает название станции: Бармбек.

Глядя, как они идут, никто бы не подумал, что одна из этих женщин преследует другую; несмотря на то что расстояние между ними не возрастает и не сокращается и одна упорно идет за другой сквозь метель, к тому же по довольно-таки пустынным улицам, при виде их скорее можно предположить, что обе случайно идут в больницу одной дорогой.

В проходной Иоганну останавливают и требуют документ, она вынимает из сумки бумагу, подает ее в окошко, а беря обратно, смеется — видимо, ей вернули документ с какой-то шуткой — и проходит внутрь на аллею, по которой впереди нее на тележке везут котлы с едой.

— Тогда она еще не знала того, что ей так хотелось узнать, она могла просто подумать, что свой выходной день я начала с посещения больницы.

Нерешительно приближается Люси Беербаум к проходной, глядя вслед Иоганне, которая исчезает в здании, сохранившем со времен войны зеленую защитную окраску, она смотрит таким отсутствующим взглядом, что очень молодой вахтер вынужден повторить вопрос: «Ваше донорское удостоверение? Позвольте взглянуть!»

Люси растерянно смотрит на него и качает головой: донорское удостоверение? «Я думал, вы тоже хотите сдать кровь», — говорит он. — «Нет, нет».

— Но и теперь ей известно только то, что я пришла не навестить больного, а сдавать кровь, а это никому не возбраняется.

Люси Беербаум отказывается от дальнейшего преследования Иоганны и одна едет домой; вечером она слышит, как та возвращается и, стараясь не привлекать к себе внимания, поднимается наверх, в свою комнату. Как и следовало ожидать, и в этот раз на стол ставятся продукты, которых не выдают по карточкам, — например, белый хлеб и масло, и хотя Люси не в силах отказаться от еды, она настаивает, чтобы Иоганна съела не меньшую порцию. Но от Иоганны не укрылось, что женщина, ради которой она проявляет такую изворотливость, которой всецело посвятила свои заботы, что эта женщина встревожена и печальна, она чувствует это, сидя с ней рядом за столом и делая вид, что, достав эти продукты, перехитрила всех на свете.

Зима. Вечера без света — отключен ток. Часто Люси Беербаум вынуждена работать при свете сальных свечей, которые Иоганне удалось раздобыть по дешевке; цену она не называет.

— Если бы вы знали ее тогда, в то тяжелое время! Она не позволяла себе никаких поблажек, ничто в ее глазах не могло оправдать пропуск лекции — ни голод, ни отмороженная пятка, даже после того, как она упала, поскользнувшись, и расшиблась, она потребовала, чтобы ее доставили в институт.

И все же ей приходится пропустить несколько лекций, но не ради себя, а ради Иоганны; она, на вид такая слабенькая и хрупкая, ухаживает за своей экономкой, которую свалил грипп. Дело уже идет на поправку, и вот однажды вечером Люси Беербаум присаживается к больной на кровать и предлагает Иоганне выпить приготовленный ею напиток, нечто «ужасно полезное». Иоганна определяет по вкусу, что это красное вино со взбитым яйцом и сахаром; сделав это открытие, она решительно садится в постели и вне себя — не только оттого, что ее разоблачили, но словно опасаясь, что ее власть в доме может рухнуть, — приступает к допросу. Люси Беербаум предвидела эту реакцию, она подготовлена и уклоняется от расследования, выговаривая себе такое же право, как прежде Иоганна, — до поры до времени сохранить свою маленькую тайну.

— У меня сразу же возникло подозрение, и я так прямо и брякнула ей, откуда, мол, все это взялось, но у нее была манера: когда ей говорили неприятные вещи, она смотрела на человека такими глазами… он и не рад был, что сказал.

Иоганне ничего другого не оставалось, как поскорее выздороветь, и вот в один прекрасный день, когда Люси в институте, она встает и делает в доме обыск. Это своеобразный обыск: Иоганна поднимает крышки кастрюль, выворачивает корзины для бумаг, читает этикетки на пустых бутылках, а где надо — нюхает. Но вот подходит время возвращения Люси. Она застает Иоганну за столом, неподвижную и суровую; приветствие сквозь зубы, в котором слышится обида; похоже, что предстоит суд, и Люси Беербаум после минутного замешательства в свою очередь спрашивает: «Кажется, меня ждет допрос?» Но допрашивать не о чем, потому что Иоганна уже знает все, что дает ей право чувствовать себя обиженной, ее расследование закончено, доказательство у нее в руках: «Вы тоже сдавали кровь. Вы тоже получали дополнительный паек. И вы, в вашем состоянии, этот паек делили?» И для того, чтобы сразу же пресечь всякую попытку отвести обвинение, Иоганна выкладывает на стол кусок пластыря и клок окровавленной ваты.

— Надо вам сказать, что она в ее состоянии действительно не имела права делать то же, что делала я, и если она все-таки себе это позволила… Ну, как бы вам объяснить? Мне казалось, что это выпад против меня, словно она свела на нет всю мою заботу, ведь я же толковала ей, кто из нас двоих больше нуждается в усиленном питании.

Люси Беербаум смотрит на улику, которую Иоганна, по-видимому, выудила из помойного ведра, она подыскивает не только ответ, а надежный способ обороны, ибо ясно чувствует, что Иоганна в своих упреках зашла слишком далеко. И Люси спрашивает Иоганну, не кажется ли ей что она в своем обвинении перегнула палку, но Иоганна с этим согласиться не может. Достаточно ясно, чего хочет добиться Люси своими вопросами: Иоганна должна сама понять разницу между ними и потом, когда она себе это уяснит, определить, до каких границ может простираться ее забота и какое ей дать выражение. Иоганна встает и молча уносит свой прибор на кухню, молча поднимается к себе в комнату и начинает укладывать вещи, сначала торопливо и ожесточенно, потом все медленнее, вероятно, в надежде, что Люси Беербаум все-таки придет к ней наверх и по меньшей мере спросит, что она собирается делать; но Люси остается сидеть внизу за столом.

— Да, так случилось, что я решила уйти. В первый раз.

А потом Иоганна спускается вниз, неся чемодан с самыми необходимыми вещами, ставит его в холле и ждет. Надо же сказать несколько слов на прощанье, надо расторгнуть договор, пусть только на словах, поэтому она стучится и входит в комнату, втайне, видимо, надеясь, что госпожа профессор перекинет мост, который позволит Иоганне отменить свое решение.

Но ее сразу поражает, что Люси Беербаум сидит в прежней позе и даже не поворачивает головы в ее сторону. Потрясенная этим, Иоганна не говорит: «я увольняюсь», нет, она говорит: «я ухожу» и, поскольку видит, что топтание у дверей ничего не меняет, нехотя поворачивается и покидает дом, все еще настороженно прислушиваясь, не позовут ли ее, не предложат ли остаться. И возможно, больше всего ее разочаровало и не давало ей долгое время покоя именно то, что хозяйка даже не попыталась ее удержать и терпеливыми уговорами настроить на другой лад, к чему она уже бессознательно стремилась сама. Может быть, она знала, что Иоганна все равно вернется? И что она больше и словом не обмолвится о своем уходе, а прямо на следующий день опять займет свою комнату и, распаковав и разложив по местам все вещи, примется за работу, словно никогда ее не прерывала?

— Как я уже вам говорила, если я и заявляла об уходе или просто уходила, то исключительно по той причине, что ей требовалось предупреждение, острастка. Так вы возьмете фуксию с собой?

— Ну, а сама госпожа профессор Беербаум, — говорит Рита Зюссфельд, — когда-нибудь напоминала вам о вашем уходе?

— Ни единым словом, она делала вид, что я вообще не уходила, и не мешала мне продолжать работу как ни в чем не бывало. Надеюсь, что эта фуксия доставит вам удовольствие. В этом можно не сомневаться.

Рита Зюссфельд берет у нее из рук горшок, вертит его, пока цветок не начинает тихо колыхаться; ей хотелось бы выразить восторг и благодарность.

— Навестите как-нибудь ваш цветок, — говорит она, — надо же вам посмотреть, прижился он у нас или нет.

Обе женщины идут к дверям; руки они друг другу не подают, но зато энергично кивают головой, и Рита, осторожно держа горшок перед собой, спускается по каменным ступеням, на улице она еще раз высоко поднимает горшок, словно только что добытый трофей — Иоганна в ответ сдержанно кивает, — и направляется домой вдоль крошечных палисадников.

Где поставить цветок? Не здесь и не здесь, ах, ладно, так уж и быть: она быстро несет горшок наверх, но, еще не успев открыть дверь своей комнаты, замечает Хайно Меркеля; тот сидит у себя в комнате на полу, с ножницами в руках, среди стопок газет и научных журналов, которые он сосредоточенно перебирает.

— Смотри, Хайно, что я принесла.

— Если не ошибаюсь, это фуксия.

— Любимый цветок Люси Беербаум, можно сказать, собственноручно ею выращенный или выпестованный, как там еще говорят.

— Ты была у них? — спрашивает он.

Рита отвечает:

— Меня зазвала к себе Иоганна, она как раз пересаживает цветы, она и подарила мне этот горшок.

Хайно не поднимает головы; описав ножницами полукруг над валяющимися повсюду вырезками, скоросшивателями, каталожными ящиками и журналами, он произносит так тихо, что Рита едва может разобрать:

— А я, видишь, чем занимаюсь, потрошу всю эту литературу, вырезаю полезную информацию.

Он взмахивает ножницами, как парикмахер, и вонзает их в лист большого формата — воскресное приложение к какой-то газете; секунду он режет молча и тут же протягивает Рите рисунок с обстоятельной подписью: колеса персидской боевой колесницы.

— Я напишу, Рита, напишу историю колеса. Как ты думаешь, удастся мне это?

— Тебе это удастся, Хайно.

Она садится на стопку газет, зажигает сигарету и наблюдает за ним; после ее лаконичного ободрения он стал работать еще усерднее — судья трибунала, который быстро перелистывает каждое дело, с одного взгляда схватывает суть и тотчас же решает, что стоит сохранить на будущее в покоробившихся архивных папках.

— Не для всякого цветка пепел безвреден, — неожиданно говорит он, — пепел от сигарет, — и острием ножниц указывает на цветочный горшок, в который Рита дважды стряхнула пепел. Ножницы в его руке дрожат, он поспешно врезается в серый газетный лист, хрустит бумага, остановившись, он без особой заинтересованности спрашивает: — Ты продвинулась вперед? Заглянула поглубже? Иоганна наверняка приподняла завесу, разве нет?

— Только свидетельства, — отвечает Рита, — все, что мы повсюду узнаем о ней, это сплошь свидетельства о ее безупречной, хрестоматийной жизни. Один за другим люди предлагают нам эпизоды для иллюстрации, Иоганна тоже. Постепенно начинаешь сомневаться, неужели человек в самом деле так жил, так самоотверженно и без всяких противоречий?

— Погоди, не торопись, — замечает Хайно Меркель, — ты еще встретишь то, чего тебе не хватает, Люси Беербаум вовсе не так уж однотонна.

— Мне очень жаль, — говорит Рита, — но до сих пор все вызывало у нас только недвусмысленное одобрение, у нее ведь не найдешь ничего такого, что можно было бы понять или истолковать по-разному или что оставляет в недоумении. А одного «да» недостаточно, понимаешь, во всяком случае для наших целей этого мало.

— Возможно, тебе надо копнуть поглубже, — замечает он и молча протягивает ей вырезанную статью «Классические способы казней — 5. Колесование».

— Ты хочешь, чтобы я это прочитала сейчас?

— Нет, я только хотел тебе показать, какая у меня богатая тема.

Но Рита не дает ему увернуться.

— Ты ведь хорошо знал Люси, не так ли? Наверняка лучше, чем хочешь показать.

Хайно Меркель нерешительно пожимает плечами, откидывает голову назад, делает вид, будто взвешивает ценность того, что ему известно, и кивает с видом некоторого удовлетворения:

— Не так хорошо, как ты, видимо, полагаешь, но я ее знал, да.

— А где вы познакомились?

— Где? У нас был общий издатель.

— У Бутенфельса?

— У Бутенфельса на одном из его «бутербродных» вечеров, то есть как-то в пятницу. По всей видимости, она чувствовала себя там так же, как все, кто попадал туда в первый раз: ей было трудно отыскать среди кусков сочной лососины, среди омаров, связок копченых угрей и горшочков с икрой простой кусок хлеба с маслом, ведь люди шли туда ради обещанного, вызывающего доверие бутерброда.

— На таком вечере ты с ней и познакомился?

— Бог его знает!

— Что значит «бог его знает»? — спрашивает Рита.

Роясь в груде уже отсортированных журналов, Хайно отвечает:

— Я хорошенько, хорошенько узнал ее в тот вечер, у нас с ней вышла стычка в доме нашего общего издателя, вот как.

— Но вы с ней, надеюсь, не поссорились?

— Для меня эта стычка окончилась поражением, — отвечает Меркель и кисло улыбается, словно вместе с этим признанием к нему опять вернулись боль и стыд, которые он, наверно, испытал тогда.

— А кто начал враждебные действия? Ты?

— Ничего подобного, я, как и многие другие, сейчас же превращался в слух, как только Люси начинала говорить. Ты ведь знаешь, с помощью этих своих «бутербродных» вечеров Бутенфельс хотел основать «Гамбургские беседы».

— А Люси, я уже тоже называю ее просто Люси, пришла туда в первый раз?

— В первый раз, точно так же, как я, но если все мы меняли собеседников, переходили с места на место, то она все время стояла в углу и держала двор, как ей и подобало. Скверно.

— Что скверно? — спрашивает Рита.

— Одета она была скверно, три разных оттенка красного цвета в ее туалете резали глаз, а когда она еще держала в руке бутерброд с красной рыбой… Ах, но, конечно, не это было причиной нашей стычки…

— А что?

— Возможно, в этом смелом сочетании и был известный вкус, так или иначе возле нее все время толпился народ, и сам Бутенфельс заботился о том, чтобы ее тарелка не пустовала.

— Расскажи наконец Хайно, что между вами произошло.

— Это случилось позднее.

— Что?

— Наша стычка. Мы уже успели усесться в кружок за резными курительными столиками, перед каждым стоял бокал. Мы — это преподаватели университета, сотрудники редакций и, разумеется, Ханкер-Шмюлинг, надутый тупица, которому непременно надо все, о чем бы ни думали и ни говорили в этом городе, приправить своей теологической горчицей.

— А о чем шла речь?

— Люси была, конечно, в центре внимания, ее присутствие как-то само собой определило содержание разговора.

— Значит, биохимия.

— Да, биохимия. На что мы благодаря ей можем надеяться, чего опасаться.

— А ты хоть немного в этом разбираешься, Хайно?

— Вот в том-то и дело: когда она сидела перед нами и говорила — хоть и кричаще одетая, по по-девичьи хрупкая, полная какого-то блаженного смирения, — говорила, скажем, о любой клетке пищеварительного тракта лягушки, в которой содержится полная генетическая информация этой лягушки, я понимал ее без труда. Не знаю, в чем тут было дело, но когда она дефинировала человека как определенную молекулярную последовательность различных атомов в сто восемьдесят сантиметров длиной или расшифровывала систему генетического кода, мне казалось, что я уже все это смутно себе представлял.

— Как же вы при этом могли сцепиться?

— Это все вышло из-за Ханкер-Шмюлинга, да-да, из-за его беспардонной трепотни. Он поминутно ей поддакивал, восторженно соглашался, или, как он говорил, «шел ей навстречу от теологии». То он вселял бога в аминокислоты, то делал его инженером шестидесяти биллионов соматических клеток человека, в конце концов он заставил бога кувыркаться на пресловутой веревочной лестнице ДНК. В самом деле, бог выступал у него в белом халате, но Люси его не поправляла. Она его не останавливала, не переспрашивала, она только внимательно слушала, а ведь ей ничего не стоило опровергнуть его одной-единственной фразой, и все его мыльные пузыри сразу бы лопнули.

— И это тебя злило?

— Может быть, я сейчас в этом не уверен. Спор разгорался, два мнения противостояли друг другу: одна сторона признавала за биологической научной мыслью способность создать в будущем богоподобные существа, другая выражала опасение, что, однажды вырвавшись из-под контроля, наука может населить мир односторонне специализированными рабами, запрограммированными созданиями.

— Вот тут ты и вмешался, верно?

— Ничего такого у меня на уме не было, я не собирался ни сглаживать, ни углублять противоречия, я лишь упомянул, чтобы не дать снова выскочить этому безмозглому болтуну, о чем я незадолго до этого читал: некий молодой биохимик с большой тревогой обратился к общественности и указал на роковые последствия, которые может повлечь за собой одно научное исследование, ибо люди, ведущие его, путают себя с богом. Он, этот молодой ученый, ушел из своей лаборатории и занялся другой деятельностью. Вот и все, что я сказал.

— Если я правильно понимаю, то этим ты лил воду на мельницу Ханкер-Шмюлинга!

— Он молчал, он ждал возражений Люси, ему обязательно нужно было получить готовое мнение, чтобы потом намазать его своей горчицей.

— И это был твой первый вклад в «Гамбургскую беседу»?

— Да, до этого я только слушал. Ах, Рита!

— Что?

— Если бы ты видела, с каким изумлением Люси повернулась ко мне, медленно закрыла глаза, столь же медленно и недоверчиво открыла их снова. Уже в тот момент, когда я увидел этот ее взгляд, полный такого глубокого, горестного удивления, я кое-что заподозрил. Если бы ты видела, как все остальные тоже вдруг замолчали и уставились на меня — сердито, недоверчиво, сочувственно, — а я вообще не понимал, что я натворил.

— Теперь-то ты понимаешь?

— Я в тот же вечер понял, в какую сел лужу, но откуда мне было знать, что молодой ученый, бросивший свою работу, был ассистентом Люси?

— Все-таки, — говорит Рита, — Люси могла расценить твое замечание только как упрек. Ты дал ей понять, что она слишком высоко метит своей работой.

— Ну она мне за это отплатила.

— Как? — по-своему. Она только задавала вопросы — двадцать, сто вопросов — робким голосом, даже почтительно, и каждый вопрос подвигал меня ближе к казни, а все присутствующие слушали молча, с удовольствием прихлебывая из своих бокалов. Уже одно то, какими словами она начинала каждый свой вопрос: «Не знаю, разделяете ли вы мое мнение, что…» Или: «Если я не ошибаюсь, и мы с вами сходимся в том, что…» Она была так поглощена своей задачей — положить меня на обе лопатки, что не заметила бутерброда с копченым угрем и омлетом, который тем временем подсовывал ей Бутенфельс.

— Но где же поражение, — спрашивает Рита, — ведь по твоим словам, ты потерпел от нее поражение.

— Она добила меня вопросами. Сначала она повторила мою реплику своими словами, и тут началось: разве я не согласен с ней, что человек, достаточно долгое время терпевший навязанную ему судьбу, должен наконец попытаться стать ее хозяином; разве человек не вправе сам подвергнуть себя эксперименту; не считаю ли я, что мы лишь потому не можем прочитать зашифрованный текст природы, что еще не знаем возможных последствий? И не намерен ли я вместе с ней отвергнуть наивное предположение, что ошеломляющее открытие, о котором нельзя наперед сказать, к чему оно приведет, можно заморозить или спрятать под замок до того времени, когда риск будет совершенно исключен? Так это происходило, Рита, и я не знал, как обороняться. Мне оставалось только кивать и поддакивать, пока она, начав издалека, произносила эту свою защитительную речь, хотя у меня и в мыслях не было ее на это провоцировать. Можешь себе представить, как наслаждались все остальные. И когда я был окончательно повержен и Бутенфельс в утешение положил мне на плечо руку и палил полный стакан, она сказала: «Дезертировать можно в любых обстоятельствах, даже на пороге важных открытий».

— И на этом она поставила точку?

— Да, я получил по заслугам, а она сумела доказать свою правоту.

— Как видно, — говорит Рита, — существует бесконечное число способов свести знакомство.

— С этого оно только началось, потом мы вместе пошли домой.

— С Люси? После всего, что было?

— Люси спросила меня, не я ли выписываю греческий журнал, который она заметила в сумке нашего общего почтальона. Вопрос был совершенно неожиданный, но я ответил утвердительно, после этого мы вместе пошли домой.

— Ты никогда мне об этом не рассказывал, Хайно!

— Она пригласила меня зайти к ней.

— Я сказала: ты нам об этом никогда не рассказывал.

— Не было повода. Так или иначе, Рита, я зашел к ней, мы сидели у открытого окна, пили шерри, а по улице мимо нас двигалось шествие детишек с фонариками: со своими пестрыми лампионами и сверкающими лунами они направлялись в парк.

— Наверно, она тебя во многом переубедила?

— Вовсе нет, мы вообще о том вечере больше не говорили, а вспоминали свои школьные годы. Мы пытались уяснить себе, всегда ли и повсюду ли от школы требовали того, чего в первую очередь ждут от нее сейчас, чтобы она, коротко говоря, служила только трамплином для занятия высоких руководящих постов.

— Вы все время говорили только об этом?

— Люси показала мне дом, я познакомился и с Иоганной. Она как раз делала яблочный сок самой простой выжималкой, мне не только разрешили, но и велели непременно отведать сока.

Рита Зюссфельд выхватывает из пачки новую сигарету, смотрит на часы и вскакивает с пронзительным криком. Что еще такое стряслось, спрашивает Хайно, а Рита, поправляя ленту надо лбом и размашисто отряхивая пепел с юбки, отвечает:

— У нас же заседание, а я тут заболталась с тобой, надеюсь, они хоть начали без меня. Ты мне потом до скажешь!

Она уже у дверей, а Хайно, указывая ножницами на цветок, спрашивает:

— Может, мне ухаживать за ним?

— Полюбуйся на него, а потом отнеси ко мне.

— Ждать тебя к ужину?

— Сегодня нет, — кричит она уже с лестницы, — скажи только Марет, что завтра придет трубочист, пусть кто-нибудь обязательно будет дома.

16

Все-таки время от времени им надо возвращаться к прерванной работе, а нам их за этой необычной работой показывать — за разговорами, интерпретацией текстов, оценкой. Поэтому сейчас, во второй половине дня, мы снова откроем дверь в конференц-зал отеля-пансиона Клевер, усадим Пундта и Хеллера за палисандровый стол, сверкающую его поверхность украсим книгами, бумагами, блокнотами, пусть в ярком свете поблескивают две рюмки, из которых, по-видимому, уже пили и, должно быть, намерены пить еще. Хеллер в неизменном бордовом свитере, а Валентин Пундт, под чей стул мы поставим бутылку люнебургского «Кукареку», — в домашней куртке, но и в ней он выглядит все же достаточно строго и официально.

Разговор пока не вяжется, основной темы они намеренно избегают; они ждут, и два педагога, такие непохожие друг на друга, напоминают в эту минуту спортсменов, делающих разминку. За окном мы можем временно приподнять тяжелую завесу туч над Альстером, здесь не исключен даже сноп света, довольно-таки внушительное, пожалуй, даже патетическое светоизвержение, от которого по воде забегали беспокойные блики. В англо-германском клубе в это время происходит прием, скажем, в связи с десятилетним юбилеем агентства по рекламе предметов роскоши; далекие, но видные из конференц-зала вспышки магния возвещают о прибытии гостей; все они в деловых темно-синих костюмах.

И вовсе не Хеллер, от кого скорее можно было бы ожидать подобного нетерпения, а Валентин Пундт предлагает начать без Риты Зюссфельд, она опять сильно запаздывает, этого просто нельзя взять в толк, во всяком случае резонно предположить, что она либо забыла об ожидающих ее коллегах, либо променяла их на что-то другое. Хеллер не возражает, при условии, что Пундт предварительно еще раз наполнит рюмки.

— Вы нисколько не преувеличили, коллега, в вашем самогоне действительно ощущаешь какой-то зов.

— Правда?

Хеллер получает порцию, откидывается в кресле, готовый слушать, и движением руки предлагает начинать — отведать, так сказать, те полезные для педагогики куски, которые Пундт вырезал из обильно начиненного жизненного пирога Люси Беербаум. На этот раз Пундт хотел бы обойтись без предисловия, ему кажется, он нашел именно то, чего не хватает в третьем разделе хрестоматии, и, метнув на Хеллера многообещающий взгляд, он призывает к вниманию: итак, слушайте!

Ближе к полуночи они окружили Люси — не все, по большинство присутствующих на вечере гостей, — стали петь и в такт мелодии хлопать в ладоши, словно она, только что избранная ими представительница студентов, уже оправдала возложенные на нее надежды. Они ритмично покачивали головами, когда она пыталась отмахнуться от оказываемых ей почестей, но как только она пробовала выскочить из круга, юркнув под сцепленные руки, ее беспощадно вталкивали обратно, в самую середину, в средоточие их восторга. Они кружились на месте, увлекая ее в свой хоровод. В радостном смущении Люси делала им знаки: хватит, перестаньте, и уже без сил, снова: да перестаньте же наконец! Но они продолжали ее чествовать, словно хотели доказать ей, как высоко взметнула их волна восторга.

Виктор не плясал вместе со всеми, он стоял поодаль, на балконе, вдыхая теплый ночной воздух; быть может, и не осуждая прямо того, что новоиспеченную представительницу чествуют уже второй раз, он все же соблюдал дистанцию — в прямом и переносном смысле.

Это был его праздник. Он пригласил к себе товарищей, потому что считал это своим долгом: так блестяще выдержать устный экзамен, впервые после великого Марангаса — это требовало воздаяния. Но название балу дала Люси: «Из реторты».

И вот теперь ее окружили гомункулусы на негнущихся ногах, извивающиеся круглые черви, загорелые роботы в спортивных майках с генетическими командами на груди; были тут и веселые головастики на тонких ножках, и трехглазые существа, и маски, выставлявшие напоказ под стеклом окрашенное вещество мозга. Они двигались как заведенные: одни словно что-то утаптывали, другие рубили топором, жали серпом, водили пилой. Их было не унять ни словом, ни жестом. Ожесточенно и бесстрастно выполняли они задание, готовые повиноваться лишь зашифрованному приказу изобретателя. Они требовали, чтобы им не мешали чествовать Люси, мешковидную амебу, — чествовать столько времени, сколько предусмотрено программой, а она в это время пыталась привлечь внимание Виктора, махала ему, счастливая и усталая: вызволи меня отсюда, ну пожалуйста! Он был единственный, кто не поздравил, еще не поздравил ее с избранием, он, Виктор Гайтанидес, которому достаточно было его обычной чопорности, чтобы средневековый гомункулус, чью роль он сегодня играл, выглядел вполне достоверно. С торжественной церемонностью наливал он гостям терпкое вино, подбирал музыку, побуждавшую к механическим движениям, одергивал коллег, выпадавших из роли, но от Люси не укрылось, как старательно избегал он остаться с ней наедине в каком-нибудь уголке этого большого дома, который родители всегда предоставляли в его распоряжение, уезжая отдыхать на Пагасейский залив.

Он не отвечал на молчаливые призывы Люси, только чуть заметно поклонился ей из темноты, с балкона: тебе ведь это тоже доставляет удовольствие, вот и терпи. И Люси выдержала еще одну бурю приветствий, беззащитная в кольце танцующих, пленница их восторга, выражавшего себя во всевозможных шумах — лопались пузыри, что-то шипело, тикало и капало, трещало и хлюпало, кто-то воспроизводил изначальный звук жизни — слышалось долгое «у-у-у». Наконец они остановились, общий вздох облегчения, радостный гул: круг разомкнулся, и Люси, пока обессилевшие искусственные создания, валясь с ног от усталости, жадно хватались за стаканы, направилась к открытой балконной двери. Виктор уже сам шел ей навстречу, но под предлогом, что он хочет принести ей чего-нибудь попить, протиснулся мимо нее и скрылся в зеленоватом сумраке одной из задних комнат.

— Пойдем, Люси, потанцуем.

Она пошла танцевать с Китсосом, тот с силой сжал ей плечи, руки у него заходили ходуном, словно гаечные ключи, Люси казалось, что он хочет отвинтить ей верхнюю половину туловища от нижней. Рядом с ними танцевал Вагилис, то и дело выпускавший из спрятанного где-то баллона желтый дымок — маленькие ядовитого вида облачка, подобные тем, что клубятся над кипящей лавой, эти же вызывали слезы или кашель и создавали впечатление, будто охающего Вагилиса съедает кислота. А вон тот безглазый гном с большущей головой, который волочит за собой электрический шнур с вилкой, — это Стратис, прозванный у них Губкой. Не только эта, но и другие комнаты скудно освещены лампами с зеленым ободком, их тусклый свет напоминает сумерки праисторического хаоса или мерцающий полумрак морских глубин; таким видится и дно реторты.

Опять несколько человек уходит. Кто уходит, освобождается от девиза. Ну, всего доброго. До скорого, Люси. И можешь на нас положиться. Подошел Виктор, поставил на столик стакан, предназначенный для Люси, и не упустил случая проводить друзей до дверей, выйти с ними на тихую улицу, где церемония прощания совершалась более обстоятельно. Гулкие шаги. Свистки. Затихающий смех. На горизонте над морем появилась серно-желтая полоса — глядите! Море празднует вместе с нами. Сквозь открытое окно Люси видела постепенно уменьшающиеся фигуры, видела, как они машут на прощанье Виктору, уже стоя на холме, возле каменной скамьи. Один за другим разогнула она пальцы Китсоса и сняла со своего плеча:

— Извини, Китсос, одну минутку.

Дергающейся походкой, с трудом шевеля руками-палками, она вышла из комнаты, в коридоре едва не упала, споткнувшись о лежавшую на полу странную пару — два тела бутылочной формы в неловком объятьи, — и спустилась вниз по лестнице. На кухне горел свет. Виктор стоял у раковины, левый указательный палец он держал под струей воды, давил его, отсасывал кровь и, вытащив носовой платок, пытался одной рукой перевязать.

— Что это ты делаешь, Виктор?

— Ничего особенного, просто, когда чистишь апельсин, не надо брать самый острый нож.

— На таком вечере, я хочу сказать, на вечере такого характера, — заявила Люси, — кровь не должна литься вообще.

— Конечно, конечно, в худшем случае раствор поваренной соли.

— У вас есть лейкопластырь?

— Вон там, в стенном шкафу.

Люси осмотрела ранку, промокнула кровь, достала из шкафа пластырь, ножницы, вату. Не глядя на него, сказала:

— Ты, Виктор, единственный, кто не поздравил меня с избранием, все остальные это сделали.

— Знаю, — ответил Виктор.

Отрезая полоску пластыря, Люси спросила:

— А почему? В чем дело? Ты разве не рад за меня?

Виктор ответил не сразу, он поднес ко рту порезанный палец, еще раз отсосал вновь выступившую кровь и сказал, глядя в ее склоненный затылок:

— А ты уверена, что с таким избранием надо поздравлять?

— Почему же нет? Разве все было сделано не по правилам?

Виктор поднял ее лицо к себе и вглядывался в него, недоуменно и пытливо.

— Неужели ты не знаешь? Действительно не знаешь, Люси?

— О чем ты?

— Это же было сделано с твоего согласия!

— Что?

— Я был в избирательной комиссии, — сказал Виктор, — там у всех сложилось единое мнение, что по числу поданных голосов прошел Китсос, а не ты.

— Китсос?

— Ты должна знать, Люси: твои друзья от чрезмерного восторга допустили ошибку, она-то и решила дело.

— Дай сюда палец, — сказала Люси. Она положила на порез вату, обернула палец полоской пластыря и так затянула его, что концы склеились.

— Послушай, Виктор, выборы состоялись, про ошибку я ничего не знаю, но если тебе что-то известно, ты вправе опротестовать результат.

— Я не могу этого сделать, Люси, все знают, в каких мы отношениях.

— Ну и что?..

— Я не хочу, чтобы о нас чесали языки.

— Чего же ты хочешь?

— Теперь, когда ты все знаешь, Люси, тебе самой следовало бы опротестовать результат выборов.

Люси повернулась, убрала пластырь и вату обратно в шкаф и закрыла кухонную дверь, чтобы отгородиться от оголтелого топота и паровозного пыхтенья, проникавших сюда сверху.

— Так вот в чем дело, — сказала она. — Вот почему ты весь вечер боялся остаться со мной наедине. Только потому, что ты знал больше, чем я, и не хотел, чтобы я догадалась. Может, ты даже подозревал меня?..

— Ты сама, Люси, должна опротестовать итог этих выборов.

— Почему?

— Из принципа: так будут соблюдены правила игры, а новые выборы решат окончательно, кто будет представителем студентов.

— А если я этого не сделаю, Виктор? Если я оставлю все, как есть, именно потому, что мы знаем Китсоса? Его добродушную наивность, его уступчивость — все, что привлекает к нему симпатии людей, но нам пользы не принесет? Неужели ты считаешь, что, избрав Китсоса, мы отдадим наше дело в надежные руки?

— Нет, не считаю, и все же я за то, чтобы мы соблюдали принцип.

— Даже если тогда все останется по-старому?

— Да.

— Даже в том случае, если выборы практически останутся безрезультатными?

— Даже в этом случае.

— Значит, для спасения принципов надо отказаться от целого ряда улучшений, о которых я уже позаботилась и могу твердо их гарантировать?

— Да, Люси, потому что мы не можем жертвовать правилами ради выгоды.

— Где это сказано? Ты не думаешь, Виктор, что, раз принцип забирает себе такую власть, от него надо время от времени отказываться, хотя бы для того, чтобы он так слепо нами не командовал?

— Ты забываешь, Люси: принцип — это уговор, который мы должны неукоснительно соблюдать, чтобы каждый мог отстаивать свои права.

— Хорошо, — сказала Люси, — тогда сделай это, позаботься о том, чтобы уговор был соблюден и мы еще раз выдвинули своим представителем слабодушного человека.

— А ты этого не сделаешь?

— Нет, — ответила Люси, — я этого не сделаю, я не могу в данном случае поступить вопреки своим убеждениям.

— Даже теперь, узнав, что тебя избрали по ошибке?

— Только нарушая этот принцип, — решительно заявила Люси, — только время от времени его нарушая, мы сможем что-либо изменить. Я знаю одно, Виктор: студенты выбрали меня своим представителем, и я постараюсь добиться всего, чего они от меня ждут. Большинство тоже не всегда право, и бывает так, что мы способны ему помочь, лишь перестав с ним считаться. Этого ты, наверно, от меня не ожидал?

— Нет, Люси, признаться, не ожидал.

Виктор взглянул на свой палец, согнул его так, как будто нажимал на спусковой крючок, и взял с кухонного стола наполовину очищенный апельсин.

— Оставь, — сказала Люси, — я тебе его очищу.

Дом задрожал: на одеревеневших ногах вниз по лестнице с грохотом повалили грузные созданья. Не люди, а мебель, подумала Люси, так, наверно, уходили бы из дома бросившие службу столы, шкафы, стулья. Но эти не уходили, они только спустились вниз; дверь в кухню вдруг отворилась, и гном, волочивший за собой шнур, поднял с полу вилку и стал оглядывать стены в поисках розетки.

— Зарядиться, зарядиться, — сказал он. — Нам пора зарядиться — батарейки сели.

Следом за ним в кухню ввалились остальные, они щелкали зубами, угловатыми движениями словно заталкивали себе что-то в рот, хныкали, делая вид, что падают с ног от истощения.

— По-моему, им требуется горючее, — сказала Люси.

— Идите сюда, — позвал Виктор и подвел голодную толпу фантастических существ к столу, где лежали хлеб, сыр, копченая колбаса и маслины. Виктор следил не только за тем, чтобы каждому досталось всего понемногу, но и за тем, чтобы они ели, как им положено по роли, — то есть механически, без всякого удовольствия, даже с отвращением. Похоже, что им надо зарядиться. Люси налила всем вина — спокойно, деловито, словно заливала горючее в моторы; однако при всей безрадостности этой трапезы гости как будто постепенно оживились. Еще несколько человек собрались уходить, на этот раз Люси тоже вышла с ними на улицу, безропотно стерпела объятья чудовищ, выслушала их заверения, что в реторте, оказывается, может быть очень весело, после чего тени, пошатываясь, удалились.

Виктор молча направился в дом, словно не замечая Люси, а главное, словно забыв, о чем они условились на сегодняшний вечер. Когда она заговорила с ним первая, он обернулся к ней с обычной своей отталкивающей корректностью, с той неприятной натянутостью, которой всегда пытался замаскировать свои чувства.

— Что теперь? — спросила Люси. — Скоро все уйдут.

Он высоко поднял плечи — жест, означавший: решай сама.

— Ситуация тебе ясна, поступай, как считаешь нужным.

— Странно, у меня мороз по коже, — заметила Люси, — будто кто-то режет ножом по стеклу. А у тебя?

— Не пойму, о чем ты говоришь, — ответил Виктор.

— Когда все остальные соберутся уходить, я попрошу Китсоса, чтобы он захватил меня с собой, нам по пути.

— Он тебя, конечно, доставит домой в целости и сохранности.

— Значит, ты предпочел бы, чтоб я ушла?

— Неудобно надолго бросать гостей, — отговорился Виктор, — кроме того…

Дочитав до конца, Валентин Пундт делает паузу, невыносимо долгую паузу, он сидит неподвижно, опустив глаза, — так он взволнован; возможно, своим видом он хочет показать Хеллеру, насколько сильно воздействие этого текста, однако Хеллер, ухвативший бутылку люнебургского «Кукареку» и теперь самочинно наполняющий обе рюмки, Янпетер Хеллер прерывает это глубокомысленное молчание, ему представляется куда более важным сперва освободить из плена Риту Зюссфельд.

Чтобы не помешать чтению, она застыла у дверей и последнюю треть новеллы слушала, уставясь неподвижным взглядом в пол, с погасшей сигаретой во рту, подавляя надвигающийся приступ кашля. Хеллер весело машет Рите, чтобы она входила; может, коллегам и не положено это замечать, говорит он, но такое выражение ей очень идет — он хочет сказать, выражение смущения, нечистой совести.

Рита Зюссфельд разводит руками, она готова признать что угодно, лишь бы ей на сей раз простили ее вину — она больше не будет. Кроме того, текст ей известен и, если понадобится, она сможет принять участие в голосовании, говорит Рита и направляется на свое место. Она выкладывает бумаги, поправляет зеленую эластичную ленту, теперь не хватает только сигареты.

— Пейте на здоровье, господа, я потом.

Мужчины опрокидывают рюмки, Хеллер весело, а Пундт хмуро, задумчиво и даже несколько театрально, словно он никак не может вынырнуть на поверхность из мира Люси Беербаум, а поскольку его коллеги не спешат высказать свое суждение о предложенном им варианте, он желал бы для начала сказать кое-что сам.

Итак, если теперь возникнет вопрос, если спросят его лично, зачем людям нужен вдохновляющий пример, он будет в состоянии ответить с полной уверенностью:

— Затем, что он помогает осознать недостатки и выдвигает лозунг, девиз для их устранения, да, и еще он показывает, как иной раз бывает необходимо нарушить священные правила! Живой пример учит нас, — продолжает Пундт, — каждый должен делать не что ему вздумается, а систематически исполнять свой долг перед самим собой.

Пундт умолкает, но ему никто не возражает, точнее, пока не возражает, — и он поясняет свою точку зрения, монотонно, рассудительно. Он тут читал кое-какие письма, можно сказать, письма из бездны; автор — его сын, адресат — человек, служивший ему примером, почти что ровесник Харальда. И эти письма подтверждают его мысль: живой пример указывает нам, что у нас не все благополучно. Что необходимо что-то предпринять. Что мир — это не раз навсегда закопченная данность, нет, он может быть изменен. И вот исходя из этого убеждения он, Валентин Пундт, и выбрал данную главу из биографии Люси. По какому-то недоразумению избранная представительницей студентов, она подвергает сомнению власть принципа, восстает против застарелого, а потому никем еще не пересмотренного предрассудка; она инстинктивно берет сторону большинства, которое, может быть, вовсе и не голосовало за нее, — вот вам уже педагогическая максима: нельзя сдаваться, даже если твое первое усилие оказывается бесплодным.

— Вы меня поняли? Согласны со мной? — С мрачным видом он пускает по кругу фунтик с сушеными фруктами и не обижается, что никто ничего не берет.

Хеллер встает. Хеллер срывает со стены нож племени панга и несколько раз взмахивает им в воздухе, словно отсекает ненужные члены. Он напрягает мысль, он мучается. Пусть все видят, как ему трудно. Он заявляет:

— Дорогой коллега Пундт! (Такое обращение ничего хорошего не сулит.)

Для начала он должен признать, что предлагаемый материал показался ему совсем неплохим, он подходит и может быть использован в той же мере, что и другие тексты, которые они здесь прослушали. Это все убедительно, понятно, легко поддается истолкованию, кроме того, здесь, можно сказать, проносят на плечах этакое сияющее и неизбежное большеглазое откровение.

— Возможно, мы и не удивим наших читателей, если решим включить в книгу именно эту главу. Она достаточно однозначна. С одной стороны — слепой принцип; с другой — рискованное нарушение этого принципа. Материал удобный и вполне старомодный, в конце концов здесь, согласно испытанному рецепту, ставится вопрос: или — или. Люси — это пример из Столетнего календаря, ничего нового. Но как раз тут и должны начаться наши сомнения, — говорит Хеллер. — Если надо искать откровение, если мы призваны извлечь недвусмысленный урок, если нам надлежит так и сяк поворачивать текст, дабы уловить закодированные сигналы, то лучше бы нам от этого дела отказаться. Это поистине оскорбительно — предлагать беззащитным учащимся закамуфлированные откровения, заставлять их извлекать из многослойной упаковки душеспасительные слова. Проще говоря: в наше время каждая личность должна сама найти для себя содержание.

Он, Хеллер, ничего не может с собой поделать, но когда он вспоминает, как разглагольствует Люси о вредной силе традиции, ему так и видится лезущий из-за сцены огромный указующий перст из тикового дерева.

Такой реакции Валентин Пундт никак не ожидал, он с удивлением смотрит на Хеллера, словно неожиданно узнал в нем своего противника. Есть ли еще смысл защищаться — в какой бы то ни было форме? Стоит ли после такого суждения отстаивать свой вариант?

— Нет, — вдруг говорит Рита Зюссфельд, — нет, коллега Хеллер, вы неправы, у вас сложилось неверное представление. То, что прочитал нам господин Пундт, заслуживает самого пристального внимания. И даже уместно спросить: а не может ли Виктор в этом случае служить примером? Вы сказали — откровение. Я могу понять, откуда у вас берется недоверие ко всему, что пахнет откровением, назидательной притчей. Махинация, не так ли? Вы за всем чуете махинацию, даже за дурной осенней погодой. А что значит «откровение»? Я знаю, вы думаете при этом о далеко не благой вести, о том, что людей заставляют некритически усваивать некое волшебное слово; для вас откровение не что иное, как авторитарный намек оглоблей, предуказывающий новое направление. Ну, а что, если мы назовем это по-другому и слово «откровение» заменим словом «опыт» или «убеждение»? Для сравнения или для спора предлагается некий опыт. Разве не именно в этом заключается та задача, которую мы поставили перед собой, берясь за составление этой хрестоматии? И разве не единственно это сулит нам надежду на успех? Произвольно взятый текст, который меня ни к чему не призывает, ни к чему не обязывает, текст, не подсказанный насущной необходимостью, — такой текст меня лично оставляет равнодушной. Для того чтобы он меня как-то задел, в нем должно быть что-то заложено. И если он нам нечто такое предлагает, я хочу сказать: если он знакомит нас с определенной позицией или опытом, это вовсе нельзя считать недостатком. Наоборот, только этим он и вызывает у меня интерес. Не понимаю, откуда берется такой страх перед влиянием на нас чужого опыта? Конечно, бунт Люси против формальных принципов совершенно однозначен, но кому же такая однозначность вредит? Тема-то ведь остается достаточно спорной. Я за то — не смотрите на меня так скептически! — я за то, чтобы мы включили этот вариант в число кандидатов. Конечно, под другим названием.

Хеллер направляется к стене и вешает нож на место.

— Будем голосовать прямо сейчас, может, с оружием в руках? Нет?

Тогда он хотел бы кое-что добавить, просто он опасается, что его неправильно поймут, возможно, он был слишком резок. Об этом не стоило бы вспоминать, но у него, к сожалению, есть все основания для подобной резкости. Дело в том, что ему надоела эта нечистая игра с расхожими примерами для подражания.

