Александр Снегирёв

Я намерен хорошо провести этот вечер

Выборы

С восьми утра до восьми вечера все порядочные люди осуществляют в этот день свое волеизъявление. Я зарабатываю деньги на карманные расходы – работаю наблюдателем от одной крупной партии на избирательном участке № 4.

Делать мне особенно нечего. Иногда звоню в штаб партии и сообщаю процент проголосовавших. В остальное время сижу и читаю роман Фриша «Назову себя Гантенбайн». Больше всего мне нравится сцена, где герой ездит на «Порше» по швейцарским горным дорогам. Я бы и сам не прочь прокатиться на таком автомобиле по захватывающему серпантину.

Рядом маются другие наблюдатели: бабуси от коммунистов и дяденька неизвестно от кого. Дяденька беспрерывно жует, а рот у него как у американского актера Тома Беренджера, четко очерченный и порочный. На этом сходство с Беренджером заканчивается. Он то и дело вскакивает и помогает избирателям запихивать бюллетени в щели. Будто они сами не справятся. Когда дяденька вскакивает, то желтый пакетик с провизией зажимает между коленками. То жует, то пакетик зажимает. Одна из бабусь ковыряет ногти, другая, в пуховой накидке, читает газету с полуголой бабой на обложке. Выборы проходят спо– койно.

В четыре часа пополудни происходит инцидент. В помещение врывается разгоряченная блондинка и требует разрешения проголосовать за свою бабушку. Бабуля, мол, приболела, находится в больнице и сама явиться не может. Блондинке, понятное дело, не разрешают. Она настаивает. Ей все равно не разрешают. Тут она краснеет вся, надувается, будто тотчас лопнет, и начинает реветь. Эта блондинка училась в моей школе несколькими годами старше меня. Я ее помню. У нее всегда пуговки на блузке почти отскакивали, такая грудь здоровая.

После того как блондинка уходит, оглашая рыданьями округу, и страсти успокаиваются, меня вызывают контролировать голосование на дому. Парень из комиссии берет маленькую урну, и мы отправляемся по адресам больных и немощных в ближайшие дома. В первой квартире нас встречает явная симулянтка. Сидит эдакая толстуха и смотрит телек на кухне. Типа сама прийти не могла. Затем следует пахнущая лекарствами, недавно прооперированная старушка. Ее сменяет бородатый дядька с тощей женой. Вся его квартира до потолка завалена геологической литературой. Наверное, он геолог. Представляю, как после его кончины наследники забьют мусорные баки доверху всей этой геологией. А пока он весьма бодренький и, почувствовав наше недоверие, принялся втирать про какие-то уколы. Одно расстройство с этим геологом. Мало того что он нас задерживает, так еще в подъезде на нас орет консьержка с высокой прической а-ля Екатерина Великая.

В завершение похода нам открываются две живописные квартирки. Первая – жутко вонючая, со слепой пенсионеркой. Кроме нее в помещении находятся ее бородатый сын и внук. Ну и воняет же у них. Мало того что пенсионерка лежачая, так они еще кошек вздумали разводить. Пока я сижу в инвалидном кресле с дыркой для горшка и терпеливо даю пояснения, бородатый успевает обозвать одну из кандидаток проституткой, а уважаемого политика – старым пердуном. Минут через двадцать заботливые дети и внуки наконец втолковывают слепой старухе, кто есть кто, и ставят галочку (там ли, где сказала бабуся, или нет, я не вижу), и мы отправляемся дальше.

На десерт достается усталая мамаша, которая сразу же исчезает за поворотом коридора, бросая на ходу «сейчас разбужу». Будит она, как выясняется, сына. Сын по паспорту осетин, а по виду наркоман. Худющий – ужас. Не пойму, чего он сам не пришел? Наверное, мама из дому не выпускает.

Вернувшись на участок, мы передаем урну председательше счетной комиссии, и я жду конца голосования. Бьет восемь, двери закрываются, и я сломя голову несусь в буфет, где минут за пять съедаю тысячу бутербродов с сыром и с чем-то коричневым. Пока у меня набит рот, сухая грымза из комиссии объясняет мне про пользу черного чая и про то, как она его фигачит целыми литрами по утрам натощак из пиалы. В слове «пиала» грымза упорно ставит ударение на последнюю гласную. Получается «пиалА». Короче, через пять минут я бегу прочь из буфета подальше от этой чайной фанатки с ее «пиалОй».

Дяденька с губами Тома Беренджера перестает зажимать ногами пакетик и оказывается весьма милым. Мы с ним болтаем даже о чем-то. Положительный чувак, только пахнет от него странно, возрастом, что ли. Бывает, от пожилых мужиков с пакетиками пахнет чем-то особенным. Не то чтобы неприятно, но вдыхать не хочется.

Пока идет подсчет голосов, я таращу глаза. Мне хочется спать. Мой взгляд постоянно натыкается на огромные глаза дамочки с пиало2й. Глаза у нее величиной с очки, а очки приобретены, видимо, еще во времена диско. Тогда было модно носить громадные. Она наверняка одинока. Не нашелся еще герой, готовый заглянуть в эти глаза.

Тем временем один мужчина из комиссии, сжимая кулачки, шипящим шепотом доказывает бледно-зеленой даме правоту своего варианта подсчета голосов. Мужчина походит на паука: уши без мочек, зубы меленькие, а волосы мышиные и скорее даже пух, а не волосы. Еще у него виднеются трусы. То есть не сами трусы, а их, трусов, очертания, проглядывающие сквозь брюки, обтягивающие зад. Трусы как у женщин. Врезаются в попу и подбирают яйца. Свободы никакой, одна скованность. Не доверяю я людям в таких трусах.

Начинается подсчет. Бабульки от коммунистов спорят, почему их партия очевидно проигрывает. Они сходятся на мысли, что был, мол, план наступать сетью. Проще говоря, партия раскололась. А бабушки переживают, говорят, «товарищи недосмотрели».

Подсчет голосов близится к концу. С председательшей истерика. Наверное, от усталости. Она то хохочет, то рыдает. Выглядит это не очень: сами понимаете, слушать от немолодой дамы «гы-гы-гы» и «я больше не могу» в половине второго ночи не самое приятное занятие.

Потихоньку все становятся бледно-желтыми, а мужики вдобавок щетинистыми, кроме самых нежных, с пунцово-розовыми щечками. Я смотрю по сторонам и думаю, что было бы клево тут крутить кино. И места достаточно, и есть где экран повесить.

Свое дело члены комиссии завершают к трем утра. Я с заверенными протоколами под мышкой направляюсь в штаб. Он располагается неподалеку, в десяти минутах ходьбы. В штабе перед телевизором скучает дежурный, а на стене, ничего не боясь, сидит крупный таракан размером с молоденькую лягушку.

Я всем доволен. Опыт, который я приобрел, и полученные впечатления обогатили мой внутренний мир, а растворимого кофе и печений «Юбилейное» я поглотил на одну-две жизни вперед.

В Баку

Летом 1988 года Валя Н. сопровождала группу иностранных студентов в поездке по Азербайджану. Валя Н. и моя мама были большими подругами. Валя Н. предложила моим родителям отправиться в это путешествие в составе группы. Время было бедное, путевки являлись дефицитом, и такой возможностью грех было не воспользоваться. Родители согласились и прихватили меня.

