Дмитрий Липскеров

Леонид обязательно умрет

Памяти моей матери

© Липскеров Д. М.

© ООО «Издательство АСТ», 2016

1

На двадцать шестой день забилось сердце.

Немногочисленное скопление клеток, прикрепившееся бог знает каким образом к плоти, и так все время вибрировало, готовое в единое мгновение сорваться и унестись вместе со сливающимися жидкостями в тартарары. А тут еще сердце – этот мощный насос, неизвестно пока что и куда перекачивающий, ставило дальнейшее развитие эмбриона под большое сомнение.

Впрочем, сомнение было абстрактным и неизвестно чьим, да и знание об эмбрионе имелось лишь у самого эмбриона. Как это знание существовало у нескольких сотен клеток – человеческим, нормальным образом объяснить невозможно. Однако противники абортов утверждают, что зародыш даже в свою первую неделю существования абсолютно явственно чувствует приближение экзекуции по его насильственному извлечению из утробы и невыносимо страдает. Каким образом, не имея серого вещества, являющимся носителем мысли, а следовательно, страха?.. Сие не поддается разумению. Но то, что мучение продукта недавнего соития нестерпимо, очевидно, как и то, что результат этого соития иногда бывает чудовищен – уничтожение Божественного теста, из замеса которого и случается человек. Скептики все это называют чушью, оппоненты же, большинство женщины, просят их объяснить, как происходит зарождение жизни?.. Ответа на то не существует, все понимают, что он так и останется ненайденным в веках, а потому и противники абортов, и радетели за оные всегда расходятся, недовольные друг другом в крайней степени.

Тем не менее первые абсолютно правы, хотя среди них много пренеприятнейших бездетных особ, рьяных до драки, часто теряющих в борьбе истинный женский облик. Но что до внешних данных, ерунда какая! Главное, стремление к благому результату…

Итак, на двадцать шестой день у него забилось сердце и появилась аналогия мысли. Суть ее была такова: если есть мысль первая, значит, существует и последняя.

Эмоций по поводу первого вывода не последовало, так как произошла следом вторая мысль: никто не знает, близок ли, далек ли его конец и не является ли последняя мысль началом нового бытия с другой альтернативой мышлению?..

Следом эмбрион принялся чувствовать. Опять же непонятно каким образом, поскольку не состоялось даже зачатков нервной системы, которая, как известно, должна посредством энергетических импульсов сообщаться с мозгом, которого, о чем уже было сказано, тоже не имелось и в зачатке. Но то вопросы к науке, а мы имеем дело с констатацией события.

Чувствование оказалось полностью дискомфортным, так как не произошло окончательного формирования околоплодных вод, где-то горячило, а где-то окатывало холодком.

Опять-таки раздражали шумы. Какие органы они раздражали – это тоже неизвестно, но ощущение у зародыша было такое, будто скребли алюминиевой вилкой по оконному стеклу.

«Это – моя мать, – осознал эмбрион. – Она чешет свой плоский живот длинными наманикюренными ногтями. Оттого такой противный звук».

Еще он знал, что женщина в полном неведении о существовании в ее теле сгустка клеток. То есть о его существовании.

Она всегда контролировала проникновение мужского семени в свое лоно. Когда можно без последствий, ведала и, когда следует прибегнуть к мерам предосторожности, знала, по ее мнению, наверняка.

Последнее санкционированное проникновение сперматозоидов состоялось на второй день после выброса организмом погибшей яйцеклетки, так что по медицине все должно было быть в порядке. И еще – где-то в памяти женщины хранились почерпнутые из рассказов подруги-акушерки по прозвищу Барбариска, вечно сосущей детские леденцы, утверждения о том, что забеременеть не так уж и просто, мол, для мужского семени женское лоно враждебно, и почти все сперматозоиды гибнут в кислой среде, остальные же, немногочисленные, слабнут, и лишь удачное сочетание времен позволяет обессиленной рыбке пробуравить яйцеклетку, вследствие чего и наступает беременность.

Женщина была спокойна, а потому в ожидании, пока наполнится ванна, поглаживала шелковую кожу своего чуть полноватого, а оттого такого соблазнительного живота. Думала она вовсе не о материнстве, а о некоем Пашке Северцеве, с наголо выбритым черепом парне, приехавшем пару месяцев назад с целинных земель и имевшем при себе туго перевязанную бечевой пачку денег, такую толстенную, что даже после пятнадцати походов в ресторан и приобретения модной синтетической шубки к именинам пачка эта не похудела, а, казалось, наоборот, расправилась и разбухла. Так живот начинает отвисать, когда ремень после сытного обеда распустить.

Живот, живот…

Она поглаживает свой живот…

Он отчетливо почувствовал опасность, хотя страха по-прежнему не было.

Она шагнула в большую, старинную, сохранившуюся с дореволюционных времен ванну, сначала стояла в ней в рост, привыкая сильными икрами к слишком горячей воде, затем присела, только краешком белых ягодиц касаясь обжигающей воды. Потерпела и после с наслаждением, медленно-медленно погрузила тело под воду, ощущая, как тотчас мириады крошечных пузырьков облепили ее красивые ноги, вытянутые в эмалированной емкости в полную их длину. Она любила этот момент – когда можно легким напряжением мышц согнать с ягодиц и ляжек воздушные шарики и смотреть на них, сначала устремляющихся на поверхность, а потом шипящих на ней почти так же, как газированная вода из сифона в стакане. После этого укладывала голову с рыжими волосами на специальную деревянную перекладину, смотрела несколько секунд на слепящую лампу сбоку от зеркала, а потом закрывала глаза и с удовольствием ни о чем не думала. Лишь мягкий пар ощущала румяной кожей лица и дородной шеей…

Он чувствовал, как растет температура ее тела, знал, что пройдет двадцать три минуты и наступит последняя его мысль.

Страха не было и в этот момент.

Подгоняемое жаром нагревающегося материнского тела, сердце зародыша билось все увереннее и вместе с тем быстрее. Как будто ему хотелось настучаться вдоволь за эти последние двадцать три минуты…

Двадцать две…

Ее душой и телом овладела сказочная нега, которую может ощутить лишь существо, не отягощенное ни душевными, ни материальными проблемами. Напоминая юную кошечку, что трется о хозяйскую ногу, мурлыча от наслаждения, она слегка постанывала, даже чуть было не взвизгнула, когда сконденсировавшаяся от горячей воды на коже тяжелая капля вдруг промчалась по щеке, щекоча так, что в подмышке отдалось…

Двадцать одна минута…

Абсолютно точно, что он никогда не полюбит горячую воду. А уж чтобы возлежать в ней, превращаясь в сморщенное, почти утопленническое существо, и испытывать при этом удовольствие, сие казалось совершенно невозможным.

Девятнадцать минут…

Сердце бьется со скоростью сто шестьдесят ударов в минуту. Пока в норме.

Ей опять привиделся Пашка. Она ускользающе подумала о том, зачем любовник выбривает начисто голову и чем он ее потом натирает, чтобы загорелая кожа блестела свежим румяным пирогом… Еще она, вдохнув ртом, осознала, что ей нравится в нем все и потрясающе все, что он делает с ней; слегка колыхнула воду ногами, вновь простонала, ощутив, как потревоженная вода накатила под самый нос, залив пухлый рот со следами вишневой помады. Она сглотнула воду, а вместе с ним и собственное сознание, вновь устремив душу в царство неги и блаженства.

Пятнадцать минут…

Сто девяносто ударов в минуту…

Произошло очередное деление клеток.

На тысячные миллиграмма он стал тяжелее. Подумал о том, что истинное сознание невесомо. Оно может быть Космосом, а Космос может быть чревом. Чрево должно рождать Космос, а вместо этого в нем зреет кислое, грозящее протухнуть от малой неосторожности вещество, самое непрочное, что создал Космос. Зачем Космосу совершать глупости, ему было неизвестно. Но главное он понимал: Космос вправе делать все, что ему заблагорассудится…

Неожиданно он испытал сильнейшее влечение к Космосу, конечно, по человеческой аналогии влечение. К Космосу, находящемуся именно в материнском лоне. Это подтвердило ему, что он зарожден быть мужчиной. В тысяча триста пятьдесят второй клетке эмбрион остро почувствовал свою принадлежность к той человеческой особи, что призвана не Космос в себе носить, а бессмысленно пытаться тот Космос оплодотворить.

«Значит, я буду не Матерью, а Отцом», – подумал он, сделав вывод именно с большой буквы, будучи уже в своем ничтожном количестве высокомерным, так как осознал собственную мизерную миссию бездарно – не понял, что придется всего лишь тыркаться крошечной ракетой в бесконечную Вселенную.

Десять минут.

Двести ударов…

«ОНА – главнее», – сделал неутешительный вывод он.

В это время на внутренней стороне ее черепа, словно в кино, вновь спроектировался образ целинника Северцева, с очень тонкими для тракториста пальцами, которые столь виртуозно владели инструментом женского тела, что частенько она в самые ответственные моменты ночи вскрикивала:

– Рихтер мой! – А бывало: – Ван Клиберн!

Он отвечал:

– На тебе клавиш больше, чем на рояле! Ты вся – одна клавиша!

И нажимал розовой подушечкой пальца в какую-нибудь складочку ее тела. Она отзывалась в ответ очень уверенной нотой сладострастия.

А наутро в коммунальной кухне соседка Катя, обладательница слоновьих ног, жаря на сковороде что-то вонючее, с сарказмом вопрошала:

– Опять, сладенькая, ночью радиом заслушивалась?

– Я – не сладенькая, – улыбалась она довольно. – Я – кисленькая.

– Это тебе Рихтер поведал? – уточняла простоволосая Катя, потерявшая своего пианиста на войне и забывшая, что она инструмент, вовсе.

– Не Рихтер.

– Кто же?

– Да уж знаю – кто.

– Откуда?

– От верблюда!

– Плюнул, что ли, в тебя в зоопарке верблюд-то?

– А у тебя там все мхом заросло! – нашлась она.

– Уж лучше мхом, – не унималась Катя, заливая полежалый ветчинный жир взбитым яйцом. – Уж лучше мхом, чем народная тропа. Гы-ы!..

Она была тем утром слишком счастлива, чтобы всерьез затрачивать нервную систему на дуру соседку, от которой всегда пахло мышами. Она и сама в то утро дура, так как целинник сыграл на ней за ночь пять симфонических концертов и несколько виртуозных скрипичных соло.

– Паганини! – проникновенно проговорила она.

– Чего?

– Через плечо! – уточнила и, забрав заварочный чайник, гордо удалилась в свою комнату.

Дожаривая яичницу, Слоновая Катя пыталась понять – кто погнил и где. Ворочала даже носом во все стороны, стараясь учуять инородный запах… Яичница дожарилась, и вдова солдата позавтракала с аппетитом, чувствуя себя полной победительницей в маленькой словесной перебранке с молодой соседкой…

«Нет, – слизывая с обвисших губ яичный янтарь, подумала Катя, – от меня-то гнилью не пахнет, а вот Юлька, та точно с гнильцой! Орет кошкой, почитай, каждую ночь, спать мешает и Сергею Сергеевичу, кандидату горных наук, работать не дает. Ученые, они по ночам работают! Ученые – особый народ! Бессребреники!»

…Юля сменила позу, согнув ноги в коленях. Тело совсем размякло, но вода в ванне постепенно остывала, заставляя ее думать о том, что хорошо бы открыть кран с горячей, чтобы напористая струя почти кипятка вновь вернула мозг в благостное отупение. Легко сказать, да трудно сделать! И колени-то с трудом подтянула, а чтобы добраться до крана, требовался практически подвиг.

Кто-то ей говорил, что пользительно, когда вода самостоятельно остывает. Только затем, когда она станет чуть тепленькой, необходимо вытащить заглушку и ждать, пока влага медленно сольется в канализацию, унося с собой всю вредную энергию, скопившуюся в теле.

Юлька, уцепившись за спасительную мысль, решила не тянуться до крана, просто пошевелила пальцами ноги, ловко ухватила ими зацепочку с заглушкой и потащила за нее. Раздался хлюпающий звук, и освобожденная жидкость устремилась по трубам куда-то под землю, где принялась смешиваться со всевозможными потоками отхожих рек и городских нечистот.

Она знала, что вода будет сливаться минут двадцать, так как уже месяцев пять никто из жильцов не брал на себя инициативу заняться устранением имеющегося засора. Слоновая Катька орала, что вовсе не моется в ванне, ей раковины хватает, а ученый Се-Се, так для краткости называла Юлька Сергея Сергеевича Кашкина, пояснял, что пользуется только душем, потребляя воды самую малость! Оба соседа недвусмысленно намекали – засор должна устранять непутевая Юлька, а на ту раздражение от сего накатывало. Не соглашалась, мотивируя тем, что Катька белье свое в ванне замачивает вместе с занавесками, и грязищи от того и от другого на сто засоров, а Се-Се, принимая душ, видимо, обдумывает под его струями докторскую, тратя на водные процедуры по часу и расходуя воду так расточительно, как будто находится не в месте общественного пользования, а под горным водопадом! Ей, между прочим, в такие моменты часто по-маленькому хочется, а она терпит, а женщине терпеть нельзя, а санузел совмещенный!

– По-маленькому! – всплескивала руками Слоновая Катя. – В тебе же, бессовестная, метр восемьдесят! Ты в завтрак цельный чайник выпиваешь! Да твое маленькое – три моих больших! – возмущалась.

От таких слов Се-Се непременно краснел лицом и шмыгал носом. Был интеллигентом как-никак…

– Водопад, Юлечка, – пояснял горняк. – Это – чудесное явление природы! Вот, например, Ниагара…

– В школе проходила! – огрызалась она.

– Нет, вы послушайте, – настаивал Се-Се.

– Слушай, когда с тобой ученый разговаривает! – шла на объединение фронтами Катька. – Непутевая!

– Да че, бывал он, что ли, на этой Ниагаре! Из книжек вычитал. Так я тоже читать, слава богу, умею. Мужик он или что! Пусть, если мужик, засор прочистит или слесаря найдет!

– Не прочисткой засоров мужчина определяется! – отвечал Се-Се.

– Во-во! – подтверждала Катька, сама хорошенько не понимая, чем мужик определяется.

– Конечно-конечно! – выходила из себя Юлька. – Всюду засоры, вон, у Катьки такой… О-го-го! А кто их пробивать будет! Бабы, что ли?.. Али вам, ученым, нечем?

Сергей Сергеевич вновь краснел, а Юлька, оглядывая его, останавливалась на лице ученого и вспоминала: кто-то ей рассказывал, что у мужика каков нос, таков и… «Нечем, – убедилась она, вовсю уставившись на кукольный нос соседа. – Что ж с него, сердешного, возьмешь!»

– Ладно, – ставила Юлька на базаре точку. – Я займусь засором!

В ту же минуту она успокаивалась, шумно втягивала на полную в легкие воздух, так что коротенький халатик до мыслимых пределов натягивался на высокой груди, а кое-где даже потрескивал непрочной нитью.

Вместе с этим движением она с удовлетворением наблюдала за Се-Се, глаза которого замасливались до вытекающей слезы. Решала, что надо как-нибудь проверить народную примету про нос и посочинять с горняком диссертацию. Ну, а если примета верна, беда невелика, тогда она действительно послушает про красоты Ниагарского водопада. Когда-нибудь пригодится…

Впрочем, Юлька все равно не сделала обещанного – засор оставался засором, а нос соседа так и не был померен с его мужским естеством. С целинных земель в Юлькину жизнь зарулил Пашка…

Семь минут…

Страха не было. Но биение сердца, дошедшее до двухсот ударов в минуту, так раскачивало небольшое скопление клеток будущей мужской особи, что он ощущал себя картофелем в кузове грузовика, а не зародышем в безопасном материнском чреве.

Откуда он знает про картошку и грузовик?.. Более бессмысленно задаваться вопросами на безответную тему. Он знал все. Тем знанием, которое существует в неживой материи. Только она является бесконечной свидетельницей того, как проистекает живое и бренное. Он знал, что именно из неживого происходит живое, иначе быть не может, так как существует начало. Конец – последняя мысль, вовсе не превращение в неодушевленное, а лишь благодатная почва для всходов нового живого. Он знал самое главное и простое – как из неживого получается живое… Одно из миллионных чудачеств Бога… Ему не казалось, что скопление клеток из него самого есть венец творения Всевышнего. Чего стоит хотя бы такая глупость, как деление клеток, причиняющее страдание приближением физического конца в будущем. А припадочное сердце? А зависимость собственного происхождения даже от температуры воды, в которую улеглась какая-то дура, туманно грезящая неизвестно о чем. Будь его воля, он тотчас перешел бы из сей формы существования в альтернативную или в вечность неживого, обрадовав себя совсем иным способом несознания. Но человек предполагает, а…

Вот в этом понятии – человек – и коренилось самое неприятное для него. Сознание зародыша было обречено на самое узкое мировосприятие – человеческое, которому присуща физиология и тотальная зависимость от нее. Конечно, человек – самое высокомерное существо, считающее, что его мозг – вершина Господнего творения. Лишь перешедши в другое измерение сознания, которое не нуждается в биологических приспособлениях, он понимает, что являлся наглым сперматозоидом в презервативе!

«Я не хочу быть человеком», – провозгласил эмбрион, и в этом уже заключалось человеческое высокомерие и самая большая Ложь.

Его клетка, отвечающая за мужское начало, уже произошла и сделала зародыш физиологически зависимым от влечения к Космосу, то есть к своей мамке!

«Она не знает о моем существовании!»

Четыре минуты…

Она много чего еще не знала. Когда умрет и кто был ее отцом. Что станет есть на ужин и кто в конце концов пробьет в ванне засор.

«Да батя мой пробьет!» – прокричал бы эмбрион в раздражении, если бы мог.

Конечно, так тому и предстояло быть. Он знал об этом наверняка, как и еще о многом другом, что неведомо более никому.

Минута…

До ее ушей донеслась трель телефонного аппарата, установленного в общей прихожей. Лежа в горячей воде, сквозь дрему Юлька представила его – черный, с белым диском, из динамика которого прошлое приносило ей столько радостей и печалей. Он шептал ей сначала подростковыми, а затем мужскими голосами уклюжие и неуклюжие слова любви, бывало, что отчаянная ненависть все от тех же любовей мучила ее молодое сердце, а однажды телефон строгим голосом велел Юльке прибыть в военкомат для прохождения срочной армейской службы. Прямо в ее день рождения, в восемнадцатилетие.

– Что – война? – испугалась она.

– Тьфу! Идиот! – выругался строгий мужской голос ей в ушко, закачав вибрацией маленькую золотенькую сережку.

– Я – не идиот! – ответила Юлька вызывающе. – Пусть – идиотка, и все остальное, только – не идиот!

– Вот что, молодой человек! За уклонение от службы в рядах Советской Армии тебе, идиот, срок влепят! – пригрозил суровый голос. – В тюрягу пойдешь! Понял?!!

– Во дятел-то! – пришла в себя именинница.

– Это я дятел? – переспросил военком, готовый к неприятностям с сердцем. – Я – дятел-л…

– Ну не я же. Ошибся, дядя!

– Я – не дядя! – взорвалась трубка. – Я – подполковник, фронтовик с двумя ранениями! Я тебя…

– В голову?

– Чего? – осекся военком.

– В голову ранения?

Она хмыкнула и нежным, просящим примирения голосом пояснила:

– Товарищ военком! Я – не парень, я – девушка! Ну, какая у вас там фамилия написана?

– Ларцев, – прошептал готовый к смерти военком.

– А имя-то, имя?

– Юлий…

– Я – девушка. И зовут меня не Юлием, а Юлией. Фамилия моя Ларцева. Понимаете? Ошибка там у вас вышла!

– Врете? – с надеждой, но все же кротко спросил подполковник.

– Нет, – ласково ответила Юлька. – Позвоните в паспортный стол.

Она услышала, как на другой стороне провода рука плотно прикрыла микрофон, а через несколько секунд глухой военкомовский голос с кем-то чего-то стал выяснять. Она не могла различить слов, а оттого немного заскучала, но вот звукам вновь дали полную свободу.

– Юлия Ильинична? – уточнил голос.

– Я.

– Извините.

– Ничего, – простила она великодушно.

А потом подполковник долго рассказывал, как воевал, что ему всего лишь тридцать семь, а его из-за ранений поставили на такую дурацкую работу, где перестаешь отличать бабьи голоса от мужских, сам он не женат, и все такое…

Она призналась, что у нее сегодня день рождения, совершеннолетие, а подполковник ее долго поздравлял и просил дать адрес, чтобы прислать цветы, как-никак он пилот истребителя, а летчики – офицерская интеллигенция, гусарство!

– Хотите розы зимой?

Она вежливо отказалась и положила трубку.

«Дурак ты, – подумала, – а не гусар. Хотя, может, и гусар, но все равно дурак. Тебе же мой адрес в паспортном столе сообщили!.. Розы зимой…»

А потом подполковник прибыл к ней под окна в открытом кузове трехтонки. Он стоял на выскобленных досках, широко расставив ноги, в расстегнутом щегольском полушубке, сияя в свете качающегося фонаря военными орденами и медалями, и предлагал вечернему небу и Юльке охапку нежно-алых роз.

Он был гусаром и не был дураком.

Она, восемнадцатилетняя, романтичная до ненормальности, чуть ли не вылетела к нему в окно, ощущая, как в крылья превращаются руки, как невесомым становится тело, и все прыщавые мальчишки, пришедшие к ней в этот вечер на день рождения, вдруг исчезли куда-то, будто растворились, оставляя ее для первого женского взгляда, для первого мига любви, у которого никогда не бывает свидетелей, лишь летописцы одни об этом ведают.

И он, Гаврила Бешеный, бравый летчик, гусар, ворвался в ее девство так же дерзко, как когда-то пикировал в воздушном пространстве над Берлином.

Она почти умирала от любви и счастья, смешанного с болью, всеми клеточками своего естества благодаря кого-то за такой щедрый подарок, нет, не к именинам, а вообще в жизни…

А он, Гаврила Бешеный, прозванный так за четыре тарана, за беспощадный кулачный бой с полковым чемпионом по боксу, на следующее утро прятал от нее лицо, не давая девочке разглядеть правую часть своей физиономии, украшенную искусственным глазом и обожженным лбом, под блинную кожу которого была вшита металлическая пластина.

Но она-то плевать хотела на эту железяку, которая никак не могла помешать ее чувству. Юлька, будто доменная печь, готова была переплавить все его внешние недостатки вместе с пластиной, защищающей мозг, вместе со всеми самолетами военной и гражданской авиации.

Глаз – французский, рассказывал гусар. Прислал Жан, с которым они вместе летали в одной эскадрилье. Это его Бешеный прикрывал в тот момент, когда немец поджег истребитель Гаврилы. А глаз он получил лишь через семь лет после окончания войны. Маленькую такую посылочку передали. Глаз-то голубым оказался, а у него свой – карий!

Юлька гладила пепельные волосы героя и говорила восторженно, насколько красив карий цвет, насколько глубоко она видит через него, почти в самую душу глядит!..

И он оттаял, расслабился с нею. Был невыносимо нежен моментами и так же невыносимо силен мужским натиском.

Иногда, просыпаясь ночью, она будила Гаврилу и испуганно спрашивала, не пропустил ли он призыв, не профукал ли с ней службу, в ужасе представляя, что ее бешеного авиатора расстреляют за это. А подполковник лишь хохотал в ответ на девичьи фантазии, приводя в ярость своим басом Слоновую Катю, которая в те времена еще припоминала своего солдата и что он ранее с ней делал в особые дни, о приходе которых знал лишь сам.

– Это дело нужно только, чтобы детей иметь! – наставлял он свою жену. – И тело твое голое – есть срам! Оголяться можно только в бане, а врач пусть под исподнее лезет со своей слуховой трубкой!

Она верила мужу, а оттого со временем сама позабыла, как выглядит ее тело в естестве. А потом, когда даже после особых дней мужнино семя не давало в ней всходов, Катя вовсе охладела к редким посадкам, а потом война и похоронная…

Почему-то ее нестерпимо раздражал подполковничий смех…

А совсем скоро Гаврила Бешеный умер. И надо же так случиться, умер не у нее, не в Юлькиной коммунальной комнате, а где-то в другом, чужом месте.

Об этом событии ей рассказал товарищ Гаврилы. Он же сухо сообщил и о похоронном месте.

Она стояла каменная возле телефона и лишь одно выдавить сумела:

– От чего?

– От ран военных, – коротко сообщил товарищ. – Пластина двинулась…

– А сейчас где он? Его тело?

– Как где? В семье!.. С женой и детьми!

А потом похороны на крохотном кладбище в Дедовске. Стоял такой холод, что нежный пушок над Юлькиной губой превратился в ледяные усы, а ноги через пять минут на морозе стали словно чужие. Да они бы и без холода были чужими. Еле держали ее, когда пришлось волочиться в хвосте похоронной процессии. Даже музыканты не играли от холодрыги, боясь губами приморозиться к мундштукам своих латунных дудок. Лишь толстый дядька в шапке-ушанке монотонно бухал в барабан, разбавляя потустороннюю тишину траурным боем, да разномастная обувь скрипела по снегу, стараясь двигаться в ритм.

Все было в этой процессии. И алые подушечки с наградами, и траурные речи, и троекратный ружейный салют. И только та, которую он любил последней, та, в которой любви остался нерасплесканный океан, так и не смогла приблизиться к гробу. Не удалось ей погладить потускневшие волосы Бешеного – кто-то недобро отталкивал ее в сторону, наступал на ноги, а она смотрела с каким-то мертвым удивлением на маленькую женщину в черном платке, долго ласкавшую в последний раз белое, студеное лицо Гаврилы, глядела на четверых детей, которым было холодно и скучно, и сама мечтала в Гаврилин гроб улечься, по старому египетскому обычаю…

«Откуда дети, откуда жена?» – коротко пронеслось у нее в голове.

А потом, когда покойного накрывали крышкой, ей показалось, что Бешеный открыл глаз и просиял его искусственной голубизной Юльке…

– Это Жан ему глаз подарил! – сообщила она кому-то. – Боевой товарищ…

Ей сунули под нос нашатыря, от запаха которого она закашлялась, а потом заплакала совсем по-детски…

Наскоро вогнали несколько гвоздей в крышку гроба и принялись опускать ящик в землю. Пришлось класть неглубоко, так как сорокаградусный мороз победил землекопов, сделав почву гранитной. Зато закопать получилось быстро.

Когда она одиноко плелась к выходу, откуда-то донеслось шепотливое:

– Для пигалицы этой у своей жены розы стащил. Ее за это с оранжереи вэдээнховской поперли! Чуть из партии не выгнали!

Вот такая была первая Юлькина любовь. Недолгая, с обманом и смертью…

2

Ангелине Лебеде показалось, что некая расплывчатая тень пронеслась на приличной скорости окрест домов, находящихся на противоположной стороне бульвара. Было глубоко за полночь, и старуха могла бы счесть, что ей это лишь почудилось, если бы она уже не сочла так накануне. В это же самое время, вчера, загадочное летящее существо на мгновения перекрыло свет, проливающийся из окон противу ее квартиры, и скрылось за крышей дома номер двадцать два.

«Птица? – прикинула старуха. И сама опровергла свое предположение: – Чересчур велика для крылатых. Если только птеродактиль!»

Но Лебеда знала наверняка, что птеродактили вымерли, когда она еще была молода, поэтому Ангелина надолго задумалась, что бы мог означать этот летящий предмет.

Воздушный шар?.. Какая-нибудь метеорологическая станция выпускает зонд?..

Ангелина Лебеда всю жизнь прожила в этом районе за исключением четырех военных лет, а потому имела точную информацию, что «погодников» поблизости не существует.

Может быть, облако пара из прачечного комбината?.. А что, может быть…

Старуха, найдя правдоподобный ответ, успокоилась и переключила телевизор на сателлит, который недавно приобрела на призовые деньги.

Рекламная брошюра платного ТВ обещала всю палитру разнообразия телевизионного развлечения. От новейших фильмов и мирового спорта до новостей из области высоких технологий, и утонченная эротика была обещана в недетское время.

Ангелина Лебеда имела представление об эротике, так как проработала манекенщицей четыре года, демонстрируя купальники «а-ля престарелая сука», за что соседи за глаза называли ее старой идиоткой и несколько раз вызывали психиатрическую неотложку. Экзотическая Геля, так бабушку называли в модельном бизнесе, выносила мусорное ведро, облачившись в купальный костюм «бикини». Делала она это и в мороз, и в жару с удивительным постоянством.

Конечно, за такую экстравагантность ее забирали пару раз сначала в Ганнушкина, потом в Алексеевскую, в прошлом Кащенко, но неизменно отпускали.

Старуха оказывалась практически нормальной. Все тесты говорили о необыкновенной живости ума, а о старческом слабоумии и речи быть не могло. Врачи звонили по полученному телефону в известное модельное агентство, где им неизменно подтверждали, что Ангелина Лебеда – «топ-мадел» и на территории Европы является старейшей действующей манекенщицей.

– А чего в купальнике, бабушка, мусор выносите?

– Закаляюсь, – отвечала старушка.

– И как, успешно?

– Да не болею, чего и вам желаю.

– А много платят? – поинтересовалась докторица из Ганнушкина.

– За что?

– За бизнес модельный?

– Платят-то хорошо, только тебя не возьмут! – отрезала Лебеда, кутаясь в медицинский халатик и попивая с врачами презентный чаек.

– Это почему?

Докторица представлялась вполне симпатичной тридцатипятилетней женщиной и очень пользовалась спросом у мужчин.

– Старовата ты для манекенщицы!

Вопросившая чуть было не поперхнулась чаем, а затем захохотала низким грудным голосом.

– Да тебя, бабка, хоть три часа утюгом гладь, а простынка все равно мятая будет!

Несостоявшаяся пациентка поддержала смех, рассказывая сквозь него, что в модельном бизнесе только цыплята нужны, желательно без первичных половых признаков. Девочки такие, плоскодоночки… Тетка в тридцать пять – это как старая протертая мебель!

– Если я протертая мебель, то ты тогда кто же?

– Я, милая… – Бабушка усмехнулась. – Я, милая, – антиквариат… Уникальный антиквариат! Я одна на всю страну такая, а может быть, и на весь мир!.. Ты сколько зарабатываешь?

– Семь тысяч, – призналась докторица. Она уже не смеялась, ей стало как-то не по себе.

– А я – пять.

Бабушка допила дареный чай и поставила чашечку на свою так и незаполненную историю болезни.

– В вашем возрасте – это приличные деньги! – высказала свое мнение психиаторша. – У моей мамы пенсия две с половиной тысячи рублей, да и то – включая все надбавки!

– Не поняла ты, милая! Пять тысяч я зараз получаю! В день показа! И у меня есть еще поддерживающая зарплата, когда не сезон. Знаешь, сколько? Тысяча у. е. Тебе даже на шесте за пятилетку столько не заработать!

Лебеда поквиталась за мятую простынку и теперь, глядя на пунцовую физиономию докторицы, чувствовала себя прекрасно как физически, так и морально.

У опытной психиаторши было желание распять бабку на больничной койке и вколоть в ее сухофруктовый зад двойную порцию сульфы, но рядом находились коллеги-мужчины, которые посмеивались над произведенным диалогом, явно держа сторону старухи. Все же развлечение под вечер!.. Докторица нашла в себе силы улыбнуться.

– Езжайте, бабушка, домой! – разрешила она. – Я вас провожу…

Когда Лебеда садилась в вызванное работниками больницы такси, то услышала из-под закрывающейся за ней двери слова, приятно будоражащие душу.

– Ах, ты, б… старая! П…а драная!.. Да попадись ты мне еще раз, собственноручно лоботомию проведу!

– Вот и чудненько! – проговорила Ангелина, захлопнула за собой дверь такси и назвала домашний адрес…

Часы показывали несколько минут после полуночи, и старуха Лебеда нажала кнопку пульта дистанционного управления, устанавливая спутник на ночном канале.

То, что она увидела, показалось ей не слишком кондитерской картинкой для платного эротического канала. Хотя для общего образования понаблюдать было нужно. Ангелина познакомилась с таким сюжетом.

Молодая девица в короткой юбочке обнаруживает при мытье посуды, что раковина засорилась. По телефону она вызывает водопроводчика, который оказывается здоровенным детиной, и, вместо того чтобы прочищать засор, этот паря раздевает девицу догола, сам скидывает спецовку и начинает хозяйку квартиры пользовать своим неприлично огромным «разводным ключом», доводя партнершу до радостных воплей.

Сия картинка не слишком шокировала Ангелину Лебеду. В жизни старухи случались «ключи» и побольше, да и пользовались ими более умело и, так сказать, эстетичней. Что не понравилось бабушке, так это стоны хозяйки и водопроводчика, происходящие почему-то на немецком языке.

– Я-я!.. – пела хозяюшка. – Вундершён!..

– Дасиш фантастиш! – поддерживал водопроводчик.

«Что это они? – удивлялась Ангелина. – По-русски не могут?.. Мода, что ли, такая сейчас?.. Немецкая!»

Она еще некоторое время посмотрела, полюбопытствовала…

«Комедия, что ли?» – раздумывала.

«Точно, комедия», – решила.

А когда «ключ» стал то и дело соскальзывать с гайки, она окончательно убедилась, что смотрит Гайдая на эротический лад.

Ангелина принялась даже посмеиваться, особенно в тех местах, где инструмент из твердо-металлического превращался в жалко-тряпочный, но все равно его каким-то чудом удавалось запихнуть в хозяйкино интимное.

И опять:

– Вундершён! Фантастиш!

– Какой там «фантастиш»! – хохотала Лебеда, не заметившая, как заговорила с телевизором. – Тебе чего, парень, копеечки на виагру не скопилось? Или хозяюшка не по нраву?.. Да нет же! Смотри, как она старается!.. Ишь, изгибается вся!

Далее Ангелина и вовсе пришла в восторг, когда в дело пошли предметы подручные. Особенно ее порадовал длинный парниковый огурец, от которого героиня фильма зашлась в счастливом крике, будто миллион в лотерею выиграла.

– Вот дура! Он же огурец из холодильника достал! У тебя ж там все отмерзнуть должно!.. А что, ананаса не было?..

Вскоре эти «фантастиш» и «вундершён» надоели Ангелине. Вероятно, нелюбовь к немецкому языку смолоду мешала глядеть ночные глупости.

– Ауфидерзейн! – попрощалась она с немецкой порнографией и переключилась на канал «Дискавери», где транслировался документальный фильм о разгадке человеческого генома, стволовых клетках и выращивании клонированных органов.

Смысл фильма состоял в том, что уже сегодня человек теоретически может жить вечно. Мешают лишь моральные, этические и религиозные табу. Но кое-кто, высказывал предположения ведущий, имеющий глобальные материальные средства, наверняка проводит исследования по существенному продлению жизни, а может быть, и достиг на этом поприще сенсационных результатов.

– Но будьте уверены! – закончил драматическим пассажем ведущий. – Будьте уверены, что этот кто-то никогда не поделится своими секретами с простыми смертными. Долгая жизнь – приз только богатым!..

Ангелина более не стала смотреть никаких программ. Она быстро разделась и легла в кровать, чувствуя себя человеком, которому показали крылья и объявили, что на них можно летать, а потом эти крылья подарили кому-то другому…

Лебеде вдруг так захотелось жить долго, что она сжала кулаки своих не по возрасту сильных рук. Защемило тоской в груди так неистово, что из зажмуренных глаз потекли слезы. Ей стукнуло восемьдесят два, у нее никого в жизни не было, вернее, не осталось, она старалась никогда не заглядывать в прошлое, проистекать только в сегодняшнем дне. И в эту ночь, когда информативная составляющая цивилизации самым беспардонным образом вторглась в ее мозги, чуть было не заставив Ангелину нырнуть воспоминаниями в прошедшее время, она слабины не дала, пресильно закусила губу и лежала без мыслей, отвлеченная болью, пока тоска не растворилась сахарным кубиком в высыхающих слезах.

Последней мыслью Лебеды, перед тем как заснуть, было твердое решение отыскать в Москве центр или подполье, где борются со старостью. Она была уверена, что таковые непременно существуют. Если имеются богатые и старые, то обязательно найдутся и светлые головы – врачи, готовые обслуживать потребности олигархов.

Деньги у Ангелины Лебеды имелись в достатке. Во всяком случае, ей так казалось. На кой черт они нужны, как не для того, чтобы продлевать жизнь!

С этой оптимистической решимостью старуха Лебеда заснула крепким сном. Если и были у нее сновидения той ночью, она их совершенно не помнила. Но что-то ей абсолютно точно грезилось, так как она то и дело быстро проговаривала:

– Я-я!.. Вундершён!.. Гиммер зи битте!..

Утром следующего дня Ангелина открыла ноутбук – гордость свою, трофей, так сказать, добытый в справедливой борьбе в предновогодние соревнования. Правда, старухе понадобилось более полугода, чтобы стать примитивным пользователем и научиться выходить во Всемирную паутину.

Ей очень нравилось это словосочетание – «всемирная паутина».

Выходя из дому на улицу, она вопрошала сидящих на лавочке старушек:

– Чем занимались вчера вечером, красавицы?

– «Бедную Настю» глядели.

– А я во Всемирной паутине зависла!

Ангелину старухи жалели, так как старческий маразм накрывал потихонечку всех.

Но, хоть и с трудом, она постигла эту компьютерную науку и теперь пользовалась ее плодами.

В поисковой системе Лебеда долго не могла сформулировать идею поиска, пока не набрала простое, но вызывающее тоску слово – «старость».

Вышло более полумиллиона упоминаний сего слова, но, кликнув с десяток раз на всякие сайты, кроме ерунды Ангелина ничего не обнаружила.

Она сидела перед экраном ноутбука, напряженно вспоминая наставления своего молодого учителя – компьютерного программиста.

– Правильно сформулируйте идею поиска! – постоянно вдалбливал на курсах Саша Зак.

Она бы, конечно, позвонила Сашеньке за советом, но те курсы были последними, на которых он преподавал, после чего отбыл в Силиконовую долину.

Лебеда знала, что силиконом обновляют женские груди, но то, что существует целая долина, в которой его добывают, Ангелина не ведала.

«Не кормит компьютерное дело», – поняла тогда бабка.

Лебеда вошла в ресурс «Медицина» и вновь набрала неприятное слово.

Здесь ее ждала частичная победа, так как она рядом со словом «старость» обнаружила понятие «геронтология», которое обозначало примерно сие: исследование старости. Вследствие этих изысканий были созданы центры по задержке естественного старения.

Сайтов учреждений, предлагающих бороться со старостью, было не меньше, чем ресурсов, обещающих за один день восстановить потенцию или избавиться от фригидности.

Ангелина взяла паузу и некоторое время провела перед зеркалом, расчесывая свои седые волосы щеткой с конским волосом, подаренной ей в модельном агентстве.

Ничего более путного, чем обзванивать одно учреждение за другим, она не придумала, а потому уселась в кресло и принялась методично соединяться с отрекламированными клиниками.

Лебеда с места в карьер задавала всем один и тот же вопрос:

– Стволовые клетки есть?

Все отвечали – есть!

Как пионеры, ей-богу.

– Чьи? – уточняла Лебеда.

– А чьи вам надо?

– Дайте перечень! – хитрила.

– Абортивный материал вас устроит? – поинтересовались в одном месте.

Ангелина чуть было не поперхнулась, но свое изумление голосом не выдала.

– Поясните, – попросила.

Заунывный женский голос примитивно рассказал, что стволовые клетки могут изготавливаться из зародышевой ткани, так как она не отторгается чужеродным организмом.

– А материал откуда?

– У нас что, – оживилась секретарша, – мало абортов делают?!

– Да-да, – согласилась Лебеда, при этом слегка переиграла. – Сама вот недавно сподобилась…

– А вам сколько лет?

– А вопросик-то некорректный!.. И сколько стоят ваши клеточки?

На той стороне положили трубку.

В другом месте ей предложили стволовые клетки из свиньи.

– Да вы что, в конце концов! – возмутилась Лебеда. – Я же человек, а вы меня в свинью!..

За этим она выслушала небольшую лекцию о том, что свинья наиболее близкий человеку по генотипу товарищ. Свинья – даже не товарищ, а наилучший друг, так как ее печень почти идентична человеческой!

– Что, идентичней, чем обезьянья?

– Никаких сравнений!

– А сколько стоит?

– Инъекция у нас обойдется вам в полторы тысячи условных единиц!

– И сколько нужно таких инъекций?

– Двадцать четыре.

Здесь уже сама Ангелина не выдержала и отключила телефон по собственному желанию.

Она даже не пыталась перемножить двадцать четыре на полторы тысячи. Боялась, что инфарктом накроет, и свинья не поможет.

Съела яичницу с беконом и напилась растворимого кофе, да так, что сердце застучало в грудь, как узник, одуревший от неволи, молотит кулаками в запертые решетки. Пришлось сосать валидол и лежать под открытой форточкой.

«Нужна молодость! – в еще большей степени убедилась Лебеда. – Ох как нужна!»

Отлежавшись, она вновь влезла в поисковую систему и загуляла в ней совершенно бессистемно, как бог на душу положит. Это, может быть, Ангелине и помогло.

Она долго читала статью некоего доктора медицинских наук Утякина М.В., в которой тот сообщал, что более сотни пациентов на протяжении последних пяти лет употребляли пищевую добавку под названием «Бесконечная молодость», содержащую DHEA, дегидроэпиандростерон по-русски, добытый из растения Babasko. Результат у семидесяти процентов был достигнут неплохой. У восьми пациентов исчезла седина, улучшилась структура кожи, что Утякин счел наиболее важным достижением. Он объяснял, что человеческий мозг по своему биологическому составу, химическому соединению веществ рассчитан природой лет на шестьсот – восемьсот, тогда как кожа всего лишь на девяносто. И здесь, в области омоложения кожного покрова, работы происходят слишком медленно, почти никаких положительных результатов…

Лебеда вспомнила про неглаженую простынку и очень была согласна с Утякиным. Почему-то она поверила этому д.м.н. То ли оттого, что стиль написания статьи был предельно сух, безо всякой сенсационности, то ли оттого, что доктор не предлагал своих услуг населению за условные единицы. Он вообще ничего не предлагал. И нигде не было указано, где этот Утякин вообще трудится.

Ангелина набрала фамилию Утякин в широком поиске, нашла нескольких однофамильцев, но доктора среди них не нашлось, хотя обнаружился под такой фамилией стриптизер, трудящийся под псевдонимом «Утка».

Лебеде этот псевдоним принес ассоциацию с параличом. Она на всякий случай посетила уборную, затем вернулась к компьютеру и обрела поистине гениальную мысль.

У нее имелась краденая база мобильных телефонов! Не она, конечно, ресурс уворовала, кто-то ей его подарил когда-то, но ни разу единого Лебеда им не пользовалась. Теперь время пришло.

Старуха вставила диск и, когда программа открылась, ввела в поисковую строку фамилию Утякина… Долго глядела на картиночку песочных часов, слушая, как в ноутбуке поскрипывает считывающее устройство…

– Есть! – воскликнула она.

В справочнике имелся лишь один Утякин М.В. Причем в информации содержался не только мобильный и домашний телефоны, но и адрес.

«Повезло? – боялась радоваться старуха. – Бинго!..»

Она тотчас набрала номер мобильного, но автомат ответил, что абонент находится вне зоны обслуживания или отключен.

Наверное, денег нет, решила Лебеда. Они все, эти ученые, – бедные! Набрала номер домашнего телефона и с упоением слушала телефонные гудки. На сороковом упоение прошло.

На работе, решила. Ну, конечно, третий час дня…

Более в этот день Ангелина ничем не занималась, методично набирала один телефон за другим, каждые пять минут.

Отвлеклась она лишь в двенадцатом часу ночи, когда периферийным зрением углядела нечто проплывающее по воздуху мимо окон напротив.

«Не ошиблась! – обрадовалась старуха. – Верен глаз! Опять приплыло!»

Она вскочила с кресла, молодецки нырнула под диван, выуживая из-под него кожаный, черного цвета футляр. Ловко щелкнула никелированными замочками, отворила крышку и вытащила на свет божий великолепный арбалет.

Привычным движением Лебеда установила на рельсы оптический прицел, двумя пальцами натянула тетиву и вставила в оружие стрелу.

Открывая окно, она находилась в состоянии предельной собранности. Движения были отточенны, ни единого лишнего звука. Она оперлась локтями о подоконник, уставив арбалет в ночь, и заглянула в линзу оптического прицела.

Не шелохнувшись, прождала сорок минут, могла ждать и всю ночь, но здесь в прицел вплыла фигура, и Лебеда нажала на спусковой курок.

Она знала, что попала. Спускаясь по лестнице, чтобы прибыть на место предполагаемого падения жертвы, Ангелина досадовала на то, что автоматизм, с которым она выстрелила, помешал разглядеть – человечья была фигура или еще кого.

Странная была картина. Ночь. Бегущая через дорогу старуха с тяжеленным арбалетом в руках.

В месте, где должна была находиться подстреленная дичь, имелось лишь небольшое пятно густой крови. Старуха макнула в него пальцы, затем понюхала:

– Человечья… Или свиная?..

Когда ночной канал опять заговорил по-немецки, мобильный телефон, наконец, ответил.

– Товарищ Утякин? – Она тут же подумала, что «товарищ» слишком по-простецки, а потому добавила: – Господин профессор?

– Я не преподаю, – ответил Лебеде мужской голос с оттенками бесцветности, сильно утомленный и нелюбопытный.

Она спохватилась, что времени уже к часу ночи, охота на таинственную дичь сбила ее с реального ощущения мира, но отступать было поздно.

– Простите за поздний звонок, – быстро начала она. – Мне ваш телефон выдали в федерации арбалетного спорта.

– Какой федерации?

– Арбалетной, – погромче сообщила Ангелина.

– А есть такой спорт?

– Конечно. Арбалет – это такое оружие…

– Я знаю, что такое арбалет.

Что-то в его голосе вовсе не нравилось Лебеде, но другая часть тембра притягивала таинственным равнодушием, будто говорящий с такой интонацией знал нечто эдакое, неведомое остальному миру.

«Он, он!» – радовалась всеми внутренностями Ангелина.

– Меня к вам в клинику направили!

– У меня нет никакой клиники! – сообщил Утякин. – Какая-то ошибка…

– Вы же работаете с проблемами старения?

– Вы – спортивный медик?

– Я – спортсмен. Вернее, спортсменка.

– Спорт – не мой профиль… Простите… Время позднее…

Она поняла, что надо немедленно спасать ситуацию.

– Я мастер спорта международного класса по стрельбе из арбалета! – проговорила Лебеда четко, по-военному. – Мне восемьдесят два года, и я вошла в Книгу рекордов Гиннесса как старейшая спортсменка-арбалетчица, добившаяся столь высоких результатов.

– У вас, вероятно, хорошее зрение…

– У меня сильные мышцы!

– Мне кажется, стрельба из арбалета – статичный вид спорта.

– Особенно когда стреляешь стоя, а оружие весит восемь килограмм.

– Что вы от меня хотите?

– Молодости! – призналась Ангелина. – Я еще и старейшая манекенщица в Европе!

– Чего?

– Хочу быть молодой!

Ему ее желание явно не понравилось.

– В Бога верите?

– Нет. Верю в науку.

– Наука вам не поможет. Постарайтесь поверить в Бога. Манекенщице это тоже бывает нужно!

– А как же ваш дигедро… депиэр… дегид-ро-эпи…

– Дегидроэпиандростерон…

– Именно!.. Бабаска!

– Статью мою читали в Интернете?

– Читала, – честно призналась Лебеда.

– А где телефон раздобыли?

– В телефонной базе.

– Краденой?

– В ней…

Он помолчал. Явно находился с дурацким ощущением. Потом сказал:

– DHEA – ерунда! Вам никакая Бабаска не поможет!.. В вашем возрасте пользоваться ворованным…

– Я знала, что есть что-то другое! – сдержанно, но с внутренним восторгом воскликнула Ангелина. – Простите за базу, но другого способа не было! Если не Бабаска, значит, что-то другое существует?

– Конечно, конечно, – ободрил Утякин. – Живая вода имеется. Литр – сто рублей!

– Издеваетесь?

– А средство Макропулоса не желаете?

После этого предложения Утякин вдруг густо покраснел.

– Желаю! А что это?

– Был такой литературный персонаж, который создал эликсир молодости, – объяснил доктор торопливо. – Ложитесь лучше спать и выкиньте из головы всякие глупости. Вы и так в жизни столького достигли.

– У меня есть деньги!

– Вам повезло. У меня их почти нет, а вы звоните мне на мобильный с городского!

– Я возмещу! – почти прокричала она, чувствуя, как обрываются надежды. – Пожалуйста! – взмолилась. – Примите меня!.. У вас отец есть?

Утякин, видимо, оторопел от нелогичного вопроса.

– Есть, – ответил.

– Он воевал?

– Нет… – с еще большим удивлением в голосе сообщил доктор. – По болезни не подошел… Впрочем, он уже скончался…

– А дед? Дедушка ваш? Папа папы?

– Воевал.

– Жив?

– Слава богу, – почему-то соврал доктор.

– Вы его спросите, как там, на войне, было! Он вам расскажет, поведает… Вы, молодые, не знаете всего… А у меня три ордена Славы. Может быть, я на земле одна такая женщина осталась!.. Мне льготы полагаются!..

Мобильный долго молчал. Лебеда думала, что Утякин отключился, сочтя все сказанное ею сущей галиматьей. Да и она сама, скажи ей такое: манекенщица, мастер спорта международного класса по стрельбе из арбалета, кавалер трех орденов Славы… Она бы вызвала неотложную психушку…

– У моего деда только два! – неожиданно заговорила трубка. – Приезжайте завтра к трем, можете?

От счастья у нее дыхание сперло.

– Могу.

– Посмотрю на эдакое чудо… Адрес записывайте.

Ночь не спала, все думала о глупостях, не свойственных ее почтенному возрасту. Представляла себя помолодевшей, не с седыми, а каштанового цвета волосами, с твердой, налитой, как яблоко, задницей, с пальцами…

Пальцы теперь у нее были некрасивыми. Привыкшие держать тяжелое оружие, сделались по-мужски крепкими и сухими.

Вспомнила про силикон и решила рассказать о Силиконовой долине Утякину. Информировать доктора, что у нее имеется там знакомец. Поможет с материалом для реконструирования груди Сашечка Зак!.. Сделает дискаунт…

Под самое утро Ангелина Лебеда устала думать о новой молодости, привыкла к мысли о скором перерождении, а потому вспомнила о вечернем выстреле.

«В кого я стреляла? – подумала. – А самое главное, зачем?» И сама себе ответила: «А чего ночью летать! Народ пугается!..»

О том, что она кого-то ранила, Ангелина не думала, а если бы задумалась, непременно расстроилась бы из-за своего недостаточно меткого выстрела. Ей, элитному стрелку, промахов, даже ночью, делать было невозможно. Смягчающим обстоятельством являлось то, что цель летела!

Всю первую половину следующего дня Лебеда собиралась морально. Сие психическое напряжение выматывало физически, поэтому пришлось полежать. Так было с нею в далеком детстве, когда мать предупредила ее, шестилетнюю, что через два дня нужно будет идти к зубному доктору. Эти сорок восемь часов превратились для девочки в сущий ад.

Лишь в двадцать лет Ангелина поняла, что ожидание и есть – ад! Ничего так не садизирует душу, как ожидание будущего. Даже если ты ждешь чего-то радостного. Ожидание убивает приход радостного… Поэтому Ангелина не любила Новый год и день своего рождения. Их всегда ждешь, а когда эти дни приходят, то зачастую они становятся самыми тоскливыми в году.

Хотя нет, поспорила сама с собою Лебеда, есть один вид ожидания, который приносит настоящее счастье. Ожидание выстрела!

Она за час приехала в назначенное место, находящееся где-то возле окружной дороги, и сидела на лавочке вся измученная ожиданием.

– Держите! – сказал кто-то и сунул ей в руку что-то.

Она поглядела. Это была десятирублевая купюра.

Усмехнулась. У нее в лифчике, в каждой чашечке, хранилось по пятитысячной пачке в долларах.

Надо омолаживаться! – пришла еще большая уверенность.

А еще через минуту Ангелина с отчаянием подумала, что все – глупость, что, похоже, она действительно сходит с ума, если решила превратиться в девушку. Ей не к Утякину надо, а сдаться в Ганнушкина… Это – старческое слабоумие. Вероятно, скоро конец, если она готова отдать все кровные сбережения какому-то Утякину, запудрившему ей мозги.

Затем Ангелина взяла себя в руки, проанализировала и поняла, что Утякин вовсе ни при чем, она сама его вынудила принять ее! О деньгах и речи не было. Просто усталость овладела всем организмом, и нервы расшалились от бессонной ночи. К черту сомнения, пусть все идет, как идет! Судьба – это тоже ожидание! А оттого смерть – самая большая скука!..

Небольшой приемной, из которой двери вели в три кабинета, руководила женщина лет под пятьдесят с высокой прической и огромными губами, как у негритянки. Дама владела злыми глазами и властным голосом.

– К кому?

– К Утякину.

– Назначал?

– Без приглашений не хожу.

– На какое время?

– Ты, милая, расслабься, – посоветовала по-доброму Ангелина. – Губки собери и продолжай читать детектив. Силикон в губках?..

Молодая пара, ожидавшая приема, заинтересовалась сценкой. Видимо, они сидели долго, так как ее молоденькая головка лежала на его широком плече, а личико этой головки куксилось, морщило носик и хлопало круглыми глазками. Он гладил ее по волосам и шептал, пощипывая за мочку уха: «Уже скоро».

Администраторша с высокой прической владела не только африканскими губами, но и завидной нервной системой. Старухина провокация не произвела на нее ровным счетом ни малейшего впечатления. На вопрос про силикон она не ответила, с металлом в голосе повторила:

– На какое время?

– На три, – решила не рисковать Лебеда.

– Первичная консультация?

– Да.

– Восемьсот рублей.

– Кому?

– Мне. – Администраторша приняла деньги и выдала ей чек. – Ожидайте!

И она стала ожидать. Уселась напротив молоденьких и разглядывала их напрямик. Бабкино любопытство молодежь не смущало, парень то и дело целовал девчонку в губы, а она капризно отворачивалась, смазывая этим движением помаду с мокрых губ, так что одна щека ее была исчиркана следами косметики.

Их скоро позвали.

– Они тоже к Утякину?

– У нас много врачей, – не поворачивая головы, оповестила администраторша.

– Агату Кристи читаете?

– Нет… Книга называется «Мать и дитя».

– Бабушкой стали? – решила навести дипломатию Ангелина.

– Свои, – ответила злая незлобно.

– Такие маленькие?

– Близнецы, по два годика. Мальчики.

Она хоть и отвечала сухо, но при этом в ее глазах блеснуло самым летним солнцем.

– Поздравляю…

Здесь тренькнул телефон, и злая тетка, она же молодая мать, велела проходить.

Кабинет был крошечным, половину пространства занимал письменный стол, за которым трудился Утякин. Она видела его немного сутулую спину и длинные белые пальцы, неспешно набирающие что-то на компьютерной клавиатуре.

Неожиданно он резко крутанулся на стуле и посмотрел на нее, впрочем, безо всякого любопытства. Предложил садиться, и опять Лебеду поразил его бесцветный голос, в котором было сокрыто столько неведомой тайны, что от ее содержания приходит нечеловеческая усталость.

Начали с простого. С ФИО и года рождения.

– Двадцать третьего года, – ответила она.

Доктор поглядел на нее внимательно. Лебеда не отводила взгляда, отмечая, что и глаза у д.м.н. бесцветные, похожие на промокашку в детской тетради, – то ли серая она была, то ли грязно-белая…

– Три ордена Славы?

Не верил.

Рассказала, что ордена такие ввели, вспомнив солдатские «Георгии».

– А кем вы воевали?

– Снайпером.

– За это ордена?

– И за это тоже.

Лебеда отвечала и опять наблюдала за ним, за полным отсутствием его интереса к ней и к тому, что она добросовестно рассказывает.

Он повернулся к компьютеру.

– Значит, вам полных восемьдесят два года?

– Да.

Утякин постучал почти мраморными пальцами по клавиатуре и спросил ее о хронических болезнях.

Она пожала плечами и призналась, что регулярно побаливает правое плечо. Поприпоминала…

– Еще сердце стучит от кофе.

– Давление повышенное?

– Нормальное.

– Следите?

– Я – нет. Перед соревнованиями меряют.

– И сколько?

– Сто двадцать на восемьдесят.

Утякин взял ее за руку, нащупывая пульс. Пальцы уверенно отыскали сердечный трепет, сковав запястье холодом.

– Всегда пульс семьдесят?

– Тоже не проверяю…

– Когда наступила менопауза?

Она задумалась.

– После пятидесяти пяти или до? – помог он Ангелине.

– Так не наступала она…

Вероятно, он решил, что посетительница не поняла смысла вопроса. Уточнил:

– Месячные когда прекратились?

Она что-то прикидывала, загибая пальцы, а потом сказала совершенно для него неожиданное:

– Четыре дня назад.

– Интересно…

Утякин откатился от компьютера и поглядел на Ангелину странно. То ли старуха заливает про все, то ли она натуральная!

– Регулярно месячные приходят?

– Не жалуюсь.

– Давно у гинеколога не были?

– Лет двадцать пять, – призналась Лебеда.

– Сколько детей родили?

– Не дал Господь… Вот ваша, с силиконом, двойню родила… А ведь ей под пятьдесят…

Утякин продолжал смотреть на пациентку, профессионально подмечая насыщенный цвет глаз – редкость в таком возрасте, не скособоченные плечи, крепкие… Ну да, она же говорила, что из арбалета стреляет!.. Руки совсем не старые…

Что-то дрогнуло в нем…

– Обследование согласны пройти? – неожиданно спросил.

Ангелина могла поклясться, что в этот момент из души Утякина сверкнуло, вылетев из бесцветных глаз брызгами раскаленного металла. Такое случается, когда из ничего происходит предчувствие чего-то наиважнейшего.

Он действительно испытал волнующее предчувствие. Оно обещало ему, что перед ним сейчас сидит то, та, тот… Неважно!.. Главное – это он искал последние двадцать лет своей научной жизни.

Конечно, за свою долгую практику он повидал пациенток-старух с нормальным менструальным циклом, способных зачать, но сие было единственным их отличием от других пенсионерок, хотя и значительным. Бабушки даже жаловались на месячные, что им стыдно в таком возрасте проистекать, когда уже внуки повырастали. Опять же, плохое самочувствие, нервный расход, дабы не забеременеть от старика, и самое главное – траты на гигиенические средства. «Сами знаете, какая пенсия!» Просили, чтобы помог избавиться от тяготы вневременной.

Тех старух отличало от сидящей перед ним кавалерши ордена Славы покорное следование к логическому концу жизни. Все, что выходило за рамки естественного старения, рождало в них тоскливо-депрессивное состояние, мешающее наслаждаться размеренным следованием в небытие… Сейчас же перед Утякиным сидела хоть и старая годами женщина, но все в ее организме трепетало от желания жить, а не довольствоваться тем, что в свои восемьдесят два она здоровая телом и духом. А желала бабка невозможного – пустить процесс умирания вспять!

Конечно, Утякин боялся ошибиться. Такое уже случалось с ним, когда он промучился с одним бывшим членом Политбюро, искусно играющим в любовь к жизни. Тогда еще было невозможно сделать тонкие анализы на гормональный статус, чтобы подтвердить медицински подлинность стариковского оптимизма, а потому старому политическому интригану пару лет удавалось водить доверчивого тогда еще просто научного сотрудника за нос. Все свои наработки Утякин ухнул в почти мертвый организм, но коммунист даже не воспользовался возвращенной потенцией по назначению, употребив высвободившийся тестостерон для придумывания государственного переворота…

Утякину было все равно с кем работать: мужчина ли, женщина – важнее всего наличие определенных химических составляющих в организме. Теперь-то он мог иметь абсолютно точные медицинские и генетические данные о любом человеке, сдавшем кровь. В Москве к этому времени имелись несколько мощных лабораторий, принадлежавших крупному бизнесу, доступ в которые имели лишь доверенные лица.

Он еще раз спросил, готова ли она пройти обследование?

Готова ли она! Господи, да она только об этом и мечтала! Да вот же деньги у нее!

Не стесняясь, Лебеда выудила из бюстгальтера свои десять тысяч и положила пачки на стол Утякина.

– Деньги уберите! – жестко попросил доктор. – Пока они вам не понадобятся.

Она загрустила, уверенная, что в жизни ничего бескорыстного не случается. Но если бы она знала, какая корысть скребла по всему существу Утякина, то непременно бы взяла деньги с него самого.

И началось!

Она забыта про ночь и день! Тридцать пять суток потратила на роль собаки Павлова.

Столько крови из Ангелины Лебеды вытянули, что хватило бы на целую станцию донорской помощи. Разливали по разным вакуумным пробирочкам. Мешали с реактивами, разжижая и обесцвечивая человеческое горючее.

Потом ее провели по трем гинекологам, которые проторчали в ее внутренностях по два часа каждый. И брали длинными палочками что-то из глубин, объясняя – «на посев»! А она знала, что сеют только в полях, может быть, еще и добро насаждают, но что в нее засевают?..

Мучила Утякина вопросами, а он лишь говорил, что все в порядке, что если Ангелина хочет стрелять из своего арбалета, необходимо терпеть мучения и слушаться его беспрекословно.

УЗИ, МРТ, консультации у невропатолога…

Господи! Когда это кончится!

Потом она пила пять литров какого-то порошка, растворив его в воде. Всю ночь просидела на унитазе перед колоноскопией, показавшейся ей самым унизительным действием, произведенным с ее телом за всю жизнь.

Обессиленной, ей почудилось, что тот же шланг-гадюку засунули в рот, проталкивая в самые кишки. Хотелось заорать, что как же из задницы да в уста!.. Но она корчилась в рвотных позывах, попутно избивая здоровенного гастроэнтеролога ногами…

Утякин шел за ней следом и слушал врачей.

– Внутренние органы в совершенном порядке, – с некотором удивлением докладывал специалист по ультразвуковым исследованиям. – Мне бы самому такой ажур. Немножечко жирка в печени, но укладывается в норму тридцатилетнего человека!..

Ни единой песчинки в почках не было обнаружено у исследуемой Лебеды. И анализ мочи показал отсутствие вредных солей. Также никаких следов воспалительных процессов…

Эмэртолог докладывал более сухо. В головном мозге изменений не обнаружено, позвоночник в норме, если не считать небольшой грыжи в шейном отделе. Но у кого их нет. В остальном патологий во всем организме также не обнаружено…

– Она что, ученый? – поинтересовался врач, сделавший старухе доплерографию.

– Пенсионерка, – ответил Утякин. – Что-нибудь не так?

– Обычно такие толстенные артерии, – он показал кулаки, приложив их к месту примыкания шеи к голове, – бывают у людей очень умных, занимающихся в основном мозговой деятельностью!

Утякин и без него знал, у кого такие артерии.

– Чистые? – уточнил.

– Абсолютно. Кровь поступает реками!

Все три гинеколога дали одинаковые заключения. Абсолютно здорова… Он позвонил на всякий случай каждому и поинтересовался на счет возрастных изменений.

Двое пояснили, что таковых не обнаружено. Третий гинеколог-женщина поинтересовалась в свою очередь:

– Ваша работа?

Он честно ответил, что работа не его, а природы.

Врачиха услышала то, что и ожидала. Она знала Утякина – как геронтолога, андролога, уролога, но склонна была верить не в чудеса врачевания, а в чудо природы, на счет которой и отнесла пожилую пациентку. Позавидовала малость, да и только.

– А что флора и посев?

– У нее даже молочницы, похоже, не было!..

Старуха Лебеда, поселенная на время обследований в медицинскую палату, страдала от одиночества и от произведенных над ней насилий.

Засыпала плохо, а потому воспоминания все чаще лезли в ее голову. Уж как она не любила сам процесс воспоминания, считала, что, проживая даже хорошее заново в мыслях, теряешь драгоценное время сегодняшнего дня. Таким образом, коротишь жизнь!.. Ужасное, бестолковое занятие!

А последние три дня ее вообще не водили ни на какие обследования!.. Утякин не появлялся. Казалось, все забыли про нее, кроме молодой девицы громадного роста с ногой баскетболиста, приносящей Лебеде три раза в день еду.

Девица всегда молчала, а Ангелина, засмотревшись как-то на нее, жалея, что ли, за такие физические кондиции, неудобные для личной жизни, вдруг обнаружила у девчонки на плохо замазанной крем-пудрой коже лица жесткую мужскую щетину.

После этого и аппетит пропал. Лежала и смотрела в потолок. Скучала по арбалету… Ах, как ей хотелось меткого выстрела! Звука сорвавшейся тетивы!..

3

– Тебя-я!!! – громогласно прокричала Слоновая Катя из прихожей. – Иди к телефону, непутевая!..

«И половины воды не сошло», – расстроилась она, но все же предприняла над собой усилие, вылезла из ванны и, не вытираясь, забралась в махровый чешский халат, да так, босая, и засеменила в прихожую.

Это был Пашка Северцев, назначивший на девятнадцать встречу в «Пекине».

– А-га-а! – весело пропела она.

– Ха, – сказал парень на прощание и повесил трубку.

Отец спасает своего сына.

Сия сентенция произошла от эмбриона, сердце которого от всеобщего охлаждения материнского тела чуть не остановилось, но теперь застучало должным образом, вследствие чего и гибель оного отсрочилась.

Конечно же, никакой разницы в том, что последняя мысль произойдет не сегодня. Совершенно неважно, сколько мыслей и какого они качества, если нет их бесконечной вереницы, должной привести к познанию всех альтернатив.

Поскольку разговор был кратким, она решила вернуться в ванну и долежать столько, сколько положено, чтобы вода слилась до конца, освободив ее тело от плохой энергии.

Эмбрион совершенно был не согласен с таким развитием событий, более не желая физических пыток. Сосредоточившись, зародыш выпустил из себя какое-то мизерное количество чего-то, что влилось в ее кровь и понеслось ко всем жизненно важным органам…

Она вновь разделась. Вешая халатик, прильнула к нему щекой, представляя Пашкино лицо, мечтая, как вцелуется в его губы, как куснет пребольно за ухо…

Здесь мечты ее резко остановились. Внезапный рвотный порыв заставил большое тело резко повернуться к унитазу, а рот хватанул воздуха за троих…

Тотчас все и прошло…

«Что это?» – подумала она с удивлением.

«То!» – ехидно ответил эмбрион и вновь опорожнился наночастицами.

Она было решила не обращать внимания на произошедшее, мало ли – неудачно повернулась, вновь хотела перешагнуть через эмалированный чугун посудины, как вдруг в голове затуманилось, сначала из глубины нутра, по всей длине кишок, в рот выступила невыносимая горечь, а затем тело ее сотрясло рвотными подступами, так что глаза полезли из орбит.

«Мама!» – коротко испугалась Юлька и лишь успела рухнуть на колени перед унитазом, как изо рта хлынуло что-то мерзко-зеленое, словно она на завтрак наелась гусениц.

«Мама!» – повторил за ней зародыш, наслаждаясь моментом расплаты.

Ее тошнило всего пару минут, но ей показалось, что прошла целая вечность.

Когда позывы прекратились, голое тело сотрясалось от холода, а глаза были похожи на вампирьи, так как в них полопались от напряжения сосуды. Она обняла унитаз, будто тот был подушкой, и лежала на стульчаке долго, отдыхая и переживая страх.

«Что это? – вновь задалась она вопросом, вспоминая, что ела на завтрак. – Не гусениц же, в самом деле… Батон с маслом и вареньем, яйцо да полбанки вонючих сахалинских крабов, Пашкин презент. От них проблема, – решила. – Точно от них! Ну, он у меня сегодня попляшет!»

Она была воинственно настроена, а пока, чтобы выглядеть хорошо, подумала о том, что необходимо сделать примочки из чайной заварки на глаза. К вечеру все будет в порядке!

«Ну, она у меня сегодня попляшет!» – решил эмбрион.

Зародыш понял, что обладает мощным оружием, благодаря которому не погибнет преждевременно, затем ощутил в себе следующий процесс деления клеток. Он стал больше массой. Сердце уже не так раскачивало его существо, дискомфорт уменьшился, а оттого потекла чистая, первозданная мысль.

«Время – гадость, – решил он. – Время – это отрезок между первой и последней мыслью. Все, что является отрезком, – гадость. Жизнь – тоже отрезок, а следовательно, и она – гадость. Прямая – гадость, и точки, между которыми эта прямая, вызывают отвращение. Может быть, лишь вторая точка интересна неким волнующим неизвестным».

Впрочем, он знал, что за ней наступит Альтернатива. Раздражало лишь то, что он не мог ощутить, какой та Альтернатива будет.

«Вот-вот, человеческая сущность, определенная физиологией, даже когда физиология только нарождается, не дает возможности просчитать, продумать будущую Альтернативу. Даже когда появятся мощные компьютеры, когда прогресс сделает человека физически бессмертным, даже тогда башка человечья не в силах будет осмыслить и понять, что произойдет там, за гипотетическим концом. А оттого венец природы потянется к искусственному прерыванию вечного бдения, не в силах жить без времени, без любви, без стимулов. Останется одно любопытство лишь. Что там? Как оно выглядит?.. Это и есть влечение к Альтернативе», – заключил эмбрион. Не к смерти, а к тому, что познали миллиарды миллиардов существ. К Альтернативе! А он, смерд, обделенный, остался довольствоваться лишь вечной жизнью.

«Нет, – тут же возразил себе зародыш, – никакой вечной жизни не будет. Лет сто пятьдесят, сто восемьдесят до тотальной скуки и невозможности преодолеть влечение».

Удовлетворенный своим выводом, зародыш почти отключился, не мыслил, лишь отмечал, что через строго определенные промежутки его становится больше.

Она сидела перед зеркалом и, обильно зачерпнув из банки крем «Волшебный», увлажняла им шею. Запах сирени, которым был наделен крем, заставил ее забыть произошедшее в ванной, она втирала его в мягкую кожу и запросто могла свои руки представить руками Пашки. Ну, тогда могло быть всякое… Она частенько приходила в себя, обнаружив, что извела почти всю банку дорогого крема. Глаза еще долгое время оставались мутными, какая-нибудь мышца обязательно подрагивала, ну и все такое…

– Опять нашлепала мокротой! – доносился из прихожей громогласный крик Слоновой Кати. – А кто вытирать будет?!

«Стерва старая, – выходя из дурманного состояния, определяла она. – Сама вытрешь!»

– Сергей Сергеич! – продолжала орать Катя. – Паркет-то у нас погниет! Воздействуйте на нее как мужчина! Наваляется в ванне, а потом, не вытираясь, голыми ногами по коридору! Хамство у нас процветает!

Сергей Сергеевич на крики соседки реагировал бурно, в душе, конечно. Особенно его натуру затрагивали слова «мокрая» и «голая». Се-Се был возмущен, так как после этих слов совершенно не мог работать. Горы в географических атласах представлялись ему женскими грудями, под фотографиями водопадов мерещились обнаженные женские тела, а в Карабахском ущелье, снятом с высоты птичьего полета, он отчетливо увидел самое что ни на есть женское интимное.

– Ы-ы-ы! – провыл ученый, с силой натирая свой кукольный нос.

Здесь он вспомнил, что ключное отверстие в Юлькиной комнате преогромное, так как замок в двери остался с дореволюционных времен…

Какая-то потусторонняя сила заставила Се-Се еле слышно отодвинуть от себя атласы и карты, тихонечко подняться, на цыпочках выйти из своих апартаментов и, словно балерина на пуантах, затанцевать по направлению к комнате молодой соседки.

Она сама гордилась тем замком. Хотя не столько замком, сколь ключом – огромным, вороненым, на котором было выдавлено: ключъ, 1905 годъ. Она балдела оттого, что он являлся ровесником первой революции, и от выгравированных еров на нем. Если когда-нибудь придется сменить замок, она непременно подвесит вместо кулона на шею этот ключ.

В тот момент что-то взбудоражило эмбрион, и он включился в текущий момент.

Сквозь кишки и переднюю толщу живота неестественным зрением он видел через пространство и стены крадущегося соседа, из глаз которого таки сочилось масло похоти, а пальцы на руках дрожали, будто Паркинсоном пораженные.

Зародыш знал, зачем в тишине вальсирует ученый к их двери.

Какое-то невероятно огромное чувство протеста выросло в нем стремительно, надо было что-то немедленно предпринимать. Но вдруг напряжение так же мгновенно отпустило эмбриональные клетки, философское и отстраненное взяло верх, он тотчас успокоился, решив, что пусть мужик посмотрит, поглазеет, от нее не убудет, и какое ему, собственно говоря, до этого дело.

Скорее надо пожалеть соседа, которого притягивает такая глупость, как молочные железы, пусть и обтянутые кожей с сосцами. Ну а уж Карабахское ущелье… Это же Космос – сколько в него ни летай, всего не пролетишь, а там, где нет конца, не существует и удовлетворения.

