Лариса Райт

Велуня

© Ройтбурд Л., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

В детстве ее называли по-разному. Верой всегда звала бабушка. Она была важной и строгой дамой, курила папиросы и красила губы ярко-красной помадой. Папа над ней посмеивался и тайно окрестил тещу «Дьяволом революции». Сам он называл дочку Верочкой. Мужчина вообще не признавал пафоса и сдержанности в общении с детьми. И когда бабушка ровным размеренным тоном произносила веское Вера, тут же приподнимал брови и корчил смешную рожицу, отчего дочери хотелось смеяться, а не втягивать голову в плечи, как это обычно бывало при общении с бабушкой.

Подружки в школе звали Верусей – она была доброй, мягкой, покладистой, говорила тихим, вкрадчивым голосом, и даже в ее имени хотелось слышать нежность и теплоту. Учителя заглядывали в журнал и, поразмыслив минуту-другую, вздыхали: «Сазонова» – у них, в отличие от девочек, не было причин радоваться существованию этой девочки.

– Ни рыба ни мясо, – говорил классный руководитель – историк. Девочка путала даты и упорно не хотела замечать никакой разницы между Куликовской и Бородинской битвами.

– Посредственно, весьма, – хмурился математик. У доски ученица плыла и тонула в дебрях уравнений, теорем, слагаемых и множителей.

– Вопиющая безграмотность и никакой аккуратности! – хваталась за голову русичка. Девочка делала по три ошибки в каждом слове и сажала по несколько клякс на тетрадной странице.

– Полное отсутствие всякого присутствия, – объявляла учитель рисования, когда вместо яблока на натюрморте расползалось нечто неопределенное, напоминающее то ли грушу, то ли огромный лимон.

В том же духе высказывались биолог, физик и трудовик.

Она не разбиралась ни в соцветиях, ни в оптике, ни в устройстве швейной машинки.

И только голос учителя музыки выбивался из стройного хора.

– Талант. Настоящий! – охала та и отправлялась к девочке домой разговаривать о том, что талант надо развивать.

– Певичку из Веры хотите сделать? – щурила глаза бабушка и затягивалась папиросой, выдыхая едкий дым прямо в лицо гостье. – Не позволю!

– Инструмент, наверное, дорогое удовольствие, – вздыхал папа. – Мы сейчас не осилим. Простишь, Верочка?

Девочка согласно кивала. Петь любила, но профессиональных занятий побаивалась (а ну как и там всех разочарует и заставит хвататься за голову и сердце из-за своей никчемности и бестолковости). Да и потом, когда заниматься? Папа весь день на работе, бабушка то на кухне, то на очередном партийном съезде, мама третий год лежит после родов (что-то там стряслось ужасное с позвоночником. Название длинное, специальное. Девочка, конечно, не помнит, да и зачем? Главное – результат, а как он там называется по-научному, мамин паралич – не все ли равно?). Она лежит и раздает с кровати поручения, а за близнецами (братишкой и сестренкой) глаз да глаз нужен.

– Веруня, возьми это! Веруня, подай то! Веруня, сходи туда! Принеси! Убери! Положи!

А еще и маму надо накормить, обтереть, переодеть и поговорить обязательно. Иначе снова впадет в депрессию, будет лежать целыми днями и смотреть в потолок, а Веруня без четкого руководства как без рук. У нее тогда работа застопорится и будет буксовать. Посуда останется немытой, вещи – раскиданными, а близнецы – нечесаными.

В общем, работы хватает, дел невпроворот. Она их и делает. Ей не тяжело. Правда, посуду бьет часто и одежду малышам заляпывает. Такая вот неаккуратная. Бабушка качает головой, кривит пурпурные губы и вздыхает:

– Ох, Вера, Вера.

Папа приходит и кидается на подмогу, оттесняет дочку:

– Иди-ка, Верочка, погуляй. Погода на дворе какая!

А там, кроме погоды и подружек, скачущих через скакалку, злые мальчишки, что, завидев девочку, станут свистеть, улюлюкать и громко орать обидные кричалки:

– Верка, Верка – в попе грелка.

Или еще хуже:

– Сазонова Верка – корова Сопелка.

Сопелка – потому что у нее аденоиды. Нос вечно сопливый, забитый и хлюпающий, и она им громко и натужно сопит. А корова – потому что девочка полная. А как иначе, если вместо еды – сплошные перекусы. Бабушка кашеварит, конечно, но пока всех накормишь-напоишь, самой о себе заботиться охота пропадет. Кусок хлеба в рот засунешь, яблоком похрустишь – да и ладно. А за куском хлеба тянется баранка, за ней – пряничек, а потом и сухарики на закуску. Как тут похудеешь? Да она и не старается. Даже наоборот. Худеть нельзя. Ей сила нужна и мощь. Будет тощей – не сможет ни маму ворочать, ни ребятню таскать.

Ребятня, кстати, получилась славной. В меру хулиганистая, в меру послушная. Бывает, нашкодят, нашалят, а потом встанут перед старшей сестрой (Пашка глазки в пол, Машка с ноги на ногу мнется) и тянут дружно:

– Плости, Велуня.

Иногда уставала, сердилась, говорила:

– Все, команда. Тишина на корабле. Мне уроки надо делать.

Близнецы хоть и маленькие, но понятливые. В уголок отойдут, шушукаются, сидят смирно. Пять минут. А потом снова-здорово:

– Велуня, поиглай, почитай, ласскази!

Какая тут алгебра? Да и музыка? Разве что в виде колыбельных.

– Баю, баюшки, баю, – выводила протяжным сопрано. Папа улыбался, мама смотрела в потолок, бабушка уходила дымить на лестницу, Пашка и Машка закрывали глаза и шептали из-под старых лоскутных одеял:

– Спокойной ночи, Велуня.

В июне сорок первого близнецам исполнилось три. Они здорово выросли и начали выговаривать звук «р», но старшая сестра так и осталась Велуней. Теперь она водила их в садик. Заплетала косы Маше, завязывала шнурки Паше и обоим нещадно высмаркивала носы, чтобы не сопели, как она. Велуне было тринадцать. Она мало изменилась. Вытянулась, конечно, но и округлилась не меньше. По двору не ходила, а шмыгала, в школе, скорее, отсутствовала, чем присутствовала, а дома пахала споро и весело, подпевая включенному на улице репродуктору. Посуду больше не била, вещей не пачкала, борщей не пересаливала. И даже в бабушкином безэмоциональном и сухом «Вера» появились казавшиеся нелепыми нотки уважения.

На фронт папа не ушел, а сбежал. Думал, даже в окопе лучше, чем в комнате, пропахшей лекарствами, слезами, унынием и лозунгами о победе коммунизма. Не знал, куда податься, да и побаивался. Теща все-таки не абы какая: вхожа в кабинеты и разные важные организации. У них, как известно, длинные руки и всевидящее око. Лучше не связываться. А тут такая удача – война. Уйдешь без всяких претензий, никто и слова худого не скажет. Не сказали. Ни тогда, ни потом. Так уж принято: о покойниках либо хорошо, либо ничего. Бабушка поджимала губы и помалкивала, а Велуня напоминала близнецам, каким папа был замечательным и как их любил. Они верили. Старшая сестра никогда не обманывала. Один только раз, когда обещала, что уедут из Ленинграда вместе. Так не специально. Девочка же не думала, что у ног устраивающей отъезд бабушки разорвется бомба, и надежда на всеобщее спасение будет похоронена вместе с ней. Обманула и во второй, когда сказала, что маму ночью эвакуировали вместе с другими тяжелобольными и они обязательно встретятся после войны. Мама умерла не от голода: перерезала вены вилкой. Днем услышала, что открыли Дорогу жизни, решила, что по ней дети смогут пройти только без нее, и освободила путь.

Велуне было пятнадцать. Ее приняли на оборонный завод, а близнецов забрали в эвакуацию, позволив укутать их посильнее и услышать на прощание такое сладкое и родное:

– Спокойной ночи, Велуня.

Спокойными ночи у нее не были до тех пор, пока не исполнилось восемнадцать и она не получила, наконец, разрешение забрать Пашку и Машку из детского дома.

