Александр Снегирёв

Русская женщина

© Снегирёв А., текст, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

– Что пишешь? – спросила жена.

– Рассказ про русскую женщину.

– То есть про меня?

– Пока думаю.

– А чего думать, ты разве знаешь хоть одну русскую женщину, кроме меня?

Я взвесил этот неожиданный тезис и тотчас пришел к выводу, что в словах жены содержится сущая правда, кроме нее, я не знаю ни одной русской женщины. Ну, то есть кто-то на ум приходит из далекого прошлого, но воспоминания туманны.

– Редакторам не национальность важна, а принадлежность к России, – сказал я, тотчас уловив в своих словах какую-то смутную, но существенную ложь. – Они хотят рассказ про местных женщин. Хоть черная, хоть узкоглазая, главное, что зарегистрирована в России и считает Россию своей родиной. Да и где теперь русских найдешь, только ты одна и осталась.

– Тогда надо называть не «русская женщина», а «российская», иначе нечестно.

– «Российская» не звучит.

Мы задумались. Мысли жены угадывать не берусь, я же чувствовал досаду и вину за то, что не пишу, такой-сякой, о своей любимой и единственной, а думаю о каких-то шалавах, которые даже не русские вовсе.

– Ты не пишешь обо мне, потому что не видишь всех моих достоинств, – нарушила тишину жена.

Она успела надуться. Люди обижаются по-разному: одни выпячивают губу, другие поджимают, у третьих полыхают огнем глаза, а у четвертых глаза затопляются столь быстро и обильно, что никакой огонь в такой влажности невозможен. А моя жена имеет манеру надуваться. То есть натурально делается круглее и вся разбухает.

– Да вижу я все твои достоинства, – возразил я и тоже загрустил.

Жена тем временем не пожелала меня слушать. Если уж она начала, то, изволь, жди, когда закончит. А она еще не закончила.

– Я идеальная мать, идеальная супруга, идеальная любовница… – перечисляла она.

– Не спорю, – понуро согласился я. Спорить и вправду тут было не с чем. Некоторые нюансы, конечно, имеются. Ремарки, уточнения из тех, что в договорах на получение кредита в конце мелким шрифтом не меньше страницы занимают, но на то они и ремарки.

– А еще я идеальный бизнесмен! – подвела жена триумфальную черту. – Такие, как я, тащат на себе всех вас, русских писателей, всю вашу русскую литературу!

– В том-то и дело, что ты совершенно идеальна, – миролюбиво пояснил я. – А для рассказа нужен конфликт, желательно внутренний.

– Тебе со мной не хватает конфликта?

– Не хватает, – ответил я с задиристостью домашнего тихони, отчаянно дерзящего дворовой шпане. – Еврейки, кавказки, азиатки мстят, скандалят, лезвия, суицид, а русские тихо терпят.

– Конфликта ему мало, – повторила жена с задумчивостью человека, принявшего страшное решение.

– Для рассказа мало, а для жизни в самый раз.

Но было поздно.

– Я тебе устрою внутренний конфликт, – сказала жена тем тихим голосом, который предвещал неотвратимую кару. – Напиши, что у тебя нет денег, что ты просишь у меня пятьсот рублей, когда идешь пить пиво.

– В моей семье такая традиция – деньги хранятся у женщин.

– Не важно. Это и есть внутренний конфликт, ведь унизительно, что у тебя нет денег, нет машины, ты никогда не сможешь подарить мне бриллиантовые серьги!

Я вздохнул. Были в наших отношениях бриллиантовые серьги, пусть некрупные, да и бриллианты так, осколки, но все же натуральные. Я не стал спорить, выразив лицом эмоциональную гамму, вмещающую все от «вроде согласен» до «категорически против».

Мною в последнее время овладел какой-то скептицизм обреченного. Писательство совсем меня довело, сочинения мои публикуют неохотно, премиями обносят. За полчаса до этого разговора, возвращаясь домой, я услышал пение соловья и не поверил. Ну какие соловьи в центре города! Наверняка колонки в ветвях припрятали, чтобы звуки природы имитировать. Собянинские штучки. Короче, сплошное разочарование. Я решил встретить аргументы жены молчанием. Как мудрец. Тем временем она израсходовала запас злости, перевела дух и сжалилась.

– Я тебя понимаю, ты красивый мужчина и не любишь работать.

Я согласился. Трудолюбие и вправду мне не свойственно, а утверждение о моей внешней привлекательности не вызвало во мне протеста.

– Так о чем ты собираешься писать? – спросила наконец жена.

У меня зачесалась моя красивая голова, и я почесал. Зачесался красивый нос, я и нос почесал. После всех почесываний я вздохнул и решил рассказать жене одну историю.