В Азербайджане мы видели много интересных вещей: Девичью башню в Баку с отметками, где раньше был уровень воды, качающие нефть машины с переваливающейся перекладиной, похожей на полоток. Мы ехали девять часов по пустыне и срывали плоды гранатового дерева прямо у дороги. В рыбоводческом колхозе нам показали пруды с бетонными берегами, кишащие форелью, а одна рыба даже цапнула за палец служителя, который кидал ей корм. На пальце выступила кровь, все ахнули, а служитель радостно улыбался. Мы видели нашего экскурсовода, волосатого толстяка, который рано утром купался в бассейне голым. Мы видели пятки латиноамериканского студента, с сине-зелеными точками – он валялся в постели с однокурсницей, сказавшись больным, а Валя Н. строго тащила их на очередную экскурсию.

Я помню, как в гостинице «Апшерон» отключили воду и по всем этажам тотчас распространилась жуткая вонь. Помню, как на торжественном приеме в ресторане «Гелюстан» я перепутал щедро украшенный кусок мясного паштета с тортом, сунул в рот и, не почувствовав сладкого вкуса, ужасно застеснялся, будто все вокруг в этот момент только и думали о том, что я перепутал паштет с тортом. Помню, как в другом ресторане, в горах, я стукнулся лбом о стеклянную стену – я ее не заметил – и очень сконфузился от того, что раздался звон, подобный колокольному, и что красивая студентка из Гватемалы, к которой я испытывал тайную симпатию, бросилась меня жалеть. Помню, в той поездке папа прочел мне вслух всю «Капитанскую дочку». Помню торжественное возложение венков к памятнику двадцати шести бакинским комиссарам. Я шел рядом со взрослыми, старательно замедляя шаг, и представлял себя выжившим в боях героем, который пришел помянуть погибших товарищей. Были еще храм огнепоклонников с черными дырками потухших «вечных» огней, и темные приморские вечера с катанием на простеньких каруселях, и чайхана со стаканчиками, формой повторяющими узкие талии и широкие бедра танцовщиц, и базар, не уступающий многим музеям, с залами зелени и овощей, галереями специй, чертогами куриных тел и бараньих ребер. Однако рассказ мой не об этом.

Во время очередной прогулки по городу я захотел писать. На счастье, неподалеку оказался железобетонный общественный туалет, очень похожий на фашистские оборонительные дзоты, какие я видел в Нормандии спустя много лет. Тогда, в Баку, я еще не знал об этой зловещей параллели и послушался маму, которая подвела меня к «дзоту» с той стороны, где над входным проемом проглядывался мужской опознавательный знак. Мама подпихнула меня, и я с яркого каспийского солнца нырнул в кромешную тьму.

Когда мои глаза, первоклассника московской спецшколы с углубленным изучением французского языка, привыкли к темноте, я различил следующее. Плесень и нечистоты делали помещение, в котором я оказался, весьма живописным. Вдоль стен зияли пробитые в полу дыры. Они походили на дыры в храме огнепоклонников, только крупнее. Края дыр украшали какашки разной давности, судя по степени их разложения. Отдельные какашки в беспорядке были разбросаны по полу. Над большею частью дыр на корточках кавказским полукругом сидели молчаливые усачи с мрачными лицами в пиджаках и кепках диметром с канализационный люк. В Баку повсюду можно было наблюдать таких усачей, сидящих на корточках. Только они обычно имели на себе брюки. У этих же брюки были спущены. Некоторые курили.

Справа, на уровне моего розового ушка, из крана капнула вода. Из умывальника с жужжанием поднялось несколько жирных мух. Я нерешительно потоптался и нервно вытер вспотевшие ладошки о новенькие голубые штаны-бананы. Штаны мне сшила молодая модница Вера И., дочка другой маминой подруги. Усачи повернули недружелюбные носы в мою сторону, этот джентльменский клуб явно не хотел меня принимать. Сглотнув, я попятился и вышел на свет и сказал маме, что все прошло благополучно.

Спустя многие годы я с нежностью вспоминаю то детское путешествие. Когда заходит речь об Азербайджане, я рассказываю о форели в забетонированном пруду, о Девичьей башне, о пустыне, ресторане «Гелюстан» и о «Капитанской дочке».

Валя Н. умерла несколькими годами позже от рака, хотя поговаривали, что от СПИДа. Жажда любви, которой она была лишена на родине, вылилась в многочисленные связи в заграничных поездках, ставших тогда доступными.

Модница Вера И., сшившая мне штаны-бананы, погибла в автокатастрофе, впервые сев за руль нового автомобиля. А штаны-бананы отдали носить какому-то другому мальчику, когда я из них вырос.

Авиэль

Саша решил сделать обрезание по двум причинам. Во-первых, он слышал, что это предохраняет от заболеваний, а во-вторых, а это, пожалуй, основное, секс у обрезанных длится дольше, чем у остальных. Может, вранье все это, только Саше рассказали, что в тот хоботок кожи, который удаляют в процессе ритуала, выведены многочисленные нервные окончания, повышающие чувствительность. Соответственно, если отрезать их, чувствительность снижается и кончаешь ты не сразу, едва увидел пару грудей, а успеваешь донести кое-что до самой обладательницы этих форм, что тоже неплохо в наше нервное время. «Будешь гонять минимум полчаса», – подбодрил хирург районной поликлиники. Это было столь щедрым посулом, что Саша не выдержал и бросился осуществлять свою затею.

Он стал наводить справки. Приятели, врачи, служители культа. Все были перебраны для того, чтобы найти наилучший вариант. Наконец решение появилось: оказалось, что в синагоге делают обрезание бесплатно. Но только евреям, разумеется. Саше было известно, что его бабушка была еврейкой наполовину, по маме. Мама была еврейкой на четверть, сам Саша – на одну восьмую. Этого оказалось достаточно, ведь в расчет берется женская линия, а по женской линии Саша был самым что ни на есть жидом жидовичем. Он собрал все свидетельства о рождении, свидетельства о браках, переменах фамилий. Целая кипа получилась. В нескольких потертых книжечках с потрепанными уголками, в этих ветхих, протертых на складках бумажках заключалась вековая история семьи. Войны, революции, погромы, свадьбы, рождения детей, обыски, аресты. Жизнь, смерть и любовь были выведены каллиграфическими перьями государственных регистраторов на картонных страничках. Цвет обложек был буро-красный, темный. Цвет засохшей крови.

В здании синагоги на Большой Бронной, похожем на кинотеатр сталинских времен, толпились старики с лицами, напоминающими печеные яблоки, и носатые старухи с волосами, крашенными хной. Саша на всякий случай снял бейсболку. Первый встречный бородач в шляпе строго произнес:

– Ты зачем шапку снял? Надень обратно!

– Так церковь же… – брякнул Саша.

– Это не церковь, а синагога! Покрой голову, если ты еврей!

Не то чтобы Саша почувствовал себя евреем, но бейсболку надел.

Оказалось, что хирурга, делающего обрезание, называют моэль, а имя его Натан. У Натана была светлая борода, и какие-то серебристые нити приторочены к поясу. На голове ловко сидела кипа. Нрав у Натана оказался веселым, Саша почувствовал себя комфортно.