Эмбрион вновь отключился, предоставляя Се-Се полную свободу действий.

Ученый вперил глаз в замочную скважину и видел ее почти всю. Он разглядывал обнаженную шею, наготу плеч, белую ногу от колена до ступни…

Какие длинные пальчики на ногах, думал сосед, шумно дыша.

Остальные прелестности скрывал халат, висящий на спинке этаким странным способом – пряча все ее интимные места. Казалось, что халат живой и защищает наготу молодой женщины от постороннего взгляда.

Чешская махра чудом держалась на уголке спинки, тяготея к падению.

– Упади, упади! – умолял ученый.

Но халат упрямо не падал, так скалолаз способен висеть над пропастью, удерживаясь за камень только благодаря тренированным пальцам.

Сосед матерно выругался, впрочем, шепотом.

Сергей Сергеевич задумался о том, что это какая-то закономерность – почти невозможно застать ее полностью обнаженной. Сколь раз он ни вперивал пытливое око в скважину революции, ни разу не застал эту женщину в полной наготе. Все время недосказанность, недосмотренность, как будто соседка знает, что он шпионит за ее телом, пытаясь разведать наготу до конца…

От такой неудовлетворенности ученый злел и готов был скрести ногтями соседкину дверь. Но, слава богу, удерживал себя в руках, то умоляя высшие силы заставить ее покрутиться перед замочной скважиной и так и эдак, нагнуться к нему тылом, собирая оброненные шпильки, то, не дождавшись, в отчаянии сжимал у себя в паху… И когда она, в конце концов, умудрилась натянуть на тело халат так, что даже груди не удалось рассмотреть, ученый, скуля, прыгая на мысках, мчался к себе в комнату. Там он заставлял себя глядеть в скучные карты и бледные иллюстрации горных хребтов, но по-прежнему во всех начертаниях зрел лишь обнаженную женскую плоть.

Се-Се вновь выбегал в коридор и почти кричал:

– Нет, Юленька, в самом деле! Так невозможно!

– Что случилось? – отозвалась она удивительно приятным и глубоким голосом.

– В самом деле, – взмахивал сосед руками, – паркет у нас, можно сказать, раритетный! Он от ваших мокрых ног гибнет!

– Ног! – захохотала вывалившаяся из своей комнаты Слоновая Катя, предвкушавшая скандал. – Ног, говорите вы!.. Ха-ха! Да это не ноги, это – фашистские танки, утюжащие наши поля!

Здесь Юлька не смогла утерпеть и выскочила в коридор, нырнув в закипающую атмосферу.

– Это у меня ноги – танки? – и пошла грудью на солдатскую вдову. – Ты на свои смотрела, слониха старая?! Да под тобой полы прогибаются! Земная твердь обрушается!

– Ах ты, дрянь! – не отступала Катька, выставляя заслоном свои тяжелые, затянутые в самосшитый бюстгальтер, груди. – Погнила я, ишь оскорбление нанесла несправедливое! Где это я погнила?! Скажи-ка!!!

Женщины почти сшибались своими «недекольте», и здесь чувствовалось очевидное превосходство молодости над старостью.

– Дура ты! – теснила Юлька соседку. – Не погнила, а Паганини! Это скрипач-виртуоз! А прогнила ты насквозь, вместе со своими слониками на счастье и прабабушкиными панталонами!

– Куда нам! – не сдавалась Катька, упираясь войлочными тапочками, выставив одну ногу вперед, а другую уперев на девяносто градусов, как боксер. – У нас панталоны, а у вас трусы из рыболовной сетки! В порошочке она их замачивает! Это надо же, срам какой, сеткой зад прикрывать! Американская стриперша!

Несмотря на свою отповедную тираду, Слоновая Катя неумолимо скользила к стене, толкаемая, словно бульдозером, мощным Юлькиным плечевым поясом. Возле стены могла случиться травма.

Се-Се, услышав про трусы из сетки, чуть было вновь не отключился, но, мучительно напрягшись, сумел направить половую энергию в русло скандала.

– Прекратите, женщины! – вскричал он визгливо и, схватившись за голову, запричитал: – Когда мне, в конце концов, квартиру отдельную выделят! Я так больше не могу! Я – ученый с громким именем! Я – путешественник! Я – Миклухо-Маклай!

От такого заявления женщины тотчас прекратили взаимное теснение фронтами и оборотились к мужчине.

– Да-да! – продолжал Се-Се с вызовом. – Я, если хотите, Беринг!.. Пржевальский!!!

– Лошадь, что ли? – прошамкала Катька себе под нос.

– Я – Колумб!!!

Сергей Сергеевич трясся в экстазе собственной значимости, ища в воспаленном мозгу кандидатуры, с которыми еще возможно было себя сравнить. Но после Колумба остальные казались не столь значимыми персонами, а потому сосед лишь безмолвно продолжал трястись.

– Разве вас выпускали за границу? – удивилась Юлька. – В какие страны?

– Чтобы совершать открытия, вовсе не обязательно куда-то ездить! – еще в запале ответствовал Се-Се.

– Правда? – изумилась девушка.

– Правда.

– А что надо делать?

– Чего пристала к мужчине! – окрикнула Слоновая Катя. – К своему Рихтеру и приставай! А соседа не тронь!

Далее пошло выяснение – кто должен натирать паркет мастикой. В конце концов Юлька согласилась взять трудное дело на себя, но, как и с пробитием засора в ванне, натирка полов осталась лишь в благих намерениях.

Когда противоборствующие стороны разошлись по своим убежищам, она тотчас забыла о недавнем сражении, припомнив, что сегодня ужинает с Пашкой в «Пекине», а затем… Затем она проорет всласть ночь напролет, и плевать ей на все!..

На ней было сногсшибательное платье. Платье-чулок бордового цвета с блестками, обтягивающее ее замечательные бедра, с потрясающе глубоким вырезом на груди было куплено недалеко от все того же «Пекина» в подъезде обычного жилого дома у какой-то иностранки за советские рубли.

Когда она входила в гостиницу, всем дурно становилось. И своим, и инородцам. Она была, что называется, идеального телосложения. Женщина – песочные часы. Всякий, кто видел ее, и стар и млад, тотчас хотел взять самое малое под опеку, а чаще в жены, эту рыжеволосую русскую красавицу. Что-то на подсознательном уровне сообщало мужчинам, что вот она – истинный идеал женщины и будущей матери! Представители сильного пола не рассматривали ее, спускаясь оценивающим взглядом либо сверху вниз, либо наоборот, как водится, а впитывали изображение чудесницы целиком, совершенно не думая о возможных недостатках. И маститые советские писатели, и артисты, ни разу не мучившиеся от похоти, реализовывающие желание тотчас, как оно возникало, пожирали глазами «песочные часы», не стараясь утешить себя, что, мол, у этой щиколотки широковаты, запястья не тонки, в общем – не порода! И широковаты, и не тонки – но порода!.. Какая стать, но не про вашу знать! Подплывали многие, но обласканные милой дежурной учтивостью, отчаливали, не получая даже призрачной надежды.

– Я – Субботин-Масальский! – рекомендовал себя ловелас с преогромным стажем, украшающий своим талантом подмостки МХАТа. Подтекст был такой – мол, пошли, цыпа, в номера, а иначе что стоящего ты сможешь рассказать своим внукам? – Нуте-с-с…

– Вы – кумир моего детства! – отвечала она с такой чистой наивностью, которая столь звонкой оплеухой приходилась по всенародно известной ряшке, что н. а. СССР последующие два месяца отчаянно депрессовал и не красил волос.

А она сама в такие минуты чувствовала себя Северным полюсом, к которому тянутся стрелки всех компасов. Стеснения не ведала, а оттого широко и ясно улыбалась бомонду навстречу, и даже гэбэшники, честные и неподкупные профессионалы, теряли самообладание, и как-то один из них, сероглазый капитан, пару этажей проехал с ней в лифте. За столь короткое время чекист успел ей сообщить, чтобы Ларцева была поосторожней, мало ли здесь всякого сброда, а если какие-то проблемы, то он защитит ее.

– Только попроси!

Она также узнала от него, что фамилия сероглазого Антонов, а имя Платон.

Неловко пошутила в ответ:

– Платон – мне друг, но истина…

– Правда, помогу, – обещал капитан.

Пашку Северцева она увидела издалека. Тот стоял в конце гостиничного коридора такой далекий в перспективе и такой близкий – всего-то двадцать шагов.

Они бежали друг другу навстречу, заранее раскрывая объятия, она теряла на ходу туфли, не замечая сего, а потом он кружил ее, целуя по всему лицу, размазывая нестойкую помаду по своим и ее щекам, а затем, не опуская Юльку на пол, толкал спиной дверь номера, пятился внутрь, сжимая драгоценную ношу, и валился на постель.

После была короткая, но мучительно-страстная близость. Трещало по всем швам сдираемое платье.

– Не порви! – губы в губы просила она.

Его пальцы путались в сетке ее трусиков, хватаясь за самое нежное без всякого удержу, а оттого ей хотелось кричать, что она и пыталась делать, но он крепко придавливал лицо ладонью. Юлька задыхалась и потому, что воздуха не хватало, но скорее от страсти, смешанной с запахом лаванды, исходившим от его рук. Пашка проникал в каждую ее клеточку, делал всего лишь пару движений, но и ему, и ей этого было достаточно для синхронного самоуничтожения в фантастическом взрыве… Позже она сравнивала свое тело с зарядом салюта. Ее словно взрывало на тысячи разных цветов, и она вцеплялась зубами в Пашкину ладонь, оставляя на ней глубокий след от укуса.

А потом они спустились в ресторан.

– Пхай-пхай! – почему-то произносила она индийское, втягивая носом ароматы всего китайского.

Еще она волновалась, не сорвались ли чулочки с пояса, проводила рукой по ляжке, заставляя метрдотеля поперхнуться.

А Пашка наслаждался ее естеством. Ему все нравилось в ней. Он будто в последний раз любил.

Они долго и много ели. Неестественно большие креветки в кляре на закуску, баранину, жаренную с баклажанами и зелеными ростками чего-то, лапшу, заправленную яйцом и еще десятью ингредиентами. Шампанское пили «Советское» полусладкое, перемешивая с водкой и китайским чаем. Ей принесли на десерт фрукты, обжаренные в медовой патоке, с коктейлем «Шампань-коблер» и восхитительным кофе «арабика», сваренным не в турке, а в итальянской машине, с пенкой и сливками.

Они совсем не разговаривали, просто улыбались друг другу. Им хватало лишь дотрагиваться под красной скатертью с драконами кончиками пальцев и сталкиваться коленями, чтобы стремительно копить в себе компоненты будущего ядерного взрыва. Он был взрывателем, а она зарядом в миллион мегатонн. Под столом искрилось, пахло озоном, как будто собиралась разразиться маленькая подстольная гроза.

– Ко мне? – спрашивала она, с трудом глотая будущий крик.

Он мотал головой:

– Здесь останемся…

Вытаскивал из кармана денежную пачку, отсчитывал небрежно крупные купюры, плюхал их на стол, прижимая тяжелой бутылкой из-под шампанского.

Они уже не торопились, как в первый раз. Останавливались каждые несколько метров и целовались долго и прочувствованно…

И потом все происходило долго и восхитительно. Каждый был готов взорваться в любой момент. Но они нарочно оттягивали, почти не двигались, а словно покачивались на волне крайнего удовольствия.

А после кто-то истерически застучал в стену – громко и часто, и она лишь тогда поняла, что кричит. И крик ее устремлялся в плафоны люстры, которые усиливали результат страсти до невозможных для восприятия децибел.

– Дай руку, – шептала она.

Он упирал в ее распухшие губы ребро ладони, а она вгрызалась в него исступленной сукой.

Пашка стонал от боли в голос, но руки не отнимал. Была в той боли мучительная сладость.

За стеной прокричали матерные слова, и все перешло к финалу, как по команде.

Произошли такие тонкие вибрации в пространстве, что в фундаменте гостиницы стала образовываться трещина, которую обнаружат лишь в 2007 году.

Они валялись в изуродованной постели и ржали в голос.

Потом Пашка заказал в соседний номер бутылку шампанского по телефону, обязав официанта при вручении заставить соседа повторить матерный вопль.

Через некоторое время они услышали удовлетворенное «Ё… …шу …ать!», вновь заржали и ржали бы до утра, но здесь дверь номера сорвалась с петель и в комнату ввалились пятнадцать злых мужиков в штатском.

Как они заламывали Пашке руки – до треска, лупили ладонями по ушам, чтобы подоглох малость, а она при всем при этом кричать не могла, даже пошевелиться не получалось! Сидела голая, в ужасе вжав лицо в колени, пока кто-то не бросил в нее покрывалом со словами:

– Прикройся, сука!

Ор стоял такой, что чудом стекла в окнах не вылетели.

– Волки позорные!

– Глохни, мразь!!!

– Козлы!

– …ец тебе!..

Она, конечно, прикрылась, а потом ее везли, укутанную в это покрывало, в милицейском «газоне» и весь остаток ночи мучили допросом в серой бетонной комнате, а Юлька на все слова человека с жестким, похожим на грецкий орех лицом отвечала вопросом:

– Где мое платье?

– Вы понимаете, что гражданин Криницин застрелил трех человек и похитил у государства триста двадцать тысяч новых рублей? Это – высшая мера наказания. Его расстреляют.

– Я не знаю, кто такой Криницин, – жалобно произносила она. – Я не понимаю, что происходит…

– Если вам так удобней, пусть будет Северцев. Или как он вам представился?

– Кого расстреляют? – вдруг встрепенулась Юлька.

Человек с лицом, похожим на грецкий орех, долго смотрел на нее в ответ, а потом вдруг понял, что напрасно мучает рыжую девчонку с прозрачными глазами, что ей ничего неизвестно про эту жизнь. Ему, не ведающему сантиментов, жесткому, как старая бычья жила, вдруг стало жаль эту красивую испуганную до шока девочку…

– Ты бы работу нашла.

– А я работаю…

– Где? – с удивлением спросил дознаватель.

– В ГДРЗ.

– ГДРЗ?

– В Государственном доме радиовещания и звукозаписи, – пояснила она.

Он с недоумением пожал плечами.

– Музыкальным редактором, – добавила.

– А я думал, что ты – б… – Он вовремя осекся. – Ну, в общем, что ты – трутень…

– А где мое платье?..

С Петровки ее забрал капитан госбезопасности Антонов.

Он привез ее домой, когда солнце встало над Москвой.

В коридоре встретилась Слоновая Катька, которая что-то там проворчала о нравственном облике комсомольца, но, прочитав в подсунутом под нос удостоверении «КГБ», опешила, ощутила во всем организме прилив животного ужаса, даже пару раз неловко поклонилась со словами: «Будь ласка!»

Капитан Антонов с Юлькой ни о чем не говорили. Просто сидели на старых венских стульях друг против друга. Платон смотрел на нее, а она тупо уставилась взглядом в пол.

А потом он взял ее на руки, положил, несопротивляющуюся, на тахту и неуклюже любил. Не долго – не быстро, не замечая ее воскового холода, не чуя ноздрями бывшего в ней несколько часов назад другого мужчину, целовал ее белое тело, пользовался, как женой, с которой прожил долгие годы…

Эмбрион, наблюдавший за всеми развернувшимися событиями так, будто просматривал остросюжетный триллер, в ситуации с капитаном Антоновым не остался философски равнодушным. Одно дело, когда Пашка Северцев запускает ракеты в материнское пространство, отец все-таки, другое – Платон, возмущающий маленькую Вселенную бессмысленными залпами. Здесь истина действительно дороже.

Соитие с ней с его, антоновской, стороны подходило к концу, он часто, но все же сдержанно задышал, выставив вперед нижнюю челюсть. Такая особенность у него была.

Ее тело внезапно содрогнулось от конвульсий. Платон даже подумал, что все закончится одновременно, но она соскользнула с него бесценным кольцом, не предназначавшимся для плебейского пальца, перевернулась на живот и блевала на пол долго-долго…

Капитан Платонов, пролившись без толку в постельное белье, испытывающий унижение и неудовлетворенность, без особого сострадания смотрел, как ее тело изрыгает непереваренные остатки китайской гадости, произведенной отечественными поварами с казахской внешностью. Уж он-то знал всю «кухню» в китайском ресторане.

Между позывами она, задыхаясь, проговорила:

– Не из-за вас это… Умираю…

«Конечно, – подумал зародыш. – А то из-за кого?»

Он продолжал испускать свои ядовитые нано-частицы, более не желая ощущать в ее внутренностях, в соседстве с собой чей бы то ни было чужой детородный орган.

Уж как ее, бедную, выворачивало, как корежило!..

Платону представилась картина женского тела во всем его реалистическом виде. Тело, которому совершенно наплевать на чужой глаз. Он поначалу был удивлен, что, даже стоя на коленях, задом к нему, упершись дрожащими руками в пол и изрыгаясь грязью, эта мучающаяся молодая женщина все равно оставалась привлекательной. Какая-то природная одаренность охраняла ее тело во всех ситуациях от неэстетических поз или все телоположения делало эстетичными, и Платон вдруг ощутил сильнейшее сексуальное возбуждение.

Ему было несвойственно так быстро восстанавливаться. Тем более что объект вожделения в данный момент отчаянно страдал. Платон отметил в себе ранее ему неизвестное чувство влечения к страданию, был даже слегка ошеломлен таким аморальным и нездоровым самоосознанием, но произошедшим в нем химизмам сопротивляться оказался не в силах.

Драгоценное кольцо вновь примерил на свой палец плебей. И чем больше она страдала, тем яростней и сильней становился капитан КГБ.

Так в первый раз эмбрион на практике осознал, что не на все его воля. Космос ему не принадлежит, хотя он его полноправный житель. Просторы Вселенной могут бороздить все, кому угодно, даже чужаки, хочет этого Вселенная или не желает этого вовсе. Насилие – главное несоответствие порядку вещей, установленному Богом. Он противоречия устранять не желает, пустив все на самотек. Ему же – малой конечной субстанции, оставалось лишь из всех сил вырабатывать яд, чтобы отомстить ей за чужое вторжение.

Совершеннейшая аномалия произошла и с ней.

В первую секунду, от насильственного вторжения капитана, она испытала вместе с рвотными корчами и чувство ненависти ко всему мужскому роду, тем более что мужское отличие ворвалось в совсем не предназначенное природой для этого место. Во вторую секунду ее вновь вывернуло, да так мучительно, что зрение от скакнувшего давления расфокусировалось и глаза перестали различать паркетины перед самым носом… Через пятнадцать секунд, совершенно не готовая к тому, она испытала такой невероятной силы финальный аккорд сладострастия, будто по клавишам фортепиано, как по наковальне, грохнули молотом, словно в ее теле слились все временные реки и само время остановилось, оставив лишь внутри нее вечный отзвук финального аккорда.

У Платона Антонова все было скромнее. Это по сравнению с ее достижением. Но по меркам его нервной системы ощущение было из ряда вон выходящим. Словно он готовился выстрелить из обычного «ТТ», а вместо этого испытал новое оружие.

Он еще долго трясся всем телом, а ее сознание вовсе отсутствовало на этой земле…

Так капитан КГБ Платон Антонов вошел в ее жизнь. Не с охапкой алых роз зимой к парадному подъезду, не с бесконечной пачкой денег и утонченной красотой лысины абрека, а прокрался через черный вход, ненарочно гаденько и оттого так сладенько!..

Он никогда не оставался у нее ночевать. Вернее, она не позволяла. Мягко, несвойственно собственному характеру, просила его уйти, хотя еще несколько минут назад кричала в исступленном наслаждении так, что у Слоновой Катьки во вставных челюстях ломило, а Се-Се плакал навзрыд, ощущая себя совершенно несчастным. Настоящие путешественники всегда обходятся без женщин, успокаивая себя, глотал море из собственных слез горняк!..

Она говорила, что ни с кем не может ночевать, что натура у нее такая – проспать всю жизнь в одиночестве, и не в капитане вовсе дело.

Он не спорил, всегда уходил, лишь долго-долго смотрел на прощание в ее чистые глаза. Чего-то там силился выглядеть…

Как раз все дело заключалось именно в нем.

Юлька мучилась двойственным состоянием отчаянно. Видеть не могла его гэбэшную физиономию, но, когда глаза закрывала, мозги тотчас затуманивались, а тело ожидало вторжения.

Эмбрион тоже не собирался сдаваться, травил ее кровь нещадно, превратив лицо молодой женщины из полного жизнью, спелого и розового, совсем в чахоточное, с ввалившимися щеками.

На работе единственная подруга Ксана все допытывалась, что происходит, советовала пойти к врачу, но Юлька отнекивалась, успокаивая, что все нормально, мол, осенняя тоска в ней поселилась.

Бросая подругу, она садилась за свой рабочий стол и без устали отвечала на письма радиослушателей, относясь к строчкам, выходившим из-под ее руки, со всей душевностью, со всем состраданием, на которое был способен ее организм. А потом, сопереживая, она составляла концерты по заявкам. Кому она сострадала?..

«…мой сын Николай находится в Псковской колонии… Передайте, пожалуйста, для него песню в исполнении Муслима Магомаева…»

«…Женечке, единственной, которую я любил… Пусть она послушает, там, на небесах… “огромное небо, одно на двоих”…»

«…спасибо вам, Юлечка! Хорошие вы концерты делаете, сердечные…»

Иногда, в эпистолярный период, ей являлось лицо Пашки Северцева, смотрящее из пространства грустными глазами. Пашка иногда спрашивал, как из преисподней: «А меня кто пожалеет?»

Потом она решилась. Поинтересовалась у Платона до постели.

– Что с ним сделали?

– С кем? – не понял капитан, аккуратно вешая брюки на спинку стула.

– С Северцевым.

– Понятия не имею…

Он обнял ее что есть силы. А ее опять затошнило.

– Узнай! – почти приказала она.

– Любишь? – сдержанным шепотом поинтересовался он.

– Тебя люблю, – соврала с трудом.

– Узнаю, – пообещал он. – Криницин – его фамилия…

Уж как эмбрион корчился всеми своими уже достаточно прибывшими клетками, как ненавидел капитанскую «доблесть», а еще более испытывал отвращение к ней, которая поменяла извращенную похоть на любовь к отцу. Он, еще безвестный, безымянный, продолжал мстить, чем мог, заставляя Юльку блевать именно в моменты соития с Антоновым, прививая матери стойкое ощущение, что мучения ее все от мрачного капитана исходят, от его ненормальной страсти.

Конечно, где-то в глубине себя он понимал, что именно эта ненормальность и удерживает родительницу возле чужого ей человека, но соглашаться, смириться зародыш с этим не желал, а потому Юлька исправно блевала, впрочем, как и испытывала праздничный утробный салют.

А как-то вечером Антонов уже в дверях, уходя, коротко сказал:

– Расстреляли.

– Что? – сначала не поняла она, расставшаяся в мыслях с капитаном как полчаса. – Что?

– Расстреляли твоего Криницина… Ну, Северцева… Третьего дня и расстреляли…

И захлопнул дверь.

Потом он не приходил три дня, а она все это время провалялась на тахте почти в забытьи. Ее даже не тошнило по утрам.

Звонил телефон надрывно. Ксанка, наверное. Но она ничего не слышала, старалась не слышать…

Эмбриону было даже не по себе от чувства жалости к собственной матери.

Так ей и надо, думал он, но яды все же не пускал, продолжая размышлять о материнском Космосе и о глупой ерунде, которая случается с носительницами Вселенной. Если бы они знали, целой частью чего они являются, вероятно, их мозг женский со временем развился бы до мужского, а так лишь бабьи бесплодные муки!.. Мужчины же подспудно осознают, что являются ненужным звеном в цепи эволюции, а оттого их серое вещество развивается куда как быстрее и мощнее, чем женское. А все для одной цели – желание осознать, почему они не нужны? Как так случилось, что в них – деятелях науки, искусств, философах, осмысляющих бытие, – Космос, по гамбургскому счету, и не нуждается… А вот так!.. Вот потому!..

Для физиологических радостей, для мыслительного процесса, двигающего научно-технический прогресс, они еще сгодятся, чтобы Космосу не напрягаться самому. Мужская особь работает на комфорт Космоса. Так муравьи работают на матку. Помрет матка, конец всему муравейнику!..

Антонов появился в третий вечер, под самую ночь. Изголодавшийся, он жадно целовал ее шею, а она, подождав, пока чекист насытится поцелуем, как комар, не жравший полжизни, затем оттолкнулась от него негрубо и от окна, прижавшись спиной к подоконнику, вопросила:

– Откуда знаешь?

Он не понял вопроса, глянул на нее с удивлением, продолжая расстегивать ремень. Платон за время встреч с Юлькой похудел и накануне проворачивал шилом новую дырочку в поясе из кожзаменителя. Сейчас эта дырочка разъехалась, и ремень можно было выкидывать.

Он понял.

– Ты забыла, где я работаю.

– Как же так быстро?

– А чего тянуть? За тройное убийство… – Он свернул ремень в клубок и, словно змею, положил на сервант. – Знаешь, как он их убивал?

– Не хочу, – отвернулась она к окну. Смотрела на зеленые купола церкви, стараясь не слушать.

Но ему надо было сказать.

– Одному охраннику в глаз выстрелил. Такая огромная черная дыра в голове. Кулак можно засунуть! Второго – в живот. Он за пять минут до того плотно пообедал… Часа два мучился бедняга, прежде чем отбыть на тот свет…

Платон замолчал, делая намеренную паузу, ожидая ее вопроса.

И она случайно спросила:

– А третий?

– Третий?.. – Капитан стянул синие военные трусы, аккуратно положил на сиденье стула. Подошел к ней, обнял за талию, провел рукой внизу живота, отчего она, ненавидя себя, задрожала всем существом, но нижняя часть ее тела уже зажила отдельной жизнью, затерлась о его обнаженность, нетерпеливо ожидая вторжения. – Третий?.. Третьим, вернее третьей, была девочка четырнадцати лет… Она шла мимо… – И он ловко соединился с нею, так патрон входит в отлично смазанное ружье.

– Случайно? – Она застонала, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

– Как же! Чтобы потом не признала! Прямо в сердечко пулька попала. Единственная дочка была у родителей. Налюбоваться не могли. Холили, лелеяли… Семья инвалидов. У него что-то с ногами, у матери глаза почти не видели… А дочку нормальную родили…

«Сволочь!» – ругался зародыш. Ругал он этим словом и отца, и гэбэшника. Обоих ненавидел. Одного за собственное возникновение, другого за насилие. Но вот что самое интересное: задавая себе вопрос, хотел бы он быть сотворенным женского полу, то есть Космосом, зародыш отвечал себе честно – нет. Нет, нет и нет!!! Лучше быть исследователем, чем тем, что исследуют!.. Быть похожим на свою мать он уже в утробе не желал. Чтобы тебя насильно чихвостили, а ты бы еще удовольствие от этого получал!.. Спасибо!.. В этой ситуации роль капитана, пусть и омерзительная, зародышу больше нравилась, да и расстрелянный отец, хоть и убийцей создан, вызывал определенное сочувствие. Быть похотливой сукой, когда тебе Божественным провидением отведено место Вселенной, ужаснее не придумаешь!.. А это – его мать!

Он поднатужился и выделил тройную порцию яда.

Она чуть было не захлебнулась.

– Расстреливают очень просто, – продолжал капитан. Он знал, что каждого интересует данный процесс, столько всякого намысливают про это. – Никаких урановых рудников, никакой специальной машины… Выводят из камеры, ведут в специальное помещение, ставят к стенке и зачитывают приговор. «Именем Российской Федерации… Назначенное судом наказание… Привести в исполнение»… Потом стреляют. Стараются в затылок, чтобы меньше мучился. Потом врач свидетельствует смерть и время ее наступления…

На момент конца антоновского рассказа она уже кричала в полный голос. Затыкал в своей комнате уши Се-Се. С проваленным ртом смотрела отупело на стакан с челюстью Слоновая Катька… Кричала отчаянно, а Платон доходил уже молча, выставив вперед нижнюю челюсть. Вурдалак, да и только…

– Где его похоронили?

– Расстрелянных не хоронят. – Уже через минуту его челюсть вернулась в обычное человеческое состояние. – Их бесследно закапывают. Когда сжигают…

Она не могла на него смотреть. Ненавидела и себя, и его. Себя знала за что. Его – нет. Вероятно, за то, что не любила.

– А вдруг судебная ошибка? – вскидывалась она. – Разве не бывает?

Он уже одевался, зная, что ночевать она его не допустит. Считал ее сукой за это. Был зависим до болезни, мучился, находясь без нее, отчаянно, но поделать ничего не мог. Оставалось лишь мстить по-мелкому. Что он и делал…

– Ошибки бывают. Тракторист-целинник, говоришь?.. Ты его руки видела? Он за всю жизнь лопаты в руках не держал. Только пачки денег и бабские задницы!

На этих своих словах у него защемило в груди, обдало адреналином кишки. Представил ее ягодицы в руках с холеными наманикюренными пальцами.

Ей было и так впору вешаться, а здесь ноги не удержали, и она сползла по стене, откинув голову на горячую батарею. Первый раз при нем заплакала. Вспомнила Пашкины пальцы…

Рыжая, бледная, как луна, голая…

Сука-а!!! – вскипел в нем адреналин.

Он сумел промолчать, тихо произнес «пока» и вышел вон.

Утром следующего дня в Юлькину коммунальную квартиру ворвалась Ксанка. По пути к комнате подруги она высокомерно оглядела Се-Се, который за глаза называл ее селедкой или драной оглоблей. Ему всегда хотелось спросить ее, не играла ли она когда-нибудь в баскетбол с мужчинами, но природная скромность не позволяла. Слоновая Катя сравнивала подругу Юльки с длинным белогвардейским мундштуком для папирос. Почему белогвардейским, ей самой было неизвестно, но точно не красноармейским. Бабского в Ксанке имелось мало, если не сказать совсем ничего – полнейшая Юлькина противоположность. Шкелетина, басит прокуренным голосом, ни задка, ни передка… Слоновой Катьке нравились лишь кольца на Ксанкиных пальцах. Массивные, с большими камнями, зелеными и лазурными. Она тоже такие хотела… Еще Катька знала, что у Ксанки есть мужчина по имени Чармен, или прозвище у него такое… Видала раз, но мельком… Такие нравились ей – небольшого роста, со жгучими черными глазами, с такими же черными волосами, украшенными волнистыми седыми прядями. С носом армянина или еврея, этот Чармен казался мужчиной крепким, крутого нрава. Приходил на давний Юлькин день рождения. Вел Ксанку не под руку, а держал за предплечье заросшими черными волосами пальцами, словно косулю за горло, чтобы даже не решалась. У него тоже имелось замечательное кольцо, скорее перстень, с золотой ящеркой, прилепленной к камню…

– Здрасьте, – пронеслась по коридору Ксанка.

Се-Се не расслышал приветствия, а Катька коротко напутствовала гостью.

– Ты предупреди ее, чтобы не орала ночами! Выселим на сто первый километр!

Шкелетина в ответ даже не удостоила чернь поворотом головы. Грохнула толстенной Юлькиной дверью.

Она лежала в несвежей постели, уставив свои чистые глаза в потолок с лепниной, сохранившейся с дореволюционных времен.

Ксанка не ругала ее, не увещевала взять себя в руки, просто пробасила коротко:

– Рассказывай!

И она все выложила. Бесстрастным голосом.

Поведала зачем-то о подполковнике с голубым стеклянным глазом, о расстрелянном Пашке и о гэбэшнике Антонове, которого ненавидит, но по-бабски без него не может, такого у нее не было, она даже блюет от кайфа.

Ксанка здесь немного удивилась, но вида не показала. В ее сексуальном опыте подобного не имелось.

– Он в КГБ работает, – повторила Юлька.

– Радостно, – резюмировала Ксанка, закурила длиннющую «Яву-100», за секунды наполнив комнату клубами дыма. В нем, седом, тотчас заиграло солнце, выскользнувшее из-за зеленого церковного купола.

Юльке от вкуса табака, от Ксанкиного запаха чистого тела, смешанного с французскими духами, которые где-то умудрялся раздобыть Чармен, от солнечного луча вдруг стало чуточку легче, она даже улыбнулась, но здесь рвотный позыв заставил ее тело метнуться, выворачивая желудок наизнанку.

Ксанка за мучениями подруги наблюдала со спокойствием отлично просоленной селедки. Прав был Се-Се… С удовольствием затягивалась сигаретиной, пока не скурила третью до фильтра… Здесь Юльку отпустило. Она отвалилась на мятые подушки и тяжело дышала ртом.

– Собирайся! – скомандовала Ксанка.

– Куда?

Губы бледные, в глазах слеза.

– Там узнаешь!

Сопротивляться Юлька была бессильна. Ксанка ловко подтянула на нее чулки, прочно закрепив их на поясе… Свитер поверх голого тела… Юбка чуть мятая… Туфли…

А на улице, на всякий случай, дожидался в надраенной до блеска «Победе» Чармен.

– Давай к Равиковичу! – опять скомандовала Ксанка, когда они с Юлькой уселись на мягкий автомобильный диван.

– Конечно, – не вдаваясь в детали, согласился Чармен.

И они поехали по утренней Москве, под звуки радио, на котором вместе работали, слушая радостную программу «С добрым утром!», надеясь, что утро действительно окажется добрым и радостным, что их молодость все победит! Во всяком случае, их с Юлькой молодость. Чармена в расчет никто не брал. Чармен сам все рассчитывал.

Равикович оказался гинекологом-частником, открывшим дверь только после условного стука и пароля, состоявшего из малоизвестного словосочетания – «гипоксия плода».

Чармена с собою не взяли, да он вовсе и не стремился общаться с человеком с носом, очень похожим на его собственный.

Ксанка недолго шепталась с тайным знатоком по женской части. Равикович пару раз кивнул в знак согласия, а потом с удовольствием растянулся в улыбке, демонстрируя великолепные зубы. У гинеколога имелся знакомец стоматолог, он врачевал на дому дантистову жену, получая взамен великолепный рот.

– Места по вашему профилю, – улыбался дантист, шуруя зеркальцем, – и места по моей специальности – чрезвычайно похожи!

– И частенько они служат одному и тому же! – поддерживал шутку Равикович.

В каком-то году в России назовут такой обмен услугами бартером.

Безусловно, Юлька в своей жизни уже не раз посещала гинеколога. Но случалось это всегда в районной поликлинике, и хоть врачом была женщина, что являлось плюсом для комфорта, но остальное – кресло, обтянутое потертым тысячами женских задниц коричневым дерматином, с рогатками для ног с облупленной краской, а самое главное, инструментарий, ужасающий на вид и запредельно холодный, как будто его специально выдерживали в морозильной камере… Все вышеперечисленное было нестерпимо ужасным.

У Равиковича женская медицина оказалась обставлена совсем по-другому. На стенах кабинета – картины, да все вычурные какие-то, абстрактные; диковинные цветы в глиняных горшках, своей пестрой зеленью делающие гинекологический кабинет похожим на место, откуда космонавты выходят на посадку в ракету.

Кресло казалось совершенно новым, и не с кожзаменителем каким-нибудь, а с самой натуральной лайкой.

– Зачем? – искренне не понимала Юлька.

– Не помешает! – тоном, не терпящим отказа, объявила Ксанка.

– Я – здорова!

– Садись!

Равикович не совсем понимал, что происходит, но ко всякого рода ситуациям привык, а потому спокойно ожидал.

– Ну, глупости! – не сдавалась она.

– Ты же изблевалась вся!

– Не сифилис же у меня!

– Там посмотрим!

Равикович поморщился – как профессионал знал, что от сифилиса не тошнит, даже в третьей стадии. По его части могло тошнить лишь от одного.

От слова «сифилис» Юлька немного испугалась, сопротивляться перестала, но застеснялась Равиковича, понимая, что придется сидеть курицей перед незнакомым мужчиной, пока тот будет исследовать врата в ее женское естество. Ладошки непроизвольно сложились внизу живота.

– Я здесь – не мужчина! – улыбнулся Равикович, угадав стандартные стеснения пациентки. – Я – врач! У меня, голуба моя, тридцать лет практики, и, уж поверьте, я видал столько женских прелестей, что предпочел бы быть астрономом и глядеть в телескоп. В космосе всегда что-то меняется, а вот… Там все, как Господь создал!.. Вот там вот, – он указал чистым до розового цвета пальцем на старинную, раскрашенную японскими цветами ширму, – ВОТ там вы можете приготовиться…

Она сдалась, Ксанка ей подмигнула на храбрость и вышла из кабинета.

Руки у Равиковича оказались потрясающими. Это были руки именно врача, а не мужчины – деликатные, старательно обходящие зоны, прикосновения к которым могли бы вызвать неприятные ощущения, а также не прикасались к местам, не имеющим к осмотру никакого отношения.

Инструмент оказался теплым, нагретым под температуру тела так, что она почти не ощутила ввод зеркала, и через пять минут сидела уже совсем расслабленно, отвечая на дежурные вопросы гинеколога.

Она сама удивлялась, что не стесняется совершенно незнакомого мужчины и отвечает ему на самые интимные вопросы запросто. Когда были первые месячные, на какой день наиболее болезненно проходят ныне, когда лишилась девственности, чем болела из общих болезней?.. На все ответила правдиво.

– Вы, Юлия Ильинична, – беременны!

Зародыш, к которому почти вплотную подобралось гинекологическое зеркало, почти кричал от ужаса, хоть ярко выраженное философское начало в нем пыталось увещевать, что если даже случится аборт, то это лишь мгновение перехода из одного вида сознания в другое, и только. Чего паниковать!.. Все понимал крошечный, но в панику впал очевидную, хотел было пустить яды для защиты, но ужас лишил его даже параллельного сознания.

Ее ошеломило услышанное.

– Тошнит часто?

Она кивнула.

– Можете одеваться, – разрешил Равикович.

Она продолжала сидеть, словно парализованная – с открытым ртом, вжимаясь в гинекологическое кресло, будто оно не медицинское, а фамильное, в котором сидели все ее прапрабабушки, которым сообщали, что они брюхаты.

– Аборт предпочитаете? – поинтересовался доктор.

Она закрыта рот и составила голые ноги коленка к коленке.

– Или рожать будем?

– Да, – ответила Юлька.

– Да – аборт или да – рожать?

– Конечно-конечно…

Она скользнула за ширму, в минуту оделась и выскользнула в прихожую, где дымила гигантской «Явой» Ксанка.

– Ну что, подруга, беременна?

– Ага, – ответила Юлька и вдруг улыбнулась во все лицо, да так солнечно, что Ксанка не выдержала и тоже заулыбалась.

– Знаешь хоть от кого?

– Ага.

Потом Равикович сообщил, что беременности уже недель двенадцать плюс минус одна. По женским лицам понял, что об аборте речи идти не может, а потому объявил, что будет горд сопровождать вынашивание ребеночка такой преприятнейшей особы. На прощание гинеколог снабдил Юльку иностранными таблеточками, сообщив, что теперь тошнить не должно. За все хлопоты подпольщик получил от Ксанки конверт, в котором содержалась сиреневая банкнота достоинством в двадцать пять рублей…

Всю обратную дорогу она улыбалась, словно спасенная от смерти.

– И чему тут радоваться?

Она не отвечала, приоткрыла чуть окошко и подставила свое рыжее лицо ветерку. Зажмурилась от солнышка и дышала жадно…

– Вот дура! – усмехнулась Ксанка, а Чармен согласно кивнул умной головой.

Она весело взбежала на четвертый этаж к своей коммуналке, Ксанка же рассудок не теряла, а потому воспользовалась лифтом.

– От кого? – поинтересовалась, жадно затягиваясь сигаретой, когда они заползли с ногами на тахту.

– Ты не кури, пожалуйста, – попросила она.

– Ага… И не пей! – Сигарету все-таки загасила. – Надеюсь, не от убийцы?

– От него, – призналась Юлька, по-прежнему сияя всем лицом, словно в Новый год. – От целинника!..

– Ужас! – вскинула руками Ксанка. – А если по наследству передастся! – Она попредставляла себе немножечко всякие картинки будущего и еще активнее вскричала: – Ужас!

А для Юльки все стало просто-просто. Она потихонечку спровадила подругу, пообещав, что будет осторожной, что появится в понедельник на работе, будет кушать диетическое и все такое…

А потом она и комнату отдраила до блеска, и белье выстирала; вызвала слесаря и полотера, умолив обоих прийти именно сегодня, а когда все дела были переделаны: пол сиял новой мастикой, вода в ванне сливалась в канализацию водопадом, она приняла душ и долго потом лежала без сна, поглаживая живот, который принадлежал уже не только ей, но и стал географией существа, зародившегося в нем.

Так она первый раз обратилась к зародышу.

«Кто ты? – думала она. – Дочка или сын?»

«Кто-кто! – почему-то злился он. – Мужик я…»

«Наверное, мальчик», – почему-то решила она.

«Догадливая!»

Да, точно мальчик. На отца будет похож… Северцев… Или Криницин?.. Северцев.

Так между ними установился неглагольный контакт. Она его признала сыном, ему же никакого другого выбора не оставалось, как считать ее своей матерью.

Внезапно он почувствовал и узрел, как подбирается к комнате горняк Се-Се и как рыбий глаз знатока водопадов уставился в скважину замка.

Кандидат наук первый раз видел ее абсолютно голой. Сердце ученого забилось, словно припадочное, живот наполнился расплавленным свинцом, правая нога задергалась в конвульсиях…

Поскольку контакт между родственниками был установлен, зародыш сообщил тревожным SOS, что маньяк-сосед пялится на ее обнаженное тело сквозь замочную скважину.

Конечно, Юлька не могла слышать его, но что-то внезапно насторожило будущую мать, она уставилась на входную дверь и разглядела чей-то глаз в замке… Виду о том, что наблюдатель рассекречен, не показала, нарочито медленно поднялась с тахты, потянулась всем телом, отчего в организме Се-Се произошла мгновенная разрядка, погубившая костюмные брюки, неспешно, отвлеченная от двери, подошла к ней и резко открыла.

Могла убить насмерть. Но лоб у кандидата наук оказался крепок, как горная порода. От удара чугунной ручкой он лишь отлетел, опрокинувшись на спину, и, бешено вращая глазами, сидел на полу, будто пьяный.

– Поглядели? – поинтересовалась она.

– Да-да, конечно, – пробубнил в ответ глупость сосед.

– Буду молчать, – предложила она. – Буду молчать, если обещаете впредь натирать полы и прочищать засоры самостоятельно!

– Конечно, Юленька, конечно!..

Он неловко поднялся с полу, еще не совсем соображая, что произошло.

– Брюки постирайте! – посоветовала она. – А лучше выкиньте!

Здесь Се-Се пришел в себя окончательно, мигом осознал произошедшее, покраснел даже внутренностями и большими скачками запрыгал к себе в комнату.

– И женщину себе найдите, – прошептала Юлька напоследок.

Здесь открылась третья комната, из которой в старой ситцевой ночнушке выперлась Слоновая Катька, желающая посетить уборную.

Увидав голую Юльку, скривилась и прошамкала беззубым ртом:

– Ишь, рассупонилась вся! Развратница!..

Она лишь улыбнулась в ответ и закрыла за собой дверь.

Слоновая Катька просидела в отхожем месте более часа.

Она вспоминала свою жизнь, себя в двадцать три и сознавала, что тогда была такой же красивой, как Юлька, может еще прекрасней, но отцвела почти бесполезно, узнав только про одного мужика, и не оставил цветок ее молодости даже почечки. Пустоцвет… Она легонько всплакнула в нелегких думках о собственных похоронах, решила, что на крайность ее райсобес закопает, а если все выйдет ладно, то соседка похоронит. Юлька, она добрая, хоть и непутевая…

Этот день был революционным для нее во всех отношениях. Во-первых, кто-то решил, что она должна стать матерью, и Юлька безропотно с тем согласилась, да еще и огромное счастье вошло в ее организм вместе с чьим-то волевым решением. Во-вторых, закончилась депрессивная связь с капитаном Антоновым. Она была в этом уверена…

В тот же вечер, когда Слоновая Катя размышляла о своей неизменной кончине, гэбэшник явился к Юльке, ощущая потребность к совокуплению, являющуюся следствием какой-то странной любви, болезненной, мучительной в своей сладости.

Дверь она ему открыла и даже впустила, уверенная и радостная, что сегодня все объяснит Платону, а он должен понять.

– Сделай аборт, – почти приказал капитан.

– И не подумаю, – ответила она, впрочем, совсем без агрессии.

– Дело твое.

Антонов привычно протянул руку к ее животу, но она отшатнулась.

– Я сказала – все!

– Что – все? – не понял он.

– Я собираюсь рожать от Северцева. Ты, пожалуйста, больше сюда не приходи…

– Такого человека нет, – начал злиться капитан.

– Хорошо, Криницина…

– И такого не существует. Бродячей собакой закопан в землю, даже без таблички!

– Мне все равно. Ты сюда не ходи!..

Антонов, прыгнув неожиданно зверем, вновь попытался поймать ее, но она увернулась, присев, не давая его жадным пальцам дотронуться до интимных мест.

– Не прикасайся!

Но он уже был разгорячен отказом и неудачной попыткой охоты, а потому засверкал глазами и задышал шумно, одними ноздрями.

– Не подходи! – предупредила она, сжав кулаки.

Он вновь прыгнул, закусив кожу на ее шее. Она попыталась коленом попасть в самое уязвимое, но промахнулась, угодив в бедро.

– Сс-сука-а! – прошипел он, ощущая в теле вулканическое желание, которое вовсе не способствует деятельности мозга. – Загрызу-у!!!

Конечно, он был гораздо сильнее физически, да и по призванию знал профессиональные методы атаки, а потому автоматически применил их, одной рукой заломив ее руку за спину, второй же дернул ремень на брюках, затем задрал ей на самую голову халат, со всей силой шлепнул ладонью по голой ягодице и вторгся в женское пространство диким монголом.

– Не надо… – просила она.

А он, сознавая краешком сознания, что это его прощание с ней, достиг крайнего зверского состояния.

Она впервые в отношениях с ним не кричала, не извивалась нижней частью тела, исходя природными соками, – оставалась пассивна, вновь и вновь повторяя: «Не надо!» И эта ее пассивность, фригидность на его мощь совершенно отбила платоновские мозги. Он принялся бить ее кулаком по затылку, приговаривая:

– Так… так… так…

Она старалась не умереть. Держалась до последнего, не желая расставаться с сознанием, но предохранитель перегорел, и Юлькино «я» стало частью черного ночного неба.

Зародыш в отличие от матери не отключался. От тыкающегося в его стену пробойного орудия постепенно приходил в бешенство, а поскольку сделать ничего не мог, то обещал, что Платону сего не забудет и час расплаты придет неминуемо…

Она вернулась в себя и рассмотрела насильника, стоящего на коленях и молящего ее простить.

Она лежала, укрытая одеялом до подбородка, и слушала безучастно.

– Прости!.. Я сам не знаю, как это… Я не могу без тебя… Люблю…

Он первый раз произнес это слово, а оттого полюбил ее сразу больше, будто распахнул грудь свою, показывая раненую душу.

– У тебя должно быть табельное оружие, – холодно констатировала Юлька.

– Есть, – подтвердил он, обрадовавшись, что она заговорила. – Пистолет «ТТ»…

– Застрелись.

– Что?

– И я тебя прощу…

Он как-то разом сник. Еще пару раз прошептал «прости», хотел было поцеловать ее в губы, но она отвернула лицо, и он чмокнул пустоту.

Несмотря на то что Юлька сейчас пережила, в ее душе все обстояло спокойно. Она точно знала, что более такое в ее жизни не повторится, чувствовала наверняка, а потому закрыла глаза и крепко заснула…

Этой ночью Платон домой не поехал. Вместо того чтобы выспаться, вернулся в здание, в котором работал, поднялся на шестой этаж в свой кабинет.

Антонов отпер сейф и вытащил стопку папок.

Ее была самая худая. На ней была надпись – «Дело Юлии Ильиничны Ларцевой». Он открыл первую страницу и немного почитал давно ему известное наизусть.

Отец – Мовчанов И.В., полковник радиолокационных войск, развелся с супругой Мовчановой Н.П., когда девочке исполнился один год. По неточным данным, мать не смогла простить интрижки на стороне элитного полковника, и, оказалось, была права, так как того впоследствии расстреляли за шпионаж. Вышла замуж; за зоолога Ларцева H.H., который удочерил двухлетнего ребенка.

Место рождения Юлии Ларцевой – г. Улан-Батор, Монголия, по месту прохождения службы расстрелянного полковника. Далее девушка проживала и училась в средней школе в г. Магадан. Высшее образование получила в Москве, окончив исторический факультет МГУ. Место работы ГДРЗ, музыкальный редактор.

Короткая характеристика: ветрена, замечена в связях с асоциальными элементами, вполне готова к разработке…

Антонов вспомнил, как получил от начальства выговор за то, что упустил момент вербовки. Тогда ее мать и приемный отец погибли в авиакатастрофе, пересчитывая поголовье в оленьих стадах… Душа девушки находилась в смятении, Юлька кидалась от одного мужского укрытия к другому… Видимо, она тогда уже ему нравилась… Он не воспользовался благоприятной ситуацией. И не завербовал, и не дал ей укрытия…

Он долго вглядывался в ее фотографию. На любительском глянце девушке было от силы лет восемнадцать… Ему в мае исполнится тридцать один.

Когда стало светать, он закрыл папку и вместе с другими делами запер в сейф.

Платон обмакнул перо в чернильницу и на чистом листе бумаги аккуратно вывел: «Ухожу из жизни, так как ненавижу социалистический строй, стремящийся сделать из человека…» Платон на этом месте надолго задумался…

Потом решил написать просто: «Ухожу из жизни, так как ненавижу социалистический строй». И точка.

Расписался, поставил дату и даже время…

Он прежде никогда не думал о смерти. И сейчас, держа в руке вороненый «ТТ», скользил мыслью о месте на теле, в которое лучше выстрелить.

Платон погасил свет, смотря сквозь набирающее силу утро. И утро смотрело на него сквозь…

Странно, он даже секунду не подумал о матери. Не вспоминал жизнь, даже фрагментарно… Он уже ни о чем не думал и ничего не вспоминал, находясь в каком-то странном, убаюканном состоянии. Глаза были наполовину прикрыты, а рука то поглаживала дулом пистолета висок, то старалась пролезть в рот, то в сердце метила…

Течение кровяных рек в венах и сосудах стало более медленным, как перед сном…

Он мог бы даже заснуть с пистолетом во рту, поскольку сознание от испуга свернулось в молекулу, оставив тело на автопилоте…

Пробили куранты на Спасской башне…

Сколько еще прошло времени, знает лишь безмятежное утро.

Вероятно, не минуты, а поболее часа, так как сознание, чуть успокоившись, вышло из подполья и решило задаться вопросом: «Может быть, не стоит?»

Именно в это мгновение палец нажал на курок. Пуля маленьким реактивным снарядом рванула из ствола, влетела в нос, затем, превратив его в лохмотья, пронзила череп в лобной доли мозга и, разделив голову надвое, ушла в потолок…

Его хоронили хоть и без военных почестей, но с должным для конторы уважением.

Начальник Платона майор Дронин обнаружил на рабочем столе листок, залитый кровью так щедро, что его можно было принять за чистый, хоть и кровью крашенный. Правда, с другой его стороны отчетливо виднелся контур рукописной строчки. Поднеся бумагу к зеркалу, Дронин без труда прочел предсмертную записку…

Неглупый офицер оглашать ерунды не стал, смял окровавленный лист и, положив его в карман форменных брюк, унес со службы и впоследствии, в домашних условиях, уничтожил…

Майор Дронин, спасший честь Платона Антонова, удивлялся на похоронах, впервые глядя на мать своего подчиненного. Предполагал увидеть маленькую сгорбленную женщину, а увидел дородную тетку, поражающую своей здоровой пышнотелостью. Тонкая каракулевая шуба, не застегнутая на ветерке, открывала фантастический бюст, обтянутый мохером с глубоким вырезом. Большие руки с большими перстнями, мощные ноги в югославских сапогах без каблука.

Она сжимала пухлые, не лишенные привлекательности губы, и лишь пудра, наложенная толстым слоем на наплаканные синяки, выдавала в ней одну из главных героинь проходящих похорон.

Дронин знал, что эта тетка проработала пятнадцать лет нелегалом в США… Чудеса, да и только, с такой вычурной внешностью и не спалилась!..

Знает она или нет причину самоубийства сына?.. Дронин вглядывался в ее лицо долго, но ответа на свой вопрос не нашел…

«Поэтому у нее четыре «красной звезды», а у меня ни одной», – слегка уничижительно подумал о своем профессионализме майор Дронин…

Юлька о смерти Платона Антонова так до конца собственной жизни и не узнала…

4

На войну Ангелина побежала, когда ей едва восемнадцать стукнуло.

Костя, одноклассник, ухаживавший за Гелькой три года, перед уходом на фронт умолял ее отдаться ему всем телом!

Он умолял ее, объясняя, что погибнет на войне, так и не узнав физической близости с женщиной.

К тому времени она была вполне созревшей девицей, томящейся ночами от любовных фантазий, но в них никогда не случалось Костика, а потому Геля предлагала ему душу для дружбы – самое страшное, что может женщина предложить влюбленному мужчине.

Но в тот день, когда он стоял перед ней на коленях, с баранкой свернутой шинели на плече, с трехлинейкой на другом и плакал, она вдруг поняла, как мальчик страдает и как боится уходить из этого мира в другой, не оставив даже следа своего.

В том, чтобы отдаться ему, Геля вдруг почувствовала собственную миссию. На нее внезапно снизошло, что тело ее и душа могут стать вратами в рай. Она ощущала, что Костик, одноклассник, мальчишечка, часами ждавший ее под окнами, мечтавший дотронуться до ее руки, собиравшийся в жизни стать серьезным физиком, не станет оным, а погибнет на этой войне непременно. Ей даже привиделось, что у него и могилы не будет, разорвет тело снарядом, разметает плоть по полю…

От уверенности в том, что мальчишка погибнет лютой смертью, райские врата в ней открылись, она сама опустилась на колени рядом с ним, вся пахнущая земляничным мылом. Он так и овладел ею, не снимая шинели, не откладывая в сторону винтовки.

Ей было больно от его неловкости и оттого, что она сама в первый раз, а он продолжал тыркаться, спрашивая в отчаянии:

– Ты меня любишь?..

Она не могла ему ответить «да», как ни старалась.

Делала, что могла. И первый, и второй, третий раз… В перерывах он просил ее быть совершенно голой, словно напитывался женщиной на всю жизнь. Смотрел с мукой в глазах на наготу…

А потом пришло время уходить, и он, стоя в дверях, повзрослевший, опять спросил ее:

– Ты меня любишь?

Она погладила его по нежной щеке и пожелала:

– Удачи, Костик!

А он снял с плеча винтовку и рубанул прикладом по вешалке, обрушивая на пол всякие пальто, зонтики, шляпы…

После этого ушел, а она долго дрожала всем телом, сидела голая на холодном полу и думала, что сегодня начался новый этап ее жизни. А может, до этого и жизни не было вовсе. Так, прелюдия одна…

Костика убило совершенно по-глупому. Он был неплохим солдатом, и за то, что в бою остался из взвода единственным живым, получил однодневный отпуск домой.

Конечно, трясясь в кузове трехтонки, думал только о Гельке, о ее голом земляничном теле и о том, как он, с медалью на груди, станет целовать ее голое тело, а медалька будет покачиваться возле самого ее носа…

Совершенный кретин, летчик тяжелого немецкого бомбардировщика, за два часа полета так и не нашел приемлемой цели для пятисоткилограммовой бомбы, а потому, когда горючего в баках осталось лишь на возвращение, сбросил ее, гигантскую, на крохотный грузовичок.

Не то что от Костика ничего не осталось, от трехтонки газовую педаль только разыскали. Все в молекулы превратилось. Поднялось к небу и вместе с дождичком пролилось на огромное клеверное поле…

О без вести пропавшем Костике Геля узнала от его матери, которая была по-мужски, без слез, уверена, что сын отыщется, что он в немецком плену.

Девушка согласно кивала, нисколько не сомневаясь, что Костик уже никогда не отыщется.

Она уже была пострижена парикмахером Зотовым почти под мальчика и через день отправлялась на фронт медсестрой.

Конечно, Геля знала, что призвание ее вовсе не лечить раненых солдат, не таскать их тела с поля боя. Свое предназначение она уразумела, когда отдавалась Костику не любя, став последней женщиной в жизни солдата…

Геля Лебеда, прибыв на передовую, получила сумку с красным крестом, тысячу солдатских улыбок, отыскав в них лейтенантскую – веселую, белозубую, светлую-пресветлую!..

Глядя на него, молоденького, задорного, сама улыбнулась широко и радостно, по ходу улыбки влюбляясь в офицера Володю всем своим существом, до последнего винтика.

Она знала, что отдастся ему при первом удобном случае, так как обреченно чувствовала, что Володечке жить осталось крошечку всего, а она – Райские врата, Последняя Женщина в жизни солдата.

Как полагается, они бегали друг за другом в березовой роще, плели венки из полевых цветов, целовались до синих губ, а Володечка, влюбленный и смущенный, предлагал ей стать его женой, а она говорила, что не может!

– Не любишь? – вопрошал Володечка, с ужасом ожидая ответа.

– Люблю, люблю! – отвечала она. – Невозможно люблю! Так сильно, что с ума схожу!

– Так что же? – терзал он ее в недоумении.

– Хочешь, я стану твоей ППЖ?

Он фыркал на такое предложение, но она просила о настоящей женитьбе не говорить более и не желала объяснять почему.

– Володечка, ты живи, пожалуйста, сегодняшним днем! – просила. – Вот ведь как хорошо нам вдвоем сейчас!

А он все строил планы без устали, как Госплан. Воображал двух белокурых деток, мальчика и девочку. А после любви гладил ее живот, словно уговаривал утробу зародить жизнь и подарить ему то, о чем мечтает его молодое сердце.

Но ее тело было пропитано скорой конечностью Володечки, а потому само принимало решение о целесообразности всяких мальчиков и девочек в это тяжелое военное время. Дух и душа Гели Лебеды были настроены совершенно для другой миссии, которые они совместно исполняли со всей старательностью, задействовав для этого девичью плоть…

Их с Володечкой любовь протянулась до октября. На землю выпал даже первый снежок, и Ангелине стало казаться, что идея Райских врат для солдат, чей час известен, – идея ложная. Как-то по-глупому сфантазированная ею… Господь дал ей любовь обыкновенную, но самую что ни на есть сладкую – «они жили долго и счастливо и умерли в один день»!

Она даже поспешила к мысли сказать Володечке, что согласна за него замуж и, оставшись на ночь в командирской землянке, вжималась в его тело всеми силами, словно прирасти пыталась, и слова праздничные готовы были слететь с ее губ, как вдруг Геля почувствовала холод, исходящий из его груди. Не придала поначалу значения – грела поцелуями и ладошками, а потом, когда из мужского сердца в ее грудь стал сползать ледник, она все поняла. Еще крепче льнула к нему, стараясь растопить смертельный лед, но здесь над блиндажом стрельнула сигнальная ракета, и Володечка, зачем-то наодеколонив лицо, ушел от нее навсегда.

Лейтенант Володечка владел самой романтичной профессией на войне – был разведчиком. И уже через полчаса, как его семя пролилось в Гелино тело, полз в маскхалате на вражескую территорию с двумя здоровенными сержантами прикрытия. Им предстояло «нехитрое» дело – взять языка и вернуться восвояси. А нехитрое потому, что Володечка знал в совершенстве немецкий язык и, слегка пошпрехав, подманивал к себе фрица, сержанты заламывали его, словно барана, а потом волокли добычу домой.

И в эту ночь все шло как обычно.

Немецкий офицерик был таким же молоденьким, как и Володечка, бравым, а потому справлял малую нужду прямо с бруствера окопа, стоя во весь рост. Автомат висел на боку, а сам гансик напевал что-то веселое. Ночь ведь…

Он тоже поднялся во весь рост и, пошутив по-немецки, стал почти другом. Приближался быстро, улыбаясь широко и бесстрашно. И когда рукопожатие их, казалось, было неминуемо, когда мускулы сержантов напряглись брать немчика, тот вдруг отдернул руку и сделал все так быстро, что бойцы даже толком понять не смогли, что и почему. Вскинул немец автомат и дал длинную очередь по Володечке, практически срезав ему голову с плеч.

Сержанты, конечно, в отместку тоже всадили в ганса по тридцать пуль, но так до конца собственных послевоенных жизней не смогли понять, на чем в ту ночь засветились, какая их ошибка в том деле была.

А перед умирающим немчиком пронеслись обрывки жизни в маленьком литовском городке. Он хорошо помнил, как в городе появились русские, завезя во все парикмахерские советский одеколон «Шипр». Он ненавидел его запах, и особенно было ему паскудно умирать, ощущая в ноздрях носа своего этот ненавистный русопятый аромат.

Эх, Володечка, и зачем тебе было фасониться перед заданием!..

Сержанты, конечно, вытащили тело командира на свои позиции и, чтобы не хоронить лейтенанта в закрытом ящике, сами, никого не подпуская, пришивали полдня голову убитого к телу. Закрыли шовчик тельняшкой, затем гимнастерка с подворотничком белым, и все в лучшем виде пошло в землю.

А потом слова комполка над холодной могилой…

Уж как плакала Геля, будто превратилась в осенний дождь – с подвывом.

Ее жалели искренне. И даже комполка, с седыми висками кадровик, навидавшийся всякого, подставил печальные глаза ветру, чтобы осушить их от слез.

А когда глаза высохли, он взглянул на ефрейтора Лебеду взглядом не отеческим, а совсем по-другому…

Прождал неделю после похорон, а потом вызвал к себе в командную землянку.

Она не знала зачем и, все еще потрясенная смертью Володечки, видела лицо полковника размытым, почти стертым. Слова его доносились словно из подпола, через вату.

Он усадил ее за рубленный из сосны стол, достал консервы и колбасный круг, разлил по кружкам водку из довоенной бутылки и предложил помянуть разведчика.

Она пила водку и ела колбасу. Полковник рассказывал какие-то анекдоты, и она даже хихикала, умирая, казалось, душой.

А потом он дотронулся своей рукой до ее пальцев, и Гелю вдруг пронзило мертвецким холодом. Все тело затрясло от бесконечного мороза, льющегося из полковничьих пальцев, в глазах девушки вдруг прояснилось, она увидела перед собой лицо уже немолодого человека, его мужской взгляд, скользящий по ее натянутой гимнастерке, и вдруг сказала:

– Я буду вашей походно-полевой женой. Хотите?

Полковник намеревался было сказать, зачем же она обижает его, но испуганный тем, что девушка может ускользнуть из его жизни, ответил жадно:

– Хочу.

Он был хоть и пожилым мужиком, но остался мастером, каким являлся смолоду по ублажению бабского тела.

Никогда Геле не было так хорошо телом. Полковник делал что-то такое, отчего ее сознание отлетало надолго в пространство без времени, где наверняка жила душа Володечки. Но в этом пространстве Геля забывала о погибшем лейтенанте, никакой мозговой деятельности в ней не наблюдалось, лишь чувственность одна.

Полковник Чудов, напитываясь молодым телом, его бродящими соками, сам свежел на глазах, а потому боготворил ефрейтора медслужбы, призывая девчонку в любой удобный момент.

В полку солдаты называли Гелю швалью.

Еще давеча все с умилением наблюдали ее любовь с разведчиком Володечкой, а теперь, когда она ублажала полковника, при встрече с нею воротили солдаты морды, будто несвежей псиной от медсестры несло.

Шваль!

Впрочем, в глаза не оскорбляли, уважали комполка сильно, как мужика понимали, но мечтали, чтобы Лебеде пуля залетела промеж ног. И вот ведь какая фамилия – Лебеда! Отрава!

Сама Геля не замечала солдатское отношение к ней, находилась в полку будто отрешенная от всего мира, хотя в бою вела себя смело и вытащила из лап верной смерти с дюжину бойцов.

Все равно ее не прощали.

Даже солдатик Вася Васильев, которого все звали Васильком, даже тогда, когда ему в бою оторвало снарядом обе ноги по колено, кричал ей, беснуясь от запаха собственной крови:

– Вытащи, шваль! Прошу тебя, б… такая!

Она бранных слов будто не замечала, ползла через воронки, ориентируясь на крики, и приговаривала:

– Сейчас, милый! Потерпи! – А потом, когда тащила Василька, слушая в коктейле с визгом пуль повторяющееся «шваль» да «шваль», все отвечала нежно: – Потерпи, родной! Уже скоро!

Она чувствовала, как от Василькового тела исходит вместе с кровью тепло, а потому была счастлива, что не мертвячий холод брызжет. Будет парень жить, а ноги… Что ноги!..

Уже много позже, в госпитале, с оформившимися культями, Василек в ночи представлял свою спасительницу голой и потреблял свое естество рукой, приговаривая блаженно:

– Я люблю тебя, шваль!..

Память в русском человеке, хоть и длинная, но и ей приходит конец. Даже злой памяти кончик настает… Потихонечку простили Геле лейтенанта. И за спасенных мужиков, и за то, что с комполка пылинки сдувала. Лебеде даже Славу третьей степени присвоили за спасенных… Каким-то образом люди уразумели, что не на паек командирский позарилась. Решили просто – девка не совсем в себе, и судить перестали.

Она и эту перемену к себе не заметила. Жила как жила, обихаживая своего полковника, не обижаясь даже, когда он, повернувшись к ней спиной, письма от жены читал. Хотела только, чтобы настоящая, не полевая, писала ему больше да ласковей, так как кто его знает, когда…

«Когда» наступило через два месяца и шестнадцать дней. Странной была смерть комполка, а кое-кто, шепотом, называл ее мистической.

В эту ночь полковник любил медсестру особенно пылко. В его мозгу с каждой секундой любви все отчетливее проступало желание, чтобы каким-то образом его тыловая жена растворилась в небытии, а походная стала настоящей.

Полковник был мужиком опытным, а потому сдержался от неспелых предложений, застонал, как будто ранили его, и на короткое время потерял над реальностью контроль.

А потом они спали на широком командирском топчане.

Ночью пару раз стрельнули из миномета немцы. Просто наобум, чтобы жизнь противнику медом не казалась. Заряды легли далеко от позиций, так что никто даже и не проснулся…

А утром она вышла из землянки в одной гимнастерке, сверкнула по всей позиции голыми ногами. Позвала ординарца, отрешенно жестом руки указала.

– Чего? – не понял пожилой старшина.

– Сюда, – проговорила она потусторонним голосом, так что старшине при солнечном свете стало жутко.

Полковник лежал на топчане с безмятежным лицом и, казалось, счастливо спал… Если бы не минометный снаряд, торчащий из груди. Он не разорвался, но, пробив полковнику грудную клетку, разворотил сердце. А без сердца какая жизнь!..

А потом саперов вызвали. А один из них ошибся, и разнесло всю землянку к едрене фене! И полковника разметало по деревьям, и троих саперов вместе с ним.

Всем полком ошметки снимали с веток.

А еще потом, когда останки захоронили, накрыв флагом, когда помянули крепко командира каждый стаканом спирта, несколько добровольцев за что-то долго били Гелю Лебеду. Особенно старался ординарец-старшина, вспоминая мистический страх…

Гелю после этого перевели в другой полк, а добровольцев-мужиков отправили на смерть в штрафбат…

Новым местом службы Гели оказалось какое-то секретное подразделение, и, прежде чем попасть в часть, она имела долгий разговор с особистом:

– Имя? Фамилия?

– Лебеда, Ангелина.

– Отца как звали?

Спрашивающий, казалось, даже не смотрел на нее. Уткнулся в бумаги, чиркая в них карандашиком галочки и плюсики.

– Андреем.

– Значит, А.А.?

– Что?

– Инициалы ваши – А.А.

– Так точно.

– В комсомол вступили в четырнадцать лет… Так… Общественную работу не вели… Хотя нет, в самодеятельности участвовали… Танцы… Орден Славы… А чего в партию не вступили?

Она пожала плечами.

– Вступайте! – посоветовал особист. – Тогда вас не будут бить ногами мужчины!.. Кстати, за что они вас?

В этот момент душа Гели наполнилась холодом, словно заморозка холодильника. Она смотрела на этого мужика, и словно тупели ее мозги.

– Вы не переживете войны, – сказала против воли.

Здесь особист посмотрел на нее внимательно.

– Я так понимаю, именно за это били…

Он вовсе не был напуган, вновь склонился над бумагами, старательно выписывал что-то уже ручкой.

Ей очень хотелось стать ему последней радостью, но особист вдруг признался с еле заметной нежностью в голосе, что у него молоденькая красавица жена, беременная, наверное, наследником.

Геля подумала, что она не одна такая на земле, дарящая любовь перед смертью. Входов в рай, как в муравейнике, великое множество. И это – хорошо…

– Вы – счастливый человек! – произнесла она, улыбнувшись так искренне, что даже особист с трудом выдержал могучее влечение к этой странной девушке.

Но он выдержал.

Выдал ей предписание, взяв суровую расписку, в которой говорилось: все, что она с этого дня узнает на новом месте службы, является государственной тайной, за разглашение которой ее неминуемо ждет высшая мера наказания – расстрел.

Прощаясь, он вышел из-за стола, оказавшись здоровенным мужчиной, на спине которого рос горб. Особист посмотрел ей в глаза, стараясь найти в них понимание, отчего он не на передовой, но девушка будто смотрела сквозь него, в какую-то неизвестную даль.

– Сколиоз, – зачем-то оправдался он, протянул руку и попрощался. – До свидания, Ангелина Андреевна!..

Через неделю Геля прибыла к месту прохождения новой службы.

Прежде ей никогда не приходилось бывать в Туле. Она проехала на легковушке через весь город, разрушенный до основания, и, высовывая то и дело голову из «эмки», спрашивала местных жителей:

– А где у вас можно самовар купить?

Она ни разу в жизни не пробовала самоварного чаю. А сейчас, будучи в Туле с карманными деньгами, захотела попробовать.

Прохожие смотрели на нее, как на чокнутую, а шофер неустанно ныл, что самовары только на барахолке, это в сторону. А ему приказали доставить ее как можно скорее в область. А туда, в деревню Жутки, переть и переть, так он до ночи не вернется в город.

В деревушку с гоголевским названием, подле которой располагалась новая Гелина часть, они попали под вечер.

Войсковое формирование было огорожено колючей проволокой, а по периметру сплошь солдаты с гавкающими собаками.

На КПП долго проверяли документы, а потом дежурный отвел ее в штаб.

Принимал ефрейтора Лебеду капитан по погонам, а вот на лычках отличительные знаки отсутствовали. К какому роду войск принадлежал офицер, понять было совершенно невозможно. На то она и секретность.

Здесь долго не рассусоливались.

Капитан запросто рассказал, что часть – радиолокационная, что ее задача отслеживать всевозможные радиосигналы противника. Часть не самостоятельная, а является приложением к другому формированию.

– Про ракетные батареи слышали?

Она кивнула.

– Вот мы их и бережем от противника… Радиолокация – знаете, что такое?

– Никак нет.

– По физике сколько в школе было?

– Пятерка.

– В школе такого предмета, как радиолокация, нет, – улыбнулся капитан. – Наука почти новая, секретная…

– А я зачем?

– Вы будете приставлены к главному.

Она не поняла.

– Будете обеспечивать его быт и здоровье, – пояснил капитан.

– Он что, болен?

– В бою, если что, вам придется спасать только его!.. Понимаете? Только его!.. Скольких вы там вытащили?

– Я что, одна такая на всю армию?

– Не знаю. Приказ.

– Поняла.

– Отлично… Вас проводят…

Главный появился только через два дня.

Она влюбилась в него тотчас, и, когда их представили, она поздоровалась не по форме – протянула ладошку для пожатия.

– Ефрейтор! – зарычал капитан. – Вы что!

А главный лишь улыбнулся и взял ее пальчики в свою мягкую сухую ладонь и пожал их несильно.

– Полковник Мовчанов. Илья Васильевич. Пойдемте пить чай?

Она готова была с первой секунды на все. Чего там чай пить!.. От его рукопожатия исходило тепло, никакого холода. Никакого!.. А значит, никакой смерти, и наконец ей природа подарила нормальное человеческое счастье!.. Верила, не верила…

Они пили чай со смородиновым листом, она смотрела на него во все глаза и слушала, как он ей докладывал, что совсем не кадровый военный по призванию, просто ученый, что ракетные установки сопровождает уже второй год…

– Мне сорок три года, – зачем-то сказал он, глядя ей прямо в глаза.

– А мне девятнадцать, – ответила Геля.

– Для вас я старик.

– У меня был мужчина старше вас.

– Разошлись?

– Нет, его убили…

– Война…

– Она…

– А у меня жена – почти ваша ровесница.

Ее тряхануло, словно она взялась за оголенные провода под током… Какая жена?..