— Получается так: перед нами хаос, верно? Беспросветное отчаяние, мучительная неясность, конца этому не видно, волей-неволей приходится с таким положением мириться, как вдруг, в особо тревожную минуту, тебе является некий пример, просит твоего внимания, и вот он уже осчастливил тебя многозначительным откровением. Что дальше? Пробивается свежая зелень, рождается новая надежда. Ну так вот, я против такого бухгалтерского подхода, — заявляет Хеллер, а встретив осуждающий взгляд Пундта, добавляет: — Я не имел в виду лично вас, коллега, мы же условились.

— Меня, во всяком случае, последний вариант убедил, — говорит доктор Зюссфельд, — и я присоединяюсь к тому, что высказывал здесь господин Пундт: пример пробуждает активность, дает толчок мысли. Вот теперь, господин Пундт, можете налить и мне, но, прежде чем я выпью, я хотела бы сказать вам следующее, господин Хеллер. Конечно, найдутся основания сложить вещички и прекратить наши поиски. Конечно, мы можем заявить, как тот старый заблудившийся мракобес: нет большего кощунства, нежели блуждать в поисках смысла и приписывать смысл некоторым суждениям и поступкам. Если бессмысленно все, то бессмысленны, разумеется, и примерные поступки, уж они-то особенно. Но я ежедневно убеждаюсь: да, есть смысл что-то делать, пусть только для того, чтобы не дать загнать разум в угол, или, как говорила Люси Беербаум, чтобы чужие страдания не перестали нас к чему-то обязывать.

Хеллер поднимает пустую рюмку, желая здоровья Рите. Хеллер одобрительно кивает.

— Вы сегодня в ударе, я даже не осмеливаюсь огласить свой собственный вариант.

— Так у вас есть вариант? — спрашивает Рита Зюссфельд, и Хеллер отвечает:

— В жизни Люси Беербаум непременно что-нибудь да найдешь.

И он должен отметить — без всякой задней мысли, — что ему еще не случалось «просвечивать» — он так и говорит «просвечивать» — чью-либо жизнь, где бы существовала столь нерасторжимая связь между личностью и обстоятельствами — стихийная, словно возникающая сама собой. И вот чему, по его мнению, следует учиться у этой женщины: стремлению пробуждать в других тревогу и участие. Под этим углом зрения надо рассматривать и главу, которую он решил вынести на обсуждение, отрывок из книги «Цена надежды», название ему можно будет придумать потом.

— Вы готовы слушать? Итак:

Они привели Никоса обратно, толкнули на нары и сразу ушли, следующего не взяли. Не удостоили взглядом ни Люси, ни Алексиса, словно узнали уже достаточно или же хотели придержать их для какого-то особого случая. Их оставили в холодном помещении без решеток, но один из тех двоих занял пост в коридоре у дверей.

Никоса качало, губы у него распухли, верхние пуговицы на рубашке были оборваны. Он отвернулся к окну, скорчился; казалось, он слушает, что делается у него внутри. Алексис тихо подошел к нему, положил руку на плечо, слегка встряхнул и заставил повернуться к себе лицом:

— Быстро, Никос, пока они не взяли следующего.

Человек на нарах сразу обмяк и стал валиться на стену, он не то чтобы остался безучастен к вопросу, он, видимо, еще не в состоянии был его понять. Алексис не отставал и не сдавался; похлопывая Никоса по щекам, он подтянул его к краю нар и прошептал:

— Все было как договорились? Скажи — да или нет?

Вначале Никос смотрел на него отсутствующим взглядом, как будто у него выпало из памяти, о чем они договорились, а потом ответил; подняв глаза, с выражением мучительного удивления, сказал без слов: «А как же иначе? Неужели ты мог плохо думать обо мне?»

Алексис бережно уложил его, поднял ему ноги на нары.

— Хорошо, Никос, — сказал он, — и от меня они услышат то же самое, это я тебе обещаю, — и он склонился пониже над товарищем; закрыв глаза, тот почти беззвучно шевелил губами, пытаясь словами подтвердить то, что уже выразил молча:

— Мы вдвоем… я им сказал… мы вдвоем написали эту статью… они ведь только это и хотели узнать… кто написал «Плетку»… Все, как договорились.

Алексис бережно отер ему лоб, подозвал Люси, стоявшую у дверей, и прошептал:

— Он взял все на себя. Я сделаю то же самое. Не вздумай ни в чем сознаваться, Люси.

— Я должна сознаться, — сказала Люси. — Я написала статью, и я в этом сознаюсь.

— Нам будет легче, — сказал Алексис, — если мы будем знать, что наша газета выходит по-прежнему.

— Она будет выходить, — сказала Люси.

— Но нам нужны твои статьи. Надо, чтобы ты продолжала писать, поэтому тебе нельзя ни в чем сознаваться, Люси.

— Вам будет легче, — возразила Люси, — а мне? Если меня выпустят, я все время буду думать о том, что вы для меня сделали, я такого бремени не выдержу. Везде и всюду вы будете со мной.

— Ты нужнее, чем мы, — сказал Алексис, — вот почему мы берем это на себя. Никто из товарищей не понял бы, если бы мы вернулись, а ты — нет.

— От вас зависят другие, — заявила Люси, — а я одна.

Они быстро отстранились друг от друга и повернулись к двери, которую кто-то распахнул толчком снаружи. Вошли двое худых, хмурых мужчин в портупеях, кивком указали на Алексиса, объявили: «Теперь ты», — и, встав у него по бокам, вывели в коридор.

Люси бросилась к двери, прижала ухо к прохладному гладкому дереву и прислушивалась к их шагам, пока они не затихли вдали.

— Садись, — сказал Никос, — так ты ничего не узнаешь, садись сюда, тебе недолго ждать. Скоро твоя очередь.

Люси подошла к нему и села в ногах.

— Они били тебя?

— Память, — ответил Никос. — У меня, видишь ли, плохая память, и они решили ее освежить.

— Почему, почему ты это для меня сделал? — спросила Люси.

— Не для тебя, — произнес он, — вернее, не для тебя лично. Мы обязаны сделать все, чтобы в газете появлялось больше таких статей, как «Плетка», а это твое дело. Слышала бы ты, как они об этом говорят. Невольно задаешься вопросом, чего тут больше, злобы или страха. Ясно одно — они признали за нами силу.

Он задрожал, задергался и, поднеся к распухшим губам кулак, впился в него зубами.

— Со мной они этого не сделают, — заявила Люси, — не посмеют. Сознайся я сразу, вы могли бы этого избежать.

Никос озабоченно взглянул на нее, все еще держа руку у рта. Никос был самый юный у нее в редакции; он как раз принес матрицы, когда полиция ворвалась на склад, где они по окончании рабочего дня обсуждали дела нелегальной заводской газеты.

Никос вдруг сел — его ужаснуло подозрение, что все, о чем они договорились, все, что успели сделать, может оказаться напрасным.

— Ты должна, — отчеканил он, — должна подтвердить, что статью написали мы с Алексисом. Они пока нам не поверили, пока еще нет, поэтому ты обязательно должна подтвердить.

Он схватил Люси за руку, но тут же в испуге отпустил, заметив, как губы ее скривила легкая усмешка, возможно, он почувствовал то холодное спокойствие, какое неизменно проявляла эта хрупкая девушка, когда приходилось принимать решение в непредвиденных обстоятельствах.

Никос не переставал ей удивляться.

— Вам лучше, чем мне, — сказала Люси, — вы приносите жертву, а я вынуждена ее принять и должна как-то поладить со своей совестью.

— Ты с этим не считайся, — увещал ее Никос, — и тогда тебе будет легче. Думай о других. — И с недоверием спросил: — Выдержишь, а? Ты мне обещаешь? — А потом спокойно, словно он вынужден развеять ее несбыточную надежду, добавил: — За Алексиса не беспокойся, он выстоит, он не покажет ни на кого, кроме себя. — И чтобы прервать наконец ее молчание, которое тревожило его все больше и больше: — Люси, ты обязана это сделать для нас. Теперь… когда и Алексис пошел на это… ты уже не имеешь права сознаваться.

Люси поднялась, подошла к двери, к окну, снова к двери. Она долго стояла у стены, пытаясь расшифровать инициалы, знаки, нацарапанные на штукатурке; покрытые несколькими слоями высохшей побелки, они стерлись и были почти неразборчивы. Юноша на нарах застонал. Люси открыла дверь и стала прислушиваться к звукам, долетавшим из конца коридора; далеко внизу, где стояла железная бочка для воды, виден был свет, падавший из комнаты, до Люси донесся стук пишущей машинки. Тут она услышала голос Никоса; он звал ее и знаками просил закрыть дверь.

— Только не это, — сказал он, — не вздумай удрать, нее равно далеко не уйдешь.

Люси не села к нему на нары, как он хотел, а устроилась напротив него, на столе, свесив ноги и упершись руками в край стола. Никос больше не ложился, с трудом удерживаясь в сидячем положении, он не сводил глаз с Люси, словно сторожил ее, и так они сидели до тех пор, пока не привели Алексиса.

Сначала они услышали, как по коридору волокут что-то тяжелое, за дверью раздались недовольные голоса. Двое в портупеях, с двух сторон держа под мышки Алексиса, который провис между ними, уронив голову на грудь, втащили его в комнату и бросили на нары; Никос поспешно отодвинулся к изголовью.

Следом за людьми в форме появились еще двое: грустный усталый мужчина в штатском и молодой человек, не старше Никоса и такой же бледный. Штатский, в белом воротничке не первой свежести, с плохо выбритым двойным подбородком, войдя, поклонился Люси — отнюдь не иронически, скорее как-то казенно. Люси спрыгнула со стола и невольно метнулась к нарам, где люди в форме силой заставляли Алексиса сидеть прямо, подняв голову; они тихо, отрывисто приказывали ему слушать, что будет говорить штатский. Люси всплеснула руками; надо что-то сделать, но что можно сделать в такой момент, она и сама не знала. Штатский успокоительно помахал рукой: это пройдет, сейчас пройдет; он попросил ее опять подойти к столу и сам остановился возле нее. Перед глазами у нее были двое мужчин на нарах. Люси была вынуждена смотреть на них все то время, пока с ней говорил штатский. Тот деловитым тоном осведомился у Люси, знает ли ее отец, где она сейчас находится. Когда она нерешительно пожала плечами, штатский спокойно сообщил: несколько минут тому назад его об этом известили. Он не стал задерживаться на ее паспортных данных, только хотел услышать подтверждение, что Люси студентка, изучающая биологию и химию, а затем стал задавать ей лаконичные вопросы, ответам не удивлялся. Да, она знала, что это нелегальная заводская газета; да, она написала множество статей; да, она сознавала, что это дезорганизует работу на заводе, но для нее важнее было улучшение условий труда; да, она участвовала в редакционных совещаниях; да, связь наладили ее друзья.

Она признавала, подтверждала; перед лицом тех двоих на нарах Люси не делала никаких попыток увернуться от прямого ответа или что-то выиграть, напустив туману; наоборот, казалось, своими четкими ответами она стремится сократить процедуру допроса. Ей не всегда было легко понять вопросы штатского, нарочито безразличные, произносимые скороговоркой; она неотрывно смотрела на своих товарищей, которые слушали ее, превозмогая боль; даже Алексис поднял голову и сквозь оцепенение глядел на нее затекшими глазами. Тут уж не надо было доказывать, что между нею и этими людьми существует связь. После «спецобработки» они непрестанно шевелили губами, создавалось впечатление, будто они про себя комментируют ответы Люси.

Да, она тоже распространяла заводскую газету и в дождь, пока рабочие дожидались, когда им откроют ворота. От Люси не укрылось, каких усилий стоило сидевшим на нарах следить за ее ответами, заметила она и то, с какой тревогой ждали они каждого нового вопроса.

Да, было событие, послужившее толчком к тому, что она стала участвовать в выпуске газеты. Люси имела в виду случай с девушкой: ей затянуло волосы в машину, но после обеда она снова приступила к работе, потому что узнала, что дирекция завода рассматривает это происшествие не как несчастный случай, а как «неслыханное легкомыслие» и не намерена выплачивать ей пособие.

Штатский упростил свои вопросы; все они начинались теперь однотипными оборотами: разделяете ли вы мнение, что… Или: вы также убеждены в том, что… Или: следовательно, я могу заключить, что…

Люси делала вид, будто не замечает, как он все теснее сжимает ее кольцом вопросов.

— Разделяете ли вы мнение, — спросил он, — что между теми, кто распоряжается машиной, и теми, кем распоряжается машина, существует непримиримый конфликт?

Люси, не сводя глаз с Никоса и Алексиса, кивнула и тихо сказала:

— Да.

— Вы также убеждены в том, — спросил штатский, — что самая неотложная задача — это основать рабочую организацию без бюрократов?

— Да, — ответила Люси, — потому что именно бюрократия всегда срывает все начинания.

— Вы также разделяете мнение, — спрашивал штатский, — что большинство людей не любит свою работу и самые сильные чувства, владеющие человеком на рабочем месте, — это отвращение и ненависть?

Люси видела, что двое на нарах замерли, и, отвечая на их взгляд, в котором ей почудился молчаливый призыв соблюдать предельную осторожность, сказала:

— Если работа помогает человеку установить контакт с окружающим миром, она должна стать более почетным делом.

Не повышая голоса, не выражая ни удовлетворения, ни разочарования, штатский заявил, что его вопросы целиком и полностью воспроизводят фразы из небезызвестной статьи «Плетка», напечатанной в последнем номере газеты. Еще не кончив говорить, он протянул Люси экземпляр и спросил:

— Знаете вы эту статью?

Люси кивнула, но этого ему было мало, и он повторил вопрос:

— Знаете вы эту статью?

— Да, — сказала Люси, — я знаю эту статью.

Сидевшие на нарах забеспокоились, зашевелились, как будто собирались заявить протест.

— Известно ли вам, кто написал эту статью? — спросил штатский.

Алексис наклонился, чтобы руки державшего его человека не так давили ему на плечи; глаза у него сузились.

— Все статьи печатаются без подписи, — сказала Люси.

— Значит, вам это неизвестно? — спросил штатский.

Люси, вцепившись в край стола, ответила:

— Нет, мне это неизвестно.

— Тогда отпадает вопрос, — заявил штатский, — не вы ли сами написали эту статью.

Он кивнул: в этом жесте опять-таки не было ни разочарования, ни удовлетворения. Он произнес какие-то слова, которых она не разобрала, потому что старалась встретиться глазами с товарищами, ей хотелось получить от них знак одобрения, но они упорно молчали, хотя и менее сосредоточенно, чем раньше.

Штатский повторил:

— Вы можете идти, мне вы больше не нужны, — и поскольку Люси, видимо, все еще не понимала, что он говорит, пояснил: — Ваша помощь нам больше не требуется.

Люси нерешительно подошла к нарам; не могу же я, думала она, уйти, не обменявшись с ними хоть словом, — и секунду стояла возле них, словно ожидая рукопожатия; однако теперь, когда она исполнила то, чего они от нее требовали, все дальнейшее они, казалось, оставляли на ее усмотрение, в том числе и форму прощания.

Она ушла, не простившись. Никто не прислушивался к ее шагам. Сжав губы, приблизилась она к двери, слегка покачнулась, глянув в уходивший вниз коридор, и пошла, то и дело хватаясь за стену, чтобы не упасть. Шаги ее становились все медленнее, медленнее и тише, вот-вот она остановится и передумает, пересмотрит свое решение. И она действительно остановилась, прислонилась спиной к стене и подняла глаза к потолку. Обратно она не пошла.

Янпетер Хеллер не глядя хватает свою рюмку, допивает, что оставалось на донышке, облизывает пересохшие губы и читает… Нет, дальше он читать не будет; хотя текст на этом не кончается, он решил оборвать его здесь, на этой фразе. Его указательный палец решительно обозначает точку. По его мнению, этого достаточно, теперь он может позволить себе откинуться на спинку кресла и выслушать суждение коллег. Однако коллеги что-то не торопятся. Воцаряется долгое тягостное молчание. Смущение лучше всего скрыть симуляцией деятельности. Рита Зюссфельд трясет головой, как бы стряхивая с волос налипшие снежинки. Пундт старательно сдирает с бутылки этикетку — обманчивая, фальшивая надпись сулит не люнебургское «Кукареку», а обыкновенную водку.

— Ну что же, — говорит Рита Зюссфельд, — надо признать: мы не облегчаем себе задачу. Хотела бы я видеть составителей, которые потратили бы столько труда на эту хрестоматию, да еще на один-единственный раздел! Уж в чем-чем, а в этом с нами никто не сравнится.

Валентину Пундту нечего сказать по этому поводу, однако такое ироническое самовосхваление явно вывело его из неловкости; он несколько раз проводит рукой по гладкозачесанным назад волосам и объявляет, что сейчас он хочет без всякого притворства и не беря ничью сторону спросить напрямик: как понимает коллега Хеллер этот эпизод? Что такого поучительного находит он в решении Люси утаить свое авторство? И что приобретет школьник, молодой человек, для которого и задумана эта хрестоматия, разбирая именно эту историю? Да, он хотел бы поскорее получить ответ на этот вопрос, попросту потому, что его самого еще не осенило.

У старости на все свой резон — вот что хочется сказать Хеллеру, но этого он не говорит, зная обидчивость Пундта; зато он выпрямляется, с довольным видом смотрит на свою раскрытую ладонь и, загибая пальцы один за другим, пытается разъяснить старому педагогу суть своего предложения. Человек, с которого мы берем пример, как правило, делает что-то для пользы других — верно? В этом же случае нашей героине приходится сначала действовать вопреки этому правилу, чтобы в будущем она могла тем тверже постоять за других. Ей приходится платить за свою высокую миссию, и, чтобы никто не усомнился, платить довольно дорогой ценой; ради пользы многих она волей-неволей принимает страдания немногих. На пути к большой цели наша героиня вынуждена мириться с мучениями немногих, они приносятся ей в жертву, — жертва, он бы сказал, жутковатая. А ведь насколько легче было бы для Люси сознаться и взять всю ответственность на себя! Но общая цель требует, чтобы она допустила чьи-то страдания. В интересах общего дела, ибо от нее ждут того, чему другие научить не могут, она не должна считаться ни с чем и, даже видя муки товарищей, не имеет права смягчиться.

— Вот в такой ситуации, — говорит Хеллер, — я вижу высший вариант примера. Разве коллега Пундт не согласен?

Бывший директор гимназии выходит из мрачного раздумья, все более решительно тряся головой. Нет, до конца он так и не понял, что имеет в виду его коллега, что-то такое он чувствует, есть у него кое-какие догадки, но в целом этот текст представляется ему недостаточно убедительным, недостаточно доказательным. Не считает ли господин Хеллер, что его героине больно оттого, что он так сильно притягивает ее за волосы? Прежде всего Пундт хотел бы знать, что делать школьнику с такого рода концепцией? Если он даже сообразит, в чем суть, ему останется разве что пожать плечами.

Внезапно все оборачиваются к окну: снаружи идет черный дождь, мимо лесов летят, валятся какие-то черные черепки и осколки и звучно хлопаются на землю, кажется, будто сыплются удары бичом.

— Шифер, — говорит Хеллер. — Это они заменяют на крыше негодный шифер.

Вместе с осколками вниз летят и целые пластины, они шипят на лету, как хищные птицы, когда те камнем падают на свою добычу; некоторые отлетают в сторону, ударяются о железные стойки, разлетаются вдребезги. Вдруг сверху летит ведро, оно гремит, звякает и катится по земле.

Рита Зюссфельд вскакивает, бросается к окну, но рабочих на крыше или на верхних подмостях ей отсюда не видно. Теперь сверху падает молоток, а за ним, с глухим звуком, словно сбрасываемый с крыши снег, опять сыплется шифер.

— Интересно, — говорит Хеллер, — когда полетит первый кровельщик?

А Пундт на это замечает, похоже со знанием дела:

— Это народ склочный, может быть, на них вредно действует высота.

Рита Зюссфельд снимает со стены стрелометательную трубку черного дерева и, приставив ее к глазу, как подзорную трубу, с забавной гримаской смотрит в окно наверх.

— Теперь, когда нам столько всего приходится толковать, — говорит она сдавленным голосом, — и мы уже так в этом понаторели, почему бы нам не попробовать для смеху истолковать и то, что происходит там, наверху? — Она приставляет трубку ко рту и нацеливает ее едва заметное дуло на Хеллера. — Вы не согласны со мной, коллега? Ваш случай ясно показывает: мало видеть и слышать, все увиденное и услышанное надо еще истолковать. Дело без толкования ничего не стоит, событие без объяснения неполноценно, идея без комментария ни о чем не говорит. Раньше люди жили себе, и все. Теперь жизнь — это лишь повод для толкования. И при этом, господа, возникают неслыханные потери. Ну вот мы толкуем, интерпретируем, объясняем, мы делаем это профессионально, многие из нас этим живут, а что получается в итоге? В лучшем случае приблизительные данные. Мы сбрасываем покрывало и поднимаем занавес. Раздеваем луковицу — слой за слоем, — добираясь до сердцевины. Что значит толковать? Мы решительно открываем раковину — она пуста, любуемся перламутром, но он не дает ответа. Тогда мы подносим ее к уху — шумит? Значит, можно сказать: это море.

Двигаясь от окна к столу, высматривая себе цель — теперь она держит трубку у рта, наподобие флейты, — доктор Зюссфельд делится с изумленными коллегами своими сомнениями, сомнениями далеко не новыми, ибо она начинает издалека, признает, что толкование поступков, характеров, идей всегда казалось ей делом спорным; чаще всего это приводит к невразумительному «с одной стороны — с другой стороны». Если бы толковать значило овладеть чем-то по-новому, еще раз подтвердить, что противоречие неустранимо, если бы это было равносильно собственной находке, тогда она, Рита Зюссфельд, возможно, и не возражала бы. Но чем это кончается почти всегда? В принудительном порядке раскрываются тайны, доставшийся нам в наследство мрак искусственно освещается, противоречия сглаживаются. Все выясняется, регистрируется. А результат? Мы дотолковались до того, что наша жизнь стала проясненной скукой.

Валентин Пундт что-то бурчит; постукивая острием шариковой ручки по блокноту, он ссылается на свой возраст и утверждает, что все это рассуждение представляется ему весьма сомнительным.

— Вы пытались, дорогая коллега, истолковать толкование. Так действительно может сложиться впечатление, что наша работа никому не нужна и вообще нелепа. Позвольте мне сказать по этому поводу, что для меня «толковать» и «различать» — понятия близкие, а умение различать — одно из важнейших средств ориентации в мире.

— Это, безусловно, так, — говорит Хеллер, — а чтобы нам было что различать, хорошо бы теперь, пока мы не затолковали все насмерть, послушать последнее предложение. Вдруг оно сразу избавит нас от всех забот. У вас разве нет предложения?

— У меня? Хоть я и опоздала, — говорит Рита Зюссфельд, — я тем не менее подготовилась, правда, читать мне нечего, готового текста у меня нет, я даже не знаю, был ли этот эпизод уже кем-то описан.

— Вы что, сами его придумали? — спрашивает Хеллер и в восторге от своей идеи добавляет: — Может, наше спасение именно в этом? Самим сочинить себе пример?

— Нет, эту историю мне рассказали, ее можно было бы назвать «Дезертирство», надо только еще написать текст.

— «Только еще» — это мило, — замечает Хеллер, но Рита, не обращая внимания на эту реплику, продолжает:

— Здесь перед нами Люси Беербаум на вершине своей славы, она заместитель директора института, пользуется величайшим авторитетом среди специалистов, ее недавно опубликованная работа «Цель и случай» попала в число бестселлеров, но это, разумеется, еще не начало истории, на мой взгляд, ее бы следовало начать так:

— Люси Беербаум и ее ассистент Райнер Брахфогель сидят в вагоне узкоколейки и медленно поспешают — пятнадцать километров в час! — на диспут, на субботний диспут. Одна евангелическая академия пригласила выступить известную исследовательницу, но не только ее; устроите ли просили ее взять с собой какого-нибудь сотрудника или соратника, и Люси Беербаум выбрала среди своих ассистентов человека, который до сих пор подвергал работу института наибольшим сомнениям. Тема диспута — наверно, в сто семидесятый раз — «Вера и наука». Как всегда, будут присутствовать представители радио и дружественной прессы, на этот раз удалось привлечь и телевидение.

Пока поезд ползет по нагорью, мимо фруктовых садов и пастбищ, наши пассажиры беседуют, беспрестанно, не по своей воле тряся головой. Да, так о чем же они беседуют? Предположим, о таких вот академиях, куда добраться всегда невероятно трудно и где ставят себе высокую цель: открыть людям глаза; там каждый к началу новой недели обретает тревожаще новый взгляд на проблемы нашей эпохи. Пока что картина вам ясна? Хорошо.

Профессор Беербаум и ее ассистент выходят на конечной станции, представляющей собой туалет, увитый диким виноградом; здесь их встречает молодой, но уже согбенный великан, называет им свое имя — доктор Туррини — и с меланхолической улыбкой спрашивает, как они доехали, нимало не интересуясь ответом. Они бы не удивились, если бы он предложил им остаток пути проехать на велосипеде, но оказывается, у доктора Туррини есть машина, правда, такая малюсенькая, что Люси Беербаум с удивлением спрашивает, не создана ли эта модель специально для экспорта в страны, населенные пигмеями?

До академии они едут молча; по проселочной дороге, по аллее, обсаженной тополями, по мощеному двору подкатывают к бывшему дворцу какого-то курфюрста. Возле парадной лестницы в нетерпеливом ожидании прохаживается ректор академии доктор Хёльцген. Видно, что это человек решительный и властный, так и кажется, что сейчас он подхватит под мышку маленький автомобильчик, внесет его в дом и вытрясет пассажиров в разные комнаты.

Ректор приветствует их. Большая честь и т. п. Конечно, благодарность тоже. Мы возлагаем большие надежды, все с нетерпением ждут. Он никому не уступит почетную обязанность проводить уважаемых гостей в приготовленные для них комнаты. Где-то в глубине дома женский хор репетирует хорал «О высшая радость», в коридорах застоялся запах восковых свечей и лизола. Двери комнат без ключей. В каждой из них на столе — корзиночка с фруктами, тупой нож и салфетки из удивительно жесткой бумаги. Доктор Хёльцген рекомендует им до ужина отдохнуть или прогуляться по саду, осмотреть здание; как им будет угодно; но так или иначе Люси и Райнер Брахфогель приглашаются на общий субботний ужин, сигнал будет дан гонгом.

Собирается ли Люси переодеваться? Скорее всего, она останется в том же хлорофиллово-зеленом костюме, в тех же удобных черных туфлях, свою пузатую сумку она тоже менять не намерена, она так привыкла находить в ней все, что может вывести человека из затруднения, — мелочь, и пачки бумажных носовых платков, и таблетки от всевозможных видов боли. Дорогу в столовую ей самой искать не надо, с ударом гонга за ней является доктор Хёльцген, полный какой-то лихорадочной веселости, ни одну фразу он договорить до конца не может.

Торжественная церемония представления за ректорским столом, где уже собрались все оппоненты Люси, разумеется в их числе и Ханкер-Шмюлинг, теолог-публицист, который везде тут как тут, где бы ни обсуждались животрепещущие проблемы эпохи, торговец мутной жижей, без коей не обходится ни одна дискуссия. Присутствует здесь и элегантный догматик с бородкой клинышком, профессор Каннебихль; рядом — круглое лицо с хитрыми глазками — главный редактор Эвальд Крегель и, наконец, Хильда Дупка-Мёрш, заслуженная руководительница какого-то женского объединения, ноги в виде буквы «х», тяжелая лошадиная челюсть, но полная ослепительно белых зубов.

Всех ли я назвала? Кажется, да; они берутся за руки, доктор Хёльцген весело прочитывает застольную молитву, и, ритмично колыхая гирлянду сцепленных рук, вверх-вниз, вверх-вниз, все хором желают друг другу: «При-ят-но-го ап-пе-ти-та!» Немыслимо бледные девицы подтаскивают к столам невиданно огромные чайники и, поднимая их двумя руками, разливают невиданно жидкий чай.

— Знаю, пивал! — перебивает Хеллер. — У нас дома.

— Тем лучше, — заключает Рита Зюссфельд, — надеюсь, только не из таких чашек, как в этой академии, ужасающе огромных, тяжелых и с такими толстыми краями, что многие участники вечера еще долгое время после ужина не могли сомкнуть челюсти, и все из-за этих чашек. Впрочем, виной тому могли быть и бутерброды — ломти черствого хлеба такой толщины, что, казалось, призывали к состязанию, кто шире разинет рот. Зато колбасу, видимо, нарезали бритвой.

— О чем могла бы у них идти беседа за столом? Поскольку присутствует Ханкер-Шмюлинг и по своему обыкновению первым заводит разговор, они, скорее всего, обмениваются опытом выступлений по телевидению, говорят о технических неполадках, человеческих недоразумениях и гонорарах. После бодрой благодарственной молит вы все участники устремляются в зал заседаний. Последние ряды занимают будущие сестры милосердия, внимательные и терпеливые существа, которых — это видно по ним — ничто не в силах согнать со стула; в середине усаживаются неизбежные участницы всех собраний — просвещенные домохозяйки; два первых ряда оставлены для прессы и почетных гостей; молодежь примостилась возле отопления и на подоконниках.

Теперь в зал вступают духовные борцы, их рассаживают по местам: сюда — науку, туда — веру. Доктор Хёльцген сначала представляет, потом приветствует гостей, а может быть, наоборот, затем, по установившейся здесь традиции, произносит тщательно продуманное вступительное слово.

Можно себе представить, как Хёльцген «разрабатывает» противоположности: вера — это утверждающая, учреждающая сила, сознающая свою цель; наука — бесцельная энергия познания, ищущая лишь самое себя; здесь — иррациональный опыт, обязывающий ко многому; там — конкретно-чувственный опыт, открывающий лишь элементарные закономерности; здесь — уверенность, там — вероятность; вера обеспечивает человеку большую защищенность, и так далее; наука — это самоотверженное просвещение человечества, результаты которого спорны. Тут уже есть за что зацепиться, что подхватить, поставить на место; трещит телекамера; ринг ждет борцов.

В зале слишком много курят. С эстрады кажется, что сестры милосердия вспорхнули вверх и уплывают куда-то, как легкие суденышки под блеклыми парусами. А о человеке, который обращает на себя внимание не только серебристо-седой гривой, но и каким-то взрывным кашлем, многие из присутствующих думают, что лучше бы ему остаться дома. Операторы с телевидения, чьи лица скрыты растительностью — бородами, длинными волосами, прямыми или курчавыми, — могли бы хоть сделать вид, что слушают. Только домохозяйки усердно записывают, ведут конспект дискуссии; молодежь слушает с вялым, а то и неприязненным интересом.

Тем временем на эстраде все четче обозначается линия фронта; госпожа Дупка-Мёрш, а с нею и элегантный догматик отстаивают веру в божественный акт творения, ибо ему мы обязаны бесконечным разнообразием явлений. Ассистент Люси — он говорит очень тихо — оспаривает это как специалист. Мы ведь можем его воспроизвести, говорит он. В настоящее время мы в состоянии искусственно создать любую биологическую систему. Почему? Потому что жизнь возникает с необходимостью, как только соблюдены определенные химические и физические условия. И тут он выкатывает такую тяжелую артиллерию, что у Ханкер-Шмюлинга отваливается челюсть. Кто сегодня пропускает искусственные молнии через водород, аммиак и водяные пары, то есть через грозовые облака первичного бульона, тот неизбежно получает первоэлементы жизни, а именно аминокислоты: глицин и аланин. Неповторимый акт творения, заявляет Брахфогель, — это сказка, и прежде всего потому, что из ничего ничего возникнуть не может. Эта вера изжила себя. Мы должны с ней расстаться, даже если она близка нашему сердцу, ибо в лабораториях она ежедневно опровергается.

Теперь Ханкер-Шмюлинг развивает свою любимую идею — примирение веры и науки, и, попытавшись залить все противоположности мутной жижей, он подступает к слушателям с Кантом и Ньютоном: почему, желал бы он знать, Ньютон определял пространство как Sensorium Dei[12] и почему, желал бы он знать, Кант считал некоторые законы природы доказательством бытия божия. Если только он не заблуждается, то в те времена вера и наука не были так далеки друг от друга.

— Я думаю, — говорит Рита Зюссфельд, — что дискуссию надо передать особенно драматично и выразительно, раскрыв характеры действующих лиц.

— Ханкер-Шмюлинг, славящийся, в частности, тем, что его трудно откуда-либо выжить, своими блистательными пошлостями ничего не добился, все молчат, ни у кого нет охоты с ним связываться. Что касается Райнера Брахфогеля, то он вызвал в равной мере ропот и одобрение, и, если и не все симпатии перекочевали на его сторону, все же именно его слушают с наибольшим вниманием; этого никто не подметил так чутко, как профессор Каннебихль, элегантный догматик. Он встревожен, он должен что-то предпринять, предотвратить, и с особой приветливостью, не предвещающей ничего доброго, он обращается к ассистенту Люси. Для начала он готов его поддержать: верно, в наши дни можно искусственно создать любую биологическую систему; ему известно также, что человек взялся за эксперимент по созданию жизни; ему даже довелось слышать об одном опыте, в результате которого была найдена математическая формула самоорганизации материи, то есть формула некоего универсального закона. Да, это верно, говорит он, то, что в природе длилось миллионы лет, наука в наши дни может ускорить до такой степени, что просто дух захватывает. И, отметив все это, он откашливается и совсем другим голосом, довольно-таки резко, спрашивает: что же выиграло от этого человечество? Какую помощь все эти новые открытия могут оказать растерянному и все еще угнетенному человеку? И какой вклад внесла новая наука в дело стабилизации миропонимания и лучшей ориентации человека во внешнем мире? Вот что интересует его в первую очередь.

Конечно, раздаются аплодисменты: домохозяйки и юные сестры тоже хлопают ему, это вдохновляет Каннебихля на дополнительный вопрос: кроме того, он хотел бы знать, где гарантии, что результаты новейших исследований не будут применяться в антигуманных целях?

Общий ропот, публика заерзала на стульях, люди тянутся вверх, чтобы лучше видеть; оратор на эстраде тем временем откинулся на спинку стула и пытается разжечь маленькую, изогнутую и, по-видимому, безнадежно забитую трубку. Что ответит Райнер Брахфогель, человек, который только что расписывал неслыханные возможности новой науки? Он медлит. Он признается, что выступает здесь только от имени «своей» науки — биохимии. И вдруг заявляет, что, сколь ни безграничны открывающиеся возможности, предполагаемые результаты его тревожат, более того, иногда он просто содрогается при мысли о последствиях, к которым может привести наука о жизни. У нас впереди, говорит он, ужасающие триумфы алхимии, когда человек сам сделается объектом величайшего эксперимента и станет одновременно создателем и созданием.

Тут в первый раз за вечер Люси Беербаум с улыбкой что-то записывает в свой блокнот. Молча кивая головой, она принимает к сведению то, что в обоснование своих опасений перечисляет ее ассистент. Наука, как мы можем сейчас себе представить, будет способна питать изолированный мозг, выращивать в лаборатории оплодотворенную яйцеклетку, продлить человеку жизнь и молодость, создавать специализированные существа, которые будут исполнять лишь строго определенные задания, более или менее сложные; она может вызвать биологические войны, которые окончатся превращением целых народов в слабоумных рабов. А под конец он заявляет: если человек вздумал играть в творца, то эта игра в итоге может обернуться против человека.

Профессор Каннебихль, хоть он и получил лишь косвенные ответы на свои вопросы, выражает бурное одобрение, госпожа Дупка-Мёрш и главный редактор Крегель тоже согласны; между тем Люси, отпускавшая до сих пор только скупые и к тому же не всегда понятные замечания, явно намеревается взять слово, будто ей наконец-то подали знак. Она не касается того, о чем говорилось раньше, и неожиданно интимным тоном обращается к своему ассистенту, можно подумать, что она просто продолжает прерванную беседу. В зале воцаряется мертвая тишина.

— Вы ведь знаете, Райнер, — так примерно она говорит, — что если к вере нас толкает иррациональный опыт, то к научному познанию нас обязывает потребность определить свою позицию в космическом процессе — эволюции. У нас есть преимущество — мы знаем больше, чем предшествующие поколения, правда, мы должны быть готовы и к тому, что знание может оказаться трагическим преимуществом. Может случиться, что знание приведет к саморазрушению, но из этого отнюдь не следует, что глупость ведет к спасению.

Тут в зале начинается движение, слушатели обмениваются беспокойными взглядами, кто-то тяжело дышит.

Люси Беербаум напоминает, чем человечество обязано биохимии, начиная от снотворных и кончая инсулином и гормонами. И все еще обращаясь к Райнеру Брахфогелю, она перечисляет, что может быть достигнуто целенаправленным вмешательством в генетическую программу человека: лечение наследственных болезней, искусственное восстановление органов и конечностей, планирование пола будущих детей, эффективная борьба с раковыми заболеваниями, возможность совместной работы мозга и компьютера.

— Судьба, бывшая до сего времени делом веры, для нас заключается в химическом строении живой клетки, — сообщает Люси Беербаум и спрашивает: — Разве мы от этого ничего не выигрываем? И разве это не способствует лучшей ориентации человека во внешнем мире?

Снова движение в зале, глухой протест. Райнер Брахфогель осведомляется, где же кончается путь исследовательской мысли, и Люси на это отвечает: этого мы не знаем, но с этим надо примириться. Между Люси и ее ассистентом начинается перепалка: скептический вопрос — быстрый утвердительный ответ, что-то кажется безнадежным, что-то сомнительным; например, Люси говорит о чести: стремиться к познанию ради самого познания — это, пожалуй, тоже дело чести.

Публика становится свидетельницей диалога, который нынешней ночью будет иметь продолжение. Легкомысленная самонадеянность — так называет Райнер Брахфогель богоравное применение средств познания. А Люси возражает: впечатление кощунственной дерзости возникает, вероятно, потому, что мы еще не привыкли к своему знанию. Некоторые коллеги начинают изображать из себя бога, под аплодисменты заявляет Брахфогель. И Люси, защищая уже безнадежную позицию, возражает снова: кому это не по силам, кто не в состоянии вынести нового знания, тому не заказано дезертировать. Бегство от неуклонно развивающегося познания или в страхе перед этим по-знанием происходило всегда, происходит и сегодня.

Надо думать, что теперь все нападают на Люси, прежде других элегантный догматик, но также и домохозяйки, которые то и дело кричат что-то с места; только ее ассистент молчит, растерянно и ожесточенно. Конечно, диспут продолжается дольше положенного, а потом они еще сидят «в узком кругу», за жидким красным вином, довольно-таки мирно настроенные — только Брахфогеля среди них нет.

— Тот, наверно, бросился в горную речку, — предполагает Хеллер, но Рита Зюссфельд, метнув на него строгий взгляд, продолжает:

— И вот далеко за полночь Райнер Брахфогель перехватывает Люси у дверей ее комнаты. Он отклоняет приглашение войти и без обиняков, прямо здесь, в коридоре, спрашивает, считает ли она, что у человека могут быть серьезные основания для дезертирства? Конечно, говорит Люси, разумеется. А может ли она себе представить, что бегство совершается единственно на том основании, что человек не хочет стать совиновником преступления? Да, уж это профессор Беербаум может себе представить. Райнер Брахфогель: тогда с сегодняшнего дня считайте меня дезертиром. Возможно, он благодарит ее напоследок, возможно, кланяется и совершает официальный обряд прощания, так или иначе история эта кончается разрывом, уходом по убеждению.

— Ну вот, — с облегчением говорит Рита Зюссфельд, — это мое предложение, я сделала себе массу всяких заметок, все проверено, единственно, что эту историю надо еще написать, при этом нашу тему — я уже говорю «наша тема», — пожалуй, следует разработать более четко.

Пундт кивает головой, Пундт надувает щеки и повелительным жестом вскидывает руку над столом.

— Вот он, наш пример, наконец мы его нашли, наши поиски оказались не напрасными.

— Кто же напишет текст? — спрашивает Хеллер. — Кто обеспечит эту «малость»? Должен признать, этот эпизод задел и меня, не в последнюю очередь потому, что я вижу здесь образцовую двусмысленность, большое «да» и маленькое «нет», но все-таки выносить окончательное решение, мне кажется, еще рано. Чтобы судить о том, годится материал или нет, надо все-таки сначала его написать.

— Только не я, — объявляет Рита Зюссфельд. — Надеюсь, от меня этого никто и не ждет.

— Эту «малость» возьмет на себя господин Пундт, у него самый большой опыт и самая уверенная рука. Таким образом, можно надеяться, что завтра мы спрыснем третий раздел. Хватит уж, сколько можно.

Пундт решительно возражает: нет, нет, это исключено, никак невозможно, для внутреннего употребления еще куда ни шло, он, пожалуй, и согласился бы что-нибудь сочинить, но для официальной хрестоматии — тут от него требуют слишком многого.

— Но нам пора закругляться, — говорит Хеллер, — я зато, чтобы завтра мы с этим покончили. Материала у нас достаточно, а на крайний случай существует испытанное средство — голосование.

Они не одни; Рита Зюссфельд показывает коллегам на дверь, там стоит мрачная горничная Магда, стоит молча, но очень хочет, чтобы на нее обратили внимание. В чем дело?

— Посылка с каким-то господином, только мне он ее не отдает, хочет передать в собственные руки. Шпитляйн фамилия, что ли…

— Это мне, — говорит Пундт, — дядюшка Шпитляйн привез подкрепление из Люнебурга, можно будет сразу пропустить по одной.

Пундт выходит в холл следом за служанкой; оттуда доносятся возгласы притворного удивления и вполне искренней благодарности, слышно, как шлепают ладонью по мокрому плащу.

— Вы действительно хотите, чтобы завтра мы уже приняли решение? — спрашивает Рита Зюссфельд.

И Хеллер отвечает:

— Неужели вы думаете, что нам еще предстоят какие-либо открытия?

17

Стол и на этот раз завален рекламными проспектами, на них лежат очки и карандаш. Зеленые обложки — должно быть, каталоги садового инвентаря. Пундт читает: «Все для сада» и, наклонившись, видит попавшие в круг света рисунки лопат, граблей, секаторов, картинки, изображающие сияющих длинноногих девиц, катящих перед собой мотокосилки или тачки по залитым солнцем садовым дорожкам; цены подчеркнуты жирной чертой; ему невольно пришло на ум его первое посещение этого дома, тогда госпожа Майстер выписывала из каталогов названия луковичных растений, главным образом тюльпанов; он помнит, как она изумлялась причудливости их названий. Господин Майстер тем временем перешептывается за занавеской со своей супругой, терпеливо уговаривает ее, объясняет, что это «всего-навсего» Пундт, директор Пундт из Люнебурга, он, мол, сам его пригласил, чтобы передать оставшиеся вещи, ну, знаешь, книги, которые его сын дал кому-то почитать и которые нам вернули в воскресенье.

Где-то в квартире играет проигрыватель, но Пундту не удается определить, откуда именно доносятся звуки. Он сидит, держа свой портфель на коленях, и лишь бегло осматривает скудно освещенную комнату, словно боясь, что все эти предметы изменятся от чересчур пристального взгляда. Но все же он невольно их оценивает. Например, очень длинный латунный рожок для надевания башмаков, увенчанный массивной лошадиной головой вместо ручки, либо фаянсовые фигурки тирольских крестьян в национальных одеждах, он — солонка, она — перечница, либо штопор в виде русалки.

Вот возвращается господин Майстер. Господин Майстер задергивает за собой занавеску и, вытянув руку, чтобы пригасить колыхание материи, говорит, застыв в этой позе:

— Жена просит передать вам привет.

— Спасибо, — отвечает Пундт и добавляет для усиления: — Большое спасибо.

Пока господин Майстер, неслышно ступая, проходит мимо него, направляясь к батарее, на которой стопкой сложены несколько книг, у Пундта возникает чувство, что он должен еще что-то сказать этому кроткому человеку, но ему не приходит в голову ничего лучшего, чем, указав на каталоги, заверить его, что лето наверняка опять наступит.