– Дура! – говорила соседка по квартире. – Война закончилась вместе с мужиками. Ты хоть и некрасивая, но молодая, да еще с законными метрами. Хоть какой-нибудь жених, пусть плохонький, да найдется. А с таким довеском кому нужна?

Велуню подобные мысли не посещали. Заботило только одно: найти, забрать, обнять, привезти. Успокоилась, когда ее обвили детские ручонки, зашмыгали носами, завизжали в самое ухо:

– Велуня!

Хотя разве успокоишься? Теперь одеть, обуть, накормить. Ленинград на Москву поменяла: соседка с сестрой-москвичкой решила съехаться – у той тоже муж на фронте погиб: решили вместе детей воспитывать, а Велуня со своими в столицу отправилась. Там и подавно помощи ждать не от кого. Ни от соседей (у самих семеро по лавкам), ни от государства (ему надо себя восстанавливать, коммунизм строить, а не о Велуне с ее ребятней заботиться). Забрала с казенных харчей – вот и крутись. Крутилась. Хорошо, что машинка швейная осталась и сундук с бабушкиными вещами. Велуня в блокаду, как могла, держалась, чтобы его целиком не выпотрошить. Как знала – потом пригодится. Поначалу вещи перекраивала. Из совсем негодных шила фартучки и ухватки. Продавать не продавала, конечно. Раздавала по соседям. Кто картошечки отсыплет, кто соли, кто масла нальет. Тем и перебивались.

Потом легче стало: дворничиха тетя Клава в помощники взяла и на копеечку не скупилась. Шиковать, конечно, не шиковали – перезимовать бы, но возможность хоть изредка наесться досыта появилась. А через год и вовсе жизнь наладилась: устроилась Велуня на курсы вагоновожатых и спустя несколько месяцев водила трамвай. Домой после первой зарплаты не шла, а бежала: карманы грели капроновые ленты для Машки и настоящая рогатка для Пашки. Баловство, конечно, но на то они и дети, чтобы их баловать. А для себя ничего не купила – уже давно не ребенок.

Вслед за лентами купила Машке чулочки, а за чулочками новые, блестящие, пусть из искусственной, но все же кожи, туфельки. Та вертелась посреди комнаты, слушая восторги Велуни и строя страшные глазки Пашке, который обзывал ее «модницей». Модница очень себе нравилась и мечтала о зеркале. Его пришлось выкупить у съезжавших из соседнего подъезда жильцов. Выкупить, конечно, вместе со шкафом. Шкаф для старшей: в нем целая стопка рукавичек да фартучков. Теперь она их продает. Депо кишит одинокими женщинами, падкими на «уютную, дешевую прелесть». «Прелесть» хранилась в ящиках и присыпалась нафталином. Туда никто не лазил, кроме Велуни. Ящики для нее, а для Машки зеркало. Оно ей нужно. Девочка росла прехорошенькой – в маму. Коса густая, длинная, ноги до ушей, ресницы до бровей, на щеках ямочки, на губах улыбка. Разве можно такой без зеркала?

А Велуне зеркало ни к чему. Чего она не видела? Волос светлый, жиденький, глазки маленькие, ноги короткие, нос в конопушках, щеки в оспинках (ветрянкой от близнецов заразилась. Многое перетерпела, а чесотку не смогла). И все это богатство упаковано в одежду уже пятьдесят второго размера. Ей только двадцать, а незнакомые и сороковник дают. Лишний вес, конечно, никого не красит. А как избавишься? В трамвае сидишь, за машинкой сидишь, питаешься бутербродами. В депо, конечно, обед предусмотрен. Только она не ест – доплачивает за дополнительную порцию и домой носит. Она перебьется, а детям полный обед обеспечен.

– Вот вырастут, ускользнут, даже спасибо не скажут, чего делать станешь? – не успокаивалась соседка, глядя на вечно заспанную, неухоженную, но странным образом всем довольную Велуню.

– Случится – тогда и подумаю, – отвечала девушка.

Сейчас некогда думать ни на эту тему, ни на какую другую. Отработать бы смену и заступить на другую – домашнюю. А там постирать, приготовить, уроки проверить (для значительности, конечно. Что она понимает в этих уроках?), манжеты Машке отутюжить, пришить, заплатки Пашке поставить, по душам поговорить.

– Свою жизнь устраивать надо, – советовали женщины в депо.

Велуня только отмахивалась. Жизнь казалась устроенной замечательно. Все сыты, живут дружно. Что еще надо? Разве это не ее жизнь? А тогда чья же?

– Это сейчас так думаешь, – не сдавались товарки, – когда тебе двадцать. А тридцать стукнет, по-другому запоешь. Птенцы к тому времени оперятся, вылетят из клетки, станут своих делать – одна останешься, будешь локти кусать.

Первой улетела Машка. Недалеко, правда, в соседний подъезд. Мальчик попался приличный: работящий, непьющий, звезд с неба не хватающий, но и не бесталанный: играл на гитаре и пел песни, выжигая в девичьих грудках дыру вожделенным взглядом. От этого взгляда (не в прямом, естественно, смысле) девушка очень скоро сделалась беременной. Она плакала, прощалась с жизнью и требовала от Велуни «что-нибудь придумать». А та долго не думала: справила свадьбу (не шикарную, конечно, но и не стыдную: со своими огурчиками и помидорчиками, салатами, холодцом и песнями до утра). Пели на пару с шурином, и весь двор умилялся, какой у нее зычный красивый голос.

– Тебе бы учиться, – говорила Машкина свекровь.

– Зачем? – изумлялась Велуня. – Певичкой становиться?

– Отчего же певичкой? Певицей.

– Не-е-ет, лучше трамвай катать буду.

Катала. Из буфета теперь таскала тройную порцию обедов: одну для Пашки, две для Машки. Та, по разумению Велуни, обязана есть за двоих. Старшая сестра теперь заступила на третью смену: после трамвая и дома бежала к младшей. И там по новой стирать, готовить, убирать. Свекры съехали то ли к его матери, то ли к ее. Сказали, что освобождают молодым жилплощадь. О чем только думали? За жилплощадью ведь смотреть надо. А куда Машке смотреть с пузом-то? Еще ведь ямочки на щеках, ноги до ушей и самомнения целый вагон. Как с этим самомнением хозяйство вести? Нет, она не для хозяйства. Для хозяйства Велуня.

Чем и занималась, а Машка вяло ковырялась в тарелке и сообщала, что «суп слишком жирный, котлета слишком сухая, а кисель слишком густой и вообще аппетит что-то пропал». Велуня гладила густые волосы сестренки и сокрушалась:

– Бедная ты моя девочка!

Девочка родила девочку Соню. Несмотря на имя, та спала плохо. То болел животик, то резались зубы, то стояла плохая погода, то ребенку просто хотелось поорать. Молодой муж постоянно искал причину удалиться из дома. Машка ревела белугой, обнаруживая очередную только ей заметную складочку на упругом, вовсе не испорченном беременностью животе, дочь заходилась плачем в люльке, обижаясь на непутевую мать и на весь мир. Велуня переехала к ним. В список каждодневных дел добавилось обязательное кипячение пеленок и бутылок, прогулка с младенцем – Машка еще не оправилась после родов и хотелось полежать, – его купание, пеленание, агуканье и пение потешек.

– Вот, – хвасталась теткам в депо, – одна не осталась. Не бросили меня – стало быть, нужна.

Те крутили пальцем у виска и вздыхали:

– Сделала из себя тяжеловоза. Годков-то всего ничего, умишка и того меньше, а работы столько взвалила, что и взводу солдат не переделать.

– Какая работа? – смеялась Велуня. – Сонечку растить? Это же радость.

– Своих бы растила, – пеняли женщины.

– А девчушка чья? – Маленькие глазки от изумления делались большими. – Разве не моя?

Языки замолкали. Что с ней – блаженной – спорить. Хочет надрываться – пускай. Только ведь надорвется.

А та надрываться и не думала. Некогда было. Двигатель в ней работал бесперебойно и беспрерывно. Боялась, остановится на секунду и уже не заведется, не включится. А столько еще надо было сделать, за стольким уследить.