С доказательствами собственной принадлежности к народу Израиля пришлось пово– зиться. Свидетельство о рождении бабушки оказалось не подлинником, а копией, выданной в семидесятые.

– Хорошо, что копия семьдесят второго года, – сказал Натан. – Начиная с девяностого сплошные подделки.

Бабушкина причастность к ее родителям тоже была сомнительной, так как в свое время она поменяла имя. В итоге Натану и Саше все же удалось вывести стройную логическую теорию, в соответствии с которой Саша таки официально признавался достойным бесплатного обрезания.

От слов к делу перешли не откладывая. Помощником Натана оказался сухой старичок в темно-серой «паре». Лицо старичка напоминало передержанную на гриле тощую курицу: копченая кожа туго обтягивала череп, едва не лопаясь на носу и челюсти. Натан ласково шутил с Сашей, но старичку спуску не давал. Покрикивал на него и брюзжал.

Старичок тщательно вытер лужу, натекшую с Сашиных ботинок, и препроводил его в операционную. Там Саше велели снять штаны и прыснули «заморозкой».

Каждый желающий сделать обрезание должен заполнить короткую анкету. В том числе надо указать еврейское имя. Никакого имени, кроме собственно «Саша», у Саши не было. Натан протянул ему книжечку с именами и предложил выбрать любое. Эту книжечку Саша листал на протяжении всего процесса операции.

Он улегся на кушетку в одной верхней кофте. Перед носом установили желтенькую занавесочку, чтобы оградить Сашу от кровавого зрелища. На голову надели кипу, процесс все-таки священный. Перед началом моэль зачитал какие-то заклинания. Некоторые Саше было велено повторить. Повторял он невнятно, потому что ничего не разобрал. Натана это не смутило, и он приступил к делу.

Саша ощутил, как игла шприца несколько раз вошла в него. После прысканья «заморозкой» и уколов чувствительность окончательно утратилась и оперируемый орган перестал быть Сашиной принадлежностью, а зажил своей жизнью в руках Натана.

«Авив, Авигдор, Авиноам», – по слогам читал Саша, не сразу разобравшись в обратном привычному, европейскому, расположению страниц слева направо. Иногда он поглядывал в окно. Там были хорошо видны окрестные дома. Саша подумал, что, живи он в этих домах, обязательно смотрел бы сюда в бинокль.

Сначала было мокро и прохладно. Потом заскрипели зажимы, зашуршали салфетки. «Авирам, Авраам», – перебирал Саша.

– Позови! Он сидит в зале, в левом ряду от входа, – приказал Натан старичку.

Скоро пришел кто-то и обхватил его голову ладонями. Лица пришедшего Саша не видел. Пришедший вместе с Натаном прочитал заклинания, и неизвестный удалился.

«Нет, не смотрел бы я сюда в бинокль, – подумал Саша. – На что, собственно, смотреть-то?»

– Перекись! – скомандовал Натан. Старичок зазвенел склянками. – Да не эту, другую бутылку! Может, мне самому ее искать?!

«Авиэль. Сын Бога. Ныне редко употребляемое имя».

Саша несколько раз произнес имя на пробу. Звуки ласкали нёбо и губы. Что-то нежное и чувственное таилось в этих звуках. «Сын Бога. Странно, почему оно редко употребляется? Такое красивое».

– Ну что, выбрал? – спросил Натан.

– Авиэль.

– Красивое имя, – сказал Натан, поднимая и опуская руку с иглой и нитью.

Через несколько минут все было кончено. Саша поднялся, отодрал от волос вокруг забинтованного члена прилипшие сгустки крови и заправил огромный сверток в джинсы. Натан дал ему инструкцию, как себя вести после обрезания. Хорошая инструкция, все разложено по полочкам: что может произойти, что делать, чего опасаться, чего нет. Швы должны были рассосаться недели через две.

Вечером Саша читал «Трех мушкетеров», и в сцене, где д’Артаньян ласкает служанку Миледи, а потом и саму госпожу, у Саши встал. Сделалось больно. Он старался думать о снеге и морозе. Ничего не получалось, белое плечо Миледи с крохотной лилией не шло из головы. Саша обратился к инструкции и узнал, что в подобных случаях следует опустить ноги в холодную воду. Так он и сделал. Стояк словно ветром сдуло.

Теперь Саша ждет, когда можно будет испытать новшество в деле. Все-таки полчаса – это не шутки.

Первое сентября на старой даче

Тридцать первое августа

Наверное, еще очень рано, потому что изо рта идет пар. Солнце тем не менее уже приятно печет из-за соседских яблонь. Точное время мне неизвестно – в доме нет часов. Я расселся в линялом плетеном кресле, подложив под себя сложенное вчетверо одеяло, чтобы прутья не резали попу. С одеялом сидеть приятно и мягко, прутья совсем не чувствуются. Лето кончилось.

Слева растет куст жимолости с запотевшими листиками. Впереди – заросли малины, а справа – Пуся, чмокающая губами. Потихоньку начинают просыпаться осы и мухи. За спиной, в черной пленке, которой накрыты четыре бруса, сложенных возле дома для ремонта, шуршит мышка. С листьев яблонь падают мокрые капли.

Высоко летают самолеты, а за полем идут поезда. Повсюду с веток то и дело шлепаются яблоки. Сосед слева ходит, пригибаясь, и подбирает их с земли. Я тоже не даю урожаю пропасть и собираю упавшие яблоки в зеленое ведерко, а иногда и срываю с веток. Яблоки я ем, предварительно очищая от червячков. Яблоки крепкие, неспелые и вкусные.

В ветках сосны, выше, чем можно разглядеть, шебуршится неизвестная птица. Она хлопает крыльями и пищит. С других деревьев ей в ответ пищат другие птицы. В траве трещат насекомые, стрекочут кузнечики и ползают жуки. С ветки на ветку прыгают сороки. Пуся переместилась в дом и теперь шумно чешется, стуча когтями. Осы пытаются отобрать у меня арбуз, я отбиваюсь книгой детективов «Смерть под парусом».

Чтобы ноги загорали, я задрал клетчатую ночную рубашку выше колен. Предпочитаю плотные ночные рубашки любой домашней одежде. Если не удается раздобыть мужскую, не чураюсь женских. Итак, я задрал подол, не решившись оголиться выше, трусов на мне нет. Стесняться некого, соседи напротив уехали еще вчера, но сосед справа наверняка подумает бог знает что.

Потихоньку начинаю хотеть в туалет. А добраться до этой покосившейся деревянной кабинки не так-то просто, а пожалуй, и опасно. Дело в том, что одна-две, в крайнем случае три полосатых осы, слетевшиеся вчера на арбузы, превратились сегодня в целую стаю жужжащих монстров. А все потому, что папа принялся наводить порядок и выкинул в компост почти тонну забродившего малинового варенья. Такое искушение осам преодолеть не под силу, и они все ринулись к нам. Теперь, когда я крадусь в туалет мимо компостной кучи, стараясь не привлекать внимания, в воздух поднимается густой рой чудовищ, злобно гудящих в мою сторону. Наверное, они принимают меня за потенциального конкурента по части варенья. Мужество покидает ме– ня, и я, подгоняемый самой жирной и наглой из всех летуче-полосатых тварей, несусь прочь.