Был я в те времена еще юн. Уже не так юн, как бывает в юности, но тем не менее настолько беззаботен и отчасти свеж, что юность вполне можно было приписать мне как неотъемлемое свойство. Годов мне тогда было, кажется, двадцать шесть, в периоды осеннего и весеннего призывов я по привычке избегал проживания по месту постоянной регистрации, хотя представители министерства обороны мною уже несколько лет не интересовались. Я расходовал ночи на дискотеки, а дни на сон и прогулки. Я ел еду, глотал жидкости и заполучал необходимые участки женских тел, когда испытывал необходимость. В те времена я был хорош собой настолько, чтобы не задумываться ни об утекающей жизни, ни о заработке. Женщины уделяли мне внимание совершенно бесплатно, не требуя букетов и угощения. Следует признать, что сложившийся в отечестве мужской дефицит превращает любого, даже самого негодного гендерного моего собрата в вожделенный плод. Так что мои достоинства относительны, как и законы Ньютона, сверкают в родной местности и блекнут в иных, более изобильных мужской привлекательностью краях. Что касается амбиций, то они у меня в те времена, возможно, имелись, но знать о себе не давали, родители из дома не гнали, а случайных заработков хватало на одежду. Короче говоря, у меня попросту отсутствовала необходимость трудиться, ведь большинство мужчин делают это, чтобы завоевать чье-то сердце, а чаще тело, передо мною же этих задач не стояло.

Жизнь шла; убаюкиваемый собственной нетребовательностью, я, что называется, деградировал. Одним светлым сентябрьским днем, когда я качался на качелях в рыжеющих кущах нашего громадного двора, ко мне подошел приятель, он был в мотоциклетном шлеме. Ко дню нашей тогдашней встречи приятель уже некоторое время этот шлем не снимал, мотороллер разбился, а привычка к безопасности еще не успела выветриться. Недавно его притер троллейбус, и он неделю провалялся в отключке, а потом рассказывал про светлый тоннель и белобородого дедушку, который звал за собой. Хирург, когда выписывал, сказал, мол, правильно сделал, что не пошел за дедушкой. Приятель попросил уступить качели и, раскачиваясь, сообщил, что продолжает посещение районной больницы, хотя его уже выписали. Секрет заключался в том, что, называя вахтеру фамилию доктора, к которому он якобы записан, приятель проникал на территорию лечебного заведения, где мог всласть лакомиться едой в столовой и заводить шашни с дамочками из персонала. Поварихи наваливали пюре и мясо под честное слово, не требуя никаких доказательств недуга, а медсестрам и стажеркам требовалось только одно, совершенно иное доказательство, которое приятель, запираясь с ними в подсобках и ординаторских, к обоюдному удовольствию, и предъявлял. Я заинтересовался.

Следующий визит в медицинский бастион мы нанесли вместе. Ради такого случая он оставил мотоциклетный шлем на прикроватной тумбочке, а я зачем-то заклеил пластырем палец. По коридорам шаркали старики и старухи, медсестры надевали халатики явно прямо на белье, а то и на голое тело, тарелки в столовой наполняли с горкой. Мне понравилось. Только концентрированный запах людей немного отвращал.

После второго моего больничного обеда, который я проглотил уже без мотошлемного напарника, я собирался подойти поближе к молоденькой докторессе и очаровать ее чем-то вроде просьбы послушать, как бьется мое сердце, но путь преградила койка на колесиках. На койке перевозили старушечью голову в редких перышках. Голова лежала на подушке, и только очень внимательный взгляд смог бы распознать в складках одеяла черты иссохшего, почти растворившегося тела.

– Помоги, чего стоишь, – дохнула куревом толстуха, катившая койку. Я принялся вместе с нею направлять виляющее ложе, одновременно придерживая никелированную вешалку с пузырем капельницы.

Когда мы доставили голову в палату, где маялись еще шесть таких же, толстуха поручила мне стопку стираных полотенец, которые требовалось отнести в соседнее помещение, а затем дала ведро и тряпку, указав на пыльные плафоны в коридоре. Беспрекословно, отчасти из любопытства, отчасти из какой-то загипнотизированности я выполнял все указания, слегка, впрочем, удивляясь тому обороту, который столь быстро приняли мои больничные вылазки. Весь день напролет я совершал санитарно-гигиенические работы, закончив только к позднему вечеру. Видела бы меня мать, никогда бы не поверила, что ее сын такой чистюля.

Напоследок толстуха выдала мне бутерброд и шоколадку из провианта, полагающегося добровольцам. Так и выяснилось, что она приняла меня за одного из праведников, которые по собственному желанию, совершенно бесплатно наведываются в больницу, чтобы оказывать посильную помощь. Выкурив по сигарете на лестнице, тогда курение в интерьерах еще дозволялось, толстуха на прощание спросила, когда я смогу прийти снова. И я ответил, хоть завтра.

Так я начал предоставлять отечественной медицине добрые услуги: сортировал книги в библиотеке, менял воду в аквариуме с двумя едва подвижными меченосцами, мыл линолеум, скреб кафель, оттирал металл. Если официант наблюдает множество людей жующих, то я наблюдал людей умирающих, и моя нервная система обнаружила себя весьма крепкой. Я видел адмиралов и контрадмиралов, серых от рака, как северная волна. Я видел некогда знаменитых актрис, которые не могли встать с горшка и звали на помощь. Пару раз, помогая пациентам, я чуть не опередил предначертанную диагнозом смерть: катил кресло с одним старичком и, зазевавшись, едва не снес бедняге седую голову торчащим из стены водопроводным краном, а протирая бра, опрокинул капельницу, присоединенную к старушке с закрытыми глазами и разинутой пастью. Однажды та самая сочная толстуха, которая вовлекла меня в больничные помощники, переходила улицу в неположенном месте и угодила под «Лендкрузер» юбилейной серии, и весь человеческий мусор нашего этажа, все притворяющиеся живыми, едва шевелящиеся мертвецы, оплакивали ее своими состоящими сплошь из физраствора и медикаментов слезами.