За Пашкой, например. Он, в отличие от сестры, не был кисейной барышней и работы не боялся. Только никак не мог определиться, кем быть и что делать. То собирался на курсы машинистов, то хотел работать в милиции, то идти на завод. Наконец определился и уехал на комсомольскую стройку.

– Пропадет, – охала Велуня и ночами вязала носки из купленной втридорога ангоры, потом бежала за шоколадными конфетами и тушенкой, собирала посылку, а потом собирала рублики, чтобы эту посылку отправить Пашке на целину.

Вернулся тот не один – с Граней. Аграфена оказалась девицей ушлой и дальновидной. Хозяйство взяла на себя, сказав Велуне, что той и у Машки «делов» хватает. Так и сказала. Та сначала взгрустнула от говора, а потом на себя разозлилась: «Человек помочь хочет, а я…»

Помогала Граня настолько активно, что уже через пару месяцев предложила девушке переехать к Машке насовсем:

– Чего бегать туда-сюда. Тебе удобнее, да и нам, как говорится, есть где развернуться.

Девушка не стала думать, зачем и куда Гране надо было разворачиваться. Просто переехала, и все. А как иначе, если дети просят? Дети были счастливы. Все, кроме Машки. Муж, не хватающий с неба звезд, устал от вечного сопения за шкафом и снова начал пропадать неизвестно где. Та опять ревела, орала на Сонечку, Сонечка тоже плакала, Велуня расстраивалась. Детям надо было помочь, и немедленно.

Первый раз в жизни отправилась на поклон к начальству – выпросила комнату. Не комнату, конечно, – конуру. Пятый этаж без лифта. Шесть метров. Из мебели только кровать, табуретка, тумбочка и ветхий комодик. Больше ничего не влезает. Да и не надо. Она ведь и не жила там. Так, поспать приходила. С работы бежала то к Машке, то к Гране (у той тоже малыш родился: крепыш и бутуз Петруша).

– Выжили из собственной квартиры, – говорили за спиной.

Велуня мгновенно вспыхивала и отвечала обидчикам:

– Как вам не стыдно! Я сама ушла, по собственному желанию. Злые вы! – гневно отчитывала сочувствующих и не понимала жалостливых взглядов и сокрушенных слов:

– А ты добрая.

Чему сокрушаться? Разве можно доброту в укор ставить? Да и особенного в ней ничего нет – в ее доброте. Вот если бы о чужих детях так заботилась, о незнакомых людях пеклась, тогда да, тогда, наверное, и можно было бы искать в этом что-то удивительное. А так нет. Все обыденно, так, как должно быть. Как должно быть у всех. Как должно быть у каждого. Забота о своих родных в каждом движении, в каждой мысли, в каждом вздохе. У Пашки семья – им простор нужен. Маленький Петруша вот-вот поползет. А останься Велуня в квартире, пришлось бы угол выделять, шкафом комнату перегораживать: ну, куда это годится? Да и сама чем не выиграла? Так был бы угол, а теперь все-таки комнатушка. Казенная, конечно, но жить можно.

– Ох, и дурочка, – пеняла бывшая соседка Нинка. – Кто ж метрами разбрасывается? – Сама девушка занимала в коммуналке аж две отдельные комнаты. В одной доживали век свекровь со свекром (доживали потому, что Нинка, ни капли не стесняясь, любила порассуждать в их присутствии, как замечательно все переделает и переставит, когда «старичье, наконец, преставится»). Велуня стариков жалела. Всякий раз, появляясь в квартире, стучала в их обшарпанную дверь, заводила нехитрый разговор и так, между делом, выметала мусор, протирала окна, потом бежала на кухню, заваривала ароматный чай и, возвратившись с чайником, вытаскивала из авоськи кулек с домашними пирогами. Старики смущались, отнекивались, даже пускали слезу, а Велуня улыбалась и выговаривала строго:

– Ешьте, ешьте! Еще горяченькие. Моим троглодитам ни за что всей стряпни не одолеть. Какое счастье, что вы тут живете! Ну, что бы я без вас делала?!

И каждый раз после этих слов лица стариков светлели, слезы высыхали, а глаза начинали гореть тем особым сиянием жизни, которое появляется, когда понимаешь, что нужен кому-то.

– Спасибо, доченька! – говорили соседи, а Велуня смущалась:

– Ну, какая доченька? Я так, по-соседски. А доченька – это она, Нина.

Та набеги не одобряла:

– Балуешь их! Жалеешь!

– Жалею, – отзывалась Велуня. – Одиноко им.

– Ну да. В магазин вдвоем, во двор на скамейку вдвоем, на кухню вдвоем, к радиоприемнику тоже вдвоем. Одиноко? Это мне одиноко. Все одна: стираю, глажу, готовлю, за внуком их говно подтираю. Как же, одиноко им!

Велуня никогда не напоминала, что внук стариков приходится Нинке родным сынулей, вздыхала только и говорила:

– Бедная ты, бедная.

– Вот и я про то же, – меняла та гнев на милость.

Велуня качала головой и уходила. Некогда было лясы точить. У нее расписание: Машке белье погладить, Гране пеленки прокипятить, тесто поставить, кулебяк напечь, Пашке носки заштопать да брюки отпарить и на работу выходить в вечернюю смену. Поспеть бы все переделать, не оплошать бы.

Машка как-то оправилась. Устроила Сонечку в детский сад, сама устроилась кассиршей в универмаг. На ужин покупала котлеты в кулинарии, на завтрак, охая и причитая, варила горелую кашу. Жизнь наладилась. Велуня теперь могла приходить раз в неделю. Кое-что постирать, немножко погладить, чуть-чуть прибраться. А чаще зачем? Чаще не надо. Поговорить? А поговорить Машка и с мужем может. Да и с Сонечкой. А почему нет? Та лопочет без передышки – только держись. И поет складно Велунины потешки.

Граня тоже приноровилась к хозяйству. Все у нее было до того чистенько, до того складненько, что Велуня даже расстраивалась. Нет, ей всегда были рады: встречали как родную, наливали чай, угощали вареньем (сваренным Граниной мамой, от Велуниного отказывались, говорили смущенно: «Слишком сладкое»), а потом разговаривали. Вернее, перекидывались дежурными фразами: как здоровье, что на работе, – вот и весь разговор. О чем еще с девушкой болтать? В кино не ходит, о музеях не знает, книг не читает. Все некогда было, а теперь и привычки нет. Бывало, возьмет, полистает, да и отложит. Все ей как-то затейливо кажется, непонятно. В общем, нечего с ней обсуждать: самиздата боится, как огня, о поэтах Политеха знать ничего не хочет. Так что разговор всегда выходит короткий, а с ним и сам визит не затягивается. Велуню никто не гонит, но она и сама не задерживается. Сиднем сидеть не привыкла, а делать ничего не дают.

Она загрустила. Потом узнала, что Нинкин свекор попал в больницу. Сразу как-то оправилась, встрепенулась. Начала ездить навещать. Таскала через весь город тяжеленные сумки с провиантом: первое, второе и компот каждый день. А еще пирожки, сырнички, овощи и фрукты. Разве можно без витаминов? Два раза в неделю заезжала за женой старика и везла ее практически на себе на свидание к мужу. Пока те общались, успевала прибраться в нескольких палатах: кому постель поправит, за кем судно вынесет, кого просто по голове погладит.

– Дура ты, – говорила Нинка с какой-то вопросительной интонацией, будто окончательно не верила в свой вердикт и хотела распознать истинную цель этих телодвижений. Как-то сказала:

– Имей в виду: комната давно на меня оформлена, все схвачено.

– А я знаю, – пожала плечами Велуня. – При чем тут комната?

Комната, кстати, оказалась очень даже при том. Когда через два месяца мучений Нинкин свекор все же скончался, а через пару недель после умерла и свекровь, девушка, сияя золотыми зубами и едва сдерживая поросячий визг триумфатора, милостиво предложила:

– Забирай что хочешь. Стол только обеденный оставь и буфет. Ну и то, что в буфете, конечно. Хрусталем, уж извини, разбрасываться не буду.