Получасом позже желание пересиливает страх, я собираю волю в кулак и уверенно, на одном дыхании, прорываюсь к дощатой кабинке. Сажусь, оставляя дверь открытой. Вижу перед собой темно-зеленые заросли дикого винограда и хмеля. Слушаю стук падающих яблок и жужжание ос.

В нашем ветхом дачном домике, заповеднике старых плащей и шляп, сонное царство. Если обитатели не спят, то едят. Если не едят, то готовят пищу. Распорядка нет никакого: после завтрака все ложатся спать. Когда папа переворачивается с боку на бок на втором этаже – слышно, как скрипит кровать. А из другой комнаты доносится, как мама писает в ночной горшок.

Обычно я валяюсь под синим ватным одеялом, заправленным в дырявый пододеяльник. Когда мама зовет к столу, я опускаю ноги прямо в расшнурованные кеды и лениво шлепаю на веранду. Кеды совсем новые, я только что купил их в магазине «Найк». Синие, с большими белыми загогулинами по бокам. Если кед поблизости нет, обуваюсь в резиновые коричневые советские шлепанцы. Много лет назад у папы были точно такие же, тогда я был малышом и папа водил меня в бассейн «Пионер». Те шлепанцы быстро порвались, после чего папа связал их шнурком. Они до недавнего времени часто попадались на глаза, в ящике для обуви в нашей старой квартире. Теперь квартиру продали, а шлепанцев и след простыл. Эти же шлепанцы-двойники взялись неизвестно откуда.

Улегшись после завтрака обратно в постель и выбравшись оттуда только к полудню, я устроился в любимом плетеном кресле возле белой кривоватой стены. Мы с мамой едим арбуз. На маме бледно-голубой халат. Арбуз кислый, и мама честит продавцов. Меня коварство торговцев не тревожит, я люблю любые арбузы.

Солнце поднялось высоко, погода стоит замечательная. Папа арбуз не ест, а моет коврики в машине. На нем джинсовые шорты, подвязанные веревочкой. Пуся тоже арбуз не ест, а выпрашивает курицу у соседей.

Первое сентября

В честь первого сентября я принарядился. Впрочем, здесь я часто меняю наряды без всякого повода, дом переполнен интересным старьем. Кое-что я забираю в далекие путешествия. В Швейцарии носил серый свитер, связанный дедушкиной любовницей Сонечкой. Свитер был вполне ничего, пока мадам Анна не постирала его в машинке. После стирки свитер превратился в подобие детской шапочки. Еще мне приглянулась майка в цветочек. Ей лет тридцать, и она явно женская. Майка едва достает мне до пупка. В ней я однажды явился в университет, после чего все преподаватели и особенно одна доцентша хорошо запомнили мою фамилию. До этого путали, а теперь помнят.

На этот раз я облачился в кремовый китель, брюки защитного цвета и одну из бесчисленных белых сорочек. Сорочки старые и штопаные. Их аккуратно отремонтировали, постирали и сложили здесь давным-давно, дожидаться, когда кто-нибудь пустит их на тряпки или просто выбросит все скопом. На голове у меня белая холщовая кепка. Ее носила бабушка, она на всех дачных фотографиях в этой кепке.

Я взволнован и немного взбудоражен. С шести лет все первые сентября я встречал то в школе, то в университете, а сегодня позволяю себе фронду – не иду в учебное заведение. Печаль необратимости и сладостность первого раза смешиваются встречными течениями, порождая неописуемое природное явление.

Родители уехали. Спускаясь со ступенек с кипящим чайником, я встречаю ежика. Ежик неторопливо переходит тропинку. На середине пути он останавливается и долго чешет пузико левой задней лапкой. Пуся недоуменно урчит, но броситься на ежика не решается. И только когда тот скрывается под террасой, она принимается азартно лаять и воинственно отбрасывать землю задними лапами.

Налаявшись вдоволь, Пуся взгромоздилась мне на колени, уложив мохнатую голову на мою правую руку. Этой рукой я подносил ко рту чашку с чаем. Будь я левша, проблем бы не было, я бы подносил чашку левой рукой, но я не левша. Пусю беспокоить не хочется, и я деликатно жду. На кухне готовится овощное рагу. Холодильник пустой, а в магазин идти лень. Пришлось разыскать в траве кабачок и порезать на части. Кроме этого я надергал из грядки тощих свекл и маленьких, кривых, но очень сладких морковок. Все это я свалил в старую черную сковородку и поставил на плиту. Уже давно пора помешать, а то хана рагу, но жаль тревожить Пусю.

Приехали соседи напротив. Поблизости носится их внук Тема, активный четырехлетний толстун. Я пригласил Тему поесть печений. Он съел одно, поиграл с велосипедным насосом и, неожиданно сообщив, что идет какать, удалился. Я поворошил Пусю и пошел проверять рагу.

Иди в ничью комнату

Лет двадцать тому назад, в девяностые годы минувшего века, которые теперь одни вспоминают с восторгом, а другие осыпают проклятиями, жила в нашем доме Надя. Дом был стар, состоял из четырех подъездов, возвышался на восемь этажей и был разделен на шестьдесят четыре квартиры. В девятьсот тринадцатом году, когда дом только построили, квартиры принадлежали отдельным хозяевам, но революция, отмена частной собственности и рост городского населения существенно его уплотнили. Были счастливчики, которым принадлежало целых две комнаты, но подавляющая часть жильцов ютилась по «одиночкам».

Мы с родителями жили в просторном зале, некогда служившем гостиной какому-то адвокату, навсегда исчезнувшему в восемнадцатом году, мама с папой – на вечно разложенном диване, я – за шкафом. В трех других комнатах были прописаны художник Саша с женой Леной и маленькой девочкой Ирочкой, научные работники Майя Карловна с Анатолием Ефимовичем и одинокая веселая бабуся-жердь, Алевтина Васильевна. Жили дружно, из-за места у плиты почти не цапались, туалет и ванну мыли строго по очереди и жили бы так и дальше, если бы не наступили те самые девяностые.

Гражданам вернули право на частную собственность, и пошло-поехало. Майя Карловна с Анатолием Ефимовичем стали ссориться: она мечтала продать комнату и укатить к родственникам в Сан-Франциско, он хотел продолжить научную работу в местном университете. Художник Саша долго что-то разузнавал и вдруг отгородил часть коридора, сообщив, что это его законная доля и теперь там будет игровая для Ирочки. Моя матушка ворочалась по ночам на диване, настраивая отца на размен. И только жердь Алевтина Васильевна продолжала блаженно улыбаться незабываемой улыбкой, которую, как говорили, приобрела после гибели от голода годовалого сына в далекую эпоху великих строек.

Тут и появилась Надя. Жила она в одной из комнат на втором этаже со старухой-мамашей, бабой Гулей, бывшей дворничихой и по совместительству осведомительницей участкового. Работала Надя непонятно где, то ли уборщицей в больнице, то ли кассиршей в гастрономе. Да и неважно это, потому что девяностые круто Надину жизнь изменили. Она стала риелтором.