Я полюбил больницу. Нигде шутки не были так смешны, благодарности так искренни, обещания так взвешенны. В больнице люди либо только начинали понимать свою временность, либо уже стояли к ней вплотную. Все разговоры, даже пустые, имели смысл, все действия вели к результату. И доктора, и пациенты, и я, все мы будто трудились вокруг кипящего вулкана, и никто не пытался отвернуться.

Одним будним днем в холле проходил концерт. Виолончелистка и пианист из добреньких решили развлечь пациентов своими трелями. На афишке значилось, что прозвучат произведения Баха и Массне. Ладно Бах, Баха я, допустим, знаю, но Массне… Неходячих сгребли в холл. Остальные приковыляли сами. Приятель мой в шлеме, заявивший, что мое постоянное присутствие в больнице отбило у него интерес, накопил на новую тарахтелку и появляться перестал. Я же в тот день мыл стульчаки в клизменной. Все, кому требовалась клизма, наслаждались музыкой, а я наслаждался удобной системой сливов и подачи воды, которой было оборудовано специализированное помещение. Издалека доносился Бах вперемежку с этим самым Массне, вечером планировалась большая пьянка в честь моего поступления в медучилище. Решил получить образование, благотворительное увлечение сильно на меня повлияло. Чтобы накрыть поляну для всего отделения, я накануне продал бабкину золотую челюсть. Бабуся моя все равно к тому моменту в земной пище лет пять как не нуждалась, а челюсть хранилась среди семейных реликвий. В то утро я скомкал челюсть, превратившуюся в ломбарде в шелест купюр, и отоварился в ближайшем гастрономе. Среди приглашенных были Юля и Катя, слушательницы интернатуры с большим потенциалом, который я собирался раскрыть. Короче, мизансцена не предвещала неожиданностей. И тут мне в глаза ударило имя.

Диана. Было написано на стульчаке. И ладно бы с ней, с Дианой. Ну, написали на стульчаке имя той, чей зад на него усаживался, а теперь небось стал грунтом или пеплом. Но я человек, и у меня есть память. И память эта именем Диана порядочно всколыхнулась.

На заре пресловутой юности знал я одну Диану. То знакомство не принесло мне радости, напротив, оно изнуряло меня, забирало силы, заставляло часами ждать предмет страсти, подолгу стоять под дурацкими окнами, изнемогать, ревновать и совершать все, что совершает человек, впервые подсевший на женщину.

С самого дня нашего знакомства было понятно, с кем я связываюсь. Помню, во дворе собралась компания, сдвинули лавки. Водяра, Колокольчик, все подростки. Я давно заглядывался на нее, но смущался и отворачивался, когда она перехватывала мой взгляд. В тот вечер она сидела напротив, нога на ногу, очередной ухажер обнимал ее и что-то плел на ухо, нежил слух комплиментами и посулами. Она покачивала ногой и говорила: «Мне скучно». И смотрела на меня. Ухажер был поглощен ее волосами, копошился в них, тискал ее, чмокал, а она смотрела на меня. Встретив ее взгляд, я едва справился со страхом, но вдруг обрел отчаянную смелость и скоро не мог разобрать, где ее глаза, а где мои. А потом застенчивость подтолкнула меня к решительным действиям, и я погряз в зависимости.

Я оставил Диану, как мотошлемный приятель в свое время оставил инъекции. Нет, не бросил, она не принадлежала мне толком никогда. Я вырвал ее из сердца, но она успела пустить метастазы, и наиважнейший орган пришлось удалить вместе с ней. Наверное, поэтому мне так легко строить планы на Юлю и Катю разом. Впрочем, что-то, видимо, в груди сохранилось, потому что воспоминания лишили меня покоя. В тот вечер, когда меня чествовали, я был совершенно рассеян и ушел один, не попрощавшись. Несколько дней молчал, чем вызвал у близких подозрение, что не начавшаяся еще карьера эскулапа уже успела мне наскучить, всему виной гены деда-алкоголика, который ни к чему не был способен, так и помер в канаве. Юля с Катей недоумевали. Не знаю, что послужило причиной столь сильной моей задумчивости: накопившаяся ли за год усталость от больницы, окончание призывного возраста, ускользнувшая вконец юность или просто красивая ранняя осень, совершенно, как я теперь понимаю, инстаграмная. Как бы то ни было, я решил навестить места былых страстей.

Диана, редкое имя для моего поколения. Она, к слову, была не то чтобы очень уж русская, но отец ее в студенческие годы собрал много старинных икон, которые в ту пору еще не научились массово ценить, а мать лето в деревне выше любых курортов ставила, так что их генетическая нацпринадлежность, что бы в себе ни таила, была необратимо привита так называемой русской душой.