– Что ты, Ниночка?! Какой стол? Какой буфет? Куда мне такое добро в мои хоромы? Туда даже мышь лишняя не проскользнет. Я, знаешь, возьму пару вещичек, тебе не нужных.

– Каких это? – Нинка хоть и сделала широкий жест, но упустить свое все же боялась.

Велуня достала из ящика фотоальбом. Там на черно-белых снимках старики были молоды и счастливы. Рядом с ними часто появлялся юный сын – очаровательный, полный сил мальчик, еще не попавший под влияние Нинки и алкоголя, еще любивший родителей и веривший в то, что все в его жизни будет хорошо. Нет ни стариков, ни мальчика: сгинул пару лет назад от белой горячки, оставив родителям память, а жене пузо и лишний повод крыть его трехэтажным матом. Свекровь часто листала альбом и не плакала, нет, – улыбалась мечтательно, будто рисуя в воображении совсем другую жизнь. И казалось Велуне, что, делай она так же, нехитрая стариковская иллюзия будет продолжаться. Еще забрала очки старика и губную помаду старушки.

– Слава богу! – даже обрадовалась Нинка. – Тронулся ледок-то. Давно тебе мазаться пора.

Та ничего не ответила. Собрала пожитки, пошла домой. Там аккуратно, почти любовно выложила добро на полку. С тех пор завела ритуал: ежевечерне медленно перелистывала страницы альбома, при этом ласково поглаживала дужку очков, вдыхала косметический запах помады. И казалось, что слышит знакомый голос:

– Это мы в тридцатом. Верно, Николенька? Только поженились. Какая же у меня тогда была прическа!

А он всегда отвечал:

– Она у тебя и сейчас прелестна, Танюша.

Так и сидели: Танюша, Николенька и Велуня. Каждый вечер. До сумерек. Потом девушка откладывала альбом и засыпала счастливая. Утром брела на работу, пахала в две смены. Больше-то делать нечего. А так лишние деньжата завелись: Пашке пиджак новый подарила, Машке сапожки справила, Гране – платьице, племяшкам – карандаши, Нинкиному мальцу – конфеты. О себе, конечно, забыла. А зачем ей карандаши?

– Бедолага, – жалели в депо. – Вроде молодая баба, а никому не нужна.

«Не нужна?» – испугалась та и через три месяца вышла замуж. Жалеть стали пуще прежнего. Выбрала хромого сапожника – вдовца с тремя малыми детьми. Все, ясное дело, понимали, что он женился не от хорошей жизни. А вот за каким лешим она за него пошла, оставалось для всех загадкой.

Вторую смену в депо пришлось отменить. Теперь от звонка до звонка пахала дома – в двухкомнатной квартирке в ближнем Подмосковье. Комнаты смежные, зато ванная огромная с настоящим котлом, в котором можно зараз нагреть столько воды, что и постирать, и помыть всех детишек, и кожу «дубовую» для сапожницких дел размягчить.

Не раз и не два «молодой муж» предлагал Велуне оставить депо. («Шутка ли, вставать в пять утра и ехать за тридевять земель, а там еще и водить трамвай несколько часов кряду».)

– О себе не думаешь, о людях подумай. Угробишь кого с недосыпа, что делать станем?

Но та лишь посмеивалась:

– Какой недосып, Митенька? О чем ты? Вот у Машунькиной Сонечки зубки резались, так я неделю глаз не смыкала – это да, недосып. А здесь что? Детки спокойные, никто ночью и не пикнет вовсе. Я и просыпаюсь сама до будильника и чувствую себя огурцом. Да и в трамвае-то всего ничего катаюсь. Еще и наработаться не успеваю, а уже домой пора.

– Дался тебе этот трамвай! – ворчал тот.

– А как без него? Были бы у нас мальчишки, а то ведь одни девочки.

– Какая разница?

– Так огромная, Митюш. Пацанам штаны с фуфайкой состряпал, и молодец. А девочкам и платьица, и юбочки, и сарафанчики, и туфельки. А еще заколочки, ленточки, шпильки. А постарше станут? Тут и сумочки, и косметика, и духи разные.

– А я не заработаю? – обижался он.

– Конечно, заработаешь, – торопилась Велуня успокоить задетое мужское достоинство. – Только вдвоем как-то сподручней.

– Один справлюсь, – стоял на своем сапожник, и тогда супруга накрывала его грубую, грязную, пропахшую кожей руку своей шершавой, мозолистой, крупной ладонью и говорила ласково, и заглядывала в глаза преданно:

– Митюш, ну, как ты не понимаешь? Как я могу трамвай бросить, если он мне столько счастья принес?

– Какое счастье туда-сюда ездить?

– Как какое? А ты? А девочки?

– Так ты об этом? – удивлялся муж и бухтел: – Нашла аргумент, – спорить, однако, заканчивал, и даже краснел немного от удовольствия, и улыбался с приятцей в свои седые усы. Что ж поделать, раз жена попалась такая романтичная?

Романтичным, правда, знакомство нельзя назвать даже с натяжкой. Поводом стал скандал, устроенный в трамвае кондуктором, которая требовала с Митяя оплатить проезд ребенка. Тот наотрез отказывался, утверждая, что девочке только шесть лет. Кондукторша не верила и кричала, что она «еще не ослепла и ребенку наверняка полные восемь». В конце концов, мужчина заорал в ответ, что «не обязан с собой документы носить, и если женщина не верит, то может идти по адресу, а его с ребенком пусть оставит в покое». Кондуктор возмущалась, Митяй свирепел, девочка плакала.

– Трамвай не тронется, пока не сойдете!

– И не подумаю. Мы еще не приехали.

– Убирайтесь из трамвая, вам говорят!

– Сама убирайся, дура безмозглая!

Трамвай стоял. Скандал разгорался. В перепалку вступили и пассажиры, разделившиеся на два лагеря:

– Чего к человеку привязались? С дитем ведь едет.

– А если с дитем, так нарушать можно? У меня внучок шестилетний в два раза меньше.

– Карапет он у вас какой-то.

– Да идите вы!

– Граждане, давайте-ка выведем его, а? Я на работу опаздываю.

– Ща! Выведешь! Накося! Выкуси!

– Папочка, папочка, давай выйдем, а?

– Устами младенца…

– Не надо никуда идти! Сиди, деточка! Хочешь конфетку? Ну, что вы к ним привязались, женщина? Убудет от вас, что ли?

– Не от меня, а от государства. Трамвай никуда не поедет, понятно?

Поехал. Скандалист с дочкой сошли у вокзала. Велуня спустилась перевести тяжелую стрелку и неожиданно почувствовала, как чьи-то сильные руки забирают у нее инструмент.

– Спасибо, – буркнул скандалист.

– И вам. – Велуня смотрела, как ловко он управляется с работой.

– Я ведь понимаю: не положено вам. – Мужчина вернул инструмент. Девушка могла уходить – ее ждали пассажиры. Но почему-то не торопилась, вздохнула:

– Не положено. Только дите ведь.

– И я о том же, – быстро и горячо заговорил мужчина. – Что она, виновата, что вымахала, как каланча. Иринке вон десять, а Аришка ее выше в свои шесть. Что ей теперь, ноги отрезать?

– У вас две дочки?

– Три.

– Повезло вашей жене.

– Повезло. Только она умерла.

– Ой! – Велуня прижала руки к большому, широкому рту.

– Да уж два года как. Не переживайте. Так что это мне повезло. Хозяюшек оставила. Эта вон, – мотнул головой на девочку, ковыряющую мыском ладного ботиночка асфальт, – мала еще, а старшие весь дом на себе тянут.

– Не дело это, – сказала девушка, словно забывшая и о трамвае, и о людях, и о том, что сама ребенком тянула на себе и дом, и двоих детей.

– Дело не дело, а по-другому никак. Да и потом, справляются. Не верите – приезжайте, посмотрите.

– Ладно, – кивнула головой Велуня и, опустив плечи, поплелась к трамваю.

– Погодите! Вы же адрес не спросили.

– Какой?

– Куда ехать-то?

– И куда?