Первое, что сделала Надя, – уговорила соседа, пьяницу Славика, получить свидетельство о собственности на свои восемнадцать метров. Затем она внушила Славику, что столичный воздух вреден для его истосковавшегося сердца и пора ему перебраться на природу, благо и домик подходящий имеется. Славик и в самом деле рассказывал о двоюродном брате, обитавшем где-то в Тамбовской области. Неизвестно, что больше повлияло, аргументы ли о пользе деревенской жизни или тусклые пол-литры, которыми Надя регулярно снабжала Славика, но месяца не прошло, как он оформил жилплощадь на ее имя и укатил в направлении Тамбова, где его следы и затерялись.

Затем исчезла Зоя Васильевна, одинокая чертежница на пенсии, вторая Надина соседка. С Зоей Васильевной вышло иначе. Свежим воздухом ее прельстить не удалось, но Надя нашла выход. Сговорившись с участковым, она спровоцировала ссору на кухне, а затем вызвала докторов, которые за умеренное вознаграждение засвидетельствовали полную психическую невменяемость бывшей чертежницы и, не обращая внимания на ее душераздирающие вопли, свезли старушку в лечебное заведение.

Четвертая комната освободилась сама – проживающий там молодой человек, получивший жилье после детского дома, скоропостижно умер от наркотиков, хотя ранее в склонности к зелью замечен не был. Оставалась мама, но вскоре и ее Надя отправила лечиться следом за Зоей Васильевной. Таким образом, всего за полгода она стала владелицей просторной четырехкомнатной квартиры. Полное освобождение квадратных метров омрачало лишь проклятие, посланное Наде бабой Гулей, увлекаемой сильными руками санитаров. Впрочем, Надя суеверной не была.

Решив не останавливаться на достигнутом, Надя развила бурную деятельность сначала в пределах дома, а затем и всего района и вскоре сделалась хозяйкой нескольких квартир. Поговаривали, что мужик из семнадцатой упирался, а потом пропал. Позже его фотографию видели в газете. Точнее не его самого, а разрозненных частей тела, которые вроде как ему при жизни принадлежали.

Удивительно, но еще недавно презиравшие Надю граждане скоро зауважали и ее саму, и почти новенькую иномарку, и ремонт в стиле евро. Особенно нравилась всем ванная комната, обшитая сосновой доской под дуб, которую Надя с удовольствием демонстрировала всем интересующимся. Перед ней стали заискивать, просили кого-то куда-то пристроить, что-то с кем-то утрясти и прочее. Надя сделалась достойным членом районного общества.

Дела у нее шли в гору и на личном направлении. Видные мужчины были замечены входящими вечером с букетами и тортами в дверь ее квартиры. По ночам из окон звучала музыка и неприличные крики, свидетельствующие о достатке и раскрепощенности хозяйки. Надя скаталась в Париж, сменила почти новую иномарку на совершенно новую и стала являть собой предмет абсолютной зависти.

А затем начались неприятности. Может быть, она кому-то перешла дорогу или не сумела договориться с новым участковым, пришедшим на смену предыдущему, получившему черепно-мозговую несовместимую с жизнью травму, а может, еще что-то. Но она вдруг сникла, продала квартиры, за исключением самой первой, реализовала иномарку и заперлась. Мужчины с букетами прекратились, телефон умолк, а однажды ночью кто-то стрелял в ее окно из травмата.

Здесь и начинается период Надиной жизни, о котором известно немногое. Кто-то из дворовых пацанов по ее просьбе разок-другой сбегал в магазин, кто-то видел отблески в окнах, соседи за стенкой что-то слышали… Не ручаюсь, расскажу лишь то, о чем потом говорил весь район.

Перед самым своим внезапным падением Надя затеяла новый ремонт. Решила перестроить квартиру: кухню перенесла на место спальни, туалет и ванну – в бывший коридор, а в одной из комнат планировала устроить небольшой бассейн. Одним словом, осуществила незаконную, но распространенную в те годы перепланировку. Однако амбициозным планам не суждено было сбыться, стройка замерла. Лишенная большей части стремительно нажитой недвижимости, Надя бродила среди мешков с цементом, банок с краской и взломанного паркета и размышляла, как такое могло с ней случиться.

Толком не помня утвержденного самою же плана ремонта, Надя что ни шаг натыкалась на стены, дивясь причудливой планировке. Однажды ей показалось, что стена появилась там, где ее еще накануне не было, а там, где была дверь, теперь краснела свежая кирпичная кладка. Однажды ночью в квартире стало вдруг очень жарко. Обливающаяся потом Надя разделась догола и все никак не могла понять, откуда такая температура, ведь батареи-то ледяные. Она распахнула запотевшие окна, что привело к неожиданному эффекту. В комнатах ударил мороз, батареи покрылись инеем, а хозяйку затрясло. Надя бросилась рыться в коробках с упакованными вещами, искать по комнатам шубу, и тут наткнулась на мать, бабу Гулю.

Сначала Надя решила, что маму выписали, но тотчас же поняла, что это никак невозможно. Главврач получил убедительное материальное вознаграждение, полностью исключающее самодеятельность. Надя кинулась прочь, но в помещении будущего бассейна снова столкнулась с мамашей. Та встретила ее в бывшей спальне, нынешней кухне, а затем и в санузле, расширенном под размеры двухместной ванны с гидромассажем.

Наутро к Наде вернулось самообладание, и она позвонила в клинику. В трубке сообщили, что баба Гуля ночью скончалась и находится в морге до востребования. Надя спросила о Зое Васильевне и узнала, что старуха буянит и привязана к койке, а потому подойти к телефону не может. Хотела написать Славику, но не нашла адреса.

Сон у Нади пропал. Запасы спиртного иссякли, а покидать квартиру она не решалась. Пребывая в таком взнервленном состоянии, Надя вскоре услышала голос матери: «Иди в ничью комнату».

Голос бабы Гули не оставлял Надю, четыре странных слова непрерывно звучали в ее обоих украшенных золотыми серьгами ушах.

Ничьей комнатой называлась кладовка, которая за весь коммунальный период квартиры так и не была поделена между жильцами. После Надиных переустройств на месте ничьей комнаты остался лишь закуток. Подвластная голосу, Надя пошла туда и стала ощупывать штукатурку. Ничего не найдя, повернулась и стукнулась лбом о возникшую откуда ни возьмись стену. Стала протискиваться и застряла.

* * *

Спустя пару недель явился следователь с ордером. Вместе с подручными он долго вскрывал кувалдой и автогеном сейфовую израильскую дверь, а когда совладал с нею, то обнаружил лишь стройматериалы и разбросанное дамское барахло.

Стодвадцатиметровое жилище так и стояло бесхозным, пока новый начальник ЖЭКа не реализовал его своему ближайшему родственнику. Мы к тому времени уже переехали на окраину и узнавали новости от Майи Карловны, которая продолжала жить в своей комнате, в отличие от Анатолия Ефимовича – вместе с лаборанткой он переселился во Франкфурт. То ли на Одере, то ли на Майне.

Девяностые завершились, художник Саша с женой Леной три года потакали Алевтине Васильевне, ставшей на старости лет сладкоежкой, и та отписала комнату Ирочке. Родственник начальника ЖЭКа дождался хорошего покупателя и Надину квартиру перепродал. Новый владелец вернул санузел и кухню на законные места и зажил вполне счастливо: у жены – йога, у дочери – брекеты, сам по пятницам – в бордель. Вот только каждую осень в одной из спален иногда слышен звон посуды, в другой – плеск воды, а за стенами, скорее даже внутри, кто-то скребется и плачет.