– И дочка, – добавил он. – Крохотная, еще двух нет…

Она принялась любить его на расстоянии, сосчитав, что нельзя мужика, обреченного на жизнь, с женой разводить… Опыт невзаимности был для нее внове, но не приносил таких ужасных мучений, как ей думалось до войны.

Неразделенная любовь хоть и приносила страдания, но эти были наполнены странной сладостью. Геля впервые за долгое время имела возможность пожалеть себя, а не будущего мертвого солдата. Небо предоставило отпуск от тяжелых обязанностей, кто-то свыше разрешил ей поставить ненадолго свою ношу и выпрямиться. И она ходила пряменько, даже когда бой шел. Норовила все впереди Мовчанова шагать, сделавшись его щитом. А он раздражался от дел таких и кричал после:

– Вы, Лебеда, – не смейте! Я приказываю вам!

– А как эти штуки работают? – не слушала слов полковника Геля и показывала на крутящиеся локаторы.

– Вы понимаете… – Конечно, он был не военным, а ученым. – Вы понимаете, я был в лаборатории Архипа Люльки…

– Смешная фамилия.

– Очень!.. На самом деле, человек – кремень!.. Что я хотел сказать?.. Вам действительно интересно, как они работают?

– Мне нравится ваш голос…

В Мовчанове было наивности столько же, сколько и в малом ребенке, или в ученом, которым он и являлся.

– Хотите, я вам стихи почитаю?

И он читал ей между боев Есенина.

Она слушала.

А потом их как-то мигом одним потянуло друг к другу, так что они зубами стукнулись в поцелуе. Поцелуй с кровью продолжался почти вечность, такую недолгую…

Они любили радостно и празднично.

Ангелина впервые за долгое время была наполнена счастьем до краев и частенько плакала, так как счастье переливало через эти края, а он понимал, зачем эти слезы, и тоже капал своими мужскими глазами.

Она говорила ему, что впервые видит зеленые глаза, а он отвечал, что впервые целует такие алые губы… Она ему, что он самый сильный мужчина в мире, а он ей, что красивее ее, нежнее и прекрасней никого не встречал!.. Слов у них нарождалось великое множество…

Сопровождая ракетные установки, они двигались от города к городу, от одной ночи любви к другой. Стонали над головами снаряды «Катюш», и их тела вторили тем смертельным стонам. Пищала радиолокационная аппаратура, но они ее преступно не слышали, а когда как-то спохватились…

В общем, она осталась с двумя взводами автоматчиков и снайперов, пока ракетная батарея уходила. Осталась защищать не железо, а его.

Почти всех перестреляли немцы, выжили только шесть человек. Но батарея ушла…

В этом бою Лебеда впервые взяла в руки винтовку с оптическим прицелом… Вырвала из рук убитого.

Когда они догнали батарею, лейтенант Штреков докладывал начальству о небывалой меткости Ангелины Лебеды, уложившей до десяти немцев в одном бою.

– Это медсестра-то так стреляет? – удивился командир прикрытия майор Быстров, сам «Ворошиловский стрелок», снайпер каких поискать.

– Она, – подтвердил Штреков.

– Эта пигалица, которая физика доит?!

Лейтенант Штреков потупился.

– Отвлекает, сука, от боевых задач! Если что, нас с тобой расстреляют, глазом не моргнут!.. Еле ушли, падло!

Майор поглядел на красного физиономией лейтенанта Штрекова, решил, что от мороза.

– Сам решу проблему!..

Ближе к весне батарея оттянулась в тыл, дабы произвести необходимые ремонтные работы.

Маленький поселок Луч накрыло безвоенной ночью, и они впервые любили друг друга под звуки тишины. Было поначалу даже как-то не по себе без локационного писка и воя ракет, а потому приходилось сдерживать крики, дабы не разбудить кого-нибудь.

Наутро Геля проснулась от дверного скрипа и увидела подле кровати молодую красивую женщину с полными удивления глазами.

Мовчанов уже не спал, лежал тихо и смотрел на вошедшую.

– Прости, – вдруг произнес он.

Ангелина не поняла, к кому обращены эти его слова.

– Это ППЖ, – добавил полковник радиолокационных войск. И толкнул ее слегка в бок: – Иди-иди!..

В душе что-то хрустнуло.

Странно, еще недавно она была готова стать походной женой многим, но сейчас его слова казнили ее без предупреждения.

– Не уходите! – твердо сказала молодая женщина.

Здесь было попытался выскочить из кровати полковник, но она тихим, но властным голосом остановила его:

– Не надо движений!.. У Юли будет другой отец!

И вышла.

Он вскочил, в одном исподнем побежал следом, отсутствовал час, а потом вернулся с таким жалким видом, будто его из «катюши» вместо ракеты выпустили.

Долго сидел, уставившись в окно, а потом спросил:

– Как думаешь, простит?

– Нет, – ответила она.

Он завыл в рукав, но ей было его не жаль вовсе. Она вспомнила слова капитана про обеспечение быта и здоровья, а потому жарила яичницу совершенно спокойная, даже удовлетворенная, как человек, полностью выполнивший приказ.

– Ты-то меня не оставишь?

В его обращенных к ней глазах сконцентрировалось столько мольбы, как у старой псины перед последней дверью, в которую она еще не скреблась.

Геля не отвечала, почти не слыша его, даже не заметила, как он подошел к ней и взял за плечи.

Здесь ее шарахнуло невыносимым холодом. Трясло так, словно жидким азотом облили. Даже яичница перестала скворчать, мигом застыла.

«Не может быть! – кричало ее нутро. – Он же был теплым! Я не могла ошибиться!..»

Ее трясло и трясло.

Ему же показалось, что она так сильно переживает, а потому локаторщик обнимал ее все крепче.

– Простишь?

Яичница застыла, хотя в печи со всем жаром пылали сухие березовые поленья.

– Простишь?

– Я – твоя жена, – проговорила она покойно. – Походная…

– Ну, не обижайся, – попросил он, поцеловав в ухо. – Это же не по-настоящему… У меня же там ребенок…

Она обернулась и поцеловала его в губы.

Отпуск Гели Лебеды от дел Высоких окончился, и она приступила к своим, почти забытым, обязанностям…

А потом ее вызвал Быстров и обозвал швалью.

– Так тебя, кажется, называли?

Она кивнула.

Он напрямую предложил ей за перевод в школу снайперов вторую Славу.

– Оставь его.

Показал наградной лист.

– Вы же майор, – удивилась она. – Вы же не можете…

– Я все могу, я с Берией на прямом звонке!.. Иди думай…

Она ушла, уверенная, что выполнит свою миссию до конца. Она не бросит его, и тело ее, как и душа, будут в распоряжении Мовчанова до его смерти.

Человек полагает…

Мовчанова и Быстрова арестовали в тот же вечер.

Обоих избили при аресте с жестокостью, говорящей о том, что нечего жалеть свиней перед забоем.

Больше Геля его не видела.

Мовчанова расстреляли за шпионаж в пользу американцев. Быстрова за то, что проглядел шпиона…

Новый руководитель спецбатареи нашел на столе Быстрова представление Лебеды за мужество в бою к ордену Славы второй степени и отослал его по инстанциям. Также он прочитал рапорт ефрейтора Лебеды о переводе в школу снайперов, правда, без подписи, отпечатанный на машинке. Обрадовался, поскольку от старого состава необходимо было в таком деле избавляться… А здесь все само складывалось…

Вызвал Лебеду, показал рапорт:

– А где подпись?

Она расписалась.

– Его расстреляли?

По глазам нового начальства все поняла.

– Завтра отбывай к новому месту назначения.

– Есть, – ответила она.

Так Ангелина Лебеда стала снайпером.

5

После смерти капитана КГБ жизнь Юльки потекла по неизведанной части женского бытия, в котором было столько качественно нового, такой прорыв души и духа произошел в ней, что мозг просто заблокировал часть памяти, в которой хранилось о Платоне Антонове. Если Юлька и думала о мужчине, то только о целиннике Северцеве. Не чувственными были ее воспоминания, а слегка печальными, как об отце ребенка, который погиб… И не станет у мальчишки мужского идеала для подражания.

Зародышу, который уже достаточно освоился в материнском организме, было совершеннейшим образом наплевать на расстрелянного родителя. Бездарно проживший, бездарно канул в Лету…

Его клеточная структура продолжала делиться с бешеной скоростью, появились зачатки нервной системы, а мозговое вещество не уступало по объему рыбьему.

Он часто раздражался на свою мать, особенно когда она пыталась вести с ним диалог.

«Сладенький мой, – поглаживала Юлька свой живот, который, как казалось ей, растет не по дням, а по часам. – Ты вырастешь и станешь красивым офицером! Я буду гладить твою форму! У тебя на брюках всегда будет идеальная стрелка!..»

«Вот ведь глупая женщина! – злился он. – Кой черт пьет эти таблетки, выданные Равиковичем! Так бы я с помощью яда прикончил эти ее дурацкие бредни!.. Надо же, офицером меня видит! Какие-то фрейдистские аналогии. Гэбэшник ее пользовал, так теперь и чадо свое мнит агрессором!.. Дед был военным – расстреляли!.. Не буду офицером!»

«Может быть, тебя в балетную школу отдать? – представляла Юлька. – Как красиво на сцене Большого театра…»

«В нашей семье только педераста не хватало, – удрученный материнской глупостью, размышлял зародыш. – Кем быть?.. Самое время об этом размышлять, когда созвездию моих клеток уже три месяца! Именно сейчас нужно решить мою профессиональную принадлежность!.. Вот ведь двойственность какая! Обделил Господь Космос разумом, сделав к нему бездарное приложение, которое может мыслить».

Приложением зародыш считал весь мужской род.

Приложение всегда можно отбросить, как ненужную пачку вермишели, приложенную к баночке икры в продуктовом заказе!.. Сие более всего удручало плод. Осознание собственной ненужности не только Космосу, но и, следовательно, Господу делало деление его клеток абсолютно бессмысленным! Он по-прежнему думал о качественно другом сознании, которое бы определяло смысл…

В четыре месяца ее беременности зародыш даже попытался покончить с собой. Волевым усилием заставил свои клетки отказаться от получения кислорода, но хитрый гинеколог Равикович снабдил Юльку пилюлями с активным кислородом.

– Это чтобы гипоксии не было! – пояснил врач. – Чтобы ребеночку воздуха хватало!.. Кого ждем? – поинтересовался.

– Мальчика, – со стопроцентной уверенностью сообщила она.

Глядя на эту рыжую женщину с чистыми глазами, которые, казалось, только что промыли живой водой, Равикович ничуть не сомневался, что у пациентки произойдет особь мужеского пола. У таких Женщин с большой буквы пренатальное общение начинается чуть ли не с момента оплодотворения яйцеклетки. Они наверняка знают пол будущего отпрыска… Будь он помоложе, на пару голов выше, без своей Доры и мальчика Фимы, непременно бы женился на этой русской девочке… Гинеколог пофантазировал, но Дора и Фима были ему чрезвычайно дороги… Как там было написано на воротах Бухенвальда? «Jedem das Seine» Каждому – свое?.. «Пускай мне Дора с Фимой, чем прекрасная Юлия! Это – мое!.. Каждому еврею – по собственной газовой печке!» – почему-то подумал Равикович… Оба его дядьки были утоплены в общественном сортире Майданека. И Рафаил, и Зиновий являлись гениальными сифилидологами. Они первые и единственные в тридцать четвертом году вылечили у пациента вторую стадию сифилиса. Как это было выяснено? Очень просто. Пациент через год пришел к ним на прием, где у него вновь выявили первую стадию люэса…

«Но все-таки – какая прекрасная женщина!» – напоследок подумал Равикович, хотел было не брать с Юльки денег за прием, но, руководствуясь все теми же святыми понятиями Доры и Фимы, опустив глаза, принял десять рублей и поцеловал руку дающей…

Ее беременность протекала абсолютно счастливо. На работе все ладилось, она ела фрукты с рынка и дружила с Ксанкой, женщиной Чармена.

Компания часто собиралась в его квартире – с предметами антиквариата, причем не аж бы лишь бы, а тщательно подобранного, в восточном стиле. На резных, украшенных слоновой костью столиках стояли диковинные кофейники, из которых тоннами хлебала кофе Ксанка, с чудесных серебряных ваз свисали гроздья мясистого винограда, прозрачного в лучах солнца, так что можно было в каждой ягоде косточки посчитать. На стенах, полах, всюду в избытке имелись ковры, где-то украшенные коллекцией холодного оружия, а где-то висели старинные пистолеты.

Ксанка шептала, что из одного Пушкина жизни лишили, а из другого – Лермонтова.

– Что ты?! – всплескивала от исторического ужаса руками Юлька.

– Ага, – подтверждала подруга. – А вон той саблей Грибоедова зарубили!

– Не может быть! – потом спохватывалась, вспоминая истфак МГУ. – Грибоедов… Он же сам…

Ксанка хохотала баском, объясняя Чармену, что беременные женщины частенько глупеют.

Вместе смеялись, но не вместе пили вино. Юльке выжимали сок.

Потом она с восторгом смотрела за тем, как Чармен с Ксанкой целуются. Если бы она была циничной, то наверняка подумала, что так целуется селедка с верблюдом. Но в ее сердце место отводилось только для счастья, а потому они казались ей Тристаном и Изольдой.

Юлька так радовалась за свою подругу, что, когда Чармен сделал паузу между поцелуями, чтобы принести с кухни сочную баранину, она зашептала Ксанке искусительные слова, мол, почему бы и ей не понести в жизнь ребеночка. Чармен такой замечательный, столько мужественности в нем, а потому младенец получится восхитительный!..

Она не скоро заметила, что Ксанка вовсе не внимает ее словам, что радостное состояние духа покинуло душу подруги, а принесший с кухни пахучее мясо Чармен, хоть и продолжает улыбаться, но печальна его восточная улыбка…

Потом они срывали молодыми зубами мясо с бараньих ребрышек, Ксанка поднапилась, и веселое расположение духа вернулось к ней. Чармен хоть и пил много, оставался совершенно трезвым, лишь глаза его становились все более похожими на оливки в тумане.

Позже, когда Юлька выбралась из-за столика, чтобы посетить санузел, так он в этом доме назывался по причине полного совершенства, с биде, с ароматизированными палочками, медленно тлевшими, Чармен догнал ее и прошептал:

– Она не может…

– Что не может? – не поняла Юлька.

– Тихо! – попросил Чармен, приложив к губам палец с красивым кольцом, блеснувшим золотой ящеркой. – У нее не будет детей!

Он более ничего не говорил, прошел в комнату, а Юлька после посещения санузла нашла их вновь целующимися.

Ее организму не требовалось драмы, а потому она решила сильно не расстраиваться, уверенная, что такой человек, как Равикович, непременно поможет… Как это не будет детей!.. Разве такое может быть! Глупость!..

К седьмому месяцу ее живот стал огромен, как курган, в котором запрятаны сокровища, а потому Юльку едва ли не насильно спровадили в декрет. Она почти все время проводила в своей коммунальной комнате, ведя содержательные беседы с будущим сыном.

– Хорошо ли тебе в моих теплых водичках? – игриво интересовалась Юлька.

– Ага, – отвечал плод, сопровождая ответ ударом кулака изнутри. Он обрел конечности, шевелил головой и открывал глаза. – Как я не захлебнулся здесь только! Ничего не видно в твоих околоплодных водах!

– Потерпи, скоро ты родишься, и мы заживем с тобою счастливо!

– Ты не сможешь содержать меня так, как мне бы того хотелось.

– Я постараюсь.

– Мне жениться хочется…

– Уже?!

– Давно.

– На ком же?

– На тебе.

– Ты же мой сын! Фу-у! Это нельзя!

– Поэтому и хочется!

– Зачем тебе вообще жениться?

– Чтобы пытаться покорить Космос.

– Не понимаю…

– Еще бы…

– Хочешь быть космонавтом?

– Дура!

– Нельзя так про мать!

– Хочу быть ракетой!

– Живое существо не может стать… Хм… Зачем – ракетой?

– Ты все-таки – дура!

Она готова была признать, что дура. Конечно, ребенок должен быть умнее собственной матери, особенно если это мальчик. Ей было чуть обидно, что мальчик такой грубый. Еще не рожден, а ругается. Пашка, тот вовсе не ругался…

– Хочешь стать ракетой, стань ею!

– Первые умные слова.

– Спасибо… Куда ты полетишь?

– У каждого свой Космос.

– Ты ошибаешься. Космос один на всех. Это Юрий Гагарин проверил.

– Вот его-то космос меня меньше всех волнует!

— Он – Герой Советского Союза! Первый человек на Земле, побывавший в космосе!..

– Это – не Космос! Это – дырка! Герой, посетивший дырку!

Она испугалась, что он, нерожденный, уже диссидент! Что дальше?

– Так нельзя, мой дорогой! Он настоящий герой! И Титов!.. И…

– Они были не в космосе.

– Где же?

– В безвоздушном пространстве.

– А где же тогда космос?

– Ты не поймешь.

– Мне кажется, что ты злой мальчик!

– Все равно ты меня любишь.

– Конечно, – с умилением согласилась она. – Ведь ты – мой сыночек.

– Привязанность по родственным связям – ужасна! Я тоже так чувствую, по человеческому шаблону. Вот ты – дура, а я тоже тебя люблю…

Иногда ей казалось, что она сама придумывает диалоги с нерожденным сыном. Тогда она ехала к Равиковичу и разговаривала с ним на эту странную тему.

Гинеколог объяснял, что так и должно быть, что пренатальное общение – самое важное, что от этого зависят роды, легко ли, сложно ли они пройдут… Пессимистом или оптимистом выйдет ребеночек…

– Мне кажется, что я глупею, – призналась она.

– Все женщины на сносях – глупеют, – успокаивал Равикович. – Да-да… Когда Фима стучался в ворота жизни, то есть когда Дора была на сносях, у нее мозговая деятельность вовсе не осуществлялась. Все только на инстинктах. Более того, я вам расскажу. Когда Фима обрадовал мир своим появлением, Дора целых два года ни на кого, кроме мальчика, не обращала внимания. Она стала птенцом, который в свою очередь тоже выкармливает птенца. Мне в то время приходилось очень тяжело. Вы меня понимаете… Я в три раза больше работал и ужасно страдал! Признаюсь по секрету, я даже ревновал жену к собственному сыну!

Она после его слов подумала, что есть много положительного, что придется рожать без отца. Равикович совершенно ее успокоил, был отблагодарен красненькой и по-отечески приглашал заходить чаще, безо всякой медицины, прямо в гости, где он познакомит ее со своими дорогими.

– Какой Дора медовик печет! Вы сойдете с ума! Семислойный! Я целый день до того раскалываю чугунным утюгом грецкие орехи!

Она искренне обещала прийти, но, возвратившись домой, забывала обо всем на свете, ныряя в собственное пространство, в котором росло существо плоть от плоти ее.

– Опять горняк припрыгал! – предупредил плод.

– Пусть его, – отмахивалась она, совершенно равнодушная к чужому глазу. – Жалкий человек.

– Жалкий или его жалко? – пытался уточнить он.

– И жалкий, и жалко…

– Какой глаз противный!

– Тебе он не нравится?

– Я – ревную…

На следующий день она собралась с силами и посетила хозяйственный магазин, в котором приобрела новый «английский замок». Человек из ЖЭКа запросто переставил запоры, хотел было унести старый, но Юлька не отдала, даже в счет гонорара. Слесарь обиделся, но плод объявил, что на обиженных воду возят и много чего еще делают, а иногда и кладут!..

Когда до нее дошел смысл сказанного, лицо Юльки окрасилось медным цветом, ей показалось, что эти слова слесарь расслышал, а потому беременная женщина застыдилась и отдала мастеру замок, сохранив за собой старинный ключ.

– Мягкотелая ты!

– А ты – грубиян! – в сердцах сказала она громко. Продела в ключ цепочку и надела его на шею, как давно хотела. – Так нельзя с людьми по-хамски!

Слоновая Катя, сильно переживавшая соседкину беременность, часто слышала, как та разговаривает сама с собой, размышляла о том, что столкновение чужеродных плотей вот какие вещи выделывает, мозги бекренит, – не завидовала Юльке, а сопереживала…

Как-то Катька намазала на свежий черный хлеб масла, слегка посолила бутерброды и постучалась в Юлькину дверь.

Она открыла удивленная, стояла, поддерживая руками пузо, и смотрела на соседку по-детски, как на Юрия Никулина в цирке.

– На-ка, поешь! – протянула Слоновая Катя тарелку с хлебом. – Тебе есть надо, в масле витамины, а то неделями на кухне не появляешься!..

– Бери-бери! – подбодрил плод. Пошевелил всеми конечностями, уточняя: – Есть надо больше! Сколько влезет! Мне все на пользу!

Юлька проглотила все бутерброды на счет раз, и с этого дня до родов каждый вечер Слоновая Катя стучалась в дверь соседки, принося свой скромный дар будущему материнству – намасленный черный хлебушек…

Перед самыми родами Юлька все чаще забегала к Равиковичу узнать, не пора ли, не настал ли срок. Он успокаивал ее, говоря, что по первому случаю она всегда успеет в роддом, часов десять по первопутку женщины рожают.

– И вещички соберете, и такси вызовете, – умиротворял гинеколог. – И мне позвоните для успокоения!

– А вы что же, на родах не будете?

– Я, милая, гинеколог… А акушер – профессия другая…

Равикович загодя познакомил Юльку с акушеркой – простой задорной русской женщиной в вязаном берете, сообщившей, что за свою жизнь детишек перевытаскивала почти тысячу!

– Даже медальку мне дали! – сказала, улыбнувшись. – Та вы не боитесь! Все в лучшем виде случится! Как водичка отойдет, вот тута в дорожку и собирайтесь. У нас в Грауэрмана на вас карточка лежит…

И она успокоилась. Решила две недели до родов вовсе ничего не делать, лежать на спине да телик смотреть.

С ним она разговаривала уже за полночь, когда все программы заканчивались.

– Скоро увидимся, дорогой…

– Мне и здесь неплохо.

– А я соскучилась.

– Странная… Я никогда не буду ближе к тебе, чем сейчас.

– Мне обнять тебя хочется!.. Интересно, какие у тебя глазки?

– У меня что, зеркало, что ли, здесь?

– А волосики?.. Или ты лысенький?..

– Ага… Черные патлы до плеч!

– И пальчики, наверное, длинные…

– В ушах ковыряться! Ха!

– Ты подрастешь, и я тебе по попе надаю!

– Как же! Когда я подрасту, сам баб по заднице шлепать стану! Любите вы это!

В такие минуты она была уверена, что сама выдумывает диалоги с будущим ребенком. Ну, не может же он, в самом деле, быть таким охальником, еще не явленный на этот свет! Что же будет, когда он подрастет?..

– Нам не дано предугадать! – ответствовал он на такие отвлеченные размышления матери.

И то верно. Человек предполагает…

Никаких двух недель природа ей не дала.

Воды отошли в воскресенье утром, хотя Равикович по опыту обещал начало родовой деятельности к вечеру: «Рожают почти всегда ночами…»

Минут десять она стояла в нерешительности, думая, что просто не выдержал мочевой пузырь, только потом дошло, когда сын сообщил по-телеграфному кратко:

– Во́ды.

Она принялась собираться, совершенно не готовая, что сегодня станет матерью.

А где еще десять дней, обещанные доктором?

Попихала в сумочку пижаму да пару нижнего, пытаясь сфокусироваться, но этого как раз и не получалось.

Он помог ей.

– Позвони Равиковичу!

Она выбралась в коридор, доплелась, оставляя за собой мокрый след, до телефона.

Номер не отвечал, хотя она ждала долго, а потом перезванивала… Воскресенье…

– Катя! – призвала Юлька на помощь соседку. – Катя-я!

Но Слоновая Катя в это время торговала на рынке петрушку, кляня на чем свет стоит красавца грузина, уступающего с белозубой улыбкой молоденьким по гривеннику, а ей и пятака не спустил.

– Иды, бабка, иды! – спроваживал красавец ее беззлобно. – Мешаешь наблудать!

– Блудить ты сюда приехал! – вышла из себя Слоновая Катя, готовая к бою. – Ишь, «наблудать»! Я тебе наблюду!..

– И что ты злая такая! – обиделся красавец. – Одинокая, наверное. Возми зэлень, сколько хочэшь! Бесплатно!..

Она, конечно, отказываться не стала. Набрала полный мешочек. Хотела было мясистый помидор ухватить, но грузин шикнул, и старуха отчалила, довольная собой в крайней степени…

Испуганная Юлька обернулась в другую сторону и попросила:

– Сергей Сергеич!

Но и горняк в это время отсутствовал. На кафедре его познакомили с очкастой аспиранткой, и с раннего утра сия ученая пара каталась на лыжах по Сокольническому парку. Кушали беляши и целовались жирными губами.

Она вспомнила про Ксанку и набрала ее номер.

Юльке повезло.

Трубку взял Чармен, сообщивший, что жена на целый день нырнула в мир женской красоты. Это означало, что Ксанка у маникюрши, потом – педикюрша, бритье ног по французской методе, а в конце – парикмахер Владик, носящий для маскировки моржовые усищи, так как боялся загреметь в тюрьму по статье за гомосексуализм. Мастер был отменным, а потому ему сообразили фиктивную жену с экзотическим именем Крыся, для маскировки… С таким именем только с гомосексуалистом и жить, шутили за глаза…

– Рожаю, – почти пропищала она.

– Еду, – тотчас отозвался Чармен.

Он приехал очень скоро. Но к этому моменту она с трудом держала себя в руках. Почему-то страх овладел всем ее существом, руки и ноги были холодны, как у мертвой. Или зима виновата?..

Воскресенье – день чудесный. Выходной, а потому машин на дорогах – самая малость! Они домчались до Грауэрмана минут за десять. Она дольше шла от проезжей части до входа. Чармен улыбался, крепко держал Юльку за руку, ведя к дому, где детей на свет производят.

– Нету на вас карточки! – сообщили в регистратуре.

– Как нет? – удивилась она, ощущая, как мальчишечка толкается в ее тяжеленном брюхе. – Нам доктор Равикович обещал!

– Какой Равикович?! И доктора такого здесь нет!

– А акушерка?.. Как ее?..

Она не знала по имени, вспомнила только вязаный берет. Не понимала, что говорить дальше…

– Женщина рожает! – вступился Чармен. – Какая разница, где ее карточка! Потом найдете!

– Паспорт! – потребовала регистраторша.

Она дала.

– Не наш район!

– Как это не наш район! – возмутилась Юлька. – Доктор Равикович…

– Не наш доктор!

– Да вы что! – тихо, но страшно проговорил Чармен. – Вы советский роддом или!.. Клятва Гиппократа вам – ничто?

– Не имею права! – оправдалась регистраторша. – Да вы… Ее роддом неподалеку… На Никитском, возле улицы Станиславского… Три минуты… А у нас сейчас трое родов и один молодой акушер!..

Они поехали на Никитский. Ей становилось все страшнее, так что организм трясти начало. Она сидела на заднем сиденье «Победы», а потому не могла дотянуться, дотронуться до Чармена, в котором чувствовала спасение. Желала, чтобы он был ее спасителем.

На Никитском их встретили радушно. Сразу появился дежурный врач и спросил, какое у нее раскрытие? Она, конечно, о таком не ведала, а потому просто сказала, что воды отошли.

– Сколько времени назад?

– Два часа… Или три… Ой!..

– Вы не знаете? – обратился врач к Чармену.

– Нет.

– Не отец?

– Друг.

– Первые роды?

– Да! – ответили они хором.

– Тогда времени еще много. Пойдемте, я вас провожу в бокс.

– Все будет хорошо, – пообещал Чармен, улыбнувшись своей печальной улыбкой.

– Пока, – попрощалась она и посмотрела на Ксанкиного мужа с такой невыразимой тоской, будто прощалась с ним навсегда.

По пути к родильному отделению они сделали остановку. Врач указал роженице шкафчик, в который велел сложить все свое.

– Раздевайтесь.

Она, конечно же, не могла стесняться, так как первая схваточка напрягла все ее тело до металлической твердости. Она тягуче простонала, а врач посмотрел на часы.

Ее вещи так и остались лежать на полу. Потом их приберет роддомовская нянечка.

– Что же вы не побрились? – развел руками врач.

Странно, она совершенно не могла сфокусироваться на его лице.

– Мне через две недели обещали рожать! – ответила.

Ей выдали бритвенный станок, совсем не похожий на те, которыми брились ее мужчины. Этот был растрескавшийся, казалось, с революционных времен.

Роженицу уверили, что бритва в станке новая, и подтолкнули к душевой, где она скребла свое тело до девичьего состояния.

Потом, когда она, одетая в белый балахон с завязочками на спине, шагала к боксу, кто-то стянул с ее шеи ключ от старого квартирного замка.

От ужаса она закричала истошно:

– Отдайте ключ! Отдайте ключ!

Но здесь вторая схватка сдавила ей горло.

Кто-то невидимый сострил, что ключ, наверное, от сейфа, где деньги лежат!

– Или от небес! – подхватил второй.

Ее заставили забраться на гинекологическое кресло, ожегшее холодом спину и ягодицы. Потом она коротко почувствовала в себе пальцы врача.

– Четыре сантиметра, – объявил он кому-то.

Что четыре сантиметра? – быстро пронеслось в мозгу.

Ее сняли с кресла и уложили на широкую кровать.

– А как же рожать? – испугалась она.

– Часа через два… Позовем…

Она осталась одна, переживая каждые пятнадцать минут болевые корчи. Между ними она пыталась заговорить с ним. Просила ответить!.. Но он молчал.

Ему было вовсе не до нее.

Он испытывал состояние панического ужаса. Так чувствуют себя рыбы, из аквариума которых слили воду. К тому же материнская плоть почему-то то и дело сжималась, причиняя ему физические страдания. В его сформировавшемся мозгу вспыхивало электрическим разрядом слово – смерть. Он более не думал о переходе одного вида сознания в другое, просто его человеческое тело отчаянно старалось выжить в экстремальных условиях.

Она кричала, чтобы ей помогли. Вместе со своими воплями ей чудились еще десятки чужих истошных криков. Господи, ад какой-то!.. Потом она вспоминала, что находится в роддоме, и, видимо, кто-то еще в этот неурочный час в чудовищных муках производит на свет плоды любви или случайностей.

Потом появилась какая-то женщина со стертым лицом. Мягко, но вместе с тем твердо наставляла ее дышать, как собачка дышит… И показывала…

– У! У! У! – ротиком.

А здесь опять схватка… Ей просто мозги свело…

– У! У! У!

– Две минуточки, – констатировала акушерка. – Скоро и пойдем!

Он отчаянно боролся. Его физиономию сплющило о закрытые врата, невозможно было открыть глаз, а правая рука загнулась за спину и не ломалась только благодаря своей гуттаперчевости. А ее телеса все сжимались и сжимались, выдавливая разросшийся плод.

– Что же это происходит! – прокричал он ей.

Она не слышала даже его, так как сама орала во все горло.

– Не могу-у-у!!!

– Пойдем, милая…

Ее подняли и повели шаг за шагом. Она то и дело останавливалась, перестаивая уже двадцать пятую схватку, и дышала собачкой быстро-быстро.

– Я умираю! – вопил он. – Слышишь ты!

Она не слышала. Ей нужно было делать свое дело, а не разговоры разговаривать. Дышала, дышала!

Его череп сдавило, словно между двумя прессами.

Внезапно она закричала, что хочет в туалет.

– Не хочешь, – сказали ей. – Кажется!..

– Обгажусь вся!

Ее сняли с кресла и дали посидеть на фальшивом унитазе. Она тужилась, а его головку плющило, словно пельмень.

– Ты мною гадить собираешься! – озлился он сквозь боль. – Так вот ты какой. Космос!.. Тва-арь!..

Он напряг все силы и схватился свободной рукою за ее кишки.

Она, вновь усевшаяся в кресло, чуть было не лишилась сознания от боли.

– А кто ее наблюдал? – поинтересовался врач.

– Никто… Самотеком!

– Вот недоросли!

Схватки шли одна за другой. Началась активная родовая деятельность.

Она уже не кричала, а сипела облаявшейся до одурения псиной.

Он ненавидел ее! Сконцентрировался, превозмогая боль. Уперся, выгнулся и, закричав безмолвным ртом, перевернулся, словно космонавт при перегрузках в 9G. Он встал в ее животе во весь рост, выругался страшно и потерял сознание.

От внутренних пертурбаций, от удара под сердце она тоже лишилась чувств. Пока ее приводили в себя с помощью нашатыря, ее врата приоткрылись, и из них выскользнула ножка ребеночка.

Это событие привело врача в неописуемый ужас. Он не мог так ошибиться при осмотре! Ему положение плода представлялось совершенно правильным! Он ощущал пальцем головку ребенка отчетливо. Не мог же его палец перепутать голову с пяткой?!

– Не надо нашатырь! – закричал он. – Каталку! Маску!

Здесь все засуетились. Работали слаженно. На три-четыре переложили бессознанную роженицу на каталку и повезли ее к лифту экстренно, как только было возможно…

А потом операционная.

Она лишь на мгновение пришла в себя, прослушала слово «кесарево» и под общей анестезией отпустила свое сознание в неизведанное плавание…

Так захотел Господь, чтобы ее сознание более не вернулось в роскошное тело. Наркоз был противопоказан Юльке, как цианистый калий всему живому.

Ее реанимировали почти два часа, а она лежала после мук покойная и светлая ликом. Тело ее было вскрыто поперек, и после извлечения младенца из разверзнутой утробы даже легкий парок шел. Кто-то подумал про себя, что картина похожа на успокоившийся вулкан…

Впрочем, Юлька сделала свое дело.

Мальчишка, вытащенный из нее, после определенных манипуляций зажил человеческой жизнью и противу воли своей задышал. Весу в Юлькином сыне случилось без малого шесть кило, а росту малый оказался обыкновенного – пятьдесят сантиметров.

В роддоме недолго находились в шоке. Попривыкли ко всякому за годы. Надо было работать дальше, а в жизни чего только не случается. Вот только врачу, принимавшему роды, предстояло всю жизнь вспоминать эту нежданную смерть.

Тело роженицы отвезли в мертвецкую, а пока оно замерзало, занимались совершенно живым младенцем.

Против обыкновения младенец после извлечения из материнской утробы не заплакал, не опустошил мочевой пузырь, а лишь внимательно смотрел в глаза медсестры, которая нашла такое состояние ребенка ненормальным и шлепнула его пресильно по мягким местам.

Ему было больно, он хотел сказать гадость этой идиотке, но речевой аппарат еще не сформировался под его зрелые мысли, а потому изо рта вышел огромный слюнявый пузырь, который, лопнув, обдал лицо медички мокрым.

Она подумала, что горло ребенка забито слизью, потому новорожденный не орет, как положено, и засунула ему палец в рот почти до трахеи. Поворочала им, убеждаясь, что путь к легким чист.

Он и это выдержал.

Лишь когда она успокоилась, что жизни ребенка ничего не угрожает, и уложила младенца на животик, чтобы обтереть кожу от всякости и засыпать спинку тальком, тогда он отомстил. Выпустил из себя пожарной струей, что называется, первый детский стул. И попал… И все лицо ей уделал…

Медсестре даже показалось, что она услышала младенческий смех, но, будучи материалисткой, списала свои фантазии на усталость, а потому передала новоявленного миру сиротку другой сестре, сама же отправилась в ординаторскую проверить давление.

Его пеленали по рукам и ногам, словно в смирительную рубашку буйного шизофреника.

Как этим ублюдкам объяснить, что ему больно! Что кожа его физического существа еще не дозрела до стерильных накрахмаленных пеленок! Это как наждаком по голой заднице!.. Ведь до того он проживал девять месяцев в водной среде. Слезы так и рвались наружу, но он терпел, продолжая буравить взглядом всех, кто к нему подходил.

Но ему таки пришлось заплакать.

Когда врач, принимавший роды, пришел поглядеть на него, а заодно рассказать всем, что она умерла от непереносимости наркоза, от аллергии, оправдаться, так сказать, он понял, что речь идет о его матери.

– Этот мальчишка каким-то немыслимым образом перевернулся в животе! – докладывал врач. – Не мог же я перепутать головку с ножкой!

Все-то как раз считали, что он именно это и сделал – перепутал, прятали глаза, но сильно не винили его, так как не его ошибка погубила молодую мать, а наркоз всему виной!

И здесь новорожденный не выдержал. Заплакал, да так горько, что кто-то даже сказал:

– Будто понимает, что сиротой остался!

Он ли не понимал! Он ли не сознавал, что сиротство его столь огромно, что этим недоумкам никогда не уразуметь всей трагедии произошедшего! Он потерял свой Космос! Ему никогда не обрести его вновь! Он – главный сирота этой Вселенной!

Мальчишка плакал несколько часов кряду, пока ему не подмешали в бутылочку с донорским молоком что-то успокаивающее.

А потом кто-то вспомнил, что умершую женщину в роддом привез мужчина, а ему никто не сообщил факта.

Молчаливо определили в худые вестники «врача-убийцу».

В спину напомнили, как бы между прочим, что отец совсем не молод, какая драма!..

За время, в котором развернулась трагедия, в роддом успела приехать Ксанка, вся расфуфыренная, стриженная под мальчика, но все равно – селедка, правда, очень качественная! Она ожидала радостных сообщений, уложив голову на плечо Чармена.

Отчет о Юлькиной смерти занял всего две минуты.

Еще спустя шестьдесят секунд они решили, что усыновят мальчика.

– Ленечка, – произнесла Ксанка. – Леонид…

– Теперь у нас есть сын, – с печальной улыбкой проговорил Чармен.

В век материализма Юльку на третий день после кончины сожгли в Донском крематории. Народу было не так чтобы очень, но все же. Слоновая Катя долго целовала ее в лоб. Се-Се всхлипывал, а однокурсники тихонько плакали, примеривая на себя такую молодую смерть. И сотрудники по музыкальной редакции пришли проститься.

Даже майор Дронин стоял в церемониальном зале с гвоздичкой. Он был уверен, что ребеночек являлся антоновским отпрыском, а потому расположился неподалеку от гроба и размышлял о бренности всего живого.

Об умершей гражданке Ларцевой он знал не слишком много. Но в его знании содержалась главная информация – эта мертвая молодая женщина сама на своем веку схоронила трех мужчин. Трех!.. Как и от чего они отправились на тот свет, было совершенно неважным. Главное, все преставились во времена сожительства с нею… А майор Дронин мистики не любил. Ему совсем не было жаль усопшей гражданки Ларцевой…

Ксанке с Чарменом усыновить Леонида не дали.

Причин не объясняли, говорили лишь, что государство позаботится о сиротке. Государство – это вам не какая-нибудь семья, это – мощь!

К отказу в усыновлении приложил руку опять же майор Дронин. Ему до дрожи души не хотелось, чтобы сына офицера КГБ воспитывал цыган, которого органы тщетно пытались отловить на контрабанде предметами антиквариата.

Чавеллы поганые!..

Майор Дронин даже пытался собственноручно усыновить мальчика, убеждая в этом свое начальство.

– Внука Антоновой я воспитаю в лучших традициях потомственных разведчиков! Она же орденоносец! – Он вспомнил могучий облик нелегалки и добавил: – Какая женщина!..

Начальство было неглупым и мастерски посеяло в груди офицера сомнения, будто отец ребенка – Платон Антонов. Вероятность того, что зачал сиротку расстрелянный бандит Криницин-Северцев, куда как больше. Волос-то у мальчишки черный, а у Антонова…

– Вырастет у тебя преступничек!.. Ха-ха!..

Сошлись на государственном воспитании.

Уж как переживала Ксанка! Это был ее последний шанс заполучить ребеночка. Да еще звезды так сошлись, что почти родным мальчик оказался. Юлечкиным! Плакала почти месяц…

Роддом выдал им вещички покойницы, среди которых Ксанка обнаружила огромный ключ, на котором было выдавлено; ключъ, 1905 годъ.

Опять плакала. Решили более к Равиковичу не ходить…

А потом навестили ясли, в которые определили сироту.

Там Ксанке удалось убедить директоршу, что покойница мечтала назвать ребеночка Леонидом.

– А отца не знаете, как звали?

– Как же, – ответила, – знаю. Павлом. Павлом Северцевым.

Таким образом и произошел Леонид Павлович Северцев.

Ребенка не крестили, а предоставили младенческой душе возможность на самоопределение. Что душа и сделала по автоматическим настройкам.

К Москве неотвратимо приближалась весна 1964 года…

6

Старшина Хмуров и так-то глядел на военных баб косо, а тут еще девку в снайперы прислали. Да и девка какая-то странная – с потусторонним выражением лица. Глаза сквозь людей смотрят, губы сжаты в два червячка…

Она все торопила:

– Когда стрелять будем?

А он ей рассудительно:

– Успеем. Главное – теория.

Ангелина сидела на теоретических занятиях, и будто не было ее в классе.

Многие среди курсантов, как из молодых пацанов, так и зрелых мужчин, пытались волочиться за ней. Но навстречу напору получали полный злобы взгляд, словно выстрел – с такой степенью точности, что подкатывать к бабе вновь желание отбивало.

Ангелина даже имен своих сокашников по новой работе не знала. Какие-то фамилии бродили в голове, но с определенными лицами не ассоциировались. Только старшина Хмуров, который читал им по пять лекций в день да учил всем премудростям обращения с самозарядной винтовкой Токарева, вызывал в Лебеде некие чувства, сходные с родственными. Может быть, будь у нее дядя лет пятидесяти, столь же коренастый, с простыми мужицкими глазами, она бы к нему так же относилась. Хоть и со скрытым, но доверием.

– Лебеда! Не слушаешь? – каждое занятие спрашивал Хмуров, взбрасывая над правым глазом кустистую бровь. – И сам же отвечал: – Конечно, зачем нам!..

А потом, когда с теорией было совсем покончено, их повезли на полигон.

Начали со ста метров из положения лежа.

Надо сказать, что необстрелянных учеников не было. К Хмурову таких не определяли. Все курсанты были замечены в точности стрельбы при боевых действиях. Но лишь старшина знал, что у Лебеды десять загашенных в одном бою немцев, но тому не верил вовсе. Мало чего в рапорте напишут. Может, поерзала под кем надо!..

Приказал занять исходную позицию.

Все улеглись на еловый лапник и принялись настраивать оружие.

– Еще раз напоминаю, – предупредил старшина, – гляделки свои берегите, к прицелу не присасывайтесь! – Он прошелся вдоль исходной позиции. – Стрелять начинайте без команды. Каждый – десять выстрелов!

Уселся, закурил, задумался о чем-то. Под стрельбу своих подопечных мог бы даже задремать, если бы выстрелов по пятьдесят было.

Но «токаря» отщелкали свое скоро, он разрешил всем подняться и подождать в свободном режиме, пока будет произведен подсчет результатов.

Уже у пятой мишени сердце Хмурова билось радостно, так как вверенные ему курсанты оказались молодцами. Результат был выше среднего. А к десятой мишени, в которую девка метила, он добирался совершенно счастливый. Девять снайперов были готовы для работы уже сегодня.

К мишени Лебеды он подходил без особых надежд, хотя даже полное ее «молоко» не могло испортить общей картины. Десять процентов профнепригодных в таком деле – ерунда! Ничтожность, можно сказать!..

Хмуров вновь позволил себе закурить, вдохнул дым глубоко, до самого пупка, а потом сорвал бумажку с целью ефрейтора.

Глаза зрили, а голова отказывалась верить.

Девяносто восемь из ста… А кучность… Почти все десять в одну…

Дым пошел не тем горлом, и Хмуров долго кашлял, утирая табачные слезы.

«Случайность! – был уверен старшина. – И слепой единожды в жизни в десятку попадает!»

Но здесь, всеми мужскими причиндалами, Хмуров ощутил, что сам себя обманывает, боясь спугнуть то единственное чудо, выпадающее только раз на тысячу лучших снайперов!

Ему удалось сохранить равнодушное выражение лица, когда он распускал отстрелявшихся для чистки оружия. И лишь когда Лебеда направилась отдельно, в отличие от других, не поинтересовавшись результатом, он окрикнул ее негромко:

– Ефрейтор!.. Вы, Лебеда, вы! Останьтесь!..

Она вернулась, подошла к нему, и опять Хмуров при близости подивился ее бледному лицу с глазами, наполненными осенью.

– А вам неинтересен результат?

– Что, не попала?

– Попали.

– Не уложилась в норматив?

– Уложились.

– Тогда что?

«Вот ведь какая странная баба», – подумал старшина.

– Раньше стреляла?

– Стреляла.

– Где?

– Военная тайна…

Хмуров вспомнил туманный рапорт об убиенных фрицах. Далее расспрашивать не стал.

– А с двухсот сможешь?..

– Где это? – Она поглядела вдаль, словно искала горизонт.

– А вон бугор, где елки стоят…

– Могу попробовать.

– А ты попробуй!

– Попробую…

– Попробуй-попробуй!..

Он уже бежал к бугру с чистыми листами мишеней и все приговаривал: «Попробуй, давай!»… Хитрый старшина был. Бугор метров за триста пятьдесят навален. Пусть постреляет баба! Нам жалко, что ли!.. Патроны имеем. Чего-чего, а этого добра достаточно. Это не сто, триста пятьдесят!..

Возвратился взмыленный, как конь старый с колхозного поля. Дышал, словно марафон сбегал.

– Ложись, – предложил он.

Получилось двусмысленно. Но ни он, ни она этой двусмысленности не ощутили, зато собравшиеся вокруг снайперы заржали.

– А можно, товарищ старшина, и я с ней? – схохмил кто-то.

– Лечь-то ты ляжешь, – ответил вскользь Хмуров. – Встанешь ли!.. Свободны все, мать вашу! – заорал. – До обеда свободны! – Когда они остались один на один, старшина присел рядом с нею на корточки и тихонечко стал приговаривать: – Как я учил, поправочку на ветер… Так… Дальность обманчивой может быть… Природа склонна к оптической лжи… Обманчива мать…

Геля не слушала его, пальцы сами делали все, что надо, как будто она всю жизнь из винтовки стреляла.

– Ну, огонь, – тихонько разрешил Хмуров.

Старшина прикрыл глаза, прослушивая размеренные выстрелы «токаря», словно меломан редкую пластинку..

– Пять, шесть, – шептал, наслаждаясь эхом выстрелов. – Восемь…

Она закончила свои десять и еще долго лежала на лапнике, ожидая разрешения старшины встать. Ей было хорошо замереть без действия, лежать так просто под большим небом.

Придя в себя, Хмуров вновь побежал к бугорку, подпрыгивая на ухабах козликом.

Она впервые после смерти Мовчанова улыбнулась вослед дядьке. Поняла, что улыбнулась, а потому вспомнила полковника-локаторщика, а потом полковника Чудова, за ними лейтенанта Володечку, пахнущего «Шипром», и, конечно, Костика… прислонилась щекой к прикладу винтовки и опять смотрела куда-то сквозь все пространства…

Обратно Хмуров шел степенно, неся лист с пробитой мишенью на вытянутой руке. Его походка какому-нибудь психологу показалась бы очень важной, словно человек только что клад нашел.

Такого психолога старшина бы послал изучать бараньи мозги, так как клад по сравнению с тем, что он обрел, стал бы сущей безделицей.

Девяносто восемь из ста, и все в касание! – пела душа.

– Да ты знаешь, кто ты?! – Всем его существом завладел пафос гениального учителя перед еще более гениальным учеником.

– Знаю, – ответила Ангелина, с удовольствием вдыхая в себя запах остывающих гильз. – Знаю, я – шваль!

Потом Хмуров докладывал начальству о самородке Лебеде, объясняя профессионалам, что за всю свою жизнь не встречал подобного таланта.

– Бриллиант! – кричал он.

– Спокойно! – одергивал начшколы. – Не про Ойстраха говоришь.

– Дайте мне этого Ойстраха, и я посмотрю, как он с трехсот пятидесяти при боковом ветре да девяносто восемь!

– Ойстраха тебе не дадим! Он на всю Россию один!

– А с пятисот оба глаза немцу рисованному повыбила, в рот пулю засунула, в сердце тройку воткнула, еще двумя – яйца отстрелила!.. Как вам?!!

– А десятым?.. – ужаснулся начшколы.

– Да в лобешник, Прокопыч!

«Прокопыч» – было уже серьезно! В истинном экстазе пребывал старшина. Да и так уже было понятно, что дело серьезное!

«Откуда она взялась?» – мучил голову вопросом начшколы. Пытался разузнать, намекнули однозначно – не лезь! Здесь еще Слава второй степени пришла… А у него на кителе только дырки на случай да знаки отличия… Может, эта Лебеда – спортсменка?..

Старшина словно мысли его подслушал и при следующей беседе рассказал. Эротично так поведал…

– Пальчик я ее проверял. Мягонький, даже мозолька натерлась. И щечка ровненькая, с пушинкой… Истинный талант! Первородный!..

– Девственный, – уточнил начшколы. – Остальных что, отпускаем?

– А чего, – развел руками Хмуров, – парни отличные! Завтра готовы в бой. Для прикрытия лучше и не мечтай!.. Выжал из них все способности…

– А Лебеда?

– Мне надо с ней еще! Поработаю, потружусь, подшлифую…

– Секреты мастерства передашь?

– Это как водится! – пообещал старшина.

Прокопыч благословил, но до поры до времени о Лебеде выше не докладывал. Хотел увериться в неслучайности результатов. Так часто бывает, знал по опыту начшколы снайперов, – новичок может месяц показывать высший результат, а потом наступает момент, когда все ломается, глаз косеет, рука кривеет, и бывший вундеркинд всю оставшуюся жизнь стреляет в «молоко». Руководя областным ОСОАВИАХИМом до войны, он навидался всякого, а потому не спешил. Даже вручение ордена ей попридержал.

Хмурову Прокопыч позволил делать с Лебедой все, что старшина сочтет нужным. Безо всякого режима. Кому этот режим, на фиг, нужен, если она в школе одна! А если дело выгорит и из девчонки получится элита, они все на том поимеют!..

До самой осени, через березовую весну и полынное лето, старшина Хмуров работал с Ангелиной Лебедой.

Передал девке все тонкости снайперского искусства, а она их приняла, да такое ощущение сложилось у Хмурова, будто ефрейтор уже родилась с профессиональными повадками снайпера. Хватала науку на лету.

Он научил ее стрелять с корточек. Причем заставлял сидеть в позе зэка по шесть часов не шелохнувшись, лишь тогда пускал зеркальцем солнечный зайчик. Хорошо зеркальце к палке привязывал, а то бы без рук остался…

Хмуров обучил ее лазить по деревьям дикой кошкой и спать на ветвях змеей.

– Подушка твоя – приклад! Оптический прицел – батька, а ствол винтовки – мать родная! – повторял старшина.

Она улыбалась ему, чувствовал, была благодарна за науки, но души своей и странички не открыла. Хмуров был жалостливым мужиком, одновременно с этим понятия имел. Не хочет человек открываться, дело его. Видать, произошло у этой Лебеды в жизни всякое… Ну что ж, улыбается – уже празднично!

Так бок о бок они прожили полгода, и наступило время экзамена.

Лебеда о том не знала, все зашифровано было. А Хмурова обещали расстрелять по-честному, если проговорится.

Ангелину среди ночи подняли, велели приготовиться в пять минут, погрузили в кузов полуторки и отвезли километров за двадцать.

Задание было поставлено туманно. Ожидать в точке «А» противника. Откуда ждать его появления, указано точно не было. Угол обнаружения врага шестьдесят градусов.

В тот момент в школу приехал генерал-майор со Звездой Героя на груди.

Накрыли стол и даже Хмурова позвали.

Часа два молча пили спирт, закусывая солеными огурцами да вареной картошкой. Потом разговаривать стали.

– Так хороша? – спросил генерал-майор.

– Чудо как! – подтвердил начшколы. – Выдающаяся!..

– А ты как считаешь, старшина?

– Ойстраху сто очков вперед даст!

– Какому Ойстраху? – не понял генерал-майор.

– Стрелку лучшему, – уточнил старшина.

Командование пожало плечами, такого снайпера не припоминая.

Прокопыч погрозил Хмурову кулаком, а тот не понял за что.

– Хмурая только девка, – жалеючи проговорил старшина. – Неразговорчивая!

– Товарищ генерал-майор! – засмеялся начшколы. – Фамилия старшины – Хмуров!

– И что?

– А то, что он говорит, что девка хмурая! Фамилию, что ли, свою дать хочет ей?.. Ха-ха!

Про себя генерал подумал, что у тыловиков во время войны мозги ржавеют. А чувство юмора какое-то бабье. Вслух сказал:

– Стрелять будет с девятисот!

Начшколы поперхнулся огурцом и долго кашлял туберкулезником. Про себя в короткое время решил, что со школы снимут уже завтра, там фронт. Не пули боялся, а своего цистита хронического…

– Да как же это! – развел руками Хмуров. – Да я сам далее шестисот пятидесяти не накрывал!

– А нам другие не нужны! Других – навалом!

Генерал-майор заблестел глазами, превращая свое лицо героя в монументальное, ливанул из бутылки в стакан спирта и без приглашения к тосту компании выпил.

– За Победу!

Начшколы постарался догнать героя, да вновь поперхнулся, впрочем, не спиртом, а настигшей его перспективой.

– За Победу!

Старшина Хмуров лишь кивнул. Бледный лицом – окрасился в тон стены.

– А выстрел сделает в шесть пятнадцать утра, – добавил генерал-майор, утирая хмельной пот со лба.

– Ночью!!! – воскликнул Хмуров.

– Не ночью, а утром, – уточнил герой.

– П…ец! – расслабился в голос Прокопыч.

– Цель будет видна лишь шесть секунд.

Здесь всех накрыло по полной. Начшколы даже тихонечко запел «степь да степь кругом», а старшина жалел ефрейтора Лебеду, словно дитя свое, оставленное ночью в лесу на съедение волкам. Сдерживал слезки.

Когда светало, лишь он один, Хмуров, не спал. Сидел за столом, уложив голову на согнутые в локтях руки. Тосковал мужик.

Генерал храпел по-генеральски, а начшколы вторил ему чуть менее значительно.

Заорали петухи, предупреждая куриные гаремы, что самцы в полной боевой готовности, сейчас поклюют пшена и свои обязанности выполнят играючи…

Дверь в кабинет начшколы открылась с грохотом, так что генерал проснулся тотчас, а товарищ с циститом, открыв глаза, подумал, что бомбят.

На пороге кабинета, с ППШ на мощной груди, расставив ноги, стоял двухметрового роста капитан. Лицо – красное, а глаза – голубые. Монументальному герою – монументальный адъютант.

Через две секунды генерал-майор уже мог воспринимать информацию.

– И?.. – таким его вопрос был.

Капитан кивнул.

Таким был его ответ.

Генерал-майор немедленно поднялся из-за стола. С грохотом повалилась на пол посуда, но он не обращал внимания на такие мелочи, за грудки поднял начшколы и жирно поцеловал того в губы.

– Не забуду! – Затем герой сжал в объятиях старшину Хмурова, так что кости у того затрещали. – Спасибо, мужик!

Здесь все поняли, что задание выполнено.

Начшколы заулыбался во все окна, а старшина Хмуров с трудом сдерживал теперь уже слезы счастья.

Подумать только! С девятисот, на заре!.. – ликовала душа.

– А знаете, – молвил генерал, – знаете, эта Лебеда уже стольких мужиков своих на войне схоронила. ППЖ была…

– Так вручать орден? – проговорился начшколы.

– А что, еще не вручили?! – грозно рыкнул генерал-майор, но тотчас расслабился. – Сейчас оно более кстати будет… Тащи орден!

Начшколы в похмелье поймал равновесие и качнулся к письменному столу.

– Да здесь он!

– Неслыхало! – позвал герой.

– Я, товарищ генерал-майор! – отозвался красавец-адъютант.

– Где баба? Фу-ты!.. Где боец Лебеда?

– В полуторке ждет, – ответил капитан.

– Зови сюда!

– Есть!

Неслыхало отбыл, а генерал тем временем капнул в стакан спирту. Капля была здоровенная, грамм на сто, да и генерал был не слабым. Выпил махом, даже не задохнулся. Зажал в кулак огромный огурец и с хрустом откусил половину. Подмигнул старшине и порадовал в голос:

– Тебе, Хмуров, отныне со звездочкой на погонах ходить!

– Служу Советскому Союзу!

– Служи, – благословил генерал. – А тебе… – Он оборотился к начшколы, держащему в руке коробочку с орденом. – Ты, майор, снайпер?

– Так точно… Бывший…

– Бывших не бывает. Хочешь в дело?

– Непригоден я больше, – с грустью сообщил начшколы.

– Чего это? Здоров, как кабан!

Здесь бывший старшина, а теперь младший лейтенант дозволил добраться до уха генерала и зашептал в дырочку объяснение, что начшколы в сорок первом пролежал в поединке с немцем двое суток на льду недвижимым. Сейчас нездоров. Подморозился…

– Завалил?

– Так точно.

– Так вот, товарищ подполковник, – продолжил свое обращение к начшколы генерал.

– Майор, – уточнил подмороженный.

– Плохо слышите, товарищ подполковник?

– Служу Советскому Союзу!

– Служи и побольше мне таких снайперов воспитывай! Понял?

– Так точно!

В кабинете начшколы было много радости. Даже Неслыхало улыбался, когда прибыл, игриво придерживая за талию Лебеду.

А генерал-майор был приятно удивлен внешностью снайпера. Он даже не по-командному, а по-отечески, голосом не военным, а мирным поздравил Ангелину с выполнением задания, и она ответила гражданкой:

– Спасибо.

– Здесь вот орденок твой отыскался, – задушевно сообщил герой. Выдернул из рук начшколы коробочку, раскрыл ее и неторопливо так стал привешивать орден к девушке, свободными пальцами щупая упругость ее груди.

А в сердце Ангелины так и брызнуло холодом, ледяными иглами.

Опять.

– А где же первая Слава? Почему не носишь?

Она пожала плечами – скромная, вновь призванная небесами к странной миссии.

– Ты носи, – убеждал генерал. – Тебе Родина Славу поет, так ты прими ее, не обижай Родину! – Наконец ему удалось прикрепить орден к гимнастерке, генерал пожал девушке руку и сообщил присутствующим: – Так вот, товарищи офицеры… Забираю от вас ефрейтора Лебеду… Дело вы свое сделали на отлично, теперь и мне надо поработать!..

Собрались в пять минут. Капитан Неслыхало забрался в кузов полуторки, а генерал-майор с Ангелиной тронулись в путь на трофейном «Мерседесе».

Начшколы в полном счастье махал вослед ладошкой, а бывший старшина Хмуров, словно осиротел в мгновение, казалось, меньше ростом даже стал. Скукожился и поник плечами… Знал, что никогда больше не увидит своей лучшей ученицы. Сердце опустело, словно фляга из-под спирта, а как и чем его наполнять теперь?..

В глубочайшей тоске Хмуров неделю провалялся на прокисшей койке до прибытия новобранцев, поглядел на ихние мужские ряшки и решил писать рапорт об отправке на фронт…

Чего тянуть?.. Уже в машине она стала его фронтовой женой. Генерал был мужиком лихим, шофера не стеснялся, стянул с бабы юбку с исподним в одно движение и насладился дальней дорогою…

А потом, когда прибыли на место, герой уже с расстановочкой, не торопясь, овладел Ангелининым телом в генеральском постоялом доме, на медвежьей шкуре.

Он пользовался ею с достаточной степенью нежности, с удовольствием разглядывал в процессе всякие закоулки женского тела. Иной раз с силой сжимал крепкую грудь, так что она вскрикивала, а в другое время нежно дышал ей горячим в пахнущие хвоей волосы.

Хороши мужики на войне!

Она ничему не противилась. Все прихоти генеральские исполняла, только когда испивала его соки, то просила после рюмку коньяка.

– Тебе что, так неприятно? – с обидой в голосе спрашивал герой.

Вот вопрос так вопрос…

Она бы могла правду сказать, что ощущение от сглатывания такое, будто кусок льда в кишки падает, но отвечала ложью:

– Я люблю коньяк.

Он ей наливал армянский, а потом опять любил, слишком много, даже для себя. Хотел уяснить, нравится ли этой бабе лично он или ей все равно с кем! А может быть, сексуально-голодная?.. Ответа не находил, ночью же думал о тех мужиках, которых она схоронила.

«Буду ли я очередным?» – обдавало внутренности легким ужасом.

Но герой на то и герой, чтобы бояться, как все, но уметь справиться со своими страхами, победив их в коротком сражении, мгновенным усилием воли.

И в этом случае генерал поступил так же. Будем живы – не помрем!..

Неделю он не отпускал ее от себя, а потом позвонили генералы позначительней и поинтересовались, куда запропастился талант?

– В наличии, – с грустью сообщил герой.

Его вызвали на совещание особой секретности, в котором определили план по уничтожению некоего лица.

– Пусть вылетает завтра.

– Какую информацию ей можно дать?

– Все в общих чертах, – предложил руководитель операции. – Выдайте маскировочный комплект и пусть физиономию по фотографии изучает. Предупредите, что попадет в обстановку, непривычную для себя.

– Хорошо, – кивнул генерал-майор.

– И вот еще что, – добавил руководитель. – Если что-нибудь не так пойдет, наш человек все подчистит… У нее сейчас нет месячных?

– Нет, – автоматом ответил генерал-майор.

Мужчины были умными и поинтересовались:

– Ваши личные отношения не помешают, надеемся?

– Если что не так, она сама себя… Женщина такая…

Она выслушала предстоящее задание спокойно, как будто провела сотню подобных операций.

С семисот – не с тысячи!.. Попадет!.. А на самолете полетать всегда хотелось…

Этой ночью герой любил Ангелинино тело с особым чувством. Так, словно с завтрашнего дня вся эта сексуальная радость перейдет в чужие руки, пальцы которых будут ласкать ее интимное, как он ласкал или лучше… Или ее голову разнесет выстрелом в случае неудачи!..

Он на мгновение представил вылет пули из ствола, и сам тотчас разрядился, заскрипев зубами от невыносимого наслаждения.

Ее тело свело судорогой, втекшей внутрь Арктикой, а ему показалось, что наконец он добился от нее синхрона. Захолонуло сердце чувство счастья, смешанное с болью души. Такого коктейля у офицера еще не наблюдалось в жизни… Он вспомнил своих предшественников и сознался себе, что теперь понимает и древних египетских мужиков, которые отдавали жизнь только за одну ночь с бабой. Важно, какая баба!

– Клеопатра… – прошептал он высокопарно.

Но она уже спала в его объятиях совсем не Клеопатрой, а Ангелиной Лебедой, снайпером Божьей милостью, русской бабой, с непростой небесной нагрузкой для своего тела и бесконечной души.

Самолет взлетел ночью. Сопровождающим был какой-то косоглазый национал с пергаментным лицом, как будто желтухой болел. Он не представился, разговоры не вел, а лишь время от времени поглядывал на часы.

Ей тоже не было интереса приставать к незнакомцу с какими-либо вопросами. Считала себя на серьезной службе.

Ангелина совсем не думала о выполнении предстоящего задания. Она ни о чем не думала, слушала гул самолетный моторов и пыталась что-нибудь разглядеть в ночные иллюминаторы. Ничего, только редкие всполохи молний. Она впервые видела молнии под ногами, а не над головой… Коротко в мозгу всплыл образ генерала, но не удержался в мысли герой, развалился на тысячу осколков, как в детском калейдоскопе… А вот лицо локаторщика Мовчанова представилось ей надолго, почти до конца полета. Почему так?.. Она не отвечала себе на вопросы, уже давно покорившись судьбе, чувствуя всеми глубинами организма, что все, происходящее с ней, определено, незачем тратить силы, чтобы плыть против течения, если потоком выносит ее на берег, на котором нужно остаться…

Когда закончился четвертый час полета, а солнце ворвалось в салон самолета, ослепляя своей почти интимной близостью, косоглазый заговорил:

– Вы можете сделать два выстрела. На большее времени не хватит… Есть вопросы?

– Вы сопровождающий?

– Я – инструктор. Сопровождающий ожидает на месте.

– Куда мы летим?

– Это одна из ближневосточных стран. Какая, вам знать не надо.

– Там что, много песка? – поинтересовалась Лебеда.

– Вы догадливы.

– Нетрудно. Особенно когда масккомплект желтого цвета.

Косоглазый одобрительно кивнул.

– Можете переодеваться. Мы садимся через двадцать пять минут.

– Есть.

Она быстро развязала тесемки рюкзака, вытащила комбинезон, разложила его на металлическом полу. Быстро скинула свою одежду, не обращая на инструктора никакого внимания.

– Там жарко. Очень жарко.

Она, уже наполовину влезшая в маскхалат, выскользнула из него, стянула военные штаны и свитер, оставшись в белье. Прокомментировала:

– Трусы и лифчик оставлю. Свободная грудь может помешать во время выстрела.

Косоглазый равнодушно пожал плечами.

Когда она оделась, он спросил:

– Вам выдали очки?

– Да.

– Лучше надеть их и не снимать до самого выстрела. Может случиться ветер, и песок попадет в глаза… Понимаете?..

Она кивнула.

В очках было неудобно, и она до посадки сдвинула их на лоб. Чувствовала себя мотоциклистом.

– Вы – казах? – спросила.

– Киргиз, – ответил инструктор.

Его вопрос не удивил.

Она подумала, что такого национала вообще ничего не может удивить.

– Я – гражданин СССР.

– Обратно меня повезете вы?

– Если полетите…

Из уст другого она бы восприняла эту фразу как шутку, но киргиз, похоже, даже не знал, что такое юмор. Из этой ситуации Ангелина сделала вывод, что может случиться всякое, тогда ее тело просто закопают в песке. Зачем рисковать, чтобы вывозить на самолете труп. Сочла такое решение целесообразным.

Самолет пошел на посадку, и косоглазый прокричал сквозь рев моторов:

– Очки надевайте!

Она кивнула.

От воздушных ям ее немного укачало, и, выйдя из самолета, вдохнув раскаленный воздух до краев, она отвернулась, наклонилась и, сунув два пальца в рот, освободила желудок.

Киргиз за всем внимательно наблюдал и, когда она закончила, взял ее за руку и повернул на девяносто градусов.

Перед ее лицом оказалась совершенно коричневая, шоколадная физиономия в красном тюрбане с черными глазами, белки которых были смешаны, казалось, с кровью.

– Ваш напарник, – представил персонажа из «Тысячи и одной ночи» киргиз. – Мы зовем его Иваном.

Она удивилась и представилась сама:

– Геля.

– Его имя вы все равно не запомните. Впрочем, как и он ваше. Да и незачем. Он по-русски почти не говорит.

Еще раз удивилась.

– Иван доставит вас до места и покажет точку… А теперь грузите инструмент.

Инструментом называли ее родной «токарь», завернутый в ватное одеяло, так что винтовка казалась бесформенной поклажей. Но «токарь» – не инструмент, а часть души.

Шоколадный человек с русским именем Иван, свернув губы трубочкой, что-то мелодично просвистел в сторону.

Из-за авиационного ангара появился мальчик с лицом цвета какао. В белом платье, с тюрбаном на голове, он был уменьшенной копией напарника. Тащил за собой двух ослов или мулов, Ангелина слабо разбиралась в зоологии.

«Сын», – подумала она про мальчика.

Пока киргиз с напарником прилаживали к седлу животного инструмент, Ангелина всматривалась в глаза подростка, такие же черные, как у отца. Она почему-то была рада, что у ребенка белки глаз еще с нежным голубым отливом, что кровь пока не смешалась с небесными цветами.

– Пора, – сообщил киргиз.

– Да-да, – кивнула она.

Напарник что-то по-птичьи сказал мальчику, и тот, задрав белое платье до колен, побежал быстро в сторону ангара.

– Через сутки я улечу, – предупредил киргиз.

Она вновь кивнула.

Не попрощалась, пошла рядом с ослом, ведя того под уздцы, точно так, как это делал араб Иван.

«Поклажи всего-то два рюкзака и винтовка, – подумала Геля. – А животные только демаскируют…»

После часа ходьбы по осыпающемуся песку она думала по-другому.

Иван что-то сказал, указывая на седло.

Облизав губы, она села на осла и, покачиваясь, продолжила путь. Через полчаса и араб Иван воспользовался могучей спиной ослика.

Солнце вскипятило ее мозги, несмотря на желтую косынку, завязанную под подбородком на два крепких узла. Из-под мотоциклетных очков лил пот, а запотевшие стекла искажали мир до неузнаваемости. Она потеряла счет времени, ее тело то становилось мокрым, то высыхало в мгновение, заставляя кожу зудеть, как будто на ней завелись паразиты.

– Два тсаса итем, – донеслось до нее.

Ей казалось, что она вечность пересекает на спине осла.

«Ага! – почему-то обрадовалась она. – Говорит все же!»

– Как тебя зовут? – спросила.

Ответа не последовало.

Она переспросила.

Молчание.

Поняла, что не ответит.

Потом она почувствовала, как горят огнем ее ляжки. Натерла боками осла… Становилось все больнее, но физическое страдание заставляло мозг осознавать реальность.

Потом она услышала.

– Три тсаса итем.

«Сколько сейчас времени?» – подумала она и посмотрела на часы. Сквозь запотевшие стекла ей удалось лишь определить сектор на циферблате, напрягала глаза, чтобы увидеть, где большая стрелка, а где маленькая… Потом вдруг поняла, что время на часах родное, чрезвычайно далекое, а здесь, вероятно, другой часовой пояс, арабский…

Ее ослик вдруг стал спотыкаться, и она решила, что он не предназначен для обратного пути. Ослик в одну сторону. Это означало, что она тоже должна погибнуть… Может быть, ей так кажется от жары. Ослик отдохнет и…

– Стесь, – услышала она голос Ивана.

Открыла глаза и увидела, как шоколадный человек вдруг стал необычайно подвижным – быстро стащил поклажу со своего осла, надел на его морду большой мешок, затем двумя веревками связал животному задние ноги, с силой дернул за них, укладывая живой транспорт на песок.

Она тупо смотрела на происходящее, пока Иван не подошел и не хлопнул ладонью по ее бедру.

Неожиданно в мозгах наступило полное прояснение. Она вспомнила, зачем здесь, слезла с осла, сама отвязала винтовку, взяв ее на руки, словно младенца.

С ее ослом Иван произвел те же манипуляции, что и со своим. Через минуту животные лежали рядом, казались мертвыми, лишь иногда дергали связанными ногами в конвульсиях, будто подыхали.

Он махнул рукой, призывая девушку за собой. Сам полез на бархан, да так ловко, что показался обезьяной – быстро-быстро перебирал ногами по осыпающемуся песку. Впрочем, до верхушки не добрался, прилепился телом к песку, жестами призывая Ангелину последовать за ним.

У нее так ловко не получилось, да и натертые ляжки жгло нестерпимо, тем не менее она добралась до араба Ивана, обнаружив на высоте поднятой руки изготовленную лежку.

Осторожно вползла в углубление, втянула за собой винтовку. Что делать дальше, она знала сама, поэтому араб за ней не полез, оставаясь прилепленным к песку, как муха к липкой ленте.

Лежка была выстелена потертым ковром, в углу раскопки стояли металлический кувшин с водой и футляр с цейсовским биноклем.

Первым делом она щелкнула никелированными затворами и достала окуляры. Высовывала из лежки голову медленно, словно кобра, готовящаяся к атаке, или перископ подлодки. Если кто-то наблюдает за барханами, то ее вряд ли заметят. Даже бинокль был песочного цвета.

Внизу оказалось нечто вроде заброшенного оазиса. Несколько построек, между которыми росли пальмы. Геля видела такие в Ботаническом саду.

Казалось, оазис был пуст от людей и животных. Стояла тишина, только ветер гонял струйки песка.

Она знала, что все может оказаться напрасным, но также ощущала наверняка, что противник опытен и даже в таком Богом забытом месте стережет свою жизнь аккуратно.

Она сняла мотоциклетные очки и с минуту чувствовала себя ослепленной, будто ей в глаза расплавленного золота налили.

Пришла в себя быстро и вновь уставилась в бинокль, сантиметр за сантиметром оглядывая периметр.

Никого…

Она попила воды – теплой, с металлическим привкусом. Потом опять смотрела…

Время для нее остановилось… Так всегда, когда приходило время работать, она проглатывала его огромными, но вместе с тем незаметными порциями. Лебеда – лошадь Мюнхгаузена…

Геля забыла и про араба, и про весь мир. Теперь, когда она расчехлила своего родного «токаря» и наблюдала сквозь линзы оптического прицела, целым миром для нее стал этот заброшенный оазис…

Она даже не заметила, как из-под камешка выскользнула крохотная ящерка, которая, подняв одну лапку, застыла, глядя на человека. Ящерка была из чистого золота, хотя здесь, в пустыне, все казалось золотым… Она, наглядевшись на человека, вдруг быстро-быстро побежала по песку, запрыгнула на локоть Гелиной руки, взбежала к плечу, затем скользнула под защитного цвета платок, пробралась сквозь слипшиеся волосы, нырнула в ухо, помчалась по слуховому проходу, обогнула барабанную перепонку, достигнув оболочки мозга. В сером веществе человека ящерка сделала длинный проход к основанию черепа, дошла до гипоталамуса и коротко укусила плоть…

Наконец Геля увидела.