В первый же выходной сидела в электричке и ехала по указанному адресу. Съездила раза три-четыре, а потом и осталась. Девчонки у Митяя оказались добрые, послушные, сердечные. Ее приняли сразу. Мамой, правда, только младшая стала звать, но девушку это не расстраивало. Главное – хорошее отношение, а как там оно обозначено, не все ли равно? В общем, с девочками сдружилась. Заботилась о них и словом, и делом, да и о Митяе не забывала. Жили так складно, что, в конце концов, стали подумывать и о прибавлении. Велуня однажды попробовала, но выкинула на третьем месяце. Девчонки плакали, Митяй неделю ходил чернее тучи, и она решила остановиться.

– Трое – уже немало, – сказала, и спорить никто не стал. Митяй только погладил по пустому чреву, сказал с горечью:

– Тебе своего бы.

– И эти, чай, не чужие. А Машка с Пашкой? А Граня? А Сонечка и Петруша? На мой век хватит.

Хватало. В депо на работу моталась на самом деле лишь для того, чтобы иметь повод лишний раз навещать москвичей. Возила теперь не только пироги, но и огурцы-помидоры (квартира Митяя была в доме с палисадником) с собственного огорода. Надолго не задерживалась: Машку с мужем иногда отпускала в театр или на танцульки, Гране помогала налепить любимые Пашкины вареники да залатать Петруше брюки. На выходные звала всех к себе.

Приезжали. В такие дни поднималась до рассвета: ставила тесто, бежала на рынок, волокла полные сумки снеди, рубила салаты, запекала парное, душистое мясо, лепила овальные ладные пирожки. Машке с капустой, Пашке с мясцом, Иринке с яичком, Аринке с картошечкой, Полинке (старшей) с курагой, а малышам с повидлом. Не успеет оглянуться, уже пожаловали гости. И бегала, приносила, подавала, подкладывала, иногда пыталась уловить нить разговора, спрашивала о чем-то, но, не слушая ответа, снова уносилась на кухню, чтобы подрезать хлебушка, остудить холодец или нагреть чаек.

Засиживались допоздна. Пашка с Машкиным мужем Сашкой жарко спорили с Митяем о политике, ругали (о, ужас!) партию и рассказывали жуткие анекдоты, за которые, честно говоря, могли бы и отправить куда подальше. Хозяин дома делал страшные глаза, посмеивался, а потом крякал и говорил серьезно, показывая на мечущуюся Велуню:

– Если бы не она и, между прочим, не партия, что создала все условия, у вас бы и не было ничего, и самих вас тоже не было бы.

– Это почему же? – лезла на рожон Машка.

– Сдохли бы в Ленинграде. – Митяй не любил сантиментов.

Та поджимала губы, говорила:

– Поздно уже. Ехать надо.

– Машуль, – Велуня ласково обнимала сестру за плечи, – споешь?

И Машка сразу таяла, расплывалась в мечтательной улыбке и заводила:

– «Я ехала домой…»

– «…Двурогая луна», – вторила Полинка.

И вот уже шесть женских душ проникновенным хором выводили мелодию старого романса.

Потом, наконец, собирались. Летом выходили во двор, дружно и весело провожали москвичей до станции. Зимой долго прощались в прихожей с бесконечными: «А помнишь», «Кстати» или «Ой! Ой! Чуть не забыла». Уезжали нехотя, уже настраиваясь на новую встречу. Все наперебой лезли к Велуне целоваться и обнимали ее, и благодарили, и про «дом – полная чаша» не забывали.

За гостями захлопывалась дверь, и хозяйка кидалась убирать. Девчонки помогали, Митяй курил в окно вонючие папиросы и говорил, будто вслед москвичам:

– Эх, дурачье!

– Дурачье, – машинально поддакивала Велуня и, намыливая очередную тарелку, заводила новый романс. Дочки вторили.

Через час, все перемыв и расставив, хор распадался. Полинка забиралась в кровать с книжкой, Иринка – с ручкой и дневником (Митяй ворчал на нее: «Мала еще для автобиографий»), Аринка хваталась за Велунину руку. Та садилась на край кроватки и тихонько рассказывала сказку, только придуманную, непременно о маленькой прекрасной принцессе, у которой в жизни все обязательно будет прекрасно. Аринка засыпала счастливая. Митяй подходил к жене, обнимал за плечи, целовал в затылок, говорил:

– Умаялась, бедная.

– Я? – Велуня оборачивалась в изумлении. – Что ты, Митюш?! Я счастливая. Самая счастливая.

– Самая-самая? – щурил глаза Митяй.

– Ну, почти, – краснела Велуня. – Вот если еще десять минуток стариковский альбом погляжу, так точно самой счастливой стану.

Так и жили. Дети росли – взрослые старились. У Велуни скакало давление и болели ноги. Из депо, конечно, ушла. В Москву ездить перестала. А куда? Пашка от Грани ушел к молодухе. Граня с Петрушей уехали к родителям в Смоленск. Только и общались, что по почте. Граня потом замуж вышла, дочку родила. Петруша нового мужа отцом называть стал. А Пашке все нипочем: у него все новое – жена, сын, квартира, машина. Жена от Велуниных пирогов нос воротит – боится поправиться. И Пашке есть не велит. Да и приезжают теперь редко. «Уж лучше в театр сходить, чем за столом брюки протирать», – говорит Пашка словами новой супруги, а Велуня только вздыхает, ничего не говорит. А зачем? Ночная кукушка…

У Машки тоже своя жизнь завертелась. Слава богу, ума хватало с мужем не расходиться. Да и куда идти? Всю жизнь мужняя жена. Делать ничего не умеет и не очень хочет. А муж как-то выправился: и мозги заработали, и на службе дело пошло. И машину со временем купил, и дачу отгрохал. На эту дачу (дом с отоплением, газом и французскими светильниками) Машка и съехала несколько лет назад. Во-первых, она там живет с внуком, пока дочь с мужем учатся («Родили студентами, а Машка расплачивается»), а во-вторых, не волнуется, почему любимый муж возвращается поздно, пахнет чужими духами и прячет глаза. С Велуней, конечно, общалась, но только по телефону. Та звала:

– Приезжайте.

Машка говорила всегда одно и то же:

– Уж лучше вы к нам.

И была права. У Велуни все та же двушка, в которой плюнуть негде, даже в ванной – там теперь все время сушились пеленки Полинкиных близнецов. А у Машки простор – сорок соток, – потеряться можно при желании. Только Велуне теряться не хочется. Ей бы найтись. Она бы к Машке поехала, только хозяйство ведь не оставишь. Полинка с детишками совсем с лица спала, ей без Велуни как без рук. Иринка тоже на сносях. Вот-вот дочку родит. Она, правда, в соседний дом переехала, но без Велуниной помощи все одно не обойдется. Да и Аринка со своей первой неразделенной любовью требует внимания. Так и крутится между ними, как белка в колесе, а еще ведь и Митяю надо и сготовить, и судно поднести, и пролежни протереть, и простыни поменять. Больному человеку-то на грязных негоже лежать. А болел муж уже третий год. Соседи советовали его в интернат отправить:

– Все одно не оправится.

– Вас бы в интернат, – откликалась Велуня.

– В какой? Это для кого же, интересно? Мы вроде на здоровье не жалуемся.

– Для душевнобольных.

Шли годы. Ей исполнилось пятьдесят семь. Жизнь по-прежнему подчинялась строгому расписанию. В понедельник с утра катила в Москву к Полинке. Впрочем, и во вторник тоже, и в среду. По будням. Прибиралась в квартире и варила суп. Мальчишки из школы придут – будет что кушать. Супчик каждый день свеженький, а еще зразы, биточки или, на крайний случай, котлетки. Самой Полинке не до этого. Они с мужем ученые – ищут лекарство от рака. И как только у них с Митяем такая умная Полинка получилась? Бывает же.

Иринка тоже работала: заведовала каким-то складом. Велуне было интересно каким, но посмотреть не могла. Девушка переехала в Саратов. Познакомилась с мужчиной в санатории, куда ездила лечить дочку от постоянных бронхитов. Вернулась, вещи в чемодан покидала, махнула мужу рукой, и поминай как звали. Велуня потом два месяца несчастного в чувство приводила. Привела. Отстирала, отутюжила. Расправил голубь плечи и орлом полетел дальше. Прочь, прочь из Велуниной жизни.