— Когда мы снова сможем заняться садом, некоторые болезни потеряют над нами власть: простуда, грипп…

— У нас, к сожалению, нет сада, — говорит господин Майстер.

Он берет книги с рифленой батареи, на ощупь они еще теплые. Одну за другой опускает их в раскрытый портфель Пундта.

— У вас нет сада? — удивляется Пундт, на что господин Майстер отвечает:

— Во всяком случае, такого, в котором можно было бы посидеть. Моя супруга только проектирует себе сады, разбивает их на бумаге, ухаживает за ними в воображении. И разрешает мне ими восхищаться.

Они выходят в коридор; в конце его та дверь с матовым стеклом, там умер Харальд.

— Можно? — спрашивает Пундт, а господин Майстер поспешно кивает ему и заученным жестом пропускает его вперед. За матовым стеклом горит свет, музыка слышится отчетливее. Пундт медлит, в нерешительности оборачивается, но господин Майстер, предвидя его колебания, уже обходит директора, стучит и, не дожидаясь ответа, отворяет дверь. Том сидит за письменным столом, тонкий и длинный, в маскировочном халате, а перед ним на столе стопка листов в линейку, несколько листов уже исписаны. На рукаве, повыше локтя — Железный крест. Проигрыватель стоит так, чтобы до него можно было дотянуться рукой, «Songs of Hate and Memory»[13].

— Извини, что мы к тебе ворвались, — говорит господин Майстер и отходит в сторону, чтобы мальчик понял, почему ему помешали.

Том поднимает глаза, узнает Пундта и глядит на него терпеливо, но с все растущим пренебрежением, не проронив при этом ни слова приветствия, ни возгласа удивления. И теперь уже господин Майстер не в силах выдержать молчания, он должен хоть что-то спросить:

— Ты работал?

— Никак нет, папочка, — отвечает Заяц — Беляк и в знак отрицания помахивает шариковой ручкой. — Развлекаюсь как умею, достаю тебя.

— Сколько раз я просил тебя, Том, следить за своей речью.

— Ладно. Могу объяснить: нам задали домашнее сочинение, наконец-то клевая тема — язык рекламы, и так как ты мне ближе всех, папочка, я треплюсь о тебе, про то, что знаю по опыту: «Дорогостоящая улыбка моего папаши». Надеюсь, ты не возражаешь?

— Том, — строго говорит господин Майстер, — рядом со мной стоит господин Пундт, отец Харальда, может, ты все же соблаговолишь встать и поздороваться?

— О, еще бы, конечно! — восклицает Том, скрещивает руки на груди и, пародируя поклон, низко кланяется Валентину Пундту.

Тогда господин Майстер делает вид, что он возмущен, что он вне себя, а может, он и вправду возмущен и вне себя, потому что с трудом составляет какие-то угрозы, долбя при этом согнутым пальцем крышку стола, он чего-то требует, чего-то ожидает, на чем-то настаивает и предлагает раз и навсегда. Мальчик с явным состраданием следит за побелевшим суставом пальца и вполголоса считает удары, обрушивающиеся на стол. А Пундт? Он украдкой оглядывается, идет на поиски, хотя знает, что ничего не найдет, и при этом у него такое выражение лица, будто он не только сожалеет о столкновении между отцом и сыном, но и чувствует себя в нем повинным.

— Наконец-то я буду жить в этой комнате, — говорит Том.

— Да, — говорит Пундт.

— И будет она уютней, чем при Харальде. Неряшливей, но уютней.

— Охотно верю, — говорит Пундт, отвернувшись.

На что мальчик отвечает:

— И уж точно я не стану вести эту проклятую домашнюю бухгалтерию, при которой каждый день должен быть расписан по статьям. Знаете, как Харальд называл это занятие, когда вечером вытаскивал свою тетрадь? Блевотиной! Он так и говорил: пойду, выблюю этот день.

— Хватит, Том, — говорит господин Майстер и, как бы желая успокоить Валентина Пундта, берет его за локоть, но Том и не думает замолкать:

— В конце концов вообще перестаешь что-либо по-настоящему чувствовать и живешь словно только для того, чтобы все записывать. Дерьмо все это! А они еще считают, что указывают нам дорогу в жизни.

— Я думаю, Том, — говорит господин Майстер, — мы не должны тебе больше мешать, — и, слегка подтолкнув Пундта, дает ему понять, что наступил подходящий момент ретироваться. Они не обмениваются ни рукопожатием, ни словом, а только полупоклонами, и Пундт покидает комнату, подозревая, что отец и сын за его спиной торопливо делают друг другу знаки, может быть, в сердцах, а может быть, с ухмылкой сообщников, но он не останавливается, а идет по коридору до входной двери и, поблагодарив, холодно прощается.

Вот так-то. И поскольку его ждет на улице осточертевшая гамбургская осенняя непогодь, он, спускаясь с лестницы, застегивает на все пуговицы свое грубошерстное пальто и поднимает воротник, прежде чем решается шагнуть навстречу колючему ледяному ветру. Он спускается к Альстеру; следом увязывается собака, которая несколько шагов бежит за ним, а потом, поняв, что ошиблась, останавливается под фонарем. Прохожие прячут лица в поднятые воротники и шарфы, а огни фар, словно туманом, притушены круговертью мокрого снега. Вдалеке, под грязно-красным навесом, громыхает по Ломбардскому мосту поезд городской железной дороги, и окна освещенных вагонов сливаются в сплошную светлую полосу. Он идет быстрым шагом, и ему кажется, что расстояние между его башмаками и головой все увеличивается, потому что уже не видит своих ног в непроглядной мгле, которая, однако, заметно рассеивается на уровне лица. И хотя по песчаным дорожкам парка и шагу нельзя ступить, чтобы не угодить в лужу, он шагает именно по этим дорожкам, приноровившись к обжигающему ветру, и не обращает внимания на липкий снег, который так и хлещет его по лицу, будто полирует. Отдавать себе отчет… Как враждебны они сразу становятся, когда требуешь, чтобы они во всем отдавали себе отчет, думает Пундт. А ведь признаваться себе в чем-то, осознавать, фиксировать надо вовсе не во имя аскетизма. Такой самоконтроль должен, скорей, научить по достоинству оценивать свои поступки. И это он называл блевотиной!

Вдруг Пундт слышит резкие свистящие звуки, похожие на хлопанье крыльев. Неужели утки? Разве утки летают в темноте? Он четко различает силуэт лодочного причала, стоящего на сваях, длинный гладкий помост, на котором днищами вверх лежат укрытые брезентом лодки, вытащенные на зиму из воды. Да это же голоса, думает Пундт, голоса людей, во всяком случае ясно, что кто-то попал в беду и громко с кем-то спорит… Теперь его глаза различают на причале, среди перевернутых лодок, группу движущихся силуэтов — и сразу в мозгу возникает образ опасности, — которые обступили неплотным кольцом две фигуры, мужчину и женщину, прижавшихся спинами друг к другу, видно, для того, чтобы со всех сторон отражать нападение.

Гладкие, отсвечивающие зеленым доски уходящего в темноту причала. Декоративные, лижущие сваи волны; округлые днища лодок, похожие на спины спящих добродушных животных, — и все это на фоне пятнистого неба, придающего движущимся фигурам не только пластическую остроту, но и чуть ли не аллегорический смысл. Чем не сцена из какого-нибудь спектакля?

Итак, балет под открытым небом, который исполняют без публики танцоры в меховых и кожаных куртках, в двухцветных тренировочных костюмах, и называется он «Уличное нападение». На помощь никто не зовет, но раздаются глухие угрожающие окрики, чей-то невнятный протест; и этого достаточно, чтобы директор Пундт не смог идти дальше, такой человек, как он, должен остановиться, разобраться в том, что происходит, а разобравшись, подойти поближе, полагая, что потребуется его вмешательство. Одернуть, навести порядок, восстановить мир и тем самым помочь. Он сворачивает к причалу, идет сперва решительным шагом, потом все замедляя ход.

Осклизлые доски требуют от участников представления большого внимания, вынуждают к прыжкам, диктуют расчетливость движений. Итак: préparation! И полегче petits battements dégagés! И после прыжка — grand batlement[14] хотя здесь и нет балетного станка.

Ветер испытывает прочность чехлов на лодках, треплет и бьет о борт непривязанный угол брезента. Две яркие красноватые точки вспыхивают и, описав полукруг, гаснут после каждой затяжки — там курят.

Разве портфель стал тяжелее? Пундту кажется, что портфель прибавляет в весе, пока он идет по скользкому причалу, пока приближается к группе, которая его еще не заметила, пока слышит звуки наносимых ударов и глухой топот по зеленоватому помосту. Женщина всхлипывает, мужчина локтем пытается защитить лицо. Во всем этом хаосе движений неподвижен только один человек. Пундт пристально глядит на него: угловатое лицо с глубокой складкой на лбу, короткая меховая куртка распахнута, на голой груди посверкивает амулет, узкие тренировочные штаны с молнией. Парень стоит поодаль и оттуда властно и угрюмо отдает приказания. Видимо, он привык к беспрекословному повиновению.

Как вмешаться в такую ситуацию, какими словами можно прервать сцену, которую считаешь безобразной? Особенно, когда ты один против многих?

Валентин Пундт в развевающемся от ветра пальто протянутой рукой прорывает кольцо и первым делом кричит: «Прекратить!», потом спрашивает: «Что здесь происходит?», а потом снова кричит: «Прекратить!», затем повелительно вздымает руку — жест, которым, быть может, удается усадить на скамейку расшалившихся школьников, но который здесь, на скользких досках причала, не производит решительно никакого впечатления на бесчинствующих подростков. Он подходит к предводителю. Он угрожает ему. Он говорит:

— Если вы сейчас же не перестанете приставать к прохожим, я позову полицию.

Он резко поворачивается к стоящим от него в двух шагах перепуганным прохожим, которые держат друг друга за руку, и уже готов с соответствующим выражением лица вывести их из круга опасности, как один из парней произносит:

— Вот так чувачок! Хуберт, ты только погляди на этого хипаря!

А другой, в расшитой дубленке, добавляет:

— Вроде староват для таких фортелей, как ты считаешь, Хуберт?

Старый учитель хочет ответить, у него явно вертится на языке слово, которое объяснило бы этим юнцам, что он о них думает, но и гневное движение руки кажется ему достаточным, красноречивый жест, выражающий все его презрение: мол, вы не стоите даже и бранного слова.

И он двинулся было к берегу, к фонарям. Однако поворачиваясь, он вдруг взмахивает руками, не оттого, что поскользнулся на мокрых досках, а потому, что кто-то подставил ему подножку — резкий удар по голеням, и он падает, неудержимо, но как-то замедленно, словно в рапидной съемке, и кажется, он успеет прижать к груди руки, чтобы самортизировать падение. И в самом деле, ему это удается: едва растянувшись во весь рост, он тут же поднимает голову, ищет глазами и находит свой портфель, на котором, будто на пойманном зверьке, чтобы не дать ему убежать, уже стоит сапог на высоком каблуке. Пундт пытается подползти к портфелю. Его взгляд поднимается не выше чьих-то колен, обтянутых узкими кожаными штанами. Первый удар попадает под ключицу, потом он чувствует несколько ударов по ребрам и еще успевает подумать: «Какие твердые носы у их башмаков», как сильнейший удар за ухо пронзает его насквозь, боль эхом прокатывается по всему телу и заставляет его замереть, вытянув голову, словно он сосредоточенно вслушивается в ее непрерывные отзвуки. Руки, на которые он опирался, разъезжаются в стороны, плечи сникают, и он ничком распластывается на скользком помосте, подтягивает одно колено, получает удар, перекатывается на бок и снова вздрагивает от удара. В его теле до тех пор еще сохраняется какое-то напряжение, какая-то скованность, он даже пытается приподнять плечо — пока новые удары не попадают ему в висок и по подбородку, тогда пальцы его разжимаются, тело обмякает, исчезает судорожность, он окончательно повержен.

Теперь им бы надо бежать, кое-кто из них уже ждет сигнала, чтобы смыться, но тот, кого они называют Хубертом, склоняется над Пундтом, отодвигает заточенным стальным прутом воротник пальто, закрывший лицо, долго, изучающе рассматривает его, сосредоточенно, почти торжественно что-то обдумывает. Потом стучит своим стальным прутом по борту одной из лодок и говорит:

— А ну-ка, давайте! — И так как они его еще толком не поняли или не решаются понять, он без слов, жестами объясняет им свой план — столкнуть лодку в воду, швырнуть в нее старика и пустить по течению невидимого во тьме Альстера.

Они стоят неподвижно ровно столько, сколько им можно себе это позволить: он ведь не повторит своего приказа. И вот они обрубают бензеля, снимают с лодки брезент, переворачивают ее и кормой вниз сталкивают на реку. Лодка зачерпывает воду, кренится на бок, качается на волнах. Одному из них приходится лечь на живот, чтобы удержать ее. Позади них, уже в свете фонарей, все еще держась за руки, убегают те двое прохожих. Пусть бегут, а теперь поскорей! Ногами вперед спускают они Пундта в лодку, словно мешок, на какой-то миг он вроде бы опирается спиной о среднюю банку, но тут же валится к борту.

— Конец, где конец?

Чуть потравив веревку, они ведут лодку вдоль причала, все разгоняя ее ход и тем самым определяя направление: за кормой уже завихряются пенистые бурунчики, и тогда последним рывком, энергичным движением они отбрасывают веревку и глядят, как она плашмя шлепается в воду. Им наплевать, куда понесет лодку, когда она, закачавшись на мелкой боковой волне, войдет в конце концов в стремнину. Их шаги громыхают по доскам причала, но это уже не танцевальный шаг, не современный балет, а шаги бегства.

— У кого портфель?

Парень с лисьей мордочкой и длинными, словно шторки, ресницами, вяло огрызаясь: «Почему я, почему всегда я?», поворачивает назад. И как только портфель оказывается у него под мышкой, он припускает со всех ног, думая только об одном — как бы поскорее удрать, выбраться из парка, подняться по асфальтированному проходу на улочку с тесно стоящими уютными домишками, которые в самое ближайшее время будут снесены «ради новой планировки жилых массивов». Там, возле строительного вагончика на колесах с литыми покрышками, стоят экскаватор, гусеничный трактор, седельный тягач, их надо миновать, а потом перелезть через осыпающиеся развалины каменной стены и добежать до входа в подвал дома, из которого уже выселены все жильцы.

Ободранный прилавок, рассохшиеся брошенные бочки — тут когда-то была молочная. Парень с лисьей мордочкой притворяет за собой дверь и пробирается в потемках ощупью. Его ладонь ползет по запотевшей, выкрашенной маслом стене: со старых водопроводных труб падают капли. Сейчас будет ниша, потом дверь, а за дверью должны быть они.

Они уже тут. Они расположились полукругом на ящиках и бочках, отсветы свечного пламени скользят по мокрой одежде, вспыхивают в пивных бутылках. Затхлость и сырость. Они сидят, широко расставив ноги, утомленные, но довольные собой, как люди после хорошо выполненной трудной работы. Лишь один из них, узкоплечий, мрачный, стоит перед плакатом, на котором изображены лошади, обступившие и с удивлением обнюхивающие весьма фотогеничный мотоцикл. Хуберт держит стальной прут, как английский офицер стек. Он ходит взад-вперед; короткие беспорядочные шаги, можно предположить, что он обдумывает нечто важное. При этом он уставился отсутствующим взглядом на колченогий садовый стол, с которого чуть ли не до пола свисает простыня. Как хорошо они друг друга понимают: ему достаточно поднять глаза, и парень с лисьей мордочкой — болезненное выражение лица, синяки под глазами — выходит с портфелем вперед, кладет его на стол и, повинуясь скупому жесту, вываливает из него содержимое: книги, папки с рукописями, пачку чая, бумажные носовые платки. Это все? Еще коробочка со скрепками, больше ничего. Стальной прут ворошит книги, рукописи, вдруг резко поднимается и со свистом обрушивается вниз. Парень с лисьей мордочкой отходит, ему хочется вернуться к своей бутылке пива, но Хуберт, нахлобучив на голову фуражку американского офицера, кивком приказывает ему остаться и сесть за стол.

— Читай!

— Что?

— Возьми книжку, раскрой и читай!

— Я?

— Читай!

— Прямо сейчас?

— Мы хотим хоть раз от тебя что-нибудь услышать, — говорит Хуберт и не то чтобы изображает торжественное ожидание, но и в самом деле исполнен его.

— Что-нибудь?

— Что-нибудь из книги.

Сидящие на ящиках и бочках ржут. Бутылки с пивом беззвучно подносятся к губам. Похоже, что и на этот раз Хуберту пришла в голову гениальная мысль.

— А где читать? Откуда?

— Если уж никак нельзя иначе, то начни с начала, упражнения ради.

Лисья мордочка утыкается в книгу, а гогот нарастает, и вдруг ему удается произнести:

— Да-ты не-мец-кой по-э-зии.

— Ну, вот видишь!

Общий восторг.

— За твое здоровье!

Кончик стального прута залезает между страницами книги.

— Вот тут, малыш. Прочти-ка нам кусочек, все равно какой.

— Что, еще?

Звучат отдельные слова, без смысла, без интонации, словно их ничто не связывает.

— Ода и гимн сбросили отныне балласт мысли и вырвались благодаря Гёте и Шиллеру из сферы логики.

В политических одах Шубарта[15] вместо теоретических рассуждений и умозрительного тираноненавистничества выступает подлинный гнев и выстраданное чувство мести.

Лисья мордочка приподнимается и устремляет на Хуберта умоляющий взгляд.

— Что все это значит, черт побери, я ни фига не секу. Давай что-нибудь другое, только не эту муть.

Хуберт делает вид, что спускается на землю, читает заголовок и подзаголовок рукописи и решает:

— Попробуем-ка вот это, может, поинтересней.

— Почему я, почему именно я? — спрашивает лисья мордочка в отчаянии.

На что парень, сидящий на бочонке, кричит:

— Профессор! С этого дня ты будешь нашим профессором! Мы хотим слушать!

— Тут написано: «Создание алфавита».

— Пусть! Валяй дальше!

— Ладно. Из истории буквы мы знаем, что она есть нечто большее, нежели графический знак, большее, чем носитель определенной информации. Буквы, выстроенные в некий образный ряд, создают смысловой образ…

Он снова прерывает чтение, беспомощно глядит на Хуберта, а тот, приняв многозначительную позу человека, осмысляющего сложный текст, с досадой поворачивает к нему голову и спрашивает:

— Ну, что там еще? Почему заело?

— Такие слова, — объясняет парень с лисьей мордочкой, — я просто не могу их выговорить.

— Они все еще употребляются, — говорит Хуберт. — А теперь давай читай!

18

Только чаю; Рита Зюссфельд просит нынче вечером только вот о чем: чтобы ей дали чаю и чтобы не мешали.

Чашку можно поставить прямо на пол, возле стула, потому что все свободное место на письменном столе заставлено керамическими пепельницами. Поскольку завтра должно быть принято окончательное решение, она надеется, что они уважат ее просьбу и притворят за собою дверь.

— Спасибо, Марет, и извини меня.

Она кладет ноги на стол и натягивает юбку на узловатые колени, словно ей неприятен их вид. Она раскрывает нашпигованную закладками книгу. Она читает:

Четыре часа спустя после того, как Иоганна во второй раз покинула дом Люси Беербаум, снова заявив, что отказывается от места, она поднялась с садовой скамейки, взяла в руки чемодан и сумку и зашагала по тенистой кольцевой дорожке Инноцентиа-парка, постояла у выхода — однако не в приступе нерешительности, а, скорее, чтобы перевести дух, — и тут обнаружила, что, уходя, забыла отдать ключ от входной двери. Тогда она ускорила шаг и остаток пути прошла уже без остановок, ни разу даже не поставив свой тяжелый чемодан на тротуар.

Она отперла дверь, придержала ее спиной, чтобы не захлопнулась, волоком втащила чемодан и сумку в холл и прислушалась, прежде чем снять пальто и шляпу. Вещи свои она потом снесет наверх, к себе в комнату; сначала ей надо пойти на кухню и приготовить чай, она и так уже запоздала, и эту чашку несладкого чаю она отнесет ей и тем самым сделает свое, возвращение чем-то само собой разумеющимся. В своем лучшем платье хозяйничала она на кухне, поставила на конфорку кастрюльку с водой, погрела заварочный чайник — все это с большими предосторожностями, чтобы не шуметь, и, ожидая, пока вода закипит, она глядела в окно на маленький, расположенный ступенями садик позади дома, уже расцвеченный первыми красками весны. Белый день под расплывчато голубым небом.

Она налила чай и постучала, по своему обыкновению, уже после того, как приоткрыла дверь, в полутьме, в искусственно созданных сумерках прошла с подносом в руках к тахте, на которой лежала Люси Беербаум — плоская хрупкая фигурка. Раздвижная дверь, отделяющая этот закуток от основной части комнаты, была закрыта, окно завешено так, чтобы свет проникал только через фрамугу, и потому сразу же возникало ощущение тесноты, нарочито заставленного помещения, тем более что спальное место было как бы выгорожено стульями и табуретками.

— Вот чай, он без сахара, тайно я не подсыпала, — сказала Иоганна и поставила поднос на табуретку тем же исполненным укора и участия жестом, как делала все прошедшие дни.

Казалось, для Люси ее появление не было неожиданностью, она не выразила ни удивления, ни радости по поводу того, что чай ей принесла Иоганна, Иоганна, которая всего четыре часа тому назад попросила расчет, потому что, как она сказала, все предостережения и просьбы оказались тщетными. Однако Люси, видимо, ждала ее — она тут же приподнялась на тахте, улыбнулась и, прежде чем взять чашку, подала ей руку, своим молчанием как бы подтверждая, что Иоганна не принимала решения об уходе. Иоганна с недоверием, пристально оглядела комнату — не произошли ли здесь какие-либо изменения за ее отсутствие. Итак, две жесткие, приземистые табуретки, ящик для хлеба, куда ей надо было каждое утро класть пайку на день; эмалированная миска, которую госпожа профессор Беербаум теперь сама мыла; под тахтой по-прежнему валялась кипа нераспечатанных конвертов, телеграмм и непрочитанных журналов, а на полке, словно она недостижима, — нетронутая пачка писчей бумаги; в овальной раме все на том же месте на стене висела фотография, фотография весьма тщательно одетого мужчины, но, хоть солнце и стояло в зените, лицо его было едва видно, на него падала тень от широкополой шляпы, похожей на циркульную пилу. И Иоганна сказала:

— Должен же кто-то о вас позаботиться именно потому, что вы все делаете себе во вред.

Люси пила чай маленькими глоточками, она ничего не съела, она не чувствовала голода теперь, на девятый день своего добровольного заточения.

— Ошибаешься, Иоганна. То, что я взяла на себя, я делаю и себе на пользу. Так меня меньше мучают воспоминания и я чувствую большую близость с друзьями.

— Ваши друзья этого не знают, — с горечью сказала Иоганна, — они, вероятней всего, и понятия не имеют о том, что вы на себя взвалили здесь, вдали от них. И если бы у вас был хоть какой-то запас, я имею в виду физический, а то ведь вы и так кожа да кости.

Она покачала головой, нервно теребя пальцы: как ей справиться со взятой на себя ответственностью при таком решительном отказе от какой-либо заботы о здоровье? Уговоры ничего не дали; попытка тайно делать еду более калорийной была тут же разоблачена. Разговоры о долге Люси перед наукой не произвели никакого впечатления, и даже ее уход, задуманный как резкое предупреждение, не оказал никакого действия.

Кто-то упорно трезвонил у входной двери: до них доносился почти непрерывный звонок. Иоганна не обращала на него внимания, пока вконец не разозлилась, тогда она поднялась и вышла, шея ее покрылась багровыми пятнами, а гневные слова так и рвались с языка. Сквозь стекло входной двери против света она увидела огромный бумажный пакет — ешьте больше фруктов! — и подвижный, мотающийся букет сирени, а над пакетом — казалось, оно прямо из него росло — веселое, упругое лицо, увенчанное торчащими во все стороны светлыми волосами, будто ананас своим похожим на взрыв плодолистником. Да никак это профессор Пич! Он не только обхватил руками, прижимая к груди, пакет с фруктами, цветы и два свертка, но и ухитрился при этом еще зажать между пальцами бутылку коньяка и две книги, а на звонок то наваливался плечом, то колотил его локтем. Увидев этого человека, Иоганна сразу вспомнила его обычные дружески-бурные налеты, еще на ходу сменила гнев на милость и приветствовала шефа Люси Беербаум словами:

— Да что вы так звоните, господин профессор, не на пожар ведь!

Она взяла из его веснушчатых рук книги и бутылку и помогла освободиться от букета. На свой вопрос: «Ну, как поживаем?» — он явно ожидал получить успокоительный ответ. Но когда уже в холле он отдал Иоганне пакет и свертки и шагнул к двери гостиной, с порога громыхая приветственными словами, она, против всех их правил, попросила его обождать и вообще высказала сомнение, сможет ли госпожа профессор Беербаум принять сегодня обычно столь желанного гостя. Однако Пич подчеркнул твердость своего намерения тем, что закурил темную «Колорадо Кларо» — сигару, один размер которой свидетельствовал о желании пробыть здесь долго, и пока Люси на своей тахте занялась подсчетами, когда у нее было последнее свидание и когда, следовательно, ей дозволено следующее — раз уж для нее главное оказаться в совершенно тех же условиях, что и заключенные, — он принялся мерить шагами холл, разглядывать фигуры на репродукциях, росписи античных ваз, даже подмигнул Тезею, сражавшемуся с Минотавром, и не выказал ни особой благодарности, ни радости, когда Иоганна, вернувшись, разрешила ему пройти в гостиную.

Из кухни она услышала его непринужденное приветствие, голос его гремел. Радостная оживленность, видно, должна была скрыть тревогу, но ведь между ними раз и навсегда установился этот тон, почему он должен был его изменить при обстоятельствах, которые он не только не мог признать, но даже в курсе которых толком не был.

Отставив в сторону руку с сигарой словно для того, чтобы уравновесить свое могучее, хотя и непропорциональное тело, он решительно двинулся к Люси Беербаум, которая, качая головой, тоже в упор глядела на него, должно быть не без страха соображая, что с ней будет, если ему не удастся вовремя затормозить, но он, как всегда, все предусмотрел и рассчитал, и это тоже; еще один, не лишенный элегантности, резкий шаг, и профессор Рихард Пич вдруг остановился перед самой тахтой. Его твердые ладони, словно вафельница, обхватили руку Люси, и фразы посыпались столь же щедро, как и приношения: вернувшись из командировки, он узнал… в самых общих чертах… бесчисленные приветы из института… участие и тревога всех коллег… И все же в конце концов он задал тот вопрос, который обязан был задать:

— Ну, а теперь расскажите-ка мне, Люси, что с вами происходит?

И в знак того, что он пришел с готовностью все выслушать, он опустился на приземистую табуретку — конечно, только удостоверившись, что поблизости нет более удобного места для сидения.

— Так как. же все это получилось? Я полагаю, что ваше решение имеет какую-то предысторию?

— Что вы будете пить, Рихард? Чай или кофе? Иоганна сейчас приготовит.

Профессору Пичу не хочется ни того, ни другого, но вот против коньяка и пепельницы он не возражал бы, если это возможно. Еще здороваясь, он сразу же оценил, как плохо Люси выглядит, отметил про себя, какие условия жизни она себе создала, и то впечатление, которое у него составилось, уже вряд ли могли изменить какие-либо слова. Он позволил себе прежде всего выпить за здоровье Люси, потом тщательно стряхнул пепел со своей сигары в пепельницу, которую Иоганна поставила на вторую табуретку. Он знал, что делал, когда снова заговорил о том, как все в институте тревожатся за Люси.

Тут Иоганна заволновалась, потому что решила, что нашла человека, которому можно пожаловаться, но не посмела, тем самым предоставив Люси возможность устно изложить свое решение, которое она прежде обосновала в открытом письме.

— Вы уже прочли мое письмо, Рихард?

— Да.

— Тогда вы все знаете.

Для Люси ничего не изменилось, и теперь, после девятидневных размышлений, ее поведение представлялось ей чем-то обыденным и в данном случае даже единственно возможным.

Когда 21 апреля девять генералов и полковников захватили в Греции власть, она еще не решила, какую форму протеста избрать. Ведь Рихард, наверно, помнит, как неожиданно все это произошло; даже кое-кто из их явных противников нехотя признавал, что это «блестящая военная операция». Отношение изменилось, когда новый режим начал арестовывать людей, чья независимость суждений таила, как он полагал, для него угрозу. Вечером из телефонного разговора — их вдруг прервали, и больше ей не удалось уже соединиться — она узнала, что Виктор Гайтанидес тоже в числе арестованных, которых сослали на остров; тогда она не только поняла, что необходимо что-то предпринять, но у нее сложилось и ясное представление, как можно выразить свою солидарность и тоже участвовать в событиях.

— Вы видите, Рихард, какое я приняла решение: вот таким образом разделить их судьбу. Чтобы помнить, в каких условиях они живут в результате грубого насилия, и чтобы привлечь к этому внимание других, я сама поставила себя в те же условия. Вот и все. Я просила, чтобы институт дал мне отпуск на неопределенный срок.

Люси Беербаум как будто больше нечего было сказать, но в разговор вмешалась Иоганна, утверждая, что, прежде чем на что-то решиться, человек должен спросить себя, в его ли это силах, в первую очередь в чисто физическом смысле. Тут профессор Пич счел, что настал момент налить еще коньяку, и с сигарой в одной руке, а рюмкой — в другой он встал, подошел к завешенному окну и уставился в серую гладкую материю, словно она не скрывала от него садик за домом и соседние сады. Потом он отошел от окна, допил рюмку и принялся ходить по кругу перед тахтой; они избегали глядеть друг на друга.

Профессор Пич. Ваше решение невозможно, Люси… Ради вас самой… и ради нас… вы обязаны его…

Люси (резко). Отменить?

Пич. Пересмотреть. Я думаю, это ваш долг по отношению к нам.

Люси (огорченно). Знаю, Рихард. Но у меня есть долг и по отношению к самой себе.

Пич (настойчиво). В институте, Люси… Нет ни одного человека в институте, кто бы ставил это под сомнение. В одном из секторов даже обсуждался вопрос, не последовать ли вашему примеру… Вашему примеру, Люси… Сотрудники проявляют полное понимание…

Люси. Но?

Пич. Но сомневаются, что ваше решение — лучшая и самая действенная форма протеста.

Люси (взвесив каждое слово). Я, собственно говоря, не отстаиваю свое право на протест, Рихард, но я ни за что не откажусь от права выразить свою с ними солидарность, причем публично.

Пич (пробуя нажать на другие педали). Люси, вы живете в нашей стране больше двадцати лет. Вот уже десять лет, как мы работаем вместе… Вы теперь здешняя… Вы наша, Люси.

Люси. Спасибо за эти слова, Рихард… Но каждый человек приходит откуда-то… И чем старше становится, тем лучше это помнит… Возвращение домой… Это своего рода невольное возвращение домой.

Пич. Такое возвращение всегда приводит на чужбину. Наш дом здесь, Люси… Вы не ответственны за то, что происходит там… в стране, где вы случайно родились.

Люси (касаясь пальцами висков). Я и не чувствую себя ответственной… Но меня это сразило, Рихард… Да, я чувствую себя во всех отношениях сраженной.

Пич (встревоженно). Вы скажите, Люси, если я вас утомил… Если я вас только мучаю…

Люси. Нет, нет, уже прошло.

Пич (словно опираясь на собственный опыт). Вы же знаете, те, кто силой захватывает власть, не могут бездействовать… Они ни перед чем не остановятся… Это своего рода меры предосторожности… То, что полковники творят в Греции, это, повторяю, своего рода меры предосторожности. (Задумывается, потом продолжает, явно пытаясь умалить значение событий.) Классические, общепринятые меры предосторожности, которые пригодны лишь на первых порах, которые на нас больше не производят впечатления.

Люси (вторит эхом). Больше не производят впечатления.

Пич. Я хочу сказать, больше не удивляют… Арестовывают — на всякий случай — неблагонадежных, причем повсеместно… (С жесткой иронией.) А неблагонадежными оказываются все, у кого есть склонность к монологу… Значит, и мы, Люси, мы и нам подобные…

Люси. Нам ничего не угрожает.

Пич. Да, нам ничего не угрожает, непосредственно ничего… Но и нашим коллегам тоже.

Люси. Их институт закрыли. Их арестовали без объяснения причин.

Пич. Их выпустят… Эти господа — я имею в виду новый режим — не могут себе позволить посадить всех ученых страны… на неопределенное время.

Люси (горько). Не могут себе позволить?

Пич (с нажимом). Мировое общественное мнение… Против них мировое общественное мнение.

Люси (почти сардонически). Для иных, Рихард… восстановить против себя мировое общественное мнение и значит получить подлинное признание.

Пич (убежденно). Признак зарождающегося страха… Признак кризиса, и только… Сколь поспешно была принята эта мера, столь же быстро их отпустят… Может, вы не в курсе, Люси, кое-что уже предпринимается… В различных областях…

Люси. Вы знаете только одну область. Поэтому вы в преимущественном положении всегда.

Пауза.

Пич (просительно, настойчиво). Люси, вы должны еще раз обдумать свое решение.

Люси. Я его обдумала, я только и делаю, что обдумываю… Я знаю, что должна его обосновать. (Спокойно.) Я останусь здесь, Рихард, пока наши друзья не будут освобождены, я отсюда не выйду. Это ведь касается только меня.

Пич (вынимает из кармана газету, кладет ее на табуретку). Нет, Люси, это касается не только вас… Когда ученый вашего уровня, вашего масштаба…

Люси (останавливая его жестом). Прошу вас, Рихард!

Пич. …решается на такой шаг, это перестает быть его частным делом. Прочтите, что пишут газеты о вашем протесте, и наши, и иностранные. Хоть вы этого не желаете признать, важно, кто именно свершает тот или иной поступок.

Люси. Протест для меня не так существен, Рихард… Прошу вас, постарайтесь меня понять… Соучастие, мой шаг — это прежде всего демонстративное соучастие. Я ощущаю себя теснейшим образом связанной с этими людьми, поэтому мне хотелось бы… разделить их участь…

Пич (останавливаясь перед ней). Из солидарности стать заключенной?

Люси. Я родом оттуда. Это мои друзья. Я сама обреку себя на те испытания, на которые их обрекли другие.

Пич (с озабоченностью должностного лица). Но что можно, что удастся вам достигнуть таким путем?.. Вы голодаете… Живете в строгой изоляции… Вы сами ставите себя в условия, в которые наши коллеги поставлены силой. Вы добровольно разделяете страдания, которые им причиняют… На что вы надеетесь, Люси?

Люси (готовая и к этому вопросу). Этого я еще не знаю… Разве всегда надо прежде, чем решиться на какой-то поступок, спросить себя, чего ты этим достигнешь? Велика ли будет польза? Разве недостаточно желания оправдаться перед самим собой?

Пич (после паузы, он знает, что пускает в ход свой самый веский аргумент). Люси, вы мне нужны в институте. Вы всем нам нужны.

Люси. Это мне тяжелей всего.

Пич (поспешно). Всем ясно, как важна для нас ваша работа, причем именно теперь.

Люси. Рихард, если бы я только могла…

Пич. И мы в полной зависимости от вашей работы.

Люси. Я обо всем подумала.

Пич (со сдержанным обвинением). Правда, Люси? И о том, что есть еще и другая солидарность — солидарность с нами? Или, по-вашему, мы не имеем права на нее рассчитывать?

Люси. Нет, конечно, имеете… Я знаю, чем я вам обязана, Рихард… Вам лично и всем коллегам по институту.

Пич. Я имел в виду только работу… То, что вам удалось сделать… Американцы, Люси, теперь тоже ищут фермент, который восстанавливал бы разрушенные стенки клеток. Вы знаете, что это значит… Если бы с вашей помощью нам удалось, если бы…

Люси (горестно). Дорогой друг, вы напоминаете мне о моем долге перед биологической наукой.

Пич. Разве это мало значит? Подумайте о том, чего мы могли бы достигнуть, если бы продолжили работу.

Люси (тихо, твердо). Это еще не все… Они там, у нас, безоружны… Они не могут возвысить свой голос. Должен же кто-то говорить за них? Или хотя бы указать на то, что с ними происходит? Я спрашивала себя, Рихард, что легче…

Пич. Вы на это ответили.

Люси….И я хочу вам сказать: мы живем не для того, чтобы добиваться успеха… Успеха на своем месте. Если мы хотим укрепить веру в жизнь, мы должны всегда откликаться на несправедливость, да…

Пич (он переводит взгляд с нее на портрет в овальной раме). А Виктор? У вас есть известия от Виктора Гайтанидеса?

Люси. Он арестован… Он арестован вместе со своими сотрудниками.

Пич (его осенила догадка). Это, Люси, вероятно, имеет какое-то значение… для вашего решения, я хочу сказать.! Коллега Гайтанидес… да… он работает отчасти над теми же проблемами, что и мы. Насколько я знаю, он достиг примерно тех же результатов, что и мы, в отношении структуры протеина… Он не только ваш друг юности…

Люси (тихо, решительно). Нет, Рихард. Мое решение не связано с тем, что Виктор работает над той же проблемой… Я догадываюсь, какое у вас сейчас возникло предположение… Вы думаете, я не хочу оказаться в преимущественном положении… Не хочу воспользоваться тем нежелательным преимуществом, которое могло бы теперь возникнуть. Нет, дело не в этом.

Пич (после того как он долго на нее глядел не без скрытого упрека). Я обеспокоен, Люси.

Люси. И вы во мне разочаровались.

Пич. Да, разочаровался. И, если хотите знать, вот почему: рано или поздно вы себе покажетесь мученицей… неизбежно… Вы убедитесь, что ваше решение не возымело никакого действия. И чтобы это компенсировать, вы решите стать мученицей. Я даже боюсь, что у вас появится самоудовлетворенность, присущая мученицам… Нет, я просто не в силах понять вашего решения. Своей работой вы могли бы помочь многим. А тем, что вы делаете, вы никому не помогаете. Бессмысленно… это бессмысленная жертва.

Люси. Вы не первый — Рихард, кто мне это говорит… Поверьте мне, я знаю все возражения; которые можно мне высказать.

Пич (агрессивно). Тогда я только удивляюсь, что вы им не внемлете… потому что все эти возражения справедливы…

Люси (вежливо). Простите меня, Рихард, но длительные визиты…

Пич (иронично). Ясно, время свидания истекло… Но все же я позволю себе сказать, после всех лет совместной работы, Люси… Мы очень за вас волнуемся… мы не можем изменить ваше решение. Но по дружбе должны вам сказать, что крайне о нем сожалеем.

Чем дольше он говорил, тем отчетливей нарастало в нем волнение, и это волнение превращало профессора Пича и совсем другого посетителя, чем тот, кто звонил у двери, казалось, даже лицо его изменилось. Иоганна, во всяком случае, увидела, что оно стало жестким, искаженным, и каскад его движений прекратился, когда он, снедаемый разочарованием, комментировал решение Люси — крайне раздраженно, в полном недоумении и так пристрастно, что можно было подумать, будто он побывал в схожей ситуации и говорит на основании личного опыта.

После такого обмена репликами, после таких обвинений визит не мог кончиться так же, как начался. Возможно, он возлагал чересчур большие надежды на свой приход, но так или иначе он вдруг подошел к ее тахте и осведомился тоном, который вполне можно было назвать служебным, каким именно сроком Люси желает располагать для своею «мероприятия». И всем своим видом дал при этом понять, что теперь его интересует лишь точный ответ. Люси глядела на него с изумлением, словно она ожидала любого вопроса, но только не этого, и сказала, пожав плечами:

— Как я могу определить срок? Разве это от меня зависит?

Сомнительно, что он уже тогда пришел к какому-то окончательному выводу, но выслушал этот ответ с задумчивым, сосредоточенным видом, словно ему суждено было еще сыграть важную роль в решении, которое предстояло принять. В конце он спросил невнятной скороговоркой, при каких же обстоятельствах им предстоит снова встретиться, но вопрос этот прозвучал так язвительно, что он тут же поспешил распрощаться; и после беглого пожатия руки, во время которого он не смог совладать с выражением иронического почтения, двинулся к двери. А Люси? Она с трудом подняла ноги на тахту, полежала минутку, скрючившись, с облегчением вздохнула, вытянув свое плоское, жилистое тело, и закрыла глаза, словно испытывала огромное облегчение. Она не обратила никакого внимания на те слова, что произносились в холле, и не изменила позы, когда вернулась Иоганна.

— Надо думать, вы пришли примерно к одному и тому же мнению, верно, Иоганна? Одним словом, вы друг друга одобрили.

— Ваш гость ушел, — сказала Иоганна, — а я вот осталась, а почему, сама не понимаю. Здесь нечего делать или почти нечего. Да вообще знаете ли вы, что я уходила?

— Чай ты мне принесла вовремя, — сказала Люси, на что Иоганна ответила холодно:

— Я привыкла больше работать.

— Знаю, — сказала Люси, — но ты должна привыкать к новым обстоятельствам: чем добросовестней ты прекратишь обо мне заботиться, тем больше ты мне поможешь.

Просто невозможно читать под этот шум, думает Рита Зюссфельд, стук, грохот… Да что это Хайно творит в своей комнате? Там все ходуном ходит, будто ураган бушует, что-то скрежещет, лязгает — звуки не жилья, а сортировочной станции, даже трубы парового отопления разносят по дому звонкие мелодичные удары. Она кидает грозные взгляды на потолок и рассеянно покрикивает, призывая его к порядку, когда становится особенно шумно, но закравшееся вдруг подозрение разом заставляет ее вскочить с места.

Она швыряет книгу на стол, выбегает в холл и, уже не прислушиваясь, несется вверх по лестнице, машинально отмечая про себя, насколько опасна красная ковровая дорожка — вечно она загибается, и о нее спотыкаешься, — распахивает, не постучав, дверь комнаты Хайно Меркеля. Марет! Где же Марет? Увидя, что Хайно на коленях ползет к креслу, привинченному к стене, она, громко зовя сестру, подбегает к нему, склоняется, чтобы как-то помочь, но тут замечает, что он ее тоже заметил; она на миг застывает и начинает медленно отступать — это не бегство, нет, но все же ей хочется быть вне сферы досягаемости. Она хорошо знает это набрякшее от напряжения лицо, это непроизвольное покачивание головы, словно маятника, синеву губ и эти судороги, сводящие тело, будто его пытают током, который обладает, однако, и живительной силой. Она снова зовет сестру, но уже не так громко, как бы на всякий случай, потому что, отступая, видит в широко открытых глазах Хайно затаенный в самой глубине проблеск воли и сопротивления, и тогда она понимает, почему он, сотрясаемый конвульсиями, все же упорно ползет в одном направлении — к ней, вернее, к креслу, стоящему у нее за спиной.

Сваленный припадком, он не поддался ему до конца, более того, даже корчась на полу, он не терял из виду цели, которую не только сам себе поставил, но и отважился достичь в мгновения передышки. Она наблюдает, как эта определенность желания ведет его вперед. Она не может отвести глаз от его подстриженных лесенкой волос вокруг пластины, которой залатан череп.

— Ты с этим справишься, — говорит она вдруг. И хотя сама пугается своих слов, повторяет: — Наверняка справишься, Хайно!

Пятясь, но не прекращая при этом все время подбадривать и направлять Хайно, она потихоньку доводит его до кресла, там он утыкается в холодную кожу и лежит неподвижно, пока не набирается сил, чтобы, приподнявшись, грудью навалиться на сиденье, кое-как на него вползти — все это под ее несмолкающий ласковый поощрительный шепот — и, ухватившись руками за спинку, подтянуться; остается только сделать поворот, и вот он уже сидит в кресле как положено. Он ощупью находит кожаные ремни и перекрещивает их на коленях, нащупывает не глядя автоматические замки, соединяет их и по раздавшемуся щелканью понимает, что замки сработали. Когда его снова начинает колотить приступ и ремни натягиваются до предела, Рита говорит:

— Вот видишь! — И с робкой радостью повторяет: — Вот видишь, ты справился!