Профиль был почти родным, так он отлично отпечатался в ее сознании… Красивое мужское лицо, с белой, несмотря на палящее солнце, кожей… От лица исходила прохлада, так Геле казалось с расстояния. Но то был холод, разбавленный пустынным зноем… Она посчитала… Получилось более тысячи ста метров… Не испугалась, так как знала наверняка, что попадет. Недаром чувствовала прохладу… Мгновенная острая боль уколом пронзила мозг, впрочем, она ее почти не почувствовала, погруженная в дело…

А ящерка выскользнула тем временем из уха человека и, спрыгнув с плеча, побежала по песку с бешеной скоростью… Она пересекла пустыню, оббежала стороною несколько городов, пересекла на корабле море, а потом попалась в руки какому-то удачливому биологу, который погрузил ее тело в спирт, описав ящерицу как новый вид, назвав его – «Золотая ящерица Микелопулоуса». Микелопулоус – это фамилия того биолога была…

А потом Геля нежно нажала на спусковой крючок.

Пуля летела целую вечность. Зрачки жертвы за время ее полета успели двинуться и почти сфокусировались на дальнее расстояние. Вполне могли бы разглядеть блеск Гелиных глаз.

Пуля попала в бледный рот объекта, а вышла через затылок…

Девушка дождалась, пока исчезнет прохлада, только тогда стала спешно собираться. Замотала в одеяло «токаря», хотела было натянуть мотоциклетные очки, но сообразила, что больше они ей не нужны. Выкатилась с лежки и, как с ледяной горки, съехала по песку прямо под ноги Ивану. Шоколадное лицо араба выражало беспокойство. Он держал одной рукой обоих ослов, а в другой сжимал кривой нож с лезвием черной стали.

«Не верит, что я попала», – подумала Геля, а вслух сказала матерно:

– П…ец!

Выражение лица у араба изменилось. Казалось, он понял, что имела в виду неверная, кивнул в сторону освобожденных от неволи ослов, готовых отправиться в обратный путь.

И здесь началось…

Их пытались накрыть минометным огнем… Ей казалось, что от грохота взрывов взорвется голова. И рот, и глаза мгновенно заполнились песком. Она потеряла ориентацию, но вместе с тем страха не испытывала, стояла во весь рост. Заранее же знала, что может не вернуться.

Выручил араб Иван.

Он дернул ее на себя, обхватил за талию, взвалил на плечо ковром и побежал.

Она пыталась что-то говорить сквозь грохот взрывающихся снарядов, но рот был забит песком… Решила расслабить тело, вдруг вспомнив, что мужчины какой-то народности именно так переносят с места на место своих жен. Итальянцы?.. Или африканцы?.. Не помнила…

А он все бежал…

А она все пыталась вспомнить что-то, пока не поняла, что грохот взрывов стих.

«Зулусы», – вспомнила.

Потом он положил ее, почти бросил.

Она не могла открыть глаз, наполненных песком. Через мгновение почувствовала теплую тугую струю на своем лице, которая промыла глазницы. Увидела, откуда эта струя происходит. Хотела было дотянуться до «токаря», но его не оказалось. Тотчас вскочила на ноги и заорала:

– Где «токарь»?!! «Токарь» где, я тебя спрашиваю?!!

– «Токарь» – нет… – качнулся в сторону араб. – Сломал бомба…

Лучше бы ей в живот выстрелили. Ноги Ангелины подкосились, и она рухнула в песок.

– А ослики?

– Мясо…

Араб указал пальцем на восток и слабым голосом произнес:

– Туда бегать!..

После этого он осел на землю, пару раз моргнул глазами с окровавленными белками, затем закрыл их и умер. Прямо сидя умер. Шоколад его лица вдруг побледнел, затем превратился почти в белый.

Она один раз ела белый шоколад, купленный в Елисеевском магазине.

Только сейчас Геля обнаружила, что весь ее комбинезон пропитан кровью.

Несколько осколков попали арабу в спину и все в область сердца угодили.

«Как он нес меня? – удивлялась она. – Откуда в нем столько волшебной силы и ради чего погиб этот человек, оставив сиротой сына?..»

Она выдохнула носом и побежала на восток, пытаясь вспомнить, учила ли в школе что-нибудь про арабскую коммунистическую партию… Память на святое не отзывалась, зато она вспомнила про мертвого «токаря».

Слезы ручьями катились из ее глаз, будто она дитя родное потеряла.

Потом солнце сделало свое дело, и Геля бежала по скользкому песку с выключенным мозгом.

Сколько она так бежала, одному Богу или Аллаху известно.

Сильные ноги несли ее сильное тело через ночь, а звезды, горящие почти над самой землей, освещали этот ночной бег. Луна, совсем не похожая на русскую, покусанная, будто круг арабской лепешки, кроваво отражала другую сторону земли, охваченную Второй мировой войной…

А потом утро…

Киргиз на всякий случай в последний раз глянул в иллюминатор и увидел ее.

Она бежала, казалось, не видя самолета, не слыша его ревущих моторов.

Ей эта машина была вовсе не нужна. Душа несла ее на собственных крыльях к родной земле. И выглядел этот бег столь красивым, столь слаженно все было в женщине, что киргиз забыл и о войне, и о себе, и, в общем, обо всем на свете. Он опомнился лишь тогда, когда Геля почти исчезла из виду, закричал во все горло пилоту:

– Глуши моторы!!!

Выскочил из самолета, не дожидаясь лестницы, и погнался за нею, как будто в доисторические времена спешил добывать жену…

Но она была более длиннонога, да к тому же вработалась в ритм Отечества, а потому инструктору пришлось вытащить из кобуры пистолет и вогнать всю обойму в небосвод.

Она упала почти мертвая…

Он нес ее на руках бережно, хоть сердце национала стучало восторженно, пытаясь его заставить запеть горлом шаманскую песню.

Как она дошла?! Как сориентировалась?!

А после шаманской песни в его голове зазвучал гимн Великой страны, способной разродиться такой могучей бабой!..

Пока самолет раскатывался на взлет, киргиз совал ей под нос нашатырный спирт. Она морщилась, а значит, была жива…

На оставленной неродной земле стоял возле ангара мальчик в белом тюрбане. Он растерянно улыбался, глядя на взлетающий самолет…

До конца жизни, до последней ее секунды он будет уверен, что в стальной птице русские увезли его отца в свою страну…

Когда в штабе все подтвердилось, Гелино лицо целовали все главные генералы.

Ее хотели представить к званию Героя, но потом решили по-другому. Добавить третью Славу, чтобы полной кавалершей была. Единицы таких кавалерш на все фронта!..

Самое интересное, что уже через месяц после выполнения Лебедой задания ее генерал-майор скончался совсем не по-военному, отравившись грибным супом. Видать, поганку съел… Всякая смерть у героя случается…

Геля за войну постреляла еще вдоволь и ППЖ послужила многим смертникам, а потом каким-то удивительным образом вышла замуж за странного солдата, который ее очень любил, но спал с женщиной крайне редко, объясняя, что верующий, что в тело женское входит лишь для того, чтобы зачать в нем ребенка…

Она была не против детишек, тем более что война вскоре закончилась, и сердце тяготело к мирной жизни.

Но что-то либо в ее организме не складывалось, либо у него вера неправильная была, только ребенка так в ихней жизни и не получилось.

Когда странный солдат умирал в шестьдесят первом году, то на смертном одре признался жене, что у него еще одна супруга была, а может, еще и живет в столице неподалеку, которую он оставил ради Ангелины.

– А как ее звали? – зачем-то спросила Лебеда.

– Екатерина, – ответил солдат и отбыл в солдатский рай, оставив на земле после себя лишь короткую память.

Более Ангелина Лебеда замуж не выходила.

7

Первые семь месяцев своей жизни Леонид Павлович Северцев прожил в яслях для детей-сирот, и не сказать, что этот отрезок времени получился для младенца счастливым освоением детства.

Поначалу, когда его только разместили в палате на пятнадцать новорожденных сирот, галдящих непрестанно, испражняющихся автоматически и желающих жрать двадцать четыре часа в сутки, Леонид только и мог, что испытывать нечеловеческое раздражение. После относительной тишины в материнской утробе, возможности управлять ее организмом и, главное, думать над бренностью существования, когда ему того захочется, младенец в одночасье лишился всех привилегий, став частью коллектива, по закону которого волей-неволей приходилось существовать.

Маленький Леонид так же, как и остальные пупсы, испражнялся помимо своей воли, мучился от постоянного чувства голода и, как ни сдерживал себя волево, орал во все горло.

«Почему я ору? – размышлял Леонид, когда наступали редкие минуты физиологической удовлетворенности. – Потому что совершенно омерзительно не иметь возможности управлять фекальным сбросом и мочиться по собственному желанию! А нервная система так разболтана, что истерические крики не поддаются контролю».

Конечно, он знал, что пройдет время, его плоть повзрослеет, и все наладится… Но как прожить эти времена, полные унижения и стыда!..

Он ненавидел воспитательницу Вальку, которая подмывала его, точно ощипанную курицу, перед тем как забросить в кастрюлю с кипятком – небрежно, словно не видела в нем мужчины, относилась к его достоинству, будто его не выросло вовсе, частенько холодной водой проделывала процедуры… И эта ненавистная присыпка!.. Вот чего она не жалела!.. Корова безмозглая!..

По лицу Леонида катились крупные, вовсе не младенческие слезы.

Потом Валька упеленывала его таким образом, что невозможно было пошевелить не только рукой-ногой, но, чтобы не задохнуться, приходилось напрягать мускулы шеи и поворочать головкой, дабы в этом кульке образовать себе жизненное пространство.

Он не жил, а выживал!

Почему эта Валька не заглянет в его глаза?.. Не остановится на его, Леонидовом, полном осмысленности взгляде?.. Что ж ему так не везет с тупыми бабами!.. Одна, чей Космос он должен был покорять всю свою жизнь, бросила его по-подлому, отправившись исследовать другую форму сознания, вторая, похожая на квашеную капусту, унижает его и физически, и морально, не понимая мужского предназначения и сущности отличия от женского!.. А еще эти, маленькие, так называемые товарищи по несчастью, у которых мозг ровненький, серенький, как бумага для подтирки в общественных туалетах, мешают, гаденыши, ему существовать своими бесконечными телесными надобностями…

Особенно мучительным для Леонида был процесс кормления. Из бутылочки, с мерзкой, резинового вкуса соской. С вечно неправильно проделанной в ней дыркой. То слишком маленькая, то, наоборот, вот-вот захлебнешься молоком!.. И самое главное – вкус этого молока! Вкус молока – чужой матери! Ничего ужасней этого не может быть во всех формах сознания!.. Это – вкус потери! Каждая кормежка – слезы младенца, потерявшего мать! Сосешь мертвую, неинформативную гадость!..

«Лучше что-нибудь искусственное! – пытался внушить силой мысли Леонид Вальке. – Намешай что-нибудь, идиотка!.. Хотя бы корову притащи, все лучше!»

Но Валька была не способна воспринять мысленный призыв, и все совала ему розовую резину в рот, а он сжимал беззубые челюсти, противясь неестественному проникновению.

Валька считалась достаточной профессионалкой, а потому легко преодолевала протест младенца нажатием двух пальцев на его щеки, принуждая рот открыться.

Леонид мысленно обещал себе, что, как только вырастет, таким же образом снасильничает над ней. Причем он объяснит, за что мстит!.. Какое все-таки животное – эта Валька!..

Безусловно, он знал русский язык, но вот сказать на нем, что хотел, не мог. Понимал, что это речевой аппарат недосформировался… Когда же, когда!!!

Правда, один раз получилось.

Это произошло, когда Валька уже совершенно непозволительно глумилась над его беззащитным тельцем. Посчитала, что у него непроходимость желудка и всунула в заднепроходное отверстие клизму. Он что было силы сжимал крохотные ягодички, но хитрая баба густо смазала резиновый прибор вазелином и таки добилась своего.

Он посчитал, что над его мужским естеством попросту надругались.

Кровь прилила к головке младенца, он засучил ножками, открыл ротик, словно собирался заголосить на весь мир, но всю эту огромную потенцию Леонид Павлович Северцев употребил в одно слово.

– Дура! – произнесло трехмесячное существо.

Это слово произошло так отчетливо, троекратно усиленное кафельной плиткой пеленальной комнаты, что Валька чуть было не выронила из рук ребенка. Она, конечно, удержала пацанчика, но все же он слегка ударился головкой о край чугунной раковины. Хотел было выругаться матерно, но голосовые связки и так устали от непосильного труда. Тогда Леонид попросту заорал, обливаясь слезами беспомощности и великой обиды.

– Это ты сказал? – вопрошала Валька, вытаращив глаза, словно в одночасье пораженная базедовой болезнью.

Леонид не отвечал на ее вопрос, продолжая криком оповещать мир, что удар младенческой головкой о чугун – это больно…

Валентина – женщина неполных двадцати трех лет, работающая в сиротских яслях после окончания ПТУ, считала себя опытной ухажеркой за брошенными младенцами, так как трудилась на одном месте уже четвертый год. Валентина считала, что не только набор профессиональных качеств делает воспитателя хорошим воспитателем, наиважнейшее – любовь к ребенку и способность выделять из своей души частицы материнского, такого необходимого, нематериального, чего жизнь лишила этих невинных крохотулей.

В ПТУ, конечно, такому не учили, но настоящей женщине и не требовалось этого преподавать, могучий инстинкт подсказывал, что нужно делать и когда.

Более опытные нянечки советовали ей меньше вкладывать в младенческие сердечки настоящего чувства, так как, когда появятся свои дети, то именно они будут обворованы в эмоциональном плане.

– Человеческое сердце, – поясняла директор яслей Будёна Матвеевна Чигирь. – Человеческое сердце – отнюдь не бездонная бочка любви! В нем, в этом сосуде жизни, все строго дозировано! И не стоит расплескивать самое главное на все что ни попадя.

«Ни попадя» – были эти самые детишки-сиротки, коих в государственных яслях насчитывалось шестьдесят три головки. Сорок девочкиных и двадцать три мальчишеских.

– Эти сироты, – продолжала образовывать персонал Будёна Матвеевна. – Эти брошенки судьбы – есть отпрыски пьянчуг, уголовных элементов, сифилитиков и т. д. А вы им свою любовь!

– Не все же, наверное? – вопрошала Валентина. – Есть же дети погибших в автокатастрофах, умерших при родах… Сколько на свете несчастий!

– Не все, конечно, – соглашалась директор. – А вы знаете, кто чей?

Здесь весь персонал опускал головы.

– И я про это же! Самое главное – ровное отношение ко всем без исключений! Никого не выделяя, никому не давая больше положенного!

В основной массе своей Будёну Матвеевну персонал слушал добросовестно, но особо добросовестно наставлений не исполнял почти никто, слава богу. Всё же жалели малышей женщины. Тридцатилетняя директриса детей сама не имела, попала на работу в сиротский дом не по призванию, а по велению комсомола.

Комсомол сказал: «Иди, Будёна, воспитывай!» И она пошла.

Сама Чигирь чувствовала обиду на союз молодежи за то, что не оценил он ее способностей на всесоюзном уровне, опустив руководить локальным районным объектом. Но Будёна была истинной комсомолкой, боролась с обидой, пытаясь ее искоренить в себе и тем самым доказать комсомолу и партии, что она достойна творить великие дела. Политически окрашенная женщина даже замуж не выходила, дабы иметь сосредоточение на деле, которым занималась без должной любви, но с истинным рвением. Конечно, ночами она поскуливала от накатывающих образов микеланджеловского Давида и роденовских парных скульптур, но довольствовалась своими руками да парниковыми огурцами, и то только летом, что касается овоща… Ее время придет позже, когда партия предложит ей свой билет, оценив по достоинству жертвенность Будёниного сердца!..

Почти все в яслях знали, что именем Будёна Чигирь отец наградил ее в честь Буденного. Вероятно, родитель мечтал о мальчике, но случилась девка, вот батя и напряг свой поэтический дар. Переложил фамилию конника на бабий именной лад.

Может быть, за то и расстреляли Чигиря – кто знает! Но что во всех анкетах Будёна с четырнадцати лет писала, что отца не имеет, это – факт.

А еще у Будёны росли над тонкой верхней губкой усики – черненькие, подходящие какому-нибудь молодому корнету из прошлого.

– Это от неутоления! – комментировали вполголоса сотрудницы яслей, у которых имелись мужья, выполняющие супружеский долг с нужной регулярностью.

Здесь за Будёну вступалась Валентина, рассказывая, что у нее тоже мужа нет, пока. И это ровным счетом ничего не значит!

– И у тебя усы вырастут, – предупреждали бабы.

– Да хоть борода! – не обижалась молодая.

Будёна свои усы не любила. Поначалу пыталась регулярно их сбривать, затем запудривая кожу. Но со временем волоски стали пробиваться более широким фронтом, пугая перспективой стать точно такими же, как и у персонажа, в чью честь она была названа. Бриться женщина бросила и решила осветлять поросль с помощью перекиси водорода. Получилась вовсе странная картина. Женщина с седыми усами…

Набралась Будёна мужества и бросила думать об усах. Растут себе и растут! Говорила всем, что армянка! И замуж выйдет только за армянина. Но потомки Давида Сасунского жили по большей степени в Армении, а в Москве их было немногочисленно. Либо на рынках торговали, либо высокие посты в государстве занимали. На рынке не возьмешь, а до государственных мужей не дорастешь!.. Потому – руки и огурцы…

Валентина вовсе не была похожа на квашеную капусту, как то определил Леонид.

Молодая женщина приходилась многим мужчинам по нраву. Особенно когда самцы узнавали, что она не крашеная блондинка, а истинно натуральная.

«И за что им более по нраву блондинки? – удивлялась Валентина. – Разве обустройство брюнеток другое? В толк не могу взять – почему?..»

Она, конечно, в свои годы не болела девственностью. У нее имелись постоянные мужчины, так как физиология требовала своего, да и душа просила защиты. Она не была распутной, их имелось всего двое, Кеша и Геша, но ни один, ни второй не удовлетворял ее полноценно, так, чтобы духовно и телесно. А вот оба, приходящих поочередно, когда Валентина их складывала в воображении, если бы их слить во единый организм… Вот тогда бы…

Но мама всегда ей говорила – «если бы да кабы, во рту выросли грибы!».

Валентина старательно вела свою личную жизнь, скрывая интимное наглухо, даже от подруг. И конечно, ухажеры и не ведали друг о друге, считая себя уникальными объектами ее любви.

Работала Валентина обычно в дневную смену, так что ночи, такие важные для молодых людей, у нее были полностью свободными. Одна ночь для Кеши, другая – для Геши.

Но случалось ей подменять в ночную смену кого-нибудь из захворавших нянечек. Тогда она, согнувшись, нога на ногу, сидела в коридорчике и читала какую-нибудь книжечку романтического содержания.

Почти все детишки спали крепенько, а оттого Валентина погружалась в чужие поэтические миры с головой, будто ныряла в морскую пучину. Любовь дореволюционная разжигала ее воображение, но в особенности из иностранной жизни любопытно было. Иногда эротично, но непонятно… Временами она забывала вынырнуть из чужой любовной истории и засыпала согбенно на стульчике, смотря во снах недочитанное продолжение.

Но с некоторых пор, если быть точнее, месяца четыре назад, в яслях произошло пополнение в лице новорожденного младенца по имени Леонид.

Мальчишка на вид был совершенно обычным, но характер свой заявил с самого начала. Все ему не нравилось в этом мире, а оттого он так часто орал, что выводил из себя почти весь персонал. Мальчишка просыпался ночами по пять раз и тотчас оповещал луну и звезды истошным криком, таким, что будил не только поселенцев яслей, но и, похоже, жителей окрестных домов.

– Замешайте в питание димедрол! – предложила Будёна Матвеевна как-то на производственном совещании. – Заснет как миленький! Видать, рожден от психических! Дальше посмотрим, а если что, переведем в специализированные ясли!

Валентина считала Будёну хоть и несчастной женщиной, но такие директорские размышления и указания поражали своей враждебной глупостью. Сама она не революционеркой рождена была, даже бунтаркой не воспиталась, старалась мягкой дипломатией все решать, а потому предлагала не спешить со снотворным, обещая, что постарается привести младенца в нормальное здоровье иными методами.

– Может, у него с животиком проблемы? – высказывала предположение Валентина. – Газики… Я ему клизмочки поставлю!..

– Ну, дерзай, – милостиво соглашалась Будёна. – У нас как раз Зыкина в декрет пошла. Она в декрет пошла, а ты в ночную походишь!

Сама напросилась, слегка корила себя Валентина. Как же теперь личная жизнь?

Но женщина долго не расстраивалась, рассудив, что интимная жизнь может случаться и днем. В этом даже есть своя прелесть!.. А мальчишечку надо выручать!

Как-то само собой вышло, что она стала называть своего подшефного истерика Ленчиком. Нравилось ей такое ласкательное от Леонида. Что-то разбойничье в этом – Ленчик!

– Ну что ты плачешь, Ленчик? – обращалась она к мальчишке с улыбкой.

«Оттого, что ты дышишь на меня мерзкой котлетой из столовой!» – пытался ответить Леонид, но получалось у него только – «Гы-ы!».

Валентину удивляли его глазенки – такие умные, столько глубины в них виделось бездонной, какое-то великое знание в них чудилось, и казалось, встреться ей мужчина с подобным взглядом, влюбилась бы без оглядки.

Но надо было признать очевидное, что почти все новорожденные дети, даже идиоты, обладали таким взглядом, как будто имели полное знание о мире. А может статься, и имели, но к моменту появления первого зуба знания сии стирались начисто…

– Кажется это, – говорили опытные нянечки. – Они видят-то еще плохо! А соображалка вовсе не включена!

– Да-да, – соглашалась Валентина.

Когда Ленчик, проснувшись ночью, начинал кричать, она спешила к нему, брала на руки, пытаясь укачать, но он обычно не спешил униматься, сучил ногами и старался заехать своей крохотной ступней ей в физиономию.

«И чего трясет меня, как умалишенная! – злился Леонид. – В космонавты готовит, что ли! Сейчас стошнит от этой тряски! Ишь, капуста цветная!»

Он не унимался, захлебываясь в рыданиях ей назло. Выводил рулады ора на немыслимые регистры. Тогда она укладывала подшефного на пеленальный столик и пыталась делать ему массаж животика по кругу, приговаривая:

– Сейчас газики отойдут, и наш Ленчик заснет!

Леонид действительно выдавал из кишечника порцию газов. Делал это старательно, по-взрослому.

Валентина убеждалась, что у ребенка не в порядке с кишками, крепит его, а потому старалась сделать все, чтобы облегчить детские страдания. Даже клизмочку ставила.

На десятую ночную смену Валентина решила, что устала чрезвычайно, так как услышала из младенческих уст отчетливое: «Дура!»

Даже спросила у Ленчика:

– Это ты сказал? – Затем посмеялась собственной глупости. – Ты бы спал лучше! – уговаривала она. – А то тебя димедролом накормят!.. Будёна, она такая – что решит, то сделает!

Услышав про димедрол, Леонид тотчас успокоился. Только снотворного ему не хватало. Наркоманить с пеленок!..

Он затих, просто лежал на руках у Валентины, смотрел на нее во все глаза, обдумывая свое несветлое будущее. Ничего радостного в нем Леонид Павлович Северцев не угадывал.

Она вдруг поймала себя на том, что заснула. Клюнула носом, а оттого проснулась. Открыла глаза, а он смотрит на нее, да так пронзительно, что Валентине стало не по себе.

«Устала, – решила она. – С непривычки».

Поднялась со стула, направилась в душевую, чтобы под прохладными струями воды взбодриться и доработать до утра бдительно.

Спеленатый в куль, положенный на стул, он смотрел на воспитательницу, как она под душем крутится. Какие у Вальки достойные формы, отмечал Леонид, чувствуя, как что-то в его организме начинает работать плохо, да что плохо – так отвратительно, что дышать легкими почти нет возможности!

А когда Леонид сфокусировал свое зрение на Валькиной груди, сердце его зашлось, будто вместо этого самого сердца в груди зажил барабан, на котором сейчас исполняли виртуозную дробь!

«Ну, вот сейчас я перейду в другую форму сознания, – был убежден младенец. – Ну и прекрасно! Чего-чего, а в этом мире счастья точно нет! Нет, и не будет! Одни мучения!!!»

А потом она вновь взяла его на руки, такая теплая, пахнущая простеньким мылом и чем-то еще.

Он прижался к ней, вдыхая часто, а потом вцепился беззубым ртом в грудь, ощущая на языке лишь вкус стираного халата.

Она смотрела на младенца, как он, зажмурив глазки, пытается инстинктивно хвататься за нее, как личико его разгладилось, будто предвкушал что-то…

Дыхание женщины почти остановилось, покатились слезы из раскрасневшихся глаз, она расстегнула халат, подняла под горло лифчик, обнажив перед ним великолепную грудь.

Он ухватился ртом за розовый сосок с таким остервенением, что Валентина даже вскрикнула.

А Ленчик зачавкал пустышкой, кусаясь деснами, как будто сиська – это то единственное, чего ему не хватало в жизни!

На самом деле сие было именно так.

Но Валькина грудь была пуста. Фальшивка позволяла лишь частично удовлетворить сосательные рефлексы, а от того, что ее женское роскошество не проливалось молоком в младенческое чрево, Леонидовы рефлексы были переиначены нервной системой в эротическую сферу. Не есть, так начинать учиться покорять Космос!

Валентина через несколько секунд ужаснулась от собственного деяния, резко оторвала младенца от груди и долго еще сидела ошеломленная произошедшим. Она уже не слышала, как Ленчик орет, не удовлетворенный первым эротическим опытом в жизни. Сидела, открыв рот, будто рыба, глушенная динамитом…

А потом, придя домой после смены, она еще долго вспоминала случившееся. Оправдывала себя тем, что любому младенцу нужна женская грудь – и мальчику, и девочке… Ну дала ребеночку свою плоть…

Она боялась признаться себе, что было в укусах Ленчика что-то особенное. И, отупленная ужасом, не собиралась себе в том открываться, отправляя преступные ощущения глубоко в подсознание…

А потом смотрелась в зеркало, не видны ли следы укусов?..

А еще потом позвала Кешу и занималась с ним любовью истерически страстно, прижимая голову парня к груди особенно крепко, подспудно стараясь получить от его поцелуев ночное ощущение.

Но Кеша не справился с задачей, хотя ушел на работу абсолютно уверенный, что состоялся сегодня с Валентиной диким жеребцом. Если бы он знал, что уже через час какой-то фраер Геша пытался быть таким же страстным, то стал бы его организм раненым на всю оставшуюся жизнь.

Но он так об этом никогда и не узнал. Более того, Валентина больше ни разу за всю жизнь не позволила себе такого распутства. Волевым решением она хотела оставить из двух любовников одного, резануть по собственной жизни кинжалом лишения, но кого оставить, вот вопрос!.. Подбрасывала даже пятачок. А когда выходило, что этим одним должен случиться Кеша, ей становилось до невыносимого ужаса грустно. Она вновь кидала монету, добиваясь обратного результата. Но и Геша, в результате нечестной лотереи остававшийся в одиночестве, наводил в мыслях на нее такую убийственную тоску, что Валентина приняла самое правильное решение – дать отставку обоим! Что она и сделала решительно, определив себя в монахини на время!..

Несколько ночей она старалась не подходить к Леониду, но мальчишка кричал так, что сердце ее надрывалось, будто он был ее родным сыном.

«Что происходит со мною? – мучилась Валентина. – Как решить такой коллапс?»

После очередного изматывающего дежурства ее задержала на работе Будёна Матвеевна.

– Не получилось? – с кислым выражением поинтересовалась директриса, непроизвольным движением пригладив усы. – Орет твой Северцев! Будем давать димедрол. Или сразу в спецучреждение.

– Нет-нет! Что вы, что вы! – затараторила Валентина. – Как раз все отлично! Мальчик не плачет уже!.. Почти… Животик у него… У мальчиков всегда животики… Я поправила… Здесь димедрол не в помощь!.. Незачем Северцева в спецучреждение!.. Да что вы такое говорите!..

Будёна глядела на молодую воспитательницу, как на работающий пулемет.

«Откуда такая страсть? Откуда рвение?.. Неужели у этой девчонки призвание к призрению за детьми!.. – Будёна сделала паузу в размышлениях. – Так это неплохо в моем учреждении. Стоит даже поощрить. Премию дать небольшую. Потом пусть на конференции выступит с докладом по воспитанию сирот!.. Через два месяца как раз такая будет, все периферийные дома соберутся. А партактив – городской. Комсомол непременно зачтет этот факт как заслугу!..»

– Ну, коли так, как ты говоришь, – улыбнулась Чигирь, – коли так, тогда молодец!.. Ступай отдыхать, а после я тебе о делах совместных расскажу!..

Конечно, на вторую неделю она не выдержала неудовлетворенных криков Ленчика.

«Я – преступница!» – решила Валентина.

Она взяла сироту на руки, отправилась в пеленальную, где предоставила в распоряжение Ленчика обе свои груди. Сидела на стуле, откинув голову, бледная лицом, а он терзал ее плоть диким голодным волком. И неуемна была младенческая страсть, продолжаясь часами, пока скулы у ребенка не сводило от усталости… Тогда он выплевывал изжеванный сосок, обессиленный, но полный злобой.

Его организм еще долгие годы не будет способен к разрядке, тогда как мозг был готов к попытке оплодотворить Космос еще в пренатальном периоде.

Он отчаянно злился на Валентину, хотя она регулярно давала возможность младенцу насосаться пустоты вдоволь. Ее соски потрескались, как у кормящей матери. Она смазывала их растительным маслом, замечая, что грудь теряет форму, худеет, как будто молоко отдает. Да и она сама, точнее, ее тело постепенно теряло свою привлекательную форму на глазах ясельных коллег.

Еще Леонид отчаянно злился на свою мать, которая столько всего ему обещала, а сама сбежала, бросив его, беспомощного, оправдавшись смертью.

«Мы еще встретимся, – в расстроенных чувствах обещал он небесам. – Я тебе отомщу там, в другом мире!.. Мама-а, – тихо плакал он».

В среду на прием к Будёне Матвеевне попросился незнакомый мужчина.

Вообще-то она не любила общаться с посторонними, которые не объясняли цели визита. Она же не простая служащая, а директор государственного учреждения.

– Говорит, что ученый! – сообщили с вахты.

Чигирь в это утро пребывала в отличном настроении. Вчера ее приняли в кандидаты Коммунистической партии. Особенно отметили прошедшую конференцию и ее доклад о воспитании младенцев-сирот. Больше всего общественности понравились сентенции Будёны Матвеевны, что каждая воспитательница должна тратить себя на несчастных брошенных детей как мать, не просто вытирать им носы и попки, а быть самым родным существом. Только тогда из сирот вырастут настоящие советские люди, готовые служить социалистическому обществу!

– Ученый? – переспросила она. – Пустите…

Это был действительно ученый. Лохматый, в очочках, в костюмчике мятом.

Он поздоровался со стеснением, назвавшись Сергеем Сергеевичем, и долго не мог внятно объяснить причину своего визита.

Будёна внимательно смотрела на него в неторопливом ожидании.

– Я ее любил! – вдруг вскинулся ученый и посмотрел на усатую директоршу с подозрительным прищуром.

– Кого? – не поняла Будёна.

– Юлечку! – признался посетитель.

– А кто это?

– Соседка моя!

– И что?

– А то, что она умерла!

Сумасшедший, решила Будёна. Этого еще не хватало… Она решила разговаривать с посетителем ласково, как с буйным сумасшедшим.

– Как мне жаль!.. Очень жаль! – и всплеснула ручками театрально.

– Да не надо меня жалеть! – опять вскинулся посетитель.

– Не буду, не буду!

– Дело в том, что у нее остался ребеночек!

– Ох, бедненький! – посочувствовала Будёна, причем сделала такую гримасу, что посетителю показалось, что не женщина перед ним сидит, а монстр волосатый. – И вы хотите ребеночка нам отдать? – поторопилась директор с выводами.

– Да нет же! – еще больше обозлился посетитель.

– А что же?

– Да все наоборот!.. Я хочу не отдать, а забрать! Усыновить то есть!.. Я был близким человеком для Юлечки! Она звала меня Се-Се!..

– Так что, – начинала понимать Будёна, – ребенок у нас?

– Я вам битый час про это толкую!

– Фу-ты!.. Фамилия!

– Чья?

– Ребенка!

Ученый задумался.

– Если у ребенка не было отца, – размышлял Се-Се вслух, – значит, присвоили материнскую… Ларцева!

– Ларцева? – Будёна задумалась. – Нет у нас детей с такой фамилией… Абсолютно точно!

– Как нет?.. У меня имеются данные, что дите здесь проживает!..

– А я вам говорю, что нет! В Москве с десяток яслей для сирот.

– Что же мне делать? – расстроился Се-Се.

– Родите своего, – предложила Чигирь.

– А с Юлечкиным ребеночком что? – не унимался Сергей Сергеевич. – Не чужая ведь женщина!..

– Государство его вырастит… Или те, кто усыновили…

– Вы так думаете?

– Уверена.

Она провожала Се-Се, будто сестра родная – ласково поддерживая под руку, приговаривая, что такой мужчина в одиночестве никогда не останется!..

– Ученый!.. Красавец!.. К тому же без жены вам усыновить ребеночка не дадут. Навыков по воспитанию нет?.. Нет!.. А сиротке мамуля нужна куда как больше, чем папуля!..

Они как раз проходили мимо игровой, где маленький Леонид постигал тяжелую науку передвигаться на четвереньках. Слюни так и текли от трудностей!

Он увидел Се-Се и сразу узнал его.

Леонид тотчас вспомнил, как этот маньяк-сладострастец заглядывал своим похотливым глазом в замочную скважину материнской комнаты и пожирал ее наготу жадно и слюняво.

Что ему здесь нужно?

От страха, что Се-Се пришел именно по его душу, Ленчик в секунду преодолел расстояние до шкафа с игрушками, за которым укрылся. Втянул в себя растянувшуюся до пола слюну.

Дневная нянечка была свидетелем такого неожиданного прогресса в двигательном аппарате малыша и долго еще сидела, раззявив рот.

Доведя Се-Се до входной двери, Будёна на всякий случай попросила ученого оставить адрес проживания.

– Вдруг что? – пояснила она.

А Се-Се еще и номер телефона оставил. За что-то благодарил.

Будёна, выпроводив странного посетителя, скатала ненужную бумажку в шарик и похоронила ее в глубоком кармане директорского халата, где покоилось еще много разной антисанитарной дряни.

Сидя в своем кабинете, Чигирь решила, что в ближайшее воскресенье посетит Мавзолей Владимира Ильича Ленина и поклонится его памяти. Будёна чувствовала, что дело Ленина теперь живет и в ее сердце, а оттого радость просто кипела в партийной душе, никак не могла отыскать отверстия, из которого вылиться возможно. И на кого!

Неожиданно она представила в стеклянном саркофаге не вождя мирового пролетариата, а сегодняшнего ученого. Да так явственно представила, что громко икнула.

Помотав головой, стараясь сменить ужасную картинку на другую, Будёна решила сегодня испить шампанского вина допьяна. Решилась сделать это действие в одиночестве, как будто до этого она потребляла алкоголь в компаниях. Да, и надобно не забыть купить огурец, благо осенняя пора!..

А Леонид еще долгое время прятался за шкафом, боясь, что маньяк Се-Се вернется по его беззащитную душу.

Он не любил даже вспоминать прошлую жизнь в коммунальной квартире вместе с ее убогими соседями. От нелюбви не спасло даже то, что он наблюдал мир сквозь материнскую утробу, защищенный ее плотью и животворной влагой… И эту жизнь он не приветствовал, полную мучений и неудовлетворенностей. А сколько этой жизни предстояло провертеть котлетным фаршем через себя?.. Сего никто не мог ведать.

Он с трудом пережидал день, чтобы получить в свое распоряжение Валькино тело. А когда добирался до изможденной груди и тщетно пытался высосать из пустоты хоть каплю пользы, когда доведенный до крайнего эротизма, сам не мог созреть до семени, тоска охватывала все его существо до края! Он понимал, что бездарная ракета его тела не способна пытаться познавать даже Валькин Космос! Сознание своей мелкой ничтожной участи приводило Леонида в ярость, и тогда он что было силы кусал Валентину за грудь. Все его четыре зуба, словно змеиные, погружались в невинную плоть.

– Что же ты делаешь, Ленчик! – роняла слезы на скользкий линолеум воспитательница.

– Я ненавижу тебя! – тыкал мальчишка.

– Мне больно!.. Я же могу умереть!.. Нет, я точно умру!

– Туда тебе и дорога!

Но здесь Леонид спохватывался.

«Как умрет, – вдруг пугался он. – А я?..»

Он не мог представить себе, что останется пусть без пустой, отвисшей, но самой настоящей женской груди. Что же тогда делать ему в этом мире, пока организм зреет и не в состоянии сам отыскать себе другое вымя!..

– Валька, не умирай!.. Не смей умирать!

От ужаса воображаемого, от нежелания наступления этого ужасного Леонид вдруг поглядел в глаза Валентины волшебно, тронул ее грудь ручкой, вытирая капельки крови розовыми пальчиками.

Он первый раз в жизни улыбнулся. И хоть кривоватой была его улыбка, но все же – улыбка…

Она так растрогалась, что в приступе ответной любви долго целовала личико малыша и поклялась, что будет любить Ленчика всю жизнь, даже если у нее появятся собственные дети.

Она решила, что завтра же пойдет к Будёне и попросит начать дело об усыновлении Северцева…

Когда Леониду Павловичу Северцеву исполнилось шесть месяцев, у него впервые перевернулось зрение. Все встало с ног на голову. Потолок превратился в пол, а пол оборотился потолком.

Все нянечки ходили по потолку, а деревья в окне росли из неба.

Говорят, что все дети рождаются с перевернутым зрением, но это неправда. Никто из них не подтвердил сего, а выяснить научной методой данное предположение у новорожденных не представляется возможным.

Но Леонида, к произошедшему с ним казусу, уже нельзя было назвать новорожденным. Мальчик отлично ползал и даже чайную ложечку сжимал в кулачке.

«Этого еще не хватало, – подумал Леонид, разглядывая обеденный стол, свисающий с потолка. – Как это тарелка с кашей не свалится на пол? Гравитацию еще никто не отменял…»

А когда мимо стола проползли его одногруппники, и все, как один, по потолку, Леонида эта абсурдная картина даже позабавила.

Мир вверх ногами обрадовал его. Мальчик даже заулыбался, чем вновь удивил нянечку, свисающую с потолка.

Старушка даже подумала, что у этого обычно мрачного ребенка чудесная улыбка.

Больше всего Леониду хотелось проползти по небу, попробовать мягкость облаков, ставших такими доступными. Он скоро научится ходить и побежит по огромной белой перине, оттолкнется от небесного пуха и, став невесомым, полетит в свой Космос!..

Он, конечно, помнил, что его Космоса не существует, но в эту минуту не хотелось сердцу признавать научного факта – так все радовало детскую душу в произошедшем перевертыше!..

«Я побегу к звездам, я познаю миры, удивлюсь неизведанному сам и удивлю неизведанное собою!..»

И Валентина пришла к нему ночью по потолку. Взяла его из кроватки и вознесла на руки.

А потом он долго не мог насмотреться на перевернутую грудь. От перемены полюсов она ему казалась новой, а оттого необычайно привлекательной.

«Главное, чтобы Валька не отпустила меня, а то я упаду с потолка и разобьюсь!»

Она держала его нежно и крепко, а он с упоением сосал чувство новизны…

Леонид неожиданно научился смеяться в голос. Особенно он заливался, когда утром всех детей высаживали на горшки… Потом им утирали попки, а он ожидал, что вот сейчас все, что наделала мелюзга, хлынет сверху потоком нечистот и зальет его, единственного, кто остался внизу… Почему-то Леонида сильно это забавляло…

Но в нарушение всех законов природы детские фекалии оставались в своих емкостях, а он все равно хохотал, пока силы были.

На Северцева приходила взглянуть даже Будёна Матвеевна.

При виде главного руководства Леонид чуть было не подавился собственным смехом.

К усам Будёны он давно привык, но посмотрев на нее, шагающую по потолку, и обнаружив, что ноги директрисы волосаты не менее, чем место у нее под носом, мальчик понял, что, если не возьмет себя в руки, то смеховой спазм вывернет его желудок наизнанку!..

Сама Будёна Матвеевна была удивлена переменами с ребенком, которого считала ненормальным психически. Если бы не жалость к Валентине, давно бы передала это несчастное создание, не ведающее положительных эмоций, в спецучреждение… А тут, поглядите-ка, хохочет и гогочет!.. Хотя, задумалась Будёна, поведенческие крайности – есть первейший признак психического нездоровья!.. Как все-таки она правильно сделала, что не позволила Валентине усыновить этого странного мальчишку! Сейчас она не осознает, какое добро для нее сделано, а подрастет малец, пырнет кого-нибудь ножичком в живот…

Чигирь сама поняла, что хватанула будущего через край, а потому делано заулыбалась Леониду навстречу, присела на корточки и сделала козу.

– У-тю-тю! – пропела она.

Большей радости Ленчику она не могла доставить. На козу он среагировал моментально. Сделал молниеносное движение головой навстречу и закусил мертвой хваткой наманикюренные вишневым пальцы Будёны.

От неожиданности и боли она завопила во весь голос, напугав коллектив младшей группы, который еще через мгновение во все детские глотки орал на всю Первопрестольную.

Один Леонид, пожевавший коротко и выплюнувший Будёнину козу обратно на свет божий, не орал с коллективом хором, а хохотал диссонансом во все окрепшее горло…

Два часа персонал отпаивал валерьянкой свою руководительницу, а она визжала на все ясли:

– Идиот!.. Имбецил! – и нервически дергала правым усом. – Мне надо делать уколы от бешенства!

– Он не собака, – сообщил кто-то Будёне.

– Хуже! – еще более взвилась директриса. – Это – маленькая злобная крыса!!!

Конечно, она про себя все решила, как поступит с маленьким гаденышем. Уже с завтрашнего дня ублюдок перестанет смеяться!..

А этой же ночью Валентину застали за странным занятием. Заместительница Чигирь нагрянула в ясли с проверкой и обнаружила одну из воспитательниц кормящей грудью мальчика Северцева, именно того, которого собирались передать в спецучреждение.

Заместительница это действо определила как странное, но не более. Однако во избежание случайной ответственности она решила сообщить данный факт Будёне Матвеевне.

– Я еду! – кричали из трубки истошно. – Не ждите!!! Вызывайте милицию!!!

«Зачем милицию? – подумала заместительница. – Здесь скорее врач-психолог нужен». Но, напуганная гневом руководительницы, набрала «02».

В три часа ночи в яслях для сирот происходило удивительное движение. Половина детей была разбужена милицейской сиреной. В связи с этим в окнах сновали люди в погонах и нянечки в белых халатах.

В кабинете Будёны состоялся решающий разговор.

– Собственно говоря, я не понимаю, что произошло? – пытался выяснить подполковник ближайшего отделения милиции. – В чем криминал?

Его подняли с постели, когда дежурный наряд не смог разобраться в нестандартной ситуации, возникшей в яслях № 32. Сержант Табаков что-то мямлил о незаконном вскармливании грудью, о младенце и порочной воспитательнице!.. Пришлось выезжать на место самому, руководствуясь принципом: дети – наше все!

– Так в чем криминал? – не понимал подполковник Ухов, сам отец четверых детей, которые, впрочем, почти совсем выросли.

– Как это вы не понимаете! – возмущалась Будёна Матвеевна. – Она – воспитательница! Она – не мать!

– Ну, покормила ребенка, – пожимал плечами Ухов. – Спасибо ей за это… Сиротка ведь…

– У нее нет молока! – вскочила со стула Чигирь и нависла над милиционером, пугая того мужицкими усами. – Это – чудовищно!!!

– Нет молока?.. А-а-а!..

– Теперь уразумели?!!

Подполковник тяжело вздохнул. Похоже, не уразумел.

– Вы член партии?

– С сорок третьего, – глаза в глаза сообщил Ухов.

– С таким стажем, блюститель закона, а никак не дойдет!.. Ну нет, надо обращаться в горком!

– Да я все понял. – Ухов ощутил животом какое-то мерзкое влияние на его психику. Живот под пупком, а психика в голове. Совсем странно…

– Маленький мальчик!.. Чужая женская грудь!.. Младенца заставляют сосать!..

– Что я должен делать?

– Задержать!

– Ребенка?

– Да! – по инерции выпалила Будёна. – Тьфу на вас! Какого ребенка! Ласкину задержите!

– Это которая кормила? – уточнил подполковник.

– Да не кормила она! Неужто непонятно?!! Развратные действия налицо!

– Я понял!..

Он не понял только, на чье лицо.

Забытый всеми Леонид лежал на подоконнике в пеленальной комнате и глядел, как уводят из яслей Вальку. Она шагала по небу, с опущенной головой, с развевающимися по вольному ветру волосами… Вдруг обернулась и посмотрела на окна второго этажа.

Он увидел ее глаза, засветился своими навстречу. Валька, повинуясь инстинкту, рванулась было обратно, но ее удержали за руки, почти грубо…

И тогда Леонид заплакал.

Его отнесли в палату, где уложили засыпать…

Прождав время, послушав пространство, в котором все успокоилось, он слез с кровати и пополз…

Ступенька за ступенькой преодолел лестницу, долго, уперевшись башкой, толкал дверь…

Он полз по небу, ориентируясь только на запах бензина, оставленный милицейской машиной. Чуть было не захлебнулся в огромной луже, ставшей для него первым морем. Глотнул досыта грязи, но выплыл.

Его нос, словно щенячий, чувствовал в огромной толще мирового воздуха еле уловимый запах Вальки. Он медленно, но верно двигался по этой ниточке аромата и к концу своего путешествия был не отличим от маленькой грязной собачонки.

Его обнаружили возле двери отделения милиции, которое находилось ровно напротив яслей для сирот. Приблизительно в ста пятидесяти метрах. Сначала действительно приняли за шавку, обозвали даже Каштанкой, покликали Му-Му, а потом признали за ребенка.

Подполковник Ухов мучился в размышлениях о странном ночном происшествии, когда к нему в кабинет внесли грязнущего ребенка, которому возрасту от силы было месяцев восемь, но который глядел на него взором полководца, прошедшего три войны. Офицер вдруг встал из-за стола и бухнул по нему кулаком мощно.

– Да пошло все на х…! – вскричал он. – Да пусть она хоть самого Буденного дочь!..

Мальчишке кое-как утерли носовым платком лицо и отнесли в камеру, где содержалась Валентина Ласкина.

– Твой? – поинтересовались.

– Мой, – тотчас зарыдала женщина.

Прижала найденыша к груди, здесь и ребеночек подвывать стал.

Милицейские мужики, хоть и правленные преступным миром, сердца сохранили себе нежными, а потому некоторые прослезились умиленно, а другие удержались, пролившись слезами вовнутрь.

Так в отдельно взятом отделении московской милиции на некоторое время воцарилась идиллия.

В этом добром околотке Леонид последний раз в исступлении сосал Валькину грудь. Как будто предчувствовал, что последний раз…

Ее определили в больницу имени Кащенко, подполковника Ухова наградили выговором, а мальчишку назначили в специальное детское учреждение.

Уложенный в кровать между дауном и олигофреном, вдыхая запах застоявшихся испражнений, Леонид заплакал вновь.

Леонид Павлович Северцев потерял свою вторую женщину. А для его возраста это было чересчур.

На третий день могучего плача ему сделали укол, отчего зрение возвратилось к нормальному состоянию. Небо было опять высоко, а земная твердь рядом.

Он продолжал плакать, и длился его плач шесть лет и три месяца…

8

В ожидании Утякина Ангелина аж извелась вся. Хотела ему позвонить, да батарея на мобильном села, а зарядку забыла. Поискала телефон-автомат, но таковых в клинике не имелось.

И так и сяк пыталась развлекать себя, но телевизионные каналы были общедоступными и показывали одинаковую дрянь.

В отделении – ни души, даже поболтать не с кем. Только медсестра с мужицкой щетиной да ногой баскетболиста приносила ей всякие каши на воде. А ей мяса хотелось или рыбки.

Созрела идея.

– Милая девушка, – ласково пропела старуха, отодвигая от себя тарелку с овсяной кашей. – Ласточка моя!

Медсестра испуганно посмотрела на нее.

– Да ты не бойся! – Лебеда достала из-под матраца пачку долларов и отщипнула из нее одну купюру. – Сбегай, родная, в магазин! Колбаски прикупи, буженинки, хлебца свеженького… В общем, выбирай на свое усмотрение все, что хочешь. Ты что кушать любишь? Мы здесь с тобой пир устроим на славу!

Огромную девку от предложения шатнуло к стене.

– А что ты боишься? Разве мне запрещено кушать?

– Запрещено, – ответила медсестра басом, которому позавидовал бы сам Шаляпин.

«Не то что-то, – подумала Лебеда. – Басом говорит, нога баскетболиста, рост, да и щетина…»

– Ты, баба, случаем, не мужик? – в лоб поинтересовалась старуха.

На лице медсестры сквозь крем-пудру проступила краска страха, смешанная со смущением.

Она попятилась мелкими шажочками к двери, бормоча невнятное:

– Я… Во мне всегда… Я была мужчиной… Но всегда во мне женщина жила…

– Да ты не бойся, – ласково проговорила старуха. В голове Лебеды всплывала какая-то информация, спрятанная за ненадобностью куда-то глубоко в мозг. – Так ты что?.. – Старуха отчаянно напрягалась. – Ты этот, как его… Транссексуал? – вспомнила она наконец.

– Что вы! Нет! – пробасила медсестра и замахала руками.

– Нет?.. А кто?..

– Я лучше пойду…

Старуха ловко соскочила с кровати и ухватила медсестру за руку.

– Ну куда ты пойдешь?.. А кто ко мне в обед придет? Я уже к тебе привыкла!.. И вообще, мне все равно, кто ты, баба, мужик, трансвестит или еще кто там. Главное, чтобы человек хороший был!

– Я – женщина! – с гордостью сообщила медсестра.

Она неожиданно выпрямилась во весь рост, захлопала глазами, из которых блеснуло настоящее.

– И я – женщина! – улыбнулась Лебеда. – Сходишь в магазин?

– Вам нельзя!

– Плевать!.. Я всю жизнь делаю то, что нельзя!

– И мне нельзя…

– Тебе что, нельзя есть колбасу?.. Ты же молодая!

– Мне нельзя выходить на улицу… Я еще не адаптировалась.

– Ну нельзя так нельзя, – внезапно отступила старуха. – Тогда в кресло садись. Это тебе можно?

Медсестра кивнула. Прошла каланчой через всю палату и села в кресло нога на ногу.

– Чай будешь? – предложила старуха. – У меня хороший, с жасмином.

Медсестра кивнула.

– Тебя, кстати, как зовут?

– Сашей… Александрой, – уточнила она.

Приготавливая чай, Лебеда уже понимала, что перед ней сидит Александра, еще недавно бывшая Сашей. Оговорочка, что называется, в тему… Про такие операции по смене пола вещали чуть ли не каждый день по телевизору, печатали в гламурных журналах. Была Машей, стала Васей, и наоборот!.. В ее родном модельном агентстве поговаривали о том, что основная их звезда Поленова Даша когда-то была Поленовым Димой. Ангелина этому не верила.

– Тебе Утякин операцию делал?

Александра кивнула.

Лебеда разлила чай по чашкам.

– И как он тебе?

Здесь «переделку» прорвало. Каких только блистательных слов она не наговорила про д.м.н. Утякина. И что гений он непревзойденный, что хирург Божьей милостью, спасший ее женскую душу из оков мужского тела!..

Она славословила с такой энергией, с таким искренним чувством, что Лебеда уже не слышала в ее голосе мужского баса, а лишь одну уверенность считывала старуха.

«Все правильно я сделала, гений Утякин! Будем, бабы, жить!..»

А потом они пили чай до самого вечера.

Сашенька, как стала называть медсестру Лебеда, поведала ей свою, сотканную из трагедии историю.

И все в ней было. И отказ отца от нее, принявшего сына за педераста, и труднейшее осознание собственной сущности… И любовь к мужчине, который так и не понял, что это были не гомосексуальные приставания, а истинно женское чувство. Разве она виновата, что природа ошиблась, загнав в мужскую плоть женскую душу!

– Конечно, не виновата, – поддерживала рассказ старуха. – Чего только не бывает в природе! И телята рождаются о двух головах!

Сашенька, благодарная за поддержку, смотрела на Лебеду ласково, как дочь на мать.

– Теперь я женщина!

– Конечно…

– Утякин говорит, что через год я полностью адаптируюсь. Щетина перестанет расти, бедра округлятся, и все такое.

– А как там? – не сдержала любопытства Лебеда, поглядев на низ живота.

– Там все, как надо!

– Что, отрезали гадость?

– Теперь у меня там, как у всех женщин!

Она улыбнулась, а Лебеда подумала, что про гадость загнула чересчур. То, что отрезали за ненадобностью Сашеньке, считала вещью важной. Еле сдержала себя, чтобы не полюбопытствовать, большой ли в размерах гадость была?.. Но сдержалась…

Тем временем доктор Утякин получал последние результаты анализов восьмидесятидвухлетней старухи.

Он сидел в своем крохотном кабинете и, слегка сгорбившись, заносил медицинские параметры в компьютер.

Абсолютно все подтвердилось с бабкой.

Ее гормональный статус соответствовал здоровой двадцатипятилетней женщине. Никаких артрозов и артритов, аритмий и проблем с давлением. Энцефалограмма с обычными реакциями нормального человека. Ни один маркер, могущий указать на группу риска онкологического заболевания, не зашкаливал за обычные нормы… Гинекология, дыхательный аппарат, зрение, слух – все в идеале.

Весь организм Утякина трепетал от предвкушения. Доктор старался сдерживать свою эмоциональную дрожь, убеждая, что, помимо всего перечисленного, внешность у старухи Лебеды – старушечья! Кожа дряблая, волосы седые…

Вместе с тем он явственно вспоминал насыщенный цвет глаз Ангелины, их живой блеск, да и волосы были хоть и седыми, но густыми, как у его молодой жены. В конце концов, еще никто не доказал, что седина – следствие старения! Один только Гламфильд весь мир в этом уверяет… Можно поседеть от стресса, от болезни, от чего угодно… Не определен механизм, не распознан!.. А слух, который не восстанавливается и который невозможно уберечь?.. У Лебеды – сто процентов! Значит, регенерируется!

– Есть! – тихо прошептал Утякин, отбросив последние сомнения. – Это моя бабка! Я буду с ней работать!

Что касается кожи, про которую Утякин писал, что ей лишь девяносто лет отпущено, то у него на этот счет, со времен статьи, были новые серьезные наработки… Знал, что делать!

Утякин подергал кожу на тыльной стороне ладони, которая эластично сокращалась, не оставляя после щипков следов покраснения. Что и требовалось доказать.

– Сколько мне можно дать лет? – сам себя спросил Утякин, глянув в небольшое зеркало. – Тридцать, сорок?.. Пятьдесят?..

Сам ученый отлично помнил, сколько прожил на этом свете, но никто другой, ни жена его, ни отдел кадров, правды той не ведал.

Светочка, спутница его жизни, недавно родившая отличнейшую девчонку, считала, что муж выглядит ровно на столько, сколько ему в паспорте указано. А там стояло – тридцать семь. Ее родители считали пятнадцатилетнюю разницу в возрасте существенной, мать вслух сомневалась, что потенции мужа хватит на пик дочерней сексуальности, а отец, сам будучи старше матери на те же пятнадцать, уверял, что не это главное!..

– Что же тогда главное? – с сарказмом пыталась уточнить мать Светочки.

– А то, что он доктор наук в тридцать семь! – наносил удар отец.

– Это для него плюс, – не сдавалась мать. – А девочке-то что до этого его плюса? Ты, вон, в тридцать пять был членом Союза писателей, и что?!

У отца аргументов более не имелось, тем паче всю жизнь он старался уберечь себя от переизбытка адреналина, боясь скончаться в одночасье. В такие минуты он, покачивая в знак согласия писательской головой, удалялся в кабинет пописать нетленку…

Все решила Светочка. Надоели!

Вышла за Утякина замуж и познала настоящего мужчину. Прозрачный на вид, хилый телом, ее доктор оказался неутомимым прокладчиком метрополитена, пуская по тоннелям все новые поезда. Ни в какое сравнение не шли с ним ее сверстники, вместе взятые. Долог, нежен и знающ.

Слушая ночные повизгивания дочки, мать потеряла сон.

«Вот примат неугомонный попался, – думала. – А мой писатель…» В этот момент она безжалостно пихала спящего без задних ног супруга локтем в бок…

Через месяц ночных бдений теща предложила зятю съехать на съемную квартиру.

Утякин пожал плечами, пробурчал «да-да», а на приеме того же дня увидел в своем кабинете тестя, красного лицом от стеснения.

Оказалось, что отец Светочки не спал, а лишь вид делал.

– Помочь можешь? – выдавил из себя писатель. – Это у меня, наверное, профессиональное, от постоянного сидения. Что-то природа дает, что-то отбирает… Сам знаешь…

– Помочь могу, – уверенно ответил зять и направил члена Союза на обследование.

Потом короткая операция, а чтобы жена писателя ни о чем не догадалась, была оформлена командировка на капиталистическую стройку.

Через две недели тесть возвратился домой победителем, но рукописи о великой стройке не выдал – гора.

Теперь уже обе семьи не спали ночами, будоража весь дом проявлениями сексуальной радости.

Помолодевшей лет на двадцать теще вновь пришлось вернуться к разговору о переезде. Но теперь мать Светочки предлагала профинансировать первый взнос на двухкомнатную квартиру.

Тесть шептался с зятем в своем заброшенном писательском кабинете, рассказывая Утякину, что у него сто состоятельных друзей, которым делать нефига, вот они и портят бумагу!

– Ты им помоги, купишь коттедж, не только квартиру!

– Помочь помогу, – соглашался зять. – А деньги за медицину я не беру…

– Я буду брать… Менеджером твоим стану!

Утякин все же от семейного подряда отказался и перевез Светочку в коммунальную комнату своей мамы, которая к этому дню умерла как много лет тому назад. Доктор комнату сдавал, а теперь пришлось жильцам отказать… Странная ситуация, но остальные две комнаты были закрыты на замки, и жильцы в них не появлялись.

– Нам везет! – улыбался молодожен.

– Да, – счастливо соглашалась Светочка.

В четверг Утякин вызвал Ангелину Лебеду в свой кабинет к девяти утра.

– Велел передать, чтобы вы не опаздывали! – пробасила Александра.

– Натощак?

– Не уточнял…

Вот оно, подумала Ангелина, ощущая, как сжимаются сердце и желудок. Она чувствовала, что сегодня все решится – либо на коне, либо готовиться к встрече с потусторонним миром. Ноги утеряли силу, спина засутулилась, готовилась как к смертному приговору.

– Все будет хорошо, – подбодрила Александра. – Утякин, он добрый!..

Нежная душа, покачала головой старуха. Видать, природа действительно заблудилась!.. А теперь выблудилась!..

Она зашагала по коридору неторопливо, по-военному уверенно, преодолев в себе страх, вернее, заглушив, сосущий внутри, волево. Ангелина в этот момент оборотилась в солдата, каким когда-то давным-давно жила, в те времена, которые она никогда не вспоминала.

Вошла в кабинет к Утякину с холодным, безразличным взглядом. Спина ее была пряма, как у двадцатилетней, будто чувствовала Геля своего «токаря» на плече.

Доктор смотрел на нее и радовался. У него не оставалось и тени сомнений.

– Восстанавливаться будем по такой программе, – начал он наставления, – три дня в клинике, три дня дома! Понятно?

В мозгу старухи после этой фразы отчетливо щелкнуло, и она заулыбалась во весь рот. Отпустила спину, зашмыгав носом от радости.

– Все понятно, – ответила.

– Строго соблюдать все мои рекомендации!

– Есть!

Утякин смотрел на нее и различал в своем организме некоторое чувство раздражения к лихой пациентке. Чересчур весела… Но доктор умел абстрагироваться от личности клиента, относясь к нему, как к работе, такой же, например, как если бы надо было яму выкопать. Чего злиться на мерзлый грунт, от этого копать легче не станет!..

Еще Утякину помогло воображение. Он представил это дурацкое «есть» в исполнении двадцатилетней девушки, например его Светочки. В душе тотчас помягчело, словно на черствый хлеб водички полили. Доктор глубоко вздохнул и продолжил:

– Мясо не есть, спиртное не употреблять! Также исключить из рациона кофе, соленое и перченое, употреблять в пищу по возможности больше овощей и красной морской рыбы. Хорошо – сальмон! Норвежский лосось – в самый раз. Палтус содержит хорошие жиры, берегущие сосуды!.. Вы слушаете меня?

– Так точно!

Пришлось опять вспомнить о Светочке.

– Сейчас я осуществлю у вас забор материала. Идите в процедурную!

Старуха бодро прошла в комнату с белым кафелем и услышала в спину:

– Раздевайтесь.

– Снизу или сверху?

– Мне нужна ваша внутренняя сторона бедра.

Она какое-то время соображала, где это. Потом поняла, что обнажаться нужно снизу. Сделала это быстро и четко.

Утякин совершенно не разглядывал ее, кивком указал на гинекологическое кресло.

Бряцая инструментом, попросил Ангелину прикрыть интимное полотенцем за ненадобностью.

– Сейчас я вам сделаю обезболивающий укол.

Она прикрыла глаза, почти не почувствовав проникновения тонкой иглы в свою плоть. Через несколько минут внутренняя часть бедра онемела. Так, наверное, чувствует себя мороженая баранья нога! Ангелина лишь на мгновение приоткрыла глаза и, разглядев в руках Утякина новый шприц с длинной толстой иглой, предпочла зажмуриться.

– Я возьму у вас немного костного мозга, – предупредил доктор.

Она кивнула.

Утякин привычным движением вошел иглой под кожу внутренней стороны бедра, сделал физическое усилие и проколол надкостницу. Затем неторопливо принялся вытягивать мозговое вещество, заполняя тело шприца темно-красным.

Несмотря на анестезию, Лебеда испытывала пренеприятнейшее ощущение, сравнимое с тем, как если бы скребли по стеклу алюминиевой вилкой, причем не по одному стеклу, а по десятку сразу. Было чувство, что Утякин высасывает из нее саму жизнь… Она даже на мгновение испугалась, что хитрый доктор не помочь ей собирался, а совсем наоборот, воспользоваться ею и отобрать жизненную сермягу для собственного пользования. Хотела было взбрыкнуть и даже сделала это, но Утякин уже стоял к тому времени к ней спиной, приговаривая негромко:

– Все, все!..

Он консервировал материал и коротко думал над тем, зачем старуха фигурно выбрила себе лобок?.. Потом вспомнил, что она – манекенщица. Надо думать, белье нижнее демонстрирует!.. Молодец!..

Утякин залепил место вторжения иглы пластырем.

– Одевайтесь!

Она ждала его, сидя в кресле с совершенно мрачным видом. Почему-то в голову пришло понятие – доктор Смерть.

Он вернулся, потирая одной бледной ладошкой о другую. Улыбнулся, будто смертнице.

– Неприятно было?

Она молчала.

– Это всегда так. Хоть и не болезненная, но неприятная процедура… Через пять минут все пройдет!..

Кивнула.

– Как будто вам пупок почесали, – неожиданно громко произнес Утякин. – Изнутри! – И засмеялся громко и мерзко, умудряясь при этом не открывать рта.

Точно, доктор Смерть, убедилась старуха.

А он все смеялся и смеялся, так что кончик носа покраснел и пенка в уголках рта образовалась.

Радоваться доктор прекратил так же неожиданно, как и начал. Через мгновение по обыкновению стал походить на белую парафиновую свечу, оборотился в растение, выросшее без солнечного света.

– Материал будет готовиться месяц, – сообщил Утякин.

– Стволовые клетки?

– Все-то вы знаете.

– Читала.

– Все, да неверно…

Он опять сидел к ней спиной – стукал по компьютерной клавиатуре.

– А сегодня что? – поинтересовалась Ангелина.

– Ступайте домой. Через три дня ко мне!

– Ага, – обрадовалась Лебеда и тотчас оказалась возле двери. – Пошла я.

– О том, что мы делаем, не распространяйтесь!

– Не дура!

– И исполняйте все предписания!

– До понедельника, – попрощалась Ангелина.

В первом попавшемся «Макдоналдсе» она поглотила два двойных чизбургера, большую картошку, залитую кетчупом, на десерт вишневый пирожок и мороженое. Запила вольную пищу большой недиетической колой.

Старуха испытала истинное наслаждение от запретной еды, но, насытившись и ковыряясь во рту зубочисткой, она вдруг засовестилась своим неисполнением медицинского режима. Испугалась, что теперь не получится молодости. Хотела было все в туалете оставить, но, передумав, просто зашагала домой, неся в себе фастфудовскую грусть.

Но солнце сделало с настроением свое дело, улучшила его до качественно приемлемого, так что старуха Лебеда прибыла к месту своего проживания с легкой улыбкой на устах.

Она вставляла ключ в замочную скважину, приговаривая: «Дасиш фантастиш», когда чьи-то жесткие пальцы схватили ее со спины за горло металлической хваткой, сжав шею с такой силой, что Ангелина, теряя сознание, одно лишь успела помыслить: «Выследили за деньги… Не будет молодости!» Она отпустила себя во мрак кислородного голодания безо всякой борьбы и была внесена на руках в собственную квартиру незнакомым мужчиной.

Он обладал высоким ростом и худым телом. Хотя скорее это была не худоба, а сухость плоти. Таких мужчин называют сухопарыми, или жилистыми.

Он без труда поместил старуху на диван, впрочем, безо всяких церемоний, бросив ее тело на подушки, будто труп. После этого незнакомец некоторое время держался рукой за бок, видимо пережидая приступ боли.

Затем мужчина подошел к окну и долго вглядывался в пространство, что-то высматривая. Кивнув, он отошел от окна и рассмотрел комнату, не найдя в ее обстановке чего-либо нестандартного.

Глубоко втянув воздух ноздрями тонкого, с небольшой кривизной, носа, он сосредоточился на кислороде, на его молекулах, обнаруживая в них лишь запах старости и долго непроветриваемого помещения… Еще слегка пахло картофелем фри.

В это время на диване зашевелилась старуха. Она еще не пришла в сознание, но незнакомец быстро подпрыгнул к изголовью, склонился над подергивающимся лицом Ангелины, ожидая ее возвращения.

Еще не успев открыть глаз, старуха ухватилась руками за свои груди. Нащупав в них пачки с долларами, она расслабилась и хлопнула ненакрашенными ресницами.

Увидела перед собой незнакомое лицо, даже запах чужака учуяла, так близко от ее физиономии находилась вражеская башка. Пахло дорогой парфюмерной свежестью.

Старуха, напрягши в мгновение мышцы шеи, бросила вверх свою голову, стараясь угодить лбом в нос непрошеного гостя. Но тот без труда увернулся, а затем, в свою очередь, взял двумя пальцами Ангелину за трахею.

«Теперь точно конец, – уверовала она. – Непонятно только, за что, если бабки целы. Или не нашел их пока? С мертвого тела снимет!..»

– Не дергаться, старая сука! – приказал мужчина тихим, но властным голосом.

Она быстро захлопала в ответ глазами, выражая полное понимание обстоятельств, а вместе с тем согласие быть покорной, как молодая в первую брачную ночь. Сука так сука, о чем разговор!

– Зачем в меня стреляла? – спросил незнакомец, слегка ослабив на горле железную хватку. – Говори, дрянь!

В воскресенье доктор Утякин встретился с человеком, похожим на немолодого верблюда. Крупные черты лица: мощный нос, глаза-маслины, большие мясистые губы… Длинные волосы, спадающие на крепкие плечи, обтянутые дорогой пиджачной материей, отличали человека от остальных посетителей. Такими красивыми волосами в этом месте не обладал никто. Встреча состоялась в клубе гостиницы «Националь», в полумраке шикарного декора, за небольшим столиком, подсвеченным откуда-то сбоку – для игры хрусталя, фарфора и столового серебра.

Принесли красного вина, немного фуа-гра и подсушенного теплого кекса, нарезанного хлебными кусочками.

Официант разлил вино по фужерам и удалился.

До этого момента похожий на верблюда человек сохранял молчание, лишь издавал слегка чавкающие звуки, затягиваясь толстой пахучей сигарой. Иногда он аристократическим жестом, двумя скрещенными пальцами, убирал длинные черные с проседью волосы со лба, переводя пряди с висков за плечи.

Утякин не старался самостоятельно начать разговор, знал, что время диалога само наступит, лишь вожделенно поглядывал доктор на перстень с золотой ящеркой, украшающий руку визави.

– Что?

Разговор начался.

– Нашел, – ответил Утякин.

– Уверены?

– В наше время на сто процентов ни в чем быть уверенным нельзя!

– А на сколько процентов уверены вы?

– На девяносто пять.

– Как с тем членом Политбюро?

– Нет-нет! – замотал головой Утякин. – Здесь все по-другому!

В этом месте разговора возникла продолжительная пауза. Собеседники утоляли жажду рубиновым вином, а голод – маленькими бутербродиками с паштетом из гусиной печени.

Мило улыбался навстречу гостям бессменный директор клуба Алик. Ему было за шестьдесят, и многие стеснялись звать его просто по имени, присоединив к нему почетное «дядя».

Человек с верблюжьим лицом слегка кивнул дяде Алику.

– И кто наш разыскиваемый?

– Некая Ангелина Лебеда.

Собеседник выпустил к потолку тонкую струйку сигарного дыма, пожал плечами, не вспоминая ничего, связанного с названным именем.

– Ей восемьдесят два. Она – мастер спорта международного класса по стрельбе из арбалета. Воевала и имеет три ордена Славы. В нашей стране это очень почетно. Особенно сейчас, когда ветеранов осталось слишком мало. Тем более женщин с такой биографией.

– Я тоже из этой страны, – напомнил собеседник.

Утякин постарался заглянуть сотрапезнику прямо в глаза, ему это удалось, а увидел он в них собственное отражение – человека, заглядывающего в чужие глаза.

– Во всяком случае, последние семьдесят лет я проживаю в России.

– Конечно, – подтвердил Утякин.

Далее собеседник доктора произвел странные манипуляции. Взяв бокал, он аккуратно вылил из него несколько капель в блюдечко для масла, отщипнул от кекса крошку с изюмом и замочил ее в терпком французском вине. Затем стянул с пальца перстень и, осторожно уложив его рядом с блюдечком, откинулся на мягкую спинку кресла.

Обычно бесцветные, глаза Утякина теперь горели вожделенным огнем крайнего любопытства.

Собственно говоря, было чего так жаждать.

Внезапно ящерка, казалось, намертво прикрепленная ювелирами к ониксу, вдруг ожила, приподняв головку. Она с необычайной живостью огляделась по сторонам, затем спрыгнула с камня и подбежала к блюдечку с едой. Взбежала на него передними лапками, еще раз обернулась, а затем принялась лакомиться замоченным в вине кексом.

Попировав, золотое пресмыкающееся залезло в блюдечко целиком, вывернуло голову и вопросительно глядело в глаза человека, похожего на верблюда.

Ей не пришлось ждать долго. Крепкая холеная рука, густо поросшая черным волосом, вновь взялась за ножку хрустального бокала и уже щедро отлила из него старого бордоского в глубокое блюдце.

Ящерка стремительно плавала от одного края импровизированного бассейнчика в другой. Ее золотое тельце посылало к потолку солнечные лучики, разбавляя рубиновый нектар драгоценным металлом. Она ныряла, пуская со дна крошечные пузырьки, взлетала над поверхностью игриво и грациозно и опять скрывалась в винной пенке.

Лицо Утякина аж раскраснелось от просматриваемого зрелища, или отблески играющего вина делали его щеки более живыми. Он будто вкушал зрелище, как пищу, но не гурманом в этом был, а ненасытным поглотителем.

Плавание ящерки продолжалось еще несколько минут, затем хозяин перстня постучал о край стола фисташкового цвета ногтем указательного пальца. Ящерка отреагировала на призыв, выбралась на край блюдечка, встряхнула золото чешуи, освобождаясь от винных капель, затем неторопливо пробежалась по краю стола, добралась до оникса, расположилась на камне и замерла ювелирным изделием.

Хозяин перстня привычным движением возвратил драгоценность на волосатый палец.

Утякин тяжело сглотнул.

– Ну-с!..

Диалог продолжился.

– Так вот, Чармен Демисович, – собирался доктор с мыслями. – Анализы поистине фантастичны! Невозможно ожидать ничего лучшего!