Туфельки Сесилии

Сесилия привезла с собой нарядные туфельки. Туфельки были рассчитаны на торжественный бал. У них был и каблук, и ремешок. Размер у туфелек был кукольный, цвет – дымчато-черный. Туфельки завернулись в папиросную бумагу и притаились в картонной коробке.

Мама увидела их и подошла поближе. Шурша бумагой, она развернула одну. Держала ее в руке и молча смотрела. Почему она молчит, спросил я ее. Мама ответила, что тоже когда-то собиралась на бал в таких же вот туфельках из коробочки. Потом передала мне туфлю и ушла. Я повертел ее в руках, кажется, это была правая, положил обратно в коробку и пошел обедать.

А на бал мы с Сесилией не пошли, да и не планировалось у нас никакого бала.

Нефертити

Наконец я решился. Отринул сомнения и вооружился уверенностью. Я шел в солярий.

Вы спросите, чего я стеснялся? Как же чего… Стеснялся я многого: неопытности в деле ухода за собой, стеснялся прослыть педиком, короче, просто стеснялся. Так почему же я все-таки шел в салон красоты, где находился солярий? Мне не хотелось быть бледным. Смущала ли меня эта бледность? Нет, бледность меня не смущала, бледность смущала мою маму. При каждой встрече мама спрашивала: «Почему ты такой бледный? Ты плохо питаешься! Ты не спишь по ночам! Ты совсем не следишь за здоровьем!» Я больше не мог слышать эти упреки, но прекратить с ней общаться тоже не мог. Я люблю маму. Поразмыслив, я решил слегка подзагореть в солярии. Совсем чуть-чуть, только чтобы прикрыть бледность. Сильно загорать было нельзя, мама не одобряла загар. Если меня заносило на пляж или мои скулы темнели под городским солнцем, мама сразу же принималась упрекать меня в том, что я желаю заработать онкологию и тем самым свести ее в могилу. Солярий, который мама называла «солярисом», в ее пантеоне зла приравнивался к солнцу и бледности.

Я остановился перед сверкающими дверями салона красоты, потоптался немного, дернул дверь на себя, прочел надпись «от себя», толкнул дверь и оказался внутри.

Повсюду царили роскошь и благоухание. Стены мерцали цветом тусклого серебра, в зеркалах, обрамленных золоченой резьбой, проплывали таинственные отражения, хрустальные люстры струили приглушенный таинственный свет. По этому чертогу порхали кокетливые нимфы в белом. За стойкой портье, больше похожей на колесницу царицы Нефертити, горделиво стояла девушка безупречных форм и размеров, качественно выкрашенная под платиновую блондинку. Девушка взглянула на меня с царственной иронией, не лишенной, однако, некоторой благосклонности.

– Я вас слушаю, молодой человек, – молвила Нефертити со своей колесницы.

– Я… э-э-э… у вас солярий есть? – проси– пел я.

– Вертикальный, горизонтальный, с орошением ароматическими маслами, – донеслось с колесницы.

– А чем отличается эээ… вертикальный от горизонтального?

– В вертикальном вы стоите и можете свободно двигаться, а в горизонтальном – лежите, и в точках соприкосновения тела с лампами загар может лечь неровно. Например, на ягодицах.

Последнее слово Нефертити произнесла с явным удовольствием. Внутри меня все перевернулось. Я покраснел, представил себе упругий зад этой крашеной царственной особы, покраснел еще больше, потупился, увидел отпечатки моих кед на сверкающем полу и смутился окончательно.

Взяв себя в руки, я поднял глаза. Мне в лоб смотрели два полушария цвета кофе с молоком. Полушария едва не выкатывались из кружевных чашек бюстгальтера, натягивающего белую рубашку. Видимо, Нефертити расстегнула лишнюю пуговку, пока я пялился себе под ноги. Египетская царица издевалась над смущенным неофитом.

Я огляделся как-то дико, грохнул о стойку ладонью с пятисотрублевой бумажкой и рявкнул:

– На все!

– На все получится двадцать минут, вы пережаритесь, – насмешливо пропела царица.

– Не пережарюсь.

– Вам будет плохо.

«Что настоящему мужику двадцать минут солярия!» – подумал я, лихо развернулся и пошел.

– Я же вам не сказала, куда идти, – молвила Нефертити. – Вон в ту дверь.

Я двинулся в указанную сторону.

– Крем взять не желаете? – донеслось с колесницы.

– Давайте, – измученно ответил я.

– Будьте добры двести рублей.

– Так я же вам уже все отдал.

– А… у вас больше нет денег, извините…

«А…» Нефертити произнесла, как восклицание после изнуряющих минут любви. «…У вас больше нет денег» – как благодарность любовнику, а «извините» прозвучало прощанием с нежным юношей, которого она только что высосала до последней капли.

В голове у меня помутилось. На подгибающихся ногах я доплелся до двери и, оставшись один, бросился стаскивать с себя одежду. Неожиданно в дверь постучали.

– Забыла вам объяснить, как включить солярий, – донесся из-за двери знакомый голос.

Я, чертыхаясь, натянул трусы на оттопырившуюся плоть, прикрылся свитером и отпер замок. Нефертити переступила через мои скомканные джинсы и подошла к прибору.

– Чтобы включить лампы, нажмите вот эту зеленую кнопочку с надписью «старт». – Нефертити оглядела мое жмущееся в углу тельце. – Если станет горячо, нажмите красную, «стоп».

Она вышла, играя бедрами. Я с трудом владел собой. Вскочив в солярий и задвинув дверцы, я нажал «старт». Мои глаза были закрыты. Сквозь веки просвечивала сиреневая накаляющаяся жара. Я ласкал себя, мысленно овладевая этой ведьмой, повелительницей красоты и загара. Я мял ее груди, раздвигал ягодицы и всячески повелевал ею. Через считаные мгновения я застонал, но успел подставить салфетку, которую предусмотрительно прихватил с полочки. Салфетка намокла и отяжелела. Я понял, что салфетки в солярии разложены именно для таких нужд.

В оцепенении я сполз на дно кабины и застыл. Я не заметил, как прошли оплаченные минуты и как погасли лампы. Сколько я так просидел – неизвестно. Из транса меня вывел стук в дверь.

– У вас все в порядке? – поинтересовался голос Нефертити.

– Д-да, уже выхожу, – заикаясь, ответил я и принялся спешно одеваться. Я не стал бросать салфетку в мусорное ведро. «Ничего она не увидит, не доставлю ей такой радости». Я обернул липкий комок другими салфетками и сунул в карман. Кожа немного зудела.

Зашнуровав кеды, я взглянул в зеркало. В полумраке комнаты цвета приобретали темные оттенки, мое лицо казалось шоколадным. Кожный зуд усилился. Обгорел, понял я. Лицо было не шоколадным, а темно-бурым. Мне стало страшно, я отпер дверь.

Нефертити смотрела испытующими глазами. Я попытался юркнуть мимо, но она окликнула меня:

– Ваша сдача.

– Я же просил на все…

– Я все-таки поставила вам десять минут вместо двадцати… Хотя вижу, что и это много…

Я молча сгреб деньги, буркнул «спасибо» и вышел.