Ей кажется, что на его измученном, искаженном гримасой лице промелькнуло на мгновение удовлетворение, но оно тут же сменилось выражением страдания, протеста. Таблетки! Она достает крошечные желтые таблетки, растворяет их в воде, запрокидывает ему голову и вливает в рот мутную жидкость. Некоторое время он еще бьется, стянутый ремнями, потом она осторожно начинает массировать ему затылок. «Как только пройдет спазматическая напряженность мышц, как только он расслабится, на лице его отразится удивление и неминуемое чувство вины», — думает Рита Зюссфельд и обводит взглядом комнату, где все перевернуто вверх дном. Все, что он сорвал со стен, когда падал, что поломал или сдвинул, когда, сведенный судорогой, боролся с припадком, она сама приведет в порядок.

— То, что тебе сегодня удалось сделать, Хайно, это грандиозно, это надо рассказать Марет, ей прежде всего. Честное слово, этого мы никак не ожидали от тебя.

Стоя за спинкой кресла, она глядит на табуретки, книги, письменные принадлежности и рассыпанные папки с газетными вырезками, а под книжной полкой торчат ножницы, которые вонзились в паркет, пришпилив страницу газеты. Она вытаскивает ножницы из половицы, поднимает газету, возвращается на свое место за креслом и читает, продолжая одной рукой массировать затылок Хайно: «Гроза в ноябре! Во время неожиданной, с метеорологической точки зрения очень необычной грозы в ноябре месяце молния ударила в конный завод Кулленрид, близ Тремсбюттеля, владелец которого Хорст Бёниц, больше известный как Сотье Бёниц — один из не только самых лучших, но и самых популярных жокеев Германии. Восемь лошадей погибло во время пожара, хотя конюхам и самому Сотье Бёницу удалось вывести всех животных из конюшни и собрать их на огороженном выгоне. Как рассказывает очевидец, удар молнии вызвал у лошадей такую панику, что они рванулись назад, в свои стойла, надеясь, видимо, там укрыться от опасности. При попытке удержать их на выгоне несколько конюхов получили серьезные травмы, а Сотье Бёниц — легкое ранение. Потеря тем более велика, что три подававших большие надежды жеребца… кроме того, Нона, чье имя среди любителей скачек с препятствиями… Общий убыток исчисляется…»

Рита Зюссфельд комкает заметку, шарит рукой в поисках кармана, но не находит и тогда сует этот комок в вырез своего платья. Потом спокойно, как ни в чем не бывало, заговаривает с Хайно. Хотя она прекрасно знает, с какой болезнью ему приходится мириться и что всечасно подстерегает его, она надеется своими словами помочь ему вытерпеть эти страдания, помочь забыть то, что надо забыть.

— Ты доказал, что с этим можно справиться, — говорит она. Видимо, она часто будет повторять ему эту фразу.

Насколько позволяют ремни, он ребром ладони бьет по одеревенелым мышцам ляжек, чтобы вернуть им чувствительность. Он, пожалуй, мог бы еще лучше со всем справиться, если бы в критический момент у него не отказывали ноги.

— Да, Хайно, я знаю.

Как живо принялся он двигать пальцами, руками, сколько усилий он прилагает, чтобы хоть как-то изменить свою позу. Рита тут же взялась наводить порядок, но это его скорее смутило, ему самому хотелось бы этим заняться, и не только потому, что он должен это сделать, но и потому, что он надеется найти при уборке кое-какие бумаги, однако Рита поднимает с пола и раскладывает все по местам с такой веселой готовностью, что у него создается впечатление, будто она это делает в благодарность за его усилие. Он наблюдает за ее действиями и не смеет ничего ей сказать даже тогда, когда она раскладывает все не так, как он привык.

Куда это Марет запропастилась? Она, видно, ушла, чтобы пожаловаться на молодых людей из общежития почты за то, что они так шумят. Его молчание кажется Рите слишком долгим, особенно сейчас.

— Я тебе уже говорила, что завтра мы должны принять окончательное решение? Да, завтра мы решим, что именно должно служить, быть может, для целого поколения ничего не подозревающих учеников назидательным примером. Ты только представь тебе, Хайно! У нас накопилось теперь столько материала, что при таком богатстве возможностей выбор становится все более трудным.

Он кивает так, словно заранее предвидел эти трудности: чем глубже вникаешь в эту жизнь, тем больше поражаешься, насколько не безусловно то, чем мы восхищаемся. Он предполагал это уже тогда, когда предложил им остановить свой выбор на Люси Беербаум.

— Когда меньше знаешь, — поясняет Рита, — легче решиться, но при этом из поля зрения выпадают целые периоды, остаются непроясненными ее мысли и связи между событиями и годами.

— Какие, например?

— Я никак не могу докопаться вот до чего: когда и почему Люси Беербаум решила остаться в Гамбурге. Дед ее, правда, из здешних мест, но она ведь родилась в Афинах, там выросла, там ее друзья.

Он расстегивает замки, раскладывает кожаные ремни на подлокотниках кресла, он обессилен, движения его еще неуверенны. Он не встает с кресла, просит дать ему носовой платок.

— Почему Люси Беербаум приехала в Гамбург и тут осталась? Что ж, я могу тебе это рассказать и даже еще кое-что. Брат ее деда — ты, может быть, помнишь — корабельный инженер, умер в Гамбурге и отказал Люси все свое состояние. Так как мать ее взяла за правило никогда не присутствовать на похоронах, потому что принимала обряд слишком близко к сердцу, а отец по состоянию здоровья не мог предпринять такое дальнее путешествие, семейном совете было решено отправить в Гамбург Люси. Заодно она могла бы и войти во владение имуществом, полученным по наследству.

— Она успела проделать этот далекий путь так быстро, что попала на похороны?

— Вот именно, это заслуживает особого рассказа. Дело в том, что на похороны ее пригласил не кто иной, как Генри Беербаум, корабельный инженер, то есть сам покойник. Когда у него появилось предчувствие близкой смерти и для него, так сказать, пробили склянки, он стал загодя рассылать приглашения, принимая в расчет длительность переезда. Да, принимал. Должен был.

Во время поездки в Восточном экспрессе — каждый видел хоть один фильм об этом поезде — Люси еще надеялась, что застанет его в живых, правда, это ей не удалось, но на похороны она поспела. Представь себе: молодая женщина приезжает хоронить родственника, которого и в глаза не видела, но всегда исправно благодарила за открытки, что тот посылал ей со всех концов света. Стоит один из тех раскаленных августовских дней, когда воздух неподвижен, а на Ольсдорфском кладбище все скамьи заняты изнуренными жарой посетителями. Люси рассказывала, что она была слишком тепло одета. Гроб уже заколочен. Вокруг вырытой могилы столпились не бог весть сколько провожающих, главным образом старые моряки, бывшие судовые механики, но всеобщее внимание привлекали три женщины в черных вуалях, каждая из них вела себя так, будто она больше других убита горем; они, как положено, оплакивали покойника, и время от времени раздавались трехголосые всхлипы. Только поначалу они были смущены встречей и глядели друг на друга с неприязнью, рассказывала Люси, но потом их так объединило страдание, что они поддерживали друг друга, благо никто другой о них заботиться не собирался. Выполняя желание покойника, у могилы запели песню «La Paloma»[16] сперва затянул один из близких друзей, затем подхватили хором остальные присутствующие, и эти три женщины под вуалями, как выяснилось, знали слова всех куплетов. Можешь себе представить, каково было на душе у Люси после этой церемонии. Но так или иначе в тот же вечер, после похорон, она решила осмотреть то, что ей досталось в наследство. Она остановилась в доме, отныне ей принадлежавшем, но не собиралась задерживаться там больше недели. А теперь послушай, что было дальше: рассматривая свое новое имущество — Люси мне сама об этом рассказывала, — она натолкнулась на альбом с фотографиями самых безобразных женщин и девиц, каких только можно себе вообразить, а из писем и из дневника, который покойник вел весьма небрежно, она узнала, что у Генри Беербаума было особое пристрастие — его, несомненно, можно было бы назвать поклонником всех уродок. К любой заячьей губе, к любому двойному подбородку он немедленно испытывал вожделение, он коллекционировал пучеглазых и косых; ни зубы торчком, ни разросшийся зоб не мешали ему немедленно предложить их обладательницам дружбу. Все три дамы под траурным крепом — их фотографии Люси увидела на столике под лампой — походили, по ее словам, на произведения безумного или бездарного скульптора. А ведь сам Генри был рослый сухокожий гамбуржец — прямо хоть на обложку проспекта, приглашающего молодых людей стать механиками торгового флота. Почему же он так поступал? Из состраданья, а может быть, из чувства эротической справедливости? Посетительницы, которые на следующий день выражали Люси свое соболезнование, получали на память о Генри мундштуки, обувные рожки, всевозможные патентованные ключи для открывания консервных банок. Чем дольше Люси жила в этом доме и чем глубже погружалась во все, что ей досталось, тем больше сокрушалась, что знала этого человека только по почтовым открыткам. Она велела высечь на его надгробии: «Здесь покоится Генри Беербаум, он всех оделял поровну».

— Но ведь не из-за него же осталась она в конце концов тут? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Конечно, нет. Видимо, у нее было несколько причин не использовать обратный билет, но одна из них имела решающее значение.

— Какая именно?

— Если ты считаешь, Рита, что тебе надо и это знать, изволь. Когда она уже решила уезжать, в один из последних дней перед отъездом пришло письмо из дома. Ей писали, что Виктор Гайтанидес объявил о своей помолвке, более того, она узнала, что он собирается жениться на их общей секретарше, которая работала в их институте в Афинах, они ее, так сказать, делили между собой. Это я узнал не от Люси, вернее, она как-то раз упомянула об этом, но с полным безразличием, словно ни к кому не обращаясь. Знаешь, может быть, это только догадка, но, думаю, я не ошибаюсь: она осталась потому, что для нее что-то кончилось. Она устроила дом по своему вкусу, раздарила то, что ей казалось лишним — такого было немало, — и получила место в Гамбургском институте, правда, не сразу, а лишь спустя несколько недель. Не спрашивай меня, сказались ли на ее решении разочарование или несбывшиеся надежды. Это так и остается неясным, а поскольку дружба между ними длилась до последней минуты, нельзя утверждать, а можно лишь подозревать, что здесь какую-то роль сыграла душевная рана или уязвленность. Я уже не раз удивлялся длительности этой дружбы. Мне, по правде говоря, казалось, что он не стоит Люси Беербаум.

Рита выпрямляется и с удивлением глядит на Хайно, который спокойно сидит в своем кресле.

— Ты знал его? Ты лично знал Виктора Гайтанидеса?

Хайно невозмутимо кивает; он ведь не раз бывал в Греции, и во время предпоследней поездки Люси дала ему поручение к своему коллеге и соратнику. Ему, Хайно, как соседу она доверила передать Виктору от нее пакет.

После таких открытий Рита Зюссфельд не может дольше продолжать уборку, она закуривает сигарету, придвигает стул и, глядя на Хайно, говорит:

— Ну, а теперь расскажи-ка поподробнее… Значит, ты его видел…

Ему приходится ее разочаровать, напрасно она многого ожидает. Он ведь не придал ни этому человеку, ни встрече с ним того значения, какое она заранее придает. Приехав в Афины, рассказывает он дальше, он позвонил в Институт биологии и попросил соединить его с профессором Гайтанидесом, который, к слову сказать, не очень-то охотно пригласил к себе домой гамбургского соседа профессора Люси Беербаум. Вот, собственно, и все, Рита.

Ему отворила дверь тихая, робкая женщина, взяла у него из рук пальто, пригласила войти и предложила прохладительные напитки, потому что профессор был еще в своем кабинете; она так и сказала: «профессор», хотя говорила о своем муже. Такой преданности, такой тихой заботливости он воочию еще никогда в жизни не видел, говорит Хайно Меркель. Как поправила она подушку на кресле перед тем, как ему сесть, как принесла домашнюю куртку, как с радостной тщательностью протирала стакан, из которого он должен был пить, — все это так и запечатлелось в памяти гостя.

— А профессор?

Он принимал все эти проявления предупредительности и покорности как должное, с удовлетворением. Пакет от Люси он отнес в свой кабинет и спрятал в ящик, его вопросы не выходили за рамки обычной вежливости и относились главным образом к внешним обстоятельствам жизни Люси. Впрочем, подробности разговора он теперь уже не помнит. Хотя он, Хайно, был в доме гостем, на его долю выпала лишь жалкая частица того внимания, которым был окружен хозяин, профессор Виктор Гайтанидес.

— Я подарил ему экземпляр книги «…А ковчег все-таки поплыл». Название показалось ему смутно знакомым, представляешь!

— А Люси? — спрашивает Рита Зюссфельд. — Связаны ли были у него с Люси какие-нибудь глубокие воспоминания?

— Я думаю, у него не было оснований делиться со мной своими воспоминаниями. Возможно, это и чувство такта, но, как я уже говорил, он осведомлялся только о том, как у Люси идут дела. Во всяком случае, этим и ограничиваются мои впечатления от поездки. Что до его репутации как ученого, то она и здесь известна.

Рита Зюссфельд, не найдя пепельницы, гасит сигарету о спичечный коробок и в задумчивости идет к окну, заметно, что она явно разочарована. Какой-то парень в блестящем кожаном костюме и раскрашенном шлеме садится на тяжелый мотоцикл, нажимает на стартер и рукой в огромной перчатке с крагами посылает поцелуй в направлении освещенного окна. Рита спохватывается, ведь Хайно Меркель уже во второй раз благодарит ее, и она произносит, не отворачиваясь от запотевшего стекла:

— Есть о чем говорить…

19

Так, значит, правда! Газеты это сообщают, на первых страницах иллюстрированных журналов это подтверждается фотоснимками, с афишных тумб, витрин газетных киосков и заклеенных дощатых заборов огромные черно-бело-синие буквы вопят, что он окончательно и бесповоротно уходит, что ради семьи и личной жизни он повесит сегодня свои бутсы на гвоздь: Чарли Гурк, незаменимый диспетчер середины поля, выдающийся дирижер игры и так далее… сегодня при свете прожекторов прощается со своими болельщиками. В последний раз он будет руководить игрой, организованной в его честь.

Янпетер Хеллер не хотел бы, но вынужден все вновь и вновь глядеть на это сплющенное лицо, на набрякшие веки, на мясистые уши, которые, словно савойская капуста, растут на черепе, едва прикрытом редкими волосами, на поразительно маленький и в самом деле в форме сердечка рот — отовсюду на него глядит Чарли Гурк спокойными, оценивающими глазами, и даже здесь, в кафе «Под радиочасами», он его тотчас обнаруживает в газетах, забытых на столиках, и на плакате, который вывесили в окне.

Кафе сейчас почти пустое, только несколько престарелых режиссеров с радио, явно ставшие здесь уже частью мебели, сидят за соседним столиком и, выпивая, обсуждают очередную сенсацию, о которой завтра все будут говорить. Если Хеллер их правильно понял, речь шла о своего рода погоне, конечно с помощью радиослушателей, за всевозможными знаменитостями, чтобы их затем публично проинтервьюировать.

Такое удобное место Хеллер и не надеялся найти. Между широко раздвинутыми буквами, составляющими название кафе, он видит бензоколонку, а прямо напротив, на той стороне улицы, в траве газона косо торчит — отчего написанное легко разобрать — эмалированная дощечка, извещающая о часах приема д-ра Герхарда Тормелена, специалиста по внутренним болезням. Матовые стекла на первом этаже еще не освещены, только в помещении конторы страхового общества уже горит электричество, и в неоновом свете виден человек, собирающий с письменных столов, за которыми уже никто не сидит, бумаги, папки и бухгалтерские книги.

Кельнерша была из тех, что, оттолкнувшись своим плоским задом от стеклянной двери, трусят к клиенту с выработанным годами выражением брезгливой неприязни на лице — все это с окаменевшей шеей, чтобы не повредить сложнейшего сооружения из пепельных волос, эдакой башни, в которой с успехом могла бы свить гнездо пара аистов, — и с нагловатым видом шепчут: «Чего для вас?» Девицам такого рода Хеллеру всегда хочется сказать: «Прежде чем обратить на вас внимание, мне, увы, придется проверить ваше умственное развитие».

Но он этого не говорит, он даже не поправляет ее.

— Водку. Хлебную водку, если можно.

Но он понимает, что таким дешевым заказом здесь не отделаешься, ему приходится попросить еще и малиновой настойки, чтобы получить право сесть за столик. Ишь как заковыляла она к стойке на своих чересчур высоких пробковых платформах! В какую заученно-интимную улыбку растянулись ее губы, когда она прошла мимо столика, за которым сидели радиорежиссеры! Интересно, как она ходит, когда ей и в самом деле не терпится в уборную, думает Хеллер. Так что же сегодня в газетах? Чарли уходит, этот ментор, этот мотор. Хеллер читает интервью и узнает, что спортивный обозреватель, задающий вопросы, — личный друг Чарли Гурка, поэтому он и сидит у него за столом, попивает кофе и даже продевает два пальца в петли вязанной крючком скатерти. Газета публикует также, включив в интервью, текст телеграммы, посланной теологом Ханкер-Шмюлингом, в которой тот утверждал, что Чарли Гурк — пример для молодежи, пример, достойный всяческого подражания. Такие, как он, составляли славу нации, и всегда…

Хеллер узнает также, что великий стратег середины поля в свободное время, которое выпадает ему так редко, больше всего любит играть со своими двумя сыновьями и тремя дочерьми, что он может часами вести машину, не зная усталости, что, кроме одноэтажного бунгало, ему принадлежат еще два доходных дома, четыре бензозаправочные станции и несколько табачных лавок, где заключаются и спортивные пари. Его любимым напитком по-прежнему остается молоко. Когда его спрашивают, кто он по профессии, он отвечает: путешественник.

Теперь и радиорежиссеры заговорили о Чарли Гурке, он, оказывается, и выбран той первой знаменитостью, за которой будет устроена погоня по Гамбургу: слушатели должны, опознав его по приметам, начать поиск и преследование. Количество и размеры призов для тех, кто его обнаружит, еще не установлены. Как, матч уже начинается? Видимо, они чуть не прозевали начало, потому что один из них вдруг сломя голову кинулся к подвешенному на стене телевизору, все передвинули стулья, позвали Эдит — значит, ее зовут Эдит, — предусмотрительно заказали всем еще по одной, и тут на телеэкране появилось то, что происходило всего за две улицы отсюда: прощальная игра Чарли Гурка.

Хеллер наблюдает за обрюзгшей кривоногой женщиной в пальто в елочку, которая вразвалку, точно утка, пересекает палисадник перед домом, вытаскивает на ходу из кармана футляр с ключами и открывает дверь. И тут же за матовыми стеклами окон вспыхивает, пульсируя, неоновый свет. По движению ее тени он догадывается, чем она сейчас занимается. Старик, держа за руку анемичного ребенка, как и Хеллер, не сводит глаз с освещенного окна — видимо, это пациенты, которые пришли слишком рано.

По телевизору показывают чествование Чарли под такой оглушительный аккомпанемент колокольчиков, дудок и трещоток, что голос обозревателя тонет в ужасающем гаме, однако он не сдается и продолжает свой невнятный комментарий к церемонии, происходящей на зеленом поле, во время которой люди в черных костюмах удостаивают Чарли всевозможных званий, например пожизненного звания почетного нападающего или советника президента немецкой федерации футбола, либо что-то в этом роде.

Кельнерша, не глядя на него, ставит на стол рюмку, а потом, балансируя своей волосяной башней, направляется к радиорежиссерам и позволяет одному из них, а именно тому, кто что-то дополнительно заказывает, положить ладонь на свое чрезмерно выпирающее бедро.

И вправду, почему не он? — думает Хеллер. Почему мы не берем в качестве примера для подражания такого, как он, если теолог уже провозгласил его гордостью нации? Почему я вообще отказываюсь принимать Чарли Гурка в расчет?

Именно в эту минуту Гурку вручают специально вычеканенный по этому случаю памятный кубок. Разве здесь не таится совсем свежая тема для их хрестоматии?

В дверь дома напротив, также открыв ее своим ключом, входит косолапая рыжая девица огромного роста, и мгновение спустя ее тень появляется на матовом стекле.

Грозный гул, тысячеголосый рев нарастает; раздался свисток судьи, возвещающий начало игры, и Чарли сразу же доказывает, чего он стоит — он посылает мяч вперед более чем на сорок метров одним из своих знаменитых изящных ударов, которыми он с завтрашнего дня, в угоду своей семьи, больше не будет радовать зрителей. Каждый хотел бы так ударить по мячу. На стадион набегает волна восторга, замирает и откатывается, когда мяч уходит за пределы поля.

Видимо, он потому не годится как живой пример, думает Хеллер, что в его случае едва ли удастся найти какую-нибудь проблему, обнаружить какое-либо противоречие, представляющие всеобщий интерес. В связи с его жизнью можно поставить только псевдопроблемы. Пожалуй, из этого не вытащишь ничего действительно серьезного.

А вот, должно быть, и они, в темной двухместной машине, которая, громыхая, въезжает на тротуар и останавливается между двумя деревьями с ободранной корой; и, глядя поверх рюмки, Хеллер видит, что первой показывается Шарлотта, соскальзывая с сиденья таким знакомым ему движением бедер, потом появляется и он, этакий добродушный атлет, однако он снова ныряет в нутро машины, чтобы вытащить из него плоский, окантованный металлом чемоданчик. Оба поднимают глаза на освещенные матовые стекла окон, идут, о чем-то разговаривая и жестикулируя, по палисаднику, конечно, она ждет, пока он откроет дверь, и, видимо, просит его не закрывать, чтобы вошли старик с ребенком, которые хотят быть первыми.

Хеллер кивком подзывает кельнершу и заказывает порцию пирога с сыром, и она его нехотя подает.

Когда он подносит ко рту первый кусок, до него докатывается вопль гнева, вопль бешенства и разочарования, потому что они повалили кумира, кто-то подставил ему подножку, и Чарли Гурк растянулся, как и любой другой на его месте; дважды перекувырнувшись на траве, он все же не может подняться. Радиорежиссеры горячо обсуждают, что сейчас видели, возмущение заставляет их схватиться за стаканы, а один подозрительно, почти враждебно пялится на Хеллера — как, мол, в такую минуту ему полез кусок в горло?

Интересно, подставит ли Чарли Гурк в свою очередь кому-нибудь при случае подножку? — спрашивает себя Хеллер и мысленно разрабатывает эту ситуацию, прикидывая, можно ли из нее что-нибудь извлечь для создания портрета человека, достойного подражания, но тут же отказывается от этой идеи из-за духовного убожества окружающей Гурка среды.

Он хотел бы расплатиться, и так как сумму, которая с него причиталась, ему прошептали умирающим голосом, он не без удовольствия принимается громко и отчетливо, в меру своих возможностей, считать марки, стуча каждой монетой об стол, потом, обойдя пепельную волосяную башню, снимает с вешалки плащ, сует в карман сдачу и, не простившись, толкает вертящуюся дверь.

Человек, который так стремительно сбегает с каменных ступенек, так приветливо кивает незнакомому заправщику бензоколонки, так целеустремленно пересекает скользкую, грязную мостовую Ротенбаумшоссе, признается, судя по решительности его действий, что либо он недавно совершил нечто важное, либо ему это еще предстоит. В расстегнутом плаще он прыжком-ножницами перемахивает через калитку палисадника, прорезиненная ткань шуршит от резкого движения. Теперь входная дверь отворена, ее придерживает мешочек с песком. Стрелка указывает, куда надо идти, чтобы попасть на прием к врачу, вон звонок. Человек в его положении должен, конечно, позвонить несколько раз, и, когда со звуком зуммера открывается дверь, он входит в переднюю не с робостью больного, а торопливо, будто его ждут, будто ему надо вручить приятную телеграмму.

На командном мостике, за бюро, окруженная картотечными ящиками, сидит в белом халате Шарлотта, владычествуя над коридором и высокими лакированными дверями; она поворачивается на своем кресле-вертушке то вправо, то влево и просматривает истории болезней. На стенах влюбленные из Витебска в сине-зеленой гамме ходят по воздуху с легкой руки Шагала, рядом — несколько репродукций Бюффе из серии «Tristesse»[17].

— Да, сразу первая дверь, — говорит кому-то Шарлотта, поворачивается, видит Хеллера, и на лице ее отражается такой ужас, словно он вошел, держа под мышкой свою собственную голову.

— Не может быть — ты?

— Как видишь.

Ужас сменяется крайним изумлением, а потом сбивчивыми упреками:

— Почему ты пришел сюда? Почему ты так со мной поступаешь?.. Мы ведь условились созвониться сегодня вечером.

Хеллер выражает сожаление. В ответ на упреки, просьбы, насмешливые вопросы он лишь пожимает плечами — нет, он в самом деле ощущает необходимость, в первую очередь, наверно, из-за его сидячего образа жизни, в основательном медицинском осмотре. Шарлотта ему не верит, она говорит резко и обиженно, она подозревает, что он явился исключительно для того, чтобы скомпрометировать ее, чтобы устроить скандал. Ей приходится, то и дело меняя тон, чтобы поздороваться с вновь пришедшими пациентами, ответить на их вопросы, а когда они остаются наедине, она снова напускается на Хеллера:

— Избавь нас от этого, Янпетер, а уж если тебе и вправду нужен врач, то поищи другого.

Хеллер — частный пациент, он волен выбирать себе любого врача, ему рекомендовали доктора Тормелена как весьма опытного терапевта, вот он и хотел бы проконсультироваться именно у него.

— Будь добра, Шарлотта, запиши меня на прием.

— Ты же знаешь, что у нас с ним уже все решено, я хочу сказать, у меня и Герхарда.

— Именно поэтому, — отвечает Хеллер. — Именно по этому я и надеюсь на его особо внимательное отношение.

Она прикрывает глаза, откидывается в кресле, губы у нее дрожат, но вот она выхватывает из ящика зеленую карточку и начинает ее заполнять, нехотя, правда, но ни разу не останавливаясь, вписывает она все данные в соответствующие графы, в то время как он, изогнувшись, с ироническим восторгом читает строчку за строчкой и воспринимает каждую из них как некую уступку себе:

— Смотри-ка! Оказывается, ты все это еще помнишь!

Не сводя глаз с заколки-бабочки, которой сколоты ее волосы на затылке, Хеллер выражает надежду, что ее бывший муж вызовет у ее будущего мужа положенный интерес. Впрочем, когда Хеллер произносит эти слова, не Шарлотта, а сам он чувствует, что его демонстративное высокомерие звучит неестественно, а поклон, которым он поблагодарил за напоминание о том, что в приемной нельзя курить, получился излишне напряженным.

— Где у вас приемная для частных пациентов?

— Мы не делаем различия, — говорит Шарлотта без всякого выражения. — У нас всего одна приемная.

Но прежде чем притворить за собой дверь, Хеллер видит, что Шарлотта, соскользнув с кресла, рывком поднимает телефонную трубку, и он усмехается, представив себе, как она сейчас бьет тревогу. Предостерегает или согласовывает линию поведения; внимание, здесь хищник, нам нельзя, нам нужно…

Войдя в приемную, Хеллер несколько громче, чем следует, здоровается с пациентами — их оказалось куда больше, чем он предполагал, — от чего некоторые из них, главным образом люди в возрасте, в том числе и двое усталых пенсионеров, вздрагивают и отрывают глаза от журналов, в основном медицинских, но кое-кто держит в руках и растрепанные номера «Землевладельца», из чего можно заключить, что и врач сам относится к этой категории. Хеллер не успел еще решить, какое место ему занять, как у него за спиной разбегается для прыжка мальчишка — в точно таком же бордовом свитере, как у него, с узкими, как щелки, глазами. Громко сопя, мальчишка подпрыгивает и так неожиданно ударяет его грязным кулаком меж лопаток, что он вскрикивает, резко оборачивается и, инстинктивно сжимая кулаки, становится в позицию боксера, но тут же опускает руки и кисло улыбается, потому что мальчик отбегает назад, кидается к хилой, очень молодой женщине, силой протискивается у нее между коленями и кладет ей голову на грудь, словно собираясь послушать ей сердце. Одним глазом мальчик враждебно поглядывает на Хеллера, а женщина делает ему знак узкой, расцарапанной рукой, всем своим видом выражая беспомощность и просьбу ее извинить.

Хеллер был бы не Хеллер, если бы не сел теперь рядом с ней, не закивал бы ей ободряюще, не положил бы мальчику руку на плечо: это неожиданное нападение удалось, мол, тебе на славу. А молодая женщина — ее свитер весь в кошачьей шерсти — тем временем указывает ему на сломанную герань и движением головы привлекает его внимание к шахматной доске, на которой все фигуры валяются, словно сбитые одним ударом: первые итоги ожидания. Но Хеллер решительно: все это пустяки, все это можно поправить, тот, кто за свободное воспитание, не на словах, а на деле, должен быть заранее готов к все возможному ущербу. Так он считает. И добродушно тычет в бок мальчика, который, замученный полипами, равно мерно издает какие-то квакающие звуки.

— Господин Хеллер?

Он нерешительно встает, ему трудно допустить, что его, пришедшего последним, уже вызывают на прием, но женщина с кривыми, как сабли, ногами кивком предлагает ему пройти, нет, не сюда, не к врачу, а в комнату напротив, на «анализы», как она говорит, и, поскольку он убежден, что Шарлотта уже рассказала ей что к чему, он ищет признаки осведомленности в поведении кривоногой, которая кротко берет его за рукав и так же кротко увлекает за собой. Мягко коснувшись его плеча, она усаживает его на стул; на столе, перед пробирками и бутылочками, лежит его медицинская карта.

Бесшумно и как-то вяло садится она рядом с ним, ни слова не говоря, прокалывает ему мочку уха, отсасывает кровь, а затем вытягивает несколько кубиков шприцем из вены. Хеллеру кажется, что она превратилась в растение, которое нежно высасывает из него всю кровь, настолько незаметно и безболезненно она все это делает. Что бы ему такое сказать ей?

— Даже если бы вы меня совсем обескровили, у вас я бы этого не почувствовал.

Женщина пожимает плечами, подходит к столу и говорит, не глядя на него:

— Тогда вы вряд ли смогли бы потом отправиться по своим делам, господин Хеллер.

И не дрогнувшей рукой она протягивает ему бутылочку.

— Нельзя ли вас попросить сдать анализ мочи, если вы сможете, конечно. Туалет рядом с вешалкой.

Он разглядывает горлышко бутылочки, застыв в нерешительности, и ждет повторной просьбы только потому, что хочет продемонстрировать, как охотно готов сотрудничать с ней и с какой серьезностью относится и к этому требованию ритуала врачебного осмотра, но женщина из бегает его взгляда.

Пока Хеллер пытается помочиться в бутылочку, он как бы смотрит на себя со стороны — согбенный и сосредоточенный, устремив глаза вниз, мобилизует он свой позыв, опасаясь, что моча, когда она вырвется наружу спазматическими толчками, не попадет точно в узкое горлышко. Он воображает, какое впечатление произвел бы на самого себя, если б глядел с некоторого расстояния, как он, исполненный тщетного ожидания, моля о скорейшем завершении своего дела, уперев телячий взгляд известно куда, надеется хоть что-нибудь выдоить из своего организма, — он не может удержаться от смеха и отводит бутылочку в сторону. При следующей попытке он, для стимуляции, спускает воду в унитазе, успешно справляется с задачей и, ликуя, бережно несет теплую бутылочку в лабораторию.

Женщина и на этот раз ничего ему не говорит и только наклеивает на бутылочку какую-то бумажку, затем снова берет его за рукав и ведет через коридор в помещение без окон, где из-под копны лоснящихся рыжих волос ему улыбается самый большой рот, какой он когда-либо видел. Женщина из «анализов» громко произносит его фамилию, тем самым передает его в новые руки и, пожелав ему всего хорошего, уходит, а он остается наедине с долговязой помощницей доктора, освещенной торшером. Что теперь будет?

— А теперь, господин Хеллер, мы сделаем манюсенькую, — она так и говорит «манюсенькую», — электрокардиограмму, которая всех нас порадует.

Ее чересчур длинные, вихляющиеся конечности, стремительность движений, громкий безжалостно-радостный голос, какой бывает только у воспитательниц детского сада, да и весь ее облик — все это могло бы смутить неподготовленного пациента и даже обескуражить. Но не Хеллера. Он раздевается, как его просят, снимает вещь за вещью и охотно делает десять требуемых приседаний под громкий счет великанши, прежде чем улечься, раскинув ноги, на холодный клеенчатый топчан. Штекеры, звякая, входят в соответствующие гнезда. Разноцветные провода распутываются и распределяются по местам, контактные присоски прилипают к коже, а в аппарате уже ждет миллиметровая бумажная лента, чтобы записать путаную кривую работы сердца. Великанша присаживается на край топчана и с удовлетворением поглядывает на Хеллера. Как на добычу, думает Хеллер, которую она связала проволокой, и он представляет себе, как она, изменив напряжение тока, уменьшит его сейчас до карманного размера и, сунув в хозяйственную сумку, унесет к себе домой.

— А ну-ка, посмотрим, не пошаливает ли наше сердечко?

Хеллер не отрывает глаз от аппарата, в котором завертелись черные валики, а паукообразные самописцы, вздрогнув, начали что-то чертить, и он теперь выталкивает наружу закручивающуюся в спираль, словно переваренную в утробе, широкую бумажную ленту.

— Видите, — говорит великанша, — уже пишет…

— Я полагаю, развлекательное чтиво, не более того, — подхватывает Хеллер.

— Во всяком случае, двое читателей вам обеспечены, — говорит великанша, меняя штекеры в гнездах, и бросает быстрый взгляд на самописец, который равномерно и без особого темперамента вычерчивает свою линию. Зашифрованное послание она воспринимает с радостью и восклицает так, будто результат касается не только Хеллера, но и ее лично:

— Вот и хорошо! Этого мы и хотели!

Хеллеру разрешается встать и одеться; он допытывается, какие отклонения от нормы она все же обнаружила — собой ведь не устаешь интересоваться, — но великанша лишь качает головой, она ничего не скажет и не имеет права сказать, оценку его общего состояния ему сейчас сообщит сам господин доктор, не будет ли он так добр последовать за ней в кабинет.

Они минуют лабораторию, и перед неплотно затворенной дверью великанша прощается с ним, пожав ему руку и ободряюще улыбнувшись. Хеллер толкает дверь и входит в специальную комнату для ожидания перед кабинетом врача. С диванчика у окна на него глядят те двое пенсионеров, они сидят с пиджаками на коленях, одинаково засучив рукава на левой руке. Они кивают с медлительностью, кажущейся нарочитой, и, учтиво осклабившись, объясняют Хеллеру, что зажимают в сгибе локтя ватные тампоны, дезинфицирующие крошечную ранку от внутривенного вливания.

— У вас что, одна и та же болезнь?

Следующая очередь Хеллера. Сухая и жесткая ладонь то ли гребца, то ли гимнаста стискивает его запястье, втягивает в кабинет и отпускает только у письменного стола, на котором разложены веером и прижаты бюваром тысяча прямоугольных бумажек, напоминающих хозяину кабинета о каких-то обязательствах, сроках и датах.

— Добрый день, господин Хеллер, я доволен, что мы все же встретились. Шарлотта мне кое-что рассказывала, как вы сами понимаете…

— Добрый день.

Молчание. Безмолвное знакомство. Первое разглядывание вблизи. Оценка внешнего облика друг друга: в следующей серии фильма о Зауэрбрухе[18] он, несомненно, смог бы сыграть роль второго ассистента, конечно бессловесную… Борода, видно, не только скрывает безвольный скошенный подбородок, но и призвана выразить сознательный протест. Вот, значит, он какой. Вот, значит, как вы глядит мой предшественник.

— Я хочу вам сразу сказать, господин Хеллер. Я, конечно, знал, что вы в Гамбурге, Шарлотта мне говорила, что вы участник педагогического конгресса…

На что Хеллер отвечает, задумчиво проводя большим пальцем по верхней губе:

— Шарлотта вечно что-то выдумывает, и рассказы ее всегда велики на один размер. Никакой не конгресс, а скромное совещание по поводу издания новой хрестоматии, всего лишь встреча трех соавторов.

— Ах, вот как.

— Да. Если вы внесете во все, что слышите от Шарлотты, поправку на номер, предосторожности ради, то как раз попадете в точку.

Длинный накрахмаленный врачебный халат, сшитый в талию и делающий Тормелена еще более стройным, чем он есть на самом деле, с шуршанием перемещается за письменный стол, сейчас, наверно, последует объяснение — чтобы мы правильно друг друга поняли, господин Хеллер, — прозвучат основополагающие формулировки, однако ничего этого не происходит, и тогда молодой педагог, который производит скорее впечатление человека доброжелательного, нежели себе на уме, заверяет врача, что в обхождении с его женой у него можно кое-чему научиться, успел ведь он накопить в этих делах некоторый опыт.

— Чтобы мы правильно друг друга поняли, господин Хеллер, я все же не думаю, что вы явились ко мне на прием, чтобы говорить со мной о Шарлотте.

Хеллер усмехается, откидывается на спинку кресла и изображает на своем лице выражение полной доверчивости, которое врача явно раздражает. Хеллер знает, что его слова отдают шантажом, по все же произносит:

— Пока что Шарлотта еще моя жена.

— Мне это известно, господин Хеллер, и тем не менее я не вижу оснований обсуждать с вами эту тему. Ни сегодня, ни когда-либо вообще. И хотя вы все же сочли необходимым напомнить мне о вашем браке, я лично не намерен обращать ваше внимание на то, какой характер носит ваш брак последние годы. Если же вам угодно, чтобы я принял вас как пациента…

— Ну конечно, — перебивает его Хеллер, — для этого я сюда и пришел. — И, насколько ему удается, демонстрирует полную покорность и готовность подвергнуться врачебному осмотру.

— Тогда могу ли я вас попросить раздеться до пояса?

— Только до пояса?

— Да, этого достаточно.

В то время как Хеллер с удовольствием разоблачается, он замечает на письменном столе свою историю болезни и приколотые к ней скрепкой желтый и белый бланки, а также нетуго скрученный рулончик миллиметровой бумажной ленты. Пока доктор изучает все это, Хеллер невозмутимо обнажает свои покатые плечи и безволосую, облитую жирком, хоть и не лишенную мускулатуры грудь, всю в пигментных пятнах и прожилках, словно географическая карта, и, так как он вовсе никогда не подозревал, что нагота выставляет напоказ все — и дряблость кожи, и вообще всю физическую непривлекательность, он ждет врача, широко расставив ноги, неколебимо уверенный в победе.

Звонит телефон, но доктор Тормелен снимает трубку лишь на третьем звонке, не отрываясь при этом от чтения, отсутствующим голосом называет себя, медленно поднимает глаза от бумаг, скользит по Хеллеру рассеянным взглядом и, постепенно сосредоточиваясь, останавливает его на фотографии пожилого врача. Он отводит трубку от уха, хотя собеседник еще продолжает говорить — жест, который Хеллер помнит по многим фильмам и который выражает, если не потрясение, то, уж во всяком случае, ту крайнюю степень волнения, когда слова бессильны. Словно в замедленной съемке, подносит он трубку к аппарату, кладет ее, качает головой и касается кончиками пальцев прикрытых век. Затем он ощупью находит ручку ящика и выдвигает его. Он вынимает оттуда пачку сигарет и так торопливо и неумело закуривает, что сомнений быть не может — человек он некурящий. Он курит, уставившись на телефон, плечи его словно окаменели, похоже, он так и будет сидеть.

Хеллер пытается напомнить ему не только о своем присутствии, но еще и о том, что он стоит с обнаженным торсом, и спрашивает:

— Дурное известие? — И тут же добавляет: — Какая-нибудь неприятность?

Тормелен кивает, он не просто держит сигарету, а стискивает ее пальцами с такой силой, что тонкая бумага лопается, и тогда он ломает ее.

— Простите, господин Хеллер, я к этому не был готов.

— От неприятностей никто не застрахован, — с сочувствием говорит Хеллер.

— Мы еще так мало знаем, — продолжает врач, доставая из ящика аппарат для измерения кровяного давления, — но стоит нам забыть об этом, как тотчас же мы получаем жестокое напоминание.

Он деловито просит Хеллера протянуть руку, обматывает ее выше локтя серо-зеленой полотняной лентой, которую закрепляет.

— Надеюсь, это несчастье не касается вас лично?

— Смотря как к этому отнестись: мне сообщили из больницы, что умер один пациент.

Врач нагнетает воздух в полотняную подушечку, Хеллер чувствует, как все больше сдавливается его рука — она словно зажата в прохладных тисках.

— В наше-то время и в нашей стране врач не обязан вывешивать у своих ворот красный фонарь после каждого летального исхода, — говорит Хеллер и слишком поздно замечает, что слова его неуместны и лучше было бы от них воздержаться.

Тормелен как будто его не понял, а если и понял, то не подал виду; быть может, доктор хочет подчеркнутой деловитостью с самого начала внушить Хеллеру, что в этом кабинете неуместны досужие разговоры.

Он еще больше накачивает подушечку, сжатие усиливается, Хеллеру кажется, что он слышит отзвук своего пульса — гулкие удары маленького механического гонга в недрах тела.

Как она только не хитрила, думает Хеллер, чего только не предпринимала, чтобы по поводу всякой болезни проконсультироваться по крайней мере с двумя врачами, просто потому, что каждый врач, как она полагала, может ошибиться; особенно когда дело касалось ее семьи, она так нуждалась в таком перекрестном подтверждении. И он говорит:

— Шарлотта, насколько я ее знаю, никогда бы не удовлетворилась диагнозом одного врача.

— Давление у вас нормальное, — говорит Тормелен, — а теперь я вас попрошу глубоко подышать открытым ртом.

— Да, именно так и обстоит дело, — продолжает свое Хеллер, — если Шарлотте будет предложено два варианта, она всегда выберет худший и будет из него исходить.

— Вы забываете дышать, господин Хеллер.

Стетоскоп бродит по вялой спине, вслушивается в сигналы его организма и вдруг, видно, обнаруживает какие-то посторонние шумы, потому что все чаще и чаще задерживается под левой лопаткой.

— Странно, что опытом не удается поделиться и передать его по наследству тоже нельзя. Словно каждый из нас не желает ни от чего себя избавить. Вам так не кажется, господин доктор?

— Вытяните руки перед собой и дышите равномерно… Так, хорошо…

Этот металлический кружок присосался, что ли, к его спине?

— Видите ли, что до Шарлотты, то у меня в опыте общения с ней есть бесспорное преимущество перед вами, и я не только могу, но и готов бесплатно им с вами поделиться.

— Мне думается, здесь ничего нет, господин Хеллер, говорит врач, — и все же вам следовало бы сделать контрольный снимок. Я дам вам адрес одного моего коллеги.

— Когда слушаешь, как вы говорите, а вернее, как вы молчите, сразу же ощущаешь влияние Шарлотты, — продолжает Хеллер. — Уже и Штефания теперь знает, на какие вопросы лучше не отвечать.

— Можете одеваться, господин Хеллер.

Тормелен возвращается к письменному столу, пишет что-то крупным почерком на прямоугольном листке и подсовывает его под бювар, в то время как Хеллер натягивает свитер, с трудом сдерживая сардонический смех.

— Присядьте, пожалуйста.

Итак, заключение: необходимо, конечно, изучить все данные исследования, оценить их во взаимосвязи, но уже сейчас, после беглого обзора, он может его успокоить: в общем и целом, а это самое важное, господину Хеллеру нечего тревожиться. Хеллер не удивлен и не обрадован, он, собственно, всегда так и думал, и сидит здесь только для того, чтобы перейти к интересующей его теме, но врач не дает ему для этого никакого повода, он заставляет его слушать, выкладывая подряд все только что полученные сведения о Хеллере и объясняя, почему они оба — и врач, и пациент — могут быть совершенно спокойны. Как тщательно выбирает он слова, думает Хеллер, все данные осмотра он излагает как некую эпическую повесть, безостановочно и неумолимо. И как только Хеллер хочет наконец что-то сказать, Тормелен изрекает очередное предостережение и повторяет просьбу непременно сделать контрольный снимок, но говорит он это, уже не сидя за столом, а направляясь к двери, так что Хеллеру ничего не остается, как тоже подняться со стула и двинуться к выходу. Однако он все же ухитряется выкинуть последнее коленце, сказав доктору в спину:

— Раз вы так довольны мной, господин доктор, то, надеюсь, вы не откажетесь выдать мне свидетельство о моей пригодности к брачной жизни.