Я выбрал наземный вид транспорта и ехал по одной из широких улиц нашего красивого города. Справа реставрировались церкви, слева строились торгово-развлекательные центры, пассажиры справа храпели, слева крестились. От остановки я прошел парком, где громадные ивы заваливаются в пруд, словно подвыпившие невесты, которых тут изобилие, падают на свидетелей, пока женихи мнут дальних родственниц. Во времена нашей связи Диана обитала с папой и мамой в одном доме с моей ба. Только у Дианы панорама была лучше: у бабуси окна во двор, а у Дианы – вся Москва. Ба, чья челюсть оплатила мою отвальную, в списках живых к тому дню, как я говорил, не значилась, и отец жилплощадь продал.

Когда я подошел к дому, дверь в подъезд была нараспашку. Туда-сюда сновали мастера в лифтерских робах. Оказалось, оба грузоподъемных механизма сломаны. Бывает. Решил подняться на этаж, не зря же пришел. Принялся перебирать рифленой резиной подошв гладкий бетон ступеней. С каждой новой цифрой на стенке вид в окнах приобретал все больший размах. Устал быстро, определенно что-то у меня в груди осталось, какие-то ошметки. Иначе что тогда колотится под рубашкой, отчего дыхание к четвертому этажу совершенно сбилось?

Навстречу спускались двое, в руках коляска с некрупным, укутанным пледом телом и покрытым марлей лицом. Марля, вздымаясь, давала понять – в коляске не труп. Я всякого за год насмотрелся и потому просто прижался к стене, пропуская процессию, думая, как осилить оставшиеся десять этажей.

– Привет!

Возглас принадлежал тащившей коляску женщине.

Диана.

Я слегка распался и собрался заново из прежних деталей.

– Ты к кому? – хитро улыбнулась она.

Не успел я начать плести о причине визита, как у нее зазвонило. Пока она говорила, ее спутник мужского пола закурил, бросая на меня сумрачные и одновременно любопытные взгляды красивыми, маслянистыми, точно маринованные грибки, глазами. После короткого разговора Диана сложила телефон, и лицо ее было такое, будто все необратимое и не поддающееся исправлению ей только что ссыпали в сумочку, и сумочку теперь ни бросить, ни продать и волочить за собой постоянно. В остальном она почти не изменилась, только туши вокруг глаз прибавилось, а ресницы по-прежнему опущены на манер галерных весел.

Она сообщила партнеру по переноске, что то, куда они направлялись сегодня, передвинули на завтра. Он зло затянулся и фыркнул, врачи уроды, он торопится, и раз она встретила приятеля, то есть меня, то пусть я и помогаю волочить коляску обратно. Произнеся свои аргументы в форме монолога, муж, или кто он ей, затопотал вниз.

Мы некоторое время молчали. Она зажгла сигарету. Я думал, что невольно угодил вместо зрительного зала в гримерку, увидел лишнее и теперь рассматривал внимательно растительный крокелюр потрескавшейся краски и красную цифру «4». На меня свалилось тягостное ощущение неуместности, какое бывает после постельных сцен с нелюбимой женщиной. Я был разочарован нечаянным свиданием, о котором еще недавно помышлял с трепетом, и вместе с тем радовался, что оно состоялось, вмиг избавив меня от давней привязанности. Я стоял рядом с женщиной, которая была когда-то частью меня, и ничто, кроме монеток, перебираемых в кармане, не шевелилось во мне. Я не испытывал ни страха, ни сомнений, ни одно желание меня не тревожило. И это мерное равнодушие будило во мне наслаждение, незнакомое прежде.

– Ну что, взялись, – то ли спросила, то ли приказала Диана, бросив ополовиненный «Парламент» в консервную банку, приспособленную под лестничную пепельницу. Я ухватил коляску снизу, рядом с малоразмерной обувью лежащего, а она за ручку, в районе головы, и мы начали подъем.

Первый пролет преодолели молча, и я радовался, что избавлен от необходимости отвечать на вопросы и задавать свои. Начав было наслаждаться новым для себя чувством полнейшего безразличия, я впал в полузабытье и просто переступал ногами, но скоро был разбужен ее голосом.

– Ну, расскажи, что ли, – попросила Диана.

Десять лет разлуки уместились в несколько фраз. Бабушка умерла, да ты и так знаешь. Родители живы, мать работает, отец все пытается проворачивать дела, всегда неудачно. Я поступил в медулище. Так мое новое учебное заведение называли люди бывалые.

Последней новости она удивилась. Ты доктор? Куда страна катится. Я немного обиделся. Нашлась привереда: чем я не доктор? Да и не доктор, строго говоря, а фельдшер. За год помощи в больнице я многому научился. Мог с аппетитом есть, находясь рядом с непотребными на вид, зловонными умирающими, мог рассмешить анекдотом человека, готовящегося к опасной операции, легко забирался сестричкам под халаты. Освоил, в общем, основы профессии, осталось только теорию подтянуть.

Всего этого Диане я не сказал, а просто пожал плечами, к дискуссии я был совершенно не расположен. Я не поинтересовался, кого мы, собственно, тащим. Но ей было все равно, спустя всего пару этажей Диана заговорила сама. Наше восхождение, видимо, разбудило в ней рефлекс попутчицы, и она принялась исповедоваться.