– Как у вас?

– И у вас…

– Чудо природы?

– Не думаю, что природа на такое способна! – с уверенностью проговорил Утякин.

– Природа, может быть, и не способна, – уточнил Чармен Демисович, указывая пальцем в потолок, – но Он способен на все!

– Но почему именно эта старуха?

– А это не вы у меня, а я у вас должен спрашивать!

– Да, конечно! – согласился Утякин.

Прерывая серьезный разговор, к столу, широко улыбаясь, подобрался дядя Алик.

– Рад-рад, – приговаривал он, пожимая руку Чармена Демисовича двумя горячими ладонями. – Все ли в порядке?

– Все отлично, Алик, спасибо… Как сам? Дети?

Все знали, что у дяди Алика молодая жена-красавица и двое чудных детишек-погодков. Сия нагрузка помогала Алику не стареть и держаться молодцом. Лишь одна страстишка мешала отличной жизни дяди Алика – игра в покер на интерес. Если день проходил без часовой тренировки, щеки Алика отвисали, как у старого добермана, угасало либидо, а желудок выказывал неудовольствие несварением.

В подвале клуба имелось небольшое казино, в котором Алику играть не разрешалось, но наблюдать за движением карт он мог беспрепятственно, что было равноценно просмотру стриптиза, после которого не следовало разрядки.

Сегодня щеки Алика смотрелись как после лифтинга, не дряблые, похожие на румяные яблочки.

– Шпилил? – поинтересовался Чармен Демисович.

Алик кивнул.

– Надо понимать – удачно?..

– Еще бутылочку за мой счет? – таким был ответ дяди Алика.

– Спасибо, дорогой, но мы с Михаилом Валериановичем и так переборщили… Да и возраст мой…

– Какие ваши годы? – картинно развел руками Алик. – Вам же и шестидесяти нет!

– Ну уж, ну уж!.. – слегка улыбнулся Чармен Демисович, раскуривая сигару.

Утякин все эти расшаркивания считал полной бессмыслицей. Ему казалось, что, просиживая время в ресторанах и клубах, попросту теряешь драгоценность жизни. Михаил Валерианович не выносил табачного дыма и вкуса алкоголя. Табак считал просто ядом, а от вина у него начиналось головокружение, как у юнца. Только ляжет в постель и закроет глаза – все плывет в голове, будто мозг превращается в карусель!.. Когда приходило время конца застолья и Чармену приносили счет, Утякин старался не заглядывать в него, зная, что за алкогольную отраву выставлена цена в несколько тысяч долларов. Как-то Чармен Демисович забыл кредитную карточку и расплачивался толстой пачкой американской валюты. У Михаила Валериановича чуть было ноги не отказали. На эти деньги можно было приобрести пусть и отечественный, но все же автомобиль.

Еще раз поклонившись, дядя Алик отбыл к другим гостям, оставив странную парочку продолжать свой таинственный разговор.

– А как ее кожа?

Утякин слегка опустил голову, выражая тем самым некоторую печаль.

– Кожа, как у всех…

– У тебя какие наработки?

– Ну, вот на ней и испробуем…

– Не тяни время!

– Что же ваше животное, э-э, пресмыкающееся, о коже не позаботилось? – с раздражением и укором поинтересовался Михаил Валерианович.

– Ты, Мишенька, куда-то не в ту область полез! – Маслины глаз Чармена Демисовича еще более почернели, а пухлые губы сжались. – Благодаря кому ты еще на этом свете, докторишка маленький!.. Ишь, тля, животное обвиняет! Ты уже сорок лет ищешь средство, а толку!.. Ляпнешь еще что-нибудь подобное, меня больше никогда не увидишь!

Утякин дрожал всем телом от унижения, но от дальнейшего препирательства отказался. Знал, по чьей милости существует. Выворачивало от униженных амбиций, но держался доктор благодаря ужасу, который пересиливал ущемленное самолюбие. Михаил Валерианович непременно мечтал видеть своего сотрапезника как можно чаще.

– Еще бы одну процедуру… – прошептал Михаил Валерианович.

– Она не вечная! – отрезал Чармен. – Когда заслужишь!..

– Я – заслужу!

Более они ни о чем не говорили.

Чармен Демисович вальяжно покрутил пальцем, и сие действие не осталось незамеченным официантом. Халдей помчался к кассе, ненасытным желудком ожидая щедрых чаевых.

Чармен Демисович, опираясь на трость с серебряным набалдашником, отлитым в виде головы старого бедуина, опираясь скорее для антуража, нежели за надобностью физической, вышел из клуба и, едва заметно кивнув Утякину, уселся в белокожий «Бентли». Дорогая машина неторопливо отплыла от края тротуара и понесла своего седока в сторону Лубянской площади.

Михаил Валерианович спешно дошел до станции метро «Театральная» и, дождавшись поезда, поехал в Коломенское, где его ждала жена Светочка.

Неприятный вечер продолжился неприятной ночью.

Светочка не спала, а пребывала в странном волнительном состоянии. Лицо ее было бледно, а глаза выражали крайнюю степень удивления. Светло-карие, они были неестественно широко раскрыты, и, огляди в этот момент женщину эндокринолог, наверняка бы поставил диагноз – базедова болезнь.

Поначалу Утякин не заметил необычайного состояния жены, хотел, как обычно, усесться за домашний компьютер, но Светочка встала за спиной и шумно, нервически активно дышала всей грудью.

Михаил Валерианович сфокусировал зрение на супруге и понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Тело жены трясло, словно бы его атаковало лихорадкой.

– Что случилось, милая?

Она не ответила на ласковый вопрос, только показала руку, в которой был зажат ключ.

Утякин прекрасно знал, что это за ключ и какой замок он открывает. Ему казалось, что сей предмет надежно спрятан, но Светочка оказалась везуча на находки. Теперь Михаилу Валериановичу было интересно, что еще обнаружила его женушка в приступе дневной скуки.

– Ключик, – подтвердил он.

– Мишенька… – Она осеклась. – Я не понимаю…

Он был опытным человеком, а потому сохранял спокойствие и улыбку на лице.

– Что такое, дорогая?

– Я нашла этот ключ… – Ее шея раскраснелась, и Светочка была сейчас особенно привлекательна. – Он пришелся к соседской двери… Которая справа…

– А где ты его нашла? – поинтересовался Утякин.

– В воздуховоде…

– А хорошо ли открывать чужие двери чужими ключами? И что тебя интересовало в воздуховоде?

Чувствовалось, что у Светочки пересохло во рту.

– Я виновата, – призналась она. – Но объясни, пожалуйста, что это за комната?.. Кому она принадлежит?..

Неожиданно глаза Утякина стали маленькими и злыми.

– А тебе какое дело?!. Какого черта ты вообще полезла в эту комнату!.. Что ты хотела выведать?!. Отвечай немедленно!

Светочка была обескуражена неожиданным нападением мужа. Она совсем испугалась, глядя в его бесцветные глазки.

– Ты не волнуйся, – попросила она жалобно. – Я только минуту была в той комнате!

Слава богу, подумал Утякин, но злобы из глаз не убирал, стараясь выведать информации побольше.

– Как не стыдно! Ты, как воровка, забралась в чужое жилище! Что ты хотела оттуда взять?! – Утякин картинно вознес руки к потолку. – Я не знал, что живу с воровкой!

– Я ничего не брала оттуда! – взмолилась Светочка. – Честное слово!.. Я не воровка!!! Но объясни, что за фотографии я нашла на столе? – Из ее широко раскрытых глазок текли слезки.

– Какие фотографии? – внутренне напрягся Михаил Валерианович.

– Там изображен ты, когда тебе пять лет!

– Ну и что?

Утякин все понял и теперь старался придать своему лицу образ опытного психолога, а речам гипнотические интонации.

– На обратной стороне… – Светочка волновалась так отчаянно, что ее ожидал нервный срыв. – Там, на обратной стороне вензеля всякие… И… И написано – фотоателье Густава Берлина, тысяча девятьсот пятый год…

– Да, дорогая, и что?..

– Там еще написано от руки: Мишенька Утякин, пять лет.

– И что?

– А на другой фотографии мужчина и женщина. Тоже ателье Берлина, тысяча девятисотый год. И подпись на обратной стороне – доктор Валериан Андрианович Утякин и его супруга Елена Станиславовна…

– И что, моя дорогая?

– Сколько тебе лет? – Сейчас Светочка была похожа на умалишенную, так корежило ее мозги.

– Не понимаю!..

Утякин вовсе не обладал актерскими способностями. Но когда прижало не на жизнь, а на смерть, его организм собрался на единственный лицедейский раз, став Станиславским и Немировичем в одном лице.

Михаил Валерианович так реально изобразил на своей бледной физиономии растерянность и недоумение, так точно послал сигнал в нижнюю губу, которая в ответ задрожала мелко и дробно, и даже глаза, обычно бесцветные, казалось, наполнились небесной лазурью, окрашенные его силой воли. Весь этот портрет, изображенный Утякиным, посылал сообщение Светочке, что произошло какое-то совершенно глупое, нелепое и дурацкое недоразумение. Его, верного мужа, заподозрили в чем-то нехорошем, а обиженная душа чиста до дна, до младенчества!..

– Дурочка! – произнес Михаил Валерианович. – Ты… Ты подумала… – Он замотал головой. – Это же… Это мои прадед с прабабкой! Ты что подумала, девочка?

– Как прадед с прабабкой?

Светочка отшагнула назад.

– Да очень просто! – Утякин шагнул следом. – На фотографиях мои предки… А мои родители назвали меня в их честь! Что тут непонятного? – Он засмеялся совершенно натурально. – А ты что подумала?.. Ты подумала, что мне сто лет?.. Ха-ха-ха!!!

Она обнаружила себя идиоткой. В ее груди огромной птицей распустило крылья чувство раскаяния! От простого объяснения сложного, от того, что она украдкой обыскала соседскую комнату, от беспочвенных подозрений к мужу Светочка мигом ослабела, пролилась слезами покаянной грешницы, словно нежное весеннее облачко дождичком, и, раскрыв объятия, бросилась навстречу к мужу.

– Мишенька! – Она целовала его лицо, пальцы рук, прижималась лицом к мужниным коленям. – Любимый мой!..

Утякин продолжал держать на лице актерский труд, думая, что на сей раз, слава богу, пронесло.

Он воспользовался самобичеванием жены, столь прекрасным и возбуждающим оно выглядело, нежно раздел супругу и овладел ею отнюдь не ласково, а варварски, с некоторыми элементами садизма.

Но Светочке, потерявшей дыхание от одновременно нахлынувшей боли и сладости, сначала захотелось вопить, а потом вопить в три раза громче. Мозги молодой женщины были окончательно отшиблены, она надолго забыла о фотографиях и соседских комнатах. Теперь каждую ночь она ждала побольше садо, а Михаил Валерианович не смел отказывать в этом своей любимой жене…

Утякин спал не более трех часов в сутки, тратя все остальное время на работу, уставившись в компьютер, который иногда шипел, как живой, если наступало время охлаждаться жесткому диску.

Михаил Валерианович бесконтрольно вспоминал о Чармене Демисовиче и при возникновении демонического облика своего знакомца в воображении отчаянно боролся с приступами злости.

Он совершенно не понимал хода вещей в природе. Почему одним достается все – именно тем, которые не прикладывают к этому никаких усилий, а другие, наделенные гением, трудоспособностью Сизифа, остаются ни с чем?

Какая такая заслуга Чармена, что он поймал животное и засадил его в колбу?! Кто так распорядился в пространстве?.. Почему не ему повезло так сказочно?..

Утякину иной раз становилось ужасающе одиноко и грустно в этом мире. Если бы он мог, если бы его слезные железки работали, то непременно бы заплакал доктор горючими слезами.

Но сейчас Михаил Валерианович способность плакать утерял. Да и считал это мокрое дело для себя бесполезным. После секунд мгновенных слабостей он целиком погружался в работу, расписывая какие-то сложнейшие химические формулы. Думал о Лебеде и о скором эксперименте, который сможет в случае удачи дать великую надежду.

Но Утякина ждало еще одно сильнейшее потрясение. В понедельник, прождав целый рабочий день, он так и не дождался Ангелину Лебеду. К шести часам вечера все его существо охватила тотальная паника… Особенно когда, справившись у администраторши с силиконовыми губами об адресе старухи, он узнал, что таковой не записан и не запомнен.

– Ты – идиотка! – кричал Утякин истошно. – Старая кретинка! У тебя не голова, а горшок с фекалиями!.. И я ей, этой уродине, подарил двух детей!.. Что ты из них вырастишь!

Администраторша от такого мощного наезда хватала воздух губами, как недоглушенная глупая рыба карп с сотрясением мозга, ожидающая путешествия на раскаленную сковороду.

– Не говорили записывать… – оправдывалась.

– А ты что, дура?! Не знаешь, как работать?!

– Как-то случайно вышло…

– Случайно, говоришь!.. Не видать тебе липосакции!.. Тогда твой молоденький петушок быстренько перелетит топтать молодую курочку! А губы твои лопнут, как велосипедная шина. Силикон вытечет! И станешь ты похожа на компрачикоса.

– Михаил Валерианович! – проговорила администраторша. – Я…

– Что я!!! Что я!!! Где мне теперь ее искать?!. Где?.. Где?..

И здесь он вспомнил.

Какие такие труды…

Ангелина рассказывала о своей модельной деятельности. Мол, она – самая старая манекенщица в Европе!

– Сколько у нас модельных агентств в Москве?! – вскричал вопросом Утякин.

– Не знаю, – содрогнулась в ответ администраторша.

– Ищи, дура! Открой Интернет и найди мне пять лучших! Ясно?!!

– Уже ищу!

Утякин хлопнул дверью кабинета и принялся ждать. Солнце быстро падало за крыши домов, а доктор думал о том, как в случае неудачи с поисками сообщит об этом Чармену Демисовичу. Что после этого сообщения последует?..

Через пятнадцать минут ожидания на его стол лег лист бумаги с напечатанными телефонами и названиями «модного» бизнеса.

Михаил Валерианович набрал номер первого.

Телефон долго молчал, и доктор, теряя самообладание, глянул на часы, уверенный, что рабочее время кончилось. Так оно и было. Но на другой стороне провода ответили приветствием – вежливо, мило и эротично.

– Чем интересуетесь? Вы уже пользовались нашими услугами?

– Мне нужна Ангелина Лебеда.

– Ага, конкретная девочка. – Голос стал еще более мил. – Напомните, она блондинка или брюнетка?

– Она – единственная в своем роде! – нервничал Утякин. – Она – седая! Ей восемьдесят два года!

Было слышно, как где-то там поперхнулись.

– Восемьдесят два?

– Да, именно!

Михаил Валерианович очень отчетливо расслышал, как заскрипела чья-то ладонь, прикрывающая микрофон трубки. Услышал приглушенный гул голосов.

– У нас такой девочки нет, – вернулся милый, но очень удивленный голос. – Вы наш постоянный клиент?.. У нас имеется отличная рыжеволосая дива, но чуть младше…

Здесь доктор понял, что попал не совсем туда, куда хотел. Он коротко извинился и отключился от номера.

В другой раз он бы расхохотался от такого курьеза, но сейчас было больше драмы, чем комедии.

Утякин набрал следующий номер.

И здесь ответили приветливо. Настолько, что доктор подумал: опять влетел в публичный дом.

– Это модельное агентство «Пять звезд»?

– Совершенно верно.

– Я – доктор медицинских наук Утякин Михаил Валерианович!

– Очень приятно… Но руководства сейчас уже нет…

– Мне нужна информация…

– Чем смогу?

– Вы давно на модельном рынке?

– Мы – одно из старейших агентств в России, – ответили с нескрываемым чувством гордости в голосе. – Мы – единственные, кто аффилирован в мировое сообщество!

– Это очень хорошо! – обрадовался Утякин. – Значит, вы владеете информацией!

– В полном объеме! Что вас интересует?

Он решил говорить в открытую.

– Моей пациенткой является манекенщица Ангелина Лебеда!

– Лебеда, Лебеда…

– Она еще – старейшая манекенщица Европы!..

– Это Экзотическая Геля, что ли?

– Она, она! – обрадовался Утякин.

– Она такая же манекенщица, как пони – беговая лошадь! Так, потехи ради!

– Согласен! Абсолютно согласен!

– Так что вам нужно?

Утякину пришлось врать:

– Дело в том, что у нее обнаружилась серьезная форма диабета. Адреса этой Лебеды у нас нет, а ей необходим немедленно инсулин! Иначе кома, а потом…

– Слышите, у Гельки диабет! – поделился новостью голос с кем-то. – Знает кто адрес? Помрет бабка!

– Может быть, телефон? – с надеждой уточнил Михаил Валерианович.

– …По-моему, на каком-то бульваре… Мы за ней еще заезжали… Кажется, на Петровском… Сейчас посмотрю точнее… У нас все записано…

– Очень вам большое спасибо! – от чувств не по-русски поблагодарил Утякин. – Пожалуйста!..

– Ищу, ищу!.. А я вот не знала, что ее фамилия Лебеда…

– Она – герой войны!

– Что, правда?

– Истинная! Три ордена Славы!

– Вот жизнь! А она вынуждена была купальники демонстрировать!

– Ну что там? – не выдержал доктор.

– Ищу! У нас более сотни девочек! И пятьдесят мальчиков!

– Жду!

– Нашла! Записывайте…

– Пишу!

– Петровский бульвар, 17, квартира 8. Лебеда Ангелина.

Он даже не поблагодарил. Швырнул трубку, выбежал из кабинета вон и, погрозив администраторше кулаком, бросился по лестнице на улицу. Поймав такси, назвал адрес и всю дорогу нервически покашливал, чем ужасно злил водителя.

Стояли в пробках, и Утякин расстраивался, что не воспользовался метрополитеном. Вышло бы в два раза быстрее и в двадцать дешевле.

Михаил Валерианович вновь покашлял.

– Туберкулезный, что ли? – не выдержал таксист.

– Что? – не понял доктор.

– Если болен, ходи пешком! Нечего людей заражать!

– Это вы кому? – удивился Утякин.

– Тебе, кому еще! – Спортивной комплекции водила смотрел на тщедушного седока сверху вниз, отклячив пренебрежительно нижнюю губу. – Чего зыришь? – Водила нажал на тормоз, останавливая «Волгу» возле тротуара. – Бабки гони и вытряхивайся!

– Не понял…

– Ты чего, еще и глухой?.. Двести плюс еще двести за вредность!

Грубый водила потянулся здоровенной ручищей к чистому воротнику утякинской рубашки, но вдруг с удивлением обнаружил в руках клиента шприц. Не успел парень и глазом моргнуть, как длинная игла вошла ему в шею, в район сонной артерии. Ему не удалось даже понять, что произошло, как сознание полностью вышло из его глупой головы.

А Михаил Валерианович спешно продолжал свой путь. Он не испытывал мстительной радости от того, что так легко разобрался с хамом, вколов ему порцию наркоза, смешанного с веществом, от которого грубияна будет глючить и плющить после прихода в себя еще добрых два часа. У Михаила Валериановича была наиважнейшая цель – отыскать Ангелину Лебеду. Он доскакал до дома номер семнадцать и легко взбежал на четвертый этаж. Опять покашлял.

В самом деле, как туберкулезный, подумал.

Нажал кнопку звонка… Никакого ответа… Попробовал более просительно – долго и с разрывами… Ничего…

Утякин принялся стучать что есть силы, но… Здесь незапертая дверь клацнула и отворилась. Михаил Валерианович смело шагнул в темень чужой квартиры, вытянув вперед руки и шепотом взывая:

– Ангелина!.. Лебеда!.. Вы меня слышите?..

Его руки шарили по стенам в попытках отыскать выключатель, маленько при этом тряхануло током, так как влез в розетку.

Наконец палец нажал на клавишу, и прихожая осветилась люстрой а-ля шестидесятые. Хотя светильник был вовсе не «а-ля», а самый натуральный антик.

Из приоткрытой двери, ведущей в комнату, торчали ноги. Причем торчали они как-то вывороченно, неестественно.

– Умерла! – ахнул Утякин. – Материал скончался!..

9

Леонид Павлович Северцев продолжал плакать, и длился его плач шесть лет и три месяца…

Какие только титанические усилия не предпринимал медицинский персонал, чтобы прекратить этот невыносимый вой. Все известные науке седативные средства были вкачаны в кровь ребенка, но голосовые связки и заставляющие их работать легкие производили поистине разрушительные действия с психикой как ненормальных обитателей спецучреждения, так и его сотрудников. Множество известных специалистов посетило Леонида, чтобы изучить феномен его организма, на который не влияют даже наркотические вещества. Так или иначе, но все маститые психиатры покидали это место, напитавшись абсолютным разочарованием в собственных силах, а на добавку получив расстроенные нервные системы, будто после психической атаки. Руководство не знало, что делать с таким странным уродством, а потому ребенка Северцева поместили в отдельный звуконепроницаемый бокс № 19 с маленьким окошком, в которое изредка заглядывали служащие.

Крик перестал беспокоить персонал, чего нельзя было сказать о жителях спецучреждения. Все – и вечно радостные дауны, и имбецилы, и дебилы, и просто убогие – тихонько подвывали неслышному ору Леонида. Оказалось, что у мерзкого ребенка в голосе имелось много ультразвукового, чьи волны легко проникали через стены, возбуждая психических необыкновенно… Зато крысы исчезли…

Проблему решили с помощью физиков, которые окружили палату с орущим феноменом специальным материалом, задерживающим ультразвук. Контингент уродов поуспокоился, но вновь вернулись крысы. А к крысам привыкли, как к собственным детям…

О Леониде практически не вспоминали, как о собачке, живущей в глубине двора, ограничиваясь лишь питанием, которое орущий ребенок отказывался потреблять напрочь. Пищу вскоре перестали поставлять, так как не востребована она оставалась месяцами – гнила и воняла. Руководство спецучреждением было даже радо такому повороту событий, сердобольно считая, что чем раньше умрет несчастное создание, пусть от голода, тем лучше будет для него самого… Ну и, конечно, для начальства меньше хлопот!..

А через две недели главный психиатр больницы Паничкин разглядел в окно, выходящее во двор, двух служителей, везущих на санях огромную кастрюлю с кашей и детский гробик.

– Ну вот и славно, – выдохнул с облегчением руководитель больницы.

Но устремил свою душу на небеса вовсе не Северцев, а олигофрен Данилка, который попросту забыл, как дышать, вследствие чего и задохнулся с успехом.

– Прощай, крикун! – помахал ладошкой вослед санкам Паничкин и забыл о проблеме.

Что происходило во времена могучего крика в голове Леонида, то неведомо в привычном смысле слов человеческих.

Можно попытаться приблизиться к физике мозга, но лишь с описательной стороны.

В сером веществе мальчика Северцева бушевали волновые бури. Различного вида энергии сталкивались друг с другом, нагревая мозги до пятидесяти градусов. Что-то в голове разжижалось по нескольку раз на дню, а что-то, наоборот, сгущалось. Глаза искрили, а ночами из них с электрическим треском вырывались целые молнии.

При всем при этом тело мальчика развивалось, как ему и положено, если бы организм был нормален. Ножки, ручки росли, туловище вытягивалось, лишь глаза, бешено вращаясь, казались чрезмерно выпученными, что совершенно естественно при таком нескончаемом крике…

Шли времена…

Ровно через шесть лет и три месяца Леонид Павлович Северцев неожиданно перестал плакать.

Это событие осталось совершенно незамеченным. Многий персонал к этому времени уже сменился, постояльцы повымирали, а новые служащие считали бокс № 19 какой-то нефункциональной кладовой, которую заперли еще при царе Горохе…

Но ничто не остается во Вселенной потерянным и до конца забытым.

Именно в те дни, когда шестилетний плач Леонида подошел к концу, главному психиатру Паничкину понадобился отдельный бокс для сына друга, случайно рожденного идиотом. Удивительно хорошенький мальчишечка почти не имел мозга, самую малость только, как у рыбки. Младенец просто хлопал чудесными очами, не видя мира, не ощущая пространства, не чувствуя себя. Его душа спала мертвой царевной, которой не суждено проснуться и в веках.

Имея к другу истинное сопереживание, Паничкин, конечно же, хотел способствовать облегчению родительских страданий, уговорил несчастную чету передать младенца в руки государственного призрения, объясняя, что в квартирных условиях содержать такое дитя невозможно, мучительно как для супругов, так и для отпрыска. Конечно, про отпрыска и его мучения Паничкин привел неправду – имбецилам все по фигу, но ложь была во спасение ситуации.

Несчастные родители согласились, прося лишь для обиженного дитя, если возможно, комфорта, обещая за присмотр небольшие дивиденды.

Благотворитель Паничкин распорядился, чтобы новенькому определили отдельный бокс, но каково было удивление психиатра, когда оказалось, что все боксы заняты.

– Что, так много идиотов рождается? – поинтересовался он у завхоза Берегиводы.

– Больше, чем вы думаете, – ответил тот.

– Решите вопрос, – распорядился главный психиатр. – Мне надо!

– Решим, – легко согласился завхоз, мысленно списав буйную Ирочку на безымянное кладбище.

Проходя мимо бокса № 19, Берегивода попытался припомнить, что хранится в нем, запертом на суровые замки. Попытался заглянуть в окошко, но оно было столь грязным, что разглядеть сквозь него что-либо оказалось невозможным.

Завхоз попытался выяснить, сколько лет не функционирует дефицитный бокс и где ключи от него, но никто об этих вопросах толком не ведал.

Берегиводу такое положение вещей раздражало, он велел созвать слесарей и вскрыть замки. Каково же было его изумление, когда после двухчасовой работы дверь наконец отворили, а в таинственном боксе № 19 обнаружился голый мальчик лет семи, патлатый, как туземец, но с абсолютно чистыми и ясными глазами.

В бокс дали больше света и обозрели на стене огромную плакатную надпись, произведенную, надо полагать, фекалиями: «Е=mс^2».

В тот же час на место происшествия был вызван психиатр Паничкин, который, вглядевшись в открывшуюся сюрреалистическую картину, что-то припоминал скрипуче, а потом тихим голосом задал вопрос:

– А кого тогда на саночках везли?

– На каких саночках? – попросил уточнить Берегивода.

– На саночках с кашей.

Завхоз было решил, что и Паничкину вскоре потребуется отдельный бокс, но психиатр оказался крепок на потрясения. Просто сказал всем:

– Будем разбираться.

Вернувшись в свой кабинет, лекарь человеческой психики задал себе два принципиальных вопроса – как выжил в течение шести лет человек без пищи и откуда появилась на стене эта сакраментальная формула, произведенная известным аутистом А. Эйнштейном?

В своих вопросах Паничкин обнаружил и ответы.

Человек не может жить без пищи, а следовательно, кто-то тайно питал крикуна. Надо с этим разобраться… Крикун, развиваясь столь неправильно в замкнутом пространстве, вполне мог быть ущербен в основном, за счет которого развилась пространственная гениальность. Вот он и повторил открытие нобелевского лауреата-аутиста. Хотя здесь тоже могла иметь место фальсификация!..

Паничкин решительно встал из-за стола и произнес вслух:

– Надо допросить персонал! С пристрастием!

«С пристрастием» вызвало у психиатра легкое волнение. Доктор помнил клятву Гиппократа, хотя временами считал, что ее необходимо отменить и забыть. При современной политической ситуации психиатрия является не только врачебной отраслью, но и эффективным оружием как наступательным, так и оборонительным!

Паничкин срочным образом вызвал к себе завхоза Берегиводу и вменил ему в обязанность провести самое тщательное расследование возникшей ситуации.

– Уже произвел, – устало отозвался завхоз.

– И что?

– Мистика.

– Говорите яснее! – прибавил голоса психиатр, испугавшись слова «мистика», будто ему на картах нагадали скорую смерть.

– Куда яснее! Доступа в бокс ни у кого не имелось, замки приросли проржавелым железом!.. Если вы помните, я следователем когда-то был!

И впрямь, вспомнил Паничкин, в личном деле завхоза имелась коротенькая запись: с 1935 по 1967-й – следователь.

«А чего он расследовал? – занервничал главный врач. – Почему из следователей в завхозы? Где он следователем служил?»

Паничкин по-новому посмотрел на своего подчиненного и нашел на лице Берегиводы прищуренные глаза с цепким выражением.

А казачок-то засланный, внезапно понял.

– Как же он без пищи шесть лет? Нонсенс!

– Я и говорю – мистика! – отозвался завхоз. – Хотите – необъяснимый науке феномен!

От этого предположения Берегиводы во внутренностях Паничкина тотчас полегчало. Понятие «феномен» никого ни к чему не обязывало. Феномен можно изучать десятилетиями, и никто от тебя разъяснений не потребует! И себе самому разъяснять ничего не надо. Не очень-то Паничкин и любопытен в свои годы. Повидал всякого, на пять жизней хватит!.. Побоку феномен!..

– Конечно, феномен! – радостно воскликнул главврач. – Пусть пока в том же боксе и проживает!

– По мне что, – согласился Берегивода. – Мне не жалко!..

Значит, буйная Ирочка, решил завхоз, возвращаясь в стационар. Надо предупредить медбратьев, чтобы забыли на недельку про необходимость кормить умалишенную девчонку. Ведь не случится же второго феномена! Саночки всегда наготове… А пока протеже главного пусть поживет с обществом! Уж этому кретину все равно! Овощ!..

Целых десять дней Паничкин старался не вспоминать об обитателе бокса № 19, но не получилось. Образ мальчишки выворачивал ему мозги, мешая ночами спать, а днем лишая аппетита.

Психиатр даже не решился поделиться произошедшим со своей женой, так тщательно его подсознание старалось похоронить в скоплении нейронов этот мистический феномен.

На одиннадцатый день, собравшись с духом, Паничкин все же вошел в бокс № 19.

На его лице, по всей видимости от расшатанных нервов, было столько презрительного, такими щелками состроены глаза, что семилетний Леонид Павлович Северцев не выдержал и произнес отчетливо:

– Дебил!

Психиатр аж в коленях согнулся от неожиданности. Счел нужным в одно мгновение убедить себя в слуховой галлюцинации, но ему разъяснили еще более сочно:

– Идиот! Олигофрен, смешанный с дауном, обезображенный свинячьей физиономией!

Здесь в обруганном существе Паничкина организовалась спасительная злоба. Как это его, выдающегося советского психиатра, да такими словами! И еще какой-то мальчишка-мозгляк!.. Главврач злобы на лице не выказал, а, наоборот, состроил отрешенную профессиональную улыбку.

– Вы, молодой человек, постарайтесь вести себя спокойно, – выставил перед собой указательный палец, дабы сфокусировать на нем пациента. – Или вас определят в буйное отделение, а там всякие препараты… Очень болезненно!.. Спокойненько!..

Паничкин уже всем своим миром ненавидел юного пациента Северцева. Он внутренне решился на жесткие карательные меры, но феномен вдруг произнес покаянным мальчишеским голосом:

– Простите, профессор!

– Не понял! – опять испугался Паничкин.

Мальчишка поднялся на ноги и, изображая стыд, будто наготы стыдился собственной, прикрыл низ живота ручками, сделал два шажка, склонил голову и пояснил:

– Нервы, профессор! Сами посудите, шесть лет в одиночестве, без пищи… Всякий на нервный срыв имеет право. Вы уж простите великодушно!.. Я – голый… Стресс…

Паничкин находился в состоянии такого изумленного потрясения, что более не в силах был оставаться в боксе с Северцевым, спешно покинул его, дав команду запереть девятнадцатый наглухо.

– Кормить? – поинтересовался завхоз психиатру в спину.

– Что?

– Найденыша кормить?

– Конечно, конечно! – ответствовал Паничкин через плечо. – Мы же люди, в конце концов!

«А если мы Ирочку не кормили, то что, теперь не люди?» – задал себе вопрос Берегивода.

Еще два дня мучился в своем кабинете главный психиатр. Десятки разных предположений проскальзывали в его воспаленном мозгу. И научные версии возникали о происхождении семилетнего Тарзана, о возможности его выживания при полном отсутствии пищи, а тем более воды. Летаргия? Мумифицирование? Тьфу, глупость какая!.. И бытовые предположения обдумывались – нарочное мистифицирование его, психиатра Паничкина, с целью дискредитации! В этом он подозревал бывшего следователя Берегиводу…

Ближе к вечеру усталый мозг выдавал совсем страшные вещи. Мальчишка – вовсе не мальчишка, а дьявольское воплощение, или, того хуже, – божественное. То или другое послано для расправы с Паничкиным за посильное участие в злых временах… При таких мыслях Паничкин глотал по три таблетки феназепама, запивая транквилизатор коньяком. Через пять минут его плоть охватывала блаженная нега, он был готов дружить и с Богом, и с дьяволом, а потом, расслабленным, засыпал на кожаной кушетке прямо в кабинете.

Изможденным на утро третьего дня до последнего края, Паничкин распорядился по телефону отмыть пациента Северцева в душе, постричь цивильно и накормить обедом, предназначенным для персонала. Затем одеть мальчика во все новое больничное и доставить к нему, Паничкину, прямо в кабинет для терапии.

Что и было сделано.

Леонид, одетый во все новенькое – белое, сидел напротив стола психиатра, а взгляд его был ангельски покорным, будто мальчик продолжал просить прощения за давешние оскорбления.

Паничкин постарался улыбнуться, потом спросил сипло:

– Тебя как зовут?

– Леонид, – ответил невольник советской психиатрии.

– Да-да. А меня Паничкин. Доктор Паничкин.

– Очень приятно.

– И мне…

Потом они долго молчали. Леонид не отрывал своего чистого взгляда от психиатра, тот в свою очередь потупленно глядел в пол, иногда лишь вскидываясь головой.

– Вы так не расстраивайтесь, – предложил Леонид. – Все будет хорошо.

– А как ты выжил? – неожиданно вырвалось у Паничкина.

– Все очень просто, – пояснил Северцев, – мне Данилка помогал.

– Это какой Данилка?

– Которого вместо меня на саночках свезли.

– Он что, тоже выжил?

– Выжил!.. Он вас тоже навестит!.. И Ирочка!

Были речи мальчишки абсолютно ненормальными на взгляд Паничкина, показывающие на шизофренический диагноз. Но психиатру все равно стало почему-то страшно, как никогда в жизни, хотя перевидал он на своем веку столько шизофреников, сколько нормальных людей не видел.

– Шутишь?

Леонид улыбнулся виновато и признался:

– Шучу! Разве может мертвый олигофрен мне помочь?

– Нет, – твердо ответил психиатр.

– Значит, шутка.

И здесь Паничкин все понял. Мысли побежали скоренько, складываясь в логическое построение.

Точно!!! Завхоз Берегивода! Бывший следак!.. Его кровавых рук дело!.. С его слов, якобы замки не открывались много лет! А где тому свидетели?.. Заставил, гэбэшная сволочь, персонал молчать о том, что мальчика кормили, учили и его психика вошла в нормальное русло! Подставу готовил, расстрельщик, коварную!.. Ишь, изощренный деспот, еще надпись соорудил пугающую! Своим дерьмом нагадил или?..

Главный психиатр просиял лицом. Теперь ему все было ясно, как в весеннее солнечное утро ясно в небесах.

– Берегивода? – заговорщицки вопросил он.

Леонид покорно согласился.

– Да. Вы – проницательный!

– Тридцать лет в психиатрии!

– Солидно.

– А тебе сколько лет?

– Семь.

– А мыслишь на восемь.

– Спасибо.

– А зачем Берегивода хотел подставить меня? Отвечай смело, меня можешь не бояться!

– Не знаю, – с неподкупной искренностью ответил Леонид. – Я мальчик, я таких вещей не понимаю. Мне семь лет, и я хочу в школу!

– В школу?

– Учиться.

– Учиться?.. Какие же проблемы! Освидетельствование пройдешь и… На здоровье! Всем маленьким мальчикам надо учиться!.. Знаешь ли ты, кто такой Эйнштейн?

– Это фамилия Данилки?

Паничкин был полностью удовлетворен. Страх уже покинул его организм, он вновь ощущал себя маститым психиатром, который в состоянии справиться с любым, самым замысловатым случаем. А с Берегиводой надо разобраться как можно скорее!.. У него, Паничкина, еще много связей в компетентных органах осталось!..

Мальчику он еще раз ответственно обещал, что комиссии произведут все необходимые формальности и отпустят Леню в школу…

Вечером того же дня психиатр Паничкин связался с генералом Комитета государственной безопасности, с которым имел хоть и не дружеские, но вполне доверительные отношения. Он коротко рассказал о произошедшем и о завхозе Берегиводе.

– Очень странный тип! – закончил рассказ Паничкин.

– Поможем! – обещал генерал. – Я тебе завтра человечка подошлю, поговори с ним об этом.

На следующий день в кабинет Главного психиатра вошел человек в штатском, который без стеснений подошел прямо к письменному столу главврача и представился:

– Полковник Дронин!..

…Возвращаясь из психиатрической клиники, полковник Дронин с некоторой грустью размышлял о превратностях судьбы и о том, что все в этом мире закольцовано, не бывает линий, идущих в никуда! Прав тот безумец, утверждавший, что и параллельные прямые пересекаются!

Никак не мог предположить полковник, что фамилия Северцев еще когда-нибудь ему встретится. Сначала он не мог припомнить, мучился, сидя в кабинете психиатра, знакомостью, а как только вышел на улицу, тотчас в голове все прояснилось. Северцев, он же Криницин. Особо опасный преступник! С его бабой, умершей от родов, имел связь дронинский друг Платон Антонов, который очень странно ушел из жизни…

Воспоминания накатили на офицера, он что-то прикинул в уме, посчитал, получалось, что мальчишке должно было быть сейчас семь лет.

Почему в сумасшедшем доме?.. Вообще очень странная история!.. Какой-то завхоз Берегивода, вроде бывший следователь… Ну, его-то он, Дронин, пробьет!.. Сам этот Паничкин ему показался не совсем в своем уме, но, как говорят, любого психиатра можно спокойно поменять местами с пациентом… Северцев Леонид Павлович!.. Каким же способом этому мальчишке остались фамилия и отчество преступника? Такие дети должны поступать в сиротские дома обезличенными. Там им дают новые имена и фамилии, чтобы впоследствии никаких недоразумений не возникало, чтобы будущие граждане СССР не совестились своим преступным происхождением. Сейчас не тридцать седьмой год!..

Вернувшись в свое ведомство, Дронин отдал два приказа:

– Поднимите мне дело Криницина за шестьдесят четвертый год, он по уголовке проходил особо опасной, и пробейте Берегиводу Николая Трофимовича. Говорят, он из наших бывших!

– Бывших не бывает, – ответили расхожей фразой.

О том он и сам знал.

А вдруг этот Северцев-Криницин все же сын Платона?.. Надо будет взглянуть на мальчика!..

В то же самое время Леонид Павлович Северцев, переведенный в санаторное отделение психиатрической больницы, лежал на кровати, руки под голову, глядел в растрескавшийся потолок и все время думал.

Мысли мальчика проистекали в русле обдумывания своего будущего. Леонид никак не связывал его с пребыванием в психушке, пусть даже в санаторном отделении. Его здешнее окружение – такие же дегенераты, как и все дети в этом заведении. Санаторное, буйное – никакой разницы! Леонид также полагал, что и вне стен психиатрического заведения все дети – кретины. Мальчик вообще не выносил человеческую глупость, детское же скудоумие просто приводило его в бешенство. Леонид, не задумываясь, раздавал своим соседям оплеухи, когда они, несмышленые, приставали с предложениями поиграть, например, в доктора и пациента. Ему нравилось, как завывают эти уродливые создания, утирая кровавую юшку из-под разбитых носов…

– Вот вам доктор!

А этот Паничкин, у которого мозги свело от непонимания и который, гад, забыл о нем на семь лет, оставив без пищи и воды! Когда-нибудь он этому негодяю пустит в ухо сотню рыжих муравьев… Сейчас же необходимо пользоваться хитростью и умом, чтобы не застрять в таком отвратительном месте на всю жизнь!..

Самый тяжелый момент – объяснить, как он продержался такое немыслимое время без пищи и воды… Честно говоря, Леонид и сам не ведал, каким образом такое произошло, испытывая в настоящее время постоянное чувство голода и жажду. Видимо, при крайней опасности организм настроил себя на автономное существование, на некую форму медитации. Шестилетний плач – медитация! Но об этом также следует молчать. Надо говорить только то, что понятно. А то, что способен понять Паничкин, психиатр сам ему подсказал. «Буду все валить на Берегиводу! Он меня кормил и поил. И разговаривать выучил тоже он. А писать и читать я не умею!..»

С этим решением Леонид заснул крепким сном…

Главный психиатр Паничкин собрал компетентную комиссию, на которой решалась судьба некоторых детей, пошедших на поправку.

Из девяти представленных соискателей на свободу восьмерых отправили долечиваться пожизненно как неперспективных для выздоровления.

Паничкин специально подобрал такую компанию убогих для Северцева, чтобы на контрасте выиграть у злобных коллег. Уж очень ему не хотелось, чтобы этот феномен оставался в стенах его учреждения, терзая душу главного психиатра постоянным беспокойством и страхом. Готов был пойти на все, лишь бы мальчишку убрали с глаз долой.

Леонида ввели в демонстрационный зал за руку – покорного, светлого взглядом, кудрявоголового – ангелочек, да и только.

Но компетентная комиссия отлично знала, что именно в таких ангельской внешности существах скрываются самые тяжелые психические недуги. Поэтому разглядывали Северцева недружелюбно, заранее определяя приговор.

– Твои имя и фамилия, мальчик? – задала вопрос тетка с черным шиньоном, большим размером, чем ее голова.

Он поднял волоокие глаза на вопрошающую и содрогнулся душой от неожиданности. На него смотрела, скривив губы в кислейшей улыбке, Будёна Матвеевна Чигирь. Только теперь под ее напудренным носом не росли командирские усы, так, несколько волосков в остатке.

– Мы слушаем! – подогнала Будёна.

– Северцев Леонид, – чуть слышно произнес мальчик.

Так не должно случаться, чтобы в самые ответственные моменты твоей жизни появлялась эта страшная тетка и решала твою судьбу! Какая отчаянная несправедливость!

В душе Леонида кипело раскаленным металлом, сердце стучало разрушительным молотом. Но мальчик старался, чтобы вся эта огромная высвободившаяся энергия не отразилась в его глазах. «Ох, пронеси!..»

Казалось, что Будёна Матвеевна не признала в этом семилетнем ребенке того младенца, который когда-то возмутил спокойствие вверенного ей в попечительство учреждения. Она разглядывала его внимательно, но безо всякого мстительного энтузиазма.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась она.

– Спасибо, хорошо.

– Замечательно, – улыбнулась комиссии Будёна Матвеевна, предоставив дальнейшее специалистам.

Маленькая женщина в роговых очочках продолжила:

– Нравится ли тебе здесь, Леонид?

– Нет, – честно ответил мальчик.

– Почему же?

– Нормальные люди должны жить с нормальными.

Те, кому было до этого скучно от ежедневного однообразия, сейчас напрягли свое внимание. Особенно психиатры-мужчины. И тут посыпались вопросы, словно картошка из дырявого мешка.

– А ты себя считаешь нормальным?

– Да.

– А что такое ненормальность?

– Это когда по нужде ходят под себя и не в состоянии отвечать на вопросы впопад.

– А ты не ходишь под себя?

Здесь вступил Паничкин:

– Физиология у ребенка Северцева абсолютно нормальная. Он адекватно соображает, где находится, какое сейчас время и кто вокруг него.

– А кто вокруг тебя? – задал вопрос профессор Абрикосов.

– Ненормальные.

– О ком ты сейчас говоришь? Не о нас ли?

– Вы же врачи!.. Я говорю о тех, кто окружает меня в отделении.

– Кто же это такие?

– Дауны, дебилы, имбецилы и прочие.

– Ишь, – удивился кто-то, – силен в терминологии!

– Это что! – подбодрил комиссию Паничкин. – Умен не по годам!

Тут вопросы посыпались в еще большем количестве.

Какой сейчас год, спрашивали. Кто такие октябрята и пионеры? Откуда берется молоко?.. Как нужно относиться к девочкам?.. Любит ли он колбасу и т. д. и т. п.

Леонид старался отвечать коротко и не переборщить с отображением в ответах собственного интеллекта.

Почитал стишок про корову и молоко собственного сочинения, сказал, что очень хочет быть октябренком, а потом пионером и, если посчастливится, членом партии, которая помогла ему выздороветь!..

– А колбасу я не пробовал…

Последним ответом он возбудил в некоторых чувство сопричастности и умеренной жалости. Особенно у женщин. Многие отбросили подозрительную уверенность, что в ангельском облике обычно прячется черт. А очкастая даже подумала о том, что если мальчика забракуют, то она сама сходит в гастроном и купит ему двести граммов любительской колбасы… Так вкусно из розовых кругляшков выковыривать жиринки!

– Пожалуйста, – попросил напоследок мальчик, – меня очень мучает завхоз Берегивода!

– Каким образом? – напрягся профессор Абрикосов.

– Он просит, чтобы я называл товарища Брежнева всякими нехорошими словами! – Этим самым заявлением Леонид расплатился с главным психиатром, добавив: – По ночам!

– Какими словами?

– Давайте больше не будем мучить мальчика, коллеги! – предложил профессор Паничкин. – Надеюсь, далее мы сами разберемся!.. Завхоз Берегивода действительно был замечен в некотором странном поведении…

– Да-да, – согласилось большинство. – Отпустим и сами разберемся!

И Леонида отправили обратно в палату дожидаться решения высокой комиссии…

Он вновь лежал на пружинном матраце и думал о муках сознания, которому по-прежнему было тесно в физиологических рамках человеческого мозга. Еще его сознание немножко трусило своей старой знакомой Чигирь, уверенное, что та не забыла о Северцеве и обязательно еще нагадит директриса в мальчишескую судьбу.

– С завхозом мы, конечно, разберемся, – произнесла Будёна Матвеевна с металлом в голосе. – Но мне кажется, что этому… больному… нужно еще немного пожить под наблюдением в стационаре!

– На каких основаниях вы сделали такой вывод, уважаемая товарищ Чигирь? – удивился Паничкин. – Разве вы психиатр?

– Я – третий секретарь райкома партии! – напомнила Будёна Матвеевна, под столом потирая пальцы, отлично помнящие укус острых детских зубов. – А еще я председатель детского попечительского совета города! И у меня самой огромный воспитательный опыт!

– Да-да! Мы все должны чтить заслуги Будёны Матвеевны! – чересчур рьяно поддержал профессор Абрикосов.

– Поддержать что? – поинтересовался кто-то из независимых. – Какой диагноз?

Очкастой докторше уже не хотелось идти в гастроном за колбасой, так как за окном хлестал дождь, смешанный со снегом. А потому она мечтала поскорее оказаться дома, чтобы приласкать своего персидского кота, прозванного странным именем Шлема.

– Шизофрения, – произнесла очкастая устало.

– Неприкрытая! – командным голосом добавила Будёна.

– Может быть, может! – кивнул профессор Абрикосов.

– Да вы что, товарищи! – встал со своего места из заднего ряда тридцатилетний психиатр Бехтерев из НИИ психиатрии. – Вы что?! На каком основании такой диагноз? Это волюнтаризм какой-то! Если мы позволим ставить психиатрические диагнозы людям даже без врачебного диплома, пусть и ответственным товарищам, тогда это не психиатрия, а какая-то карательная структура!.. Я, например, не вижу никакой шизофрении у ребенка!.. Да и по анамнезу этого не видно! Вот! – Он потряс больничным делом Северцева. – Ничего, ровным счетом ничего не указывает на болезнь! Практически здоров!.. Здесь и вывод профессора Паничкина соответствует моему выводу! А уж кому, как не ему, знать своего пациента!

– Позвольте! – властно осекла молодого Чигирь. – Вы нас здесь учить будете!

– Не грех и поучиться! – не побоялся нападения Бехтерев.

Его лишь недавно назначили в экспертную комиссию, и он еще готов был активно включаться в работу. К тому же фамилия обязывала.

– Да как вы смеете! – прошипела Будёна Матвеевна. – Меня, члена партии…

– Я тоже член партии! – не сдавался Бехтерев. – Наша с вами партийность к психиатрии не относится!

С этим выводом многие готовы были согласиться, но лишь на Страшном суде.

– А я еще и доктор наук, позвольте заметить! – продолжил молодой психиатр. – Так сказать, с вашего позволения, специалист!

– Он что, – оборотилась ко всем Будёна, ища поддержки, – сомневается в моей компетенции?

– Наглость! – высказался профессор Абрикосов.

– Хороший мальчик! – неожиданно произнесла очкастая. Эта похвала скорее относилась к ее коту Шлеме, нежели к Леониду, а тем более Бехтереву, она даже испугалась того, что сказала вслух, но отступать было поздно. Не объяснять же про кота. – Поддержу молодого коллегу! Здоровый мальчик!

Еще трое, самых индифферентных в комиссии, высказались настолько обтекаемо, что даже мыльный пузырь бы позавидовал такому изяществу оказаться ни при чем, если что.

– Так, по-вашему, я некомпетентна?!! – грозно рыкнула Чигирь.

– Вы не то что некомпетентны! – презрительно улыбнулся психиатр Бехтерев. – Вы, товарищ, в нашем деле – никто!

Профессор Абрикосов про себя поставил крест на дальнейшей карьере молодого коллеги.

Будёна глядела на наглеца, придумывая ему особо мучительный конец.

Но пока Бехтерев был на коне и продолжал несколько высокомерно:

– Может быть, вы опровергнете меня и расскажете досточтимой комиссии, что такое шизофрения, каких видов она существует и как определяется этот недуг?.. Или про лоботомию нам расскажете?.. Вы что-нибудь вообще знаете про психиатрию?!

Лицо Будёны походило на протухший помидор. Но она умела брать себя в руки, зная наверняка, что самая сладкая месть та, которая оттянута во временах, когда тот, кому мстишь, даже не предполагает, за что с ним происходит ужасное!.. Она потерпела поражение лишь в бою местного значения, но готова побеждать в решающем сражении. Самое главное – дождаться его!

– Есть еще мнения? – спросила загробным голосом.

Последним было короткое выступление главного психиатра больницы профессора Паничкина. Суть доклада заключалась в том, что шизофрению можно трактовать по-разному, что, конечно же, никто не сомневается в компетентности товарища Чигирь, но здесь случай изначально непростой, сращенный с провокацией завхоза Берегиводы, а потому так тяжело разобраться во всем, что касается диагноза Северцева. Он, профессор Паничкин, рекомендует комиссии направить мальчика в обычный сиротский интернат под его ответственность…

– А о завхозе Берегиводе мною сообщено в компетентные органы! Там уже принимаются меры.

Далее состоялось открытое голосование по персоне Леонида Павловича Северцева, 1964 года рождения.

Защитники и противники поделились поровну, хотя такого не должно было случиться, так как членов комиссии изначально было нечетное количество.

Докторша в роговых очках, а теперь на нее были устремлены все взоры психиатров и общественности, в момент голосования находилась в своих фантазиях до той степени отстраненности, что ее пришлось окликать трижды.

– Сударыня! – похлопал в ладоши профессор Абрикосов. – Сударыня, нам нужно ваше мнение! Голос!

Она вернулась из мечтаний чуть пришибленной, поскольку не знала, как прошло голосование. Приходить в себя пришлось быстренько – ее головку со слегка оттопыренными ушками буравили взгляды коллег, ожидая развязки сегодняшнего рабочего дня. Хотела было гавкнуть на команду «Голос!»…

– Так вы «за» или «против»? – нажала Будёна Матвеевна. – У вас, товарищ, было сегодня два мнения!.. Или воздержитесь?

Очкастая – не дура, поняла, что голоса разделились поровну и сейчас все зависело от нее. Это было самым плохим, что могло случиться. Проголосуй она за освобождение мальчика, и ей грозят козни партаппаратчицы. Возьми сторону приспособленцев, врачи-коллеги, истинные психиатры, более никогда не будут принимать ее всерьез… А поставила ее на край лишь секунда забытья. Мгновение выпадения из реальности! Подними она руку в синхрон, неважно «за» или «против», все было бы в порядке! А сейчас приходится выносить приговор одной. А если воздержаться?..

– Нуте-с, милочка! – торопил профессор Абрикосов. – Где ваш голос?

– Вы нас задерживаете, – давила Чигирь.

– Будьте принципиальны, в конце концов! – воззвал Бехтерев.

А она всегда гадала: этот молодой перспективный – родственник того Бехтерева?..

Здесь что-то сработало на уровне подсознательного, и очкастая вынесла вердикт, вознесши руку выше головы:

– Я – «за»!

– Что – «за»? – окончательно обозлилась Будёна Матвеевна. – За диагноз или за здоров?!

Докторица еще раз крутанула шейкой, встретила серые глаза Бехтерева, подумала, что он почти так же очарователен, как и ее котик Шлема, а потому произнесла вслух:

– Здоров!

Здесь заседавшие сорвались с мест, стремясь к выходу. Они мигом забыли сегодняшний рабочий день, перестали быть общественностью и врачами, превратившись в милых обывателей, стремящихся поспеть поскорее втиснуться в очереди продуктовых магазинов и, закупившись к ужину, очутиться в своих уютных квартирках с человеческой жизнью внутри.

Очкастую провожал до метро молодой Бехтерев, рассказывая докторице что-то про принципиальность, а она не слушала его, удивляясь, что у родственника классика нет даже старенького автомобиля… Почему ей показалось, что он такой же милый, как Шлема?.. Вовсе нет!.. Все-таки надо было гавкнуть!..

Профессор Абрикосов попробовал было увязаться за Будёной Матвеевной, театрально выражая свое возмущение беспринципностью отдельных товарищей. Она кивала в знак согласия, но у ворот больницы рассталась с подлипалой, уйдя под руку с мужем.

Последнее, что расслышал профессор Абрикосов, оказалось женской жалобой:

– Сереженька, у меня был такой тяжелый день!.. Ну, Се-Се!..

Совершенно не торопился домой лишь психиатр Паничкин.

Срочным образом он готовил документы на выписку Северцева, заставляя секретаршу работать сверхурочно.

Паничкин надеялся, что на следующей неделе он уже забудет о феномене, расставшись с ним навсегда… А уж завхоза он уроет!..

Леонид узнал о предстоящей свободе лишь утром понедельника. Он было обрадовался бездумно, как птица, перед которой открыли дверцу клетки, но мозг опередил чувства, объяснив, что мальчика ждет не усыпанная сахарной пудрой жизнь, а нормальный советский интернат, в котором столько же свободы, сколько и в концентрационном лагере.

Откуда у него было это знание?.. О том он не размышлял, знал, и все!.. И вообще, знания всплывали в его мозгу по мере надобности. Так повелось еще с материнской утробы…

Полковник Дронин получил ответы на свой запрос.

Капитан Рыков докладывал по-свойски, в кабинете, сидя за чаем.

– Что касается Северцева-Криницина… – Капитан сделал паузу. – Он через полгода после приговора сбежал.

– Как сбежал? – встрепенулся Дронин.

– Как – не знаю… Да вы так не волнуйтесь, товарищ полковник. Отследили его, а когда брали, пулю в голову вогнали!

– Насмерть?

– Более чем.

Дронин расслабился.

– А что с завхозом?

– С завхозом все серьезнее… – Капитан быстро высосал мякоть лимонного кусочка, вытащенного из чая, облизал кислые губы. – Завхоз – наш.

– Знаю.

– Вы знаете, что он был нашим, а я докладываю, что он и сейчас наш.

– Не понял.

Капитан не отвечал, смотрел на полковника неотрывно.

– В каком звании? – спросил Дронин.

– Похоже, что в таком же, как и у вас.

– Внедрение?

– Не объясняли. Так, шепнули, что лучше не лезть.

Дронин продолжал отхлебывать чай, а сам думал над тем, сколько в их ведомстве всяких подведомств? Поди сосчитай. И каждое почти в самостоятельном плавании. Только у нас генерал может подчиняться майору, а полковник маскируется под завхоза психиатрической больницы, что-то там разведывая или контролируя.

– А мы и не полезем! – заключил Дронин.

Этим же вечером он доложил своему генералу, что Берегивода действующий сотрудник, по которому вести всякие проверки и разработки запрещено! Развел руками в знак своего полного непонимания ситуации.

«Если это какие-то внутренние дела, – подумал генерал, – почему я об этом не знаю?.. Моя компетенция. Как прошло мимо?.. А если не внутренние, то, значит, контрразведка… А если контрразведка, то не исключено, что занимаются самим Паничкиным или кем-то из его окружения… Тогда я в засветке…»

Генерал сработал на опережение, сообщив руководству ведомства о странной просьбе некоего психиатра Паничкина – выяснить, кто такой Берегивода. Руководство обещало разобраться.

Генерал позвонил Паничкину, посеяв в душе его всяческие опасения.

А потом все выяснилось. Оказалось, что завхоз Берегивода – однофамилец другого Берегиводы, действительно полковника конторы под прикрышкой. Завхоз же был следаком обычного районного отделения милиции города Кимры. Вытурили за аморалку. Спал с женой замполита… В общем, больничный Берегивода в отличие от однофамильца – ком с горы или газы из задницы!..

Оповестили о случайном совпадении генерала, и он вновь связался с Паничкиным, довольный, что все разрешилось без потерь для него самого, никого не засветили по дурке, и психиатра можно сделать обязанным чрезвычайно.

– Разобрался я с вашим завхозом! – сообщил генерал Паничкину в ресторане ЦДЛ. При этом он долго и грозно смотрел в глаза сотрапезника, взгляд которого, впрочем, ничуть не уступал по профессиональной силе. Хотя Паничкин, не подавая виду, волновался сейчас отчаянно. Генерал же ужинал уже совершенно спокойным. – Так вот, Берегивода – наш, – сообщил гэбэшник, подвесив паузу, за которую сжевал целую котлету по-киевски, обсосав косточку тщательнейшим образом… Паничкин здесь подломился духом и долго кашлял под звуки рояля, оправдавшись попаданием не в то горло перчинки. – Так вот, завхоз – наш человек, – продолжил генерал, – но… Но нас с вами связывают долгие и хорошие отношения…

Паничкин в знак согласия быстро закивал.

– Я разрешаю вам уволить Берегиводу – что называется, для вашего спокойствия… Теперь он займется другими делами… Невелика птица!..

– Спасибо, – прижал руки к сердцу психиатр. – Не знаю, как вас благодарить!

– Сочтемся, – дружески улыбнулся генерал.

На этом моменте принесли кофе, и Паничкин отважился спросить:

– А в чем я провинился?

– А это мы вам простили, – ответил генерал, поселив в душу психиатра терзающую тревогу, которая будет сопровождать его всю жизнь. Что простили?!

На этом ужин закончился.

Генерал казался довольным сегодняшним вечером. И ужин был вкусен, и коньяк мягок, и важного человека поставил под себя и под свои нужды подложил…

Психиатр Паничкин расстался с Берегиводой с тяжелым сердцем.

Сообщая завхозу об увольнении, он извинялся и чуть ли не расшаркивался с ним, говоря, что очень жаль лишаться такого нужного сотрудника.

Сам же увольняемый был странно удивлен и раздосадован, намекая, что его просто так уволить – не пройдет даром!

– Вы уж простите великодушно, – приговаривал Паничкин. – Спасибо за совместную работу!..

«Издевается, сука!» – злился экс-завхоз, понимая, что ему, с запятнанной репутацией, отомстить такому серьезному человеку вряд ли удастся.

– А я этой сволочи для его друзей боксик освободил, – возбуждал обиду Берегивода в комнате своей огромной коммуналки. – Ирочку уморил, а меня в расход!..

И здесь завхоз понял, как отомстить обидчику.

Берегивода уселся за кухонный столик и написал в Комитет государственной безопасности подметное письмо, в котором сообщалось, что профессор Паничкин сокрыл от органов необыкновенный психический человеческий феномен, который может обходиться без пищи и воды в полнейшей изоляции долгие годы. Тем самым Паничкин нанес урон безопасности страны, лишив Родину возможности правильно распорядиться обнаруженным потенциалом… Еще Берегивода сообщил о кумовстве руководителя, а еще, до кучи, об умышленном доведении психически нездоровых детей до смерти…

Берегивода не стал опускать письмо в обычный почтовый ящик, а самолично доставил его на Лубянскую площадь, где засунул конверт в щель специального жалобоприемника, предназначенного для такого рода сигналов…

– Ты у меня попляшешь, сука! – громко произнес завхоз.

Прапорщик Кискин, фотографирующий всех установленным в почтовом ящике фотоаппаратом, лишь порадовался такой злости корреспондирующего.

– Попляшет, попляшет! – подтвердил он также громко. – Мы его на Колыму!..

Берегивода, которого посетила слуховая галлюцинация, потоптавшись возле серой мрачной стены СССР еще с минуту, вдруг шарахнулся от нее и почти побежал к станции метрополитена «Кузнецкий Мост», в которой исчез, смешавшись с толпой граждан…

– Прощай, Северцев! – улыбнулся Паничкин на прощание Леониду.

Мальчик смотрел на психиатра сквозь стекло больничного «рафика», но в ответ не улыбался, а представлял, как барабанную перепонку врача проедает огромный рыжий муравей…

Его привезли в интернат № 59, что в Лосиноостровском. Обычное школьное учреждение для всякого-разного детского люда. У кого родителей нет, чьих лишили родительских прав, а также имелись проживающие вьетнамцы, чилийцы и испанцы – дети интернационалистов.

Поместили Леонида в палате на четырнадцать человек – мальчиков из первого класса.

«Как в психушке – никакого отличия», – решил Северцев и залепил сочную оплеуху первому, кто решил с ним вступить в контакт.

Этим пострадавшим оказался рыжий от пяток до макушки пацан по имени Ромка. Получив по носу ни за что, шмыгая соплями, смешанными с кровью, он сначала оторопел, а потом, придя в себя, вдруг прыгнул на Леонида, ощерив рот с мелкими острыми зубами, да как вцепился ими в ухо Северцева, да с таким остервенением принялся жевать нежную плоть, что новенький закрутился вокруг собственной оси, ошеломленный болью… А Рыжий Ромка к работе челюстей добавил еще и удары своих жестких кулачков, которые попробовали на прочность Леонидовы ребра…

Рыжий Ромка был калачом тертым. Первые шесть лет жизни он прожил в деревне Могильцы с матерью-алкоголичкой, привык к абсолютному недосмотру за своей персоной, а потому все время проводил в компании более взрослых пацанов, с которыми ему частенько приходилось драться. Он всякий раз был бит, но в любой потасовке защищался отчаянно, используя все подручные средства. Если не помогало, он мог затаиться, а потом огреть обидчика сзади чем-нибудь тяжелым. За это его прозвали Психом и перестали трогать, от греха подальше… А потом Ромкина мамаша сгинула бесследно, и участковый, забрав мальчишку из деревни, передал его в детскую комнату милиции… Оттуда Ромка Псих попал в интернат № 59.

Здесь он быстро прославился агрессором, преследуя в основном интернационалистов. Колотил их почем зря. К своим же относился снисходительно, в особенности опекая одноклассников, которые безусловно признали за ним полное физическое превосходство.

Каково же было изумление Ромки Психа, когда его дружелюбие было встречено крепкой оплеухой…

Несмотря на боль, к которой Леонид был еще непривычен, несмотря на неожиданную агрессию против его собственной, мальчик принял драку как событие отрадное, радующее новизной физических ощущений и приятным открытием, осознанием, что и среди его сверстников есть интересные экземпляры. Он даже дал возможность Ромке подольше пожевать собственное ухо, рискуя вовсе остаться без него, а когда получил коленом под дых, его организм, на несколько секунд оставшийся без кислорода, вдруг заработал как положено. Пальцы сжались в кулаки, мышцы ног напряглись, спина по-кошачьи выгнулась. Сначала Леонид сбросил с себя Ромку, обнаружив в его зубах собственный кусочек уха, который тот плюнул, да так метко, что угодил новенькому в глаз…

На этот момент в спальню первоклашек набилось юного народцу как сельдей в бочке. Наблюдали за жестокой дракой как одноклассники, так и проживающие в других этажах, где размещались ученики с третьего по седьмой классы. Пришли поглазеть на поединок и интернационалисты, заинтересованные в отмщении за свое косоглазие и цвет кожи.

Утерев глаз от ошметков собственного уха, Леонид мыском ноги заехал Рыжему под самое сердце, отчего тот взвизгнул по-собачьи, но, тотчас проглотив боль, вскочил на ноги и левой рукой, ногтями, махнул по лицу новенького, да так, что оставил на щеке глубокие и кровавые царапины, как будто по коже граблями почесали.

Маленький народец охнул от такого неожиданного выпада, уверенный, что на этом можно ставить точку… Интернационалисты даже подались назад, дабы не попасть под разогретую руку Психа. Но Леонид продлил представление для зрителей еще на несколько минут. Он утер кровь с лица, попробовав ее на вкус, усмехнулся, да так недобро, что многие постарше содрогнулись…

Готовясь нанести Рыжему удар в пах, боковым зрением Леонид разглядел в зрителях девочку лет двенадцати – беленькую, с грустными глазами куклы. Она почти безучастно взирала на происходящее, видимо, привыкшая к такого рода зрелищам…

Здесь нога новенького попала Рыжему именно туда, куда целилась. Раздался нехороший плотный звук, и на этом драка закончилась.

Ромка корчился на полу, схватившись за пах. Глаза его при этом не закатились от боли и даже не закрылись, продолжая источать мстительную злость. Они преследовали окровавленное лицо Леонида, словно змеиные.

«От этого психа надо ожидать подвоха и подлости», – понял Северцев. Но этим Рыжий ему и понравился. Леонид решил приручить впоследствии рыжего звереныша…

Для наблюдателей зрелище прекратила учительница по математике Вера Викторовна Рыбарь. Ее боялись все ученики школы, даже старшеклассники, а потому при появлении алгебраички помещение мигом опустело, даже Рыжий Ромка уполз куда-то в темный угол, шипя от негодования.

Леонид сидел на своей кровати, уже утершийся от крови, спокойно взирающий на появление нового персонажа в его жизни.

С короткими ногами, выделяющимися мощными икрами, маленькая, но широкая телом, с головой круглой, как тыква, и такого же цвета, как овощ, лицом, она быстро засеменила к новенькому и дважды хлестнула Леонида по щеке тыльной стороной ладони с обручальным кольцом на пальце.

– Здесь я хозяйничаю, – предупредила она маленьким, но властным голоском. – Неподчинение будет караться немедленно! Понял?

Леонид не был сильно удивлен поведением женщины, понимая, что носительницы Космоса бывают как добрыми всемерно, так и злыми беспредельно. Первые каким-то шестым чувством угадывают в себе Бесконечность, вторые же настолько глупы, что их даже месячные раздражают!.. Карлица с лицом тыквы относилась ко вторым. А зло, если его невозможно победить злом, нужно размешать до безопасной консистенции с добром.

На вопрос «понял?» Леонид ответил утвердительно и так солнечно улыбнулся Вере Викторовне, что та осталась стоять ошарашенной, будто на нее пролилась вся благость мира. Она ожидала от новенького из психушки всего, вплоть до ответного удара, но такой истинной доброты в ответ… Она оказалась словно загипнотизированной, вся расслабилась, так что в животе заурчало.

– Мы с тобой поймем друг друга, – неожиданно произнесла она и протянула мальчику руку. – Пойдем со мною, я тебя накормлю. Ты ведь голоден? Макарончики любишь?.. А котлетки?..

Когда интернатские рассмотрели такую идиллическую картину – гестаповскую суку, ведущую за ручку виновного, но не на расправу, а в столовую вкусно жрать, все сообщество сирот немедленно признало за Северцевым какие-то необыкновенные способности, за которые стоит неминуемо уважать…

Новенький сидел за столом и доедал через силу уже шестую котлету, а алгебраичка Рыбарь гладила его по головке, словно собственного сыночка. Чудеса, да и только!.. Никто не помнил, чтобы карлица хоть кого-нибудь залежалой сушкой угостила, а здесь столько еды да почти родительской ласки…

Семилетний Северцев за первый день пребывания в Лосиноостровском дважды удивил замкнутый мир. Победив Ромку Психа, он сумел укротить взрослого человека, самого жестокого из всего интернатского персонала.

Леонид, поедая котлеты, думал вовсе не о триумфе. В его воображении то и дело вспыхивал образок беленькой девочки с печальными глазами. Он понял, что эта юная прелесть, будущая носительница Космоса, именно та, через которую он будет тщетно пробовать оплодотворить Вселенную всю свою жизнь…

Она, тихая и застенчивая, печальная от судьбы, жила в интернате замкнутой принцессой, которую, впрочем, в ней никто не мог разглядеть. Ее мало интересовала реальная жизнь, а все больше обыкновенные девичьи фантазии отвлекали от социалистического счастья. Девочку звали Машенькой, она по своему душевному настрою и внутреннему ощущению сказочности бытия могла бы запросто родиться Белоснежкой или, на худой конец, чувствовать себя пушкинской Людмилой. Но великого русского поэта дитя пока еще не пробовала на язычок, лишь Шарль Перро имелся в библиотеке, а потому Машенька по своей инфантильности идентифицировала себя с Красной Шапочкой. А каждая Красная Шапочка нуждается в Сером Волке.

Иногда нужда утоляется, и в «сказочную» жизнь Машеньки Серым Волком ворвался Леонид.

Пробравшись ночью в девичью спальню, отыскав звериным чутьем постель со своей избранницей, мальчик взглянул на нее, спящую ангелом. Все тело, от копчика до затылка, почему-то лихорадочно затрясло, словно к электричеству подключился пальчик. Он глубоко вдохнул ноздрями Машенькин конфетный запах, и зрение его во второй раз перевернуло жизнь с ног на голову… Он увидел ее спящей на потолке, себя парящим рядом на ее кровати, как на ковре-самолете. От восхищения он пролил слезу в небо, а когда она вдруг открыла свои чудесные кукольные глаза, произнес только ей:

– Я люблю тебя! Будь моей женой!..

10

Из приоткрытой двери, ведущей в комнату, торчали ноги. Причем торчали они как-то вывороченно, неестественно.

– Умерла! – ахнул Утякин. – Материал скончался! – В два прыжка Михаил Валерианович очутился над телом Ангелины и сначала рассматривал его – бессознанное, лежащее на спине, с раскинутыми руками. Седые волосы Лебеды разметались по натертому мастикой паркету, а лицо оставалось безмятежным, что давало Утякину страшный повод думать о смерти пациентки. – Нет! – вскричал он драматически. – Нет!!! – Михаил Валерианович упал перед Ангелиной на колени, будто желая вымолить у Господа жизнь, но сам, приговаривая: «Да что же это!» – пытался нащупать пульс на сонной артерии Лебеды. – Нету! – вовсе терял с каждой секундой самообладание врач. – Как же это?!!

«Надо вызвать скорую, – заметался Утякин, но тут же осознал глупость своего решения. Она умерла, и никакая скорая уже не поможет! Почему он такой несчастный! Почему ему столько в жизни мучений выдается! Как только он что-то обнаруживает, так сразу нечто потустороннее выхватывает находку у него из рук!.. Так нельзя! Так не должно быть!.. К черту всех! Всех!!!

Кого он отправлял столь далеко, пожалуй, сам доктор бы не смог точно определить. Наверное, действительно всех и вся, вместе с собой в придачу!

Утякин сидел возле тела Лебеды с отсутствующим видом. Глаза его оставались открытыми, но не видели они ровным счетом ничего. Жизнь в теле Михаила Валериановича замерла испуганным сусликом.

Прошло непонятное количество времени, щелкнул таймер телевизионной приставки, и комната Ангелины наполнилась странными звуками.

– Дасиш фантастиш! – неслось с экрана. – Я-а-а!.. Е-е-е!..

Утякин вырвался из оцепенения, проморгался, оглянулся на телевизор и увидел на экране как мужские, так и женские половые органы, увеличенные на всю плоскость кинескопа.

– Фак ми, фак ми!.. – истошно орали динамики.

«Этого еще не хватало», – подумал Михаил Валерианович, механически подмечая искусственное удлинение полового члена на экране, а также плохо выбритые женские ноги. Последнее он не выносил абсолютно.

Утякин сам не заметил, как его пальцы опять ткнулись в сонную артерию Ангелины. Нежные, белые, словно в них не поступала кровь, подушечки с папиллярными узорами, ощутили слабенькие толчки.

Пока информация от пальцев передалась в мозг Утякина, с экрана телевизора заорали столь истошно, что в потолок застучали.

«Стучит, – подумал Михаил Валерианович. – Кто-то стучит…»

Господи! Это же пульс!.. Вот он, слабенький, нитевидный!.. Жива, жива!!!

Здесь надо было срочно действовать!

Утякин тотчас перестал нервничать, превращаясь в серьезного врача.

Он быстро раздел до пояса Ангелину, стащил со своей шеи стетоскоп и приложил его к груди старухи. Сердечные ритмы были хоть и слабы, но ритмичны.