Тормелен оборачивается и глядит на него с каким-то особым выражением, которое можно понять как сожаление.

— Само собой разумеется, — говорит он уже у раскрытой двери, — все результаты осмотра будут вам выданы в письменном виде.

Хеллер не ожидал такого финала, у него возникает ощущение, что рот его наполняется горькой, вяжущей жижей, какая скапливается в курительной трубке, он делает вид, что не замечает руки, которая протягивается ему, правда, невнятно, а так, словно бы на всякий случай, и сгибается в поклоне, который ему тут же кажется чересчур подобострастным.

Он так нежданно, так внезапно очутился в приемной, что поначалу даже не находит слов, чтобы обратиться к Шарлотте, которая на своем командном мостике изображает чрезвычайную занятость, склоняясь то над ящиками с медицинскими картами, то над пишущей машинкой. Да, плащ, ему надо бы прежде всего взять из приемной свой плащ, хотя бы потому, что там нет уже ни одного свободного стула; все ожидающие пациенты пристально глядят на него, стараясь что-то уловить в выражении его лица, быть может надежду на благополучный исход своих собственных опасений.

— Видишь, Шарлотта, все обошлось вполне благополучно, — говорит Хеллер, — зато мне теперь нечего тревожиться.

Он кажется себе сейчас куда более низкорослым и хлипким, чем был, когда пришел. Шарлотта же, напротив, стала еще более недосягаема на своем командном мостике, и под этой надежной защитой, в полной безопасности, она может себе позволить невыносимо медлить с ответом.

— По твоему виду не скажешь, что ты так уж всем доволен, — говорит она, бегло окинув его взглядом.

— Я? Меня во всех отношениях успокоили, я в полном порядке, получу еще письменное заключение, так что меня можно в известном смысле поздравить.

Чтобы сократить расстояние между ними, он подходит вплотную к высокому ящикообразному пульту, следит, забавляясь, за суетливой деятельностью Шарлотты, которой она пытается отгородиться от него, поворачивает голову вправо и влево, как болельщик на соревнованиях по теннису.

— Ты меня нервируешь, — говорит Шарлотта, — разве ты не видишь?

— Я? — удивляется Хеллер, изображая на своем лице невинное восхищение. — Я только с восторгом наблюдаю за работой модели мозговой клетки, механического мозга если я смею так выразиться.

— Не будь таким высокомерным, Янпетер, я знаю, как ты относишься к моей работе. Мало того, что ты пришел? Ты что, ворвался сюда, чтобы меня скомпрометировать?

Она прощается со стариком тоном доброй знакомой и желает ему скорейшего выздоровления.

— Послушай, — говорит Хеллер, — я хочу сделать тебе одно предложение: отложи-ка ты все эти карточки, надень пальто и пойдем со мной. Пойдем со мной, Шарлотта.

Шарлотта без удивления поворачивает к нему лицо, оценивающе и даже с каким-то печальным недоумением смотрит на него, словно она ожидала если не буквально этого, то какого-нибудь подобного предложения, некоего решения, которое — она это чувствовала — в нем еще не созрело, когда он так неожиданно появился здесь.

— Зачем? — тихо спрашивает она. — Чтобы снова говорить, только говорить. Да и как бросить работу?

— Ее может делать кто угодно, — говорит Хеллер, застегивая плащ. — Уж не думаешь ли ты, что ты незаменима?

— Нет, но я знаю, что мне надо делать.

Хеллер прислушивается к звукам, которые доносятся из кабинета врача, — какое-то прерывистое веселое блеяние. Должно быть, пациент боится щекотки, думает Хеллер. Он опирается обеими руками на ее неприступный пульт и повторяет свое предложение. Но Шарлотта, склонившись над карточками, качает головой. Отступая к дверям, он осведомляется, встретятся ли они сегодня поздно вечером, как было договорено, и она, сперва нерешительно пожав плечами, тотчас спохватывается и говорит, что они ведь уже встретились и этого, наверно, достаточно. И тогда, не очень разочарованный, он спрашивает, когда же он наверняка сможет застать ее дома. И Шарлотта долго соображает, прежде чем сказать, что в ближайшие дни она не может назначить точного времени. Хеллер и это предвидел, но все же ждет, чтобы она с ним попрощалась — я ведь сказал «до свидания» или..? — потом поднимает воротник плаща и уходит.

Если бы кто-нибудь сейчас смотрел Хеллеру вслед, наблюдая за этим удаляющимся пациентом, который вышел из приемной врача совсем не бодрой походкой, а, скорее, с унылым видом и всецело сосредоточенный на самом себе пошел по улице, то он предположил бы самое очевидное, а именно что у Хеллера только что неожиданно обнаружили серьезную болезнь, что ему назначен строгий режим. Наблюдатель, продолжая смотреть ему в спину, мог бы еще подумать, что так идет человек, обремененный каким-то несчастьем или недугом, человек, на которого слишком многое навалилось. Сырость вползает в его замшевые ботинки — подумать только, в такую погоду ходить в замшевых ботинках! Уж не иглами ли это колют ему щеки порывы ветра? Не от этого ли дьявольского массажа его бросает в жар, и кровь начинает стучать у него в висках?

Его обгоняют, спотыкаясь, двое парней, они несут на половину развернутый транспарант, который ветер так и норовит вырвать у них из рук; высоко над их головами раздувается и трепещет полотнище — они спешат доставить его на стадион; ведь Чарли Гурк должен узнать, что и персонал электростанции его сегодня приветствует. Хеллер качает головой, останавливается, прислушивается — только что ветер донес до него, в этот промозглый ноябрьский день, обрывок мелодии рождественской песни, и вот опять «…все-е спи-ит, все-е спи-ит кругом, лишь одино-око бодрству-у-ет…» Поют дети, должно быть это детский хор северонемецкого радио, который репетирует в пустой студии.

Все еще не распрямив плечи, Хеллер ускоряет шаг и только на полпути, там, где кончается ограда радиоцентра, идет медленней. Он шагает теперь по почерневшей листве, мимо блестящих луж, соображая, как покороче пройти в отель-пансион Клёвер; ни один автомобильный гудок его не пугает, ни разу предостерегающая вспышка фар не заставляет шарахнуться в сторону и выйти из оцепенения. Даже мимо неуклюжего, громоздкого здания главной комендатуры он проходит равнодушно и мимо мрачного архива тоже, где, наверно, хранится и его досье.

Он не ошибся — в отеле-пансионе Клёвер есть и черный ход, каменные ступени ведут наверх; в зыбкой темноте Хеллеру кажется, что лестница приведет его на крышу, и оттуда он попадет в чрево дома. Вот и рифленый почтовый ящик, который пытается выплюнуть все, чем его насильственно напичкали, — Хеллер считает себя вправе его облегчить; он выуживает из ящика газеты и письма, проглядывает их и несет к конторке.

За конторкой в белой наколке сидит Магда и, водя толстым пальцем по квитанциям, подсчитывает выручку; она сидит на длинных завязках своего белого передника, путается в цифрах и окончательно сбивается со счета, когда весь почтовый улов с шумом вываливается на конторку. Она с упреком поднимает глаза на Хеллера и подчеркнуто пренебрежительно протягивает ему ключ. Он хотел бы знать, не вернулся ли уже доктор Пундт. Да, он вроде бы собирался прийти в это время, даже чай заказал, но до сих пор его чего-то нету, вон и ключ его висит. Тогда не может ли она принести чай Пундта ему, Хеллеру?

— Куда, в конференц-зал?

— Нет, ко мне в комнату.

— Если вы немного подождете, я принесу вам чай, — говорит Магда и снова складывает обе стопки квитанций.

Хеллер поднимается к себе в комнату, снимает плащ, специальной палкой задергивает шторы, скидывает, не нагибаясь, промокшие стоптанные ботинки и валится на кровать. Он кладет руки под голову, терпеливо глядит на слепящий свет лампы, видимо, сортирует и оценивает свежие впечатления, однако не приходит к окончательному выводу, но вдруг собирает в хоботок губы и выпускает струйкой воздух, словно дует на горячую картошку, берет с тумбочки пачку фотокопий какого-то текста и кладет ее себе на живот. Приподняв ногу, он на редкость прямо вытягивает ее и двигает большим пальцем, обтянутым чересчур тонким носком. Он пишет ногой в воздухе слово, возможно, это слово «дерьмо».

Это уже Магда? Ее хмурое лицо выдает, что ей снова не удалось одолеть пачку квитанций и что она решила, чтобы отвязаться, вначале подать чай.

— Вот вам чай, господин Хеллер.

— Надеюсь, он горячее, чем батареи отопления.

— А у вас недостаточно тепло?

— Многие не приезжают зимой в Гамбург, потому что здесь вечно что-то не ладится с отоплением.

— Таким небось и летом холодно.

— Ну, а в вашей комнате, наверно, жарко?

— У меня даже нет батареи, только электрическая печка.

— И больше никого?

— На что это вы намекаете?

— Может, у вас в постели есть еще какой-нибудь обогреватель?

— Пейте-ка лучше чай, пока он не остыл.

— Ваша комната расположена, кажется, над квартирой хозяйки?

— Это вам незачем знать.

— А вдруг ударят морозы: учтите, я горяч.

— Полегче на поворотах, господин Хеллер.

— Ну так как?

— Пейте чай.

Прижав к бедру фанерный поднос, Магда, посмеиваясь, идет к двери, но, прежде чем выйти, спрашивает лежащего на кровати Хеллера, которому наконец удалось несколько расслабиться:

— Все-таки интересно было бы узнать, что вы здесь, собственно говоря, обсуждаете? А, честно? — И она останавливается, уже взявшись за дверную ручку, рассчитывая на немедленный ответ.

— Что мы обсуждаем? — Хеллер запинается, задумывается и, хоть вроде бы все ясно, не знает, что сказать, но тем не менее продолжает: — Так вот, мы ищем, ищем образ, тип, личность, ну, понимаете, мужчину или женщину, которые могли бы пройти по воде аки по суху и при этом помочь как можно большему количеству людей, также не замочив ног, дойти до желанного берега.

— Вы что, смеетесь надо мной, что ли?

— Ладно, скажу иначе: мы ищем живой пример, ну, своего рода кумир, что ли, кого-то, кто ведет себя так примерно — если вы понимаете, что я имею в виду, — что в силах возбудить и в других людях желание поступать точно так же.

— Так вы, видно, в рекламе работаете? — спрашивает Магда, и Хеллер отвечает с улыбкой после некоторого размышления:

— Да, в известном смысле мы занимаемся рекламой. Подробнее я вам это расскажу, когда приду вас обогревать.

Магда притворяет за собой дверь, и Хеллер поворачивается на бок и подставляет страницы фотокопий под свет лампы, стоящей на тумбочке. Опершись на локоть, он начинает их листать, читает: «Неудавшееся интервью», листает дальше, затем снова возвращается к началу и читает, уже не отрываясь.

Беседа с журналом «В фокусе», которую ведет корреспондент Герман Граф Катулла на сорок четвертый день добровольного заточения Люси Беербаум. Хотя Люси сама назначила час для этой беседы, она от изнеможения задремала на тахте, и Ирэне пришлось ее разбудить. Эта же крупная медлительная девочка с вечно сползающими гольфами открыла Катулле и стенографисту дверь и попросила их обождать в холле. Со второго этажа доносились приглушенные звуки магнитофона, раздался смешок, который, словно испугавшись самого себя, тотчас же смолк. Корреспондент, чуя эффектный контраст, многозначительно взглянул на стенографиста, и оба посмотрели наверх, где какая-то хохотушка никак не могла угомониться.

— Тетя просит вас пройти, — вяло произнесла девочка и тем самым не только заставила их снова поглядеть на себя, но и дала повод задать ей вопрос:

— Тетя?

— Мы с сестрой зовем ее тетей.

Корреспондент, который, должно быть, от избытка сведений никогда не терял выражения тоскливой невозмутимости, пожелал узнать, не состоят ли они действительно в каком-нибудь родстве, на что Ирэна ответила:

— Вообще-то да, но так, седьмая вода на киселе, сейчас уж никто не разберется.

Лицо Катуллы показалось ей знакомым, и она принялась его задумчиво разглядывать, но исключительно для того, чтобы установить, в какой мере он похож на свои фотографии: тонкие губы, словно застегнутые на «молнию», узкий, чуть сдвинутый с оси нос, слегка озабоченное выражение лица от сознания необходимости оказываться в конечном счете правым, неизменно оказываться правым.

— Разрешите, я вас проведу, экономка сегодня выходная, — сказала Ирэна.

Люси не поднялась с тахты, лежа поздоровалась с мужчинами за руку и веселым тоном выразила уверенность, что «В фокусе» никогда, наверно, не придавали значения тому, в какой позе находится интервьюируемый, во всяком случае горизонтальное положение не должно их шокировать и уж никак не может явиться препятствием для разговора. Катулла, привыкший выслушивать комплименты, воспринял и эти слова как своего рода признание и, попросив разрешения курить, сказал, что если ему память не изменяет, то и в давние времена все важнейшие разговоры велись исключительно лежа, ведь римские термы были своего рода более легкомысленным филиалом сената, уточнил он. Оба они, и корреспондент, и стенографист, поблагодарили за кофе, который им сварила Ирэна, и молча разложили все необходимое для работы: рукописные заметки, газетные вырезки, блокнот для стенографирования. Люси лежала на спине не шевелясь, прикрыв одеялом ноги. Губы ее слегка вздрагивали. Как она могла догадаться, что эти типы своими вопросами способны выпотрошить человека словно зайца? Она слышала, что мужчины перешептываются — они явно понимали друг друга с полуслова, будто охотники, расставляющие силки. Ирэна робко спросила, можно ли ей остаться, и корреспондент не видел оснований возражать против этого. Затем он деловито и как-то неохотно в последний раз оговорил протокольные условия интервью: итак, мы опубликуем всю беседу полностью, со всеми отступлениями и разветвлениями… учитывая особые интересы наших читателей, придется затрагивать и аспекты личной жизни… ваша биография будет дана врезкой… краткие выводы, подытоживающие нашу беседу, мы, конечно, ни в коем случае, без согласия… впрочем, день публикации еще не определен…

Люси повернула голову, поискала глазами Ирэну в заполненной сумерками глубине комнаты, подмигнула ей и прищелкнула пальцами. Как бы призывая начать, Катулла взглянул на Люси с профессиональной снисходительностью человека, для которого все разочарования и катастрофы были до сих пор лишь предметом стилистических упражнений.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, вот уже сорок четыре дня, как вы удивляете окружающих вас людей своим добровольным заточением. Почему вы приняли такое решение?

Ответ. Как вам известно, 21 апреля военные захватили власть в Греции. Среди многочисленных арестованных находятся мои друзья и коллеги. Я хотела привлечь внимание к их судьбе.

Вопрос. Распорядок, который вы установили для себя в своей гамбургской вилле, это что, проявление протеста, солидарности или демонстрация? Как вы сами расцениваете свою акцию?

Ответ. Мое намерение — протестовать, разделив их судьбу.

Вопрос. Чью именно судьбу вы хотите разделить?

Ответ. Моих невиновных друзей.

Вопрос. А кому адресован протест?

Ответ. Тем, кто, воспользовавшись первым попавшимся предлогом, узурпировал власть.

Вопрос. Не могли бы вы подробнее рассказать, как вы практически разделяете судьбу ваших друзей?

Ответ. Я позволяю себе только то, что дозволено им: у меня помещение такого же размера, как их камеры, тот же рацион, те же условия. Таким образом я чувствую себя с ними.

Вопрос. Откуда вам известны рацион и условия, в которых содержатся ваши арестованные друзья?

Ответ. Из писем. Из рассказов и писем.

Вопрос. Ваши арестованные друзья имеют реальных противников: двадцать офицеров, сто пятьдесят танков, три тысячи солдат. Они определяют условия и длительность их заточения. Кого бы вы назвали своими противниками, своими судьями, своими охранниками?

Ответ. Мое воображение. Его хватает, чтобы я могла поставить себя в положение, подобное положению моих друзей.

Вопрос. Если мы вас верно поняли, то вы не делаете различия между настоящим заточением и воображаемым?

Ответ. Есть различия только внешнего порядка.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, исходя из обстоятельств вашей жизни вас можно назвать «заключенной с экономкой». Вы вольны определить срок вашего заточения. И если нас не обманывают глаза, вы не отказываетесь от присутствия заботящихся о вас родственниц. Не считаете ли вы, что в этих условиях вы обесцениваете заточение ваших друзей, утверждая, будто уравнялись с ними?

Ответ. На основании опыта, я знаю, что воображаемая беда гнетет не менее реальной.

Вопрос. Георгиосу Мангакису, одному из ваших арестованных друзей, удалось передать на волю письмо. В нем он признает, что «в аду допросов потерял человеческое достоинство, вместо него была только боль». Вы не подвергаетесь ни допросам, ни физическим страданиям, ни унижениям. Вы продолжаете, как и раньше, утверждать, что ваше заточение сравнимо с заточением ваших друзей?

Ответ. Представьте себе тюрьму с сотней камер, в каждой камере узник переживает отличное от других, но вместе с тем и одно и то же общее заточение.

Вопрос. Есть ли у вас сведения, что в Греции стало известно о вашем добровольном заточении?

Ответ. Кое-кто знает.

Вопрос. В самых высоких инстанциях?

Ответ. Я это не регистрирую.

Вопрос. Предположим, вы узнаете, что в решающей инстанции стало известно о вашем протесте, но он оставлен без внимания, будете ли вы и тогда его продолжать?

Ответ. Да.

Вопрос. До каких же пор?

Ответ. До тех пор, пока судьба моих друзей не изменится к лучшему.

Вопрос. Если мы вас верно понимаем, то вы своей акцией преследуете нечто основополагающее? Ваш протест направлен против несправедливости вообще?

Ответ. Я хочу одного — заявить, что разделяю судьбу невинных.

Вопрос. Даже если эти невинные арестованы во имя нового общественного порядка, во имя революции, что ли?

Ответ. Нет причины, которая оправдывала бы страдания невинных.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, мы узнали, что с одним из заключенных вас связывают особые отношения, мы имеем в виду вашего греческого коллегу профессора Виктора Гайтанидеса. Он пользуется известностью как выдающийся биохимик. Не имело ли решающего значения для предпринимаемой вами акции то обстоятельство, что именно профессор Гайтанидес находится среди арестованных?

Ответ. Да, профессор Гайтанидес находится в числе арестованных.

Вопрос. Мы хотим лишь удостовериться, верно ли, что личные мотивы послужили толчком для вашего решения?

Ответ. Такие решения, как мое, всегда имеют несколько побудительных мотивов.

Вопрос. Государственный переворот, происшедший в соответствии с натовским планом «Прометей», увенчался победой новых властителей страны. Насколько уверенно они себя чувствуют, видно хотя бы из того, что они выпустили из тюрем значительную часть заключенных. Если со следующей партией вернется домой ваш коллега Виктор Гайтанидес, прекратите ли вы свое добровольное заточение?

Ответ. К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос.

Вопрос. Не поясните ли вы причину своего отказа?

Ответ. Я надеюсь, вы сами знаете, в каких случаях намеки недопустимы. А ваш вопрос содержит намек.

Вопрос. Не считаете ли вы, что когда ученый вашего масштаба решается на подобный шаг, то все приобретает интерес, даже личные отношения?

Ответ. Вы никогда не убедите меня в том, что общественность испытывает интерес к моей личной жизни. Это вы, именно вы, подстрекаете ее проявить любопытство к этим обстоятельствам.

Вопрос. Нам известно, что вы и профессор Гайтанидес друзья юности. Мы знаем также, что ваши научные карьеры складывались одинаково. Предположим, что профессор Гайтанидес был бы единственным ученым, арестованным нынешними правителями. Явилось бы это достаточным основанием для вашего протеста?

Ответ. Да, это было бы для меня достаточным основанием.

Вопрос. В этом случае чью судьбу вы желали бы разделить — судьбу друга юности или судьбу ученого-коллеги, который, как мы знаем, работает с вами в одной и той же области?

Ответ. Вы задаете гипотетические вопросы, а требуете, чтобы я давала конкретные ответы. Я не считаю, что должна перед вами оправдываться в принятом мною решении.

Вопрос. Но вы ведь не сомневаетесь в том, что мы стараемся лишь прояснить подспудные причины вашего поступка, сделать его понятным?

Ответ. Прояснить причины для вас явно значит скомпрометировать вашего собеседника. Вопросы, которым вы отдаете предпочтение, подтверждают мне это.

Вопрос. Значит, вы отказываете читателям в праве узнать все?

Ответ. Ваши читатели всего не узнают. Вы их обманываете, уверяя, будто они все узнают благодаря тому, что вы публично оклевещете своего собеседника или доведете его до того, что он сам себя разоблачит. Припомните свои вопросы. О чем они свидетельствуют? Об унылом высокомерии. Вы пытаетесь дискредитировать мое решение.

Вопрос. Мы просим нас извинить, если у вас создалось такое впечатление. Значит, вы не разделяете нашего мнения, что читатель имеет право узнать нечто большее, чем внешняя сторона факта?

Ответ. Сомневаюсь, узнают ли ваши читатели больше, оттого что вы с самого начала не только развенчиваете мое личное решение, но и пытаетесь заронить в читателях подозрение: глядите-ка, вот что, мол, за этим стоит, понимайте, как хотите. Вы выискиваете темные связи, напоминаете о щекотливых обстоятельствах. Все ваши вопросы содержат в себе предвзятые суждения. Неужели вы этого не замечаете или уже и вправду перестали замечать? Все то, что нельзя разоблачить, осудить, высмеять, в чем нет сомнительного привкуса, видимо, просто не принимается вами в расчет.

Вопрос. Вы не хотите прервать интервью? Либо его отложить?

Ответ. Мне интересно было бы узнать, на чьей вы стороне, разумеется, конечно, если ваше высокомерие вообще разрешает вам выбрать какую-либо сторону.

Вопрос. Что вы имеете в виду?

Ответ. Я не хочу, чтобы кто-либо злорадствовал по вашему поводу, но меня в самом деле интересует, куда вы склоняетесь: в сторону ли заслуживающего уважения парламентаризма или в сторону твердолобых спасителей отечества, которые считали, что Греции угрожает опасность?

Вопрос. Неужели вы ожидаете, что при такой альтернативе мы дадим другой ответ, чем вы сами?

Ответ. Нет, конечно, нет. Теперь я должна просить у вас извинения.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, не считаете ли вы благоразумным, чтобы мы пришли к вам в другой раз, как только вы себя лучше почувствуете?

Ответ. О, я думаю, что я… что все же я еще в состоянии справиться с вашими вопросами. Наше недоразумение ведь можно считать несуществующим. Продолжайте.

Вопрос. Мы только что были в Греции. Мы на месте смогли убедиться, что по крайней мере в университетских кругах знают о вашем протесте. Кое-кто из наших коллег-журналистов тоже в курсе, но, конечно, писать об этом они не имеют права. Однако как могли бы вы объяснить, что профессор Гайтанидес утверждал, будто знает вас только по годам совместной учебы в университете. Что он полностью отрицает какие-либо дальнейшие связи? И что он назвал ваш протест бессмысленной демонстрацией, которая никому не поможет?

Встречный вопрос. В каком он был состоянии? То есть, как он вам показался?

Ответ. Мы не думаем, что его пытали. Так вы выскажетесь по поводу позиции, занятой профессором Гайтанидесом?

Ответ. В его положении… в его положении любой человек заслуживает того, чтобы к нему не подходили с общей меркой.

Вопрос. Вы и теперь откажетесь сказать что-либо по поводу ваших отношений?

Ответ. Да, я вынуждена отказаться.

Вопрос. Не согласитесь ли вы с нами, что в этих обстоятельствах лучше всего прервать наше интервью?

Ответ. Для вас от меня мало проку… что ж, я не против, можно и прервать.

Вопрос. Но все же вы разрешите поблагодарить вас за эту беседу?

Ответный жест Люси репортер принял, само собой разумеется, за извинение, что она не оказалась на высоте; и он со стенографистом в кислом молчании собрали свои вещи, минутку постояли в нерешительности, словно хотели прежде всего договориться друг с другом, какую вежливую фразу уместнее всего произнести на прощание. Едва ли они могли пожелать Люси Беербаум «всего хорошего», так же как и «удачи» или «приятного уик-энда»; в конце концов репортер сообщил, что он, несмотря ни на что, весьма рад — и стенографист был явно того же мнения. Однако уходить Катулла пока не спешил, напротив, он стоял, задрав голову, и слушал, а наверху магнитофон, уже не стыдливо, не приглушенно, но запущенный на полную мощь, так сотрясал весь дом звуками «О happy days»[19], что не слышать этого было невозможно. И поскольку никто не хотел ответить на его красноречивый немой вопрос, он поделился с Ирэной соображением, что музыка всегда утешала человека и всегда будет его утешать.

— У нее сегодня день рождения, — холодно сказала Ирэна. — У моей сестры. Позвольте проводить вас.

Люси, погруженная в свои мысли, лежала неподвижно, словно в оцепенении, но с открытыми глазами и никак не отреагировала на повторное невнятное прощание мужчин, даже не посмотрела им вслед. Она ничего не сказала и Ирэне, когда девочка подсела к ней и повторила ей некоторые вопросы, которые записала, пытаясь разобраться, почему они вызвали у Люси протест и она отказалась продолжать интервью; и так как Ирэна никогда еще не видела Люси такой — ушедшей в себя, неконтактной, чем-то настолько пришибленной, что она даже дышала с трудом, — девочку постепенно все больше охватывал страх, с расширенными от ужаса зрачками она попятилась к двери и побежала вверх по лестнице.

Там, на втором этаже, она всем помешала, испортила игру. На тахте и кресле не просто в напряженных, но в каких-то мучительно-скованных позах сидели друг против друга, неплотно обнявшись, две пары. Ильза впилась раскрытым больше, чем надо, ртом в рот Удо, а Вера — в Армина; их губы слились так плотно, что казались сшитыми, однако при этом каждая пара бдительно следила за своими соперниками, готовая тут же отметить малейшее нарушение правил игры. Еще не был выявлен победитель, еще обе пары, присосавшись, упорно держались; может, они бы и дальше продолжали состязание, если бы Ирэна не ворвалась к ним со своими страхами. Она выключила магнитофон. К кому ей обратиться, когда их лица так притиснуты друг к другу?

— Простите, что помешала… Ильза, ты можешь меня выслушать?

Ильза спустила ноги с тахты, она прерывисто дышала — очевидно, оттого, что дыхание «рот в рот» было слишком резко прервано, — и, только постучав себя несколько раз ладошкой по груди, спросила:

— Что там стряслось? Я думала, у вас интервью в разгаре. И вообще, неужели нельзя постучать?

— Интервью отложили, — медленно сказала Ирэна и вдруг, повернувшись к остальным, добавила: — А вы уходите, прошу вас, уходите…

— Сегодня мое рождение, — произнесла Ильза с тихой угрозой в голосе. — Это мои друзья, и они здесь останутся.

Тоненькая, вся трепещущая от гнева, она подлетела к магнитофону и снова включила его, правда, несколько приглушив звук.

— Тетя Люси… — сказала Ирэна. — Прошу вас, поймите же, вам сейчас лучше уйти.

Друзья потянулись, оправили свитера, попробовали было встать, вопросительно поглядывая на Ильзу, которая не пожелала им подать никакого знака, но приняла решение:

— Вы останетесь, ведь сама тетя Люси… Да, тетя Люси даже настаивала, чтобы мой день рождения праздновался, и ты это знаешь, ты присутствовала при этом.

Разве она не говорила, что просит с ней не считаться, ее не щадить?.. Вот видишь! Значит, все остаются.

— А я прошу вас уйти, потому что тете Люси плохо, — сказала Ирэна и обернулась к сестре. — Если она не требует, чтобы мы с ней считались, это еще не значит, что мы не должны с ней считаться, верно? Спустись-ка вниз. Погляди на нее.

— Я была у нее сегодня утром, — сказала Ильза, — и знаешь, что она мне велела делать?

— Конечно, знаю, — ответила Ирэна, — она велела тебе вести себя так, будто вся эта история касается только ее одной. Но разве ты в самом деле так думаешь? Тебя это устраивает? Разве когда-нибудь подобные вещи не будут и нас касаться?

Друзья Ильзы недовольно поднялись, поеживаясь, словно на сквозняке, им явно стало неуютно, и они перемигнулись, давая друг другу понять, что приятная часть вечера уже позади.

— Кончай выступать, Ирэна, скажи просто, что ты наконец поняла тетю Люси или, может, даже решила к ней присоединиться?

— Да ты спустись, спустись, — сказала Ирэна, — и погляди, как она лежит.

— Ну как? Когда я была у нее, мы обе хохотали, — сказала Ильза.

Она кинулась к своим друзьям, растопырив руки.

— Нет, пожалуйста, останьтесь, сегодня день моего рождения!..

Но оба мальчика ловким безболезненным приемом подхватили ее с двух боков, подняли на воздух и осторожно поставили в сторонке, освободив себе путь: они решили, что день рождения окончен. Небрежные похлопывания по плечу, легкие прикосновения к подбородкам и щекам — знаки прощания.

— Приветик, старуха! Чего не добрали сегодня, доберем в другой раз.

А Ирэна все это время стояла неподвижно, она наблюдала, как они уходят, следя за тем, чтобы каждому, кто коснется ее небрежным жестом или снисходительно чмокнет в щеку, ответить всего лишь надменным кивком.

Ильза бросилась на тахту, подтянула к подбородку колени и в голос зарыдала, хотя глаза ее были сухи, но, как только гости покинули дом, как только хлопнула входная дверь, она подняла голову.

— Ну, добилась своего, испортила мне день рождения?

— Я думаю, нам надо позаботиться о тете Люси, — сказала Ирэна. — С ней что-то случилось.

— Тетя Люси была согласна, — сказала Ильза. — И чтобы ты знала раз и навсегда… то, что она делает, меня вообще не касается. Все это в своем роде вчерашний день, так же никому не нужно, бесполезно. Жить в этом доме стало просто невмоготу! Теперь я тебе все выложила, иди передавай тете Люси.

Ирэна глядела на сестру без вражды и без изумления, и в голосе ее не было упрека, когда она сказала:

— А я вот что думаю… по-моему, никто не может сделать больше, чем тетя Люси. Ты это называешь вчерашним днем, а я считаю, это могло бы стать завтрашним днем, если бы многие так поступали, а желательно — все. Для меня она живой пример.

— Сочувствие большим тиражом и как всеобщий гражданский долг, так, что ли?

— Нет, Ильза. Протестовать, разделяя судьбу — так это определила тетя Люси.

Высказав свои только что обретенные взгляды, Ирэна вышла из комнаты, и ей незачем было стоять за дверью и слушать, что делает сестра. Она и сама знала, что та, прорыдав некоторое время с сухими глазами, сядет за дневник, чтобы — как всегда, когда что-нибудь выходило не по ее, — торопливым почерком записать свои жалобы и излить таким образом свой гнев.

Похоже, что это голос Магды, думает Янпетер Хеллер, ведь, кроме нее, некому отвечать сперва в коридоре, а потом в комнате Пундта на вопросы, которые равнодушно задает скрипучим голосом некий господин Ворчун.

И, оторвавшись от чтения, он невольно прислушивается к звукам, доносящимся из комнаты Пундта — шаги, скрип никогда не смазываемой дверцы шкафа, — пока у него как-то само собой не складывается убеждение, что рядом происходит что-то необычное. Что это, открывают чемодан? Не похищает ли научный соперник труд Пундта о происхождении алфавита? Хеллер уже ерзает ногами по коврику, чтобы найти ботинки, и после нескольких попыток влезает в них, вот он уже стоит возле кровати и снова прислушивается, но так как ничего не проясняется, бесшумно выскальзывает в коридор, собираясь внезапным своим появлением в комнате Пундта застигнуть непрошеного посетителя на месте преступления, однако как раз тут неплотно притворенная дверь распахивается перед ним, и он сам стоит, ослепленный и захваченный врасплох.

Первое, что он видит, это две жестяные бляхи на ремешках, и, прежде чем успевает сообразить что к чему, уже слышит от Магды объяснение этого визита:

— Ужас-то какой, они напали на господина Пундта и хотели его утопить, кинули в лодку и пустили по Альстеру.

Хеллер кивает обладателям блях и считает, что им совершенно незачем представляться, произнося: «Уголовная полиция». Не дожидаясь приглашения, он заходит в комнату Пундта.

— Вы коллега потерпевшего? — спрашивает одна из блях.

— С господином Пундтом что-то случилось?

— Да уж точно, случилось. Совершенно случайно наряд речной полиции оказался как раз в том месте, так же случайно полицейские заметили плывущую по течению лодку, и только благодаря всем этим случайным совпадениям удалось спасти человека, который был без сознания.

Хеллер, не глядя, пытается нащупать рукой стул, который ему услужливо пододвинули, а усевшись, просит еще раз рассказать — поподробнее, — как благодаря случайным совпадениям коллеге Пундту посчастливилось выбраться в темноте из коварного Альстера. И чем дольше он слушает, тем больше слабеет охвативший его поначалу ужас, не может не слабеть, потому что употребляемые в рассказе казенные слова и обороты становятся своего рода завесой, скрывающей суть инцидента за канцелярской деловитостью протоколов следствия, которые печатают двумя пальцами на пишущей машинке… Исходя из чего нападение в целях грабежа не может быть достоверно доказано… Установлено время преступления… Результаты экспертизы отпечатков пальцев… Вследствие отсутствия наличия свидетелей… А теперь вам надлежит, вы должны, вы не можете обойти молчанием все факты, проясняющие хоть какие-то обстоятельства, связанные с этим делом.

Что спрашивает такой человек, как Хеллер, после изнурительного допроса? Он спрашивает:

— Скажите, а в состоянии ли господин Пундт после всего происшедшего говорить?

Одна из блях отвечает:

— Потерпевший может подвергнуться лишь краткому допросу, если вы это имеете в виду.

20

Рита Зюссфельд выскакивает из-за стола, за которым они завтракают; на ходу вонзая желтые зубы заядлой курильщицы в половину булочки, намазанной маслом, она объясняет свой поспешный уход тем, что ужасно опаздывает; вбегает в кабинет, хватает кожаный портфель, вытряхивает его содержимое прямо на пол, чтобы выбрать среди разлетевшихся бумаг записи, необходимые для обоснования сделанного ею выбора, к этому присоединяет заметки, найденные в завалах на письменном столе, — и все это она делает с куском булки, торчащим изо рта, словно мертвая добыча в пасти хищника.

А Янпетер Хеллер, прислонив свой портфель к ножке стола, уже во второй раз заверяет горничную Магду, что непременно передаст господину Пундту от нее привет и пожелания скорейшего выздоровления; при этом он не отрывает глаз от газеты, которая и сегодня снова под крупными заголовками повествует о Чарли Гурке, рассказывая среди прочего историю о том, как этот спортсмен, несмотря на предлагавшийся ему аванс в шестьсот тысяч марок, отказался уехать в Италию, ибо считал, что его место среди старых друзей, среди тех, с кем он разделил радость стольких побед и горечь поражений.

После попытки закурить, тыча зажженной спичкой в булочку, Рита Зюссфельд подчеркивает громадным красным карандашом сперва отдельные фразы, а потом ставит на полях огромные, размером во всю страницу, восклицательные знаки, но и этого ей кажется мало, и она принимается искать зеленый карандаш, но не находит его. Зато во время этих поисков у нее спускается петля и на втором чулке, однако она этого не замечает.

Когда молодому педагогу сообщают, что вызванное такси прибыло, он, напевая, поднимает с пола портфель, но направляется к двери не прямо, а идет в обход, чтобы молча прижать Магду к угловому столику, и так же молча, но целенаправленно касается указательным пальцем ее завлекательной груди, на что она, видимо, считая этот жест таким же обычным, как слово «привет», говорит:

— Ну, пока.

Рита Зюссфельд выскакивает на улицу — как, впрочем, всегда — в расстегнутом пальто, садится в машину, рывком трогается и, поворачивая дважды направо по строго установленной системе, подъезжает к недавно открывшейся центральной больнице и останавливает машину под знаком, запрещающим стоянку даже каретам скорой помощи. Зато ей достаточно пролезть под что-то вроде шлагбаума, чтобы оказаться у фруктового магазина, где она просит — Хеллер, наверно, явится с цветами — положить ей в корзинку виноград, бананы и яблоки.

Хеллер и не пытается ответить на те шутливые вопросы, которыми не в меру прыткий шофер развлекает не столько его, сколько самого себя; он не в силах выдавить из себя даже смешка, когда шофер ему признается в том, что готов быть змеей, только бы не мыть холодной водой подмышки. Так как Хеллер предвидит, что Рита явится с цветами, он просит остановиться на минутку перед фруктовым магазином, чтобы купить виноград, бананы и яблоки и два хрустящих пакета сушеных фруктов.

Рита Зюссфельд стучит каблуками по каменному полу огромного, с голыми стенами приемного покоя, и, так как привратник, как она полагает, удрал от пяти одновременно звенящих телефонов, она обращается к молоденькой ученице медсестры, по всей видимости таиландке, с вопросами: не здесь ли мужское отделение, нет ли здесь другого приемного покоя и, наконец, в какой именно палате находится директор Пундт, Пундт — через «дт»? Девушка подымает руки, поворачивает к Рите Зюссфельд ладони, складывает подвижные пальцы в подобие цветочных чашечек, которым надо бы тянуться к солнцу, и приветливо качает головой.

Замешкавшись на пороге, так, что дверь стукнула его в спину, Янпетер Хеллер выходит из туалета, и тут до него доносится из привратницкой радостный возглас. Улыбаясь, он неуклюже двигается навстречу Рите Зюссфельд, которая, прежде чем пожать ему руку, успевает пробормотать какие-то извинения, а он тем временем повернул свои пакеты, чтобы Рита могла прочесть написанные на них советы: «Ешьте побольше фруктов, и будете здоровы». Уж если это не поможет!

— Итак, наш пациент лежит в палате четыреста три, — говорит Хеллер, — и ему как будто стало получше. Вы волнуетесь?

— Немного.

Они поднимаются на лифте, который отмечает каждый этаж благозвучным звоном и, не сотрясая, мчит их наверх, с ними вместе поднимается санитар, темнокожий человек гигантского роста, скорее всего из племени массаи, на их вопрос о том, где находится палата четыреста три, он несколько раз повторяет: «Thank you, thank you»[20]. При этом кланяется, а в руках у него открытый ящик из пластмассы с множеством электрических бритв. Это, должно быть, уже четвертый этаж: пустой коридор, пол, поглощающий звуки. На стенах застекленные акварели, изображающие лекарственные растения: зверобой, очанка, терн, ромашка. Палата четыреста три оказывается пустой, хлопают распахнутые створки окна, декоративно, хотя и зловеще раздуваются шторы — уж не выбросился ли Пундт из этого окна? Это, конечно, трудно предположить, но все же надо бы узнать у дежурной сестры. Ее, естественно, нет на месте, зато у стола с чашками и дымящимся чайником сидит практикантка.

— Мсье Пундт? Да, он у нас, но нам пришлось его перевести в другую палату, потому что он жаловался на отопление.

Теперь уже сомнений быть не может, в палате четыреста семнадцать лежит Валентин Пундт.

— Постучите.

— Постучать?

И они вместе отворяют дверь: вот он, вот он.

Несмотря на повязку, они узнают его, да, это Валентин Пундт, но опухший, зелено-желто-синий, его скрещенные руки торжественно покоятся на одеяле. Трудная минута встречи. Он делает какой-то неопределенный жест, выражающий одновременно беспомощность и радость. Вы, конечно, такого не ожидали. Я, впрочем, тоже.

Передавая ему все, что принесли, они обрушили на него целый ворох вопросов: «Как это могло случиться? Как это было? Почему именно с вами?» Недопустимо, чтобы такое происходило посреди города, считают они, и никак не могут достаточно красноречиво выразить по этому доводу свое недоумение, свое возмущение, полную невозможность поверить в такое. Они требуют, чтобы он рассказал, как было дело, но слушают его не слишком внимательно, сидя по обе стороны его кровати, они настаивают, чтобы он рассказывал не в общем виде, а во всех подробностях, однако то, что Пундт говорит, их не удовлетворяет. Их интересует скрытая причина этой истории, ее тайное основание, словно это так легко понять.

— Гм… все было очень просто, — говорит Пундт. — Я услышал крики, хотел прийти на помощь, а последствия вы сами видите.

Он теребит одеяло, оглядывает то, что они принесли, смеется, когда обнаруживает сушеные фрукты, благодарит и признается своим коллегам, что глоток «Кукареку», может, и не поднял бы его на ноги, но был бы сейчас как нельзя более уместен.

Потом они, словно сговорившись, принимаются утешать Пундта, рисуют ему, чтобы подбодрить, возможность куда худшего исхода, наперебой заверяют его, что они «верят, надеются, убеждены, что все это пройдет, не может не пройти, и рано или поздно все мы снова… а эти подонки, вся эта плесень…» и так далее, и тому подобное.

Первым, кто у постели больного заговорил о деле, был Хеллер:

— Знаете что, господин Пундт, чем больше я думаю, чем точнее стараюсь оценить то, что с вами произошло, тем тверже у меня складывается мнение: почему не вы? Почему не взять ваш поступок за образец поведения, достойного подражания? Под такой шапкой: тот, кто приходит на помощь, должен быть готов к неприятностям. Что вы скажете?

Пундт с серьезным видом отказывается резким движением руки, он как бы обрубает этот вопрос.

— Нет, дорогой коллега, так вы со мной все же не поступите!

Рита Зюссфельд поддерживает его соображением, что эту историю еще надо написать. Ее замечание производит благотворное действие — оно помогает Хеллеру и Рите расслабиться. Они вдруг обнаруживают, что сидят в напряженных позах, и пересаживаются с края кровати на стулья — стулья из металлических трубок, на которых так и хочется раскачиваться.

Где портфели с записями? Что выражает лицо Пундта? Прилично ли в этой палате, когда их коллега в таком тяжелом состоянии, приступить к голосованию? Либо, наоборот, именно сейчас это и надо? Мыслимо ли вообще себе представить, что он сделал выбор, что он в силах его обосновать? Но как, как можно поднять этот вопрос, когда Пундт лежит с пустыми глазами, весь обращенный в себя — огромная, плотно спеленутая бинтами северогерманская мумия.

В то время как они на него смотрят и, желая проявить предельную чуткость, ищут предлог, чтобы начать важный разговор, Пундт думает про себя: «Да, я еще раз все это напишу, с теми же таблицами, с таким же делением на главы. Итак: праматерь алфавитов, развитие от финикийского алфавита к древнееврейскому. Великое странствие алфавита: возникновение монгольского алфавита из позднесирийского. Иероглифическое, узелковое, ребусное письмо: я снова напишу их историю, как только это будет возможно, как только они меня отпустят домой».

Он распрямляется. Его широкая грудь вздымается, кажется, что она увеличилась в объеме, от него словно исходит какая-то грубая сила, и, глядя прямо перед собой, не выразив даже никакого сожаления, старый учитель сообщает, что с этой минуты он выходит из их компании. Он все тщательно взвесил, он отдает себе отчет во всех последствиях, но решение его окончательно.

«Да, если выяснится, что рукопись безвозвратно потеряна, а это, собственно говоря, и так уже ясно, я напишу ее заново», — думает Пундт.

После такого заявления невозможно усидеть на месте; они подходят вплотную к кровати, просят разрешения закурить и, прищурившись, разглядывают Валентина Пундта, который явно ослабел после этой речи и лежит, бессильно вытянув ноги. Рита Зюссфельд первая отвечает на заявление Пундта:

— Не может быть, чтобы это было ваше последнее слово, — говорит она, — особенно теперь, когда мы почти достигли цели.

И еще она говорит:

— Если я не ошибаюсь, то после всей проделанной работы нам остается лишь пустая формальность. Мы остановимся на чем-то и забудем все потраченные усилия.

И еще:

— Мы прекрасно понимаем, дорогой господин Пундт, что в вашем состоянии естественно принять такое решение, и потому твердо надеемся, что вы откажетесь от него, как только вам станет лучше. Рассчитывайте на полное понимание с нашей стороны.