Родители разбежались, отец, вдохновленный книжкой «Жизнь после пятидесяти только начинается», оказался слабаком – связался с молодой, мать тоже долго не грустила – нашла разведенного пожилого вахтера из МИДовских структур и уехала с ним в продолжительную командировку в Боготу, сторожить посольство. Квартира в итоге досталась Диане. Мужчина, который переложил на меня бремя подъема коляски, приходится ей мужем, но брак у них, что называется, европейский, то есть у него своя жизнь, у нее – своя, и уже несколько месяцев длится ее роман с большим во всех отношениях человеком, хозяином конторы, где она работает. В отцы он ей не особо годится, но на двадцать лет по христианскому летоисчислению превосходит. С ним интересно, умный, богатый, что тоже приятно, хоть она и не бедствует и все себе может позволить. Уловив в ее интонациях некоторую неуверенность, которая бывает у людей, понуро перечисляющих свои жизненные плюсы, я с видом человека, знающего женскую натуру, предположил, что ее крупногабаритный хахаль не блещет в постели. Оказалось, не так я догадлив, каким себя мню. В постели славный великан оказался столь же могуч и ненасытен, как и в бизнесе, и главное, крупен – моя визави поставила коляску на пол площадки и отсекла ладошками воздушное пространство, в которое уместился бы средний сибас из рыбного отдела, обозначив таким образом габариты любовного аксессуара партнера.

Я почтительно склонил голову, и мы продолжили подъем. Я не испытывал ни ревности, ни зависти. Продолжая наслаждаться безразличием, я был словно зуб, из которого удалили нерв. Откусываю, пережевываю, но ничего не чувствую. Органический имплант.

– Знаешь, он такой старый… – вздохнула она, дойдя до конца пролета. – Недавно увидел мой новый чехол для телефона… – Она снова поставила коляску и достала из сумочки мобильный, упакованный в черную кожу со стальными блямбочками. – Он решил, что это реальные кнопки, только без обозначения букв и цифр. И спросил, как же я таким пользуюсь. А я сказала, что если вертикально держишь, то это цифры, а если горизонтально – буквы.

В ее презрении сквозила жалость. А жалость плохой афродизиак.

Она убрала телефон, порылась и протянула мне маленький сосуд с коньяком. Я отхлебнул, она последовала моему примеру, отерла губы и продолжила рассказ.

Началось все с новогоднего корпоратива, она скучала, терзаемая мыслью: с кем бы переспать. Хоть босс, во всем человек масштабный, уже тогда поглядывал на нее плотоядно, выбор ее пал на молодого красавца, на которого она и обрушила свой шарм. Он, однако, хоть и производил впечатление мужчины легкомысленного, но чарам ее не поддался, наплел что-то про супружескую верность, которую он-де блюдет, и расхожую пошлость пришпилил: «останемся друзьями». Она унывать не стала, а утолила эротические потребности с разнорабочим из азиатов. Наутро жалела только о том, что накануне алкогольное опьянение заставило ее милосердно сообщить ночному приятелю свой номер, и тот целый месяц названивал. Мужчинам из простонародья свойственна неприятная настойчивость.

А потом само собой закрутилось с боссом. Он, как человек виды видавший и не суетливый, своего дождался. Да, староват, но умный, острит, хорош в постели, богат – впрочем, она уже говорила. Встречались в различных гостиницах, раза два-три в неделю. Не селиться же вместе. Кстати, он тоже, что называется, несвободен.

Ее отношения с мужем оказались весьма своеобразными. Они сходились и снова бросали друг друга. Я-то знал, что она всегда презирала мужчин, и муж, судя по описаниям, был идеальной для нее парой, вольно или невольно он то и дело совершал что-нибудь, что давало ей повод его презирать. В любовники она, разумеется, всегда выбирала женатых, чтобы было кого презирать за неверность. Если в нее влюблялись, презирала за слабость. Муж считал ее психически сумасшедшей, но и без нее он не мог, ему нравился запах других, от нее исходящий, он нуждался в ее презрении и неустанно давал новые поводы.

Еще она любила мстить. Насладившись презрением, не мешкая, переходила к мести, которую осуществляла тем же, постельным, способом. Таким образом, жизнь ее состояла из бесконечной череды совокуплений.