На улице я осмотрелся. До дому было минут пять пешком, и я не знал, как преодолеть это расстояние с пылающей красным физиономией. На всякий случай я принялся улыбаться прохожим. Сначала от меня отшатнулась бабушка с пакетиком, потом парень в спортивном костюме грубо хохотнул вслед, и сразу после этого я встретился глазами с милиционером.

Милиционер воспринял мою улыбку с подозрением. Впрочем, любой на месте милиционера воспринял бы с подозрением заискивающе улыбающегося юнца с лицом цвета варено-копченой колбасы. Милиционер спросил у меня паспорт. Паспорта при мне не оказалось. Тогда милиционер велел показать содержимое карманов. Я достал ключи, кошелек, мелочь и… комок салфеток. Надо ли уточнять, что именно этот последний предмет вызвал у опытного стража живейший интерес. Его профессиональное чутье подсказывало, что в салфетку непременно завернуто что-то запрещенное. Что-то пахнущее большими деньгами.

Милиционер принялся разворачивать салфетки с трепетом и волнением ребенка, разворачивающего новогодний подарок.

Я пискнул:

– Не надо…

Мой страх милиционер принял за подтверждение своих догадок и принялся разворачивать каждую складку с каким-то совсем уж иезуитским наслаждением. Я наморщился, кожа горела кремлевской звездой. Милиционер торжествующе приподнял последнюю складку. Я зажмурил глаза. Наступила гробовая тишина. Даже прилетевшие с юга грачи перестали трещать и уставились на нас.

– Это что? – глухо донеслось из самых недр милицейского организма.

Я раскрыл глаза. Милиционер рассматривал свои слипшиеся пальцы.

– Это… это крем для загара, – выпалил я. – Я часто загораю… – Я даже ткнул пальцем в свое лицо.

Милиционер дернул головой, моргнул, бросил салфетки на асфальт, отер пальцы о китель, опомнившись, принялся тереть то место на кителе, о которое отер пальцы. И какими-то рывками пошел прочь.

На этот вечер у нас с мамой был запланирован поход в театр. Чтобы избежать катастрофы, я сказался больным и остался дома. Мама пошла в театр без меня. Пока я мазал физиономию кефиром, эффектный пожилой господин угощал маму шампанским в театральном буфете. Пожилой господин оказался доктором наук и после спектакля пригласил маму в кафе. Они подружились, и мама перестала уделять внимание моей бледности. Теперь в солярий ходить не нужно, разве что ради встречи с Нефертити.

Попасть на Новодевичье кладбище

Черные, реже красные и серые. Крепкие устойчивые и хрупкие покосившиеся. Совсем редкая находка – деревянные, таких всего несколько. Многие увенчаны мраморными изваяниями, некоторые оформлены барельефами, попадаются скульптуры в полный рост, но абсолютное большинство украшено простыми фотографическими портретами. Красавицы и дурнушки, бравые вояки, покорители Арктики, интеллигенты-очкарики внимательно смотрят из своих овалов. Вдруг в глаза заглядывает восьмилетний мальчик в матроске. Его белобрысая головка обрамлена в стекло в середине белой мраморной плиты. Под фотографией мальчика вырезан кораблик и написано «Володенька». Я опускаю глаза, иду скорее прочь от Володеньки, от его мамы, пережившей сына на 43 года, и от папы, смерть которого совпала с годом апогея репрессий. Нет, Володенькин папа не был расстрелян, умер сам, иначе лежал бы не под белым камушком, а где-нибудь на дне безымянной ямы. Повсюду лесом стоят могильные плиты, памятники и изваяния. Я на Новодевичьем кладбище, месте упокоения советской элиты.

Забыть Володеньку с семейством легко – здесь так много интересного. Вот приземистая тумба с детским писателем, его считалочка скачет в мозгу и задорно выпихивает неприятные мысли. Вот заслуженная киноартистка, черно-белые ноги которой не давали мне уснуть в детстве. А вот целый выводок Героев Социалистического Труда и один генерал-майор. К концу аллеи Володеньки как не бывало.

Одна интересная пара заставляет меня остановиться. Если бы я мог посоветовать археологам будущего, по каким персонажам следует изучать ушедшую эпоху страны, я бы выбрал этих двоих. Ее мраморную голову украшает высокая прическа, на полированной шее бусы из чего-то увесистого, взгляд горделивый, присущий директрисе центральной московской спецшколы.

Он из бронзы. Шея забрана пластинами форменного воротника с шитьем. Плечи – погоны, грудь – шайбы медалей. Голова вылеплена грубо, без деталей. Наверняка они были крепкой семейной ячейкой. Правда, ее гладкий мрамор выглядит много качественней его угловатых бронзовых черт. Наверное, потому, что она умерла первой и скульпторы в те времена были мастеровитее. А может, наследники сэкономили на памятнике военному. Ведь неизвестно, любили ли они его так же, как он свою супругу.

Прямо передо мной стена. В нее вмурован целый экипаж самолета «Максим Горький» со всеми его пассажирами. Они закупорены в одинаковые вазы, а рядом подробно описано, как они в эти вазы угодили. Во время показательного полета пилот другого самолета по фамилии Петренко решил отличиться. Вопреки приказу он сделал мертвую петлю, потерял управление и врезался в «Максима». Все погибли. Петренко тоже. Советское правительство выплатило семьям пассажиров по 10 тысяч рублей. После подробного изучения надписей на вазах обнаружить Петренко не удается.

От жертв бахвалистого пилота отвлекает громадный блок темной горной породы. Удивляют не размеры блока, а имя человека, который этим блоком придавлен. Человека этого я хорошо знал. Помню, как он, сидя за большим круглым столом в гостиной, произносил тост в честь моего деда. Мне было четыре года, и я копошился под столом с куском торта, который мне незаметно подсунула мама. Ноги в колготках и брюках вставали, сверху доносился звон хрусталя и крики «ура».

Я перечитываю имя, фамилию и отчество этого человека и думаю: почему он достоин лежать здесь, а мой дед не достоин? Почему дед похоронен пускай на престижном кладбище, но на окраине, а этот, чьи серые носки я внимательно изучил тем далеким праздничным вечером, пролез сюда, в центр столицы? Неужели мой дед подмахнул меньше приказов, шлепнул меньше печатей, сделал меньше выговоров и уволил меньше людей?! Нет, не меньше! Тогда почему, черт возьми, меня лишили права приходить сюда как в свой дом, гордо неся четыре алые розы мимо охранника, чтобы он видел: я не какой-нибудь любопытный шалопай, а скорбящий наследник одного из центурионов погибшей империи? Чудовищная ошибка вкралась в мою жизнь. После смерти мой дед оказался ловкачом меньшим, чем этот, под глыбой. А меня, наследника, лишили права скорбеть среди равных. Я прихожу сюда будто чужой. Принц, тайком проникший в собственный сад.