Старый учитель кивает, кивает даже с благодарностью, но в их молчании ему слышится призыв объяснить причины своего решения.

— Вы удивитесь, — говорит Хеллер, — как быстро мы сможем прийти к единому решению, когда обстоятельства этого потребуют. Ведь у каждого из нас уже есть готовое предложение, может, попробуем?

«А ведь второй экземпляр главы об иероглифическом письме должен быть дома», — думает Пундт и уже прикидывает, где его надо искать.

— Прошу вас, поверьте, мое решение никак не связано с моим теперешним состоянием, — говорит он.

«Глава о происхождении силлабического и фонетического письма лежит в чемодане, в гостинице…»

— Оно не связано с болями, которые, несомненно, пройдут. Мое решение имеет принципиальный характер: я понял, я не тот человек, который вправе рекомендовать другим примеры для подражания. Я, если хотите знать, оказался для этого дела непригодным.

— А мы? — спрашивает Хеллер. — Разве мы более пригодны? Мы что, обладаем какими-то особыми качествами, необходимыми для такой работы?

— А это уж я предоставляю вам самим решить, — говорит Пундт. — В моем же случае… Мой личный опыт говорит против меня.

«Введение было озаглавлено: „О чем мне рассказала бирка“. Так я его и снова назову», — думает Пундт.

Неужели Хеллер считает, что может переубедить Пундта? Он напоминает ему о его прежних высказываниях; он ссылается на его, Пундта, утверждение, что живые примеры нужны, и дает понять, что не кто иной, как Пундт, убедил его, Хеллера, в необходимости этой темы. И вдруг такой поворот? Выйти из упряжки? Отказаться от работы, почти уже завершенной?

Пундт, которому эти вопросы кажутся чересчур резкими, защищается, как может, и просит его простить.

— Поймите меня правильно, я хочу сказать, что по-прежнему убежден в необходимости с педагогической точки зрения указывать на образцовые поступки, но я также убежден и в том, что лично я не имею права предлагать какой-то определенный пример. У меня нет права что-либо рекомендовать;

— Почему? — спрашивает Хеллер.

На что директор Пундт отвечает с выражением горькой задумчивости:

— Врачи и учителя могут ошибиться лишь один раз, и даже это может стать непоправимым. Во всяком случае, мои ошибки вышли за границы допустимого, и я не знаю, смогу ли я справиться с их последствиями. Теперь вы понимаете, почему я больше не рискую давать какие-либо рекомендации?

«Но кто же нарисует мне таблицы так аккуратно, как это сделал тогда Харальд? Ведь у него графическое развитие букв, во всяком случае самых древних форм Востока и Запада, становилось самоочевидным…»

— Выходит, грош нам цена, — говорит Рита Зюссфельд, — и вся наша возня с биографией Люси Беербаум пойдет псу под хвост. А может быть, вы, господин Пундт, великодушно разрешите нам использовать ваше имя, при этом вы, конечно, должны быть совершенно уверены, что наш выбор не будет противоречить вашим убеждениям. Ведь, что ни говори, мы втроем считаемся составителями, мы втроем взялись за эту работу.

Пундт качает головой. Кажется, он ожидал это предложение и, когда Хеллер спрашивает, согласен ли он посмотреть текст, как только будет сделан окончательный выбор, и тем самым дать свое благословение, он в знак отказа прикрывает глаза.

— Нет, — говорит Пундт, — здесь полумеры не годятся. Даже если вы остановитесь на одном из моих вариантов, я не считаю себя вправе поставить под ним свое имя.

«Я ни на что не претендую, главы о каролингской строчной букве и господстве росчерка были уже опубликованы; да, что и говорить, написать книгу во второй раз будет легче».

Ну, и что же дальше? А дальше входит сестра-практикантка с чашкой чая, поправляет подушки, кладет на глазах у господина Пундта три куска сахару в чашку и, указав на большие наручные часы, туго стягивающие ее запястье, приветливо предупреждает:

— У господин Пундт должен быть покой, прошу вас. Вы есть родственники господин Пундт?

— Безусловно, — отвечает Хеллер, — родственники по судьбе, если вы понимаете, что я имею в виду.

Итак, что же дальше? Отказаться, бросить все, разойтись? Может быть, послать телеграмму в издательство этому настырному господину Дункхазе: «Разошлись выборе примера подражания благодарностью отказываемся задания»? И еще одну — старшему советнику Коху: «Работа над хрестоматией приостановлена отсутствием примера за который можем нести ответственность»? Что же еще остается, раз Валентин Пундт сам себя бесповоротно дисквалифицирует?

— Надеюсь, еще нет четверти одиннадцатого? — вдруг спрашивает Рита Зюссфельд, а когда Хеллер односложно сообщает ей, что уже двадцать пять минут одиннадцатого, она в панике собирается убегать: дело в том, что на половину одиннадцатого назначено торжественное вручение премии Цюлленкоопа, а она — член жюри, да к тому же премию получает ее кандидат, поэтому ей необходимо там быть, да ей просто невозможно там не присутствовать.

— Извините меня, дорогой господин Пундт, желаю вам скорейшего выздоровления, так или иначе я дам вам о себе знать.

Пундт не имеет ничего против ее ухода, он уже с облегчением понимающе ей кивает, и не только ей, но и Хеллеру, который, однако, еще не высказал своих намерений, а скорее растерянно переводит взгляд с одного на другого и даже спрашивает в конце концов:

— А мне что делать?

У Риты Зюссфельд есть на это ответ: он может, даже должен проводить ее, потому что им ведь надо вместе найти какой-то выход.

— Попрощайтесь с господином Пундтом и пошли со мной.

Хеллер протягивает руку Пундту, но сам несколько удивлен своим жестом, потому что, видимо, собирался еще обрабатывать старого учителя, чтобы сломить его решимость, но тут Рита Зюссфельд его снова поманила, и он лишь говорит на прощанье:

— Что-что, а удивить нас вам удалось.

Как скованно, как неуклюже они еще раз кивнули ему, уже стоя в дверях. Они так торопились уйти, что не заметили скорбной складки у рта Пундта, его неподвижно лежащих вдоль тела рук, его застывшего взгляда, устремленного куда-то вдаль, поверх них.

Что теперь?

В коридоре, в лифте, в приемной — повсюду Хеллер говорил только об одном: он хотел знать, какие истинные причины привели Пундта к его решению.

— Можем ли мы удовлетвориться тем объяснением, которое он нам дал? Не должны ли мы заставить его раскрыть нам все до конца?

— Нет никаких других причин, господин Хеллер. Пошли, нам одним придется теперь со всем справиться, — говорит Рита Зюссфельд, потом повторяет эту фразу и ведет его к машине. С полным безразличием вынимает она извещение о штрафе, прижатое «дворником» к ветровому стеклу, и, даже не взглянув, сует его в карман пальто.

— Садитесь, господин Хеллер, я никогда не запираю машину, потому ее и не крадут.

Краткое обсуждение маршрута, будто подготовка операции в генштабе, а затем начинается — поворот направо и снова направо, какая-то оголтелая езда, постепенно приближающая их к музею, где в Малом зале должно происходить вручение премии Цюлленкоопа.

— Мне-то ясно, — говорит Рита Зюссфельд, — что после всей проделанной работы я не откажусь от нашей затеи. Кроме того, в моей сумке лежит готовое предложение. Хеллеру тоже есть что предложить, он сделал окончательный выбор и продумал аргументы для его защиты, но теперь, когда Пундт выбыл из игры, ему стало как-то не по себе.

— Странно, пока он был с нами, он был для меня только помехой, а теперь мне его не хватает.

— Если вам уж так необходимы помехи, — говорит Рита Зюссфельд, — то, надеюсь, в этом отношении я смогу вам его заменить.

— Значит, мы продолжаем?

— Я сообщу господину Дункхазе, как обстоят дела.

— А я посвящу в наши обстоятельства старшего государственного советника Коха.

— Выходит, наша хрестоматия будет иметь только двух составителей.

— По этому поводу есть возражения?

— Не вижу, какие тут могут быть возражения. Мы приступим к делу, как только кончится эта церемония.

Прямо в гардероб Рита Зюссфельд въехать, конечно не может, но, подпрыгнув, ее машина взбирается на тротуар и даже одним колесом оказывается на ступеньке соседнего подъезда.

— Тут мы можем стать, верно?

И она уговаривает Хеллера спокойно оставить все свое добро в машине — и плащ, и портфель; предосторожности ради они ее не запрут.

— Пошли, наверно, там уже началось.

Вот, а теперь надо приоткрыть дверь зала так, чтобы она не заскрипела; впрочем, они не привлекают к себе ни порицательных, ни враждебных взглядов публики, которая невнимательно слушает, оратор не прерывает своей речи, чтобы наказать их немилостивым молчанием, они скорее незаметно проскальзывают в полутемный зал, пробираются в первый ряд, зарезервированный для сотни почетных гостей, но оказавшийся в итоге почти пустым. Они находят два места рядом возле среднего прохода, прямо перед кафедрой.

С кафедры раздается голос, старческий голос, этакий блеющий фальцет, но очень радостный, каждая фраза звучит, как торжествующий клич, как веселый удар хлыста. Речь идет о долгой, можно сказать, древней традиции, о добродетелях, цветущих только красно-белым, то есть ганзейским цветом, и неповторимых, как доказывает голос с кафедры, вернее, лысый, хрупкий старичок, появившийся теперь рядом с кафедрой, доказывает, ссылаясь на своего деда, обладавшего, помимо присущей всем гамбуржцам купеческой отваги, и мудростью, выразившейся в его любимой поговорке: «Бери и давай».

— Это Цюлленкооп собственной персоной, — шепчет Рита Зюссфельд Хеллеру, — он основатель этой премии.

Удачливый, отважный торговец соевыми бобами, как его дед и отец. Старик этот, одержимый идеями традиций, в один прекрасный день решил, что и в других областях надо способствовать отваге и выдающимся свершениям, поэтому он основал фонды не меньше чем четырнадцати различных премий, в числе которых есть премия за лучшую работу по лечению респираторных заболеваний, так же как и за искусство вести парламентские дебаты.

— У Гамбурга не только есть свои традиции, он сам — традиция, — триумфально вещает с трибуны дед, — и притом неповторимая, м-да. Так вот, чтобы она не была искажена и опошлена, я и учредил эту премию, ибо известные достоинства нашего города не должны быть утрачены, м-да, потому что они еще и сегодня, — при этом прозрачный жалкий кулачок значительно вздымается в воздух, — придают нам и величие и значение.

— Замечаете? — шепотом спрашивает Хеллер, и Рита Зюссфельд, склонившись к нему, отвечает:

— Еще бы!

Хеллер оборачивается, обводит взглядом зал, публики в нем меньше, чем он предполагал, и лица присутствующих выражают не свойственную городу отвагу, а усталую покорность — аудитория даже поражает полным отсутствием энтузиазма. Старика Цюлленкоопа награждают теплыми, но умеренными аплодисментами; будто все хлопают одной рукой, думает Хеллер и сам вроде бы собирается зааплодировать, чтобы наконец сманить с трибуны этого резвого оратора, однако дело обходится без его помощи; два зятя Цюлленкоопа неуклюже подхватывают старца под руки и уволакивают вниз.

Музыка? Может быть, Брамс? Либо — как излюбленная интерлюдия — Гендель? Но музыки нет, потому что Цюлленкооп перевел гонорар, который должны были получить музыканты, на премию за лучший труд по охране окружающей среды.

— А вон Анкер Каллезен, — шепчет Рита, — председатель нашего жюри.

И тот, на кого она указала — выгнутая спина, пятнистое лицо, красный пиджак, манеры циркового дрессировщика лошадей, он даже на трибуну выходит, словно въезжает верхом на коне, — докладывает о работе жюри. Задача, не правда ли, заключалась в том, чтобы из ста двадцати двух полученных рукописей выбрать лучшее сочинение на тему «Гамбургская традиция». Стараниями жюри — он так и сказал «стараниями» — работа эта выполнена с предельной степенью ответственности, с ориентацией на самые строгие требования, а количество трудов и их высокий уровень поистине достойны удивления и доказывают, сколь популярной стала эта премия; после просеивания сквозь крупное сито осталось пятнадцать работ, сквозь мелкое — три, и лишь тайное голосование определило победителя, чей труд под псевдонимом был посвящен анонимной благотворительности в Гамбурге. Жюри считает, что это образцовое исследование отвечает всем требованиям темы, поскольку оно обнаруживает и описывает чисто гамбургскую добродетель: давать анонимно, помогать незаметно, творить добро, не обнаруживая себя.

Сидящие в зале гамбуржцы согласны, они негромко аплодируют, все, кроме Хеллера, который занят совсем другим: он пытается понять причину нарастающего волнения Риты Зюссфельд и угадать, кому адресованы ее тайные, какие-то сообщнические приветственные жесты — незаметные знаки рукой, направленные в одну и ту же сторону. Трудно допустить, что ее приветы обращены к неуклюжим зятьям господина Цюлленкоопа. Тогда, может, к человеку, который сидит за ними? Но тут Анкер Каллезеп решил, что настал момент назвать — для тех, кто еще не в курсе, — имя лауреата. Это отнюдь не новое имя, напротив, в кругу специалистов этого ученого весьма ценят как автора нашумевшей книги «…А ковчег все-таки поплыл», да, пожалуй, и широкая читающая публика с ней знакома, одним словом, про нового лауреата Хайно Меркеля никак не скажешь, что он личность неизвестная. А теперь он просит Хайно Меркеля встать, подойти к трибуне и сказать, если возможно, несколько слов.

— Хайно Меркель? — спрашивает ошеломленный Хеллер, но Рита Зюссфельд с такой горячностью и упорством аплодирует, что не слышит его вопроса, она вскакивает с места и не только продолжает неистово хлопать, но и явно желает привлечь к себе внимание лауреата. Не все, но почти все зрители поднялись со своих мест, чтобы стоя приветствовать Хайно Меркеля, пока тот идет по проходу и, вконец оробев, с излишней поспешностью дважды кланяется, затем нехотя поднимается на трибуну, перебирает листочки, которые держит в руках, складывает их по порядку, проводит по ним ладонью, причем всем присутствующим — даже его врагу во втором ряду — становится ясно, что он вовсе не упоен своим успехом, а лишь с трудом терпит его. Ему хотелось бы поскорее начать говорить, отгородиться от всех подготовленным текстом, ускользнуть от вопросов, посверкивающих в стеклах направленных на него очков, но ему приходится сперва выслушать решение жюри, получить диплом и чек и неоднократно пожимать руки, позируя фотографам.

— Вы разве не член жюри? — спрашивает Хеллер, на что Рита Зюссфельд отвечает:

— Почему вы спрашиваете? По-моему, я вам говорила… Послушайте, что он сейчас скажет.

Итак, Хайно Меркель благодарит жюри, благодарит учредителя премии, благодарит присутствующих, не поднимая на них глаз; он признается, что писал свое исследование, и в мыслях не имея получить за него премию. Не общественный интерес, а скорее личное любопытство подвигнуло его на эту работу, исключительно для самого себя пытался он разобраться в сути явления, именуемого «анонимной благотворительностью в Гамбурге»; он счастлив, что результат его труда получил высокую оценку, и так далее.

— Он впервые получает премию, — шепчет Рита Зюссфельд, — и он ее заслужил.

Склочный старик во втором ряду, который все время что-то неодобрительно бормочет — Хеллер видит в нем личного врага лауреата, — роняет палку, и она с громким стуком падает на паркет. Старик решительно не обращает внимания на глухой ропот неодобрения и продолжает свой вздорный комментарий.

Лауреату нет нужды доказывать ни своей радости, ни своего волнения, ни своего смущения — все это без того видно. Поскольку к нему была проявлена такая благосклонность и его работа так высоко оценена, ему, быть может, разрешат сделать несколько замечаний, особенно ему хотелось бы остановиться на специфической гамбургской щепетильности. В чем она проявляется? Ведь и в других местах тоже зарабатывают деньги, и нередко немалые, но нигде в мире не развилась такая уж щепетильность, чтобы стыдиться больших доходов. А это значит, по его мнению, что в этом городе у всех есть особый традиционный нюх, помогающий в случае чрезмерных прибылей откупаться добровольно взятыми на себя обязательствами перед обществом…

Протест! Враг во втором ряду заявляет протест, но Хайно Меркель его не слышит и разрешает себе, поощряемый робким смехом, продолжать свое рассуждение. Акулы, говорит он, широко распространены повсеместно, но нигде, кроме нашего города, они не стремятся так к тому, чтобы, схватив добычу, тут же получить отпущение грехов. Как они это делают? Очень просто: создают благотворительные фонды. А чтобы никто не напал на акулий след, фонды эти анонимны.

— Неслыханно! — кричит враг во втором ряду и злобно стучит палкой по паркету, а потом снова выкрикивает, уже погромче: — Все мы в этом городе протестанты!

Люди в зале забавляются и хлопают Хайно Меркелю, который уже совсем справился со своей изначальной скованностью и теперь утверждает, что и в других местах тоже творят добро, вот, скажем, в Америке, где каждый колбасный фабрикант считает своим долгом основать в день своего шестидесятилетия какой-нибудь фонд. Но при этом его имя, словно огромный парус, надутый ветром, видно издалека, не правда ли, и выходит, что доброе дело мчит доброго человека в гавань хорошей репутации. А о чем свидетельствует, хотелось бы спросить, добрый поступок, который свершается в безвестности?

— О скромности, — выкрикивает в это время враг, — о достойной уважения деликатности, если вам это так приспичило узнать!

Эти слова Хайно Меркель услышал, он запинается, нерешительно посмеивается, а потом вслух оценивает смысл сказанного и заключает: с одной стороны, верно, скромность, достойная уважения деликатность. Но, с другой… Разве от доброго дела, сделанного тайно, не возникает чувство, что кто-то хочет очистить свою совесть, оставаясь при этом в тени? Недаром говорят, что благодарность оборачивается ненавистью. Одним словом, утверждает оратор, если дающую руку никто не видит, ее нельзя укусить. Таким образом, вполне оправдано предположение, что анонимность благотворительных фондов объясняется желанием избежать укусов.

Враг Хайно Меркеля расценивает этот конечный вывод как «неслыханный», он восклицает несколько раз «неслыханно» и демонстративно шествует через весь зал к выходу, его сопровождают явно неодобрительные хлопки; он уходит под смешки присутствующих.

— Чувствительный враг, — шепчет Хеллер, но Рита Зюссфельд делает отрицательный жест:

— Это Вильгельм Вандерклют, его в городе все знают.

Он взял себе на откуп историю Гамбурга.

И Рита Зюссфельд кивает Марет, сидящей в середине зала, вид у нее строгий, она внимательно слушает, кажется, что в ее глазах таится предупреждение. Предназначено ли оно Рите Зюссфельд? Из-за ее чересчур поспешных и громких аплодисментов? Из-за того, что она афиширует свой восторг? Марет и здесь сохраняет присущий ей скепсис, она довольно сдержанно отвечает на приветствие сестры и тут же снова поворачивается к Хайно Меркелю. Не повышая голоса, он продолжает говорить и переходит к разоблачениям, которые, к его великой растерянности, приветствуют сдержанными аплодисментами. Возможно, именно потому он говорит все тише и тише, что каждый компрометирующий факт вызывает новый взрыв веселья. Хеллеру даже кажется, что оратор постепенно теряет мужество и что он, видимо, опускает целые абзацы своей рукописи, так быстро он переворачивает страницы.

— Вот почему я думаю, что анонимные благотворительные фонды являются чисто гамбургской спецификой. Давайте же порадуемся, что есть на земле место, где каждая удачная сделка сама по себе напоминает об обязательствах по отношению к обществу. Так восславим же город, в котором стало традицией облегчать свою нечистую совесть, пусть даже тайно.

Хайно Меркель поклонился, собрал свои листочки и покинул трибуну, а присутствующие, еще настроенные на продолжение веселой головомойки, сидят, откинувшись на спинки кресел, не в силах осмыслить, что все уже кончилось. Лауреату не пришлось стоять незащищенным перед аплодирующим залом, он успел спуститься вниз, и его окружили поздравляющие: учредители и близкие.

Хеллер протискивается сквозь толпу, чтобы тоже его поздравить, и слышит, как старик Цюлленкооп благодарит Меркеля за речь, которая, как он заверяет, абсолютно в его вкусе.

— Ну и задали же вы нам перцу, дорогой, просто великолепно! Поверьте, за последнее время мне ничего подобного не довелось слышать!

Цюлленкооп тут же приглашает лауреата погостить в его охотничьем домике в Австрии, пострелять глухарей или, на крайний случай, поудить форель в ручьях, прозрачность которых он гарантирует. Но это они обсудят во всех подробностях на банкете. Хеллер протискивает свою руку между двумя черными пиджаками и понимает, что Хайно Меркель пожимает его ладонь, толком не зная, кому она принадлежит, но потом лауреат все же его обнаруживает, за руку подтягивает к себе и, хотя это минута его торжества, тихо спрашивает:

— Ну, как наш живой пример? Уже выбрали?

Хеллер медленно качает головой.

— Возникли новые трудности, — говорит он. — Господин Пундт отказался.

— Люси Беербаум, так сказать, еще котируется?

— Да, и она лидирует среди других претендентов. Так или иначе, но сегодня решение должно быть принято.

Хайно Меркель неожиданно подходит к Анкеру Каллезену, председателю жюри, о чем-то тихо с ним беседует, несколько раз указывая глазами на Хеллера и, видимо, договорившись, возвращается с довольным видом и просит Хеллера принять участие в банкете.

— Быть может, мне удастся вам помочь, господин Хеллер, есть еще кое-какие обстоятельства, не вполне проясненные, и, так как именно я предложил вам кандидатуру Люси Беербаум, я чувствую себя обязанным рассказать вам все до конца. Надеюсь, вы порадуете меня своим присутствием.

— А госпожа Зюссфельд? — спрашивает Хеллер.

— Само собой разумеется, она тоже будет, — отвечает Хайно Меркель.

21

Сидеть вдвоем в конференц-зале, друг против друга, в напряженно торжественных позах, под экзотическим оружием на стене и вести беседу через огромный раздвинутый палисандровый стол настолько нелепо, что они кажутся себе почтенной английской четой — скажем, губернатор с супругой, которым разделяющее их расстояние дает основание время от времени осведомляться о самочувствии друг друга.

Поэтому Хеллер предлагает перейти к нему в комнату, где, правда, не безумно жарко, но зато уютно, и там ему уже не раз удавалось сосредоточиться.

Итак, они, видимо никем не замеченные, поднимаются в комнату к Хеллеру, вешают влажные пальто на единственную вешалку, выкладывают из портфелей все бумаги на небольшой столик, для которого и лампа-то — чрезмерная тяжесть, и рассаживаются, как умеют: Рита Зюссфельд — на единственный стул, Хеллер — на край кровати. Крошечная фаянсовая пепельница, рекламирующая гамбургское крепкое пиво, стоит наготове. Чтобы не мешали кровельщики, которые то и дело лазают вверх и вниз, Хеллер задергивает шторы и зажигает свет. Итак, все приготовления для совместной работы сделаны. Кто же первым возьмет быка за рога?

Но не успели они еще закурить первую, необходимую для начала разговора сигарету, как в дверь стучат, причем весьма настойчиво, и, не дождавшись разрешения войти, в комнате возникает Магда; уперев свой взгляд в Хеллера, и только в Хеллера, она после чрезмерно затянувшейся паузы спрашивает, не угодно ли чаю. Нет, чаю не надо. Быть может, неопределенно говорит Хеллер, нм захочется выпить чаю, когда работа будет закончена, пока же они нуждаются только в том, чтобы им не мешали.

Может ли горничная после такого ответа уйти не обиженной?

— Похоже, — говорит Рита Зюссфельд, — что вами тут сильно интересуются.

— Не удивительно, — отвечает Хеллер. — В этом пансионе сейчас живут только урологи.

Как приступить к делу, предложить текст и подкрепить свое предложение всевозможными хвалебными оценками? Оба посмеиваются, оба уверяют друг друга, что они полны нетерпеливого ожидания, оба не исключают возможности, что остановились на одном и том же эпизоде.

— Что ж, начинайте.

— Я охотно предоставляю это право вам.

Снова раздается стук в дверь, на этот раз вялый, с паузами, и, даже после того как Хеллер раздраженно просит войти, проходит немало времени, прежде чем дверь отворяется.

— Ах, это вы, госпожа Клевер?

На пороге стоит хозяйка пансиона, как всегда слегка посапывающая, с дрожащими при каждом движении отвислыми щеками. Помимо обычно присущего ее лицу выражения брезгливой пресыщенности, оно выражает сейчас легкое смущение, а слова извинения звучат не очень доброжелательно:

— Прошу прощения, господин Хеллер, если я помешала вашей работе, но…

Что «но»? Тяжелые подвески на цепочке, сбившись, позвякивают, когда она широким жестом обводит стены комнаты.

— …Но здесь, в этом доме, — говорит она, — не принято вдвоем удаляться в комнату, а для работы мы предоставляем конференц-зал. Весьма сожалею, но у нас так заведено.

Это замечание, однако, не мешает ей с унылой приветливостью протянуть руку Рите Зюссфельд, а затем и Хеллеру ткнуть свою мясистую ладонь. Он растерянно пожимает ее, делая вид, что пропустил мимо ушей ее тираду, но потом все же с недоумением спрашивает:

— Вы возражаете, чтобы мы работали здесь, в комнате? Так вас надо понять?

— У нас это не принято, господин Хеллер.

Хеллер, помрачнев, раздергивает шторы, гасит свет, смотрит на свои бумаги.

— А известно ли вам вообще, госпожа Клевер, чем мы здесь занимаемся?

— Мы всегда придерживались этого правила, — устало отвечает госпожа Клевер.

— Хрестоматия, — говорит Хеллер. — Хрестоматия для молодых людей, которая должна им наконец открыть, в каком они мире живут.

— Мой муж неукоснительно придерживался этого правила. Именно поэтому для совместных работ мы предоставляем вам конференц-зал.

Она еще раз выражает свое сожаление, подчеркнуто-вежливо прощается и удаляется в уверенности, что инцидент исчерпан. Что ж теперь?

— Доставим ей удовольствие, — говорит Рита Зюссфельд, — давайте следовать ее этическим нормам. Спустимся вниз.

Взяв в раздражении бумаги и тетради да еще прихватив пальто, они перебираются в знакомый конференц-зал, весьма дурно настроенные, и раскладывают все на палисандровом столе, не переставая ощущать незримое присутствие Пундта.

— Здесь все чувствуют себя в безопасности, — говорит в бешенстве Хеллер, — я от вас, вы от меня, а госпожа Клевер от недремлющего ока общественности. Что ни говори, а для большинства людей воплощением всех опасностей является постель.

— Они отчасти правы, — говорит Рита Зюссфельд. — Может быть, пришло время заказать чаю с ромом?

— Нет, на банкете мы хорошо выпили. Что же нам снова заводиться?

— Да, круг замыкается.

Они перебирают бумаги, сверху — выбранные отрывки, а под ними — рукописные заметки. Что же у них осталось, что задержалось в педагогическом фильтре? Рита Зюссфельд сосредоточилась, она готова начать, но Хеллер все никак не может решиться, он все листает записи, накручивает на палец и без того вьющуюся бородку и вдруг просит еще ненадолго отложить окончательный выбор и объясняет почему. Все упирается в последнюю главу, он еще не прочел последней главы книги о Люси Беербаум, а на банкете узнал, что именно в этой главе, возможно, содержится то, чего им не хватает.

— Если мы прочитаем и последнюю главу, а господин Меркель мне это настоятельно рекомендовал, никто нас не сможет упрекнуть в том, что мы несправедливо обошлись с Люси Беербаум. Кроме того, мы в долгу перед ней самой, — говорит он, — после всего, что было.

Так согласна ли Рита Зюссфельд еще на краткое время отложить окончательное решение? Рита Зюссфельд согласна, и Хеллер пролистывает книгу, находит последнюю главу, облизывает губы и начинает читать вслух.

На восемьдесят второй день добровольного заточения у Люси снова поднялась температура, Иоганне удалось преодолеть все ее возражения и сомнения и позвонить доктору Паустиану. Тот обещал тотчас же приехать. Затем Иоганна пошла на кухню, вынула из вафельницы последние вафли, намазала их фруктовым мармеладом и понесла к тахте, где лежала Люси; ее бил озноб. Иоганна сказала, что доктор скоро будет, и накрыла Люси пуховым одеялом, воспользовавшись тем, что она была слишком слаба, чтобы протестовать. Иоганна подала ей вафли с фруктовым мармеладом, которые она просила, — от всякой другой еды Люси деликатно отказывалась, уверяя, что пища вызывает у нее отвращение, и даже теперь, когда Иоганна помогла ей приподняться и поставила перед ней тарелку с теплыми вафлями и вилкой разломила одну как раз по рельефному изображению сердца, Люси долго и нерешительно глядела на еду, пока не поддалась уговорам. Только раз поднесла она вилку ко рту, с усилием пожевала и отодвинула от себя тарелку.

— Не лезет в горло, извини, Иоганна, но я не могу.

— Но вы же сами сказали, что вафли — ваше любимое блюдо, еще с детства.

— Может, в один прекрасный день так оно снова и будет.

Иоганна больше не упрекала ее, как в первые дни, поговорила теперь с Люси каким-то надсадно-жалобным тоном. Все так же жалобно причитая, она принялась готовиться к приходу врача. Надо было вытереть у Люси испарину со лба, с шеи и капельки пота, выступившие на верхней губе. Причесать ее? Иоганна не решилась коснуться гребнем ее влажных волос. Она только слегка поправила их пальцами и разобрала спутавшийся пробор. Что еще? Иоганна встряхнула пуховое одеяло, потом унесла на кухню тарелку с несъеденными вафлями и занялась собой, чтобы в достойном виде встретить доктора Паустиана: сняла фартук, переобулась, поправила, думая о неразговорчивом враче, шпильки в пучке и засунула чистый носовой платок за обшлаг рукава.

Она сидела со сложенными руками возле тахты, и ей казалось, что Люси все еще не сознает необходимость визита доктора Паустиана, поэтому она снова начала перечислять разные доводы.

Хотя доктор Паустиан не был у них уже несколько месяцев, Иоганна по звонку догадалась, что это он пришел: доктор едва нажал кнопку, но не услышать звонка было невозможно — так звонит человек, привыкший, что его ждут. И на этот раз Иоганна не расслышала его приветственной фразы, а ее попытку задержать его в холле и заговорщицки с ним поговорить он пресек тем, что с непроницаемым лицом прошел мимо нее к вешалке, сам снял пальто и повесил на плечики.

Конечно, он не стал ждать, чтобы Иоганна провела его к больной, он сам отворил двери и, увидев Люси, с упреком покачал головой, словно ее болезнь была враждебным выпадом против него. Он как бы говорил: разве это допустимо? И еще: что это мы снова натворили? — так что его пациент должен был испытывать угрызения совести. Качая головой, подошел он к тахте, опустил на пол свой саквояж, вытащил из-под одеяла руку Люси и зажал ее между своими ладонями. Люси уже улыбалась так, как он хотел, и ничего не могла сказать, кроме:

— Я сожалею, дорогой, что мы вас потревожили, но…

Доктор Паустиан качал головой, ладно, мол, ладно, весь мир доставляет нам одни заботы, так почему же вам… Не выпуская руки Люси, доктор осматривал место ее добровольного заточения, деловито, без удивления, видимо, так он себе его и представлял. Он не сказал ни слова ни по поводу занавешенного окна, ни по поводу кипы нераспечатанных писем и телеграмм.

— Надеюсь, я не доставлю вам слишком больших забот, — сказала Люси.

— А это мы сейчас увидим, моя дорогая, — ответил доктор Паустиан.

Он хотел бы, чтобы ему не мешали, и когда Люси спросила, чем она могла бы помочь ему во время осмотра: как вам удобнее, Генри, чтобы я сидела или лежала? — он, пожалуй, больше для себя, чем для пациентки, проворчал:

— Упадок сил на почве крайнего истощения, скорее всего, анорексия.

Иоганна, которая, сидя у стола, наблюдала за осмотром, встретила этот диагноз причитанием.

— Какая у вас температура, Люси?

— Тридцать девять и семь, мерила час назад.

— Сейчас послушаем сердце и легкие, если не возражаете.

Он склонился над исхудалым телом, передвигая стетоскоп в разные точки, простукал грудную клетку, явно пришел к какому-то выводу, хотя вслух его не произнес.

— Дышать больно?

— Да.

— Жар и постоянная жажда? Мокрота темная? Учащенное дыхание, когда подскакивает температура?

Люси утвердительно ответила на все вопросы врача, и только теперь, после всех этих подтверждений, доктор Паустиан сказал:

— Да у нас настоящее воспаление легких.

Готовя шприц для укола, он напомнил Люси о двух перенесенных ею плевритах, которые, возможно, привели к уплотнению легочной ткани.

Иоганна вздыхала за спиной врача, покашливала, и доктор Паустиан, обернувшись к ней, с удивлением спросил:

— Но вы-то, Иоганна, надеюсь, не больны?

— Нет, нет.

Люси удалось, собравшись с силами, самой сесть на тахте, она взялась за подол рубашки и подняла ее вверх, наблюдая, как игла входит ей под кожу.

— Вы, наверно, знаете, Генри, о моих обстоятельствах?

— Прежде всего вы больны. А значит, вы не можете продолжать то, что были намерены делать. Теперь ваш организм протестует против вашего протеста.

Люси положила руку ему на плечо.

— Я знаю, — сказала опа, — по-вашему, все права принадлежат только здоровым. Всякий, желающий выразить протест, должен сперва пройти медицинский осмотр.

— Меня волнует другое, Люси.

— Что именно?

Доктор пошарил в своем саквояже, вытащил лекарство, но, видимо, не то, какое хотел, и тогда принялся, положив бланки на колено, выписывать рецепты, которые затем не глядя протянул Иоганне. Он строгим голосом перечислил блюда, и в первую очередь крепкие бульоны, которые он не то, что рекомендовал, но прописывал как лекарство.

Иоганна не обижалась на врача, она лишь укоризненно глядела на Люси, как бы со своей стороны подтверждая услышанные ею только что предостережения: хорошо запомните все это, госпожа профессор, слушайте внимательно и следуйте совету, который я вам уже давным-давно давала.

— Я хочу вам вот что сказать, Люси: если человек готов собой пожертвовать, надо, чтобы эта жертва имела хоть какой-то смысл, хоть какое-то разумное воздействие. Такая серьезная акция, как ваша, должна быть весьма веско обоснована, так я считаю. А тут видишь, как легко мысленно и расточительно приносится такая огромная, ни с чем не соизмеримая жертва, и это может вызвать только раздражение или жалость, а скорее всего, и то и другое. Поверьте мне, я знаю, что говорю, когда советую не быть такой расточительной, не идти на крайнюю жертву. Не ждите, что она кого-то взволнует, теперь все забывают на другой день, даже если люди жертвуют жизнью.

Люси отодвинулась, ускользнув от его руки, и уставилась в одну точку. Потом она повернулась к доктору Паустиану.

— Что, Генри? — зашептала она вдруг. — Что в худшем случае бывает от воспаления легких?

— Зачем вам это знать? — спросил доктор Паустиан. — Достаточно того, что оно у вас есть.

— Это мне многое упростит, — сказала Люси, — облегчит и упростит. Так что же?

— Какой вам прок от моих объяснений, — ответил врач.

Но Люси настаивала:

— Знания мне никогда не мешали, Генри, только неизвестность, полуизвестность вселяли в меня тревогу.

Доктор Паустиан, избегая ее взгляда, поднялся и торопливо, словно не придавая своим словам никакого значения, стал излагать самые общие сведения:

— В широком смысле это болезнь… В более узком смысле предполагается… это значит, воспаление или уплотнение соединительной ткани легкого, либо заполнение эксудатом легочных пузырьков как результат воспалительного процесса, — он прервал свою речь, плотно сжав губы, поглядел на нее и вдруг заговорил более бегло и свободно, чем вначале. — Так слушайте же, в связи с застоями крови в легочных сосудах, в пузырьках скапливается эксудат. Изначально это серозная жидкость, которая постепенно все больше и больше загустевает. Она вытесняет воздух и делает ткань пораженного участка легкого такой грубой и плотной, что она по консистенции напоминает печень, мы это называем гепатизацией. Чем дальше заходит процесс гепатизации, тем затрудненнее становится дыхание. Когда же гепатизация заходит слишком далеко и воздух вытесняется из большей части легкого, наступает смерть.

Тут врач показал, как можно разозлиться на самого себя главным образом из-за того, что нельзя, взять назад своих слов. Перед тем как уйти, он хмуро сделал Иоганне какие-то наставления. Уже подойдя к двери, он сказал:

— Я скоро вернусь, Люси, обязательно еще сегодня, ближе к вечеру. Надеюсь, нас выручит знание терапии.

Он не пожелал, чтобы его провожали, резким движением подхватил свой саквояж и торопливо — в этом ему уж никак не откажешь — выскочил из дома, хлопнув входной дверью.

Иоганна села на табурет, она ждала, чтобы Люси подняла на нее глаза.

— Видите, госпожа профессор, не одна я полна тревоги и недовольства. Вот и доктор Паустиан тоже.

И так как Люси не шелохнулась, а по-прежнему не сводила глаз с облупившейся балки, Иоганна ушла на кухню, разогрела телячий бульон, нарубила туда свежей петрушки, добавила немного сливочного масла и тщательно размешала ложкой, чтобы его не было видно. Попробовав бульон, она налила его в тарелку и понесла Люси.

— Вот. И отвертеться вам не удастся.

Привыкшая к постоянным отказам, молчаливому сопротивлению, Иоганна поднесла тарелку к лицу Люси, твердо решив, что на этот раз она не отступит, но, к ее удивлению, Люси согласно кивнула, с напряжением села, расправила полотенце на одеяле и без разговоров взяла ложку.

— Ну, а теперь извольте-ка есть, госпожа профессор.

— Да, да.

Иоганна поддерживала тарелку, и больная начала есть; она тихо стонала, то и дело откладывала ложку, прижимала руку к груди и закрывала глаза от отвращения. Она съела весь бульон, но и после этого на лице ее не появилось выражения ни удовлетворения, ни удовольствия, а все то же отвращение. Когда Иоганна, горячо ее похвалив, хотела налить ей добавки, Люси жестом ее остановила: на первый раз, пожалуй, и хватит. Иоганна решила воспользоваться представившейся, как ей казалось, возможностью и предложила:

— Может, подать вам газету или книгу или распечатать несколько писем?

— Ничего не надо, Иоганна.

Это прозвучало обидно. Снова отдавало упрямством и самонадеянностью. А своим отсутствующим видом Люси дала понять, что ей хотелось бы побыть одной в полутьме. Она не реагировала, когда, затемняя комнату, Иоганна судорожно дергала занавески, потому что заело какой-то ролик, но, увидев, что Иоганна с посудой направилась к двери, Люси остановила ее движением руки.

— Одну минутку, пожалуйста.

Иоганна вернулась, и впервые за все это время Люси, схватив ее за руку, притянула к себе и, запинаясь, спросила, не обесценился ли теперь ее протест, не прервался ли он; на что Иоганна ответила вопросами:

— Почему? Каким образом?

А Люси все продолжала спрашивать, обращаясь, скорее всего, к самой себе, не повела ли она себя непоследовательно, не является ли ее решение каким-то половинчатым, раз в критическом положении она допустила, чтобы о ней проявили заботу, которой лишены те, к чьей судьбе она хочет привлечь всеобщее внимание. И Иоганна принялась убеждать ее, что не может быть и речи о непоследовательности, когда надо выздороветь. А Люси с беспощадностью к самой себе все продолжала спрашивать, чего же стоит ее акция, если она оказалась в других условиях, нежели те, у кого ни при каких обстоятельствах не будет изменен режим. И не является ли нарушением солидарности то, что она не отказывается от забот, не положенных ей в силу ее решения? А Иоганна слова твердила свое: чтобы выдержать то, что взвалила на себя госпожа профессор, надо прежде всего быть здоровой. Да и вообще она себе не представляет, какая может быть польза кому-либо от болезни. И тогда Люси, измученная сомнениями, спросила, не утратит ли ее протест своей силы, если она продолжит его после выздоровления.

— Если уж непременно надо будет протестовать дальше, то я не вижу, что бы могло помешать, — ответила Иоганна.

— Гм… — произносит Хеллер и прерывает чтение; глава еще не кончилась, осталось еще не меньше шести страниц, повествующих о так называемой тихой смерти, наступившей — словно в подтверждение классической схемы — точно на пятый день болезни, но ему все же кажется, что на этом можно сэкономить, потому что этот эпизод не идет ни в какое сравнение с той главой, на которой он остановил свой выбор.

— Как вы считаете, можем мы не дочитывать до конца?

Рита Зюссфельд была бы с ним согласна, если бы незадолго до смерти Люси не было сцены, когда она, подозвав к себе Иоганну, не только еще раз все откровенно с ней обсуждает, но и заставляет ее повторить те распоряжения, советы и рекомендации, которые она ей дала, — сцена, произведшая на Риту сильное впечатление безупречной объективностью, именно так она представляет себе смерть во благовремении. С этим Хеллер не может не согласиться, но просит подумать, можно ли показать пример поведения, достойный подражания, на таком всеобщем, но бесплодном явлении, как смерть, да еще в хрестоматии? На что здесь направлена дидактическая мысль? Нелепо ведь учить умирать прежде, чем научить вступать в рукопашную схватку с жизнью.

— Вы это излагаете чересчур предвзято, — говорит Рита Зюссфельд, — все здесь нужно рассматривать во взаимосвязи: решение Люси, ее протест, ее желание разделить судьбу арестованных, потом неожиданная болезнь и, наконец, последние распоряжения.

Так она понимает эту сцену, так к ней, по ее мнению, и следует подойти, но она не упрямится, но желает спорить, во всяком случае уж не по поводу этой главы, ибо давно уже решила, что именно она предложит. Однако хорошо бы Хеллеру все-таки прочитать конец, хотя бы последние полторы страницы, потому что там что-то скапливается, собирается и может внести какую-то окончательную ясность.

— Что ж, я не против. Итак…

…И он оставил свои пакеты, бутылки и кульки на кухне, затем вошел к Люси и увидел врача, сидевшего в ногах у больной. Профессор Пич взял руку Люси, он как бы переломил туловище и навис лицом над ее кистью, уверенный, что и на этот раз, как всегда, его появление сразу же разрядит обстановку. Он стоял, замерев в этой позе, пока Люси не шевельнулась и не подняла на него глаза.

— Я принес добрые вести, Люси, — сказал он.

Ее губы задрожали, тело, точно охваченное внезапным ознобом, как-то съежилось. Он почувствовал, что ее пальцы, которые он держал в своей руке, скрючились, она схватила его за рукав и слегка толкнула, словно хотела отодвинуть. Пич мягко снял ее руку и бережно опустил на одеяло, будто это был какой-то отдельный предмет, растерянно поглядел на врача и снова на Люси, Она долго собиралась с силами, чтобы приподняться, но ей это так и не удалось. Окна были завешены, горела только настольная лампа на секретере, который стоял в другой части комнаты, за полуоткрытой раздвижной дверью, к которой прислонилась Иоганна.

— Все рады вашему возвращению в институт, Люси, все очень рады, — тихо сказал профессор Пич, и оттого, что она ему не ответила, фраза эта прозвучала так фальшиво и неубедительно, что профессор сам был этим неприятно поражен. Он отошел от тахты и требовательно взглянул на врача, как бы ожидая от него поддержки. Доктор Паустиан сидел, закрыв руками усталое лицо, и молчал. Пич коснулся его согбенной спины, тогда врач взглянул на него.

— Что такое?

Жест Пича выражал растерянность.

— Ничего, извините.