Я подумал, что совершенно не склонен к мести, что это свойство скорее женское, а мужчины, им обладающие, просто не могут унять женственную часть своей натуры. На ум пришла одна любовница, познакомились мы на почве мести. Мстила, разумеется, она. Мстила своему вечному жениху, который время от времени делал ей предложение то под россыпью фейерверков, стоя по колено в темном океане, то под гущей ночных небесных светил и завихрений, когда они сидели на каком-нибудь выступе в нескольких тысячах метров над уровнем моря, то еще в какой торжественной и дорогостоящей обстановке. Спустя недолгие сроки жених этот от своих слов отказывался, типа погорячился, нам еще надо встать на ноги и только потом думать о таком серьезном шаге, как брак. После каждого подобного объяснения, случающегося по нескольку раз в год, любовница моя, которая вряд ли была только моей любовницей, рассылала сообщения всему своему активу, в который я одно время был благосклонно включен. Надо отдать ей должное, мстила она добросовестно, с упоением, голову напрочь теряла в процессе мщения. Однажды, после очередного, весьма убедительного захода на свадебный аэродром, после вручения кольца, символизирующего помолвку, после запуска подготовки достойной, по всем понятиям, свадьбы, жених снова дал стрекача, и, боже, как она была хороша. Объяснение их случилось за городом, ее укусила оса, чуть ниже попы, под складочку, и она, отбросив каталог свадебных платьев, попросила своего развалившегося тут же в шезлонге поцеловать ужаленное место. А он, не повернув к ней темноочечного лица, сказал: «Да пошла ты». И еще что-то про отмену церемонии. Она рыжье собрала, цацки, шмотки в тачку побросала и – ко мне. Квартира свободна, родители на даче. Тот день я запомнил навсегда. Сначала мы друг другом хорошенько попользовались, а потом она все рассказала. В то лето мы с ней часто встречались, пока не наступили холода и ей не понадобились зимние вещи – их она в спешке не успела забрать. Поехала за шубой и сапогами и так у него и осталась. До следующего случая, когда жених снова ее отодвинул. На этот раз навсегда, втянул носом не тот порошок. Мстить стало некому, и огонь ее поугас, да и меня порядком утомила эта пунктирная связь.

Воспоминание мелькнуло пышным цветком, сменившись новыми приключенческими фактами из жизни Дианы. Мы поставили коляску на площадке возле окна, допили янтарные градусы, она запалила очередную и продолжила рассказ. Провстречалась с большим начальником около месяца и встречалась бы дальше, оставаясь вполне довольной непродолжительными, с позволения сказать, перепихонами, но случилось то, что случается с любым, который не ждет от жизни ничего дурного. Они влюбились друг в друга. Произошло это благодаря совместной командировке в курортный город, где их общение не ограничивалось почасовой оплатой. Бесконечные разговоры, совместные трехразовые приемы пищи, морские закаты и прочая прибрежная сувенирка склонили к чувству. Вообще совместные выезды двух одиноких сердец чреваты последствиями. Опасно узнавать постельного партнера получше: или сделается врагом, или влюбишься. Встречи их приобрели совершенно другое значение, в периоды ссор с мужем, когда тот съезжал, она стала приглашать босса к себе на ужины и совместные просмотры телевизора. Разве что ночевать не оставался. Они перекатывали чувство, как горячую картофелину, не решаясь очистить и съесть. Ситуация зашла так далеко, что однажды он признался – с ним уже случалось подобное, и тогда это разрушило его жизнь. И Диана его выставила.

– Я испугалась.

После этого его акта распахивания души накал между ними заметно убавился. Именно в те дни она совершенно случайно встретила того самого красавца с новогодней вечеринки.

Дело было в ресторане их конторы, где насыщаются земной пищей высокооплачиваемые сотрудники, и тут, за столиком – он. Возможно, он и раньше бывал там, но временно потерявшая голову Диана его не замечала. Она и в тот раз сделала вид, что не заметила, и он ответил ей тем же, но что-то в ней встрепенулось, воспитание, что ли, или авантюрное желание – что бы то ни было, она подошла к его столику.

Разговорились, обменялись контактами, и закрутилось. Погода к тому моменту склоняла не к гостиничным деловым соитиям, а к бесцельным прогулкам. Парки, аллеи и прочие места с сохранившимися еще в нашем городе зелеными насаждениями, начавшие избавляться от серого льда и черного снега, влекли романтиков, в числе которых оказалась и свежеиспеченная парочка. Они держались за руки, урывками целовались в арках домов, она делала все то, чего была лишена с боссом, который прогулкам предпочитал катание на роскошном громоздком автомобиле. На работе оба делали вид, что едва знакомы, все-таки босс есть босс, хоть они и ничего друг другу не обещали. Босс вопреки маскировке скоро все понял, видно, весна обостряет чувства не только влюбленных, но и начальства. Исполненный благородства почтенный муж дал понять – она свободная женщина и может делать, что считает нужным, но он ее любит и предостерегает.

– С ним я спать перестала, а с молодым еще не начала, – пыхнула дымом Диана.

Первый раз с красавцем постоянно откладывался, он не хотел совершать прелюбодеяние, изменять жене, омрачать их страсть суетой и обманом. Проявляя завидное благородство, красавец собирался сначала объясниться с законной супругой, а уж потом слиться в чистой страсти с возлюбленной.

Наконец одним шалым мартовским днем он вдруг заявил, что с него хватит, он не в силах больше томиться, хочет ее и так и этак и завтра приедет. Произошло ли обещанное выяснение с благоверной, он не уточнил.

Диана выставила мужа, без помощи домработницы убрала квартиру, как не убирала никогда. Даже ящичек для порошка из стиральной машины выдвинула и тщательно все уголки и зазубрины промыла. Покончив с уборкой, отправила ребенка с няней в пансионат, провела все необходимые перед свиданием косметические процедуры, накупила устриц, сыров и вин и покатила домой, подпевая радиостанции.