«Нет, это не инфаркт, – понял Утякин. – Неужели инсульт?.. Тогда все, все пропало!»

Михаил Валерианович оттянул веко Ангелининого глаза и посветил в него крошечным фонариком. Он пытался доглядеться до глазного дна, пытаясь обнаружить кровавую каплю.

Нет, не инсульт!.. Нет-нет!.. Тогда что же?..

Утякин просунул руку Ангелине под затылок, пытаясь приподнять ей голову, обдумывая вероятность простого, хоть и глубокого обморока, но ладонь доктора вдруг почувствовала липкое тепло, в котором опыт точно обнаружил кровь.

«Обморок, – решил Михаил Валерианович. – Она потеряла сознание и неудачно упала!..»

Дальше Утякин действовал крайне быстро. Он набрал по мобильному телефону номер платной скорой, ругая себя за промедление, назвался диспетчеру, объяснив, как доехать.

– Пожалуйста, быстрее! – взмолился он.

– Сейчас ночь, пробок нет, – ободрила диспетчер. – Через пять минут машинка будет!

Утякин не дожидался автомобиля бездейственным. В это время он разговаривал с больничным дежурным, выясняя координаты нейрохирурга Пыжикова, которому когда-то помог разрешить мужские проблемы.

Найдя Пыжикова почти моментально, разбудив его звонком, Утякин не просто просил хирурга прибыть в неурочное время в больницу, а давил на него призывом к чувству долга, но не врача, а пациента.

Пыжиков обиделся на некорректное напоминание о бывших интимных проблемах, посетовал:

– Зачем ты, Миша, так!.. Я бы и без этого приехал!

– Мне томограф нужен!

– Я позвоню дежурному, чтобы пока загружали, – с печалью в голосе обнадежил Утякина нейрохирург.

– Спасибо, Леня! – поблагодарил Утякин, слыша за спиной громкие шаги и смех. Обычно так себя ведут врачи скорой.

Он обернулся к ним. Вся бригада уставилась на экран телевизора, где происходило уже совсем пакостное безобразие.

– Порнухой развлекаетесь? – поинтересовался старший бригады. – Что с ней?

– Вероятно, неудачно упала, – ответил Утякин, с трудом найдя клавишу отключения ТВ-спутника. – Возможно, травма мозга. Сотрясение.

Старший разглядел на шее Михаила Валериановича стетоскоп.

– Вы врач?

– Доктор наук… Наденьте ей на шею корсет, и срочно госпитализируем!

Предвидя вопросы, Утякин рассказал про пульс, про то, что старуха является его пациенткой, что он приехал к ней, встревожившись сегодняшним отсутствием на приеме.

– Ага, – расслабился старший бригады, которая уже работала вовсю. Что значит «платные»! – Куда везем?

– Ко мне, – коротко ответил Михаил Валерианович, но тотчас сообразил назвать адрес больницы.

По ночной Москве ехали быстро, включая сирену лишь на светофорах, чтобы отдыхающих граждан не тревожить.

По рации сообщили, что какой-то таксист вызвал скорую, убеждая дежурную, что на него напал маньяк, который вколол ему в шею какое-то жуткое снадобье, от которого голова вот-вот разорвется от боли.

– Может быть, он мне СПИД вколол!

«Так тебе и надо, скотина!» – без эмоций на лице порадовался Утякин.

Машина скорой въехала в ворота больницы. К этому времени Ангелина Лебеда уже дышала полной грудью, ободренная всякими нужными уколами, хотя сознание пока не вернулось к ней, блуждая где-то совсем рядом.

Утякин расплатился со «скорой» строго по тарифу, чем расстроил старшего бригады.

Он грустно покачал головой и изрек:

– Брат брата не разумеет!

– Какой ты мне брат! – отмахнулся Михаил Валерианович. – Вымогатель от медицины!..

Он тотчас забыл о враче скорой, сопровождая каталку с приходящей в себя Лебедой. Он не услышал, как вослед ему были произнесены неприятные слова:

– Сам, поди, старуху по башке шибанул! А мы обязаны сообщать обо всех странных происшествиях в милицию! Здесь ничего не поделаешь!..

Пыжиков успокаивал Утякина, осмотрев Ангелину на скорую руку:

– Вероятно, сотрясение! Но не слишком сильное!

Старуху уже переложили на приспособление, ввозящее пациентов в томограф, когда она пришла в себя и открыла глаза.

– Михаил Валерианови-ич!.. – проговорила она слабеньким голосом.

– Не напрягайтесь! – строго воздействовал Утякин.

– Что со мною?

– Сейчас выясним, – пообещал Пыжиков. – Не волнуйтесь, это – томограф, расслабьтесь на пятнадцать минут, и мы все проверим!

Пока машина щелкала, раскладывая послойно мозги Лебеды, Утякин давал распоряжение медсестре Александре – приготовить капельницу, успокоительное и снотворное.

– Будешь дежурить ночью прямо возле кровати! – распоряжался доктор.

– А возле кого? – поинтересовалась медсестра. – Мужчина или женщина?

– Ангелина.

– Наша Ангелина?! – громко воскликнула Александра.

– Наша, наша!

– О господи!..

Пыжиков перелистывал отсканированные слои мозга и докладывал Утякину:

– Сотрясения нет!.. Похоже, действительно только сильный ушиб… Слушай, какие у нее сосуды! На зависть! Если бы у меня были такие сосуды, я бы академиком стал!..

– Не станешь, – пробурчал Утякин, вглядываясь в монитор компьютера.

Он не заметил, как вновь обидел Пыжикова.

Утякин сам взялся везти каталку в отделение, приказывая Ангелине не разговаривать до поры, когда услышал позади:

– Ты меня, Миша, когда-то выручил, теперь я тебя… Мы квиты. Пожалуйста, ко мне больше не обращайся!

– Хорошо, хорошо, – отмахнулся Утякин, всецело поглощенный мыслями о своей пациентке.

От такой неблагодарности нейрохирург Пыжиков чуть не прослезился, но взял себя в руки, постарался разложить обиду на молекулы и выдохнул ее через ноздри…

Уж как хлопотала Александра. Она сама взяла на руки Лебеду и переложила в постель с идеально взбитыми подушками.

– Что же вы, Ангелиночка! – приговаривала баском. – Как же так!

А старуха, крепчая на глазах, лишь виновато улыбалась.

Утякин воткнул ей в вену иглу, подсоединил капельницу и наконец спросил:

– Что произошло?

Физраствор потек в вену живительным ручейком, укрепляя кровь, а Лебеда, сделав глупые круглые глаза, ответила, чуть сипя:

– Не помню… Отшибло память…

Утякин внимательно посмотрел на пациентку и ободрил ее словом:

– Ничего, восстановится!

Оставив старуху на попечение Александры, он отправился в свой кабинет, где до утра просидел безучастный ко всему. Иногда тренькал мобильный телефон, определяя домашний номер – Светочка волновалась, но Михаилу Валериановичу было не до соучастия к чужому, пусть и жениному волнению. Сам переволновался…

Михаил Валерианович, перенервничавший и усталый, пропустил крайне важный звонок…

Приобретя в магазине «Давидофф» любимые сигары, Чармен Демисович уселся в свой «Бентли» и через переговорное устройство распорядился шоферу ехать. По дороге он переложил купленные сигары в старинный походный хьюмидор, одну закурил в салоне, пуская плотный дым через рот и ноздри одновременно.

Настроение у Чармена Демисовича в этот вечер было печальным, впрочем, как и во все вечера предыдущего года. Будучи человеком, чрезвычайно сильным духом, он не позволял своему существу опуститься в пучину депрессивного океана, хотя для этого была глобальная причина…

Он успел выкурить лишь четвертушку сигары, когда автомобиль подкатил к чистенькому подъезду старого, но замечательно отреставрированного дома.

Чармену Демисовичу в доме неподалеку от Лубянской площади принадлежал этаж площадью что-то около тысячи метров, в котором прижился стиль модерн.

Антикварная мебель, картины истинных мастеров, бассейн, выложенный штучной плиткой, поднятой с затонувшего греческого корабля и возраст которой был за пятьсот лет, винная коллекция, входящая в десятку лучших в мире, – ничего в последний год из вышеперечисленного не радовало Чармена Демисовича, как должно было. Утонченное выражение богатства лишь чуть скрашивало происходящую жизнь.

Выйдя из лифта прямо в прихожую квартиры, он скинул с плеч в руки горничной с вычурным именем Изольда легкое демисезонное пальто с опушкой из норки, передал ей трость с головой бедуина и сразу же, не меняя ботинок на любимые тапки с загнутыми по-восточному носами, прошел в женскую спальню.

Она сидела на банкетке возле окна, всматривалась, не шевелясь, в движение улицы. Она по-прежнему держала спину прямо, стала еще худее, чем в молодости, все такая же, похожая на селедку.

Она не повернулась на приход мужа, лишь костистое плечо слегка опустилось, показывая Чармену, что жена все же заметила появление мужа.

Он несколько потоптался в нерешительности возле двери, а потом, словно решившись на что-то непростое, вошел.

Сейчас он был похож на совсем уставшего печального верблюда, в глазах которого застоялись слезы.

Он остановился в метре от жены и тихо позвал:

– Ксана!..

Она так же тихо ответила:

– Чармен…

Он сделал еще шаг, склонился и коснулся пухлыми губами ее приоткрытой шеи.

– Ты опять не снял ботинок, – констатировала она, так и не обернувшись.

– Не снял, – подтвердил Чармен.

– Все хорошо? – поинтересовалась она.

– Да, дорогая… Все хорошо.

Если бы она обернулась, то без труда рассмотрела бы в глазах мужа огромную любовь. Но у нее не было сил оборачиваться.

– Ты опять станешь меня мучить?

– Ты же знаешь, милая, как это необходимо, – произнес он проникновенно.

– Кому?

– И тебе, и мне.

– Скорее тебе…

Этот диалог с той или иной степенью похожести происходил почти каждый день. И она устала от пьески, и он не хотел играть. Но в нем совершенно не было равнодушия, наоборот, его большое сердце страдало от прибывающей печали, он без слов хотел делать для нее все возможное, она же испытывала искреннюю апатию к судьбе, удерживалась лишь памятью про любовь к нему. Точнее сказать, если бы у нее были силы, она бы, конечно, его любила и в реальное время, но что-то в ней случилось не так – последний год рядом с ее телом топталась смерть. Чармен же не давал самому успешному собирателю урожая срезать этот пожухлый, утомленный стоянием стебель, сопротивлялся, защищая иссохшиеся листья от последнего порыва ветра.

А она просила:

– Отпусти!..

Он искренне не знал, что там, а потому удерживал ее, от любви своей не отпускал, невольно становясь мучителем.

– Ксаночка…

– Я знаю – не отпустишь… И когда она издохнет?

Чармен, стаскивая с пальца перстень, всем сердцем надеялся, что ящерка вечная, что ее неисчерпаемые силы посланы специально для него, чтобы указать ему, что там, куда просится Ксана, ничего нет! Ничего!.. «Все, что мы имеем, – находится именно здесь, и если надеяться на лучшее там, то зачем нужно это здесь…» Так глупый ребенок в ожидании десерта проглатывает, не чуя вкуса, великолепные закуски, отказывается от наивкуснейшего лукового супа, нежнейшей баранины, томленной в терпком вине, получая в награду за непрожитое лишь гадкую сладость леденца, составленную целиком из химии, но наделенную детским ожиданием – сосредоточением всех радостей земных… Самое главное, не точки в пространстве, а отрезок между ними!.. Счастье – не приход в Храм, а дорога к нему! Потому что Храма не существует!..

Он просил ее – живи! Там ничего нет! Борись, надейся, и все лучшее произойдет здесь!.. А она отвечала вопросом:

– Ты что же, не веришь в Бога?

– Нет, – признавался он снова и снова.

– Как же я прожила с тобой всю жизнь?

– Когда ты была молода, то даже не упоминала про Бога. Никто не верил!

– Была глупа, как, впрочем, глупа всякая молодость! – сожалела она. – Но бабушка моя позаботилась обо мне и покрестила в младенчестве… Сейчас я не верю, я – знаю!

– Что ты знаешь?! – не унимался он. – Это от твоей болезни и от ощущения близости гибели мозг цепляется за глупые фантазии! Есть только торжество жизни и – тлен! Тлен никого не интересует, кроме режиссеров фильмов ужасов!

– Ты – богохульник!

– Я тебя не отпущу!

Чармен Демисович дунул на перстень, и ящерка ожила. Золотая, словно маленький солнечный протуберанец, она подняла поочередно каждую лапку, разминаясь, затем вздернула головкой, смотря своими крошечными глазками в самые верблюжьи глаза хозяина. Он кивнул, и она прыгнула на рукав кашемировой накидки, согревающей Ксанино тело. Быстро-быстро побежала, устремляясь вверх, цепляясь за шерстяные ворсинки, достигла плеча и замерла на мгновение, словно прося еще одного подтверждения. Он снова решительно кивнул. Уже не сомневаясь, ящерка взбежала по выбившейся из прически пряди волос к уху Ксаны и нырнула в его глубину. Проделав в мозге крошечный тоннель, юркая хищница добралась до гипоталамуса и погрузила в его нервные окончания свои ядовитые зубки.

– Ах! – застонала Ксана. – Зачем?..

Но все, что нужно было Чармену, произошло.

Сейчас он надеялся, что жена повернется к нему, и в глазах так сильно любимой им женщины, пусть ненадолго, откроется их молодость, ее любовь к нему.

Он ждал этого мгновения, замерев всем своим грузным, величественным телом, словно ловец бабочек, мечтающий, чтобы самая редкая добровольно уселась на его протянутую руку…

Уже ящерка вернулась на ониксовый перстень, застыв на нем неживой природой, а она все не поворачивала головы, пугая Чармена до слабости в ногах…

Раньше она почти мгновенно реагировала на укус. А сейчас… Все больше и больше времени проходит до поворота головы… Или ящерка тоже стареет?..

Чармена Демисовича с некоторых пор стала пугать мысль, что золотое пресмыкающееся само не вечно, пройдет время, и оно сломается! Сломается, будто какой-нибудь старинный хронограф… Но он реагировал мгновенно на провокацию своей человеческой мнительности, уничтожая гадкое сомнение зубовным скрежетом.

С ним же ничего не происходит! Он в великолепной форме! Полон сил и энергии! Хотя ящерку использует для себя крайне редко!.. Может быть, кожа немного не та стала…

Дальше он не думал, потому что Ксана наконец повернулась к нему…

Из ее глаз лился теплый свет…

– Хочу вина, – произнесла она.

– Конечно, конечно! – обрадовался он и побежал в специальную комнату очищать от пыли бутылку старого красного. – Любимая!.. – Ему казалось, что она произнесла свое желание даже с некоторым кокетством, чего давно за ней не замечалось… – Живи, живи!.. Только живи!..

Как мало человеку надо, чтобы в нем забрезжила надежда на чудесное.

Чармен составил на серебряный поднос бокалы рубинового стекла, блюдо с нарезанными сырами и гроздью изумрудного винограда, чуть вяленых фруктов на изумительной белизне фарфора для запаха…

Он возвращался к ней, сохраняя в своей душе ее взгляд из молодости, которым она посмотрела на него, и шептал про себя только одно: «Лишь бы Утякин не подкачал! Работай, Миша! Я для тебя ничего не пожалею, если сделаешь!»

А потом они цедили вино, вкушали сыры и разговаривали, не замечая бега ночных часов.

– А помнишь, как мы познакомились? – спрашивала она.

Ее кожа под толстым слоем тонального крема, казалось, раскраснелась от ускорившейся крови и от предстоящего воспоминания.

– Конечно, помню. – Он с готовностью направил свое сердце в прошлое. – Я был молод…

– Ты всегда был таким, – улыбнулась она. – Большим восточным человеком без возраста! За сорок лет ты совершенно не изменился!.. Признавайся, ты все-таки цыган!

– Нет-нет!

– Конечно, да!

Она взяла виноградную гроздь и отщипнула от нее ягоду. Виноградина оказалась такой спелой, что кожица лопнула и брызнула соком.

– Вот так и моя кожа, – с улыбкой произнесла Ксана. – Так и моя кожа лопается. Только не от спелости, а от стремления, как ты говоришь, к тлену!

Он постарался пропустить ее слова мимо ушей, сделать вид, хотя в груди стало больно и тесно.

– Помнишь, я пришел к вам в ГДРЗ?

Она кивнула.

– Я случайно вошел к вам в отдел, мне нужно было в отдел писем, а я попал в музыкальную редакцию!

– Ты тогда всем бабам понравился. Тебя еще неделю обсуждали!

– А мне понравилась лишь ты!

– До сих пор не могу понять, что ты рассмотрел во мне?

Ксана вставила в потрескавшийся мундштук сигарету, щелкнула зажигалкой и втянула в себя дым.

– Я вошел и увидел только тебя, – вспоминал Чармен. – Ты вот так же курила, стоя у окна. Длинный костяной мундштук, тонкие длинные пальцы, низкий голос… Я тогда понял, что ты та женщина, которую я надеялся встретить всю жизнь!

Она была очень благодарна ему за эти слова, за его долгую любовь к ней, за трогательное ухаживание в старости.

– Сейчас я – старая. А ты все такой же! – В ее глазах стояли слезы.

– Нет-нет! – возмутился Чармен. – Ты по-прежнему прекрасна! И вовсе ты не старая. Утякин говорит, что твой организм соответствует возрасту двадцатипятилетней женщины!

– Кожа… – печально улыбнулась она.

– Утякин все сделает!.. Я не могу смотреть на твои слезы!..

– Утякин, – повторила она, растягивая фамилию, словно пытаясь распробовать ее на вкус, сравнивая с каким-нибудь продуктом. Как будто в рот положили какую-то бяку. – А помнишь Юлечку?

Он поднял густые, кустистые брови.

– Юлечку Ларцеву, – уточнила она. – Мою самую близкую подругу!..

Ну конечно, он помнил ее. Девочку, умершую при родах. Они тогда еще хотели усыновить мальчика, но им не дали тогдашние власти.

О том несбывшемся желании они подумали в унисон.

– Интересно, жив ли сейчас ее мальчик?

– Если жив, ему сейчас уже к сорока.

– Господи, как время летит!

Ему стало видно, как кровь отхлынула от ее кожи, сделав черты лица бледными, почти неживыми. Он порадовался этому чрезвычайно! Она хочет жить! Она боится смерти!..

– Я не боюсь смерти, – перебила Ксана его мысли. – Я ужасаюсь тому, что мне не довелось в жизни стать матерью!.. Этот мальчик… Как он сейчас?..

– Ты поправишься! Ты обязательно поправишься, и мы возьмем из детского дома другого мальчишку! Сейчас это просто! Ты только не сдавайся!

На мгновение в ее глазах, словно бенгальским огнем, заблистало, а потом так же быстро угасло.

– Поздно, – произнесла она.

– Пожалуйста, не говори так! – проговорил он, сдерживая в голосе надрыв. – Мне же больно!

– Прости. Ты мой самый близкий человек. Я даже маму свою не любила так, как тебя!.. Я не хочу тебе причинять боль… Ты только отпусти меня, пожалуйста! Ты все переживешь, ты – сильный!.. Твоя боль исчезнет!..

Глупая, она не понимала, что упиваться Вечностью можно лишь тогда, когда ее кто-то с тобой разделяет! Существовать одиноким сфинксом, Хеопсовой пирамидой – в этом есть гордость, но нет человеческой радости!.. Где-то в глубинах его сознания Чармен понимал, что Ксанин образ забудется в Вечности, растворится, как сахар в стакане чая. Он знал, что появятся другие образы, их состоятся тысячи, сотни тысяч… В этой дороге и заключается счастье! Счастье – в Бесконечности! А Храм – столб, ударившись о который разбиваешь себе лоб насмерть! Всякая конечность предполагает существовать на чемодане. Жить – готовым к срочному переезду. И никого не спросят, хочет ли он отправиться в путь, у которого есть конечная остановка, на которой выключают свет!..

И тем не менее он хотел идти по дороге Вечности, являющейся Храмом, только с ней!.. Он вдруг стал суров лицом, глаза его сощурились, губы плотно сжались.

– Я не отпущу тебя. Не надейся!

Она ничего не ответила, толкнула с подноса бокал с недопитым вином.

Хрусталь, казалось, летел вниз, словно в замедленной съемке. Ударившись о керамическую плитку, он не разбился, даже подпрыгнул несколько раз, расплескивая вино по сторонам кровавыми брызгами, затем, опустошенный, откатился под диван.

Она удивленно проводила бокал взглядом, затем, вспыхнув глазами, толкнула ладошкой винный кувшин, который шмякнулся об пол, оказавшись тоже небьющимся, – закружился вокруг своей оси волчком… В ярости она принялась топтать ногой виноград, смешивая туфлей ягоды с сыром; вяленые фрукты полетели в голландский натюрморт, висевший на стене, и прилипли к нему, словно пластилин.

А он продолжал молча смотреть на нее, зная, что это только начало.

– Я тебя ненавижу! – вдруг произнесла она.

Чармен лишь опустил глаза.

– Я не-на-ви-жу тебя-я-а!!! – кричала уже в голос – хриплый и надрывный. – Ты – садист и старый извращенец!.. Ты испортил мне жизнь!.. Да пошел ты вместе со своим Утякиным!..

Дальше шла нецензурная брань, достойная портового грузчика.

Он не прерывал ее, слушал, затаившись. Привык за долгие годы к обстоятельствам.

Еще в молодости у Ксаны настроение могло кардинально измениться в полторы секунды. Она бывала удивительно нежной, даже изысканно поэтичной в любовном диалоге, но что-то, какая-нибудь мелочь, например запах асфальта с улицы, вызывали у нее приступ гнева, который изливался на него, совершенно к этому тогда не привыкшего, потоком извергающегося на Помпеи Везувия… После приступов бешенства она обычно становилась еще более нежной, и эти контрасты Чармен со временем начал ценить необыкновенно.

Ничего нет в жизни более пресного, чем женщина, чье поведение можно просчитать.

Она была похожа не на медлительную речную воду – скорее на море, которое удивляет неожиданностью шторма, пытающегося тебя разбить о прибрежные скалы, и радующее убаюкивающим спокойствием летнего штиля, тогда как синоптики обещали водные волнения.

Потому он просто сидел и ждал.

Ей все-таки удалось разбить тяжелыми щипчиками для ореховой скорлупы зеркало, которое он приобрел уже сорок лет назад, ставшее совсем родным.

– Ты – вещист! – не унималась она. – Мне осточертели твои изыски! Хочу простой человеческой жизни! Нормальную человеческую тарелку, обычное дешевое зеркало и кровать с шишечками!.. Ненавижу!!! Хочу портвейна из гастронома номер шестнадцать! Разбавленного пива и бумажной колбасы!.. Хочу вступить в Коммунистическую партию!!!

– Вступи, – предложил он. – Я договорюсь.

Она осеклась, захватала ртом воздух, словно рыба, выловленная на берег. Затем что-то сломалось в ее истерике, и Ксана вдруг захохотала в голос, да так искренне, так заразительно у нее сложилось, что и он стал похрюкивать ей в такт, сотрясаясь всем своим величественным телом.

Она рухнула на диван и еще долго не могла остановить приступ дикого хохота.

– Я хочу стать… ха-ха!.. Коммунисткой… ха-ха!!!

– У тебя будет партийный билет! Во что бы это мне ни встало!

– Ха-ха! Я – большевичка! Мне всегда говорили, что я похожа на Фаню Каплан!.. Ха-ха!

– Тогда я – Ленин! – предложил Чармен.

– Ты – Сталин!

Она перестала смеяться так же неожиданно, как и начала.

– Ты все-таки – садист, – произнесла серьезно.

– Я люблю тебя.

– И я тебя. Прости за зеркало, я знаю, что ты его тоже любил.

– Только из-за того, что оно помнит тебя совершенно юной.

– Так что, ты говоришь, твой Утякин?

– Он невероятно близок! Он бесспорный гений!

– А ты кто?

– А я хозяин гения.

– Найди Северцева – может, ему помощь нужна!

– Какого Северцева? – не понял он.

– Сына Юлечки Ларцевой.

– Да-да, конечно, – кивнул он, опять удивившись неожиданностью перехода из одной темы в другую. – Я постараюсь…

– Как я раньше не подумала об этом. Мальчику тяжело расти без матери.

– Он уже вырос, – напомнил Чармен, поднимая посуду с пола. – Наверное, у него свои дети.

– Оставь, я сама, – махнула костлявой рукой на учиненный беспорядок Ксана. – Мужчине необходимо знать, кем была его мать. Я расскажу ему про Юлечку Ларцеву!

Чармен подумал о том, что как-то хотел отыскать ключ от двери Юлечкиной комнаты, который им отдали после ее смерти… Это было лет десять назад. Но он обнаружил ящик с вещами из прошлого взломанным… Тогда Чармен не придал этому значения, так как ничего ценного не пропало… Кроме ключа…

Она устала, откинула голову на мягкую спинку дивана и тотчас заснула.

Некоторое время Чармен Демисович сидел недвижимый, стараясь не разбудить жену, затем спустился к выходу, с помощью горничной Изольды всунул руки в свое пальто, вооружившись тростью с головой бедуина, спустился на улицу. Он не сел в свой «Бентли», а пошел размеренной походкой барина в сторону Китай-города…

* * *

Михаил Валерианович пошевелил плечами, призывая к жизни затекшее тело. Шел девятый час солнечного утра, когда он через селектор попросил себе крепкого чая и несколько соевых батончиков, которые заменили доктору завтрак.

Администраторша, чувствующая за собой большую вину, заискивала перед работодателем, как могла позволить ее гордая натура. Широко улыбалась, с напряжением растягивая налитые силиконом губы, слегка рефлекторно приседала.

Утякин не замечал ужимок администраторши, просматривал пропущенные звонки на мобильном и на одном из номеров, повторившихся четырежды, замер, как будто укушенный пауком… Мраморным пальчиком он нажал кнопку вызова и с напряжением вслушивался в гудки.

– Где вы были?! – жестким голосом поинтересовались из трубки.

– Чармен Демисович, – замялся Михаил Валерианович, – произошла нештатная ситуация…

– Что случилось? – В голосе чувствовалась скрываемая тревога. – Что-нибудь со старухой?!

– Все обошлось! – поспешил успокоить благодетеля доктор.

– Не врешь?!!

– Чармен Демисович! – обиделся Утякин.

– Смотри-и…

Это «смотри-и» было сказано тихо и без эмоционального окраса, но короткое слово так испугало Утякина, что ему предпочтительно было не продолжать разговор, а посетить уборную, дабы, широко расставив ноги, излить из себя скопившиеся напряжение и страх. Но тем не менее пришлось продолжать беседу.

– Правда, ей становится хуже!

– А что такое?

– Я видел ее в душе. Кожа слезает струпьями… Организм – молодой… Кожа… Кожа сползет, а она еще будет жить!.. Все хорошо!

Трубка отвечала тишиной.

– Але! Вы слышите?.. Чармен Демисович!..

В это время он думал, что все гении – законченные кретины. Если в одном чего-то прибыло, то в другом пропорционально убудет!.. У Утякина убыло все человеческое…

– Я слышу, Миша. Значит, говоришь, без кожи будет жить?.. Ты когда со старухой начнешь?

– Рассчитываю на будущей неделе, если ничего не произойдет!

– Молись, Миша…

– Кому? – вырвалось у доктора.

– Мне, – без промедления ответил Чармен Демисович.

– Я всегда…

Телефон отключился, но тотчас зазвонил прямо в ухо, да так громко, что Михаила Валериановича тряхануло всем его субтильным телом. Он нервно ткнул клавишу приема, готовый к продолжению разговора.

– Разъединилось, Чармен Демисович.

– Это я, Мишенька! – ворвался в ухо встревоженный женский голос. – Что случилось, любимый?!

Он никак не ожидал сейчас услышать Светочку, а потому заорал в ответ:

– Я сколько раз просил не звонить мне на работу!

– Я на мобильный…

– Когда ты запомнишь, что в рабочее время меня не существует! Умер я!.. Сдох!..

– Не говори так, – плакала юная Светочка. – Я обзвонила все больницы!.. Ты не пришел ночевать, а мобильный не отвечал!

Михаил Валерианович понимал, что она сейчас имеет право волноваться, все же жена, но произошедшие выше события совсем выбили его из состояния привычного самообладания, потому он не сдерживал себя и разряжался на супруге.

– Будешь мешать мне, я тебя брошу! – не останавливался Утякин. – Разведусь, к чертовой матери!

– Что ты говоришь, Миша!

– Не выношу, когда за мной следят и вынюхивают все время что-то!

– Как ты можешь?!

– Шпионка недоделанная!..

Михаил Валерианович хотел было добавить своей жене что-то уж совсем грязное и незаслуженное, но любой натуре бывает когда-то чересчур, отчего даже люди совсем без собственной воли и гордости черпают их откуда-то из пространства, в долг, так что случаются маленькие революции.

Светочка шарахнула телефонной трубкой об стенку и решительно направилась к семейному шкафу – выбирать из него в чемодан вещи для перевоза их к маме… Но не успел кожаный спутник путешественника наполниться до половины, как Светочка, складывающая в пакетик свои крохотные шелковые трусики, вдруг низом живота вспомнила мужа, а вслед за родной эротической картинкой разрыдалась на час с лишним и, выпустившая со слезами всю обиду на мужа, разложила вещи из чемодана обратно по своим местам. Крохотная революция отгремела в отдельно взятой квартире, и Светочка принялась примерной женой дожидаться любимого Мишеньку ровно столько времени, сколько потребуется. В любви она готовила мужу вкусный ужин, в любви злилась на свой организм за внезапно пришедшие месячные. Неполный секс ее смущал…

В течение десяти дней Утякин старался плотно работать с Ангелиной, пытаясь вернуть ей память. Никакие физрастворы и расслабляющие снадобья не помогали мозгу старухи открыть кладовые воспоминаний.

– Не помню! – напрягалась Лебеда отчаянно. – Ничего!..

Приходил даже на консультацию психиатр, но он лишь развел руками, определив просто – «люди много чего забывают, особенно если не хотят помнить».

– Может, от перемены погоды свалилась я? – предполагала старуха.

«Как же! – злился про себя Михаил Валерианович. – У тебя сосуды не хуже моих! Видать, прав я, и тебя ящерка укусила. Где же ты ее нашла?.. Или она тебя?»

Было подозрение у Утякина, что старуха что-то темнит насчет потери памяти, но на чистую воду ее вывести не получалось, да и для главного дела это не имело особой важности. Теперь она под постоянным присмотром!

– Готовьтесь, уважаемая, к процедурам! – предупредил доктор старуху. – Завтра приступим!

Ангелина от этого сообщения взволновалась чрезвычайно, не спала ночь, теребя Александру одним вопросом:

– Как думаешь, получится?

– У него всегда получается, – басила в ответ медсестра и зевала во весь свой огромный рот. – Гений!

– Влюблена в него, что ли? – Александра неожиданно потупилась, соединив от смущения мощные колени, совсем по-женски, и Лебеда поняла, что попала своим вопросом в самую сердцевину новоявленной девичьей души. – Так это хорошо! Пациентки всегда влюбляются в своих докторов!

– И вы тоже? – вскинулась Александра.

– Чего? – не поняла старуха.

– Вы влюблены в Михаила Валериановича?

– Да что ты! – захихикала и замахала руками в ответ Лебеда. – Я же бабушка!.. А ты, золотко, люби на здоровье без конкуренции!..

Под утро старуха задремала, и приснился ей молодой сухопарый мужчина с красивым лицом, которое украшали большие, небесного цвета глаза. Глаза взирали из сна, наполненные равнодушием, а низкий уверенный голос повторял:

– Ты зачем в меня стреляла, сука!

Она проснулась, поймав себя на желании ответить персонажу из дремы, но так и осталась лежать с открытым ртом. Шел только шестой час утра, но более не спалось. Лишь похрапывала бульдозером в кресле влюбленная Александра.

Слово «стреляла» вызвало из памяти Лебеды совершенно другие воспоминания.

…После смерти своего законного супруга Ангелина Лебеда долго маялась горем и поиском занятия, которое могло бы хоть немного отвлечь ее от малорадостного бытия. Пробовала работать в домоуправлении председателем, но рутинная скука одолела ее через месяц, к заводским ремеслам руки оказались не способными, а что-то другое пробовать ей совсем не хотелось.

Утром 1966 года, в самое июльское тепло, Ангелина Лебеда, собрав документы, явилась на Лубянскую площадь.

Она долго пыталась объяснить в отделе пропусков, что ей нужно видеть начальника отдела по ликвидациям, но встретила просительница в ответ лишь обалделые взгляды дежурных прапорщиков.

Совала в окошко свои наградные книжки, и лишь из-за трех орденов Славы офицеры не вызвали «скорую психиатричку». Решили доложить начальнику охраны.

Ее отвели в дежурную часть, пытаясь определить – не является ли эта странная женщина участником провокации, спрашивали много и долго, но конкретных ответов так и не получили.

– Мне нужен начальник отдела по ликвидациям! – настаивала Ангелина. – Трудно понять?!

– Да нет такого отдела, дура! – не выдержал дежурный.

– Звони главному!

– Это кому?

– Председателю КГБ!

– Может быть, Леониду Ильичу? – предложил дежурный.

– Не его профиль, – отказалась Ангелина. – Он по партийной линии, а мне нужно по узкоспециальной!

Здесь офицер понял, что его мозгов разобраться с героиней Отечественной войны не хватает. И тогда он решил обратиться в собственную безопасность и передать полоумную бабу в опытные руки.

Лебеду вели по длинным коридорам, поднимались на лифте, затем опять коридоры, и опять лифт, только вниз. На промежуточном контроле сопровождающий передал женщину другому офицеру и тот, коротко проговорив: «Вперед!» – зашагал за Ангелиной по лестнице, выложенной толстым ковром, чтобы шагов слышно не было.

– Направо, – командовал конвоир. – Прямо… Здесь… Стойте!

Офицер завел Ангелину в большую просторную комнату, где за секретарским столом сидел усталый майор, щелкающий какой-то текст на пишущей машинке.

– Товарищ майор, – негромко оповестил сопроводивший.

– Свободны!

Дверь, обитая настоящей кожей с ватной прослойкой для тишины, закрылась за провожатым.

– Документы, – приказал майор.

Ей нравилось, когда приказывали. Вспоминались лучшие дни жизни… Она протянула майору паспорт и орденские книжки. Тот долго рассматривал бумаги, проглядев аккуратно каждую страничку, затем поднялся со стула, прошел к другой двери и, постучав, приоткрыл ее.

– Разрешите, товарищ генерал!

Дверь за ней закрылась, оставив майора-адъютанта позади, а Ангелину – наедине с генералом небольшого роста, стоящим к вошедшей спиной и рассматривающим из окна пейзаж внизу.

Стояли долго и молча. Затем генерал обернулся…

«Ишь ты, косоглазый», – подумала она.

Что-то в его раскосых глазах почудилось Ангелине знакомое, отчего защемило в сердце… Господи…

– Национал! – проговорила она. – Киргиз!

Он тоже ее узнал почти сразу.

Он вспомнил ее великий бег по арабским пескам, большое чувство гордости в собственной груди за эту женщину и за свою Родину! Боже, как давно это было! Только вчера!..

– Геля!

Она бросилась к нему, как к родному, обняла киргиза, словно ребенка своего, хотя, если посчитать, то знала национала всего-то несколько часов своей жизни, и то без имени!.. Но какие это были часы!

– Товарищ генерал!..

Ей, как всегда, удалось сдержать слезы.

– Тише, тише! – улыбался киргиз. – Задавишь!

Она отпустила национала нехотя, но при этом продолжала смотреть в его лицо сверху вниз, заставляя генерала смущаться.

– Жива? – сумел сказать лишь неуклюже киргиз.

– Жива, – подтвердила она.

Они еще постояли, почти касаясь друг друга телами, потом разошлись в разные стороны – он сел за генеральский стол, а она в кресло посетителя.

– Как ты? – спросил генерал.

– Нормально… Я вот только вашего имени так и не знаю… Сейчас можно?

– Тимур Ашрапович.

– В честь Фрунзе?

– Нет, – усмехнулся киргиз. – Когда я родился, про Фрунзе еще никто не знал… Так, из эпоса одного имя.

– Понятно…

Потом майор-адъютант принес чай с лимоном, совсем некстати в жаркий день. Но они пили его, заменяя не начавшуюся беседу кипятком, оттягивая ее. Оба чувствовали себя близкими людьми, хотя не совсем знали, в каких словах это выразить.

Он начал первым, как мужчина.

– Проблемы?

– Ага, – ответила.

– Могу помочь?

– Хочу стрелять.

– Двадцать лет прошло! Зачем тебе это?

Она пожала плечами:

– Больше ничего не умею.

– А чем все эти годы занималась?

– Замужем была.

– Развелась?

– Умер.

– Воевал?

Кивнула.

– Вдове солдата поможем! Посиди здесь, я сейчас вернусь!

– Ага.

Он вышел в предбанник, разговаривал с майором-адъютантом.

– Пусть потренируется в нашем тире.

– Как же так, товарищ генерал? – развел руками офицер. – У нее муж был адвентистом седьмого дня!

– Уже узнал?

– Если бы не узнал, вы бы мне голову отвернули!

То была абсолютная правда.

– Умер у нее муж…

– Так что ж, мы теперь сектантам оружие доверять будем?! – возмутился, насколько позволяло звание, адъютант.

– Да ты знаешь, кто она? – Глаза киргиза почти закрылись. – Пока ты по батальонам контру фильтровал, она завалила Штиеску!

– Она?! – недоверчиво переспросил майор.

– А ты знаешь, кто был этот Штиеску?

– Говорят, что он до сих пор жив.

– Кто говорит?! – Генерал, казалось, стал еще меньше ростом. – Если бы Штиеску был жив, то товарищ Сталин еще в сорок третьем погиб бы!

Майор знал, что румынский фашист Андриан Штиеску был одним из самых известных в узких кругах специалистом по деликатным операциям. Тотчас в голове сложилась картина. Штиеску должен был ликвидировать вождя всех народов, но его самого упредила смерть, выпущенная из винтовки, на курок которой нажимал палец руки женщины, сейчас находящейся в кабинете Тимура Ашраповича.

– Так точно, товарищ генерал! – отрапортовал адъютант. – Лично тиром займусь!

– Хорошо…

Прежде чем вернуться в кабинет, национал долго стоял возле двери, почти уткнувшись носом в обивку. Он размышлял, пригласить ли Гелю вечером в ресторан… Решил оставить в памяти тот день, не вмешивая в прошлое сегодняшнюю действительность… А еще он подумал, что пойдет с внуками в воскресенье в Парк культуры имени Горького и покатает малышню на лодке по озеру с лебедями…

– Решено, – ответил генерал Ангелине. – Потренируешься, а там видно будет. Майор все тебе расскажет!..

Через неделю Геле выдали важные корочки с фотографией.

– Особо не показывайте без надобности! – предупредил майор на прощание.

Она кивнула и ранним утром следующего дня поехала в Тушино, где находился тир.

На КПП некоторое время проверяли ее документ, а потом солдат удивленно поинтересовался:

– Чего вы так рано? Седьмой час только…

Она не стала рассказывать, как ее тело сотрясает внутренней дрожью от невыносимого желания заглянуть в оптику, обнаружить в ней цель, нажать на курок и почувствовать всем нутром стремительный полет пули… Вместо ответа солдату спросила:

– Никого нет?

– Почему же нет, есть! Инструктор всегда на месте. Он здесь живет.

Она прошла через КПП и ступила ногами в высокую траву. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралось огромное дикое поле. Геля жмурилась от просыпающегося солнца и где-то вдалеке угадывала очертание мишеней…

«Вот оно – счастье», – подумала.

Она пошла вдоль лёжек, улыбаясь всеми внутренностями, разминая пальцы рук автоматически, как двадцать лет назад.

А потом Геля увидела сгорбленного старичка с седыми проплешинами вместо волос. Глазам своим не поверила.

– Хмуров! – закричала она на все бескрайнее поле. – Хму-у-у-ро-о-ов! – разнесло эхо по России.

А он шуршал навстречу к ней, перебирая ногами, как когда-то – козликом. И столько счастья было на его морщинистом лице, что проливалось оно из глаз слезами…

Из воспоминаний Гелю вырвал скрип двери палаты.

– Пора! – сообщил Утякин.

– Да-да, – засуетилась Лебеда. – Уже!..

– Здесь раздевайтесь! – приказал доктор. – Примите душ и удалите растительность из-под мышек, а также с лобка. Александра поможет!

– Зачем? – поинтересовалась Ангелина, но, встретившись со взглядом Михаила Валериановича, слегка подобострастно заулыбалась. – Поняла, поняла…

С личной гигиеной она обошлась самостоятельно, как-никак Александра хоть и бывший, но мужик. Появилась в медицинской рубашке с завязочками на спине.

Ее заставили сесть в кресло-каталку и повезли по коридорам в операционный блок.

«Хирургия? – волновалась Лебеда. – Резать будут?..»

В просторном светлом помещении не было хирургического стола, зато имелся огромный резервуар, похожий на поставленную на попа барокамеру, к которой шло множество электрических проводов и резиновых трубок. Металл украшали десятки датчиков, попискивающих на разный манер.

Ангелина, поглядев на установку, почему-то успокоилась.

– Попрошу всех посторонних удалиться! – приказал Утякин.

Из посторонних была лишь одна Александра, которая, перекрестив Лебеду, попятилась на выход задом, ударилась мослами о косяк да чуть не снесла его…

Утякина уже ничего не интересовало. Он взял с металлического подноса шприц, наполненный мутной жидкостью, и велел Лебеде работать кулаком. Перехватил предплечье жгутом, проколол вену иглой и ввел в кровь препарат.

Ангелину чуть повело, а затем она совершенно расслабилась и даже заулыбалась. Седативные вещества сделали свое дело, впрочем, не усыпив пациентку, но прибив деятельность мозга до предельной возможности.

– Не спать! – скомандовал Утякин. – Вставайте!

Она поднялась из кресла, чувствуя в ногах необыкновенную легкость, а в душе любовный порыв. Она даже хотела тотчас признаться доктору в огромном чувстве, но он опередил ее приказом:

– Идите к камере!

Она подошла к агрегату, готовая с легкостью идти ради любимого на все. Пускай на смерть!

– Очки надевайте!

Она натянула нечто, лишь отдаленно напоминающее предмет для коррекции зрения. Скорее это была узкая защитная маска для глаз с непрозрачными, туго прилегающими к глазницам стеклами.

– Ничего не вижу! – игриво констатировала Ангелина. – Сварочные работы будем проводить?

– Снимайте рубашку!

Она разделась, продолжая что-то кокетливо бормотать, но Утякин ничего уже не слышал.

В ближайшие часы должно было произойти то, над чем он работал последние двадцать лет! От этого эксперимента зависела его будущая жизнь. Он то ли молился, подводя Ангелину к аппарату, то ли заклинал кого-то… Его губы двигались произвольно, а сухая кожа на лице стала еще бледнее.

Утякин открыл дверь агрегата и помог Лебеде войти в него.

– Возьмите в рот загубник! Он как в акваланге! Нашли?

Он услышал утробный звук, подтверждающий, что пациентка нашла то, что от нее требовали.

Михаил Валерианович закрыл дверь камеры, зачем-то сочно сплюнул на кафельный пол и повернул стартовый ключ запускающего механизма.

Раздался тонкий, протяжный звук, будто птица закричала, и через пятнадцать секунд Ангелина Лебеда испытала такую невероятную боль, которую вряд ли довелось испытать кому-то из тех, кто когда-нибудь жил на Земле…

11

Он увидел ее спящей на потолке, себя парящим рядом на ее кровати, словно на ковре-самолете. От восхищения он пролил слезу в небо, а когда она вдруг открыла свои чудесные кукольные глаза, произнес только ей:

– Я люблю тебя! Будь моей женой!

Она хлопнула своими божественными ресницами, будто ночная бабочка крыльями, и разглядела давешнего мальчика сидящим на ее кровати. Это он избил днем Ромку Психа.

«Что он тут делает, в девичьей палате?» – задалась вопросом Машенька.

А Леонид, продолжая трястись всем телом, ждал от своей возлюбленной ответа.

– Тебя поймают и накажут! – зашептала Машенька. – Уходи скорее!..

В ответ он сунул свою руку под девичье одеяло, ощутив всеми пальцами нагретое пространство и совсем рядом с ладонью теплую живую плоть.

– Что ты делаешь?

Машенькины глаза сделались совсем круглыми, она ничего такого не ожидала, просто удивлена была.

Леонид отыскал ее чуть влажную ладошку и повторил:

– Я люблю тебя! Будь моей женой!

Она постаралась осторожно высвободить свои пальчики из его руки, но его пальцы были, как силки – чем настойчивее из них выбираешься, тем сильнее они держат! Вместе с тем Машенька, прослушав такое неожиданное признание, ожидаемое подсознательно еще с пятилетнего возраста, вдруг потеплела разом всем телом, губки ее приоткрылись, а сердечко заколотилось вольной птичкой в клетке… Она молчала, совершенно не зная, что отвечать нужно или что предпринять…

А он, еще не привыкший к тому, что все перевернулось с ног на голову, глядящий в темноте на очертания ее тела страстным взором, требовал всем существом своим ответа на откровение.

– Любишь? – вопросил он.

Машенька вдруг почувствовала крепость его руки, затем доселе не знакомое ощущение в девичьих местечках, учащенно задышала и сказала глупое:

– Ты ведь еще маленький!

От этих обидных слов он сделался, будто раненый, сжал ее пальцы до хруста, а потом, взявши себя с усилием в руки, страстно зашептал:

– Я – не маленький!.. Я – большой!.. А ты – дура!

Машенька хотела было обидеться на оскорбление, но властность в голосе этого новенького задела какие-то новые струны девичьей души, до сей поры не звучавшие в ее организме. Она прислушалась к тем звукам и посчитала их не такими ужасными на самом деле… Столько неизведанного и нового произошло с ее ощущениями и чувствами вместе с ночным приходом этого мальчишки… Она вдруг сказала:

– Я, наверное, смогу тебя полюбить!

Он тотчас отпустил из тисков своей руки ее хрупкие пальчики, потянулся к небу, на фоне которого бледнело ее личико, потянулся жадно, жарко дыша, и поцеловал Машеньку в губы истово. Она инстинктивно засопротивлялась, сжимая рот накрепко, защищая свой первый поцелуй, а его язык, крепкий и жесткий, все давил на губки агрессором, пока наконец не сломил оборону и не проник за сахарные зубки, в сладкую девичью жизнь.

Они целовались, пока утро не засуетилось за оконными шторами.

– Иди! – шепотом прогоняла Машенька. – Тебя поймают!

– Ты выйдешь за меня замуж? – не отступал он.

– Сумасшедший!

– Выйдешь?

– Нас никто не поженит!

– Моя забота!

Ах, как ей нравились его натиск и уверенность в себе. Ей, конечно, хотелось, чтобы интернатская жизнь оказалась тотчас позади, чтобы этот Серый Волк, явившийся из мечтаний, унес ее на своей спине в другую, сказочную жизнь, а потому она была готова душой на его невероятное предложение и вслух сказала:

– Я согласна… – и сама ужаснулась этому ответу.

Он не слишком радовался ее словам, словно уже заранее был уверен в согласии, лишь поцеловал ее по-взрослому – в нежный висок, а затем проинструктировал:

– Никому ни о чем не рассказывай!.. Я сам все сделаю, как надо. Завтра на большой перемене жди меня возле черной лестницы. Ты поняла?

Она кивнула, он в этот миг поднялся и нетвердым шагом отправился из девичьей спальни вон. Леонид не совсем еще освоился с миром вверх тормашками, а потому совсем не торопился, дабы не расшибить свою умную голову…

Два часа до подъема Леонид спал безмятежно и почти счастливо.

А Машенька, наоборот, не сомкнула своих прекрасных глаз до самого пионерского горна. Она все думала и размышляла о новой жизни, которая последует после большой перемены. Ей представлялись всякие подушечки с кружевными наволочками, почему-то большой плюшевый мишка, две самоходящие куклы и купюра в десять рублей…

Она долго не могла понять, почему все девочки с таким любопытством смотрят на нее в умывальной. А когда посмотрела в зеркало на свое отражение, то обнаружила на нем раздувшиеся губы… Пошевелила ими, они действительно отчаянно болели и краснели, будто помадой крашенные, после ночных поцелуев.

Одна с ехидцей сказала:

– Видела, видела! Все скажу Вере Викторовне!

– Подумаешь, – ответила Машенька. Она ничего не боялась, так как до новой жизни осталось всего несколько часов. – Какая ты, Катерина, нехорошая!

Большинство девочек могли бы позавидовать Машеньке, но уж больно малявкой был этот новенький. Первоклашка! С таким целоваться позорно! Вот если бы десятиклассник, ну, на худой конец, кто-то из своих одноклассников!..

Исходя из этих соображений, Катерину никто не остановил в ее пакостном намерении настучать. Остались девочки к подлости равнодушными.

Марина Петкина, самая близкая из девочек для Машеньки, сидя с ней за партой на уроке рисования, все шептала без устали:

– Ты когда-нибудь видела первоклашку голым?

Машенька на такой вопрос немного смутилась и попыталась припомнить какой-нибудь факт из жизни маленьких… Это удалось ей без труда, так как малыши совсем не стеснялись своих нагих животов по причине малолетства, а голые мальчишки были похожи своим отличием на крашеные белые фаянсовые заварные чайники с малюсенькими носиками.

– Видела, – прошептала в ответ Машенька, рисуя акварелью на листе ватмана свое сердечко.

– И что ты с ним будешь делать?

– А что надо?

Марина Петкина сама толком не знала, какие действия предпринимают мальчики с девочками, но догадывалась, что для неизведанного все-таки нужно, чтобы мальчик был старше и опытнее девочки.

– Моя мама была намного старше папы, а потому рано умерла! – сообщила Марина о своей драме как довод. – А папа не смог со мною жить без мамы… У вас родится ребенок и… – Дальше девочка запнулась, так как логическая цепочка вела к такой же драме.

– Я тоже умру?

– Наверное…

Машенька только год назад поняла, что когда-нибудь умрет. По-настоящему поняла. Раньше смерть она воспринимала, как что-то опять из сказки, совершенно не имеющее к ней отношения. «Любили они друг друга и умерли в один день!..» Но как-то ночью она вдруг проснулась от пришедшей во сне мысли, что она – конечна, что ее тоже когда-нибудь не станет, как и ее семьи, погибшей в полном составе в автокатастрофе… Тогда она испытала ни с чем не сравнимый ужас, плакала навзрыд от предстоящей смерти, и не было родного плеча в этот самый страшный момент детства, плеча, к которому можно приткнуться, чтобы спрятаться от невероятного ужаса!.. Вот и сейчас от слов Марины она вспомнила то пережитое и задрожала крохотным сердечком. Она совсем не хотела умирать!.. В принципе за год она свыклась с той мыслью, что когда-нибудь это сделать придется, но сейчас… Это никак невозможно!..

Слезка соскочила с Машенькиной реснички и упала в акварельную краску на ее рисунке. Нарисованное красным сердечко чуть-чуть разъехалось, и Егор Афанасьевич, учитель рисования, похвалил девочку за правильное пользование акварелью.

– Вода делает акварель живой! – провозгласил он для всех.

– Не плачь, – прошептала в ухо Марина Петкина. – Скажи ему, что сначала надо вырасти.

– Да, – согласилась Машенька.

– Мы тебе найдем постарше! Я тебе дам свои голубые тени, и кто-нибудь сразу клюнет на танцах.

– Хорошо, – покорно согласилась Машенька. Главное – отсрочить смерть!..

Леонид уселся на заднюю парту соседом к Рыжему, чью физиономию украшали яркие следы вчерашних побоев. Ромка от такой наглости зашипел одичалым котом, но новичок тотчас сделал ему предложение, от которого избитый хулиган не смог отказаться.

– Ты – классный парень! – признал Леонид, смотря твердым взглядом в самые глаза пацана. – Ты держался молодцом! – Он протянул руку, продолжая воздавать хвалу. – Я тебя признал, ты из тех, кто никогда не сдается! Мне нужны именно такие, как ты! Вдвоем мы – сила, которую никто не сможет победить!

– А как же Верка?! – ошеломленным голосом спросил Ромка. – Ты же с ней теперь кореш! А меня она ненавидит. Грозит колонией.

– Ты про Веру Викторовну? – хмыкнул Леонид. – Мужчина всегда с любой женщиной справится! Главное – подход! Положись на меня! Ты со мною, друг?

Рыжий Ромка колебался, глядя на протянутую для пожатия руку, вспоминал вчерашнее, ощущая боль в паху. Но если сильный предлагает тебе дружбу, стоит ли ее отвергать? Мальчишка отбросил все свои сомнения и, как свойственно только в детстве, признал в Леониде друга на всю жизнь. Он крепко пожал поданную ладонь, а затем, как друг на всю жизнь, положил свою руку на плечо Леонида, показывая свою искренность и преданность.

Северцеву пришлось пережидать такое неожиданное продолжение отношений, хотя телу были неприятны тактильные контакты с особями своего пола. Но для дела приходилось терпеть. Он заставил себя улыбнуться новому другу, а потом раскрыл ему секрет:

– Я собираюсь жениться!

– На ком? – обалдел Ромка. Его новый лучший друг потрясал своими выходками все больше и больше. Что ни слово, то будто по голове молотком.

– На Маше.

– Это на какой такой Маше? – оглядывал Рыжий свой класс. – У нас Маш никогда не было…

– Из пятого.

– Это что же? – припоминал Ромка. – Махаонова, что ли? С глазами, как у неваляшки?

– Она.

Здесь в класс вкатилась на кривых ногах математичка Вера Викторовна, сразу углядев новенького Северцева, сидящего на задней парте в обнимку с самым отпетым школьным хулиганом. Учительница изменилась в лице. Не скрывая злости, она приблизилась к друзьям.

– Я думала, ты, Северцев, умный мальчик! – проговорила тихо. – А ты…

Леонид опередил ее заключение в слове и доложил почти по-пионерски:

– Я, Вера Викторовна, взял шефство над Романом! Надеюсь, он больше не будет вас расстраивать!

От невысказанного Леониду ругательного слова «дурак» Вера Викторовна чуть было не поперхнулась. Смотрела то на новенького, то на Ромку, стараясь определить, не измена ли, не выставляют ли ее саму дурой?

– Ведь правда, Роман? – продолжил Северцев. – Ты ведь не будешь больше хулиганить?

Теперь на заднюю парту глядел весь класс, ожидая от Ромки, которого математичка обещала по достижении девяти лет отправить в колонию строгого режима, решительного ответа. Все надеялись, что Рыжий Псих продемонстрирует знание редких терминов из матерного лексикона, ведь недаром его папаша проживает в тюрьме за причинение тяжких телесных. Но здесь произошло чудо. Ромка Псих сначала позеленел лицом, затем покраснел, а по достижении необыкновенной бледности ответил неожиданное:

– Да, Вера Викторовна, я больше не буду хулиганом! – И прошептал в сторону неслышно: – Бляха-муха…

Его слова были похожи на нежное блеяние овечки, отчего математичка совсем потеряла равновесие духа и даже осмелилась кончиками пальцев погладить рыжие Ромкины патлы. Сморщилась в улыбке.

Класс разочарованно выдохнул, на смену ожидания чрезвычайного пришла обыденность – начался урок.

– Как же ты меня так? – прошептал, сохраняя бледность лица, Ромка. – Авторитет теряю! Ниже плинтуса падаю!..

– Приобретаешь! – ободрил Леонид. – Хитростью добиться можно гораздо большего, чем когда прешь напролом. Мы эту… тетеньку… Мы с ней обязательно разберемся! Поверь мне, она долго будет жалеть о том, что связалась с нашей дружбой!

– Обещаешь? – заметно ободрился Ромка, чувствуя в своем друге, в его словах необыкновенную уверенность и силу.

– Обещаю…

– По голове кирпичом! – предложил Псих.

– Муравья в ухо…

Это предложение заставило Ромку глубоко задуматься над сутью вещей. Он понял, что в лице Леонида нашел незыблемого вождя. Муравей в ухе – это серьезно! Это не зубным порошком морды посыпать!

После того как Леонид удивил Веру Викторовну знанием таблицы умножения, рассказав ее всю в минуту, он ответил и на вопрос Ромки: «А когда женишься?»

– Сегодня, – сообщил шепотом.

– А зачем? – вырвалось у Рыжего, но он тотчас показал всем своим видом, что на спрошенную глупость ответа не ждет.

– Хочу! – все же ответил Леонид честно.

– А разве в семь лет жениться можно?

– А кому здесь семь лет?

– Мне, – признался Ромка. – А тебе что, уже восемь?

– Мне – пятнадцать.

Леонид произнес это так буднично, будто впроброс, так что Ромка почти поверил. Небольшое сомнение осталось, но в основном – глупая вера. Все-таки он ждал пояснений.

– Я – человек небольшого роста. Я медленно расту.

– Понял… А чего ты в первом классе?

– Я знал, что найду здесь друга.

Ромка густо покраснел от удовольствия. Пятнадцатилетний друг – это ништяк!

– Так ты, наверное, карлик?

– Я – не карлик!.. Я – лилипут. Лилипуты – маленький, но гордый народ!

Дальше Леонид сообщил Ромке, что когда женится на Машеньке Махаоновой, то сразу уйдет из интерната жить самостоятельно. Еще Северцев сказал, чтобы Ромка ждал его, что он, Леонид, друзей не бросает!

– Жди, сколько бы времени ни прошло!

– Ага, – пролепетал Рыжий Ромка со слезой в голосе. Только что он приобрел друга, а уже расстается с ним на долгие времена. – Ты правда вернешься за мною?..

Прозвенел звонок на большую перемену, и Леонид уже твердым шагом направлялся к черной лестнице. Он шел навстречу своему маленькому Космосу, чтобы вылететь в него на крохотной ракете, взорвать его, превращая Вселенную в Черную дыру!

Она все-таки пришла, несмотря на уговоры подруги и ужасающий страх смерти. Машенька хотела сказать маленькому мальчику, что люди часто делают по ночам глупости и говорят не то, что следует. Она придумала предложить новенькому свою сердечную дружбу и на том успокоенно ожидала приход первоклассника.

Он появился, ростом почти ей по плечо. Она даже внутренне заулыбалась той мысли, что могла захотеть выйти за него замуж.

– Здравствуй, Ленечка! – приветствовала она чуть снисходительно. – Я…

Машенька хотела было сразу выложить все то, о чем надумала в тяготах, но встретила жесткий взгляд этого странного мальчика. Ее словно бы ударили по щеке. Заготовленные слова застряли в горле, она стояла, будто безмозглая кукла, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом.

– Что? – высокомерно поинтересовался мальчик. – Что, передумала?

– Я…

– А ты знаешь, что лилипуты не прощают предательства?

– А ты что?.. – Глаза Машеньки распахнулись еще шире. – Ты – лилипут?

– А ты думала, что мне семь лет и я собираюсь в таком возрасте на тебе жениться? Да, я – лилипут. Но я расту, только медленно! Мне пятнадцать лет!

– А как же ты в первом классе?

– Я пришел за тобой? Лилипуты умеют любить!

Все в Машенькиной головке, все логические построения о смерти, связанные с мужем, который годами младше, сомнения о невозможности прихода сказки в жизнь – все мгновенно рассеялось. Она теперь опять находилась перед Леонидом, как Красная Шапочка перед Серым Волком, который обязательно должен был за ней прийти!

– Я тебя не предам! – прошептала Машенька, прижав руки к груди, лишь бы он поверил ей. – Я согласна!

– Тогда – сегодня!

– Да-да, конечно, – закивала она, а после только спросила: – А что – сегодня?

– Я на тебе женюсь… – Он приблизился к своей невесте вплотную, дотянулся до ее головы, будто хотел погладить волосы, но лишь выдернул из них длинную заколку. – Вечером, в конце прогулки, жди меня возле дыры в заборе! Поняла?

Она опустила голову и покорно молвила:

– Да.

После уроков Леонид проник в учительскую, пустующую по причине общего собрания у директора, собрал по сумкам все имеющиеся деньги, а из одной прихватил и ключи, затем отправился в комнату завхоза, где стоял большой несгораемый шкаф. С помощью Машенькиной заколки мальчик ловко вскрыл металл и добыл из него уже значительные материальные средства, сложенные в толстую пачку, перетянутую резинкой…

В интернатском дворе он ни с кем не играл во время прогулки, сохранял деньги на кармане, а когда к нему хотел приблизиться друг Ромка, сделал лицом такую заговорщицкую фигуру, что Рыжий тотчас изменил свои планы, развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал играть в футбол.

Все в природе готовилось к вечеру. Пионерский горн протрубил к ужину, и сиротский народ потянулся к столовой. Лишь двое из двухсот человек решили остаться сегодня голодными, дабы обменять пищу на счастье.

Они бежали через пролесок, взявшись за руки. В голове Машеньки все мысли словно заморозились. Она ни о чем не думала, просто подчинялась этому лилипуту, матерым хищником, грозным карлом ворвавшимся в ее жизнь… Перед тем как выбраться из леса на дорогу, Леонид достал из кармана тупой ножичек и, отрезав с Машенькиной головы прядку волос с ленточкой, оставил отсеченное под старой сосной…

А потом они ехали в автобусе в сторону Москвы. Впрочем, из-за любопытных взглядов вышли за две остановки до кольцевой дороги и долго ловили попутную машину.

Некоторые водители улыбались голосующим детям и даже не притормаживали, другие кричали в окно, что так поздно гулять нельзя, а один, остановившийся на четыреста первом «москвиче», спросил:

– Вам чего?

– Нам, товарищ, в центр.

– Трешка.

– Согласен.

Они ехали молча. Леонид крепко держал Машеньку за ледяную руку, а водитель посматривал в зеркальце заднего обзора.

– Из дома никак сбежали? – поинтересовался он.

– Приходите в воскресенье в цирк! – неожиданно предложил Леонид леваку. – Мы из труппы лилипутов. На Цветном бульваре цирк знаете?

– Что?

– У нас номер в программе. Эквилибр, знаете ли…

Водитель внезапно обрадовался. Что-то смутное, знакомое всплыло в его мозгу. Конечно, лилипуты! Цирк!.. Он в детстве видел маленьких человечков в шапито летом. Ну, совсем как детки!..

– А товарищ Никулин работает? – заулыбался левак.

– Юра?.. Вместе с Шуйдиным. Неплохие репризы. Номер с бревном хорош!

– А контрамарочку можно?

– Отчего же нет?.. Сделаем, Машенька?

Девочка сумела лишь произнести сдавленное «ага».

«Все-таки как эти лилипуты похожи на детей», – улыбался водитель.

– В воскресенье можно? – спросил.

– Со служебного входа войдете, позовите меня, я выйду!

– А вас как, простите?..

– Северцев… Леонид Павлович!

– А меня – Жижкин. Можно просто Валера.

– Приятно.

Леонид форсил с удивительной простотой. Врал упоенно, будто правду говорил. А может быть, то и была правда из какой-то другой части его жизни. Машенька все больше успокаивалась, глядя на своего жениха восторженными глазами. Как он запросто со взрослыми! Ее ледяная ладошка постепенно оттаяла в его руке и даже немножко вспотела от радостных волнений.

– Ваша супруга? – поинтересовался левак.

Леонид кивнул.

– Мария.

«Москвич» кружил вокруг памятника Дзержинскому. Машенька смотрела в окошко на освещенный «Детский мир» и хотела немедленно в этот большой магазин. Но она одернула себя, стараясь разбудить в голове серьезные мысли о предстоящей семейной жизни. Какие теперь игрушки!..

– К цирку поедем?

– Нет, – сориентировал Леонид. – К церкви, пожалуйста, за Союзом композиторов!

– Понял…

«Москвич» скрипнул тормозами, и в руку Валеры перешла синяя пятирублевая купюра.

– А у меня сдачи…

– Не надо, спасибо.

Леонид вышел из автомобиля и подал руку Машеньке.

Отъезжая от тротуара, все оборачиваясь через плечо, водитель продолжал думать о чудесах природы!

Ну прям как дети! Пацан и девка, в самом деле!

В церкви народу практически не было. Почти ночное время, только две старушки с усердием дули сжатыми в трубочку губами, гася трещащие свечи.

– Вам что, дети? – спросила одна – совсем благообразная, с чистым лицом, голова в белом платочке.

– Мы – не дети, – ответил Леонид.

– Мы – лилипуты, – добавила Машенька, чем обрадовала до глубины души своего будущего мужа.

Леонид улыбнулся краешком рта, сознавая, что сделал правильный выбор.

Старушка перекрестилась.

– Прости, Господи!

– Батюшку позовите!

– Так домой он собирается! И матушка ждет его во дворе!

– Позовите! Очень требуется!

– Пожалуйста, – захлопала глазами Машенька.

Старушка попятилась, размышляя, кто же это такие лилипуты? Про карликов слышала, даже видела одного – короткорукого и кривоногого, с маленьким тельцем, но преогромной головой. Торговал уродец на рынке воблой… А лилипуты…

Батюшка был образован в меру, но про лилипутов знал. Потому вышел с благостной улыбкой, стараясь не выказывать своего любопытства.

Он, как и водитель Валера, подумал о вошедших, что лилипуты – совсем как дети.

– Здравствуйте, – батюшка ощущал себя Гулливером. – Иван Самойлович.

– Очень приятно, батюшка, – ответствовал Леонид. – Леонид Павлович. А это – Мария.

– Здрасьте…

– Что привело вас в столь поздний час?

– Любовь, батюшка, – тихо произнес Леонид.

– Отрадно слышать, отрадно… Мало кто сейчас с любовью в церковь приходит! Мало…

– Обвенчайте нас!

Леонид попросил об этом тоном почти приказным, будто выстрелил просьбой, так что батюшка Иван Самойлович вздрогнул от неожиданности и спросил в ответ глупое:

– А вы православные?

– А что, если лилипуты, то, значит, магометане? – В голове Леонида немного плыло от мерцающих серебром образов, перевернутых ликами икон к полу, от крестов, смотрящих в недра земные, и капающих в небо свечей! Он ощущал себя и Машеньку стоящими меж облаков, потому добавил: – Мы близки к небу, отец!

«При смерти, что ли», – подумал батюшка. Черт этих лилипутов разберет!.. Он так расстроился просьбой о венчании, что даже ослабел ногами.

– Вечером не венчают! – принялся спасать себя служитель культа.

– Почему? – удивился Леонид.

– Не положено.

– Кем? Господом?

– Уставом.

– Чьим? – продолжал выспрашивать Леонид.

– И что вам сподобилось ночью венчаться? – проныл батюшка. – Все чистое должно утром зачинаться!

– Измышления это ваши, Иван Самойлович! Нигде о том не читал, нигде не слышал! Ни в Священном Писании, ни в новых источниках!

На этом месте Ивану Самойловичу пришла спасительная мысль:

– А в загсе вы записались?

– А нам загс не для чего. В загсе хорошо записываться, когда рождаешься и когда умираешь! И то для статистики занимаемых квартир.

Иван Самойлович облегченно вздохнул и развел руками.

– Рад бы был, но закон не позволяет! Церковь отъединена от государства, а потому подчиняется законам юридическим. Сначала необходимо оформить отношения в государственном учреждении, а потом уж и я вас, со всей своей радостью, обвенчаю!

Поп повернулся к ночным посетителям спиной и хотел было пожарным образом скрыться в алтаре.

На глазках Машеньки, на ее длинных, загнутых к куполам ресничках повисли слезинки.

– Куда же вы, батюшка! – окликнул Леонид дезертира. – А как же Закон Божий? Вы что же его ставите ниже государственного?

– А законы эти, как параллельные линии – нигде не пересекаются!

Дверь алтаря почти уже закрылась за Иваном Самойловичем, когда Леонид привел самый весомый аргумент:

– Тысячу рублей, батюшка, за обряд!

Ускользающий поповский зад, обтянутый рясой, так и застыл в дверном проеме!

– И еще двести за срочность! – добавил для верности Леонид.

В следующую секунду взорам Леонида и Машеньки представилось благостно улыбающееся лицо батюшки. Оно источало вселенское добро, а душа Ивана Самойловича открывалась нараспашку перед влюбленными чадами всеми своими пастырскими нежностями.

– Что есть день, что есть ночь! – почти пропел он. – Лишь череда сменяющихся времен! Нет разницы в орле и решке на монете!

– Да вы поэт, батюшка!

– И государство Богу не указ!

– Всем бы такими быть, как вы!

Венчание начали сейчас же. Презрели неточности обряда и вместо служек использовали старух.

– Венчается раб Божи-и-ий Леонид рабе Божье-ей Марии… – явил сочетающимся приятный тенор батюшка.

– Аллилуйя-я-я! – подпевали тонкими голосами старушки.

– Согласен ли ты в горе и радости!..

– Согласен! – твердо произнес Леонид.

– Согласна ли ты-ы-ы… Мария-я-я?..

– Согласна-а-а! – неожиданно пропела Машенька под венцом.

– …провозглашаю вас мужем и жено-о-ой!..

Далее старушки присоединились к поздравлениям, вторя батюшке, который размашисто, с вензелем, подписал венчальный лист.

– Ну-с, молодые люди, теперь вы под оком Всевышнего!

Леонид вытащил из кармана брюк краденую денежную пачку и отсчитал обещанное.

Надо было торговаться, глядя на гонорар, подумал Иван Самойлович, но здесь молодожен-лилипут, вставши на цыпочки, потянулся к уху батюшки и что-то долго говорил ему шепотом, потом добавил слышно:

– Сами понимаете, не в цирке же нам!

Из рук Леонида в батюшкин подрясник перешла еще сотенная.

– Какие проблемы!.. – вошел в положение слуга Божий. – Серафима Ильинична!

– Да, батюшка! – отозвалась старушка в белом платочке.

– У вас же две комнатки?

– Две, – согласилась бабушка. – И кухонька просторная…

– Приютите молодых людей!.. Вам это зачтется!

– Милости прошу, – согласилась старушка. – Я здесь недалеко, на Герцена, живу, Никитской бывшей.

В чистенькой квартирке Серафимы Ильиничны пахло старостью и кошкой.

Старушка оказалась добрейшей душой и скоро, под наступающее утро, накрыла свадебный стол – с колбасой, сыром, банкой шпрот и половиной бутылки сливовой наливки.

Про напиток бабушка поведала, что точно такой же стоял и на ее свадебном столе.

– Вот только супруг мой, Иван Иваныч, более водочку уважал. От нее и скончался, сердечный!.. Горько! – слабеньким голосом возвестила Серафима Ильинична и умиленно глядела, как целуются лилипуты, так похожие на маленьких деток.

А потом старушка задремала здесь же, за столом. Ее иссушенная долгой жизнью голова опустилась подбородком на грудь…

Леонид взял Машеньку за руку и повел свою жену в соседнюю комнату, к брачному ложу – большой металлической кровати с шишечками, со старинной периной на железной сетке и множеством подушек со всякими рюшечками и кружавчиками.

И здесь, в самый важный момент, венчающий брачную церемонию, так сказать, сладкий плод в награду за соблюдения высшего закона, которым бы должны воспользоваться молодые, оказался вовсе не сладким… Срок созревания плода не пришел, еще даже завязь не сорганизовалась. Торопи природу, не торопи – все в срок придет!..

Все было совсем не так, как в девичьей палате в интернате. Не было прикосновения рук и тайных поцелуев.

Леонид целовал ее явно, так же открыто крепко сжимал ладошку, но Машенька не чувствовала каких-то важных вещей, пытаясь осознать их головой.

Он попросил ее раздеться.

– Зачем? – вспорхнула она ресницами-бабочками.

– Ты – моя жена, – прошептал Леонид.

Машенька, конечно, слышала о первой брачной ночи, но совсем не представляла ее себе в раздетом виде. Ей казалось, что она должна быть в длинном, до пят ночном одеянии, расшитом бисером, а дальше… Дальше она никогда не воображала… А быть раздетой…

– Ну же! – поторапливал муж.

И здесь на Машеньку словно прозрение сошло.

«Мамочка моя дорогая, – заговорила в ней испуганная душа. – Где же это я? Как же так могло случиться!.. Как мне страшно, мамочка!..»

И хитрый поп, и мальчик-лилипут, ставший ее мужем, – все ужасало Машеньку почти до обморока! Ей вдруг так захотелось очутиться в своей интернатской кровати и забыть обо всем, как о неудачном сновидении!..

Девочка заплакала, а он, Леонид, Серый Волк ее сердца, психолог девичьих сомнений, вдруг стал необыкновенно нежен… Он перестал жадно вгрызаться в ее губы нарочито страстными поцелуями, отпустил ладошку и сказал почти растерянно:

– Я люблю тебя!

Вероятно, будь рядом Станиславский, он вскричал бы: «Верю!» – и принял непременно Леонида Северцева в труппу МХАТа сразу Народным СССР.