Он собирался, ни слова не говоря, пройти мимо Иоганны, но, не дойдя до двери, увидел в соседней комнате качалку и, будто это и было его изначальным намерением, двинулся прямо к ней, легким движением проверил, качается ли она, и уселся. Затем вытащил из кармана кожаный футляр с сигарами, стукнул им о колено, открыл его, вынул сигару, тщательно ее облизал и долго перекатывал, не зажигая, из одного угла рта в другой. Нашаривая по карманам спички, он напряженно наблюдал за Иоганной и врачом, которые словно застыли и даже не шевельнулись, когда коробок упал на пол. В конце концов Пич чиркнул спичкой — при этом он прикрыл огонь ладонями, но все же треск и шипение воспламенившейся серы так резко взорвали тишину, что он сам испугался, — и поднес горящую спичку к сигаре; но и Иоганна и врач поглядели на него не столько, чтобы его осадить, сколько ошеломленные этим поступком, а доктор Паустиан встал, похлопал себя по нагрудному карману и после минутного раздумья направился к Пичу.

Профессор Пич уже протянул ему с облегчением портсигар, но врач движением руки отказался, отвел его к большому, с задернутыми шторами окну, увитому плющом, и, чем настойчивее он молчал, тем однозначней давал понять Пичу, как обстоят дела. И все же профессор Пич сказал:

— У меня есть для Люси добрые вести.

— Бессмысленно, — сказал врач. — Ее поведение примерно, но абсолютно бессмысленно.

— Наша работа, — продолжал Пич, — наша совместная работа в институте… Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки.

— Не пытайтесь ей что-то втолковать, — сказал врач и пошел назад к своей табуретке. — Все напрасно, и жертва ее тоже напрасна. Вашей новостью вы ничего не измените. Чего она достигла? Что изменилось? Может мне кто-нибудь сказать, чего она достигла?

— Нет, — говорит Хеллер и кидает текст на стол, — здесь мы не найдем нужного нам примера, нет, не в последней главе. Даже если наша Люси умирает весьма впечатляюще, мы не можем предлагать ее смерть в качестве примера для подражания. Что до меня, то я остаюсь верен своему выбору.

Преодолевая еще какие-то сомнения, Рита Зюссфельд с этим соглашается:

— Хорошо, давайте откроем свои карты.

Колебания, нерешительность, любезная готовность предоставить друг другу преимущественное право начать — они оба этого ожидали, оба и сейчас еще тушуются и уступают первенство, можно даже предположить, что они бы с радостью согласились еще раз отложить решение. Но тут ничего не поделаешь — сколько бы Хеллер не пускался в общие рассуждения, все равно рано или поздно придется открыться. Поэтому Рита Зюссфельд четко заявляет:

— Итак, мое первое и последнее предложение — пожалуй, под заглавием «Напрасная жертва» — это разговор между Люси Беербаум и профессором Ничем во время его первого посещения. Эта глава показывает, что значит поведение, достойное подражания. И сам пример выступает здесь в форме дилеммы. Должны быть по меньшей мере две возможности толкования. Я хочу сказать, что здесь учтены все требования, здесь ярко выражен конфликт между внешним долгом и внутренним участием. Различные точки зрения четко разграничены. Вопрос о пользе жертвы хоть и поставлен, но остается открытым. Что еще важно: ситуация вполне современна. Молодой человек может себя в нее поставить и искать основания для того или иного поведения. Диалог точен, будто подслушан. Если нам важно, чтобы от нашего живого примера не несло хлороформом, а, напротив, чтобы он давал повод для сомнений, то нигде мы этого не найдем в такой мере, как в этой главе. Ну, что вы скажете, господин Хеллер?

Молодой учитель вытягивает губы, кивает, слегка причмокивает, и если это не выражение чрезмерного восторга, то все же раздумчивое признание. Да, что-то в этом есть. Теперь его черед раскрыть свои карты, и, помигивая, он сразу же сообщает, что удивит свою коллегу.

— Вы будете просто поражены, как близко мы подошли друг к другу. У меня вот какое предложение: интервью с репортером «В фокусе». Я посоветовал бы его озаглавить «Неудавшееся интервью». Как видите, тоже критическая оценка примера. Решение Люси проверено временем, ее заточение длится уже много недель, факел протеста горит, так сказать, равномерно, все аргументы уже отточились, введение в конфликт раскрывает нам одновременно все обстоятельства дела. В центре стоит, как и в вашем примере, вопрос о пользе жертвы, ее смысл или ее бессмысленность обсуждаются, но окончательного ответа не дается. В этом отношении наши примеры близки друг другу. Но особенно ценно в моем предложении, как мне представляется, то, что вся проблема пропущена через непосредственное восприятие двух девочек, они делают наглядным тот раскол общественного мнения, который произошел в результате поступка Люси, своим столкновением они помогают каждому найти для себя решение. Н-да, после всего, что мы сами предлагали на выбор, мне кажется, для нашей книги нам не отыскать ничего более подходящего, чем эта глава.

Рита Зюссфельд с облегчением вздыхает.

— Мы и в самом деле недалеко ушли друг от друга, но говорит ли это в нашу пользу?

Она роняет серьгу на пачку сигарет, щелчком посылает ее Хеллеру, он ее ловит и ловко перекатывает ей назад.

— И все же, господин Хеллер, я еще не отказываюсь от своего предложения. Пример должен быть показан и в противоречии, переживаемый кризис сделает его лишь более правдоподобным, а в моем примере это противоречие выступает очень наглядно: проявляя солидарность в одном случае — в случае со своими беззащитными друзьями, — она тем самым нарушает солидарность с другой группой людей, со своими коллегами по институту, которые очень нуждаются в ее помощи. Мне думается, благодаря этому ее поступок становится более многоплановым, и толковать его куда интереснее.

От этого Хеллер хотел бы ее как раз предостеречь: слишком много возможностей для толкования могут окутать всю проблему туманом, унылым немецким туманом общих понятий. Он уже и так вынужден отметить определенную склонность к избытку интерпретационных вариантов. Для известного возраста куда лучше исходить из более понятных представлений. Он, кстати, знает немало людей, которые прекрасно понимали мир, пока им не указали на многозначность явлений. Для него вот что самое важное: конфликт Люси должен быть воспринят не сам по себе, а осмыслен, передан другим и повторен, тем самым он доказал бы свою жизненность.

Так что же им теперь делать? Устроить маленький перерыв? Заказать чай с ромом или яблочный сок? Поскольку голосовать невозможно, а снова искать другой пример у них обоих уже душа не лежит, не стоит ли им сейчас разойтись и ждать, пока какой-нибудь случай их снова не сведет? Хеллер указывает на коллекцию оружия на стене:

— Почему бы не решить наш спор так: вы снимаете со стены сарбакан, я — маленький лук, мы тушим свет, и автоматически будет принято предложение того, кто останется жив.

Рита Зюссфельд не улыбается, скорее всего, она и не слышала вызова на поединок, она вся ушла в сравнение каких-то пассажей в книге и рукописи; листая и подкладывая страницы, она ищет то текстовые связки, то концовки, то делает сокращения, и постепенно, по мере того как лицо ее теряет выражение мучительной напряженности и все больше освещается довольной улыбкой, Хеллер понимает, что у нее возник новый замысел, который она проверяет и утверждается в его правильности.

— Ну, что? — спрашивает он. — У нас в самом деле появился шанс выйти победителями? Не подать ли мне дымовой сигнал, чтобы мир больше не томился в неизвестности и узнал бы наконец, какой живой пример мы ему сервируем?

— Послушайте, — говорит Рита Зюссфельд, — мы совместим оба предложения. Маленькая операция, которую можно произвести ножницами. Обе девочки, проясняющие своим поведением суть конфликта, появятся не после неудавшегося интервью, а после первого посещения профессора Пича. Нам не придется даже сочинять связку, мы все сможем перемонтировать с помощью ножниц и клея. Проверьте по тексту.

Хеллер со скептической гримасой подтягивает к себе страницы, прикидывает, сравнивает, отчеркивает фразы, комбинирует отдельные эпизоды, ни разу не подняв глаз на Риту Зюссфельд. Согласится ли он? Можно ли убедить такого человека, как он?

Вдруг он резко встает, лицо его выражает предельную ответственность, он поднимается по ступенькам к двери и так решительно нажимает на кнопку звонка, что трезвон разносится по всему дому. Он поворачивается и, стоя в другом конце конференц-зала, издалека протягивает Рите Зюссфельд руку, чтобы ее поздравить. Он прислушивается, не идет ли горничная, и лихо сбегает вниз, с важным видом подходит к столу и на Ритин вопрос: «Так, по-вашему, годится, можно будет все это как-то соединить?» — согласно кивает.

— Не только годится, мне кажется, это именно тот пример, который я сам искал. С таким примером нам не стыдно выйти на люди. По такому случаю необходимо выпить.

— Хорошо, — говорит Рита Зюссфельд, складывая бумаги, книги и тетради. — Я подготовлю текст. Господин Дункхазе еще сегодня его прочтет. Заглавие оставляем?

— Оно слишком претенциозно, — говорит Хеллер, — чересчур патетично и броско. Я предлагаю: «Оспоренное решение».

— А это не напоминает футбол?

— Именно, и еще многое другое. Поэтому-то я его и предлагаю.

Тут входит горничная. Прежде чем Хеллер успевает сделать заказ, Рита Зюссфельд говорит:

— Зато на следующем разделе нашей книги мы отдохнем. Знаете, какие предполагаются темы? Либо «Звери и люди», либо «Справедливость и несправедливость».

22

Есть человек, который должен об этом узнать, которому придется сесть и выслушать, как после всех передряг и споров пришли они наконец к этому мучительному решению, поэтому Рита Зюссфельд резче, чем обычно, тормозит, не выключая фар, захлопывает дверцу машины, толкнув ее ногой, и торопливо идет по палисаднику. Над входной дверью горит маленькая лампочка, так называемая «лампочка от воров», в чье отпугивающее действие Марет свято верит. Все двери притворены. В расстегнутом пальто Рита идет из комнаты в комнату, зажигает везде верхний свет, зовет сестру, потом, подойдя к лестнице Хайно Меркеля, зовет настойчиво, сперва громко, затем все тише и тише, разочарованная, что оказалась дома одна. На кухонном столе, посыпанном мукой, лежат вырезанные формочкой звезды из темного раскатанного теста, звезды с корицей; рядом со смазанным жиром противнем стоит чашка с пролитым на блюдце и недопитым кофе. Серо-белая гусеница сигаретного пепла вытянулась во всю свою длину на другом блюдце, только фильтр, будто ее большая голова, сплюснут. Ножка стула обвита слипшимся передником Марет. Остывающая духовка еще источает тепло.

Рита Зюссфельд идет в свой кабинет, собирается, как всегда, швырнуть портфель на письменный стол, но, уже размахнувшись, резко опускает руку — ее движение затормозило закравшееся вдруг подозрение; она подходит к столу, как подошел бы любой, увидев, что ему небрежно кинули на бювар папку диплома из свиной кожи, в которую вложен разорванный банковский чек. Если бы эту сцену снять в кинофильме, то были бы следующие кадры: нервная рука выхватывает обрывок чека; и а нем видна часть суммы прописью, например пя…сяч; папка раскрывается, на экране запачканный лист диплома с загнутым углом; серо-зёленые клочки бумаги дождем падают на диплом; крупным планом лицо Риты, плотно сжатые губы, проницательный взгляд умных глаз, которые постепенно сужаются от предощущения беды. Чувство тревоги нарастает. Пальцы нервно барабанят по папке. Подозрение перерастает в уверенность — надо действовать.

И тогда Рита Зюссфельд опрометью кидается к двери, взбегает вверх по лестнице и врывается в комнату Хайно Меркеля, чтобы удостовериться в том, чего она так опасалась; она медленно обводит взглядом выдвинутые ящики, открытые настежь шкафы, весь этот ужасающий беспорядок, оставленный с таким безразличием, что сомневаться в сознательном бегстве просто невозможно. Все ясно при самом быстром осмотре: большой чемодан не лежит на шкафу, а корзинка с записями и газетными вырезками исчезла с письменного стола. Быть может, он оставил письмо? Записку? На столе, однако, нет ничего, на кресле — тоже. Рита растерянно обходит вокруг кресла, прежде чем подойти к окну и выглянуть на улицу. Мимо дома проплывают два черных зонтика, вслед за ними, бесшумно, две монахини, они свернули в сад церкви св. Елизаветы — судя по их походке, уроки Гюнтера Грасса не прошли для них даром.

Рита поправляет вязаную ленту на голове, выбегает из комнаты, выбегает из дома, не гася свет, она точно знает, куда ей надо мчаться. Она едет по Ротенбаумшоссе, к вокзалу Дамтор, а следом, колесо в колесо, несется дребезжащая развалина, облепленная розовыми трилистниками, она останавливается рядом у светофоров, так близко, словно ищет контакта. Какие-то юнцы кивают Рите Зюссфельд и жестами показывают, что готовы заключить ее в объятия! Велосипедисту в форме гамбургского патруля — фонарь висит на верхнем кармане кожаной куртки — удается втиснуться между ними у светофора. По привычке Рита Зюссфельд ставит машину возле Американского центра.

А вот и вокзал Дамтор, мрачная мечеть пассажирского движения в стиле модерн, с этого вокзала Марет и Рита всегда уезжали и сюда же приезжали, и он, Хайно Меркель, тоже; это их вокзал.

С группой студентов, стиснутая со всех сторон, Рита Зюссфельд идет по расчерченному белыми полосами переходу, пробирается между отсыревшими дубленками, обходит тех, кто не желает прибавить шагу, пока движение толпы, правда несколько поредевшей, почти совсем не прекращается. «Пропустите! Разрешите пройти!» Молодые люди ворча сторонятся, нехотя отступают на шаг, они намерены послушать следующую песню в исполнении оркестра полиции, который в завершение Недели дружбы выступает здесь с программой народной музыки. Впрочем, все эти облаченные в форму «друзья и помощники», не исключая их гуттаперчевого дирижера, производят весьма унылое впечатление, они играют с мрачным напряжением, окоченевшими пальцами, и при желании в их версии «Down by the Riverside»[21] можно услышать только жалобы и стоны, так медленно и торжественно они это исполняют. Скорее пройти мимо, мимо всего — мимо очередей у билетных касс, мимо всех тех, кто топчется вокруг киосков и жадно уплетает дымящиеся сосиски, мимо визжащих резервистов, которые сбиваются в кучки, чтобы лучше выразить свой восторг, — мимо всего вверх по лестнице, на перрон, откуда отходят поезда дальнего следования.

Ноябрьский сырой туман над блестящими рельсами; ожидающие поезда люди, нахохлившиеся в своих пальто так, что кажется, у них нет шеи; равномерно падающие капли рисуют узор на влажной пыли и обнажают в крошечных кружках изначальную чистоту бетона.

Где бы он мог быть? Как торопливо обходит Рита Зюссфельд перрон из конца в конец, осматривает всех, кто ей попадается на пути; она так пристально вглядывается в озябшие лица, что ей то и дело приходится извиняться; она даже касается рукой подложенного плеча какого-то темно-синего пальто, которое вполне могло бы оказаться его пальто. А вдруг он сел в электричку и поехал на Главный вокзал?

На перроне электрички в потоке входящих и выходящих пассажиров многие напоминают его по походке и осанке, он с тем же успехом может стоять у газетного киоска, как и на платформе, где дежурный в красной фуражке дает сигнал к отправлению. Не Марет ли это? Вон та женщина в распахнутом пальто, которая, работая локтями, пробирается сквозь толпу, поминутно оглядываясь по сторонам, потом, видимо обессилев, останавливается у лестницы, чтобы держать в поле зрения всех поднимающихся и спускающихся: да, это, должно быть, Марет, которая, как и она, Рита, отправилась на поиск и теперь смотрит в ее сторону, но, скорее всего, не видит ее и не замечает ее знаков.

Я иду, Марет, жди меня там, где стоишь, — вот что старается передать своими знаками Рита Зюссфельд сестре и с перрона поездов дальнего следования кидается вниз по лестнице, снова торопливо протискивается сквозь толпу, заполняющую зал ожиданий. Чьи-то руки вцепляются в Риту, она их отпихивает, а одна рука, словно примериваясь, хватает ее за зад, но она несется дальше, даже не оглянувшись. Медленно, ей кажется, невыносимо медленно, подымается она теперь вверх по лестнице, словно включенная в какую-то мрачную процессию, которая на каждую попытку вырваться вперед реагирует весьма раздраженно. Но где же Марет? Ее уже нет на перроне, видимо, она вышла через другой выход; может быть, она скрылась за киоском, а может, тоже села в электричку, чтобы поехать на Главный вокзал. Высоко, под самым куполом, рассыпаются, будто бенгальские огни, искры паяльной лампы. Куда теперь? Стучит в висках, а еще эта ноющая боль в желудке, от которой она как-то нетвердо стоит на ногах; Рита в нерешительности подходит к самому краю перрона, еще раз окидывает его взглядом из конца в конец, а потом уже глядит только в сторону подъезжающего поезда, словно выбирает самый благоприятный или надежный момент, чтобы броситься под колеса.

Она не садится в вагон подошедшей электрички. Подхваченная потоком, она плывет по его течению снова в зал, где опять рассматривает людей, стоящих в очереди у билетных касс, и тех, кто стоит возле телефонов-автоматов. «Anchors away»[22] играет оркестр, это звучит как прощальный привет кораблю, который отправляют на слом. Продавец газет выкрикивает очередную сенсацию — крушение поезда.

Вон та женщина, что торопливо выходит из вокзала в сторону Штефансплац, вполне может быть Марет, но тогда почему она совсем не смотрит на идущих ей навстречу людей? Рита Зюссфельд кидается за ней, пытается ее догнать, даже тихо ее окликает, но в толпе у памятника она теряет ее из виду. У громоздкого памятника павшим воинам явно что-то происходит, прохожие останавливаются, одни выкрикивают угрозы, другие — слова ободрения, там творится почто такое, что требует оценки, причем мнения разделяются. Ясно, что там кто-то орудует молотком, а возможно, и долотом. А это разве не Марет? Рита Зюссфельд пробивается сквозь заслон зрителей, расталкивает всех, протискивается вперед. Но нет, она ошиблась. Теперь ей надо идти назад, ей надо вернуться домой.

Едва она отъезжает, как позади ее машины вспыхивают фары, кто-то, подавая ей знаки, следует за ней на некотором расстоянии, поворачивает, как она, направо и снова направо, стараясь при этом ехать на той же скорости, что и она. Обогнать ее он явно не хочет, но и отстать— тоже, должно быть, один из обычных бессмысленных преследователей, думает Рита и прикрывает рукой зеркало заднего вида.

Она благополучно проезжает мимо старика на велосипеде, тормозит, безопасности ради, завидев господина с собакой, переходящего улицу, ловким виражом сохраняет рассеянного пенсионера для его семьи; сегодня ей все удается, она даже избегает столкновения на неосвещенном перекрестке и, успешно продвигаясь вперед, сворачивает на Хоэлюфтшоссе, а потом на Инноцентиаштрассе.

Он все еще едет за ней? Да, все еще. Словно у него те же желания, что и у нее, или им управляет тот же механизм; он, как и Рита Зюссфельд, замедляет ход, наезжает, как она, одним колесом на тротуар и останавливается перед фонарем.

Да это же Маттисен! Так и есть — редактор Маттисен, сотрудник господина Дункхазе, он проворней ее вылезает из машины, подходит к ней, только чтобы спросить, как далеко продвинулась их работа. И еще — не согласится ли она с ним поужинать?

— Да, — говорит она, — то есть нет, или, может быть, вы подождете меня немного, и я принесу вам нашу рукопись.

— Не торопитесь, — говорит он, — я с удовольствием подожду, я хорошо переношу свое общество.

Рита Зюссфельд, не прощаясь, идет к дому, который освещен ярче соседних домов, подымается по ступенькам и вдруг, повернувшись к машине, машет рукой — не потому, что этого от нее ждали, а просто, чтобы как-то разрядить свое необычное напряжение.

Двери все распахнуты или едва притворены, ничто не изменилось с тех пор, как она ушла, по-прежнему на ее письменном столе лежит папка и разорванный чек, звезды из теста на кухонном столе ждут, чтобы их сунули в духовку. Однако на вешалке она видит волглое пальто Марет, небрежно повешенное на плечики.

— Марет? Где ты, Марет?

Хотя сестра и не отвечает, Рита знает, где она ее найдет, и поднимается по лестнице медленно, но шумно, словно хочет заранее предупредить о своем приходе. Марет уничтожает следы бегства Хайно Меркеля, не поднимает глаз на сестру и не отвечает на ее приветствие. Даже когда Рита входит в комнату, Марет не обращает на нее внимания и продолжает мрачно заниматься своим делом, явно желая уклониться от общения с сестрой. Видимо, надо преградить ей дорогу, чтобы она подняла глаза, пожалуй, лучше всего встать перед открытым шкафом или опустошенной полкой. Боже, с какой сосредоточенностью поднимает Марет с пола его ботинки, как аккуратно ставит их носами вперед, как бережно касается их пальцами, словно желая вдохнуть в них жизнь, впрочем, кто знает…

— Ты могла бы мне ответить, Марет.

Сестра на мгновение замирает в нерешительности и невозмутимо продолжает уборку.

— Что случилось, Марет? Теперь у нас будут такие отношения?

Сестра, не разгибая спины, бросает наконец на нее какой-то неодобрительный, оценивающий взгляд.

— Почему ты не говоришь, что произошло? Почему ты убежала от меня на вокзале?

Движение руки, скупое, отсекающее: не задавай, мол, такие вопросы, они уже ни к чему. Красный шарф, синий шарф, белый шарф — она складывает их один за другим, приглаживает рукой и убирает в шкаф.

— Если ты считаешь, Марет, что я в чем-то виновата, то объясни, в чем?

Ясно, что старшая сестра, хотя она в этом никогда не признается, лишь ждала подобного вопроса или какого-то слова, что явилось бы поводом, потеряв всякое самообладание, обрушить на Риту все накопившиеся упреки, точно Рита могла позволить себе все что угодно, но только не спрашивать, в чем ее вина, Марет поворачивается к ней и с такой яростью взмахивает кожаным ремнем, что раздается резкий, как удар кнута, хлопок.

— Ты и правда не знаешь, что произошло? Все еще не знаешь?

Она явно не в силах говорить, стоя вот так, в напряжении, против сестры, она должна снова чем-то занять руки, чтобы бросить ей в лицо обвинение и высказать свои обиды.

— Ну вот, ты своего добилась, Рита, благодаря тебе он понял, чего он действительно стоит, и, если хочешь знать, на его месте я бы тоже ушла.

Снова застучало в висках и возникла ноющая боль в желудке, от которой ей стало дурно.

— Прости, Марет, но мне надо сесть.

— В его состоянии, при его ранимости, ты же знаешь, Рита, как он подозрителен, как боится всего, что походит на сочувствие. Ему только одно могло помочь: признание со стороны без всякого снисхождения.

Рита Зюссфельд достает из пачки сигарету, но забывает прикурить.

— Но я, Марет, я-то здесь при чем?

— Хайно выяснил, кому он обязан премией, он узнал, кто организовал для него в жюри недостающий голос, понимаешь? Скорее всего, он даже прочел протоколы ваших заседаний.

Рита Зюссфельд замечает, что сигарета начинает дрожать у нее в руке; она быстро перекладывает ее в другую руку, но дрожь не унимается.

— Хорошо, Марет, действительно я хотела ему помочь, признаюсь в этом. Мы обе знаем, что ему нужно в его положении, ты сама это сказала: признание со стороны, одобрение. И я добыла ему признание, но только вот не учла его подозрительности. В этом я должна себя упрекнуть.

— Не только в этом, Рита. Теперь ты, надеюсь, поняла, что можно натворить необдуманным сочувствием.

— Ты с ним говорила? — спрашивает Рита.

— Он позвонил по телефону, — отвечает сестра, — он спросил тебя, но ты еще не вернулась. Он оставил здесь все, что получил твоими стараниями, — чек, диплом, проклятую премию. Да, именно благодаря тебе он узнал, чего он стоит: иждивенец, которого содержат из милосердия, конченый человек, получивший премию только из-за своей болезни.

Немой протест Риты Зюссфельд — она, будто защищаясь, в гневе вздымает руки, но потом медленно опускает их; неясно, поймет ли Марет смысл ее слов.

— Но это и вправду была, на мой взгляд, лучшая работа. Никогда в жизни я не выступила бы за Хайно, если бы не была так убеждена в том, что его исследование неизмеримо выше других. Ты мне веришь, Марет?

Ни одна вещь, которой пользовался Хайно, не кладется как попало назад в ящики и на полки, даже пресс-папье из стекла и латуни бережно расставляются по старым местам. Похоже, Марет легче обвинять сестру, не глядя на нее, когда она приводит все в порядок; сказанные фразы звучат холоднее и неумолимее, словно давным-давно обдуманные. Вот основные обороты ее обвинения: этим ты… теперь для тебя… остается только признать, что…

И тогда Рита тихо спрашивает, куда он уехал или куда собирался уехать, а сестра отвечает неопределенно: ясно только, что это навсегда. Рита предлагает позвонить в Ганновер его школьному другу, тому странному аптекарю, может быть, хоть что-нибудь удастся узнать, но Марет не откликается на это предложение, она знает, что аптекарь тот уже умер, а значит, Хайно не может у него остановиться. Тогда Рита Зюссфельд спрашивает самое себя, что же теперь вообще можно предпринять, и Марет отвечает:

— Можешь радоваться, ты добилась того, чего хотела.

Как это понять? Не значит ли это, что теперь им трудно будет жить здесь вдвоем? Отказ от совместной жизни? Ах, Марет… Рита хочет что-то сказать, но не говорит. Она идет к двери, ждет, когда Марет кончит наконец уборку и хоть разок взглянет на нее. Так все и происходит.

— Да, можешь радоваться, — повторяет Марет.

— Послушай, Марет, послушай и погляди на меня, — говорит Рита Зюссфельд, — ты все выдумываешь, ты полагаешь, что только история с премией заставила его уйти, с премией, которую я помогла ему получить. Уверяю тебя, Марет, это был лишь последний, желанный предлог, он уже давно решил уйти, с того дня, как заметил, насколько зависит от тебя из-за болезни. Он уже давно не мог выносить этой зависимости, поэтому главное, что ему нужно, это стать самостоятельным.

С каким спокойствием выдерживает Рита враждебный взгляд прищуренных глаз сестры и с каким самообладанием отвечает она на вопрос Марет: «Откуда ты это знаешь? Откуда?»

— От него самого. И уж скажу все до конца: у него иногда было чувство, что худшее, что он мог бы тебе сделать, это выздороветь, он боялся обесценить этим те жертвы, которые ты ему приносила во время его болезни. Так он мне сам сказал. Нет, Марет, он ушел не потому, что был разочарован премией, а потому, что должен себе доказать, что может обойтись без тебя.

— Он говорил об этом с тобой?

— Да, — отвечает Рита.

Как ведут себя после такого открытия? Можно ожесточиться в обвинениях, например, или уличить во лжи, в клевете, или отречься. Можно ожидать, что старшая сестра скажет нечто такое, что неминуемо приведет к полному разрыву, но Марет реагирует так, как Рита не могла и предположить: согнувшись, как-то одеревенев, она направляется к креслу-чудовищу, садится в него, стягивает себя кожаными ремнями и защелкивает замки. Нет, она вовсе не испытывает их прочность, а просто неподвижно сидит, словно собирается просидеть так всю жизнь или, что тоже верно, навсегда отучиться чего-то ждать.

Рита не может уйти, оставив сестру одну теперь, когда Марет уже не задает вопросов и даже не пытается разобраться в том, что сейчас узнала. Вот так всегда — выигрываешь в одном, теряешь в другом. Марет вскидывает голову и испуганно следит за сестрой, которая пересекает комнату, но лишь затем, чтобы взять с полки спички, а когда Рита, закурив, снова садится против нее, полная участия, Марет тут же опять опускает глаза.

«Что же теперь делать, Рита, что?» — это она спросит потом, когда признает свое поражение. Но в этот миг ей хочется только отстегнуть замки, побежать к двери и узнать, кто же это так упорно звонит, не нетерпеливо, нет, скорее мягко, но Рита уже опередила ее и спешит вниз, а сестра кричит ей вслед;

— Не оставляй меня одну, надолго не оставляй!

Конечно, Маттисен забеспокоился, он ни в коей мере не собирается ни торопить Риту, ни мешать ей, он просто хотел бы узнать, как долго она еще будет редактировать текст, кроме того, он хотел бы предложить — конечно, в том случае, если возникли какие-нибудь трудности, — совместно довести рукопись до блеска, может, где-нибудь в тихом ресторанчике, за бутылкой вина.

— Как вы думаете?

Рита Зюссфельд прислушивается к тому, что происходит в доме, а потом говорит:

— Не выйдет, увы, сегодня не выйдет, прошу вас понять меня.

— Но Дункхазе, — говорит Маттисен, — Дункхазе должен ведь непременно сегодня прочитать текст.

— Подождите.

Рита Зюссфельд идет в свой кабинет — он видит в открытую дверь, что она торопливо просматривает, листает и откладывает какие-то бумаги, — а потом возвращается с двумя пачками скрепленных страниц и не глядя передает их Маттисену.

— Вот они, обе главы, которые надо будет соединить.

Она просит Маттисена передать Дункхазе рукопись и привет и сказать ему, что эти главы нужно будет слить в одну под названием «Оспоренное решение» или что-нибудь в этом роде, значит, это следует читать с соответствующими оговорками. Может ли она просить его передать все это? Она уверена, что он войдет в ее положение. А теперь она должна извиниться, у них случилась беда, у нее нет выбора, она вынуждена остаться дома.

Маттисен пожимает плечами, сворачивает рукопись в трубку и мягко, словно поглаживая, проводит ею по правому плечу Риты.

— Надеюсь, ничего подобного не произойдет, когда мы будем редактировать окончательный вариант, мне хотелось бы поработать вместе с вами.

— Я могу идти? — спрашивает Рита.

— Ну конечно, я жду, чтобы посмотреть на вас сзади. Вы, кажется, из тех бегунов, которые всегда приходят вторыми, даже если имеют большую фору.

23

Янпетер Хеллер, вооружившись своей излюбленной газетой, в развалку шагает через холл, стряхивая с пальто снег, прежде чем подойти к конторке и попросить у Иды Клевер ключ. Но его ключа на доске нет; все же он называет свой номер и, пока грузная дама ищет, приветствует горничную, изображая пальцами ножницы, — он то сдвигает, то раздвигает пальцы, — правда, напрасно, Магда, мельком глянув на него, ничего не понимает и вновь склоняется над билетами спортивной лотереи. Бусинки пота, выступившие на ее верхней губе, доказывают, сколько труда приходится положить, чтобы ухватить, а затем удержать свое счастье за решеткой крестиков.

— Ах да, — говорит Ида Клевер, — мы снесли ваши вещи вниз, вы же все равно собрались уезжать, ваша комната уже занята.

Чемодан Хеллера поставили рядом с камином, а папку, придав ей с превеликими усилиями равновесие, положили на чемодан.

— Кто уплатит по счету?

Хеллер сам собирается платить.

— Сколько я должен за все удовольствие? — спрашивает он.

И отсчитывает на конторку под пристальным взглядом госпожи Клевер смятые бумажки, сколотые канцелярской скрепкой, которые он таскает в кармане. Квитанцию Хеллер складывает одной рукой, словно желая продемонстрировать пожилой даме, чего он только не способен сделать одной рукой, — но тут Ида Клевер резко двинула к нему записку:

— Да, чуть совсем не позабыла, это вам.

— Не доплата ли за отопление?

— Ваша жена, господин Хеллер, уже дважды звонила. Просила позвонить ей по этому телефону.

Номер не мой, наверно, номер врачебного кабинета, думает Хеллер, входя в телефонную будку.

Набрав помер, он поворачивается и сквозь пыльный застекленный глазок видит, что обе женщины шушукаются, старшая — озабоченно, молодая — ухмыляясь и тыча в его сторону карандашом.

— Шарлотта?!

— Минуточку.

Шарлотта, видимо, положила трубку на барьер своего командного мостика, чтобы, выказывая кому-то особое уважение, освободить руки для прощального приветствия или чтобы сделать запись в карточке.

— Шарлотта?

— Да, извини, у нас сейчас полно людей.

Он чувствует, как трудно ей начать разговор, представляет себе, как пристально следит она за дверью, торопливо, приглушенно разговаривая с ним, и он тотчас понимает, что позвонила она вовсе не затем, чтобы узнать, здесь ли он еще. Какой-то оттенок в тоне ее голоса говорит ему, что уже произошло нечто необычайное или вот-вот произойдет, какой-то фатальный оттенок в ее тоне настраивает на торжественный лад, подготавливает к чему-то.

— Слушай, Янпетер, я решила уволиться.

— Ты?

— Я еще не сделала этого, но со вчерашнего вечера неотступно обдумываю этот шаг.

— А он знает?

— Если я это сделаю, так из-за него.

Шарлотта умолкает, не оттого, что вынуждена замолчать, а оттого, что разочарована: Хеллер не только не переспрашивает ее взволнованно, он даже не выказывает участия; у нее создается впечатление, что интерес его заметно убывает, когда она расписывает ему их ссору, причина которой, конечно же, его посещение. В машине еще — так он понимает — безобидное подведение итогов дня; в ресторане за ужином уже ядовитые комментарии, целиком направленные на Хеллера; по дороге домой, после выпитого вина, едкие намеки на первый брак; а дома — к счастью, Штефания уже легла спать — бесконечные нудные попреки, полные презрения, пышущие ненавистью.

— Ну, сам скажи, как тут не обидеться? Так вот, я готова взять расчет.

Хеллер вздыхает, Хеллер с удивлением разглядывает телефонную трубку, прежде чем, оценив услышанное и взвесив все последствия, начинает говорить:

— Раз уж ты меня спрашиваешь, Шарлотта… чересчур все это скоропалительно… ты нетерпима… ты перегибаешь палку. Послушай, обдумай все и попытайся понять другую сторону, ты же знаешь, слова часто звучат резче, чем заложенный в них смысл.

Он хочет удержать ее от опрометчивого шага, он хочет вообще остеречь ее от опрометчивых решений.

— Шарлотта? Ты слушаешь?

— Да, да… — И после паузы, упавшим голосом: — Так ты, значит, не советуешь?

— Ну, — отвечает Хеллер, — не так уж решительно. Однако именно сейчас, Шарлотта, я советую тебе выждать и не падать духом… Безотчетные, необдуманные…

Хеллер говорит и внимательно вслушивается в произносимые слова, и чем больше слов им сказано, тем меньше его уверенность, что их воспринимают, что они находят отклик.

— Пойми, Шарлотта, я хочу тебя предостеречь, чтобы ты впоследствии не пожалела о своем шаге.

Дальше она не может его слушать, мешанина голосов вокруг ее командного мостика дает ему понять, что Шарлотту осаждают, что ее теребят; так зачем же он так старается и все еще говорит:

— Ты понимаешь меня, Шарлотта?

Ей надо кончать разговор, она хотела бы знать, позвонит ли он ей еще раз, сюда или домой.

— Прошу тебя, Янпетер, позвони мне еще раз.

В ответ Хеллер бормочет что-то неопределенное. Он попытается. Сквозь глазок в двери телефонной кабины он видит Риту Зюссфельд, та как раз отделалась от пожилой дамы и направляется к нему, и тогда Хеллер торопливо, будто отвечая именно ожиданиям Шарлотты, говорит ей:

— Я попытаюсь, как-нибудь.

Оба вешают трубку не простившись, она раньше, чем он…

Он с таким видом выходит из кабины, что госпожа Зюссфельд ощущает необходимость осведомиться, все ли у него в порядке. На что Хеллер отвечает:

— А что у меня может быть не в порядке?

Энергичное рукопожатие. У него в делах полная ясность, он уладил все, что требовалось уладить, и вещи уже сложил, ему остается только проститься.

Первой Хеллер подает руку Иде Клёвер, а раз его тут же заверяют, что он был весьма приятным постояльцем, он не способен, как ему того хотелось, сквозь зубы процедить свое «спасибо»; да, да, топили в комнатах в меру, завтраки были в меру сытные, обслуживали его тоже в меру. Напротив, он дает понять, что в общем и целом чувствовал себя хорошо; да, да, все было вполне сносно.

После этого он подает руку Магде, неприметно коснувшись ложбинки ее ладони, и ничуть не удивляется, когда горничная, резко оборвав рукопожатие, так крутанула свое крутящееся кресло, что все лотерейные билеты слетают со стола.

Хеллер на ходу бросает:

— Всего вам хорошего.

И в словах его явно слышится облегчение. Он возбужден и, весело подхватив свой багаж, устремляется к двери. Рита Зюссфельд открывает ему обе створки. И что же на улице?

На улице он тщетно ищет глазами уютную ядовито-зеленую машину; Рита Зюссфельд извиняется и невозмутимо объясняет, что сегодня у машины очередная ежемесячная забастовка, с этим Рита ничего поделать не в состоянии. Даже если она заранее обо всем позаботится, раз в месяц аккумулятор садится, с этой причудой Рита смирилась, отчасти потому, что другие преимущества машины с лихвой возмещают ей это неудобство.

Рита предлагает сесть в автобус, в виде исключения.

Хеллеру приходится согласиться. Они садятся в полупустой автобус, Хеллер ставит чемодан между ног, папку кладет на колени; нет, он своим багажом не побеспокоил ни одного пассажира, не то что старик с перекошенным лицом, который втащил с собой обшарпанную детскую коляску, доверху набитую всяким инструментом: тут и ватерпас, и ножовка, и долото — и все обернуто рогожей.

Слишком долго они — Рита и Хеллер — молча выдерживают взгляды друг друга, теперь им нужно что-то спросить, и Хеллер первый задает вопрос:

— Все еще добрые предчувствия?

— Да, как будто да, — отвечает Рита Зюссфельд, — если обе главы слить, то в результате у нас получится вполне приемлемый текст. К сожалению, я не успела проделать этой операции, но Дункхазе и так верно прочтет.

— А вас-то Люси вдохновляет? — неожиданно выпаливает Хеллер.

— Нет, а вас?

— И меня нет, но именно это обстоятельство еще раз подтверждает: Люси-то, что нам надо. Только не Люси в ореоле, не Люси, от которой голова кругом идет, от восторга перед которой немеешь. Спорный, но мерцающий путеводной звездой — вот приемлемый для меня пример. Пример, который и критике подвергнуть никому не возбраняется.

— Случались минуты, — говорит Рита, — когда я охотно пришла бы на помощь нашему примеру; от великих решений, сдается мне, человек становится беззащитным или слишком ранимым. Вот она и казалась мне порой беззащитной.

— А может быть, и ограниченной, — добавляет Хеллер, — той великолепной ограниченностью, что отличает истинно возвышенный пример.

— Мы выбрали Люси как пример, — говорит Рита, — но стоит подумать, скольким молодым людям предстоит с ним столкнуться, и меня, право, страх берет.

Впереди, через ряд от них, вспыхивает внезапно какой-то спор, разумеется, его, как всегда, вызвал контролер; он пытается внушить старику с портативной мастерской, что еще добрых пятнадцать минут осталось до того часа, когда он сможет пользоваться льготным пенсионным билетом; но старик гневно отвечает, что квартира его дочери уже с утра затоплена. Тогда контролер хотел бы знать, каковы условия, на которых, по его выражению, можно пользоваться льготным пенсионным билетом, разве не оговорено специально, что в общественном транспорте проезд с этим билетом разрешен только в определенные часы.

— А это поди обсуди с потопом, — бурчит пенсионер и оскорбленно отворачивается.

Приходится только удивляться, что щуплый контролер вовсе не обескуражен перепалкой, а пытается дознаться, понимает ли вообще пенсионер, что он пользуется своими льготами за четверть часа до обусловленного времени. Когда пенсионер кратко отвечает на это: «пошел ты к черту», контролер просит — а зачем, известно лишь ему одному, — чтобы пенсионер повторил свой ответ.

Но тут уж неизбежно настал черед вмешаться Хеллеру, что он и делает, не поднимаясь со своего места.

— Да как вам не стыдно? Чего вы пристали к старику? Если нужно доплатить, я готов это сделать.

И вовсе не контролер, а пенсионер окрысился на Хеллера:

— А вы чего задаетесь! За кого меня принимаете?

Контролер безмолвно, правда, но с алчным блеском в глазах протискивается мимо детской коляски и, словно бы в отместку, просит Хеллера предъявить билет; он со смаком его исследует, проверяя дату и номер, трет пальцами и даже разглядывает на свет. Со словами «ваше счастье» он возвращает Хеллеру билет и вновь оборачивается к старику, верной своей добыче, на которую следует для начала нагнать страху.

Так, а теперь пусть каждый сам додумает концовку обыденной стычки в автобусе, ибо Рита Зюссфельд делает Хеллеру знак, что им выходить, вон там, вон тот обшарпанный старый дом. Хеллер, подхватив чемодан и папку, ловко обходит спорщиков, прервавших на краткое время остановки свой спор.

— Помочь вам?

— Ничего, ничего, — отвечает Хеллер, — я сам.

Дверь открывается туго, каменные ступеньки сбиты, в подъезде — импровизированная стеклянная клетка, сидящая в ней деловая до грубости девица регулирует движение посетителей и вызывает абонентов через коммутатор; только теперь Рита Зюссфельд спрашивает Хеллера — а тот весь свой багаж прихватил с собой, — собирается ли он уехать в любом случае, сразу же, каковы бы ни были результаты. Видимо, придется уехать, отвечает Хеллер, так уж получилось. Рывками подталкивает он чемодан ногой к стеклянной клетке, точно к тому месту, которое указала ему девица взмахом ресниц, после чего путь к господину Дункхазе им открыт: второй этаж, ищите таблички с тремя барками.

Зигзаги коридоров, а главное, спертый, душный воздух — да, Рита Зюссфельд убеждена, что виной всему воздух в коридорах, от него в глазах какой-то туман, а в голове болезненный гул. Ее качает, она трет глаза, поглаживает виски, но на вопросительный жест Хеллера кивает, успокаивая:

— Ничего, сейчас пройдет.

Еще один поворот, и перед ними стеклянная дверь, а на ней табличка с тремя черными силуэтами стилизованных барок, омываемых немногочисленными, но бурными волнами.

Вот, стало быть, эти барки и мчат к родным берегам дух человеческий, непреходящие ценности, все неоспоримое, мчат в настоящее время под командой господина Дункхазе. Полагается ли здесь стучать?

Ответа на легкий стук Рита Зюссфельд и Хеллер не получают, а потому входят и сразу же, разойдясь в разные стороны, прижимаются к стене, словно стражи у дверей; им ничего другого не остается: на полу и на столах, на батареях отопления и на полках разложены, а на стенах развешены крупноформатные фотографии. У окна, стоя на узкой полоске суши, редактор Дункхазе — тщательно — небрежная прическа, фаянсовая чашка в руке — мрачно разглядывает фотографии на полу, словно обманувшее его ожидания озеро, из которого ничего не выудишь.

У Хеллера тотчас мелькает мысль: а он вполне мог бы сидеть в моем классе. Слева, рядом с Дункхазе, пожилой фотограф, он смущен, клетчатая спортивная кепка сдвинута на затылок; справа, рядом с Дункхазе, дочь фотографа — бледная, плоскощекая, с нашивками американского сержанта на рукаве, — очевидно, она работает с отцом.

Дункхазе здоровается, отвлекшись от фотографий, весьма кратко, скорее намеком, и вновь погружается в тоскливое созерцание. Видимо, редакция предполагает создание фотоальбома, называться альбом должен «Люди нашей страны», а мрачен Дункхазе именно потому, что фотографии не дают представления об их стране, вернее сказать, они иллюстрируют совсем не ту страну, которую он себе представляет. Внезапно одна его нога дрогнула, он осторожно отодвигает фотографии ногой чуть в сторону, разгребает себе брод и рассматривает фотографии под другим углом; но результат столь же плачевный, он с отвращением мотает головой, вздыхает и объясняет семейству фотографов причину своего недовольства:

— Баржи на Рейне… В который раз я вижу этот поблескивающий треугольник на воде, живописную дымку над откосами и, разумеется, неизменные развалины древнего замка… Красота, да, но кладбищенская красота, для вагона-ресторана, пожалуй, сгодилась бы, только не для нас. Или вот еще: краболовный бот в Северном море, снятый сквозь развешенные сети. Да это же истинное благолепие, такую картину только в золоченую рамку вставить, и никому в голову не придет, как чертовски худо живется рыбакам. А вот эти веселые шахтеры, вот тут, под душем после смены… Я и представить себе не могу, чтоб они хоть краем уха слышали что-нибудь о пневмо-кониозе. Превосходные фотографии, изысканные и благодушные, наша трудовая родина, до блеска отлакированная. Старик, получилось как раз то, чего нам никак не надобно.