Но ее жизнь и без него полная. Аринка, наконец, замуж вышла. Молодые живут с ними, ребеночка родили – Алешеньку. Хороший мальчик, спокойный. Дочь с мужем на работу, а Велуня ухаживает за старым и малым. Митяю – судно, Алешу – на горшок. Потом обоих покормит, оденет, Алешу к мужу поднесет, скажет:

– Помаши дедушке ручкой.

И поведет внука в детский сад, а сама на станцию к Полинке. Из Москвы вернется, и бегом назад – в садик. Из садика идут – гуляют. Гуляючи и в магазин заглянут, и на рынок. А домой вернутся – пойдет дым коромыслом, чтобы к ужину и закусочка, и горяченькое, и пирожки. Аринка с работы придет, на диване вытянется:

– Устала.

Алешенька книжку в руки потычет – она отмахнется, так он к бабушке:

– Почитай!

А Велуня только рада. Ее дело – служить. Ей не до отдыха. Успеет еще полежать – вся ночь впереди. Жаль, конечно, теперь на сон больше времени требуется. Сейчас уже, когда в Москву едет, не может пораньше вскочить с постели, чтобы полы протереть да пыль смахнуть. Ноги уже не те, да и руки шалить начинают. А еще боится: скакнет давление, и придется дома отлеживаться. Близнецы тогда голодными останутся. Да и Митяю в таком состоянии ничем не поможет, и за Алешей недоглядит. Так что с давлением шутить нельзя, следить надо. И следила. Чаи заваривала травяные, делала дыхательные упражнения и даже зарядку, что показывали по телевизору. Она махала руками, а муж наблюдал с кровати живыми глазами и улыбался. Велуня приседала и спрашивала:

– А я еще ничего, а?

И тот с трудом поднимет вверх дрожащий большой палец правой руки и не сможет смахнуть бегущую по щеке скупую слезу.

– Ну, что ты, право, Митюша? Все в порядке. Ты у меня еще бегать будешь, родной!

Он умер за несколько месяцев до ее юбилея. Умер тихо, спокойно, во сне, словно извиняясь таким уходом перед супругой за годы заботы и внимания.

– Отмучился, – даже радовались на похоронах добрые знакомые и Велуне сообщали с сочувственной улыбкой: – И ты отмучилась. Отдохнешь теперь.

Той смысл слов был не понятен. Она горько плакала и повторяла:

– Даже не попрощался. Даже не попрощался.

Заботы о внуке волей-неволей быстро вернули пожилой женщине присутствие духа. Снова убирала, кашеварила и мельтешила с тряпкой по углам квартиры. Аринка вздыхала, ее муж кривился. Велуня сокрушалась: «Устают, бедные». В последнее время «бедные» запирались в ванной и долго шушукались, не докладывая о чем.

– Мам, – наконец решилась Аринка, – может, организуем тебе юбилей?

– Ой! – Та схватилась за пунцовые щеки. – Так вы это… вы об этом… так долго? Все советовались, да? Совещались?

– Ну, не совсем, – начала было дочь, но осеклась. – Так что насчет юбилея? Организуем ресторан, позовем всех. Наши рады будут увидеться. Только Граню, наверное, позвать не получится, если Пашка будет.

Велуня согласно кивнула:

– Граню не надо, а Петрушу обязательно. Это, между прочим, мой племянник родной.

– Конечно, конечно. В общем, поездим, выберем ресторан.

– Никаких ресторанов!

Переубедить оказалось невозможным. Праздник без генеральной уборки, подъема ни свет ни заря и работы без конца и без края казался неудачной пародией на настоящее торжество. Нет, все должно быть так, как положено. И с тряпкой по квартире, и с сумкой на колесиках на рынок, и дым коромыслом на кухне, и запах румяных пирогов по всему подъезду. Аринка спорила, но как-то вяло. Муж тещу во всем поддержал. Велуня слышала потом, как он шептал жене: «Сэкономим». Но не обиделась. А на что? Ведь дело человек говорит.

За столом собрались все родные. Велуня иногда, между перебежками из комнаты в кухню, присаживалась на почетное место во главу стола и жадно ловила новости. Иринка хвасталась цветущей на участке вишней и грозилась прислать всем по пять банок варенья. «Умница, дочка. Умеет хозяйство вести». Полинка восторгалась близнецами, которые выигрывали олимпиаду за олимпиадой и намеревались поступить в МГУ без экзаменов и репетиторов. «Полинка – великолепная мать. Знает, как из детей людей сделать». Машка с неохотой сообщила о том, что Сонечка снова беременна и поэтому не смогла приехать.

– Скоро рожать уже.

– А сидеть кто будет? Няню возьмут? – Пашкина новая (уже столько лет прошло, а Велуня все ее новой зовет, никак о Гране не позабудет) спрашивает, конечно, с завистью. Ей никто нянь не нанимал.

– Зачем? – Машка передергивает плечом. От этого жеста у Велуни по телу разливается тепло: оказывается, невестку тоже не жалует. – Сама посижу. Делать-то мне особо нечего.

– Нечего? А фитнес? А внешний вид? По-моему, тебе не мешало бы пройтись по салонам. – «Ну, вот за что ее – змеюку – любить?»

– Ходила уже. Надоело.

– Надоело? – Глаза новой полны изумления. Зато Пашка победно усмехается. «Видно, женушка всю плешь проела барскими запросами. Кстати, про плешь – это не для красного словца, это очевидно: совсем лысый. Да и неудивительно, давно не мальчик: за шестьдесят перевалило. А Машка, между прочим, неплохо выглядит. Свежий воздух, наверное».

И будто в подтверждение мыслям:

– От жизни на природе куда больше пользы, чем от мезотерапии с пилатесом.

Про «мезо с латексом» Велуня не поняла, но с природой в душе согласилась. А Машка продолжала:

– Да и внукам на даче раздолье. Целыми днями на улице закаляются и не болеют вовсе.

– Тяжело одной. – Невестка все не может успокоиться, подзуживает. «И дернул черт Пашку с молодухой связаться. Все ей не так, все не этак. Везде нос сует, везде воду мутить жаждет. Просто в каждой бочке затычка». Но Машка неожиданно соглашается:

– Тяжело.

Велуня, как раз подскочившая для очередного набега на кухню, замирает на секунду, а потом начинает щебетать с почти нескрываемым восторгом:

– Тяжело? Машенька, родная, что же ты раньше молчала, а? Я тут штаны просиживаю, бездельем маюсь, а ты загибаешься. Здесь-то работы нет никакой. Пыль смахнуть да ужин сготовить. Могут и без меня обойтись. Лешка вон какой большой уже, ему бабка уже не в помощь, а в тягость только, верно?

– Мам! – Аринка почему-то краснеет. – Ну, что ты выдумываешь?

– Почему выдумываю? Ничего не выдумываю. И потом, я не обижаюсь. Это естественно. Молодым со стариками скучно. Лешеньке, наверное, и музыку хочется громко послушать, и компанию привести, а может, и девушку даже, а дома бабка сиднем сидит. В общем, решено: еду к Машке.

– Велунечка, – Машка замялась, – ты не волнуйся, мне вовсе не так тяжело, как ты думаешь. Ты, конечно, можешь приехать погостить. Я всегда рада, но работать не позволю. Хватит. Наработалась уже за десятерых. Если невмоготу станет, Сашка няню обеспечит.

– Бабка все одно лучше любой няни, – заупрямилась та, поджав губы, что случалось крайне редко.

– Правильно. Только, знаешь, у нас ведь сейчас и расположиться негде с комфортом. В половине дома Сашка ремонт затеял – все вверх дном. И краской пахнет.

– Краской? – изумилась Велуня. – А как же дети?

– В том-то и дело, что пока мы в Москве живем друг у друга на голове. Так что спешить с помощью не надо, ладно? – И вымученно улыбнулась.