Что же говорить о Машеньке! Лишенная до двенадцати лет всякого искуса, она, которую уже давно никто не любил, а если когда-то и ласкали словом ее существо, то только давно мертвые родители. И сейчас, после таких волшебных слов, вдруг ставших ключиком к ее вере, она отворилась вся для желающего войти мужа, забыв только что сковывающий ее ужас, и переспросила:

– Нужно раздеться?

– Ага, – подтвердил он.

Она принялась медленно раздеваться, аккуратно снимая вещь за вещью, развешивая одежку на венский стульчик, пока не осталась переминаться с ноги на ногу на холодном полу совершенно голой, освещенной одновременно лунным и нарождающимся солнечным светом.

Машенька дрожала всем телом, сомкнув ноги в худых коленках, и смотрела на своего мужа.

Он тоже оглядывал ее и удивлялся Машенькиным острым плечикам, ее совершенно мальчишеской груди, соски, может, чуть покрупнее. Он долго рассматривал девочкины ребра, проступающие сквозь кожу, покрывшуюся здоровенными мурашками; выпуклый живот, под которым располагалась девчачья особенность, совершенно как у новорожденной и ничем не привлекающая его мужского начала.

– Повернись спиной! – велел он, чувствуя, как угасает в нем порыв космонавта, которому тотчас предстоит исследование Космоса.

Она повернулась и явила в доказательство своей женской несостоятельности крошечную попку с синеватым отливом да пару выпячивающих из спины лопаток, как у ощипанного цыпленка.

«Ворота в мой Космос еще не готовы открыться», – заключил Леонид с философской грустью.

Он быстро скинул одежду, сам еще более похожий на младенца с носиком от заварочного чайника вместо настоящей ракеты, быстро забрался под теплое одеяло и тотчас заснул.

Она, оставленная голой, все ждала чего-то до полного озноба, а потом, обернувшись и увидев его спящим, сначала было изумилась то ли коварству, то ли еще чему, но уже через мгновение Машенька испытала чувство благодарности к своему мужу-лилипуту, сама не зная за что.

Надев трусики, она осторожно, чтобы не разбудить его, забралась под общее одеяло и тоже заснула на самом краешке перины, сама легкая, как перышко, и невинная, как цветочек…

А утром они проснулись одновременно и просто, с удовольствием целовались.

Леонид был спокоен, несмотря на вчерашнее открытие. Он знал, что время придет и Вселенная откроется перед ним по-царски щедро, а пока он любил Машеньку за будущий расцвет, за свой Е=mс 2, за то, что пахнет она вермишелевым супчиком.

– Я люблю тебя! – подтвердил он.

– Я люблю тебя тоже! – ответила Машенька радостно.

И от этих плодов Платона обоим стало необыкновенно счастливо, до слез в глазах, до вкуса крови на губах!..

А потом они жадно ели яичницу, приготовленную бабушкой Серафимой.

Улыбающаяся старушка, свеженькая, умытая святой крещенской водой, пожарила болтушку с сосисками и картошкой, присыпав блюдо сверху зеленым луком, созревшим в майонезной банке на подоконнике.

– Вы, наверное, кофий предпочитаете? – поинтересовалась бабушка. – Вот вам и кофий!

Это был вовсе и не кофе, а кофейный напиток «Лето» с цикорием. Но с молоком и тремя кусками растворенного в нем сахара напиток казался необыкновенно вкусным.

Это первое утро их совместной жизни было прекрасным и удивительным. Они глядели из окошка Серафимы на солнышко, лучиками катающееся по золотым куполам церквушек, а потом, когда небо вдруг пролилось коротким дождиком, высовывали руки под теплые струи, брызгались чистой, пахнущей электричеством водой и много, до боли в щеках, улыбались друг другу…

А еще потом они побежали из дома Серафимы и прогуляли по Москве весь день. В Парке культуры, с детской расточительностью, молодожены на всяких аттракционах просадили огромную кучу денег. Кружились и качались, стреляли в тире и плавали на лодке, гоняясь за утками; объедались жестким, как подошва, шашлыком, заедая его сладкими, посыпанными сахарной пудрой пончиками, выпили чуть ли не море газировки и всегда с тройным сиропом… Все это называлось счастьем! И счастье было в обоих сердцах!..

Под самый вечер Чертово колесо вознесло их к самому небу, они чуть-чуть целовались под облаками, совершенно утомленные бесконечным днем. Солнце пыталось закатиться за дома на Фрунзенской набережной, но колесо догоняло светило. Провожая его, Леонид даже встал с сиденья в кабинке, чем испугал Машеньку.

– Упадешь! – дергала она мужа за брюки.

А он на самом пике колеса вдруг почувствовал необычайную легкость во всех членах, будто бы тело потеряло свой вес. Это чувство Леонид приписал тождеству счастья, но когда поглядел на пол кабины, на свои ноги, то увидел, что ступни, обутые в сандалии, совершенно не касаются пола. Леонид парил на высоте трех сантиметров, как ему казалось, головой вниз, а ногами к небесам.

«Я умею летать», – понял мальчик.

Это открытие оставило его совершенно равнодушным, как будто кто-то ему давным-давно поведал обо всех чудесных навыках, которыми он обладает сейчас и которые будут открываться ему всю жизнь… Но самое главное, с материнской утробы мальчик знал, что сегодняшнее его состояние ощущения человеческой жизни – лишь прелюдия к иной форме сознания, которую даже невозможно предугадать человеческим мозгом. И чувство счастья, полнящее сейчас его грудь, это всего лишь эрзац космической энергии – дурманящий газ, сокрывающий великую реальность. Но как чертовски приятен этот дурман!..

Неожиданно его полет прервался, и ноги коснулись пола кабинки. Вместе с этим в голове что-то лопнуло, пространство завертелось в глазах лототроном, а когда остановилось, то все в мире встало на прежние места. Небо было над головой, а земля под ногами.

– Сядь, пожалуйста, – умоляла Машенька, не заметившая его полета.

Он уселся на деревянную лавочку и поглядел на свою избранницу. Леонид отыскал в ее глазах неподдельное волнение за него, а потому был благодарен и тронут… Как она прекрасна, вот так вот, не вверх ногами!..

Они снижались, а он целовал ее детские губы, повторяя:

– Люблю!..

Машенька улыбалась совсем по-взрослому и молчала так выразительно, что ответные слова вовсе были не нужны…

А потом они купили много всякой еды в Смоленском гастрономе и, набив колбасами, сырами, рыбой красной и белой авоськи, перетащили все добытое в дом Серафимы.

Весь вечер пировали, запивая богатую еду сливовой наливкой.

А потом легли спать на толстую перину и прижались телами друг к другу накрепко…

Она счастливо заснула…

В третьем часу ночи Леонид быстро поднялся с кровати, оделся наскоро, вышел из подъезда дома Серафимы. На Калининском проспекте он поймал левака и уехал в неизвестном направлении…

Он отсутствовал ровно два часа и к четырем утра вновь вдыхал аромат Машенькиных волос…

* * *

Ромка Псих проснулся в плохом настроении. Впрочем, это было второе его пробуждение подряд в гадком расположении духа. Не анализирующий себя никогда, в этот раз он связал плохое настроение с предстоящим уроком математики. А точнее, с учительницей Верой Викторовной, которая накануне била его в туалете мокрым полотенцем с завязанным узлом на конце по всему телу… Самое главное, издевалась не по делу!.. Ромка не был причастен к воровству денег из учительской, а тем более из сейфа… Но Верка орала, что это он на пару с новичком, исчезнувшим к ночи, ограбил интернат.

– Где Северцев?!! – визжала кривоногая математичка, с необыкновенной силой взмахивая полотенцем. – Куда спрятали деньги!..

– Не имеете право бить! – громко орал Ромка в ответ.

– Где деньги! Где деньги!!! Где Махаонова?!!

– Не знаю-ю-ю!!! – выл избитый мальчишка.

– Ах ты, гаденыш!!!

Верка таскала Ромку по кафельному полу туалета за волосы, ударяя его маленьким тельцем обо все углы.

– Мерзкая, преступная морда!!!

– Вот батька мой откинется, – не сдавался Рыжий, – он тебе, выдра кривоногая, глаз на ж…у натянет!..

Она била его, пока сама не выдохлась. Дышала, словно старая собака уличная, которую гнали живодеры… Лишенная сил, она произнесла:

– Проваливай!..

Всю ночь во всем теле болело…

Ромка Псих, чистя пальцем в умывальне зубы, думал о Северцеве, которому поклялся в вечной дружбе. Но теперь стало ясно, что Ленчик подставил его, ограбив школу и смывшись с уловом, прихватив в качестве марухи Махаонову. А его оставили за козла… А козлы за все отвечают. Обманули!.. В который раз в жизни обманули!..

Ромка решил, что если сегодня экзекуции будут продолжаться, то он непременно заложит наколовшего его Леонида.

Вот паскуда, злился Рыжий. Обжимает сейчас где-нибудь этот лилипут Махаонову, а он, Ромка, вынужден покрывать его предательство.

Входил Ромка в класс медленно и настороженно. С приближением звонка на урок избитое тело заныло куда как сильнее, чем поутру. Верка обещала сегодня ментов привести, которым его передадут на расправу, а те в свою очередь должны сослать Рыжего в лесную школу. Хотя вокруг интерната в Лосиноостровском тоже произрастали леса… В Сибирь повезут, наверное…

Класс был в сборе, и звонок прозвенел, но Верка все не шла. Вероятно, общалась с ментами… Но прошла первая треть урока, а математичка все не появлялась.

«Может быть, это хороший знак? – понадеялся Рыжий. – Вдруг пронесет?»

И действительно, прошло еще пятнадцать минут, класс, лишенный надсмотра, уже гудел в полную силу, а Верка словно в Лету канула… Зато вместо нее с коротким визитом явился завуч с лицом бледным, нагруженным какой-то загадочной мыслью.

– Тихо, дети, – попросил он впроброс. Казалось, что дядька смущен какими-то обстоятельствами и ему было не до галдящих детей. – Веры Викторовны не будет сегодня, – сообщил завуч.

Класс взревел от восторга, но его осадили сообщением, что прибудет замена в лице учителя физкультуры.

У Ромки отлегло от сердца… Но странное дело, о Верке ходили интернатские легенды, что она ни разу за двадцать пять лет работы в Лосиноостровском даже насморком не хворала. Кривоногая тыква была здорова, как племенная корова с ВДНХ. Но и на старуху бывает проруха!..

Неожиданно какая-то сила, скорее всего, любопытство заставило Ромку выбраться со своей задней парты и, согнувшись разведчиком, выскочить из класса, засеменить вдоль коридорной стеночки к учительской, а там…

Дверь в учителесборник оказалась приоткрытой, из щели густо тянуло сигаретным дымом, а голос директора докладывал нечто странное:

– Хоронить будем в интернате. Гроб поставим в актовом зале!

– А хорошо ли это для детей? – казалось, сама себе задала вопрос учительница по биологии.

– В нашем коллективе работала покойная, нам ее и хоронить! – отрезал директор. – А детей от смерти не убережешь!

«Кого хоронить в актовом зале? – обалдел от подслушанной информации Ромка. – Каких детей надо уберегать от смерти?..»

Тем временем директор продолжал решительно:

– И родственников сюда позовем!

– У Веры Викторовны нет родственников, – сообщила начальник отдела кадров.

– Ну и хорошо! – ляпнул директор. – Вернее, плохо, конечно… – У него зачесался плоский затылок. – В общем, мы ее семья, и нам хоронить соратницу. Надеюсь, все согласны?

Учительская одобрительно зашумела. Всем понравилось, как директор выскочил из неловкого положения.

– Верка умерла! – почти громко проговорил обалдевший Ромка. Он был настолько счастлив этой новостью, что чуть не закричал громогласное «ура»! Но рыжий мальчишка сдержался, так как в учительской продолжали разговаривать про интересное.

– И все-таки я не понимаю! – почти истерически возопила учительница французского языка. Она так тряхнула на нервной почве головой, что модные очки съехали с ее утиного носика и чуть не упали на пол. Их любезно подхватил педагог по труду, удачно опохмелившийся поутру, отчего руки были ловки. – Спасибо!.. И все-таки я не понимаю, как эти муравьи проникли в ухо Веры Викторовны?..

– Все в жизни бывает, Ира! – философски подметил учитель труда, в крови которого происходили благоприятные процессы. Он ухаживал за «француженкой», хотя она об этом не знала.

– Да, – подтвердил директор. – В жизни бывает все!

– Но не настолько! – еще более истерично вскричала Ира. – Не настолько, чтобы эти гадкие звери сожрали ей полмозга!

– Это не звери! – уточнила биологичка. – Это – насекомые!

– Какая разница!

– Огромная!

– Да замолчите вы!

– Возьмите себя в руки! – приказал директор. – Пусть во всем милиция разбирается. А наше дело хоронить. Кто «за», прошу поднять руки!..

С этого места Ромка уже ничего не слушал. Он помчался в туалет, где с удовольствием опорожнил мочевой пузырь, устремляя на радостях струйку мимо унитаза, стреляя то в один угол, то в другой, добиваясь столь впечатляющего эффекта способом пережимания уретры.

«Ах, Северцев! – пела его душа. – Друган ты мой!.. Ведь не обманул же! Сделал все, как обещал, дружище! А я на него напраслину навел! Настучать хотел!»

Ромка до такой степени растрогался от веры в дружбу, что описал ботинок. А еще он себя падлой обозвал за гнусный помысел. В наказание Рыжий Псих шибанул своим лбом о стену. Засвистел от боли, а когда она отступила, пацан еще раз поклялся своему отражению в зеркале, что до конца жизни будет хранить дружескую верность Леньке Северцеву.

– Как он клево с муравьями!..

Конечно, их искали. Правда, розыски начались с некоторым опозданием, так как хоронили математичку и пристально интересовались причинами столь странной смерти. А уж когда следователь сообщил о вине санитарных служб, проглядевших муравьиное гнездо, сведя смерть к банальности, вот тогда и заметили пропажу двоих детей.

Искали с усердием, так как дети – святое понятие для государства. Но след мальчика и девочки не отыскивался ни на одном из направлений поисков. Поговаривали даже, что в области завелся маньяк, который похищает детей, потом убивает младые организмы и прячет их под толщей земной на веки вечные.

Через несколько месяцев поиски хоть и не закончились формально, но милиция рвение на этот случай потеряла, тем более что был пойман маньяк-педофил, который брал на себя всех пропавших за последние годы детей. Правда, прямых доказательств не имелось… А потом, в подтверждение смерти разыскиваемых, недалеко от интерната, в лесу, были обнаружены детские волосы, очень похожие на прядку из косички Машеньки Махаоновой. Ее подружки благодаря ленточке признали находку за подлинную, и на том дело закрыли безо всяких угрызений совести. Маньяка расстреляли, а жизнь в Лосиноостровском интернате потекла прежним чередом…

И только Рыжий Ромка знал, как обстоят дела на самом деле. Но о том он никому не говорил, хранил тайну, как Рихард Зорге…

Через несколько месяцев после бегства Леонид нашел на Казанском вокзале спеца, который за двести рублей справил два новеньких паспорта. Имена в главных документах были сохранены оригинальными, но вот возраст существенно отличался от номинального.

Леониду Северцеву, русскому по национальности, уже исполнилось девятнадцать лет, а Машенька Махаонова оказалась чуть младше, ей определили полное восемнадцатилетие.

Теперь молодые, обвенчанные в церкви, без особого труда оформили в загсе свои отношения на законном основании.

Они продолжали жить у Серафимы, которая на старости лет и не чаяла такого счастья. Старушка, вылеченная от одиночества, даже в церковь стала ходить реже, все баловала своих постояльцев стряпней из добытых ими продуктов. Вернее, добывал пропитание Леонид, и даже Машенька не знала, откуда в их семье берутся деньги.

Иногда девочка спрашивала мужа, чем тот промышляет в жизни, но Леонид лишь загадочно улыбался в ответ, а Серафима учила Машеньку не лезть в мужские дела.

– Добытчик – это хорошо!.. А наше дело маленькое, главное, чтобы добытчику создать семейное тепло, чтобы в семье мир и благость пребывали.

Старушка обучала Машеньку кулинарному искусству, нехитрому шитью, правильной уборке помещения, а в оставшееся время рассказывала молодой про Иисуса Христа…

Леонид и Машенька по-прежнему оставались детьми Платона, хотя раз от разу их постельные игры все более походили на имитацию взрослого полового акта…

А через два года старушка Серафима умерла. Сделала она это тихо, не доставив особых хлопот. Машенька знала, что в комоде преставившейся все собрано для последней дороги и денежки имеются на похороны, упрятанные в свернутый носовой платочек.

– Надо Серафиму отпеть, – произнесла Машенька с уверенностью, утирая слезки со своего прекрасного личика.

– Это зачем? – удивился Леонид.

– Чтобы она пред Господом предстала.

– Перед каким Господом? – удивился Леонид.

– Перед Господом нашим, Иисусом Христом.

– Нет никакого Иисуса Христа, – хмыкнул Леонид. – Пустая трата времени!

И здесь Машенька явила пусть небольшой, но все-таки характер.

– Есть, – настаивала она.

– Глупости!

– Твое дело не верить, а мое поступать так, как мне велит сердце!

– Ты – моя жена и должна поступать так, как велю я! При венчании тебе это батюшка говорил!

– И Серафима так говорила, – подтвердила Машенька.

– Вот, – удовлетворился Леонид.

– Значит, это нужно сделать потому, что так хотела сама Серафима!.. Надо отпевать!

Леониду отчаянно понравилось это внезапное прорастание характера у его жены. Он еще раз с удовольствием подумал, что не ошибся с выбором, что она именно та, которая даст ему возможность устремиться в Космос. Впрочем, довольного виду он не показал, немного подумал и решил:

– Если так хотела Серафима, то пусть. Она была добра к нам.

Машенька так радовалась, так светилось ее личико, что Леонид тоже не удержался и заулыбался глазами, глядя на жену.

Отпел Серафиму Ильиничну старый знакомец, батюшка Иван Самойлович. После похорон старушку помянули ее же сливовой наливочкой, а через три дня обнаружили в комоде завещание на квартирку, в котором говорилось, что две комнатки, оказавшиеся кооперативными, отписываются семье Северцевых…

Так молодые обзавелись своим жильем.

Прошло три года, в которые уложилось их детство, с конфетами и праздничными демонстрациями, наполненное искренней влюбленностью.

В свои номинальные двенадцать лет Леонид выглядел как половозрелый юноша, а Машенька так та просто превратилась в необыкновенную красавицу. Зачатая, вероятно, в любви, она и в детстве была обворожительно прелестной, а теперь девичья красота ее стремилась к совершенству. Не существовало мужчины, который бы, встретив случайно Машеньку на улице, потом долго не глядел ей вслед, обдумывая всю свою жизнь, до истоков, ставя перед собой сентиментальный вопрос, а не ошибся ли он в выборе второй половины! Может быть, сущность его поторопилась выплеснуть бурлящие гормоны в первую встречную, а оттого в жизни не случилось ангела, вот как эта… Еще долго образ необыкновенной красавицы с опущенными к земле глазами, в которых была истинная покорность и ветхозаветная скромность женщины, будоражил воображение всех мужчин, которым она повстречалась когда-то…

Самой же Машеньке не приходило в голову оценивать себя как красавицу, поскольку любила она одного Леонида и ничего в жизни, кроме мужа своего, ее не интересовало, даже мало-мальски. Жили супруги не ссорясь и не хмурясь, и лишь одно беспокоило Машеньку – год назад Леонид переселился в другую комнату, вернее, стал ночевать в ней. Он оставлял ее на ночь одну, и она иногда просыпалась от какой-то странной муки, поселившейся одновременно в голове и животе. Тогда Машенька тяжело дышала, стараясь выгнать из тела некое сосущее чувство, а наутро у нее болела голова.

Леонид часто уезжал, как водится, не объясняя куда, а когда возвращался, то при нем всегда имелись деньги в достатке и новые модные вещи для Машеньки.

Тогда она, счастливая после разлуки, посещавшая в одинокие дни только церковь, бросалась мужу на шею и целовала истово его лицо. Он так же страстно отвечал на ее ласки, иногда сжимая до боли налившуюся девичьей крепостью грудь, и, казалось, вот-вот влюбленные должны были позабыть советы Платона, устремляясь к другому маяку. Тогда трещала по швам одежда… Но в какой-то момент Леонид, словно отчаянно нажимал на тормоз, будто стена перед ним вырастала бетонная. Он отстранял прочь свою жену, некоторое время находился бледным, а потом и вовсе уходил в другую комнату…

Однажды она решилась спросить его о самом страшном для нее:

– Ты меня разлюбил?

Он посмотрел в ответ взором странным, ищущим что-то в ее наполненных печалью огромных глазах. Она еще более испугалась, вдруг вспомнив о Сером Волке из своего детства.

– Я люблю тебя, – ответил он уверенно.

– Может быть, я что-то не так делаю?

– Все так…

Дальше она не знала, о чем еще спросить. Какие-то звуки готовы были сорваться с ее языка, но то были лишь звуки, а не слова… Стиснула зубы…

А потом он вновь исчезал и возвращался, а она шла в церковь, где усердно молила Богородицу о счастии для Леонида и, если возможно, для нее… Чуть…

В 1976 году Леонид Северцев посетил психиатрическую больницу имени Кащенко, где сумел всучить взятку заведующему отделением за встречу один на один с пациенткой женского отделения для хронических.

Завотделением был удивлен таким странным желанием молодого человека, так как больная находилась на излечении с незапамятных времен, и с них же никто ее не посещал никогда. Да и вообще посетителей в этом отделении не случалось.

– А зачем она вам? – проявил любопытство психиатр, но встретил жесткий ответ:

– Не ваше дело! Вы деньги получили!

– А ведь я могу и вернуть вам деньги! – обиделся психиатр.

– Не сможете!..

Его оставили одного в комнате для трудотерапии.

– Не вздумайте шпионить! – предупредил Леонид.

Заведующий отделением почти плакал от унижения, но взятка была столь значительной, что успокаивала самолюбие лучше, чем любая месть…

Сначала он ее совсем не узнал.

В комнату впустили худенькую, коротко остриженную женщину с выпученными, совершенно безумными глазами.

Сумасшедшая с нескрываемым ужасом глазела на Леонида. Он же в свою очередь старательно вглядывался в женщину, пытаясь что-то отыскать в ней.

Она, не она? – крутилось у него в мозгу. Не отводя от нее глаз, он вдыхал знакомый запах психиатрической лечебницы. Запах заполнял его, как тугая струя воды из шланга заполняет ведро. Ему нестерпимо хотелось кричать, как когда-то в детстве…

Женщина, укрываясь от этого ищущего взгляда человека из большого мира, подняла костлявое плечо, защищаясь им, и в этом движении он узнал ее всю. Задрожал телом и пошел на нетвердых ногах к ней навстречу.

– Валентина!.. – с великой нежностью проговорил он. – Валентина!

Женщина шарахнулась от незнакомца, вжимаясь всем телом в больничную стену.

– Валентина!..

Он подошел к ней, трясущейся, как в лихорадке, схватил руками и прижал к себе с большой силой. Уткнулся носом в ее волосы, пропитавшиеся запахом карболки и еще чего-то. Опять произнес «Валентина», а она тихонько завыла от ужаса.

– Это же я, Леонид!.. Ты узнаешь меня?

В ответ она продолжала выть по-звериному и бессильно рвалась из его рук.

Тогда Леонид дотронулся до ее ссохшейся груди, жилистой и безжизненной под грубой материей больничного халата.

– Это я, твой маленький Ленчик!

Он принялся целовать ее лицо, стараясь прогнать из вытаращенных глаз безумие, гладил плечи, спину, продолжая повторять:

– Это я, Ленчик! Помнишь меня?! Помнишь?..

На мгновение ему показалось, что в глазах Валентины просветлело, что безумие под натиском его чувства отступило. На самом деле так оно и произошло, но лишь на мгновение одно солнечный луч брызнул светом из-под сумрака ночи. Но и мига озарения оказалось достаточно, чтобы она обмякла в его руках старой матерью, чтобы пролить слезы горя по своей не случившейся жизни, чтобы вспомнить его, признать за дитя и вновь погрузиться во мрак…

– Ленчик… – проговорила она, потянулась было к его лицу всем существом своим, но тут вдруг в ее глазах погасло, будто перегорела лампа, мысль исчезла, а вместе с ней и признание…

Санитары уводили ее с плохо наигранной вежливостью, улыбаясь на прощание по-китайски, а заведующий отделением, разводя руками, приговаривал:

– Я же говорил вам, странная затея… Она уже никогда не придет в себя… И так удивительно, что пациентка столько здесь прожила. По моим расчетам, она должна была умереть лет семь назад… И потом…

Психиатр осекся, нарвавшись на взгляд посетителя. То был взгляд зверя… Ему вдруг показалось, что этот молодой человек сейчас набросится на него и перегрызет горло. Он побледнел и приготовился к смерти.

Но Леонид лишь заскрипел челюстями, часто заморгал, гася неистовое пламя в глазах, а потом, вынув из кармана толстую пачку денег, протянул ее доктору:

– Пусть она живет столько, сколько захочет! Обеспечьте ей это!..

– Да-да! Конечно!

Психиатр проработал в этом отделении еще пятнадцать лет, но более не встречал этого странного посетителя. Он был бы и не против, чтобы его подопечная жила хоть вечность, но она того сама не пожелала, преставившись уже через квартал после необычного визита.

Надо отдать должное врачу. Он потратил часть денег на гроб, поролоновые цветы и гримера, приведшего лицо скончавшейся пациентки в приличное состояние.

Ее похоронили на больничном кладбище, а в изголовье укрепили жестяную табличку с надписью: «Кирдяпкина Фаина». Ошиблись и с именем, и с фамилией…

Но на эту могилу никто и никогда не придет…

Восемнадцатого марта семьдесят девятого года Леонид Павлович Северцев, вооруженный пистолетом «ТТ», встретил инкассаторскую машину на подъезде к сберегательной кассе и обстрелял охранников, как только те, тяжелые денежными сумками, выбрались из автомобильного салона.

Молодой человек явил необыкновенную меткость, положив троих мужиков выстрелами в коленные чашечки…

Сумма почти в миллион рублей исчезла с места преступления, унесенная Леонидом Северцевым в неизвестном направлении.

Следственная бригада, прибывшая на место преступления, нашла на циферблате часов одного из раненых отпечаток указательного пальца, принадлежавший предположительно преступнику. Отпечаток прогнали по базе и идентифицировали с отпечатком пальца преступника, приговоренного к расстрелу за аналогичное преступление еще в 1964 году. Фамилия приговоренного была Криницин.

Дело тотчас попало в КГБ к полковнику Дронину.

– Не может быть! – зло вскричал офицер. – Рыкова ко мне!

Капитан не заставил себя ждать, явился тотчас, в отутюженной форме, чисто выбритый.

– Да, товарищ полковник.

Дронин резко поднялся со стула и почти швырнул в Рыкова папкой с делом «О нападении на инкассаторов».

– Что это?!!

Капитан, не теряя самообладания, пролистал тоненькую подшивку и рассудительно доложил самую суть.

– Разбойное нападение со всеми отягчающими обстоятельствами. Подрыв экономической мощи страны. Расстрельная статья.

– Ты не докладывай мне то, что я и без тебя знаю! – с трудом сдерживал гнев Дронин. – Экспертизу смотри!

Капитан еще раз углубился в дело, пошевелил губами, что-то вспоминая.

– Северцев-Криницин… Да ну, ерунда, товарищ полковник!

– Вспомнил?

– На память еще не обижался.

– Ты докладывал, что при попытке к бегству его застрелили как бешеную собаку!

– Так и было.

– А пальчик-то, пальчик откуда, я тебя спрашиваю!..

Здесь мозги капитана замкнуло. Конечно, он знал, что папиллярные узоры на пальцах уникальны. Что в мире не существует ни одной пары одинаковых отпечатков.

– Не может быть! – со странной улыбкой произнес он, как бы оправдываясь.

– Конечно, не может! – подтвердил полковник. – Значит, жив этот сучонок… Что там могло быть?.. Думай, капитан!.. Инсценировка?.. Подкуп?.. Недострелили?..

«Кабы знать», – думал капитан.

– Разрешите, товарищ полковник? – Рыков взялся за телефонную трубку и накрутил три круга местного номера.

– Архив?.. Дело Криницина к полковнику Дронину срочно!

Сел на стул ждать. Оба офицера молчали. Оба были раздражены и обескуражены.

Дронин между тем вспомнил своего застрелившегося друга Платона Антонова. Подумал о том, что не вспоминал о нем уже много лет… А может быть, все же его мальчишка был?.. Сколько ему сейчас?.. Должно быть, лет пятнадцать…

Тем временем запрошенное дело доставили из архива пневматической почтой.

Капитан Рыков пролистывал его быстро, пока не отыскал фотографии.

– Вот, товарищ полковник! – Он протянул снимки руководителю. – Голова надвое развалилась!.. И экспертиза, констатирующая смерть от ранения, не совместимого с жизнью.

Дронин полюбовался на документы, а потом, подойдя к окну и поглядев на памятник Дзержинскому, стал говорить:

– А ты знаешь, что все можно фальсифицировать?.. Этот Криницин мог вместо себя другого барана подставить!.. Мог купить кого угодно, ведь денег так и не нашли! Триста двадцать тысяч советских рублей!.. Знаешь, сколько это?

– Не представляю, – признался капитан.

– Говорят, у Зыкиной дача двадцать тысяч стоит…

– Шестнадцать зыкинских дач, – быстро подсчитал Рыков.

– А сейчас миллион ушел!

– Пятьдесят.

– Что пятьдесят? – не понял Дронин.

– Пятьдесят дач.

– Может быть, тебя счетоводом устроить? Хотя бы мозгами будешь работать, а не…

– Не волнуйтесь, товарищ полковник, – от всей души пообещал капитан. – Я с этим делом разберусь! Я еще никогда лажи не допускал!

– Давай, давай!

– Разрешите идти?

– Иди…

«Что верно, то верно, капитан Рыков был работником исправным. Все, что поручалось, исполнял. Хотя в сыскном деле не специалист, но мозги есть, пусть разбирается…»

Полковник опять отстранился в короткие воспоминания. Они носили характер отрывочный, бессвязный – ассоциативный. Он вспомнил психиатра Паничкина, а затем опять мальчишку, то ли Платонова, то ли Криницина… Явилась в голову фамилия Берегивода… «Ну-ка, что у нас там по Берегиводе?»

Полковник запросил информацию – обновить в памяти…

Листал про неудачного следака, про работу в психиатрической лечебнице под руководством профессора Паничкина… Ничего нового с тех лет… Хотел было уже закрыть ненужное, как вдруг на последней странице нашел подклеенную фотографию, сделанную из их почтового ящика, и конверт, в котором содержалось письмо с доносом все на того же профессора Паничкина. В бумажке стукача говорилось, что тот сокрыл от науки человеческий феномен по фамилии Северцев, который сумел прожить в изолированной комнате шесть лет без воды и пищи. Тем самым профессор нанес непоправимый ущерб научному потенциалу СССР… Здесь же, в папке, имелась сопроводиловка от дежурного по почтовому ящику прапорщика Кискина, который аккуратно зафиксировал число, год и даже время явления в Комитет жалобщика.

– Чушь какая-то! – в голос произнес Дронин.

Полковник подумал, что Берегивода, которого решили уволить с доходного места, таким вот идиотским способом решил отомстить Паничкину. Но фантазия разыгралась не на шутку и выдала неправдоподобное… Ишь ты, шесть лет без еды и воды!..

Но Дронин, привыкший даже чушь проверять, приказал отыскать бывшего следователя Берегиводу и вызвать того на беседу…

Леонид Северцев, груженный инкассаторскими сумками, ушел с места преступления легко. Ему помог Ромка Псих, который сидел за рулем грузовика, с прицепленной к нему цистерной для перевоза горючего. На этот раз емкость была пуста. В ней и увезли награбленное.

Деньги закопали недалеко от интерната, из которого Ромка ушел после восьмого класса в вольную жизнь.

– Год не трогать! – приказал Леонид.

– Без понтов! – возмутился Рыжий.

– Тронешь, обоих спалишь! Деньги в банковских упаковках, по номерам отследят на раз. Потом к стенке!

– Ты ж не на смерть их…

– У нас – миллион.

У Ромки закружилась голова. В ПТУ, где он осваивал тяжелую шоферскую науку, стипендия была двадцать три рубля в месяц. Рыжий до миллиона даже считать не умел. Зачем?..

– Это сколько – миллион?

– Батя опять сидит? – поинтересовался Леонид.

– Влетел на пятерик за бытовуху.

– На миллион можно всю крытку двести лет греть.

Рыжий от таких слов друга размяк.

– Может быть, – предложил он опьяненно. – Может быть, я сяду?.. Я со своей долей в таком авторитете буду!.. Чего мне здесь париться, на воле?.. Батя больше недели не выдерживал, говорил, что тюрьма – дом ему!..

– Там, куда ты попадешь по этому делу, бабки не нужны! Статья – расстрельная!

Ромка расстроился.

– На что жить? Батя все курево в карты проигрывает!

Леонид сунул другу сторублевку.

– Разбегаемся! Сам тебя найду, если что…

В ту же ночь Ромка вернулся на место схрона и саперной лопаткой вспахал чуть ли не гектар лесной земли. Денег не было.

– А-а-а! – провыл Рыжий сдавленно. – Обманул, сука!

Он лежал на холодной земле, совершенно раздавленный обстоятельствами. В голове пульсировало желание – «отомстить»!.. Ромка опять провыл, так как не знал, где искать Леонида даже приблизительно. Друг всегда сам его находил…

Капала с деревьев на лицо студеная вода… Капля затекла в ухо… Промерзши до костей, Ромка вдруг подумал, что Леонид перепрятал деньги исключительно для его же блага. Ведь предупреждал же – не трогать год!.. А он не выдержал, и в ту же ночь… Оглянуться бы не успел, как пуля в затылке!..

– Гений! – проговорил Ромка Псих ночному лесу, вытряс из уха воду и трусцой побежал к дороге…

Мужа не было целую неделю. Машенька потихонечку начала волноваться и призналась в своих страхах Ивану Самойловичу на исповеди.

– Не бьет? – поинтересовался батюшка.

– Что вы?

– Пьет?

– Капли в рот не берет!

– Тогда ступай, у меня серьезных дел полно! Вон, у Марфы Петровны муж и пьет, и дерется. Надо ее успокоить и вселить в сердце надежду на лучшее. Будь счастлива!..

Машенька вернулась домой и на всякий случай приготовила ужин на двоих. Как будто чувствовала.

Он вернулся к полуночи – уставший, с испачканным в грязи лицом. Она была уже в халатике, готовая ко сну – умытая, с причесанными волосами, глазами, наполненными каким-то огромным знанием…

Леонид глянул на жену сначала мельком, а потом более внимательно…

Стоя под горячими струями душа, он вдруг понял, что сегодня, именно в эту ночь, произойдет то, чего он ждал с момента собственного зачатия, – его первый полет!

Он ощутил свое тело легким, ноги оторвались от поддона, и Леонид воспарил в нагретом воздухе.

«Я опять лечу», – подумал буднично.

Но то был лишь предвестник большого полета, так, небольшая левитация…

Этой ночью они стали по-настоящему близки.

Когда он вошел к ней в спальню, сердце ее испуганно дрогнуло… Как когда-то в детстве, он забрался под одеяло, и их тела вновь соприкоснулись. Машенька приготовилась к долгим ласкам, но Леонид в одно движение отбросил одеяло, дернул ситец ее ночной рубашки, который треснул автоматной очередью, обнажая прекрасную девичью грудь.

Он набросился на ее плоть голодным волком, впивался жесткими губами в нежные соски, словно стараясь высосать из груди душу жены.

Ей было больно и одновременно мучительно сладко. Она, сжав зубы, стонала, сбивая ногами простыни с кровати вон.

А потом она стала совсем женщиной. Тяжесть внизу ее живота взорвалась болью, а потом неизвестным чувством томной слабости…

Леонид летел… Его сознание покинуло на время тело, трансформируясь в ощущение полета, который был, вероятно, другой формой сознания. Полет длился и длился, галактики сменялись Вселенными, а Вселенные сжимались до крохотных черных точек… Он не слышал, как скулила в муках Машенька, в первый раз отдавшая свою Вселенную для чужого полета. Он являлся бесстрастным исследователем, созерцателем иного мира, иного Бытия и ему было совершенно не до чьих-то стонов, пусть они и исходили от его жены…

«Вот оно!..» – все существо Леонида наполнилось гордостью. Он ощущал себя первооткрывателем, Гением человеческого мира, из которого ускользнул в неведомое!.. Он уже видел конечную цель своего Полета – бледное мерцание чего-то восхитительного, того, чего разум не в состоянии осознать, а человеческие чувства освоить. Сейчас произойдет финальная часть Полета и…

Все кончилось конвульсивным взрывом и быстрым возвращением привычного сознания…

Он сумел понаблюдать, как сокращаются мышцы Машенькиного живота, влажного и плоского. Он услышал последнюю ноту ее крика…

Ему вдруг стало пусто и одиноко, как будто его, умного, наделенного огромным смыслом, кто-то запросто обманул, одурачил для удовольствия…

Он обронил горячую слезу Машеньке на грудь, а потом, мгновенно наполнившийся звериной злобой, укусил крепкими зубами туда же, в сладость, за розовый сосок, в котором оказалось сосредоточение пустоты, где был сокрыт Вселенский обман…

Машенька даже не закричала, пересиливая боль, чувствуя, что с ним что-то произошло такое, чего она никогда не в силах будет понять… Но на то она и жена его, чтобы в радости и в горе, не понимая, терпеть…

Он ушел от нее в другую комнату, где долго жил наступившей в нем пустотой. Леонид обдумывал ее, анализировал, откуда взялось это ничто, а потом, углядев на своем бедре пятнышки крови, понял, что пустота проистекла из Машеньки, его жены…

Он хотел было озлиться на нее, но оказался честен с собой, признавшись, что еще до собственного рождения знал о невозможности познать эту пустоту. Он знал и то, что Полет будет фальшивым, и то, что женское чрево лишь имитация такового, что никогда мужчине не познать ее Космоса, а тем более оплодотворить его…

Он любил Машеньку, а потому простил… Он вспомнил запах ее волос, молекулы вкуса ее кожи, до сих пор не сглотнувшиеся с языка, цветочную горечь ее лона…

В эту же самую минуту Леонид осознал, что готов к новой попытке Полета. Но теперь, узнавший на практике всю тщетность достичь в нем цели, готов был довольствоваться малым – любовью к своей жене и имитацией невозможного.

Он вернулся к ней, найдя Машеньку в слезах, обнял ее нежно, насколько способен.

– Прости меня, – прошептал, ласково целуя там, где недавно еще рвал зубами.

– И ты прости меня, – сквозь слезы улыбалась она.

– За что? – удивлялся он.

Она сама не знала, за что просит, но чувствовала, что принесла мужу какое-то огромное разочарование, какую-то боль, которую ей не дано разгадать.

– Я люблю тебя!

– Я люблю тебя, – ответил он.

Спустя секунды: он вновь летел по Вселенной ее существа, но теперь он не был новичком, который принимает Планетарий за настоящий Космос… Обман, он на то и обман!.. Но и от Планетария можно получать удовольствие, если когда-нибудь надеешься попасть в Космос. Или не надеешься… Не известно, когда это удовольствие значимее…

Он больше не кусал ее злобным волком, так как познал разочарование и переносил новое гораздо легче. Леонид был слегка отстраненным, наблюдая за меняющимся выражением лица жены… Она восхитительно страдала от его полета. В ее чувстве было столько естественности, столько простоты чистой муки, что он вновь позавидовал женскому организму, созданному обманывать, но никогда не быть обманутым…

В эту ночь он совершил девять тренировочных полетов, а наутро отправился куда-то надолго, поцеловав Машеньку на прощание обычным поцелуем, в котором она определила что-то новое, чрезвычайно обрадовавшее ее.

Сама Машенька в этот день никуда не пошла, даже в церковь. Она вообще никуда не выходила неделю, так все у нее с непривычки болело… А потом, в первый день Великого поста, Машенька почти сутки простояла на коленях перед ликом Божьей Матери, благодаря Богородицу за счастье…

Выслушав фантастический рассказ завхоза Берегиводы о психиатрическом феномене, полковник Дронин решил сначала попугать бывшего следователя за неправдоподобный пасквиль.

– Мало вам несоответствия служебному положению? – поинтересовался.

– Я соответствую и очень, – не испугался завхоз. – Готов сейчас на службу!

– Говорите неправду, а за это сажают.

– Правда, и только правда!

– Как в США, говорите.

– Правда, она – одна.

– Не скажите… – давил Дронин.

– Много лет прошло. Стал бы я врать сейчас, если бы все неправдой было? Сказал бы, что по пьяни или по злобе ляпнул… А я и сейчас подтвержу, парень шесть лет в камере без еды и питья просидел! Проверяйте!

– Проверим! – пообещал Дронин.

Он отпустил Берегиводу, пообещав скорое свидание, а сам вызвал капитана Рыкова и велел срочным образом искать сына расстрелянного Криницина-Северцева.

– Как его имя? – поинтересовался Рыков, приготовив для записи блокнотик.

– Вот с выяснения имени ты и начнешь!..

12

– Хмуров! – закричала она на все бескрайнее поле. – Хму-у-у-ро-о-ов! – разнесло эхо по России.

А он шуршал навстречу к ней, перебирая ногами, как когда-то – козликом. И столько счастья было на его морщинистом лице, что проливалось оно из глаз слезами…

Она обнимала его, словно отца родного, которого чудом застала в живых. Он не скрывал слез – плакал ребенком, одновременно улыбаясь.

– Ангелина, – приговаривал.

– Хмуров, – вторила она ласково.

Солдат, оглядывающий окрестности в бинокль, дивился такой умильной картине. Обычно здесь никто не обнимался, а тем более баба незнакомая с инструктором.

– Как ты, Хмуров?

– Ничего, – ответил старик. – А ты?

– И я ничего.

Они были совершенно родными, хотя понимали, что не знают друг о друге ровным счетом ничего. Когда-то он учил ее стрелять, а она научилась… Но душа Гели так и осталась для Хмурова загадкой. Вот и сейчас, обнимаясь родственниками, они искали тему для разговора, пробуя неуклюже.

– А помнишь Прокопыча? – отыскался у старшины вопрос.

– Помню.

– Прокопыч до генерала дослужился…

– Да что ты!..

– Да…

– И где он сейчас?

– А нигде… Скончался в одночасье от кровоизлияния в мозг!

– Да что ты!.. Жаль…

Они долго еще разговаривали почти ни о чем. Вспоминали красоту природы того места, в котором школа располагалась, приезд героя генерала и адъютанта Неслыхало.

– И что сейчас с этим генералом? – казалось, сам себе задал вопрос Хмуров.

– Тоже скончался.

– От инсульта?

– От грибного супа. Поганку съел.

– Всяко бывает…

Они выговорили все, что знали совместного, а потом долго смотрели в сторону горизонта, на фоне которого выделялись мишени.

– Постреляешь? – спросил Хмуров.

– Ага, – ответила Ангелина.

– Ну, пошли…

Такого изобилия оружия она никогда не видела. Половину систем не знала вовсе. От энергии, исходящей от смертоносного железа, шагнула назад.

– Сколько лет прошло, – поняла она.

– Ты тогда все хорошо сделала?

– Нормально.

– Я и не сомневался, – удовлетворенно качнул головой Хмуров. – «Токаря» хочешь?

– А есть? – вскинулась она, сразу осипнув глоткой.

Старшина выудил из кармана холщовых штанов ключик, который подошел к крайнему шкафчику. Из него он достал завернутый в промасленную тряпку агрегат. Бережно развернул и передал винтовку Ангелине.

Она приняла оружие, крепко взяв его в руки. Сощурила глаза.

– Здравствуй, «токарь»! – сказала.

А потом она стреляла.

Как же она могла столько лет прожить без этого! Столько времени потерять бездарно!..

Ангелина плавно нажимала на курок, ощущая кожей полет пули. Отдача в плечо была радостней мужской руки, выстрел – пиком страсти.

Хмуров, как и в те давние времена, пока она перезаряжалась, бегал от мишени к мишени козликом и хихикал восторженно.

– Сплошные десятки! – бубнил он в сторону горизонта. – Ну гениальная баба!

Солдат, продолжающий подглядывать в бинокль, не верил глазам своим. Эта гражданская тетка из ста произведенных выстрелов, вогнала девяносто девять пуль в десятку. Сотой пулей она прибила серого зайца, за которым старым охотничьим псом сгонял инструктор… Такого чуда солдат не видел…

А потом Ангелина с Хмуровым ели наваристый суп из зайчатины. Они даже выпили по сто граммов за всех, кто не вернулся.

Она вспомнила мертвого араба, убитых осликов, Костика – своего первого мужчину, который не дожил до мужского возраста, убитый пятисоткилограммовой бомбой… Перед глазами Гели, словно диафильм, прокрутили со всеми лицами ее мужчин, живущих теперь на небесах, уложенных в землю… Генералы, полковники, солдаты, муж-баптист…

Хмуров, прихлебывая алюминиевой армейской ложкой супчик, тоже что-то вспоминал свое, о чем-то думал таком, что не срослось в его жизни, подошедшей к концу…

Оба были настроены мужественно-лирично, а потому испытывали друг к другу чувство выше любви – великую эмоцию истинной дружбы!..

А потом в течение десяти дней Хмуров обучал ее новому снайперскому вооружению.

Ангелина, потрясенная движением науки, глядела в прицелы завороженно, не понимая, зачем нужны снайперы. С такой оптикой и ребенок мухе в глаз попадет…

Она стреляла и стреляла, не замечая, как с каждым днем за ее действиями наблюдает все большее количество военных…

Многие стрелки заключали пари, предполагая, что уж в следующей серии эта тетка мазанет, уж одну пулю в девятку точно запустит. Но наживалось умное меньшинство, те, кто ставил на идеальную меткость. Проигранного армянского коньяка пролились реки… А потом тотализатор закрылся сам собой, когда на стрельбище просочился слух, что эта гражданская баба – полный кавалер орденов Славы, что ее груди не хватит для всех орденов и медалей, которыми правительство отблагодарило стрелка за службу Родине.

– Гений! – шептал Хмуров, радуясь вниманию офицеров к его воспитаннице.

Несколько военных, возбужденных ее стрельбой, а также зрелыми женскими формами, пытались ухаживать за нею, но она даже руки не протягивала для пожатия, пряча ладонь за спиной. Казалось, даже пугалась чего-то…

– Замужем? – спрашивали Хмурова.

– Сами разбирайтесь, – отмахивался инструктор.

Через две недели Ангелину Лебеду вызвали в КГБ.

Национал улыбался ее приходу, совершенно не сдерживаясь.

– Слышал, слышал! – проговорил он, приглашая ее к чашкам с горячим чаем и конфетам «Мишка на Севере» в хрустальной конфетнице. – Ни одной девятки за три тысячи выстрелов!

Она не смущалась и отвечала правду:

– Ни одной, Тимур Ашрапович!

– Молодец!

– Рада стараться!

– Перестань, ты не на службе!

– Нет?! – вздрогнула она всем телом.

Национал тотчас стал серьезным. Улыбка соскользнула с его лица, глаза почти закрылись, превратившись в щелочки.

– Уверена? – спросил киргиз.

– Совершенно.

– Наград не будет, статей в газетах тоже.

– Продолжайте…

Волею судеб ей предстояло лететь в ту же арабскую страну, с которой она начинала свою снайперскую деятельность. Об этом ей сообщил генерал, уверенный, что такую женщину можно использовать в открытую.

– У нас всегда там свои интересы, – пояснил киргиз. – Ты хоть помнишь?

Она-то не помнила?..

«Наверное, я и закончу песками, – подумала Ангелина, стараясь отключиться от шума самолетных двигателей. – Вероятно, такова моя судьба…»

Она размышляла о том, что судьба – это предназначение, смысла которого не существует. Вся жизнь человеческая – лишь кусочек какого-то огромного смысла или, наоборот, бессмыслия. Человеку не дано осознать весь бытийный замысел, оттого и прекрасно жить на белом свете стеклянным осколком, не зная, какой такой фигуры осколок ты…

В этот раз сопровождающим летел молодой словоохотливый парень с холодными глазами, которому было, вероятно, обидно сопровождать какую-то бабу, вот он и трепался без остановки, стараясь скрыть неудобство.

Она почти не слушала комплексующего парня, продолжая думать о своем, а потом неожиданно встала с металлической скамьи, развязала рюкзак, скинула с себя одежду, оставшись в одних трусах.

Болтун будто ежа сглотнул… Он тупо глядел, как она натягивает на себя маскхалат, как взвизгнула молния, скрыв фантастическую грудь… Он никогда бы не подумал, что у этой тетки такие великолепные формы… Ее безразличность к нему как к мужчине, ее ослепительная нагота еще больнее стукнули парня по самолюбию. Он сидел бледным, как будто ядом отравленным, отвернув голову от нее…

Ей и правда было наплевать на сопровождающего. В этот раз она до мелочей знала задание, назначенная сама себе командиром.

Конечно, она никогда бы не предала «токаря», не променяла бы и на сотню современных винтовок. Сходя с трапа самолета, вдыхая жар песков, она держала на руках, словно младенца, завернутую в брезент свою родную, системы Токарева.

Из-за небольшого административного здания появился араб в тюрбане, в белом платье и с шоколадным лицом, который тянул за собой двух осликов.

«Не может быть!» – подумала Ангелина.

Она вглядывалась в глаза араба и узнавала их – черные, с желтоватыми белками.

– Иван? – произнесла она потрясенная. – Иван!

– Нета, нета… – ответил араб, коверкая русские слова. – Не Ивана…

Она помнила, как тогда араб с родным именем Иван тащил ее через пустыню смертельно раненный, спасавший ее для одной, только ему ведомой цели!.. Она точно помнила, что, умерев, Иван превратился в белый шоколад…

– Кто ты? – опять спросила она.

– Саша, – коротко объявил себя проводник.

И тут она поняла… Этот Саша – сын того Ивана, что отдал за нее жизнь больше двадцати лет тому назад… Она припомнила смуглого мальчишечку, которого оставила в этой стране сиротой.

– Ты помнишь меня, Саша? – едва сдерживаясь, почти закричала она.

– Нета, нета…

– Твой отец и я…

– Пора, – просил русский сопровождающий. – Время!

– Не надо, чтобы он со мною ходил! – вдруг озлилась Ангелина. – Пусть остается!

– Это невозможно! Вы не найдете путь!

– Дайте другого проводника!

– Больше никого нет! – почти плакал сопровождающий.

– Ты помнишь меня?!

– Нета, нета!..

Наконец она взяла себя в руки, и они тихонько пошли.

Все было, как тогда… Пески и натертые боками ослика ляжки… Липкое тело и твердая уверенность, что Родине помогут ее мучения…

И опять была приготовлена лежка с кувшином прохладной воды, вкопанным в песок. Цейсовский бинокль в чехле… Она сняла очки и оглядела окрестности…

В небольшом оазисе, казалось, не было жизни… Стояла такая тишина, что было слышно, как течет песок, гонимый легким ветерком…

Она приникла к резинке винтовочного прицела… Ждала… Время остановилось вместе с солнцем, которое пыталось вскипятить мозг…

Внезапно Ангелина почувствовала короткую боль в голове, оторвалась от прицела и увидела ящерку. Сделанная будто из чистого золота, она смотрела на нее, поднимая поочередно лапки, чтобы не обжечься… Машинально Геля потянулась к ней, дотронулась до хвоста, который тотчас отделился от ящерки, оставшись вертеться возле ее руки…

А она – шустрая, облегченная без хвоста, помчалась через пески, страны и континенты, где вновь очутилась у своего хозяина по фамилии Микелопулоус, который ужасно нервничал из-за такого долгого отсутствия своего сокровища, возвратившегося к тому же без хвоста…

Геля вернулась к оптическому прицелу, в перекрестье которого тотчас появилась цель. Она плавно нажала курок, выпуская пулю…

Пуля попала в затылок, и, прежде чем умереть, жертва успела обернуться… Это был не мужчина, как она ждала, а женщина с прекрасными, но уже мертвыми глазами… Геля облажалась…

В этот раз в ответ никто не накрывал их минометным огнем, и они быстро добрались до аэродрома.

– Как? – волнуясь, интересовался сопровождающий. – Все хорошо?

Он утирал со лба пот и всматривался в ее глаза, стараясь найти в них подтверждение, что задание выполнено.

– Лажа, – спокойным голосом произнесла она. – Улетаем…

– Как лажа?!

– Поехали!

Парень подумал, что вместе с этой лажей и его карьера закончилась. Он разом сник и медленно поднялся по трапу в кабину самолета.

– Прощай, Саша!

– Давай, давай! – ответил араб.

Самолет коротко разогнался, унося Ангелину на родину.

Араб Саша смотрел на взлетающую железную птицу, заслоняя глаза от палящего солнца шоколадной ладошкой. Он отлично помнил эту белую женщину, которая давным-давно, когда он еще был ребенком, унесла в небо его отца…

– Чтоб ты сдохла! – произнес он по-арабски вослед…

Ни наград, ни статей – ничего не было.

Ее даже не встретили в военном аэропорту. Сопровождающий растворился самым чудесным образом в пространстве.

Ехала Геля до Москвы на электричке. Под стук колес обдумывала, что скажет Тимуру Ашраповичу… Так и не придумала. Рассчитывала, что ее глаза сами все объяснят… Нет снайпера, который не ошибался. Но тот, кто ошибся, больше не снайпер…

Добралась до здания на Лубянке и протянула удостоверение проверяющему.

Прапорщик чересчур долго вчитывался в ее фамилию, шепча губами:

– Ле-бе-да…

Она заметила, как лицо караульного немного раскраснелось. Затем постовой сунул ее удостоверение в нагрудный карман и сообщил:

– Ваши документы больше не действительны!

Она ни о чем более не спрашивала, просто просидела возле входа на банкетке целый час. Затем решительно поднялась и вышла прочь.

Она съездила в Тушино, на стрельбище, где пыталась отыскать Хмурова.

– Пропал куда-то! – сообщил ей солдат на КПП. – Два дня не появлялся. Может, заболел?.. Давно у нас не были. Пострелять заехали?.. Вы – ас!..

А потом к солдату подошел командир КПП, который еще недавно пытался ухаживать за Ангелиной, а теперь орал истерически:

– Почему на стрельбище посторонние?!!

– Кто? – опешил солдат.

– Я спрашиваю, какие документы были представлены этой гражданкой для прохода в охраняемую зону?!!

– Это же…

– Смирно! – рявкнул офицер. – Немедленно препроводить постороннюю за территорию объекта!

– Есть!

Геля уже все поняла и сама быстрым шагом направлялась к выходу.

– Извините, – проговорил вдогонку солдат.

Трясясь в переполненном автобусе, она думала о произошедшем как о закономерном. Ни на кого не обижалась. В ее профессии, на таком уровне, ошибаться равносильно позору. Она подвела страну, Тимура Ашраповича и Хмурова. Она, полный кавалер орденов Славы, перечеркнула все свое прошлое и прошлое близких ей людей.

Ей было так больно!.. Ангелина никогда не могла представить себе, что такая боль может случиться с человеком. Казалось, глаза наполнились черным светом, зрачки расширились до границ белка и вращались бешено!..

Она пыталась кричать, но загубник, через который поступал в легкие воздух, был сжат ее зубами, не пуская крик на волю…

Казалось, что тело погружено в какую-то кислоту, которая растворяет все ее существо!..

«Мама!!!» – прокричал мозг.

Она должна была непременно умереть от такой боли! Хотя бы потерять сознание!..

Жидкость, заполняющая камеру, добралась до лица… Чудилось, что кожа, растворенная в кислоте, стекает с костей!

Мама!!!

– Терпеть! – расслышала она голос Утякина.

«Сволочь!» – закричал мозг в ответ.

Утякин внимательно следил за стрелкой секундомера.

Конечно, доктор знал, что сейчас испытывает его пациентка, а потому он подошел к камере и ввел из шприца в капельницу мощную дозу обезболивающего. Сделал это Михаил Валерианович вовсе не из сострадания к подопытной, а из соображения эксперимента – полной его составляющей. Ему необходимо было знать все крайности происходящей процедуры.

На миг Ангелине показалось, что боль отступила, она даже чуть челюсть разомкнула. Но здесь вновь будто миллион раскаленных игл вонзились в ее тело.

«Это все! – промелькнуло в мозгу. – Смерть!..»

Но она не умирала, попав наяву в самый банальный ад. Ее варили живьем! С нее сдирали кожу!

Впрочем, так оно почти и было.

В состав жидкостей, участвующих в омовении Ангелининого тела, входили как известные кислоты, так и составленные Утякиным. Задача этих сочетанных жидкостей состояла в том, чтобы уничтожить кожный покров человека, не затронув мышечную ткань, а тем более не повредить нервных окончаний.

Любой ученый-химик определенно бы отверг такую возможность, но для Утякина не существовало неразрешимых задач. Он твердо верил, что Ангелина выживет и станет первой из живущих на Земле, чье существование на этой планете будет продлено на чрезвычайно долгое время…

Возможно ли такой эксперимент провести и с остальным человечеством?.. Ответ был однозначный – нет!.. Существовало еще одно необходимое условие, чтобы все произошло, как предполагал Михаил Валерианович… Это «условие» принадлежало Чармену Демисовичу и хранилось у него на древнем ониксе перстня, который тот носил на волосатом пальце…

Укус золотой ящерки в гипоталамус являлся необходимым дополнением к изысканиям ученого. Именно так. Не ящерка главенствовала в борьбе с естественной смертью, а его, утякинский, гений! Только он может справиться со старой, никчемной кожей, разлагающейся от злокачественных клеток!.. А с тем, что впрыскивает ящерка, Михаил Валерианович непременно разберется, как только заполучит пресмыкающееся в свои умелые руки.

Дорогой «Бентли» подъехал к банку СЦБ.

Чармен Демисович знал хозяина, а потому заранее договорился с ним о встрече.

Банкир чрезвычайно нервничал, так как не ведал о причине визита столь влиятельной особы.

Конечно, Жорж Евгеньевич, репатриант СССР – Франция – Россия, сам бы немедленно примчался в любую точку мира, позови его Чармен Демисович. Но уважаемый человек настоял на самоличном прибытии в офис Жоржа.

Банкир успокаивал себя тем, что Цыгану, так звали в мире бизнеса сегодняшнего посетителя, на фиг не нужен его банк со всеми активами, коих имелось для Жоржа количество достаточное, а для Цыгана – ничтожное! Но тогда зачем?.. Ведь они едва знакомы!..

Крякнул селектор.

Мягкий голос секретарши Лизы начал излагать информацию:

– Жорж Евгеньевич! Звонили из французского посольства, ждут с супругой на концерте Бахмета…

– Башмета, – уточнил репатриант.

– Учла… – Лиза виновато вздохнула и продолжила: – В приемной сучит копытами Руденко, чего-то там у него срочное, Пухляев хочет проконсультироваться перед Счетной палатой, и некий господин со странной фамилией Мике… Микелопулоус… Приглашаю Руденко?

– Приглашаю только я! – почему-то озлился Жорж Евгеньевич, обычно хоть и холодный мужчина, но корректный. – Всех на хер!.. Пригласи господина Микелопулоуса и извинись за его ожидание!

– Он только что пришел…

– Не будешь понимать – уволю!

Через двадцать секунд Чармен сидел в кресле черного дерева с красной обивкой. Уселся прямо в пальто, спину держал прямо, уперевшись двумя руками о трость.

– Такое же у Сталлоне! – возвестил Жорж.

Чармен Демисович чуть повернул голову, выражая недоумение.

– Я имею в виду кресло, – стушевался банкир. – Гарнитур мебельный у актера такой же.

Жорж Евгеньевич назвал себя идиотом, конечно, про себя.

– Красиво, – согласился Чармен и замолчал на несколько долгих, почти бесконечных минут.

Банкир готов был ожидать хоть две вечности.

Звякнул телефон, Жорж тотчас отключил его.

Наконец Чармен Демисович достал из серебряного чехла сигару, раскурил ее, заставив мучиться слабые легкие банкира, а затем спросил:

– Вы, Жорж Евгеньевич, зачем у детей садик отобрали?

– Какой садик? – опешил банкир.

– Насколько я знаю, ваш банк располагается в помещении бывших яслей для детей-сирот.

«Точно, – подумал репатриант, – решил банк отобрать!» Сам же кисло улыбнулся и ответил:

– Что вы, Чармен Демисович! Я – не грабитель и не рейдер! Ясли принадлежали Литфонду России, я у него и купил сие здание.

– А детишек куда дели?

Жорж Евгеньевич развел руками.

– Знаете, сколько я на благотворительность трачу?

– Конечно, – ответил Чармен и пустил к потолку такую густую струю дыма, что банкир испугался, как бы не сработали датчики дыма. – Признайтесь честно, Жорж Евгеньевич, где архивы яслей?

– Какие архивы? – не понял репатриант.

– Я выяснил, что архивы Литфонд оставил вам в виде бонуса. Мне нужны эти архивы.

– А что в них? – задал глупый вопрос Жорж Евгеньевич.

– Секретные досье на детей до трех лет.

Банкир засмеялся, изображая благодушие. Он ничего не понимал. Какие архивы?.. Какие досье?..

– Отдадите так или продадите?

От слова «продадите» Жорж Евгеньевич вновь стал ощущать себя банкиром.

– Готов продать, – среагировал он мгновенно.

– Сколько?

– Ну-у… Сущая мелочь… Семьсот тысяч…

– Чего? – уточнил Чармен Демисович.

– Евро.

– Понятно… Я тогда кресло Сталлоне тоже захвачу…

– Для вас, господин Микелопулоус, все, что угодно!

– У вас, Жорж Евгеньевич, самый крупный вклад чей?

Банкир развел руками и укоризненно поглядел на гостя, мол, такого высокого уровня человек понимает, что информация конфиденциальная.

– Корпорации «Океан времени», – тем не менее раскрыл секрет Жорж Евгеньевич.

– Моих там девяносто восемь процентов. Остальные два завещаны Академии наук. Пришло время забрать вклад. – Чармен Демисович поднялся из кресла Сталлоне и направился к выходу. – Через три минуты у вас будут реквизиты счета, на который следует перечислить активы, – на ходу информировал он.

Жорж Евгеньевич чуть не скончался в одночасье. Прежде чем сделать это, репатриант огласил свое решение передать архивы яслей господину Микелопулоусу безвозмездно. Для исторических изысканий на благо науки, так сказать…

– Спасибо, – обернулся ненадолго Чармен. – Мне нужны дела на мальчиков, рожденных в девятьсот шестьдесят четвертом году в конце февраля… Такое дело, вероятно, одно… Потрудитесь сами отыскать его. Остальной архив оставьте себе.

– Завтра с курьером информация будет у вас!

Перед тем как выйти насовсем, Чармен Демисович обернул к репатрианту свое верблюжье лицо и попросил:

– Верни, Жоржик, детям ясли! Как-то все это некрасиво!..

После неудачной командировки в арабскую страну Ангелина устроилась работать в пельменную на Трубной площади. Труд был тяжелым, но ей это было только на руку, отбивал общепит мысли о лаже. Она слушала заказы и автоматически отмеряла двойные, полуторные, со сметаной, маслом и уксусом. Шлепала тарелки на весы роботом. Покрикивала, когда мужики пол-литра доставали, но всерьез не злилась, если не нажирались до полуобморочного состояния.

С некоторыми любителями пельменей Геля иногда уходила после смены к себе домой, дабы плоть не мучила. А то как-то совсем тяжело, когда душа болит и тело переизбытком забродившего сока тревожится.

Подельницы по пельменному делу Лебеду осуждали не сильно, так как баба она была незамужняя, а комсомольской организации у них в заведении не существовало, впрочем, как и партийной. Моральный облик пельменной существовал на низком уровне, но доходы заведение приносило приличные – лидер по району. Трест столовых на всякие сигналы закрывал глаза, лишь заведующей иногда позванивали, чтобы сотрудницы не забывали проходить диспансеризацию с уклоном на венерологию.

Жизнь текла своим чередом, Ангелине стукнуло пятьдесят три, и свой день рождения она встречала в полном одиночестве. На праздничном столе стояла кастрюлька с пельменями и чекушка водки.

Чокнулась с бутылкой, усмехнулась и произнесла тост:

– За вас, мужики! За тех, кто был счастлив со мною, за всех вас, кого уже давно со мною нет!..

Она хлебнула из стаканчика, поморщилась, закусила развалившимся в воде пельменем, да и пошла спать. Перед сном почистила порошком зубы и помылась до пояса. Глядела в зеркало и видела свою грудь – совсем молодую, стоячую, как у девчонки, твердую и наглую… На хрена?..

«Это оттого, что я не рожала, – думала Геля. – В сорок пять – баба ягодка опять!»

Лежа в постели, она думала, что же такого произошло в жизни неправильного, отчего у нее не случилось детей?.. Видно, в природе так заведено, что есть люди, созданные продолжать род человеческий, а есть индивиды для других функций. Она – стрелок. Она – бывший стрелок!.. Ничего более путного Геля придумать не смогла, а потому заснула в день рождения, удивленная своей странной жизнью.

На следующий день с ней случилась тихая истерика. Так бывает, когда нутро переполняет пустота.

В продуктовом магазине, заплатив в кассу за полкило колбасы, она не встала, как обычно, в очередь, а прошла к самому прилавку и, оттеснив толстую тетку плечом, протянула чек продавщице.

– В очередь! – гавкнула труженица прилавка.

– Мою колбасу! – потребовала Ангелина.

Здесь очередь загудела недовольно и агрессивно.

– В очередь! – закричали особо нервные.

– Молодая, да наглая!

Особенно надрывалась толстая тетка, очевидная домохозяйка, обжирающаяся на ночь майонезом.

– Вы только посмотрите на нее! – выпячивала тетка могучую грудь. – Да это ж проститутка! Шалава!.. Еще, дрянь, без очереди лезет!

Геля сохраняла видимое спокойствие и продолжала требовать:

– Мою колбасу! Я имею право!

– Ишь, она имеет право! – взвинчивала скандал обиженная тетка. – Ты что ж, мать многодетная?

– Нет… Колбасу!

– Инвалидка?

– Нет… Я жду!

– Герой Советского Союза? – издевалась тетка вовсю, призывая очередь к травле.

Очередь с удовольствием принимала приглашение и злобно ржала.

– Я – кавалер…

– Никто и не сомневался! – улюлюкала в восторге грудастая. – Мужланка!.. Кавалер барышню хочет украсть!..

И здесь Гелина нервная система не выдержала. Просто мозг решил, что пришла пора действовать. Она сжала пальцы в кулак и сверху вниз тюкнула визжащую бабу по носу. Ударила сильно и больно. Теткин нос лопнул, будто помидор, забрызгав онемевшую очередь кровью.

– Мою колбасу! – попросила Геля вновь.

Продавщица, ошарашенная произошедшим, тотчас подвинула бумажный сверток просительнице и скрылась в подсобке.

В это мгновение ударенная тетка повалилась с запозданием на спину, увлекая за собой часть обалдевшей очереди. Но этого уже Геля не видела. Она шла по улице, переполненная тихой истерикой.

На Петровском бульваре ее задержали милиционеры.

Доставили в отделение, подержали некоторое время за решеткой, а потом вывели в кабинет для дознания.

В светлую комнату набилось пол-очереди из магазина. Мужчины и женщины, записавшиеся в свидетели, сверкали глазами, наполненными справедливым гневом. Перед столом оперуполномоченного сидела грудастая тетка, засунувшая в разбитую ноздрю огромный мужской носовой платок.

– Вот она, стервь! – провозгласила раненная в нос.

– Попрошу не выражаться! – призвал дознаватель к порядку. Он хотел побыстрее закончить с этим мелким происшествием, запрятать хулиганку на пятнадцать суток от общества и отправиться домой к футбольному матчу, чтобы посмотреть его вместе с сыном, пивом и воблой. – Что же это вы, гражданочка, учинили, – обратился он к Ангелине. – Факт хулиганства. Пьете?

– Алкоголичка! – шмыгнула подтекающим носом пострадавшая. – По морде видно!

– …Я не пью, – спокойно произнесла Геля. Истерика прошла, и она уже сожалела о том, что натворила. – Простите, я виновата…

Никто из свидетелей не ожидал извинений, а потому всем захотелось по домам.

– Ну вот, извиняетесь, – удивился дознаватель. – А раньше подумать?.. Вам же уже не двадцать лет… Могли бы и подумать!.. Теперь гражданочка заявление написала, а я ход ему обязан дать. Если только она вас простит и заберет бумагу…

Тетка только хрюкнула от такого невероятного предположения.

– Под суд! – отрезала она.

– Вот видите, – сожалел милиционер.

– Под суд так под суд, – спокойно согласилась Ангелина.

Грудастая была довольна таким исходом дела.

– На двадцать лет, в одиночную камеру! – затребовала пострадавшая.

– Лучше расстрелять, – уточнил дознаватель.

– Ага, – согласилась тетка.

Милиционер закончил составлять протокол, а потом попросил свидетелей расписаться.

– Все свободны! На суд вас позовут.

Обыватель тотчас покинул отделение милиции, оставив преступницу и пострадавшую наедине с представителем закона.

Закон еще раз спросил потерпевшую:

– Не хотите миром дело порешить?

– Бумаге ход! – зло отрезала грудастая.

– Свободны!

Тетка с торчащим из ноздри окровавленным платком вывалилась из кабинета.

Милиционер чувствовал, как у него почему-то испортилось настроение. Про футбол и пиво как-то забылось. Он не отпускал Ангелину в камеру и сам не знал, почему это делает.

– И чего ты без очереди полезла? Куда спешила?

– Никуда, – честно ответила Геля.

– Зачем тогда?

– Настроение было плохое.

– Сейчас лучше?

Она промолчала.

– Здесь пятнадцатью сутками можно не обойтись, если потерпевшая будет настаивать.

– Пускай…

– Ну как знаешь, – с досадой проговорил дознаватель и пододвинул к Геле протокол. – Пишите, гражданка Лебеда, что «с моих слов записано верно», и подпись…

Она вывела на протоколе требуемое, а потом сказала:

– Я – полный кавалер ордена Славы.

– Что? – переспросил милиционер.

– У меня три ордена Ленина, четыре Красной Звезды… У меня тридцать четыре боевые награды!..

Он подумал, что она сумасшедшая.

– Зачем врешь?

– Удостоверение в авоське… С колбасой…

Он приказал, чтобы принесли сумку.

Дознаватель заглянул в нее и констатировал:

– Колбасы нет…

Зато на дне обнаружилась алая книжечка.

Он долго смотрел в нее, а она чего-то застеснялась.

– Сожрали, гады, колбасу! – озлился милиционер.

– Черт с ней!

Они более ни о чем не разговаривали. Он разорвал протокол, а затем и заявление грудастой тетки полетело в мусорное ведро. Протянул ей удостоверение и сумку.

– Иди…

Она случайно коснулась его руки и почувствовала холод. Тоненькой струйкой мороз втек в нее, поднялся по жилам к самому сердцу и вошел в него хозяином.

Господи, как давно этого с нею не происходило! Она уже поверила, что такого с нею больше никогда не случится, что ее миссия провожать мужиков на тот свет закончена!.. Ей хотелось кричать, но лицо Ангелины хранило кладбищенский покой…

Она ждала его на улице…

Они стали встречаться. Делали это тайком, так как у него имелась законная жена и почти взрослый сын от нее.

Он сравнивал крепость и красоту ее груди с вороненым оружейным металлом. Очень любил свой пистолет…

Геля продолжала работать в пельменной, и красная стрелка весов чудилась ей стрелкой времени… Когда?..

«Когда» наступило через шесть лет, чуть было не заморозив Ангелинино сердце насмерть.

Они сопровождали инкассаторскую машину. Их было трое крепких мужиков, бывших ментов, и каждый получил по пуле в колено. Двое других через пару месяцев вылечились, а у него – гангрена. Да как-то запустили ее, пока решали ногу сохранять. Потом отрезали по бедро, но его сердце милиционера было уже охвачено смертельным жаром… Хоронить не ходила, даже не плакала…

В день похорон работала особенно хорошо, щедро поливала пельмешки маслом и сметаной. Холод из ее сердца ушел, как ушел из жизни и милиционер…

Боль была нестерпимой…

Она и не подозревала, что так может быть больно…

Утякин – маньяк…

Ангелина попыталась выплюнуть загубник, чтобы глотнуть кислоты до смерти, но мышцы лица, обнаженные от кожи, не слушались…

Мозг предполагал отрывочно: «Из меня варят мыло!»

Утякин продолжал поглядывать то на секундомер, то на приборы, определяющие жизнедеятельность организма, помещенного в камеру.