Доктор Дункхазе залпом выпивает свой чай, оглядывается, ища помощи, на Хеллера и Риту Зюссфельд, обнаруживает, что у них в руках нет чашек, и кричит в соседнюю комнату:

— Ольга, еще чаю и две чашки.

Растерянно блуждает он меж пейзажей, вкруг городских фонтанов и ярко освещенных заводов, раздраженно рассматривает набившие всем оскомину радостные лица — старика виноградаря из долины реки Мозель, служки в Ротте-на-Инне[23]; гамбургских портовиков, а за ним бесшумно следует дочь фотографа, собирая фотографии. Но вот появляется с чаем Ольга, какая-то вконец запуганная; вытянув руки над фотографиями, она несет чашки, наполненные только наполовину, а чашку Дункхазе доливает из бутылки.

— Пейте на здоровье.

— Бог мой, — восклицает Рита, — да это же чистое виски!

На что Дункхазе как бы между прочим роняет:

— Мы называем его чаем, и оно действует на нас, как чай.

Широкий жест:

— Так как же мы поступим с этими ужасающе превосходными фотографиями? Что ты сам предлагаешь, Пауль? Хочешь ты того или нет, но все, на что ты нацеливаешь свой объектив, превращается в жемчужину, даже эта страна. У тебя виноград слаще, снег белее, лица приветливее, и даже дымку ты используешь для украшательства. Ну хоть чуточку меньше совершенства! Эй, любители покоя, да заинтересуйтесь же наконец активными действиями! Ведь даже трущобы вы ухитряетесь показать сквозь игру солнечных бликов. Где у тебя признаки недовольства? Где был твой аппарат, когда толпа демонстрировала против шаха Ирана? Почему он щадит полицейского, избивающего людей? И почему не вступает в союз с молодежью, занявшей пустующий дом на берегу Альстера?

Дункхазе внезапно умолкает, смотрит на дверь, которая осторожно приотворяется. Редактор Маттисен старается не привлекать к себе внимания, высоко, точно аист, поднимая ноги, он пробирается к своему столу, чтобы, надо полагать, просмотреть почту. Но нет, он отодвигает конверты в сторону и садится к телефону.

— Ольга! Чаю!

Пока Ольга еще не вошла, он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака рукопись и протягивает ее Дункхазе со словами:

— Согласен, ни черта не выжмешь.

Дункхазе кивает, словно только и ждал этого подтверждения; взгляд его перебегает на Риту Зюссфельд и Хеллера, и, извинившись, что не предложил им сесть, он спрашивает, когда они хотят обсудить свою работу. Никаких конкретных предложений? Стало быть, сейчас.

Да, пожалуй, о фотографиях он еще кое-что мог бы сказать, а об отдельных даже договориться; долгий глоток, короткое раздумье. Привычный переход от одной мизансцены к другой. И уже разворачиваются новые декорации:

— Н-да, друзья мои.

Такое начало не предвещает ничего доброго. Редактор Дункхазе взвешивает на ладони рукопись, изображает на лице признательность и, ткнув пальцем в себя, а затем в сторону Маттисена, говорит:

— Мы оба прочли его, ваш третий раздел, или то, что вы предлагаете как третий раздел. И считаем: вариант интересный. Конфликт достоин обсуждения; политический фон убедительный. Люси Беербаум как живой пример, что бы там ни было, заслуживает всяческого уважения. Мы не отрицаем также, что материал выиграет, если обе главы будут слиты.

— Иными словами, — вступает Хеллер, — вы цените наше предложение, но считаете его непригодным для хрестоматии.

Дункхазе явно не хочет, чтобы выводы были сделаны столь поспешно, в конце концов он с интересом прочел их предложение и, кроме того, полагает, что ему необходимо обосновать свое решение. Освободив себе место на подоконнике, Дункхазе садится, скрестив ноги, отхлебывает из чашки и собирается держать речь; по Рита Зюссфельд пресекает его попытку к пространному объяснению. Она прямо спрашивает:

— Имя этой необыкновенной женщины и ее акция, надеюсь, вам известны?

— Еще бы, — отвечает Дункхазе, — я долго был в дружбе с ее ассистентом, Райнером Брахфогелем, может быть, вы его знаете?

Приходится, однако, признать, что глава эта, пусть сама по себе и весьма содержательная, никак не годится для их хрестоматии. Если он не ошибается, им предстояло отыскать живой пример, пример для современников, такова была возложенная на них задача, об этом они договорились.

— Скажите уж прямо, что знаете лучший, — говорит Рита Зюссфельд.

Узкие джинсы Дункхазе, видимо, режут в шагу, он дергает, словно бы играя, раз-другой застежку «молнию» и слегка раздвигает ноги.

— Речь идет не о наилучшем примере, — говорит он, — скорее уж, мы ищем пример, который подходил бы нам сегодня и в этом смысле отвечал бы нашим требованиям.

— А разве Люси не такой пример? — резко спрашивает Рита и, подтолкнув в бок Хеллера, призывает его выступить с возражением.

Но тот, всем своим видом выражая ироничную заинтересованность, только слушает, словно заранее знает все, что здесь будет сказано, и словно остался здесь только затем, чтобы подтвердились его наихудшие опасения. Оттого он тут же согласно кивает, когда Дункхазе называет поступок Люси примером пассивного протеста, примером, которым можно восхищаться, но который, однако, обречен на этакую благородную безрезультативность. Он, Дункхазе, печется о тех молодых людях, кому они нынче предложат в качестве живого примера старую, во всяком случае пожилую, женщину, сам он еще достаточно молод и потому воспринимает подобное предложение не иначе, как кровную обиду всему молодому поколению. При чтении возникает естественное недоверие. И сомнение. И уж никакой охоты нет почерпнуть что-либо из того, чему учит этот пример.

— Да не ослышалась ли я! — восклицает Рита Зюссфельд.

Но Дункхазе сыплет словами, точно читает бегущую световую рекламу.

— А стоит мне осмыслить факт, представленный нам как пример для подражания, и мое недоверие еще более усугубляется. Отрицание незаконного захвата власти — прекрасно. Но это же чисто личное отрицание, личный протест. Созерцательный, в помыслах. Этакое скорбное «нет!», этакий смиренный протест. Подобным примером не может удовольствоваться воспитательная система, направленная на освобождение человека от зависимости. Нам не годится протест бездеятельный, а потому и безрезультатный. К тому же я не представляю себе, чтобы нашей молодежи по вкусу пришелся пример, который запоминается страдающим и сострадающим.

— Вот-вот, — говорит Хеллер, — а потому уж наверняка пригодится только такой пример, который либо призывает к активным действиям, либо сам активно действует; все остальное, понятное дело, сладенький сироп для малых деток.

Дункхазе не только пропускает мимо ушей сарказм Хеллера, но даже воспринимает его слова так, будто бы сам их высказал, и продолжает:

— В конце-то концов теория и практика политической борьбы подтверждают, что изменений добиться можно только активными действиями. Пробуждать революционный потенциал в школах следует, конечно же, иными средствами — примерами людей действующих.

— Любой ценой действующих, — дополняет Хеллер, — ибо они рассматривают компромисс как величайшее несчастье. Действие как новая форма решения всех вопросов, как религиозное учение, которое неизвестно куда приведет своих последователей. Решение всех вопросов спонтанно возникает в головах его адептов, а земля обетованная оказывается как раз там, где случайно остановился их поезд.

Дункхазе, помедлив, спрашивает:

— Не понимаю, на что вы намекаете?

А Хеллер проникновенно продолжает:

— Я хотел только обратить ваше внимание на новую разновидность гордыни — стремление действовать любой ценой.

— Вот как, — говорит Дункхазе, — подобная мысль не приходила мне в голову, но имеется еще и третий довод против вашего достойного примера, и если вы согласны…

— Вы имеете в виду бесполезность жертвы? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Нет, другое. Досадную склонность вашего высокого примера постоянно оправдываться. Нас усиленно просят все понять. И конца нет мотивировкам. Подумайте сами, сколько времени тратит ваш пример на просьбы о снисходительности. И на саморекламу. Вы же не думаете, надеюсь, что наша молодежь может питать симпатию к подобному примеру. Мы считаем: живому примеру нет надобности оправдываться. Его действия оправданы царящими вокруг порядками. Извините, господин Хеллер, в вашем возрасте Люси Беербаум может, пожалуй, казаться вдохновляющим примером, нам же представляется, что она слишком поздно прочла сочинения Ганди. Ольга! Чаю!

Ольга выскальзывает из соседней комнаты, услужливая мышка, в любую минуту готовая помочь, и опять наливает спецчай из бутылки, ни Хеллер, ни Рита Зюссфельд в нем нужды не испытывают, зато фотографу чай этот очень и очень необходим, и ему Ольга наливает чашку до краев.

— Видишь, Пауль, — обращается Дункхазе к фотографу, — неурядицы случаются в каждой семье, одни и те же неурядицы. — И, обернувшись к Хеллеру и Рите Зюссфельд, продолжает: — Н-да, друзья мои, уж вы не обижайтесь, но третий раздел стоит того, чтобы его еще раз переработать. Хотите, сделайте это к завтрашнему дню, только начисто откажитесь от таких характеров, как Люси Беербаум, этих нежных цветиков ненасильственного сопротивления. Все отношения ныне основаны на силе, и, чтобы уметь достойно ей противостоять, современный живой пример обязан действовать. Не замахивайтесь так высоко и так далеко. Протест квартиросъемщиков, захват пустующего дома, инцидент в школьном самоуправлении — вот вам удобные случаи продемонстрировать высокие примеры действия. Быть может, я ошибаюсь, а, Лотар?

Редактор Маттисен, фигура которого даже за столом — воплощенный знак вопроса, поднимает палец, и палец, как стрелка метронома, покачивается из стороны в сторону: ошибка исключена. Установив сей факт, редактор Маттисен хотел бы добавить: если они ощутят нехватку материала или примеров, то у него имеется кипа благодарственных писем за анонимную, не раз оказанную помощь, и, ежели его пригласят, он готов и в данном случае приложить все свои силы, и так далее.

Дункхазе улыбается. Он возвращает им рукопись для любого угодного им применения. Может ли он твердо рассчитывать на новое предложение, ну, хотя бы завтра во второй половине дня? А теперь, с их позволения, он займется текущей работой; он смеет надеяться, что не обидел их.

К удивлению Риты Зюссфельд — на ее шее вспыхивает язык пламени, а сигарету она закуривает так нервозно, что ломает две спички, — Хеллер поднимает воротник, поводит плечами и небрежно ловит рукопись, которую Дункхазе бросает ему мимо фотографа.

— Ну что ж, мы пошли.

Рита Зюссфельд упирается, она сбрасывает руку Хеллера со своей руки, она не позволит вот так просто взять и увести себя; хоть приговор обжалованию и не подлежит, но кое-что она должна высказать.

— Да знаете ли вы вообще, — начинает она, — как долго мы втроем работали, пока решили предложить именно этот пример? Сколько мы прочли, проанализировали, отсеяли? Представляете ли вы себе, какие трудности мы одолели, прежде чем прийти к единому мнению?

По лицу Дункхазе, считающего, что с отзывом и проистекающими из него выводами он покончил, ясно видно, как озадаченность переходит в раздражение, а раздражение рождает аргументы.

— Прошу прощения, — говорит он, — но согласитесь, мы обсуждали не трудности, которые вы одолели, а сданную вами работу. Только ее мы и оценили.

— Он прав, — говорит Хеллер и решительно протягивает к Рите руку, чтобы увести ее. — И чем дольше вы будете защищать свои позиции, тем сильнее окажутся его позиции. К тому же вы слышали: истинному примеру нет надобности оправдываться.

На прощанье Хеллер маскирует свое презрение подчеркнутой почтительностью, а Рита Зюссфельд объявляет, что для нее представление еще не кончилось, у нее есть еще что сказать и что возразить, они обязаны выслушать ее, она не считает себя побежденной, пока ей не докажут ее неправоту, — и так далее в таком роде.

После чего они гуськом покидают комнату и гуськом же следуют по зигзагам коридора, шагающий впереди Хеллер, как и следовало ожидать, внезапно ощущает на шее жжение и зуд, между лопаток у него саднит, в затылке гудит, а коленки подкашиваются, и, чем дольше они молча вышагивают друг за другом, тем муторнее становится у него на душе, тогда он притормаживает, а как только Рита Зюссфельд его догоняет, хватает ее за руку, подталкивает к лампочке, освещающей ее искаженное гневом лицо, и, подчеркнуто растягивая слова, говорит:

— Если вы не перестанете злиться, мое пальто вспыхнет ярким пламенем, оно уже дымится.

Попытка высвободиться, стон, пренебрежительный взмах руки.

— Ах, оставьте, господин Хеллер.

Уже на ходу Хеллер, через плечо обращаясь к Рите, уточняет, что именно ее так взбесило: двойное разочарование. Первое — отклонение их предложения и второе — его, Хеллера, отказ от всякой попытки защититься.

— Вы злитесь оттого, что я не защищался, верно? От того, что я не внес ясности, не ответил ударом на удар, не уничтожил его. Вам было бы легче, если бы я горой встал за нашу главу, а не искал бы защиты в иронии.

Твердая поступь ее шагов служит единственным ему ответом, и Хеллер после паузы продолжает:

— Быть может, вы даже упрекаете меня за то, что, опрометчиво смирившись с его приговором, я предал нашу работу. Но если упрекаете, тогда я вам кое-что скажу. Пусть у меня опыта маловато, но одно я понимаю с первого взгляда: стоит убеждать человека или нет. Дункхазе относится к тому типу людей, которых никто ни в чем не убедит, любое чужое мнение настораживает их, они воспринимают его как опасный авторитет, они никогда не откликнутся на оказанное им доверие, если его выразить возражением. Единственное, в чем можно при этом найти удовлетворение, это придержать язык.

Рита не отвечает ему, они молча подходят к стеклянной клетке, Хеллер поднимает свой чемодан, пропускает Риту вперед, и она первой выходит на улицу.

Холод, ветер, что-то кольнуло в груди, дыхание перехватило. Ветер гонит к ним с другой стороны улицы известковую пыль, там сносят еще вполне пригодный для жилья дом, вместительное старое обиталище, колошматят и потрошат его, и, поддаваясь на точные удары, оно с такой же точностью разваливается.

Что же дальше? Не удобная ли это минута, чтобы распрощаться?

— Да, — говорит Рита Зюссфельд, наматывая перчатку на пальцы, — я надеялась, что вы чуть энергичнее станете обороняться, зададите ему жару, окажете сопротивление, ну, сами знаете. В конце-то концов мы за это время стали специалистами по вопросу о высоких примерах.

— Специалистами, увы, без примеров, — отвечает Хеллер, раздумывая, не поставить ли чемодан, чтобы попрощаться с Ритой; но оказывается, ему и решать нечего, Рита кидается мимо него на мостовую и останавливает такси.

— Ну вот, а теперь мы доставим вас на вокзал.

Он, пожалуй, даже не удивлен, что она садится с ним и на свой манер называет цель их поездки:

— Один раз до Главного вокзала, если можно.

Они молча сидят рядом, взволнованные одними и теми же эмоциями, ощущая горький привкус расставания. Много надо бы им сказать друг другу, за разговором и ехать было бы куда приятнее, да, признай они взаимно хоть в двух-трех словах свою вину, быть может, и горечь исчезла бы, но они вовсе о том и не думают, они разглядывают стройки, мелькающие мимо, и два темных лимузина в сопровождении эскорта мотоциклистов; из-за этих лимузинов им приходится долго стоять. Только перед самым вокзалом Рита интересуется, все ли у Хеллера готово к отъезду; и Хеллер признается, что еще не купил билета и даже не знает, когда ближайшие поезда на Дипхольц. И еще он признается, что уезжает не в лучшем настроении, во всяком случае настроение у него совсем не то, какого бы он желал себе. Он осторожно заталкивает целлофановую обертку, которую Рита, сдернув с пачки сигарет, подчеркнуто небрежно бросила на пол, под сиденье рационально-элегантного такси, в котором все: коврики, искусственные цветы, чехлы — напоминает ему истинно немецкую гостиную.

— Но одно дело нас еще ждет, — говорит Рита Зюссфельд.

— Какое же?

— Потом, потом, в зале. Нам ведь надо решить, как мы поступим дальше.

Рита Зюссфельд принимает на себя командование, пробивает ему дорогу сквозь толпу шумно тараторящих иностранных рабочих и школьников из провинции; дети только что вернулись с экскурсии, они объехали гамбургский порт и, готовясь к неизбежному сочинению, пересказывают друг другу все, что увидели. Рита, ведя за собой Хеллера, огибает груду багажа двух турок, неоспоримо свидетельствующего, что в поезд можно прихватить полное оборудование электрокухни, следует дальше мимо матросов, мимо каких-то бездельников, мимо здоровенных полицейских прямо к доске с расписанием поездов.

— Нам нужно бременское направление.

Хеллер кивает, Хеллер уже решил окончательно, у него только нет билета. И Рите Зюссфельд надо уладить кое-какие дела. Они расстаются, договорившись встретиться на минуточку в кафе-молочной, за столиком в углу, если удастся…

Пока Хеллер, покупая билет, называет кассиру станцию назначения, Рита пробивается к киоску и ждет, чтобы освободилась крутящаяся колонка с открытками — видами Гамбурга.

Хеллер с билетом направляется не к месту встречи, а к фронту осажденных телефонных будок.

Рита Зюссфельд, крутанув колонку, разглядывает цветные виды Гамбурга — порт в летние дни с «Михелем», лебедей на Альстере, Санкт-Паули ночью — и останавливает свой выбор на фотографии водолазного бота, рядом с которым ясно различается рубка затонувшего лихтера: «Спасательные работы на море».

Хеллер, попав наконец в свободную кабину, набирает номер, ждет, пока прогудит пять раз, набирает другой номер, ждет, пока прогудит только четыре раза, и выходит из кабины с видом человека, получившего приятнейшее сообщение. Как он размахивает своей папкой! С каким видимым облегчением идет он к кафе-молочной!

Рита Зюссфельд захватила столик в углу и уже заказала для него малину с молоком — попробуйте сказать, что вы терпеть не можете малины, — а теперь привлекает его внимание к почтовой открытке, к адресу, написанному печатными буквами.

— Пундту?

— Да, Валентину Пундту, — подтверждает Рита Зюссфельд. — Придумайте-ка, что мы ему напишем.

Хеллер в хорошем настроении, он предлагает сообщить их старшему коллеге час отхода поезда на Бремен, присовокупив, разумеется, пожелания скорейшего выздоровления, но Рита Зюссфельд укоризненно отмахивается, уставившись на открытку, а затем внезапно вскидывает глаза, словно у нее блеснула идея, которую она, однако, тут же отвергает, не произнеся ни слова.

Так что же? И как им вообще-то следует поступить? Хеллер по столу тянет открытку к себе, переворачивает, разглядывает водолазный бот и, почавкав и почмокав, наконец говорит:

— А почему не сообщить ему о нашем крушении? Почему бы коллеге Пундту не узнать, что мы с нашим проектом налетели на риф, именуемый Дункхазе?

— Во-первых, — заявляет Рита Зюссфельд, — мы не должны забывать, что он болен, и, во-вторых, я вовсе не ощущаю себя потерпевшей кораблекрушение. Конечно же, не завтра, но уже в ближайшие дни Дункхазе прочтет наш новый проект, а еще лучше сразу два наших проекта. Это и от вас зависит, господин Хеллер, сумеем ли мы быстро, взяв, так сказать, быка за рога, подготовить для него материал.

Хеллер помешивает пластмассовой ложечкой малину с молоком, отчего на молоке вздуваются и лопаются пузыри, встряхивает легонько картонный стаканчик, но так и не решается поднести его к губам. Сдавленный протяжный стон возвещает его нерешительность и уж по крайней мере отсутствие всякой охоты.

— Между нами говоря, я сам себе кажусь прыгуном, которому все поднимают и поднимают планку — куда выше, чем он в силах прыгнуть.

— Подумаешь, — говорит Рита, — нельзя же вот так взять и бросить работу в разгаре спора.

— Но если высота непреодолима, — продолжает свою мысль Хеллер, — я отказываюсь от дальнейших попыток.

— Так, значит, и вы капитулируете?

Хеллер неопределенно крутит рукой, он не может и не хочет ничего сказать, нет, не сейчас и не здесь, но он даст о себе знать, это он обещает, окончательный ответ она при всех обстоятельствах узнает вовремя. Рита Зюссфельд задумывается над его словами, она не разочарована и не огорчена, она, кажется, довольна и тут же двигает к нему открытку и свою шариковую ручку и предлагает писать Пундту, а сама, прикрыв глаза, пьет молоко.

— Итак: «Дорогой господин Пундт…» Это мы уже написали, а что дальше?

Рита Зюссфельд уставилась на его руку, на готовую писать руку, шариковая ручка покачивается, вздрагивает, чертит в воздухе какие-то узоры, и лишь невидимая преграда не дает ей опуститься на открытку.

— И о чем вообще есть смысл сообщать Пундту? Какое сообщение годится для больного?

«Дорогой господин Пундт» — это уж точно. Рита Зюссфельд, сидя рядом с ним, молчит, что не стоит ей никакого труда, она настроилась терпеливо ждать. Нужно ли его порадовать, рассердить, обидеть или только приветствовать? И можно ли рассчитывать на интерес с его стороны?

«Дорогой господин Пундт», да; но внезапно Хеллер нацеливается ручкой на открытку, сжимает губы, замирает на мгновение, словно бы в чем-то убеждаясь, и начинает писать, читая вслух каждое слово:

— Перед самым моим отъездом нам удалось найти вполне современный вдохновляющий пример — это исправно действующая ветряная мельница, каковая при достаточно сильном движении воздуха неустанно крутит у всех на виду свои четыре крыла. Сие доверительно сообщает вам, попивая молоко с малиной, ваш Янпетер Хеллер и желает скорейшего выздоровления.

Написав, Хеллер бросает ручку на стол и онемевшими пальцами подвигает открытку к Рите Зюссфельд. А Рита? Она не затрудняет себя чтением текста, она лишь ставит сбоку подпись. Вздрогнув всем телом, словно бы она замерзла, Рита коротко желает Хеллеру доброго пути и поспешно покидает зал через дверь-вертушку. Хеллер смотрит на колеблющуюся в ее руке открытку и спрашивает себя, в чем его вина и почему Рита столь поспешно уходит.

Ю. Архипов Уроки Зигфрида Ленца

Когда журналисты однажды спросили Зигфрида Ленца, кем бы он стал, если б не было на свете такой профессии — писатель, он не задумываясь ответил: учителем. И назвал два предмета, которые вел бы с особой охотой: немецкий язык и физкультуру.

Это признание многое приоткрывает в творчестве Ленца.

В молодости легкоатлет-копьеметатель, он пользуется среди своих коллег незыблемой репутацией специалиста по спорту. Прекрасному и яростному миру спорта он посвятил несколько рассказов и роман «Хлеба и зрелищ». Его лучший, самый известный роман носит название «Урок немецкого».

Обыгрывая это обстоятельство, западногерманские критики охотно пользуются спортивной и педагогической лексикой, когда пишут о Ленце. То его называют «прирожденным спринтером, который вообразил, будто он стайер» (имеется в виду, что рассказ ближе природе его дарования, чем роман), то «примерным мальчиком немецкой литературы».

Любопытно, что так Ленца назвали задолго до появления романа «Живой пример». И нужно отметить, что при всей журналистской хлесткости этого определения доля истины в нем есть. Ленц трудолюбив, он прилежно выполняет свои «уроки» — последовательно решает заданные временем задачи. В беседе с читателями он признался однажды, что за рулем ни разу в жизни не превысил скорости 90 км. Так же методичен и дисциплинирован Ленц-писатель.

И в этом разгадка его чрезвычайной плодовитости как писателя. За четверть века своей литературной деятельности он выпустил двадцать две книги; то есть почти ежегодно он знакомит читателя со своим новым детищем, будь то роман или пьеса, сборник рассказов или статей. Ленц из породы тех, имеющих нарастающий успех беллетристов, которые, не производя никакой «революции» при своем вступлении на литературное поприще, легко уловили, однако, «дух времени», естественно и пластично усвоили носящиеся в воздухе, как бы напрашивающиеся, подсказанные временем формы. В творческой биографии Ленца отразилась вся движущаяся панорама западногерманской литературы — от первых, несколько нетвердых, озирающихся на чужеземные авторитеты шагов до уверенного осознания себя в роли одной из ведущих литератур Запада.

* * *

Зигфрид Ленц (род. в 1926 г.) принадлежит к поколению, университеты которого пришлись на военные годы. Он был среди тех мальчишек, кого со школьной скамьи призвали к оружию — спасать агонизирующее фашистское государство. И хотя ему относительно повезло — попал он не на Восточный фронт, а в тихую Данию, — Ленц, будучи впечатлительным юношей, не выдержал тягот военной жизни и дезертировал незадолго до окончания войны. О своих злоключениях он поведал в первом романе «То были ястребы в небе», вышедшем в 1951 году. К этому времени Ленц — после нескольких семестров гамбургского университета, который вынужден был оставить за неимением средств, — работал журналистом в одной из гамбургских газет.

Первенец Ленца был произведением ученическим; можно сказать, что свой первый «урок» он выполнил, снимая копию. Особенно сильным и длительным оказалось влияние Хемингуэя. Оно ощутимо и в следующих романах Ленца: «Дуэль с тенью» (1953), «Человек в потоке» (1957), «Хлеба и зрелищ» (1959), а также в рассказах, объединенных в сборник «Горе-охотник» (1958). Рецензируя сборник, писатель Фридрих Зибург озаглавил свою статью «Молодой человек и море», этой формуле суждено было на долгие годы стать «дразнилкой» Ленца.

Помимо формальной ориентации, Ленц позаимствовал у Хемингуэя героев, людей исключительно «мужского» дела — солдат, охотников, спортсменов, моряков, — отстаивающих право на существование в борьбе со стихией, будь то природа или общество, которое тоже дано как стихия. От Хемингуэя у раннего Ленца и тяготение к экзотике: действие его произведений 50–х годов происходит в самых разных местах — от Африки до северных морей. И на всех широтах его герои обнаруживают недюжинную внутреннюю стойкость, несмотря на внешнее поражение.

Романом «Хлеба и зрелищ» (1959) Ленц как бы сдал экзамен на аттестат зрелости. С начала 60–х годов начинается новый период его творчества — усвоение уроков «высшей школы». Впоследствии в статье «Мой образец Хемингуэй» Ленц отметил, что «героические мгновения крушения» постепенно утрачивали для него свое магическое притяжение, высвобождая место для обыденности с ее жгучими, хотя и не броскими проблемами, величайшим мастером в постижении которых стал для него Чехов. Большинство рассказов Ленца этих лет относится к социально-бытовой литературной живописи, тяготеющей к скрытому, «мягкому» гротеску и ненавязчивому морализаторству. Параллельно развивается другой план его творчества — пристрастие к стерильной, замкнутой конструкции в экзистенциалистском вкусе, призванной экспериментальным путем выявить возможность «чистого» решения современных и еще в большей степени «вечных» нравственных проблем. В произведениях этого толка — пьеса «Время невиновных — время виновных» (1962), роман «Городские толки» (1963) — особенно явственно слышится чужой голос — в первую очередь Камю и Сартра, французских экзистенциалистов.

В 60–е годы постепенно укрепляется авторитет Ленца как мастера социально-критической прозы, хотя его обличения зачастую остаются расплывчатыми, косвенными: он избегает называть угнетателей своими именами, сосредоточиваясь на вопросах личной морали и личной ответственности.

Эти вопросы часто соединяются в его художественном сознании с абстрактными проблемами власти и гуманности, насилия и свободы. Обращение к этой тематике было объективно задано всей западногерманской литературе, испытывавшей внутреннюю потребность в «расчете с прошлым», и Ленц по-своему на эту потребность отозвался. Лучше, убедительнее всего — в романе «Урок немецкого», возникшем, однако, не внезапно, но увенчавшем длительную, по меньшей мере десятилетнюю, фазу поисков, экспериментальной «плавки» темы в горниле поначалу абстрактных, «лабораторных» ситуаций с постепенным приближением к конкретной судьбе Германии времен фашизма.

В «Уроке немецкого», как и в других своих романах, Ленц не дает широкого социального спектра. Страх, гнев, боль, бессилие, отчаяние, тупая жестокость того времени сосредоточиваются у него на узком пространстве — они воплощены в отношениях двух бывших друзей, ставших врагами. Но эти отношения имеют привычный у Ленца «модельный» характер. За расколом друзей откровенно просвечивает раскол Германии, издавна поражающей мир соединением высочайшей духовной культуры и самой грубой военщины, демократии и диктатуры, свободы и насилия. Пруссаческую, тупо марширующую, слепо и педантично выполняющую любой приказ начальства Германию воплощает полицейский Оле Йепсен.

Другую, духовно раскованную, истинно демократическую, устремленную к высоким гуманным идеалам Германию — художник Макс Людвиг Нансен.

«Урок немецкого», если считать вместе с переводами на другие языки, удостоился по статистике самого большого тиража среди произведений послевоенной западноевропейской литературы. Серьезность и глубина нравственной проблематики, решенной выразительными художественными средствами (важнейшим из которых стало описание внешности, обнажающее — как это делает кисть подлинного художника — глубинную суть образа), сделали имя Ленца одним из самых авторитетных среди западногерманских писателей. Но большая слава — это и большая ответственность. После «Урока немецкого» каждое новое произведение Ленца было «обречено» на самое пристальное и пристрастное внимание.

* * *

Долгое время Ленц избирал для своих произведений экзотический или «никакой», чисто условный ландшафт: он был сосредоточен на моральной проблематике в ее «общечеловеческом» аспекте. В 1973 году, вскоре после выхода романа «Живой пример», он, беседуя с журналистами, уже охотно признал себя «почвенником» — в смысле приверженности к определенному месту действия: «То, что имеет непреходящее значение, возникло на ограниченном пространстве: Дублин, Джефферсон, четырнадцать районов Рима, Гюллен, Санкт-Петербург, Берлин — Александерплац — мировая литература обязана своим происхождением конкретному месту, предполагает близость к нему, обозримую топографию».

Топография двух последних романов Ленца обозрима в пределах нижнего течения Эльбы — от Гамбурга до Северного моря. Особое место в творчестве Ленца заняла его новая избранная им родина — город Гамбург. Образ «открытого, вольного города Гамбурга, знающего во всем меру: и в мудрости, и в мечтах, и в преклонении, и в жалости», возникает начиная с конца 50–х годов во многих рассказах Ленца. Жителям старинного города он посвятил свой изящный, отточенный по словарю и ритму очерк «Люди Гамбурга» (1969), изданный отдельной книжкой. Но лишь после появления двух последних романов Ленца слова «Гамбург» и «Эльба» могут быть окончательно внесены на карту литературы, ибо они неразрывно ассоциируются теперь с именем писателя, их восславившего. Помимо топографии, новый роман Ленца связывает с предыдущим еще то формальное обстоятельство, что он также построен на вставных новеллах-сочинениях.

На этом, пожалуй, сходство исчерпывается. В посвященном современности «Живом примере» отсутствуют ясные идейно-психологические очертания «Урока немецкого»; в романе царит неожиданный для Ленца сарказм, а возникавшая прежде на обочине повествования (роман «Городские толки» и др.) проблема «трудностей пишущего правду» (решавшаяся, как правило, вручением авторских прерогатив какому-либо персонажу) становится здесь одной из ведущих; каждая рассказанная в романе история — а роман соткан из различных историй — подвергается затем многократному, нередко взаимоисключающему толкованию; «правда», истинная суть изложенной «новеллы» в этих толкованиях неизбежно релятивируется, исчезает за частоколом интерпретаций. Если в «Уроке немецкого» рассказ Зигги комментировал один Макенрот, пишущий диссертацию психолог, привлеченный автором для выразительного контраста живой жизни и сухой теории («хрестоматийная» немецкая тема), то здесь комментарий троекратно умножен, так что все произведение кажется возникшим на стыке литературы и литературной критики. В новом своем романе Ленц, таким образом, обнаруживает тенденции к самотолкованию (затушевывающему подчас собственную позицию) — тенденции, ярко выраженные в современной немецкоязычной прозе (например, в творчестве Фриша).

С другой стороны, если «Урок немецкого» был блестяще сданным экзаменом на предложенную «экзаменаторами» — именитыми коллегами — тему, прежде до него разработанную и вполне литературой обкатанную, то «Живой пример» — произведение уже «дипломированного» автора, Ленц в нем ни за кем не следует, но опережает всех в своевременном отклике на злободневную общественную проблему.

Роман посвящен проблемам молодежи, он возник в связи с молодежным движением в ФРГ и по его свежим следам. Изданный в 1973 году, он вбирает в себя многие детали и обстоятельства студенческого бунта конца 60–х годов, конкретно — молодежных волнений в Гамбурге зимой 1969–1970 годов. Проблема идеалов беспокойной западногерманской молодежи и «идеалов для молодежи», как они понимаются ответственными за воспитание подрастающего поколения инстанциями, и ставится в этом романе.

Итак, представительница издательства Рита Зюссфельд и два провинциальных учителя — старый Валентин Пундт и молодой Янпетер Хеллер — съезжаются в Гамбург для составления хрестоматии, содержащей жизненные примеры на различные темы. Наибольшие затруднения вызывает у них глава «Примеры из жизни — жизнь как пример». Они последовательно забраковывают целый ряд историй, отметают героев, ни в одном случае не будучи в состоянии прийти к общему мнению.

Известные герои и общественные деятели прошлого не годятся, по мнению составителей хрестоматии, в современные образцы — одни слишком надоели, другие, в их глазах, слишком запятнаны преступлениями прошлого. Сказывается на их расхождениях и — конфликтно поданная — разница поколений: когда Пундт предлагает для хрестоматии историю про солдата, который, рискуя жизнью, укрывает беглеца из лагеря, то бодро-ироничный Хеллер резко возражает — по его мнению, подобные истории насаждают среди молодежи пагубный «комплекс неполноценности». Скептик Хеллер, для которого «все выдающееся асоциально», вообще сомневается в возможностях современного конструирования «образцов для юношества», они кажутся ему в педагогике чем-то вроде рыбьего жира, который «все глотают с отвращением или, на худой конец, зажмурившись».

В перерывах между заседаниями трое педагогов предаются собственным заботам, по ходу изложения которых выясняется, что конструкторы идеалов для юношества — «а судьи кто?» — не в состоянии справиться с собственной жизнью. Всем троим пришлось отведать из горькой чаши не вполне благополучной — или вполне неблагополучной — семейной жизни. И Рита Зюссфельд, и Хеллер, и Пундт одиноки. Хеллера подспудно гнетет его уход из семьи, Пундта — самоубийство сына. Он догадывается, что виновна в этом самоубийстве и его «деревянная» педагогика. Последовательный и честный, он слагает с себя наставническую миссию и самоустраняется от работы по составлению хрестоматии.

Оставшиеся двое останавливаются в конце концов на истории, героиней которой является Люси Беербаум, добровольно поставившая себя в тюремные условия из чувства солидарности с друзьями — греческими патриотами, узниками фашистского режима. Право на «живой пример» приобретает, таким образом, уже человек, способный разделить страдание — способный на пассивный, почти смиренный протест против несправедливости. Обстоятельность и общий тон изложения истории Люси Беербаум указывают на то, что эта история особенно дорога автору. Ленц и сам признал это в беседе с журналистами, дав понять, что «экзистенциалистский» период не прошел для него бесследно и не изжит полностью. Ответственность перед собственной совестью, личная порядочность как высшая и в то же время единственно ясная, безоговорочная ценность в сложном, запутанном мире людских отношений — это экзистенциалистское ядрышко сохранилось и у зрелого Ленца, несмотря на расширение его интереса к общественной проблематике.

Но ведь одна только — несомненно присутствующая у Ленца — искренняя озабоченность состоянием нравственного здоровья буржуазного общества, уязвленность его социальными пороками не могут дать большего, нежели стремление к личному совершенствованию, если за ними не стоит позитивная программа переустройства общества, — а такую программу Ленц не разделяет.

Недаром он с иронией обрисовал деловитого и целеустремленного «левого» издателя Дункхазе, отвергшего труд педагогов — составителей как слишком далекий от практических нужд юного поколения. Однако и крах педагогического трио также обрисован с иронией: в открытке, посланной Пундту, Зюссфельд и Хеллер, сообщая о провале своего предприятия, пишут, что единственным достойным примером им представляется ветряная мельница… По мысли писателя — это крах старой буржуазной нормативной педагогики, крах отцов, не справляющихся с вышедшими из повиновения, живущими собственной жизнью детьми.

А дети тем временем сами находят себе «живые примеры» (названию романа Ленц постарался придать символическую емкость), превращая их в идолов: таковы в их глазах футбольные звезды или кумиры эстрады, доводящие до истерики и транса своих молодых слушателей. Идолы эти — порождения «субкультуры» невысокого образца, они крайне сомнительны не только в эстетическом, но и нравственном плане; Хеллер прав в своей иронической констатации, что неистовые поклонники певца Майка Митчнера, приходя на концерты своего кумира, «сдают в раздевалку ответственность». Однако при всем своем духовном убожестве эти идолы — порождения искренней страсти. И в этом их преимущество перед отвлеченными педагогическими и литературными «примерами». Ведь трое педагогов, занятых поисками этих примеров, совсем не искатели по духу, они делают это не для себя, не для собственной жизненной ориентации, а в силу «отчужденно» исполняемой и не очень удачно избранной в свое время профессии. Для молодежи эти педагоги — все те же «чужие», служители аппарата подавляющей власти.

Однако банкротству отцов — педагогов Ленц вовсе не противопоставляет идеалы детей, вызывающие у него не меньший скепсис.

В истории восхождения и превращений Майка Митчнера сфокусирована судьба анархичного молодежного бунта в ФРГ, осуществлявшегося под эгидой «новой левой». Начавший с песен протеста, Майк Митчнер перешел затем — в угоду моде — к «религиозным песнопениям» о потусторонних радостях, что как нельзя лучше соответствует состоянию слушателей, одурманенных наркотиками…

Разочарование в Митчнере, которое испытал юный Пундт, — это разочарование в социальном бунте, лишенном осмысленной программы и потому безобидном и быстропроходящем, как всякая эмоциональная вспышка. Оно-то и привело студента Пундта к самоубийству.

Все основные фигуры романа даны на фоне конкретных исторических условий, написанных, как всегда у Ленца, подробно, с эпической обстоятельностью. Ленц — отличный рассказчик, его сила — в показе действия, особенно в многочисленных вставных историях. Удивительно пластичны и достоверны в изображении Ленца многочисленные, остро подмеченные детали — приметы места и времени. А именно: Гамбурга поздней осенью и зимой шестьдесят девятого года. Это и демонстрация учащейся молодежи в знак протеста против повышения цен на проездные билеты, и концерт поп-группы с непременным экстазом и «выносом тел» подростков, и обсуждавшиеся в то время в гамбургских газетах проблемы размещения автомобилей на улицах, и «засилья цветных санитаров» в больницах, и жестокие выходки «рокеров» (в романе они избивают старика Пундта), массовые, взбудоражившие весь город проводы «на пенсию» знаменитого футболиста (Уве Зеелера), и отклики прессы на зарубежные политические сенсации, и дискуссия в евангелическом обществе — все это, выхваченное из повседневной жизни большого города и большой страны, естественно вплетается в ткань романа.

Отточенное художественное мастерство позволяет писателю уверенно справляться с «неорганизованным» потоком жизни, словно случайно попадающим в поле зрения персонажа и как бы вслед за ним автора. Этот «импрессионистический» взгляд рождает подчас тонкие миниатюры: такова, например, в самом начале романа пантомимическая сценка «неудавшегося примирения», которую на глазах Пундта «исполняет» молодой человек, разговаривающий по телефону. Смена его настроения изображается через жестикуляцию, мимику. Такое изображение внешних, физических действий, указующих на внутреннее, душевное состояние, — характерная писательская «печать» Ленца. Его описание всегда цельно, синкретно; прошедшее и настоящее, быт и профессия, сознание и под сознание сливаются в нем нерасторжимо, как в жизни; в достижении этого эффекта большая удача Ленца как художника слова.

Сравнительно с «Уроком немецкого» Ленц в «Живом примере» заметно обогащает свою палитру — сколько в этом романе сарказма, юмора, иронии, без которых некоторые его прошлые вещи казались иной раз пресноватыми. Однако в «Живом примере» нет, пожалуй, свойственной «Уроку немецкого» композиционной и идейно-нравственной четкости в различении добра и зла, границы которых здесь теряются в обилии толкований любой точки зрения.

Прошлое всегда яснее настоящего, но дело не только в этом: в «Живом примере» Ленц пытается лишь понять это настоящее, в то время как в «Уроке немецкого» он стремится многое в прошлом отменить.

В этом смысле «Урок немецкого» остается пока исключением и в творчестве Ленца. Общий тон его повествований скорее констатирующий или сомневающийся, а не обличающий или утверждающий. Это связано, как верно отметил литературовед из ГДР Курт Батт, с «тотальной подозрительностью к идеологии» — подозрительностью, которую Ленц разделяет со многими прогрессивными писателями ФРГ своего поколения, не умеющими отделить плевела от зерен — «манипулирующую» идеологию от идеологии, преобразующей жизнь.

В одном из последних рассказов Ленца есть фраза: «У писателя не бывает единогласных побед». В ФРГ, однако, книги самого Ленца уверенно собирают «большинство голосов» — всякий раз они возглавляют списки бестселлеров. Контакт Ленца с читателем, таким образом, прочен. Возможно, широтой и прочностью этого контакта Ленц в известной мере обязан тем, что пришел в большую литературу из беллетристики с ее принципом занимательности.

Однако существеннее другое — резко антимодернистский характер художественных взглядов Ленца, опирающегося в своем творчестве на старые добрые реалистические традиции, демократичные в своей основе.

Ю. Архипов

Примечания

1

Макс Бекман (1884–1950) — немецкий художник, график и скульптор. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

«Полуночное письмо» (англ.).

3

«Кто избавит меня от сжигающего жара?» (англ.)

4

Гном — персонаж из сказки братьев Гримм «Румпельштильцхен».

5

«Да будет так» (англ.) — одна из популярнейших песен битлов.

6

УФА (UFA.g. — Universum Film A.g.) — киноконцерн, основанный в Германии в 1917 г., выпускал фильмы мелодраматические, исторические, приключенческие и др., проникнутые националистическим духом, в 30–е годы приспосабливался к национал-социалистскому режиму.

7

Награда за заслуги в области науки, литературы и искусства.

8

В Библии («Исход», гл. XIV) рассказывается о том, как Моисей простер свой жезл над Чермным (Красным) морем и, превратив его в сушу, перевел через него израильтян.

9

Хеллер имеет в виду немецкую народную легенду о крысолове, который не получил от жителей города Хамельна обещанного ему вознаграждения за истребление крыс и в отместку вывел из Хамельна всех детей и заманил их в реку.

10

«Последний вальс» (англ.).

11

«Всего лишь путник в зале ожиданья» (англ.).

12

Чувственный аппарат бога (лат.).

13

«Песни памяти и гнева» (англ.).

14

Приготовились! Малый батман! Большой батман (франц.). — названия движений в балете.

15

Кристиан Фридрих Шубарт (1739–1791) — немецкий композитор и поэт, представляющий демократическое направление движения «Бури и Натиска».

16

«Голубка» (исп.).

17

«Грусть» (франц.).

18

Зауэрбрух — известный немецкий хирург.

19

«О счастливые дни» (англ.).

20

Спасибо (англ.).

21

«Там, на берегу» (англ.).

22

«Поднять якоря!» (англ.).

23

Ротт-на-Инне — город, известный своим католическим собором.

Content

Ленц Зигфрид Живой пример

Зигфрид Ленц. Живой пример

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Ю. Архипов Уроки Зигфрида Ленца

Примечания