– Ладно, – согласилась Велуня, глядя на Машку с подозрением, но та стойко выдержала взгляд.

Пришлось. Уж очень не хотелось докладывать на всеобщем собрании, что ее любимый муж потерял всякий стыд и вовсе отказался от какой-либо конспирации. Ремонтом никаким не занимается, а просто поделил дом пополам. На одной половине Машка с домашними хлопотами, а на другой – он с любовницей. Точнее, с любовницами. Пока, к счастью, меняет их раз в три месяца. А не приведи господь найдется какая понапористей, возьмет мужика в оборот и даст Машке пинка под зад. А вы говорите: «Салоны. Маникюры». Какие тут маникюры, последние бы душевные силы не расплескать. Но она держится. Во-первых, хлопочет в заботах с утра до вечера – отвлекается. Во-вторых, экономит. Деньгами, что Сашка выделяет, не бросается. Тратит чуть-чуть, а остаток в кубышку складывает и очень гордится собой, считает, что зарабатывает, словно на службу ходит. В общем, наблюдать за такой жизнью ни к чему. Вот захочет Велуня дня на три в гости пожаловать – это ради бога. Три дня Сашка продержится: сыграет семейную идиллию. А дольше? Дольше и самой не справиться. Нервы-то не железные.

Хозяйка отправилась на кухню ставить чайник, вызвала Иринку с собой:

– Про варенье правду сказала?

– А то! – Лицо Иринки засияло гордостью.

– Давай на лето приеду, помогу накрутить банок. Поди, не одна у вас вишня растет.

– Не одна. – Тон у дочери стал озадаченным, лицо помрачнело. – У меня и яблоки, и груши, и сливы. Смородины восемь кустов, малинник большой, клубники четыре грядки. А еще четыре парника. Там и огурцы, и помидоры, и перец. Ну и кабачки, конечно, свои, и капустка, и картошечка.

Велуня только что руки не потирала от удовольствия.

– Только у нас ведь еще и Дружок, – закончила Иринка с сожалением.

– Дружок? – не поняла женщина.

– Собака. Помнишь, я все просила, когда с братиком не вышло, собаку завести? Ты тогда сжалилась: принесла котенка и сама же чуть не задохнулась. Отдать пришлось.

– Помню. – От воспоминания об этом случае Велуня снова почувствовала ком в горле, дыхание стало сдавленным, и она даже расстегнула верхнюю пуговку воротника белоснежной манишки. Отпустило.

– Так что нельзя ко мне. Я же не могу собаку из дома выгнать.

– Не можешь, – согласилась Велуня. – А вдруг не будет этой, как ее…

– Аллергии.

– Ну, да.

– А вдруг будет? – Иринка смотрела с искренним сожалением.

Велуня была разочарована до слез: мысленно уже вскапывала грядки, полола сорняки, сажала, сеяла, удобряла, собирала, солила, мариновала, прокручивала и так далее, и так далее. И все не покладая рук, не разгибая спины. И вдруг опять красный свет. И зеленого никогда не будет. Не выгонять же собаку. Нет, это никак нельзя. Животных обижать не станет.

– Ладно. – Водрузила на поднос последнюю чашку. – Неси. Дружок так Дружок. Симпатичная хоть животинка?

– Красавец. – Та вышла из кухни, слегка покачиваясь. Но не под тяжестью подноса, а под гнетом собственной лжи. Дружок действительно был, но умер пять лет назад. С тех пор собаку не заводили, вместо нее, как она говорила узкому кругу подруг, завели свекровь. Иринка не имела ничего против свекровей вообще. Ее первая, например, была замечательной женщиной, и если бы можно было, сбегая от мужа, прихватить его маму с собой, так бы и сделала. Но вот вторая… Была сущим зверем, изводившим и сноху, и внуков, и собственного сына. И незачем Велуне это видеть. И ни к чему знать.

Та вернулась в комнату. Хотела было затянуть по привычке: «Я ехала домой…», но Полинка с Аринкой что-то живо обсуждали, и прерывать их было неудобно. Велуня прислушалась.

– И как ты решилась? – взволнованно спрашивала Аринка сестру, делая большие глаза. – Столько сил отдала работе, а теперь…

– Ой, не сыпь соль на рану. Сама переживаю, но что поделать?

– Уходишь с работы? – Глаза Велуни заблестели счастливым блеском. Наконец-то и Полинка поняла, что дети, семья гораздо важнее мышей и научных опытов.

– Я? С работы? – Та рассмеялась, а вслед за ней и вся родня залилась смехом. – Ну, Велуня, ну, уморила. – Полинка вытирала слезы. – Как я могу с работы уйти, если вот-вот открою новый препарат. Да меня только за подобные мысли сразу можно расстрелять за отсутствие всякой сознательности перед человечеством.

– Да? – Велуня нахмурилась. – И о чем вы тогда шушукаетесь, такие сознательные?

– Мам, – та смутилась. Велуня побледнела. Полинка назвала ее матерью вперые, и означало это только одно: сказать собиралась нечто действительно важное: – Я хотела как-то с глазу на глаз, но раз уж так вышло…

– Не томи душу!

– Мы уезжаем.

– Кто это «мы»? – Она воинственно подбоченилась, не сразу оценив масштабы бедствия.

– Я, муж, дети.

Супруг улыбался, близнецы согласно кивали одинаковыми головами.

– Ничего не понимаю. Как это уезжаете? А школа? А университет?

– Ну, университеты там, предположим, не хуже, а может, даже и лучше.

– И где это «там»? – Несвойственный себе пыл, конечно, быстро растеряла и говорила теперь уныло, без энтузиазма.

Полинка сделала паузу и огорошила:

– В Лондоне.

– Где? – Велуня нервно сглотнула.

– В Лондоне, мам. – «Какой кошмар! Уже второй раз «мам». Не к добру это». Хотелось махать на Полинку руками и кричать, чтобы та перестала мамкать. – Британцы вывозят всю нашу лабораторию, обеспечивают работой, отличной зарплатой, жильем. У нас будет отдельный дом в прекрасном районе, представляешь? И сможем позволить себе оплатить мальчишкам любой самый престижный университет. – Та смерила сыновей строгим взглядом и, конечно, не забыла добавить: – Если, конечно, поступят.

– Поступят, куда денутся, – подбодрила сестру Аринка.

– А не поступят, – обрадовалась Велуня, – так пойдут в МГУ. Я тогда с ними жить стану. А что? Может, и пробовать не надо в Лондоне-то этом далеком поступать? У нас как-то надежнее. По-русски все.

– Вот именно, что по-русски. – Дочь презрительно надула губки. Велуня растерялась:

– А что плохого? Мы бы с ними замечательно жили.

– Мамочка, ты бы с ними жила замечательно. Но они, поверь, гораздо лучше проживут и без тебя, и даже без меня.

Велуня вздохнула. «Это правда. Сама только что говорила, что молодости рядом со старостью делать нечего».

– Уезжаете, значит? – Глаза вдруг наполнились предательской влагой.

– Мамочка! Ну, что ты? Это раньше, если люди уезжали, прощались навсегда, а теперь-то что? Сел на самолет, и через четыре часа в Лондоне. К Машке вон на дачу от тебя добираться дольше. Не волнуйся. Как освоимся, сразу в гости позовем.

– Так я и не летала ни разу.

– Так полетишь.

«А что? – подумала Велуня. – И полечу». Успокоилась, заулыбалась. Спросила потом нерешительно:

– А когда? Когда освоитесь-то? Может, помочь надо с переездом-то? Распаковать что, расставить?

– Я тебя в гости зову, а не на работу.

– Ладно, ладно, – сдалась та. – Когда ехать-то?

Бросила косой взгляд на Полинкиного мужа, не разозлился ли от такой назойливости. «Нет вроде. Спокойно сидит. Улыбается. А чего ж не улыбаться, если теперь у него и дом будет отдельный, и зарплата высокая, и машины, наверное, купят себе. Ездить будут. Ой! А как ездить-то? Там же вроде все по-другому, не по-нашему. Наоборот как-то машины ездят».

– Через полгода, наверное, может, через год.

– Через год? – Подбородок задрожал.