Позвонил босс, позвал на ужин – отказалась.

Почти следом позвонил молодой. Случилась наиважнейшая деловая встреча, которую он не в силах ни отменить, ни перенести.

Она в это время маялась в автомобильном заторе и, не успев отключить связь, зарыдала. Она рыдала так, что застрявшие рядом водители нервно елозили на сиденьях и едва не побросали средства передвижения и не убежали прочь, лишь бы не видеть ее.

Добравшись до дома, оставив моллюсков тухнуть в багажнике, она поймала такси и рванула на ужин к боссу. Она напилась и все ему рассказала…

Мимо нас по лестнице протиснулся какой-то тип, которому Диана кивнула, не прерываясь. Босс оказался чуть ли не святым. Выслушал и сказал, что любит ее без всяких оговорок, будет помогать во всем и не станет чинить препятствий между нею и молодым, хотя оба находятся в его подчинении и зависимости.

Человек редкого благородства. Не за что презирать. И мстить не за что. Даже скучно.

Красавец на некоторое время затаился, но вскоре написал одно сообщение, за ним другое и начал осыпать ее пышными письмами, на которые она сначала не отвечала, а затем отвечала оскорблениями. Ему только это и было нужно. Если женщина тебя оскорбляет, значит, хочет. Осталось лишь, не роняя, отнести ее в постель, что красавец и проделал. Сначала рассуждал, что их союз потому прекрасен, что не омрачен низкими коитусами, а как-то ночью сообщил, что расстался-таки со своей, что пьян, одинок и бродит под майским дождем аккурат неподалеку.

Ребенок спал, муж который день отсутствовал, и она сказала красавцу, чтоб поднимался. И он поднялся. Я подумал, что лифты в ту ночь наверняка работали, иначе этот герой опять бы вильнул. И между ними был дикий, грубый секс без капли нежности, сплошная грязь и противоестественные выкрутасы. Красавец был всем хорош, кроме размеров. Размер у красавца оказался микроскопическим. Я не знаток, но то, что подруга отмерила большим и указательным пальцами, рисовало весьма пессимистическую картину. Но не это разочаровало ее, она достаточно взрослая, чтобы уметь радовать себя сама. Причиной печали стало то, что, насытив свои плотские желания и неприятно вдруг протрезвев, красавец начал хамить. И не просто грубости себе позволял, это бы ладно, такое с мужчинами после случки бывает, он нарывался с умыслом, но поняла она это, только когда выгнала гостя за дверь и он с подозрительной благодарностью сбежал. Тогда до нее дошло, что поссорился он с нею специально. Не хотел на ночь оставаться. Одно дело выпить, закусить и ее отпялить, другое – заснуть и, что самое главное, проснуться с нею рядом. Выходило, что этот расчетливый тип с женой своей не расстался, а просто повздорил и, вернув с помощью Дианы гормональное равновесие, устремился назад, в уютное лоно семьи.

Жуткое понимание того, что ее можно вот так не любить, которое она гнала от себя, от которого загораживалась, уничтожало ее. Прямо среди ночи, едва захлопнув за внеплановым любовником дверь, она начала трезвонить боссу. Разбудила, потребовала изничтожить, измочалить, как минимум уволить мерзавца, который посмел так с ней поступить. И босс снова проявил унылое благородство: привез ей завтрак, стал утешать, рассказывая об устройстве жизни и о том, что ничто на свете не стоит ее слез. Он говорил, что достаточно одного ее слова, и он притащит того обратно, на поводке приволочет и заставит сделать ее счастливой. Он уложил ее в постель, подоткнул одеяло, лег рядом и захрапел. А она не уснула…

Диана затушила окурок, извлекла последнюю и, тряхнув пачкой на манер маракаса, будто не доверяла ее опустошенности, затянулась глубоким вдохом и сказала:

– И я его выставила.

– Кого?

– Жирного. Растолкала и выгнала.

Она смотрела на меня запальчиво. Я отвел взгляд, и, готов поспорить, она продолжала на меня смотреть. На меня и сквозь. И тщетная злость торжествовала в ее глазах, и смазки в глазах прибавилось.

Ее телефон тренькнул.

– А вот и он. – Она сунула мне в руку аппарат в пупыристой одежке. Так иные девки свою сиську суют.

На экране светилось синее облачко, содержащее фрагмент эпистолярного флирта. Я уважительно прочитал, сообщение было от молодого.

– А старый?

– Я их совмещаю.

В то время я пробовал сочинять рассказы, и эта история показалась мне настолько увлекательной, что я решил тотчас записать. Справедливо подумав, что откровенно, прямо при ней, записывать неприлично, я решил записать и это свое чувство тоже. Мои прозаические потуги уже тогда грешили излишним вниманием к собственному внутреннему миру. Диана не спрашивала, что я строчу в блокнотик, нам осталось преодолеть последний пролет.

* * *

– Ты с ней переспал? – спросила жена.

– Нет, – честно признался я.