После двенадцатой минуты манипуляций Михаил Валерианович был абсолютно уверен, что гражданка Лебеда именно та, которую они искали так долго. Обыкновенный человек умирал через девяносто, пусть сто секунд…

У Утякина было всплыло к мозгу чувство необыкновенной гордости за свой реализовавшийся гений, но он его с усилием притопил до времени в желудочном соке, решив возрадоваться по окончании эксперимента.

Он знал, как сейчас больно Ангелине, но еще Утякин знал, как быстро забывается эта боль, если удается достигнуть поставленной цели. Лебеда еще ноги будет ему целовать!

Прошли следующие шесть минут…

Сквозь окно камеры Михаил Валерианович наблюдал, как последние лоскуты кожи вместе с желтым жиром растворяются в его кислотном составе.

Доктор улыбнулся.

– Еще немного! – прокричал он, отлично зная, что Ангелина ничего от боли не слышит.

И действительно, через минуту Михаил Валерианович перекрыл кран, подающий в емкость кислоту, включил отсасывающий прибор, который заработал надрывно, как будто ему тоже было больно…

Мозг Ангелины по-прежнему никак не мог сложить кусочки мозаики, отчаянно страдая от геенны огненной, случившейся наяву. Возникла картинка из книжки по истории – вопящая на костре ведьма.

Белый, словно лишенный крови палец Утякина нажал на сенсорную кнопку, и с потолка камеры на Ангелину пролился дождь из физиологического раствора, перемешанного с антибиотиком…

– Не отключаться! – приказал Утякин, глядя на вращающиеся под защитными очками глаза пациентки. – Смотреть!.. Еще немного!..

Михаил Валерианович нажал следующую кнопку, и емкость стала наполняться мутноватой жидкостью, похожей на глицерин.

Утякин разрабатывал этот состав последние десять лет. Ему удалось научиться выделять из общей массы стволовых клеток те, которые отвечают за восстановление кожного покрова. Ему еще много чего удалось открыть и изобрести для проходящего эксперимента, от которого зависела и его жизнь. Почти любая из утякинских научных побед тянула на Нобелевскую премию, но Михаил Валерианович давно пережил жажду славы, решив, что жизнь, продленная лет на шестьсот, куда лучше, чем все эти детские фетиши…

Камера наполнилась. Булькнуло большим пузырем…

Ангелина вдруг почувствовала, как боль отступила. Сознание вплыло в мозг…

«Я – жива», – осознала Лебеда.

Она, словно мертвец, то всплывала к поверхности емкости, то опускалась на дно…

«Может быть, это мои предсмертные видения? – подумала Ангелина. – Я – пузырь…»

Ей внезапно захотелось спать, и она отпустила себя, решив, что отпускает себя к смерти.

«Где вы, мои мужчины? – подумала она напоследок. – Костик… Встречайте…»

Ангелина Лебеда заснула на сто двадцать часов…

Первые сутки Утякин сам наблюдал за сном «Первой», как он сам назвал пациентку, а на вторые приставил к камере Александру, велев быть бдительной, никого из посторонних не допускать и по любой надобности звонить ему в кабинет.

– Конечно, конечно! – ответила медсестра. – Там ваша жена пришла!

Михаил Валерианович побледнел, и бледность его лица происходила от злости.

Огромными шагами он направлялся к кабинету, размахивая своими длинными худыми руками, будто циркуль шагал…

Светочка сидела в его кабинете на стульчике, словно пациентка. Она была такая трогательная в своем волнении, что другой мужчина наверняка потерял бы половину запала, увидев это юное, очаровательное создание. Но только не Утякин.

Он ударил ее по лицу. Пощечина была хлесткой и болезненной. Но Светочка, к его удивлению, не заплакала, а только воззрилась на мужа в степени крайнего изумления.

Утякина шарахнуло в сторону. Он было замахнулся для повторного удара, но осекся в движении…

– Что с тобою, Мишенька? – почти пропела Светочка. – Ты переутомился! Ты выглядишь на семьдесят лет!..

Утякин застыл, глядя в чудо какие хорошенькие глаза жены, вспомнил о том, что близок к великой победе, а потому разом расслабился всем телом и сказал вдруг, почти приказал:

– Сними юбку!

– Что? – не поняла Светочка.

– И трусы!

– Как же, Мишенька, прямо здесь?

– Снимай, говорю!!! – заорал Утякин.

Она быстро выполнила требуемое мужем, привычно встав к письменному столу, уперевшись в него локотками.

Он рванул брючный ремень, резким движением спустил к щиколоткам брюки вместе с нижним бельем, смешно рванулся к Светочкиному задику, похожему на яблочко, но здесь произошло то, чего никогда еще не случалось с Михаилом Валериановичем. Он лишь шлепнулся о ягодицы жены своим животом и тем, что под ним висело…

– Вот тебе раз… – проговорил доктор удивленно.

– Что? – поинтересовалась Светочка.

– В том-то и дело, что ничего…

Утякин отошел от Светочкиного задика и растерянно взирал на свою дисфункцию.

Наконец и жена, оторвав локотки от стола, обернулась и поглядела на картину мужеской немощи.

Молодая женщина была по природе своей добра, а оттого сказала супругу, что так бывает.

– Я тебя, Мишенька, все равно люблю!

Он поглядел на ее искреннее сострадание, затем скользнул взглядом по Светочкиному голому животику и вдруг захохотал в голос, да так отчаянно, что напугал жену чудовищным образом, заставив натянуть трусы с юбкой чуть ли не под самое горло.

Утякин продолжал хохотать, обливаясь слезами, а она думала, что муж тронулся умом от постигшего его фиаско на интимном поприще.

– Мишенька, – пищала она. – Ты же врач, ты сам себе поможешь! Ты папе моему помог… Мама рада!..

Еще целых десять минут Михаил Валерианович сотрясал низкие потолки своего кабинета жутковатым смехом, а в это время его естество приняло воинственное положение, готовое к бою.

– Смотри, Мишенька, смотри! – возбужденная радостью, указывала наманикюренным пальчиком Светочка на мужнину эрекцию. – Я же говорила!..

Ему страшно хотелось спать, хотя по инерции Утякин продолжал смеяться.

– Помоги, – попросил он, дав себе обещание, что возьмет жену в Вечность. За ее непосредственность, за чистую, бескорыстную любовь!

Своими чудесными алыми губками она сняла напряжение всей его последней недели, испила чашу накопившейся в нем злобы, отчаяния и вместе с тем замес состоявшейся победы… Вкус ее показался Светочке необычайно горьким, и про себя она подумала, что муж питается чем попало, в чем и ее вина тоже! Надо присылать ему на работу домашнее…

Он заснул на кушетке для осмотра больных, так и не застегнув брюк. Это действие за него произвела наполненная любовью жена. Светочка даже причесала волосы мужа, а перед тем как уйти, наклонилась, чтобы чиркнуть супруга в лобик поцелуем. Михаил Валерианович спал крепко, а из груди его чудился исходящий шипящий звук… Так перед смертью дышат древние старики…

Сидя на заднем сиденье такси, Светочка вдруг вспомнила старинные фотографии с мальчиком, похожим на Мишеньку, и вдруг произнесла вслух:

– Это он!

– Кто? – обернулся таксист.

В этот момент старенькая «Волга» въехала в металлическую ногу рекламы, провозглашающей, что презервативы – лучший способ уберечься от заражения.

Удар был не сильным. Водитель густо выматерился, а Светочка сидела, казалось, безучастная к происшедшему. Ее головка лежала на подголовнике, а по розовой щечке, из ушка, стекала струйка крови… Светочка попала в Вечность, совершенно безо всякой помощи своего гениального мужа…

Ее тело отвезли в городской морг и заморозили, так как при погибшей не оказалось никаких документов.

По сей причине Утякину о смерти жены сообщить никто не мог. Родители Светочки давно за дочку не волновались, а потому занимались своими делами целую неделю безо всякой весточки от дочери…

Через сто часов дверь емкости была отворена, и Михаил Валерианович с помощью Александры извлек тело Ангелины на свет Божий.

– Не может быть! – не могла сдержать эмоций ошеломленная Александра. – Не может быть!!! Чудо!!!

Ангелину уложили на каталку, и Михаил Валерианович, прослушав сердце пациентки, проверив рефлексы, позволил себе улыбнуться краешком губ.

Глядя на юное тело восьмидесятидвухлетней старухи, он внутренне осуществил плевок в Бога. Если таковой и существует, то у него теперь есть конкурент!..

– Я тоже хочу быть такой! – верещала Александра. – Доктор!..

– Пошла вон! – сквозь губу бросил грубость Утякин. – Через два часа она проснется, следи!

Гений затворил за собой дверь операционной…

Он шел по коридору степенной походкой. На секунду ему показалось, что тело его, одухотворенное Божественным началом, может лететь. Михаил Валерианович привстал на цыпочки, оттолкнулся и… больно ударился головой о стену.

«Еще чуть-чуть, – подумал доктор, – и мог бы виском вдариться!»

Ах, если бы он знал, что его жена Светочка уже как четверо суток лежит, замороженная, в холодильнике городского морга… Она, простенькая душою, уже вдарилась за него своим височком…

– Алле!.. Чармен Демисович?.. – проговорил Утякин в телефонную трубку нежно. – Получилось!..

13

Полковник Дронин шел по следу, словно гончая. В голове гэбиста роились самые невероятные версии происходящего. Этот бывший следак Берегивода ввел мозги полковника в состояние полной каши, так что они отказывались работать в русле нормальной логики. Но у каждого сыскаря есть чувственно-интуитивные способности, у кого-то больше, у кого-то меньше, но именно они роднят человека, заточенного на розыск, с собакой…

Дронин посетил психиатрическую больницу, в которой шесть лет провел Леонид Павлович Северцев. Он осмотрел бокс № 19, в котором тот, по утверждению завхоза, провел годы без еды и воды… Отыскал накорябанную надпись: «Е=mс 2».

«Надо распорядиться, чтобы здесь мемориальную доску установили», – подумал полковник.

Затем Дронин наведался в интернат в Лосиноостровском, где Леонида помнили плохо, так как ребенок почти сразу исчез после поступления. В тот же день пропала также и девочка… В местном отделении милиции запросили архивы, в которых обнаружили дело маньяка, признавшегося, что он этих детей зверски замучил.

«Вот тебе раз! – поскрипел зубами сыщик. – Чертовщина какая-то… Чьи же пальчики тогда?..»

А потом выяснилось, что классная руководительница Северцева умерла в страшных муках. При вскрытии в мозгу обнаружили целый муравейник рыжих тварей, которые пожрали на треть серое вещество учительницы.

Но это был лишь интересный факт сам по себе, ни к чему не относящийся. Если бы не молодчага Рыков, сумевший отыскать подобную смерть в огромной базе смертей человеческих.

Жертвой рыжих муравьев также стала некая Будёна Матвеевна Чигирь – пенсионерка городского значения. Женщина до выхода на пенсию работала вторым секретарем горкома партии, что само по себе заслуживало тщательного разбирательства. Хотя между двумя смертями прошло более двух десятилетий.

Копнули в этом русле и обнаружили презанятнейшие факты. До партийной карьеры товарищ Чигирь возглавляла детский садик для сирот, в который был определен Леонид Павлович Северцев. Совпадение?.. Может быть…

Но Рыков отыскал и еще один факт, который вряд ли можно было назвать совпадением. Сие обнаружение могло стать косвенной уликой!

Будёна Матвеевна проживала по адресу, по которому когда-то была прописана некая Ларцева, проходившая по делу Криницина-Северцева…

Дронин преотлично помнил красавицу Юлечку по фотографиям, умершую при родах… Из-за нее покончил с собою его друг Платон… Что-то там между ними странное было…

«Как же порой бывает интересна жизнь! – думал Дронин, жадно затягиваясь вкусной сигаретой. – Слава богу, что я тогда не усыновил этого мальчишку!.. Пальчики идентичные… Конечно, не антоновский отпрыск. Спасибо руководителю, отговорил!.. Но как могут быть у отца и сына пальчики одинаковые? Мистика…»

Выяснилось, что Будёна Матвеевна вышла замуж за соседа Ларцевой, некоего ученого-горняка-картографа Сергея Сергеевича Кашкина, которому после смерти отошла комната умершей при родах Юлечки.

«Значит, – подумал полковник Дронин, – значит, возможно, эта Будёна Матвеевна спала на кровати Ларцевой, матери Леонида Павловича, которого сейчас разыскивают, если он не стал в раннем детстве жертвой маньяка… А что нам это дает?.. Ничего, кроме эмоций».

– Ну что, Рыков? – спросил Дронин капитана по-свойски. – Чего думаешь?

– Все это дурной мистикой попахивает…

– Согласен… Но связь улавливается!

– Так кого искать? – казалось, у самого себя вопросил капитан.

– Обоих.

– Кого обоих?

– И Криницина, и сына его Северцева. Оба могут быть живыми, оба могут быть мертвыми!

– И завхоз Берегивода, – зачем-то сказал вслух Рыков. – Булгаков прямо…

Полковник с некоторым удивлением взглянул на своего подчиненного. Никогда не замечал за ним книгочейства…

– Был такой следователь, – пояснил капитан. – До революции…

– А-а, – обрадовался экскурсу в историю Дронин. – Ты – молодец, к осени майора гарантирую!

– Спасибо, товарищ полковник!

– Копай эту мутоту до вечной мерзлоты! Найдешь, сразу всю обойму вгоняй! Только миллион нужно государству вернуть!..

– Есть, товарищ полковник!

Один раз его не было целый год.

Машенька часто плакала. Слезы сделали ее лицо бледным, почти прозрачным для внутреннего света, а оттого еще прекраснее лик девицы стал, а страдания обогатили душу настолько, что женщина целиком оборотила ее к Богу. Бог узрел чистую душу, а потому наделил сердце Машеньки Махаоновой покоем.

И бесконечные ожидания, и думы о муже проходили в Машенькином организме совершенно философским образом. Воспитанная батюшкой Иваном Самойловичем второстепенной фигурой при муже, она скопила в своем сердце огромное терпение. У нее было предостаточно времени, чтобы смиряться и покоряться обстоятельствам.

Уже давно Машенька поняла, что Леонид вовсе никакой не лилипут волшебный. Обманул ее, неопытную, и женил на себе – совершенное дитя, лишенное разума… Она не корила мужа за обман, особенно когда мальчик, наделенный мозгами взрослого человека, вымахал на голову выше ее. Конечно, лучше быть как баскетболист ростом, чем лилипутом… В лилипуте должно быть все лилипутское… Хотя зачастую в груди маленьких людей бьются огромные сердца! Но то сердца…

Если Леонид не появлялся подолгу, то от него непременно приходили переводы на значительные суммы, позволяющие Машеньке существовать безбедно. Эта регулярная материальная поддержка позволяла молодой женщине быть уверенной, что их отношения совсем не закончены. Доказательством ее выводов служили возвращения Леонида.

Однажды он явился среди зимы, стоя в открытом кузове грузовика, наполненного южными розами. Он стоял на выскобленных досках, широко расставив ноги, в расстегнутом щегольском кашемировом пальто и освещал ее, высунувшуюся в окно, глазами, излучающими свет страсти. Потом Леонид любил свою Машеньку Махаонову так нежно и так сладко, что даже малые сомнения в остывании мужниного сердца покидали ее красивую голову.

– Ты – тайна, которую я не разгадаю никогда! – шептал Леонид.

И была в его голосе интонация, которая говорила Машеньке, что это не просто слова нежности, что в них заключен какой-то глубокий, сокрытый от нее смысл.

Она отвечала просто:

– Люблю тебя… Открыта вся… Исследуй!..

И он отвечал на ее разрешение истовостью первопроходца. Пытался лететь! Казалось, достигал скорости света, казалось, открывалось ему нечто огромное – Космос, Вселенная, которую он так тщетно искал прежде!.. Ему грезилось, что сейчас он вберет в себя весь этот непостижимый объем, вдохнет разом; чудилось, что сознание человеческое перерастет мигом единым в качественно иное состояние!.. Но в сей же миг пик удовольствия разрушал все его достижения, опуская сознание с невероятных высот до обычного, человеческого…

Иногда от досады Леонид плакал.

Тогда Машенька его утешала всей душой своей, в которой был сокрыт этот Космос, эта Вселенная, к которым он так стремился, но которые ему никогда не будет суждено познать в этой жизни…

А однажды он привел с собой странного рыжего мужика, представив его своим другом Романом.

– Не узнаешь? – усмехнулся Леонид.

– Нет, – виновато улыбнулась Машенька.

– Ромка Псих! Интернат помнишь?

– Ромка Псих? – изумилась она, разом очутившись в своем детстве.

Ромка криво оскалился, вместо улыбки показывая свои черные от табачной смолы зубы.

– Привет, Махаонова!..

За столом Рыжий напился, а потом ночью, когда Машенька встала по нужде, набросился на нее, разрывая ночную рубашку, лапая грубыми руками теплое тело.

Леонид бил друга долго и зло. Повыбивал половину грязных зубов, сломал ребра и пальцы рук…

Машенька даже кричать не могла от ужаса произошедшего.

Она никогда не видела своего мужа таким, похожим на зверя. Но еще больше ее удивило поведение Ромки, который не издал и писка единого при избиении, только морщился, когда слышал хруст собственных костей.

На следующее утро они беседовали за завтраком как добрые друзья.

Леонид объяснял Ромке про большой ключ, на котором должно было быть выдавлено: ключъ, 1905 годъ.

– Его возьмешь!.. Да осторожнее, этот Чармен – дядька тертый! Национальностью из греков, а лет ему больше сотни!..

– Не беспокойся, – отвечал Ромка, прослушав про возраст. – Все сделаю, как положено!

А потом они оба исчезли…

Он впервые был в квартире, в которой жила его мать. Лунная ночь помогала ему ориентироваться в прихожей. Леонид быстрым шагом направился к материнской комнате, достал из кармана увесистый ключ и…

Какой же он идиот!.. Ведь замок давным-давно поменяла его мать! Как он мог забыть!

Пришлось воспользоваться банальной русской скрепкой, которой простой английский замок сдался тотчас.

Дверь приоткрылась…

Он стоял перед черным проходом, казалось, в прошлое. Застыл зайцем. Его ноздри шевелились, улавливая какой-то странный запах, рождающий в мозгу короткие видения не из его жизни.

Леониду чудилось, что зайди он в комнату, то обнаружит в ней непременно свою мать… Сердце мужчины забилось, ладони вспотели, но мозг, сильный, мощный, засигнализировал нервной системе, что эмоция нереальна, что мать его давно умерла, во время его рождения, а там, в комнате, пропитанной духом Юлечки Ларцевой, сейчас – и Леонид волевым усилием справился с наваждением. Достав из кармана фонарик, он включил его и без колебаний вошел в разделенный лучом света мрак прошлого.

Будёна, совсем состарившаяся к этой ночи, спала глубоким сном. Лицо ее расплылось по подушке, верхняя губа с щетинкой усов над ней отклячилась, пуская слюнку.

– Тварь! – тихо произнес Леонид.

Он взял стул, поставил его возле кровати и сел…

Взгляд его остановился на закрытых веках Будёны Матвеевны, будто буравил их.

Она сначала почесалась, проведя ладонью по лицу, затем поморщила туда-сюда вбок носом…

А потом она открыла глаза.

Пенсионерка городского значения увидела силуэт незнакомца, сидящего на стуле, горящие глаза вторженца и от немедленного ужаса взмокла всем телом.

– Ну, здравствуй, Будёна! – поприветствовал Леонид негромким, но зловещим голосом.

Она разлепила челюсти, чмокнув при этом, но слова не получилось. Мозг лихорадочно желал появления мужа Кашкина Сергея Сергеевича, который уже двадцать лет спал отдельно в комнате Слоновой Катьки, умершей почти сразу после их поздней женитьбы… К тому же Се-Се с возрастом стал плохо слышать, а как мужчина и вовсе не представлял интереса… К чему это сейчас?..

– Ты что не здороваешься? – удивился Леонид. – Не узнаешь?

– Нет… – получилось у нее с бульканьем.

– Это же я… Леонид… Леонид Северцев… – Он повернулся к ней профилем. Улыбнулся… – А так?

Она не могла узнать его внешне, потому что видела последний раз давным-давно, еще ребенком, в психиатрической больнице на комиссии. Но она прекрасно помнила это имя и эту фамилию.

– Вспоминаешь? – торопил он.

– Да…

Все ее существо охватил животный ужас. Она будто чуяла неминуемую смерть. Но не кончины своей боялась сейчас Будёна Матвеевна, а того, каким образом ей устроят нежданное расставание с жизнью…

– А ты знаешь, что на этой кровати… – Леонид на мгновение осекся. – Нет, не на этой, но на стоящей здесь же… Здесь спала до тебя беременная женщина… Она родила меня и умерла… Она была моей матерью… Знаешь?

Будёна имела информацию, что когда-то комната принадлежала молодой женщине, умершей от родов, но что судьба устроит ей такую драматургическую развязку, явит последним кошмаром ненавистного ей отпрыска, выросшего в мужчину, который станет ее убийцей… Такого товарищ Чигирь предположить не могла.

– Я… я не знала… – пролепетала Будёна.

Ей бы очень хотелось совладать со страхом, достойно умереть, но организм ее состарился вместе с нервной системой и не имел уже той партийной прочности, как в молодости. Она очень боялась!..

– В то, что не знала, верю… Хотя какое это сейчас имеет значение… А Валентину ты помнишь? Воспитательницу из сада для сирот?..

Будёна кивнула.

Леонид побледнел лицом.

– Отвернись к стене!

Чигирь послушно повернулась к Леониду затылком. Она ждала выстрела, а потому зажмурила глаза.

Его пальцы ловко свернули крышечку с пузырька из-под валерьянки, он посветил фонариком сквозь мутное желтое стекло, удовлетворившись броуновским движением хищных насекомых. Взболтнул пузырьком, а потом поднес его к большому рыхлому уху Будёны Матвеевны.

Она вздрогнула, будто хотела попасть в синхрон с выстрелом, но того не произошло, лишь в ушной раковине похолодало.

– Тихо, тихо, – попросил Леонид, успокаивая. – Ничего страшного…

Рыжие муравьи стекли тоненьким ручейком прямо в ушной проход, а для надежности ночной гость заткнул слух комочком ватки, заблаговременно пропитанной стеарином.

– Вот и все, – сообщил Леонид. – Я еще минутку посижу с тобой. Хорошо?..

Сначала ей показалось, что кто-то скребется к ней в мозг, будто просится войти в мысли… Потом она почувствовала хруст, похожий на сминаемую обертку для цветов… Целлофан, целлофан…

В этот момент Леонид уже прикрыл за собою дверь материнской комнаты. Английский замок приветливо-прощально щелкнул, оставляя Будёну в смертном одиночестве.

Когда он вышел на лестницу и спустился на пролет вниз, то услышал дикий крик… Он встретил его равнодушно…

Будёна кончалась в страшных муках, сходя с ума от бешеной боли, а Се-Се, картограф и бывший сладострастец, теперь тугоухий старик, спал себе покойно в бывшей комнате Слоновой Катьки, становясь этой ночью законным вдовцом…

Леонид чувствовал, что по его следу пошли легавые.

Он уходил от них, совершенно не боясь – знал наверняка, что его мыслительный аппарат лучше любого компьютера, а уж тем более ментовских мозгов…

Леонид решительно бросил квартиру на Герцена, законсервировав ее до лучших времен, снял другую, просторную, хоть и на окраине. Машеньке ничего не объяснял, да она, собственно, и не любопытствовала излишне. Об одном лишь жалела – оставленный приход со стареньким Иваном Самойловичем… Но и в Тушино имелась действующая церковь, правда, пустая, так как батюшка в ней болел пьянством, старух в районе было мало, а молодежь не подтянулась пока к вере отцов.

Стоя на коленях перед образом Богородицы, она неустанно просила для себя ребеночка. Шептала молитвы почти громко, объясняя, что лет ей более тридцати уже, а материнства нет…

– Мальчика-девочку, все равно… Счастья им хочу!.. И себе…

И Богородица услышала мольбы Машеньки, чья душа всегда была открыта для небесного света.

В мае месяце, в конце его дней, она точно знала, что беременна…

Машенька сообщила об этом Леониду при первой возможности.

– У нас будет сын, – возвестила она.

В этот момент муж отправлял в рот пригоршню турецкой черешни, сплевывая косточки в открытое окно и слушая звуки выстрелов, доносящиеся со стрелкового полигона.

Он обернулся на новость и спросил:

– Что он тебе сказал?

– Кто? – не поняла Машенька.

– Сын.

– Ему всего тридцать дней…

– Значит, ничего.

Она была обескуражена.

– Ты не рад?

Он не знал. Ему надо было подумать…

Ему надо было вообще о многом подумать…

Он жил какой-то странной жизнью, промышлял крупным разбоем и ни с кем не общался, кроме Ромки Психа, который к тридцати годам практически спился и уже не годился для дел, и Машеньки, жены.

Рад ли он, что у него будет сын?.. Всю жизнь существовать разочарованным в физической убогости человеческого бытия!.. Ждать момента перехода в иное сознание!.. Будет ли его сын таким же, как он? Сохранит ли он в себе то Великое знание, после того как родится?.. Или мальчишка получится обыкновенный, который вряд ли доживет до понимания Е=mс 2…

У Леонида защемило в сердце. Он обернулся на Машеньку, которая продолжала обескураженно смотреть на мужа, и улыбнулся ей.

– Конечно, рад!

Он произнес эти слова так искренне, что Машенька в единый миг стала совершенно счастливой. Она ухватилась обеими руками за пока еще совершенно плоский живот и затараторила об их будущем – «а что вдруг не только мальчик родится, но и девочка?»…

– Ах, жаль, что Серафима Ильинична не увидит наших деток!

– А кто это? – спросил он.

– Ты что!..

Он вспомнил милую старушку из детства, приютившую их детские сердца, и замахал рукой на себя, мол, дырявая голова и все такое…

– А крестить непременно у Ивана Самойловича! – радовалась Машенька.

– Конечно, – подтвердил он, улыбаясь, а сам рассматривал лицо жены, ее по-прежнему прекрасные глаза с небольшими сеточками морщинок вокруг.

– Ты любишь меня? – спросила она совсем по-детски.

– Очень, – ответил он с предельной искренностью.

Глядя на радость жены, Леонид почему-то вспомнил их первую брачную ночь. Ее детское, угловатое тельце с мальчишеской грудью…

– Очень! – подтвердил он.

А через месяц Леонид придушил Ромку Психа. Как шелудивого пса.

Рыжий самостоятельно пытался провернуть дело, задуманное Леонидом, при этом взяв в долю блатных. Батина судьба ему покоя не давала…

Наехали на обменный пункт, постреляли людей, а ушли лишь с тремя сотнями долларов. А завтра в обменнике должны были быть полмиллиона…

И не то самое главное, что облажались, а то, что наследили…

Блатные наехали на Ромку за неверную информацию и предъявили. Рыжий сдулся легко и сдал их совместный с Леонидом общак… Потом блатных взяли менты, лишь Ромке удалось оторваться…

Он нашел его в маленькой квартирке, о которой никто не знал и которую они имели на крайняк.

Ромка валялся на матрасе, сильно выпивший, но не пьяный. Страх будоражил ему мозги и вытрезвлял организм.

– Ты что сделал? – поинтересовался Леонид.

Ромка внезапно озлобился и вскочил собакой на четвереньки. Почти залаял.

– А ты что!.. Надоело!!! Все ты, да ты! – гавкал непонятное Рыжий. – Ты все время главный!.. Я – дерьмо собачье!.. С детства меня дурил и использовал!..

– Ты что, Рыжий?

– Хватит! Надоело!

– Что тебе надоело? – удивился Леонид.

– Все надоело!.. И ты надоел со своей лилипутской рожей! Почти тридцать лет меня наклоняешь!.. У тебя – все, а у меня ничего!

– Ты сейчас свой грех на меня свалить хочешь, – пояснил Леонид. – Ты, Ромка, – сука, а выглядеть хочешь кобелем! Вот и все дело…

– Просил я тебя тогда, после первых инкассаторов, чтобы ты меня на зону отпустил! Так нет же!.. Нужен я был тебе как инструмент подручный! Сволочь ты!.. Никого у меня! Ни бабы, ни детей!..

– Ты понимаешь, что поймают тебя теперь, как и блатных твоих друзей?

– Ну и хрен!

– А в зону ты пойдешь пожизненно, а в этой зоне ментовской понятий нет! Наклоняют пожизненно!..

Ромка хватанул ртом воздуха и завыл:

– С собой тебя потащу! Почему только я? Из-за тебя все! На тебе крови больше, чем на мне!..

Леонид не злился на друга совсем. Жалел, и только…

Но он знал, что если Ромку возьмут, то следом и его изловят. Но не тюрьма страшила Леонида, а то, что Машенька останется без него, что несчастлива она будет…

Кроме беременной жены на этом свете Леонида, собственно говоря, ничего не держало. Инстинкт один еще в плюс.

Он более не слушал гадостей Ромки, которые тот щедро выплескивал на него. Думал, разглядывая друга. Размышлял трезво…

Потом Леонид встал со стула, вдохнул в легкие воздуха и взлетел.

Он поднялся над полом самую малость, сантиметров на десять, но Ромка, увидев взлет своего друга, вдруг утратил все человеческие силы и заплакал.

Что-то внутри Рыжего заболело муторно, как будто он внезапно понял, что жизнь его и не жизнь вовсе – пустышка, когда другие летать умеют! А если все не жизнь, тогда что?..

Он плакал, словно обманутый ребенок, понявший вдруг, что когда-нибудь умрет, а Леонид, приземлившись на подошвы, затем сел к Ромке на матрас и обнял друга.

– Не плачь, – попросил он, сам готовый к слезам.

– Как же это?

– Успокойся…

Леонид обнял Ромку за шею, будто женщину.

– Я так больше не могу, Ленчик!.. – скулил Рыжий.

– Ну, хватит…

– Ма-ма…

Леонид напряг мышцы рук, мгновенно удвоив в объеме каменные бицепсы. Слегка вздернул тело друга и услышал хруст шейных позвонков.

Ромка умер мгновенно, унося душевную мутоту в другой мир.

Хлебнув из початой бутылки водки, Леонид сморщился от непривычки к алкоголю, но как бы этим действием оказывая свою последнюю верность другу. Ленчик простил предательство Рыжему.

Он отвез тело друга на городскую свалку и сжег его, завернутое в персидский ковер…

Теперь у Леонида осталась только жена, беременная Машенька Махаонова.

Чем больше становился ее живот, тем реже он покидал дом, чрезвычайно радуя будущую мать.

Иногда Леонид спрашивал одно и то же:

– Он с тобою разговаривает?

– Я с ним разговариваю, – отвечала Машенька, улыбаясь и светясь в этих разговорах о ребенке, будто в нее весь лунный свет заключили.

Леонид был уверен, что мальчишка родится обыкновенным. Вместе с этим он иногда предполагал, что, может быть, так оно и лучше. Не будет ребенок тяготиться жизнью, физическими рамками человеческого организма, ожидая чего-то иного, более могучего и важного… Прошляется жизнь налегке и… Дальше его дело.

…Его со временем все-таки выследили…

Но не менты…

Леонид обедал в итальянском ресторане, сидел за столиком для четверых один, когда напротив уселся пожилой человек с внешностью верблюда и взглядом сильнейшего из сильных. Чармен Демисович установил трость, облокотив ее голову о край стола, укрытого бордовой скатертью, и поинтересовался:

– Вы едите спагетти с трюфелями и сливочным соусом?

– Хотите? – не отрываясь от трапезы, поинтересовался Леонид.

– Спасибо, я уже обедал… – Чармен кивнул официанту и сделал заказ: – Кофе… Некрепкий, отдельно горячей воды!.. – Леониду: – Вы меня знаете?

– Да.

– Я знал вашу мать.

– Я знаю…

– И вы, и я, мы много знаем, – покачал головой Чармен Демисович.

– Да, – подтвердил Леонид, накручивая на вилку длинные спагетти.

Официант принес кофе и, отойдя за кассу, густо зевнул, за что получил от менеджера удар вилкой в мягкую часть тела.

– Собственно говоря, – пояснил Чармен, – меня жена настоятельно просила вас разыскать…

– Интересно…

– Она была лучшей подругой Юлечки. Когда ваша мама умерла, мы пробовали усыновить вас…

– Спасибо… – Леонид вытер салфеткой губы. – А что теперь?..

– Я вас искал довольно долго… Ощущение некоторой вины за то, что мы тогда не смогли сломить сопротивление властей.

– Что теперь? – повторил вопрос Леонид.

– Я ощущаю ответственность и за то, как сложилась ваша жизнь… Зачем вы убили стольких людей?

– Наверное, так получилось…

Леонид поглядел в сторону обиженного официанта и, когда тот доковылял до столика, заказал себе черный чай. Его совершенно не взволновало появление Чармена и его большое знание о нем.

– Я хотел отдать вам ключ от комнаты, в которой жила ваша мать… Вероятно, вы его украли?

– Я взял то, что принадлежит мне. Вряд ли это можно считать воровством.

– Согласен…

Разговора не получалось. Чармен Демисович впервые в жизни чувствовал дискомфорт в общении. Он не лидировал в беседе. Мужчина, которого он так долго искал по настоянию жены, не испытывал к нему ровным счетом никакого интереса.

– Может быть, вам нужны деньги?

Леонид усмехнулся и покачал головой.

– Тогда что?

– Разве я вас о чем-нибудь просил?

– Нет…

– Ключ висит у меня на шее…

– Ваш сын в детском доме? – неожиданно задал вопрос Чармен. – Он еще совсем крошечный!..

Казалось, ни один мускул не дрогнул на лице Леонида. Лишь во взгляде сгустилось…

– Мы бы с женой могли взять мальчика на воспитание…

– Нет.

– А хотите жить долго?.. Чрезвычайно долго?

Чармен Демисович положил волосатую руку на скатерть. Ониксовый перстень заиграл в свете ресторанных галогенов. Золотая ящерка ожила, разминая лапки, затем осторожно сбежала со своего ложа и засеменила было в сторону Леонида.

Он произвел молниеносное движение, и указательный палец его руки придавил тело ящерки к столу.

– Я могу уничтожить вашу вечность!

Чармен Демисович побледнел. Его могучее сердце дрогнуло от неожиданности.

– Не надо, – попросил он.

– Я тоже о вас знаю все. Если вы полезете к моему сыну, я убью вашу жену! Она ведь так же хороша, как в молодости?.. Мы договорились?

– Да, – подтвердил Чармен Демисович. – Договорились.

Леонид убрал палец с придавленного тельца ящерки. Оглушенное животное с трудом добралось до перстня и застыло на нем потертым ювелирным изделием.

– Прощайте, господин Микелопулоус. У вас своя вечность, у меня – своя!.. Читайте «Средство Макропулоса»!

– Что?

– Это – книга такая. Мистическая литература…

Чармен Демисович покинул помещение ресторана, забыв заплатить за кофе…

Машеньку отвезли в родильный дом на скорой, так как все началось до сроку…

В тот момент, когда Махаонова кричала от невообразимой боли, совсем не в том роддоме, в котором было заплачено и приготовлено, колено Леонида перекрывало доступ кислорода к легким полковника Дронина.

– Ну зачем вы меня преследуете?

Пожилой полковник хрипел, а уши его наливались кровью. Ответить он не мог, лишь моргал глазами, в которых прочитывалось лишь одно неудобство, но никак не страх.

– Вам же на пенсии пора находиться!

Леонид ослабил давление на адамово яблоко, и Дронину удалось прокашляться.

– Преступник вы, Леонид Павлович! – произнес он отчетливо. – Душегубец!.. Стрелять вас надо!

Леонид сам смерти не боялся, а оттого люди, которые также призревали конец жизни, вызывали в нем любопытство. Особенно те, которые не верили в загробную жизнь, во всяких богов, короче, ни во что. Почему тогда нет страха? Ведь самое страшное – ничто!

– В Бога не верите?

– Верю в справедливость, – ответил Дронин.

– Правильно, – согласился Леонид и вновь нажал коленом на кадык гэбэшника. – И где она? – Отпустил.

– Сколько веревочке ни вейся…

– Прекратите глупости молоть! Конец мне известен, а вам туда – в ничто!

Дронин ясно понимал, что умрет, но странное дело, в эти последние минуты своей жизни его полковничье сердце раздирало любопытством, что же движет этим человеком, совсем непохожим на монстра, миловидным, с умными, не злыми глазами..

– Вам никогда не понять! – будто уловил вопрос Леонид. – Если бы покой оплодотворенного лона вашей матери постоянно насиловал какой-то Платоша, чью похоть возбуждают чужие страдания, если бы по вашей несформировавшейся нервной системе стреляли чужим семенем, если бы… – Леонид махнул рукой. – Да как вам понять!.. Нейроны вашего мозга гибнут миллионами!..

– А вы попробуйте объяснить, – прохрипел Дронин.

– Вы в самом деле меня идиотом считаете?.. Психология ваша – доморощенная! Момента ждете, пока слабину дам. Нет во мне слабостей! Расчет неверный!.. А Антонов – друг ваш, застрелился и оттого, что власть советскую не любил, и оттого, что мать моя его не любила!.. Банальным насильником был ваш дружок!.. При сильной матери слабый отпрыск! Так часто бывает… А вы его всю жизнь для себя оправдывали! Единственный ваш друг… А друг – даже не дерьмо, так, слизь…

Дронин коротко вспомнил мать Платона, большую породистую женщину, проведшую долгие годы жизни на нелегальном положении. Еще он подумал, что даже не знает, жива она еще или… Неужели правда про Платона?..

– Умерла, – прояснил Леонид. – И все время вас вспоминала, единственного друга ее сына. Мечтала, что вы навестите ее и разделите память об Антонове. А вы, глупый человек, меня ловили! А жизнь пропустили…

– Я вас усыновить хотел, – зачем-то признался Дронин.

Леонид хмыкнул и что было силы надавил коленом на шею полковника…

Майор Рыков поклялся у гроба командира поймать убийцу.

Они там, в похоронной комиссии, выхлопотали место для Дронина возле его друга юности, погибшего больше тридцати лет назад при загадочных обстоятельствах. Возле Платона Антонова.

– И вот лежат друзья рядом… – вещал кто-то из политотдела. – И вечная память им обоим!

Кто-то из офицеров перекрестился – кто помоложе, а старше майора – честь отдали, когда медные вдарили Шопена. Опять была зима и опять губы оркестрантов примерзали к латунным мундштукам…

Соседи сказали ему, что жену увезли по скорой. А куда – неизвестно.

Впервые в жизни в груди Леонида тряхнуло так, что он вздернул подбородком.

С чертовой скорой пришлось разбираться чрезвычайно долго. Тупой женский голос отвечал механически:

– Данных нет… Не зарегистрирована Махаонова!

– Ищи, сука! – не выдержал Леонид.

– Номер вашего телефона, гражданин, на моем определителе! Еще раз выразитесь, вызову оперативную группу!.. – Потом сжалилась. – Если по беременности, то наверняка рядом повезли. Звоните в роддома.

Конечно, он искал. Звонил и звонил, до самой ночи, пока ему вдруг на глаза не попался полиэтиленовый пакетик с цветочками, в котором Машенька держала все «родовые» документы, на всякий случай. И паспорт обнаружил Леонид в пакетике.

Его второй раз тряхануло, да так, что зубы чуть было не покрошились во рту.

Принялся звонить по роддомам и описывать свою жену, а ему всюду отвечали, что все с большими животами, что все красавицы!..

– Ночь уже! – раздражались регистраторши. – Терпите, папаша, утром сама отзвонится!

Но утром позвонила не Машенька, а доктор, назвавшийся Мышкиным.

– Ваша жена скончалась, – сообщил он наигранно трагическим голосом. – Но ребенок жив!.. Мальчонка! Такой живенький!.. Приезжайте! – И сообщил адрес Тушинского роддома № 1.

Это же здесь, подумал Леонид, за углом…

Он был на удивление спокоен, пуст и чист.

Дошел пешком. Медленно поднимался по ступенькам на третий этаж.

Спросил, где найти Мышкина.

– Мышкин сменился, – ответили ему. – А вам зачем?.. Не от Якова Семеновича, он вас ждал?

– Я – муж Махаоновой.

– А-а-а, – побледнела регистраторша. – Я сейчас, сейчас…

Медичка попятилась спиной и исчезла в глубине коридора.

Он стоял возле окна и смотрел в пространство. Стоял долго и дышал ртом. С Тушинского полигона доносились одиночные выстрелы.

– У нас говорят, что выстрелами празднуют рождение детей, – услышал Леонид за своей спиной женский голос, а потом почувствовал руку на своем плече. – Говорят, скоро полигон ликвидируют.

Он обернулся и увидел жизнь вверх ногами. Весь мир вновь перевернулся. Он часто заморгал, отгоняя легкое ощущение тошноты, стараясь скорее привыкнуть к почти забытому состоянию.

Откуда-то снизу к его лицу потянулась рука с ваткой, намоченной нашатырем. В мозгу полыхнуло.

– Крепитесь, – посоветовала маленькая пожилая женщина. – Каким-то образом плод перевернулся и… Мы сделали кесарево сечение… Мальчик жив, а вот мать скончалась ранним утром…

– Я понимаю, – ответил Леонид.

– Смерть ее была легкой, мы анестезию сделали хорошую… Кровотечение не смогли остановить… Она лишь перед самой смертью пришла в сознание. Все волновалась, что вы не знаете. Номер телефона сказала и умерла… Видимо, Господь ее любил…

– Почему вы так думаете? – удивился он.

– Потому что без мучений.

– Я хочу видеть.

– Ребенка принесут в девятнадцатый бокс! Там вы и познакомитесь. Имя, наверное, уже придумали?..

– Я хочу видеть ее.

Женщина смутилась.

– Я не знаю…

– Вы не поняли?

– Вероятно, вашу жену еще не успели привести в порядок…

– Отведите меня.

Женщина почувствовала исходящую от мужчины большую силу, учуяла носом. На всякий случай проверила его вменяемость, заглянув в самые глаза.

– Пойдемте, – сказала, отшатнувшись.

Он следовал за ней с ощущением, что двигается по потолку, как муха. Подумал о том, что бокс № 19 уже был в его жизни…

Они спустились в подвал, где остановились возле двери с надписью: «Мор». Видимо, буква «г» стерлась.

– Уверены? – на всякий случай спросила женщина.

Он открыл дверь и шагнул в ярко освещенное помещение, наполненное сладковатым запахом цветущей орхидеи. Не впустил сопровождающую, вытолкнув ее плечом. Закрыл дверь на щеколду. Женщина что-то громко, почти возмущенно говорила, кричала, отсеченная от смерти, но он уже ее не слышал…

Она лежала на белом потолке, укрытая простыней до самого подбородка.

Ее прекрасное лицо было ярко-белым, как будто свет луны еще не до конца вышел из приоткрытого рта.

«Как смерть иногда красит», – подумал Леонид, подходя ближе к каталке.

Он осторожно стянул с Машеньки простыню, обнажая прекрасное тело жены с аккуратно заштопанным животом.

«Молодцы хирурги», – порадовался.

Он целовал ее волосы, пахнущие прошлым… Пытался расшевелить губами губы, прохладные, совсем еще мягкие… Его сильные ладони нежно держали ее плечи… Он опять вспомнил ее двенадцатилетней, с мальчишеской грудью и выпирающими ключицами.

– Махаонова, – тихо произнес Леонид.

Он ее не звал, просто произносил фамилию.

А потом он приник ртом к ее груди.

Он сосал жадно, а из груди Машеньки проистекало молозиво, наполняя его рот.

Вместе с ее последним соком в него входило то, чего не смогла дать ни одна женщина за всю жизнь Леонида. Ни мать, ни Валентина, ни сотни случайных…

Он сосал с закрытыми наглухо глазами, не слыша, как чье-то мужское плечо выбивает дверь морга. А потом его с силой оторвали от жены и повели куда-то, думая, что он тронулся умом на почве горя. А Леонид лишь сосредотачивался глубже, пытаясь удержать во рту эту замесь жизни, без которой сорганизовался весь его организм…

– Может быть, спиртику? – предложили ему в ординаторской, где народ медицинский собрался.

– Я не пью, – ответил он, сглотнув остатки.

– Сейчас можно, – уговаривал кто-то.

– Нет.

– Тогда покурите.

– Мне нужно идти.

– И что, даже сына не посмотрите? – спросил кто-то.

– Еще насмотрится, – ответили за Леонида и предложили: – Завтра приходите!

Он кивнул.

Через час Леонид был уже на другом конце Москвы, селился в малоприметную гостиницу для торговцев с Кавказа.

Он знал, что больше никогда не вернется в их с Машенькой квартиру. Взял лишь на память о ней фотографию с ее паспорта, да и то, под утро, так и не ложась спать на гостиничную кровать, сжег фото жены в пепельнице… О сыне он не думал вовсе.

Утром следующего дня Леонид прибыл в Донской крематорий, где допытывался у служителя, как найти могилу Ларцевой Юлии.

Служитель работать не хотел и все требовал зачем-то документы на захоронение.

Леонид выдал старому проходимцу стодолларовый билет, который тотчас открыл перед просителем все кладбищенские архивы.

– Есть Ларцева, – сообщил довольным голосом служитель. – На пятнадцатой аллее, справа четвертая во втором этаже. Проводить?

Леонид ограничился лишь указанием направления руки.

Она действительно смотрела на него со второго яруса, его мать, Юлечка Ларцева, юная и красивая.

Он сел на лавочку напротив и долго смотрел на фотографию.

«Ну как ты там?» – спросил про себя и подумал, что общался с матерью только в пренатальном состоянии, да и теперь ситуация похожа на предродовую деятельность, если учесть, что его смерть станет началом новой формы сознания.

Она не ответила.

Да он и не надеялся. Их планетарные системы разлетелись в разные Вселенные, какого черта ей до него…

Он сидел напротив материнского покоя и думал о том, что теперь остался совершенно один.

Сия констатация его никак эмоционально не тревожила, слезы на глаза не наворачивались, а кулаки не сжимались в мужественном противлении жалостливой ситуации… Леонид пришел к выводу, что его одиночество даже к лучшему, никому ничем не обязан, эмоциям неподвластен…

– Прощай, мама, – произнес Леонид вслух, поднялся с лавочки и быстрым шагом направился прочь.

Дальше он посетил церковь неподалеку от Никитской, где подождал батюшку Ивана Самойловича, явившегося к нему из прошлого дряхлеющим стариком, принявшим совершенный облик благообразия.

– Помните меня? – спросил.

– Нет, – признался Иван Самойлович.

– Я – муж Машеньки Махаоновой.

– Лилипут? – встряхнул седыми прядями поп.

– Он самый.

Иван Самойлович смотрел на Леонида снизу вверх и хихикал ртом с частыми прорехами в челюсти.

– Узнаю, лилипут…

– Я в Бога вашего не верю, – быстро проговорил Леонид. – Но она верила.

Он достал из кармана куртки пачку денег и вложил ее в сухую ладошку батюшки.

– Умерла Машенька, Иван Самойлович! Умерла… Так что отпой ее душу, дед, как полагается. И поминай Махаонову почаще!

Он не стал дожидаться ответа старого попа, а отбыл тотчас, почти бегом.

Старик Иван Самойлович, совсем добрый к своей старости, проплакал весь день до ночи, успокаивая себя тем, что логику Господа смертному не понять, да и не стоит осмыслять. Ушла чистая душа – знать, в ангелы Господу понадобилась…

Сидя в гостинице, Леонид впервые не знал, что ему делать. Денег навалом, страстей и интересов нет, а жить по его здоровью еще многие десятилетия.

Думал, думал, а ответа не находил.

Лазил от скуки по Сети, стуча по клавиатуре портативного компьютера одним пальцем. Читал про историю и медицину, про войны, происходящие в мире, про мистическое…

Именно в последнем разделе он нашел статью про левитацию, про человеческое умение летать, используя лишь собственную энергию.

«Значит, я левитирую, отрываясь от земли», – понял Леонид.

Еще он почерпнул из Интернета, что левитация изобретена левитами – евреями, которые убеждены, что если пятьсот иудеев одновременно зависнут в полете и произнесут специальную молитву, то левиты навсегда примирятся с арабами. Но найти пятьсот таких способных, богоизбранных до сих пор не удалось, потому Израиль в состоянии вечной войны с арабским миром…

«Глупость какая», – подумал Леонид, напряг что-то внутри себя незначительно и оторвал свое тело от стула, зависнув в свободном полете, будто в невесомости.

Он читал Интернет почти до утра. Узнал, что в 1934 году англичанин Морис Вильсон, много лет тренировавшийся в искусстве по методике йогов, решил огромными прыжками, взлетая над землей, покорить вершину Эверест. Его замерзшее тело обнаружили в горах на следующий год. До вершины Вильсон не «долетел» совсем немного. Но то, что он смог преодолеть труднейший маршрут без специального альпинистского снаряжения, говорит в пользу левитации.

Из русских левитантов можно назвать Серафима Саровского, архиепископа Новгорода и Пскова Иоанна. А московские летописи повествуют о Василии Блаженном, который не раз на глазах у толпы переносился неведомой силой через Москву-реку. Причем в число официально признанных церковью левитантов не входят ведьмы. Сколько их сожгла на костре святая инквизиция, не поддается учету…

На следующий день Леонид Северцев совершил звонок в израильское посольство, где, к удивлению русской прослушки, получил приглашение на ужин с послом. При этом звонящий говорил на чистом иврите, лишь несколько фраз остались непонятными для шпионящих ушей.

Решено было выставить наблюдение за странным объектом во время его визита. Но в назначенный день разрабатываемый не явился, а потому о нем через три дня забыли.

Тем не менее Леонид Павлович Северцев в оговоренный день и час сидел за столом посла Мир-Мана и впервые в жизни пробовал фаршированного карпа.

Посол прекрасно изъяснялся по-русски и рассказывал, что рецепт этого блюда остался со времен его прабабки.

– Немножечко поварить в свекольном соке и самую каплю меда на последней минуте.

– Вкусно, – отозвался Леонид.

Послу уже доложили, что гость каким-то образом прошел на территорию Израиля незарегистрированным, даже фото его не осталось в компьютере.

– Можете называть меня просто Борисом, – предложил посол, размышляя о том, что, похоже, стал жертвой медиума или фокусника.

– Хорошо, – согласился Леонид, не предлагая взамен дружеской любезности демократизацию общения.

Водки гость не пил, ел немного и с изяществом. Несколько салата, кусочек хлеба из отрубей, бокал газированной воды.

– Как вы относитесь к «Дорожной карте»? – полюбопытствовал посол.

– Что это?

Борис Мир-Ман с удивлением вскинул брови.

– Вы – еврей?

Леонид тщательно прожевал кусочек сладкой рыбы, затем ответил:

– Не знаю.

– Как это? – еще более удивился посол. – Мама ваша была еврейкой?

Леонид развел руками.

– Она умерла от родов. Я воспитывался в интернате.

– Да-да, конечно, – сделал скорбную физиономию посол, уже точно уверившись, что его развели русские хасиды.

Борис Мир-Ман решил скорее заканчивать с приватным ужином, сложил в тарелке приборы, хотел было произнести слова, подводящие черту под встречей, но наткнулся взглядом на взгляд гостя, словно на стену. Взгляд мужчины удивлял своей крепостью и пронзительностью.

– Может быть, к делу? – предложил Леонид.

Посол коротко кивнул.

– Я хочу встретиться с Шароном.

– Это очень сложно.

– Вы умеете левитировать?

– Я? – переспросил посол. – Я – нет.

– Чем вы помогаете своей стране?

– Я – дипломат.

– Я могу то, о чем мы с вами разговаривали.

– Кстати, откуда вы узнали мой телефон?

– Вас только это интересует?

Посол начинал злиться. Уж чем-чем, а взглядом и внутренней силой его было трудно удивить. Сам таким обладал. И война научила, и истеричная жена. Борис подумал, что придется вызывать охрану.

– Давайте закончим коротко! – жестко произнес посол. – Что вы мне предлагаете?

Леонид вышел из-за стола и тотчас оторвался от ковра, зависая над полом сантиметров на двадцать.

Борис глядел на полет гостя и предполагал, что все это может быть как фокусом, так и тем, что настоящий летчик его посетил. Его дело отличить фальшивку от истинного.

– Копперфилд летает выше, – заметил посол.

– Разве вам нужно выше? Разве в этом смысл?

Тем не менее Леонид неспешно поднялся еще на полметра и прочитал старинную еврейскую молитву. Ее чтение было столь искренним и проникновенным, что Борис Мир-Ман тотчас уверился в подлинности левитирующего. Он приветливо улыбался, глядя с пола под потолок, будто старика Хоттабыча наяву встретил.

– Шалом! – поприветствовал посол Израиля.

– Шалом, – ответил Леонид и опустился опять на ковер. – Как насчет встречи с Шароном?

– Буду способствовать, – обещал Борис.

– Звоните сейчас, у меня совсем немного времени!

Совершенно странное дело, но посол тотчас подчинился и набрал номер со своего мобильного телефона.

– Это срочно! – произнес Борис на иврите.

Он повернулся спиной к Леониду и с минуту разговаривал с премьер-министром. Затем, кивнув, передал трубку Леониду.

– Приезжайте, – услышал он единственное слово по-русски, и связь прервалась.

На следующее утро Леонида вывезли в аэропорт, прямо к самолету в посольском автомобиле, предназначенном для перевозки дипломатических грузов…

Через два часа Леонид Павлович Северцев летел в Израиль.

Полет был недолгим, а встреча гостя короткой и совсем не праздничной.

Леонид не нуждался в праздниках, кроме «шалом» не произнес и слова единого. Русский летун, как его называли люди из МОССАДа, даже не оглядывался по сторонам и не глазел на историческую родину из окна «вольво»…

Его привезли к воротам непрезентабельного дома, совсем непохожего на резиденцию премьера.

Леонид, в сопровождении двух огромных розовощеких ребят, поднялся по деревянной лестнице, где ему указали дверь, за которой оказался просторный зал, похожий на балетный класс.

В этом пустом от мебели зале русского летуна оставили одного безо всякой информации, так как он ее не запрашивал, а парни из охраны говорить и вовсе не любили.

В последующие пятнадцать минут Леонид ни о чем не думал, лишь ощущал. Он вдыхал через открытые окна теплый воздух, наполненный запахом апельсина, чувствовал легкий голод и желание выпить чашку черного чая…

Шарон вошел в зал быстрым шагом, и казалось, его грузное тело пронесется мимо Леонида. За премьером еле поспевал человек в черной широкополой шляпе, старающийся обогнать охранников.

Несмотря на скорость локомотива, Шарон успел затормозить и встал вплотную к Леониду, глядя в глаза русского визитера.

Разговор начался на иврите.

– Очень рад, – дежурно произнес приветствие Шарон, протянул руку. – Я – премьер-министр Израиля.

– Отлично…

– Давайте приступим к делу.

– Какому? – удивился Леонид.

– Вы сюда приехали левитировать? – уточнил Бульдозер.

– Совсем нет. Я приехал помогать вам молиться.

– Да-да. Вот человек, – премьер указал на черную шляпу, – вот человек, который отвечает за это направление.

– Показывайте! – почти приказал руководитель направления.

– Что же?

– Вы можете левитировать? – почему-то совсем зло спросил собеседник.

– А вы? – Леонид улыбнулся.

– Я-то могу. Но речь сейчас идет о вас.

– Сколько в вашем распоряжении имеется людей, способных левитировать? – обратился Леонид напрямую к Шарону, игнорируя хозяина шляпы. Он встал к нему боком, почти спиной.

Шарон нахмурился, но ответил:

– Сто шестнадцать человек.

– Вам же нужно пятьсот! – не понял Леонид.

– Вот вы и займетесь обучением недостающих, – то ли предложил, то ли приказал премьер.

– Я – не учитель, – пояснил Леонид.

Человек в шляпе быстро и злобно заговорил про шаромыжников из России, про мистификаторов, желающих пожить за счет маленького, но гордого государства! И многое, многое про Россию.

– Не забывайте, что я из Одессы, – процедил Шарон.

– Это же Украина!..

– Не будете учить? – обратился Бульдозер к Леониду.

– Нет.

– До свидания, – протянул премьер руку.

Леонид пожал ладонь старика.

Человек в черной шляпе предложил Шарону депортировать гостя на родину как преступника.

– У меня есть факты! Это – простой уголовник!

Шарон обернулся к Леониду, чтобы сказать гостю, что речам руководителя «летунов» значения придавать не надо, но слова так и остались нерожденными, так как глаза первого человека Израиля умилились чудесной картине человеческого полета.

Леонид вылетел в окно и опустился на ноги возле самой проезжей части.

– Стреляйте! – выкрикнул человек в черной шляпе.

– Вон отсюда! – закричал премьер своему подчиненному. – Вон!!! – И когда тот исчез с глаз долой, злой и униженный, произнес охранникам: – Мы – победим!

– Мы – победим! – вторили охранники в унисон…

…Через двое суток Леонид прибыл в Тибет, где встретился с далай-ламой.

Высший выслушал русского путешественника в небольших покоях дворца Потала, затем взмахнул рукой к небу – взлетай!

Леонид, глядя в слегка раскосые глаза Авалоктишвары, гордыни не испытал, а потому поднялся в воздух прямо с того места, где стоял.

Лама удивился такому полету, никогда прежде не созерцая левитацию вне позы лотоса, а потому пару раз хлопнул в ладоши, выражая искреннюю радость.

– У меня к вам просьба, – улыбнулся Высший, когда Леонид приземлился.

– Какая?

– На вершине Эвереста лежит камень с желтой жилой. Это не золото… Вы можете принести мне его? Это – просьба! – еще раз напомнил лама.

Леонид вспомнил англичанина и улыбнулся правителю Тибета.

– В тридцать четвертом году Морис Вильсон по вашей просьбе пытался покорить Эверест?

– По моей, – согласно кивнул далай-лама.

– Сколько вам лет?

– Вам рассказать про реинкарнацию? – поинтересовался Океан Мудрости.

– Я знаю.

– Очень вам признателен…

До подножия горы Леонида доставили маленькие горные лошадки, впряженные в деревянную повозку. Провожатые предложили Леониду мешок с продуктами, но он отказался.

– Ждите здесь, – сказал он.

Монахи удивленно переглянулись, но помнили наказ ламы слушаться чужестранца и, когда тот пешком удалился из виду, принялись разбивать долговременную стоянку, с шатром и видом на могучую гору.

Леонид впервые летел так долго.

Надо сказать, что от полета он испытывал приятные ощущения, но не более. Чем выше он поднимался, тем становилось холоднее. На третий час полета ему удалось разглядеть альпинистскую группу, поднимающуюся в связке по западному направлению.

«Зачем столько трудов, чтобы достичь вершины? – задумался он, обдуваемый ветрами. – Ведь это – не та Вершина, на которую нужно взбираться, о которой стоит мечтать!..» Еще Леонид подумал о том, что эмоции делают человека несовершенным, и даже он, обладающий многим знанием, подчас инстинктивно подчиняется не им, а именно чувствам… Может быть, лама послал его за камнем, чтобы показать отсутствие в неживом эмоций. Камень – символ иного сознания, которого он жаждет?.. Ведь лама – бессмертен, он реинкарнирует сотни лет, а потому может обладать знанием не меньшим, чем Леонид…

Он добрался до вершины и отыскал камень с желтой жилой.

Монахи уже собирались на ночлег, когда появился чужестранец. Он сказал, что нужно двигаться обратно, чтобы к утру поспеть к ламе…

– Принесли? – с улыбкой человека, не ведающего несчастий, поинтересовался Высший.

Леонид достал из кармана небольшой камень и протянул его Авалоктишваре.

Лама принял минерал двумя ладонями, сложенными лодочкой, и поклоном.

Он отошел к нише, в которой помещался пустой стеклянный сосуд, открыл крышку и аккуратно уложил камень в стекло.

Лама вернулся к Леониду, вновь поклонился и, указывая пальцем на камень, обретший свое место, пояснил:

– Мой брат…

Леонид вернулся в Москву.

Он снял квартиру неподалеку от Петровского бульвара и почти не выходил из дому.

Он лежал на диване и почти не думал, будто ждал чего-то – своего перехода в иное сознание, существование которого ему подтвердил лама.

Иногда, вспоминая Эверест, Леонид вылетал ночью из окна и левитировал над ночными московскими крышами.

В один из своих ночных полетов Леонид вспомнил Машеньку Махаонову, которой бы наверняка понравилось лететь вместе с ним… Может быть, она сейчас прибрежной галькой лежит на пляже какого-нибудь моря…

Эмоция завладела его душой, тело спустилось ниже крыш, и в этот момент Леонид почувствовал, как что-то безжалостно острое вонзилось в его плечо. Он чуть было не потерял ощущение полета, чуть не грохнулся о мостовую…

Он добрался до своего окна, обнаружив торчащую из окровавленного плеча стрелу…

Леонид вырвал ее и бросил в угол комнаты. Перевязал рану и лег спать…

На следующий день, вычислив, откуда был произведен выстрел, Леонид навестил какую-то убогую старуху, которая после физического воздействия призналась, что именно она стреляла… Он мог ее убить тогда…

14

В канун семидесятилетия Ангелине позвонил национал.

– Жива? – поинтересовался.

– Так точно.

– Что делаешь?

– Пенсию получаю. А вы, Тимур Ашрапович?

– И я… На Параде была?

– Да какие сейчас парады…

– Что, чувствуешь себя плохо?

Лебеда подумала и ответила:

– Чувствую себя хорошо… А вы?

Генерал в отставке от вопроса ушел, так как лежал сейчас в Чазовском центре, пытаясь восстановиться после обширного инфаркта. Все время, свободное от процедур, глядел в телевизор.

– Я тут соревнования по телевизору смотрел… По арбалетному спорту…

– Не знала про такой.

– Как раз по твоему профилю. И оптический прицел, и мишень. Только вместо пули – стрела. Там дедок один в соревнованиях участвовал твоих лет… Так что если чувствуешь себя прилично… Хочешь, телефон продиктую?..

Больше она никогда не разговаривала с националом. В его возрасте от обширного инфаркта редко кто восстанавливается.

По завещанному номерку позвонила. Так и в арбалетный спорт пришла…

В федерации дивились здоровью новенькой старушки, а когда она на первой тренировке выбила девяносто восемь из ста, тотчас зачислили в сборную России.

Стреляла Ангелина на всех возможных соревнованиях и выигрывала почти все, что возможно. К боевым наградам прибавились спортивные, и звание мастера спорта международного класса присвоили. А вместе со спортивной молодежью, с ее восторженной молодостью и ощущением бесконечности бытия, в сердце Ангелины вошел какой-то необыкновенный задор. То ли молодежный, то ли старческий, маразматический…

От ее мрачной сдержанности, неконтактной угрюмости и следа не осталось. Она с удовольствием давала интервью разным изданиям, а когда ей предложили в семьдесят пять впервые пройтись по подиуму, то решилась на такое безрассудство Ангелина не раздумывая.

В весенне-летние сезоны старуха, полный кавалер ордена Славы, демонстрировала даже купальные костюмы для женщин постпостбальзаковского возраста и на брезгливые смешки молодых девчонок отвечала философски:

– И вы, деточки, не успеете глазками прелестными махнуть, как в старушек превратитесь!..

– Но так позориться не будем! – отвечали модельки, чьи тела были гибки, кожи шелковые, а души алчные.

А потом ей невероятно захотелось стать вновь молодой и прожить свою жизнь по-другому.

Как-то ночью она вспомнила Костика из совсем ранней, плохо прочитанной и почти забытой жизни – подумала, что, вернись все назад, родила бы она от него мальчишечку и счастлива на том осталась… И не нужен был бы ей никакой «токарь»…

А потом она отыскала в Интернете статью некоего Утякина…

… – Господи, Ангелиночка! – тараторила баском Александра пришедшей в себя Лебеде. – Какая же вы красивая!.. Чудо!

Ангелина глядела на себя в зеркало и не узнавала своей личности.

Она стояла во весь рост, с прямой спиной, голая – двадцатипятилетняя красавица…

– Прямо девочка! – восторгалась Александра.

«Действительно, – подумала Ангелина, глядя на тщательно выбритый низ живота. – Как девочка…»

Она жадно потрогала пальцами свою упругую грудь, сжала что есть силы крепкие ягодицы… Кожа была потрясающая, лишь местами слишком чувствительная, вероятно, после операции…

– Отлично, отлично! – услышала она за спиной голос Утякина.

Михаил Валерианович жадно глядел на свое произведение, испытывая невероятное торжество собственного гения.

– Выйди! – бросил он Александре, и, когда медсестра затворила за собой дверь, доктор вплотную подошел к Ангелине.

Он чувствовал, как пахнет молодостью ее тело, вдыхал ноздрями запах юности и желал собственное произведение всем своим мужским естеством.

Он обнял ее правой рукой за плечи, а левой мял восхитительную грудь, приговаривая:

– Благодари меня! Благодари…

А ей почему-то благодарить его не хотелось. Рефлекторно тело развернулось, молодое колено согнулось да разогнулось в пах доктору.

Утякин взвыл от боли и неожиданности да повалился на пол в корчах.

В Ангелине что-то напряглось, будто несправедливость к гению рвалась из души, но вместе с молодостью тела к ней вернулась и некая жесткость сердца, как во времена былые, снайперские. Да пошел он!..

По-военному быстро одевшись, Лебеда бросилась из палаты, коротко кивнув на прощание Александре:

– Бывай, подруга!

Она бежала по солнечным московским улицам, не чувствуя усталости, как когда-то, шестьдесят лет назад, неслась к своему началу, к истоку новой жизни…

Голубое небо, птицы в облаках, улыбки прохожих – все рвалось к ней во взгляд, поражая ощущением новизны и бушующего счастья!..

Возле парадного своего дома Ангелина встретила его. Того, который чуть было ее не убил. По-солдатски хотела было ударить его по лицу, наотмашь, замахнулась, но сильная ее рука вдруг перехвачена оказалась и сжата в запястье металлом мужских пальцев.

– Что вы? – поинтересовался мужчина, глядя ей прямо в глаза. – Перепутали с кем-то?

Она не могла оторвать взгляд от его силы, исходивший из нутра, проливающейся на нее концентрацией всего мужского…

А потом Ангелина почувствовала холод. Нестерпимый, он сползал по ее руке прямо к сердцу…

«Не может быть!!! – закричало ее сердце. – Все сначала!!!»

Когда Михаил Валерианович пришел в себя и обнаружил прояснившимися мозгами, что его «Первая» исчезла, то все его существо запаниковало.

Как же он докажет Чармену Демисовичу успех!.. Не видать ему ящерки!..

Доктор метался по кабинету, ища выход.

А потом он внезапно успокоился. Есть свидетель Александра, и дискета с записью эксперимента!.. Что еще надо?.. Ничего не надо!!!

А потом в кабинете раздался звонок.

– Ни с кем меня не соединяйте! – заорал Утякин секретарше.

Но телефон не разъединялся, а губы администраторши, наполненные силиконом, с трудом проговорили:

– Там ваша жена…

– Что жена? Что, что! Пусть проваливает к чертовой матери!

– Тут позвонили и сказали, что она умерла… Тесть ваш…

Вот это номер…

Как же так!..

Он сидел на кушетке и думал о том, что Светочка испортила своей смертью ему праздник… Вот за это ей заказан путь в Вечность…

– Дура! – громко выругался Утякин.

Этим же вечером Михаил Валерианович встретился с Чарменом Демисовичем.

Ученый представил патрону все доказательства собственной состоятельности – видеоматериалы, историю болезни, исследований и прочее.

– Можем приступать с Ксаной, – предложил он.

– Когда?

– Хоть завтра!

– А когда будете хоронить жену?

– Ах, жену…

– Светочка, кажется…

– Так у нее родители…

– Завтра так завтра…

Михаил Валерианович алчно разглядывал перстень с драгоценной зверушкой на пальце Чармена Демисовича.

– После нее. Если все в порядке будет, – пояснил Чармен.

– Хорошо, – жадно сглотнул густую слюну Утякин.

…Она категорически отказалась.

– Почему? – вопрошал он в миллионный раз, невыносимо страдая.

– Не хочу, – последнее, что она ему ответила.

Он знал, что все кончено…

Поздно вечером Чармен Демисович стоял в огромной мраморной душевой, подставляя под колючие струи свое верблюжье старое лицо.

Неожиданно могучий старик услышал металлический звук, как будто упало что-то на мраморный пол. Как гвоздик какой-нибудь стукнулось… Он открыл глаза и разглядел в углу свою ящерку. Она лежала, скорчившись, под каплями горячей воды. Он осторожно поднял свое сокровище и не обнаружил в нем жизни. Так, кусочек золота. Недорогое ювелирное изделие.

Шептал ей в ушко, гладил тельце… Хотел плакать…

Всё…

Что самое неожиданное – Чармен Демисович необычайно этому событию обрадовался. Конечно, не плясал, не лыбился, просто что-то в душе расслабилось, то, что десятилетиями напряжено было. И только когда расслабляешься, понимаешь, как тяжело было всегда!

Он наспех вытер свое тело махровой простыней и поторопился в спальню жены.

Он осторожно сел на краешек ее кровати и погладил Ксану по голове своей большой рукой.

– Я с тобой, – тихо произнес он.

Она не спала, а потому слышала его голос…

Она поняла его совершенно правильно. Она очень любила его. Их совместная жизнь удалась…

Чармен Демисович набрал номер телефона утякинского кабинета и коротко сообщил:

– Не получилось из меня Макропулоса… – и, не дожидаясь ответа, отключил из сети аппарат.

Чармен Демисович спустился в кухню и открыл все газовые конфорки. Убедился в мощности напора сладости…

Затем он вновь поднялся в спальню жены и лег на ее кровать с краешка, подложив под щеку свою правую ладонь.

– Ты готова? – спросил он.

– Да…

Она стала жить с ним, с первой же минуты имея ощущение, будто прожила с Леонидом всю жизнь. Она совсем не улыбалась, а он не спрашивал ее почему.

Как и все прошлые мужчины Ангелины, идущие к смерти, он был невероятно одарен любовными талантами. Но, любя ее долго и нежно, Леонид всегда отсутствовал, то ли сердцем, то ли душой…

Она знала, что Леонид обязательно умрет, а потому ничего от него не просила, лишь отдавала сама…

Как-то он сказал, что у него была жена. Сказал случайно, равнодушно сообщив, что умерла она от сложных родов…

Не жалела его, а он и не нуждался…

А потом как-то ночью, в январскую стужу, к ним в дверь позвонили.

– Кто? – поинтересовалась Ангелина.

– Откройте, ФСБ! – крикнули из-за двери.

Лебеда обернулась и увидела, как в распахнутое окно вылетает он.

Сказалась старая выучка.

Ангелина бросилась к кровати на колени, нагнулась под матрас и выудила из-под него футляр. Снарядила она арбалет в три движения. Натянула тетиву…

В этот момент дверь снесли с петель, и в квартиру ворвался полковник Рыков со товарищи.

– Ушел, ты, мать твою! – в сердцах прокричал он.

– Вижу его, – сообщила Лебеда, вкладывая стрелу.

– Где? – напрягся Рыков, моментом выхвативший из кобуры пистолет.

– Улетает, – произнесла странное Ангелина, приложив глаз к оптическому прицелу.

Они выстрелили одновременно. Она из арбалета, Рыков выпустил пулю.

Сначала пуля пробила горло Леонида, а уж затем его догнала стрела, войдя вслед за свинцом в пулевой канал.

– Есть! – сказали стрелки одновременно.

Он умер почти мгновенно, на высоте двенадцати метров от земли. Лишь хмыкнул да утопил в наполненном кровью горле слово – «мама»…

Они стояли над телом поверженного. Два удовлетворенных солдата. Рыков был доволен отмщением за убитого Дронина. Она была удовлетворена выстрелом…

В две тысячи седьмом году в пространстве Москвы произошли тонкие вибрации, и в фундаменте гостиницы «Пекин» образовалась трещина.

В две тысячи восемнадцатом году российский ученый Утякин Михаил Валерианович получил Нобелевскую премию по медицине за фундаментальные открытия в области предотвращения человеческого старения. Его, трясущегося и полуслепого, вывезли к шведскому монарху в инвалидном кресле…

Выдающемуся ученому аплодировали стоя…

В две тысячи сорок восьмом году некоего Северцева Константина, говорили, что внука какого-то известного уголовника середины прошлого века, в возрасте сорока трех лет осудили за ряд разбойных нападений на инкассаторов и приговорили к пожизненному заключению. Двоих сотрудников спецслужб майора Берегиводу и майора Рыкова, династийных офицеров, отличившихся при раскрытии почти мистического дела, наградили правительственными наградами.

Неподалеку от тюрьмы, где содержали бандита Северцева, в маленькой черной деревушке, в заброшенном доме, поселилась пожилая женщина с редкой фамилией Лебеда…

Все было, и ничего не было. Не было разума, не было чувства. Было что-то другое… Все мироздание пульсировало, как сердце человеческого зародыша на двадцать шестой день…

г. Истра, 2006 год

Content

Дмитрий Липскеров
Леонид обязательно умрет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14