– А как раньше-то, мам? – Полинка делала усиленное ударение на последнем слове. – Раньше никак не получится. Пока устроимся, обживемся. Тебя принять тоже нормально хочется. Узнать все надо получше. И потом, ты же знаешь, мальчишкам поступать. Не до гостей будет.

– Так я ж подсобить смогу. Готовить буду. С голодным-то желудком мозг не работает.

– Мамуль, ну, не дома же они сидеть будут? В колледж пойдут. А после в библиотеку. Там столовые везде.

– Столовые! – Велуня схватилась за сердце.

– По-другому никак, – сказала Полинка железным тоном, и мать сразу сникла, подчинилась. Полинка умная. Ей видней. Она продолжала: – Ты же языка не знаешь. Ты там ни в магазин не сможешь сходить, ни поехать куда. А потеряешься если, что будет?

– А что будет? – смутилась Велуня. Раньше теряться не приходилось.

– Волноваться станем, искать.

– Ой! – Меньше всего в этой жизни ей хотелось кого-либо беспокоить. Тут же успокоилась и взяла себя в руки, улыбнулась даже: – Ну, через год, так через год.

– Вот и молодец. – Дочь обняла ее и крепко поцеловала. – Приедешь, мы тебе такую программу организуем. И Тауэр, и Парламент, и на побережье съездим, и в Стоунхэндж.

Велуня хотела было спросить, что это за стоун такой, но передумала, затянула протяжно:

– Я ехала домой…

– …Душа была полна… – подхватила Полинка.

– Ой, мам! – вдруг всполошилась Аринка. – А подарок-то?

И сразу:

– Точно.

– Чуть не забыли.

– Давай скорей.

– Держи!

– Вот!

– Вручай!

– Мамулечка, – Аринка широко улыбнулась, и Велуня уже растрогалась: «Удумали тоже, подарки. На кой они?» – Мы долго думали, что тебе подарить, и решили, что за столько лет бесконечной работы ты наконец заслужила полноценный отдых. Но поскольку ты совершенно не умеешь сидеть на месте, решили подарить, – она сделала загадочную паузу и протянула белый конверт, – вот это.

– Что это? – Она повертела конверт с каким-то твердым картоном внутри. А со всех сторон ее торопили:

– Открой!

– Давай же!

– Решайся!

– Ну же, мамуль!

Велуня достала из конверта открытку с нарисованным на ней пароходом, спросила снова:

– Что это?

– Круиз по Волге! – радостно воскликнула Аринка и вскинула руки вверх. – Тадам! Послезавтра отплываешь.

– Послезавтра? Как послезавтра?

– А вот так. Хватит на нас ишачить. Едешь отдыхать, и точка. – Дочка торжествующе улыбалась, да и лица всех остальных выражали самое настоящее ликование. А Велуня расстроилась:

– Отдыхать? Ну, раз хотите.

– Конечно.

– Милая, давно пора.

– Поезжай! Поезжай, бабуля.

– Да что я там делать-то буду? – та испугалась. – Никуда отродясь не ездила, и вдруг круиз.

– Вот именно, что не ездила. А теперь поедешь. Увидишь столько всего нового, интересного!

– А на кой оно мне? – Первый испуг прошел, но растерянность осталась.

– Приедешь – нам расскажешь, – нашелся кто-то из внуков.

– Вам? – Велуня пристально оглядела молодежь.

И снова недружный хор:

– Конечно!

– Естесьно!

– Само собой!

– Соглашайся, мамуль!

– Не дрейфь, бабуля!

Велуня махнула рукой:

– Ладно, уговорили. Круиз так круиз. Надеюсь, на этом сюрпризы закончились.

– Вообще-то нет. – Улыбка на лице Аринки стала еще шире.

– Что еще? – схватилась за сердце Велуня.

– Когда вернешься, – таинственно начала она и сделала театральную паузу. Затем продолжила: – Вот эти апартаменты, – дочь сделала выразительный круговой жест правой рукой, – окажутся в полном твоем распоряжении.

Велуня ничего не поняла. В каком таком распоряжении? О чем это она?

– Доченька, – та жалобно всхлипнула, – я не понимаю.

– Мы все – Поля, Ира и я – отказались от своей доли папиного наследства в твою пользу. Так что ты теперь полноправная владелица этой жилплощади. Так что живи, мамуля, и радуйся.

– Как это живи? – заволновалась Велуня. – Как это радуйся? Это что вы такое удумали? Как это мы тут вчетвером живем, а владеть только я буду? И слышать ничего не желаю! – Она даже ножкой притопнула, чего за ней никогда не водилось. – Не пойдет так!

– Ну, – засмеялась Аринка, – хочешь – не хочешь, а дело сделано. Хорошо, что сюрприз устроили, а то ты бы не согласилась.

– Но это же нечестно! Нечестно! – горячилась Велуня. – А ты? А Алешенька?

– Да не беспокойся, мамочка. Мы и не будем здесь жить.

– Как? – Земля ушла из-под ног. – Как это не будете? – Она хватала ртом воздух. – А где? Где будете?

– В Москве. Отсюда на работу нет больше мочи добираться. – Дочь словно не замечала волнения матери – сама была слишком взволнована грядущими изменениями. – Мы уже и квартиру сняли, и школу Лешке подобрали.

– Школу? Лешке? Его-то зачем дергать? Я за ним присмотрю.

– Как зачем? Ребенок должен с родителями жить.

Этот аргумент был убийственным. Дальше спорить не могла, проскулила только:

– Я бы о нем заботилась.

– Мам, да ты сама сегодня говорила, что он – здоровый лоб и в бабке уже не нуждается.

«Говорила. Но ведь не думала же».

– Ариша, – Велуня теребила край фартука, – а может, ну ее – квартиру-то эту. Продадим, и я с вами поеду. А там поднакопите и в Москве что-нибудь осилите.

– Нет. Ты заслужила свой угол. – Дочь мгновение помолчала и вышла из спора победителем, сказав: – Мы все так считаем.

– Ну, раз все, – Велуня попыталась вытереть так и не пролившиеся по щекам слезы, – раз все, то и хорошо. Давайте-ка чай пить.

Она суетилась: расставляла чашки, подкладывала пирожки, наливала варенье. Дети были счастливы, хвалили угощенье и называли Велуню кудесницей. Потом снова начали петь. Исполнили «Калитку», «Отцвели, ах, уж давно…» и засобирались домой.

– Я уберу, – сказала Аринка.

– Я провожу. – Велуня накинула на плечи шаль и вышла во двор. На станцию теперь идти незачем. Все на колесах. Иринка к Полине поедет ночевать, а назавтра уж назад в свой Саратов. Там, наверное, Дружок скучает без хозяйки.

Уехали. Мать долго стояла у подъезда и смотрела вслед удаляющимся огням.

– Отчалили? – окликнула из окна соседка.

– Улетели, – вздохнула Велуня.

– Чего подарили-то?

– Круиз по Волге и квартиру.

– Чего?

– Того. Квартиру оставляют, а сами съезжают.

– Быть не может!

– Может.

– Ох, и повезло тебе! – Соседка от зависти чуть не выпадала из окна. – Золотые дети! Бывает же такое. Значит, теперь не готовить, не стирать, не гладить? Ох, и счастливая же ты!

– Счастливая, – согласилась Велуня и побрела домой. «А то еще выпадет из окошка-то от избытка чувств».

Дома сняла с Аринки фартук, подтолкнула дочь к выходу из кухни:

– Иди давай. Помогла уже. Сама справлюсь.

Та спорить не стала. От выпитого ее разморило, хотелось забраться под одеяло и уткнуться в подмышку любимому мужу.

А мать терла, скребла, мыла и драила. На рассвете, наконец, угомонилась, прилегла на кушетку. Глаза были сухие, а душа выла. Сердце стучало непривычно медленно и равнодушно. В голове упрямо крутились одни и те же слова: «Не готовить, не стирать, не гладить. Не готовить, не стирать, не гладить». Глаза Велуни закрылись, руки вытянулись вдоль тела. Через десять минут она умерла.

Content

Лариса Райт
Велуня