После того как мы доволокли коляску на ее четырнадцатый, она распахнула дверь квартиры, и на меня выплеснулась Москва. Она была повсюду за огромными окнами, вальяжно возлежала передо мной. У подножия величественных башен прошлых времен топтались некогда блистательные усадьбы. Здесь и там с хамоватой неуверенностью нуворишей торчали бруски свежих высоток, точечно вогнанные в прорехи уютных микрорайонов. Груды лачуг, когда-то казавшиеся новоселам хоромами, тонули в по-весеннему распоясавшихся парках. Небесная хозяйка размешивала свои предзакатные угодья, и громадные сгустки, норовя опрокинуть особо вознесшиеся сооружения, пропарывали нежные закатные животы о кресты и шпили.

– А это мой сын, Сережа, – сказала Москва голосом Дианы. Она откинула марлечку с лица лежащего в коляске. – Боится перемещений, вот я его и накрываю, как попугая в клетке.

Следом за марлей Диана сняла плед и зажгла люстру. Мальчик в коляске весь был наперекосяк, будто внутри у него разорвалась ручная граната. Пальчики сжимались в кривые горсточки, глазки влажнели безразличием.

– Родился таким, – сказала Диана.

Яркий свет зачернил окна. Теперь в них был не город, а квартира с ее обитателями, папашины иконы, мамашины рушники и я в том числе. Я был поверх башен, дворцов, лачуг и шпилей, поверх парков и задворок промзон. Я был поверх нее, ласковой, отталкивающей и ранимой, поверх самой русской из всех женщин, поверх Москвы.

Вниз я спускался на лифте. Не успел на кнопку нажать, двери сами распахнулись, будто заранее кто вызвал.

* * *

Выслушав, жена сделала вывод.

– Теперь все ясно, я должна тебе изменить и потом всем об этом рассказывать. И тогда ты разглядишь во мне, чистокровной русской женщине, и внутренний конфликт, и сюжет. Ты даже не представляешь, какой у меня внутренний конфликт. Слишком хорошо тебе со мной живется, больно идеалистический взгляд сформировался.

С моим лицом, видимо, произошло такое превращение, на нем отразились такой испуг и такой ужас, что жена, с раскаянием совершенно искренним, принялась меня ласково упрекать в отсутствии чувства юмора и чересчур серьезном отношении к ее шуткам. Да, я такой, к изменам серьезен, в особенности к чужим.

В ту ночь мне не спалось. Я вышел во двор, пошел по району, по бульвару, густые крыла распушившихся каштанов накрыли меня. Я открыл жене все, кроме последних слов, сказанных мне Дианой в тот вечер.

– Знаешь, почему ты слушаешь всю мою ахинею? – спросила она напоследок. – Ты меня до сих пор хочешь.

Странная форма неловкости охватила меня: не от того неловко, что раскусили, а от того, что разоблачительница поставила на разоблачение все и промахнулась. Я не испытывал торжества над ней, мне не хотелось разочаровывать ее, но и питать иллюзии тоже желания не было. Скажешь «нет», она убедится в своей правоте, скажешь «да» – соврешь и окажешься в положении еще более глупом. И я сделал то лицо, какое и теперь часто делаю – вроде да, а вроде и нет.

В недрах свежих крон заливался соловей. На скамейках шебуршали, квохтали, урчали, звенели бутылочным стеклом, плевались и целовались парочки и группы, среди них виднелись женщины, в том числе и вполне с виду русские. Мне стало жаль себя, неудавшегося медика, обманувшегося посулами неверной литературной музы. Сидел бы в своей больнице: верные деньги, какое-никакое положение. Не зря же я окончил медулище с одной тройкой. А что я теперь? Сочинитель-страдалец, того и гляди стукнет сорок, а все хожу в начинающих, получаю отказы издателей, которые встречают каждый мой новый опус причитаниями, что книжки теперь никто не покупает. А пока выпрашиваю у жены скромные цифры на выпивку. Даже любовницу завести не на что.

В медулище я две вещи освоил: первое – в нашей стране лучше не болеть, и – массаж. Говорят, у меня хорошие руки. Может, и так, но практику заводить жена не позволяет, ревность. Да и неохота, на писанину времени не останется. Так что вот он я, все еще красивый массажист под сорок с литературной изюминкой. За это русская женщина меня и держит.

И еще. С Дианой у меня не только в тот вечер ничего не было, а вообще никогда. В пору нашего подросткового романа мы целовались, но не больше. Она ссылалась на автомобильную аварию, последствия стресса, простуду, а потом просто бросила меня. Наверное, поэтому самое большое наслаждение для меня – не обладание ею, а полное к ней безразличие.

Прислушиваясь к птичьим руладам, я определил эпицентр и медленно приблизился к ветвям. Сейчас я раскушу этих мошенников из мэрии, которые бюджеты расхищают и старинные дома сносят. Когда я подкрался совсем близко, пение прекратилось. Я вгляделся. Прямо передо мной, на нижней ветке, сидела маленькая неприметная птичка, кости да перья, смотреть не на что, но совершенно натуральная. Нисколько меня не испугавшись, птичка разинула клювик и, не стесняясь, завела свою громкую и вместе с тем нежную, одинаковую и каждый раз новую, нескончаемую, но совсем не занудную, дивную мелодию.

Content

Александр Снегирёв
Русская женщина