Я иду прочь, не разбирая дороги, и ударяюсь о бюст неизвестного. Маршал бронетанковых войск. Досадливо потирая лоб, читаю фамилию, замираю… Вспоминается далекая весна и стройная брюнетка. Она была внучкой этого маршала. Что-то у нас не сладилось. А ведь не расстанься я тогда с этой брюнеткой, мог бы рассчитывать на теплое местечко рядом со славным маршалом. Пусть не для себя, но для потомков историческая справедливость была бы восстановлена, и кто-нибудь из наших с брюнеткой отпрысков приходил бы сюда с четырьмя алыми розами…

Вконец раздавленный злою судьбой, бреду дальше. Мимо сочинителя героических эпосов, он повесился, мимо брата железного наркома – отравился, мимо жены кровавого диктатора – пустила себе пулю в лоб. Их изваяния крепки и незыблемы, как зубцы крепостной стены. На пути вырастает гранитный человек в клоунском облачении. Он выходит из скалы и никак не может высвободить ногу, увязшую в сером камне. Я останавливаюсь.

Почему его нога вязнет в камне? Почему он так похож на монстра? Ведь он смешил людей на арене, был человеком, при чем тут эта глыба… По спине пробегает холодок, я медленно оборачиваюсь. Лучшие умы, сердца и руки державы обступили меня. Отовсюду прут генералы и адмиралы, надвигаются академики и членкоры. Именитые деятели искусств щерятся, натягивая поводки. Я бегу, а заслуженные учительницы шипят вслед.

Возможно, все к лучшему. Может быть, мои родственники не недоделали чего-то, а наоборот, чего-то не совершили и потому покоятся далеко отсюда. Судьба, пожалуй, распорядилась правильно, избавив меня от искушения упокоиться здесь.

У ворот я останавливаюсь перевести дух и напоследок разглядываю случайный памятник. Я испытываю превосходство, стоя над некогда влиятельным человеком, лежащим теперь в земле у моих ног. Я нахально сметаю снежок с его мраморной головы и с железных букв имени. Но все имя очистить не получается, я не дотягиваюсь, мешает лужица талой воды. Я ухожу без сожаления, так и не узнав, кого похлопал по лысине. Он укоризненно сверлит мне спину каменными глазами, оставшись наедине со своим чопорным величием, а я спешу за ворота, подальше от этого некрополя чужих мне людей. Чужих отныне.

Напоследок я оборачиваюсь бросить последний взгляд. Из длинного автомобиля выходит юноша в элегантном пальто. В его руках четыре алые розы.

Я еще долго стою и смотрю ему вслед, хотя автомобиль укатил и только ветер гонит снег над тротуаром.

Аллергия на мандарины

Мы с Витькой выпивали в детском садике возле дома. Обыкновенный загончик, наполненный сооружениями, полезными для детского развития. Раскрашенные автомобильные покрышки, наполовину вкопанные в землю, визжащие качели, деревянный медведь в человеческий рост с изуродованной мордой. Ничего не изменилось с тех пор, как мы ходили в этот садик воспитанниками, а после – на пьянки. Я так и не понял предназначения цветных покрышек, а медведь по-прежнему тревожил мою совесть. Лет десять тому назад я своими руками выломал ему нос, поддавшись подростковой страсти разрушения. Медведь смотрел на меня с молчаливым укором. Теперь я бы ни за что не обидел его, но прошлого не воротишь. Стояла осень. Мы заканчивали первую пол-литру и собирались за второй.

– Чем заедать будем? – спросил Витька, перелезая через забор.

– Там решим, – ответил я, высвобождая ногу, застрявшую между прутьев.

В магазине был большой выбор. Щедрая рука разложила горку рулетов с джемом, копченые куриные ноги лоснились жиром, имелись также нарезки мясные и рыбные, крабовые палочки, фрукты и овощи. Короче, все, чего может пожелать душа выпивающего в детском саду человека. Мы выбрали мандарины. Продавщица завесила полкило и протянула теплую ноль пять.

– Холодной нет?

– Холодильник сломался.

Мы взяли стаканчики и двинули обратно к забору. Вторую, в отличие от первой, пили молча. На половине я признался:

– Знаешь, а у меня аллергия на мандарины. Зачем мы их взяли…

Витька счистил с фрукта мясистую кожуру и запихнул мохнатую мякоть в рот.

– У меня тоже, – брызгая соком, прочавкал он.

– Да ладно!

– Зуб даю! – Витька щелкнул себя по вставному клыку.

– У тебя с детства? – Я ухватился за нить новой беседы.

– Неа.

– А у меня с детства. Я их в детстве обожрался.

Мы снова умолкли. Витька пошуршал нагнанными под скамейку листьями.

– Как это ты их обожрался?

– Ну как это – как! Раньше же все дефицитом было, и мандарины тоже. Нам их друзья из Грузии присылали. У них дом был под Сухуми.

– Сухум – это Абхазия.

– Какая разница, тогда это Грузия была.

– Ну?

– Каждую осень пару ящиков по почте. Фанерные такие были ящики, с сургучными печатями.

– Точно! Я еще помню, как с бабушкой на почту ходил и там сургучом пахло.

– Интересно, сейчас пахнет?

– Сейчас евроремонт. Сейчас ничем не пахнет.

Мы замолчали. Воспоминания и дешевая водка нарушили логическую цепь в мозгу.

– Так вот, – очухался я. – Родители эти мандарины экономили. Сами не ели, мне отдавали. И однажды я съел целый ящик, у меня распухло горло, и я чуть не задохнулся.

– В натуре?! – оживился Витька.

– Ага. – Я с гордостью вспомнил опас– ный инцидент и ощутил себя настоящим мужиком.

– Выпьем за жизнь.

– Лехаим!

– Чего?

– «За жизнь» по-еврейски.

– Ты разве еврей? – с сомнением оглядел меня Витька.

– Нет… в общем. Подружка была еврейка.

Мы чокнулись, выпили, поморщились.

– На. – Витька сунул мне под нос полмандарина. Я разинул рот. – За папу, за маму, у-ти мой хороший, – рассмеялся Витька, скормив мне половинку и сожрав другую. – А у меня от другого.

– Чего от другого?

– Аллергия.

Я достал сигареты, угостил Витьку, пристроил свою в губы, закурил.

– Я когда репортажи в Абхазии делал… – Витька затянулся.

– Про войну, что ли?

– Ну да. Там как раз сезон был… Начало ноября, мандарины поспели, а собирать некому.

– И ты их все сожрал?! – расхохотался я.

– Да че ты все сожрал да сожрал, как будто ничего другого нет! – раскипятился Витька.

– Шутка просто.

– Не буду рассказывать. – Витька заду– мался.

– Ну, Витян, не обижайся.

– Не знаю…

– Витян, дорасскажи, раз начал!

– Ну, работал я с одним абхазским отрядом. Описывал, как и что. У них там одна баба была, прикинь.

– Круто!

– Лия Арнба. В бейсболке с надписью USA, в бронике, везде запасные магазины. – Витька хлопнул себя по груди, бокам и бедрам. – Бывшая училка.

– Ну и как ты с ней?

– Никак. Мы попали в засаду. Возле Сухума. В мандариновой роще…

Витька затянулся.

– Мандарины тогда никто не собирал, они опали и покрывали всю землю. Реальный оранжевый ковер, только хлюпает под ногами. Впереди Лия, я с камерой за ней. И вдруг тра-та-та! – Витька отпил из горлышка. – Лия упала, не помог броник. Остальные залегли, отстреливаются.

За забором прошли молодые девчонки, хихикнули.

– Давайте к нам! – крикнул я.

– Мы замужем! – кокетливо ответили девчонки.

Витька продолжил:

– И вот лежу я весь в ее кровище и одновременно в мандариновой жиже. Знаешь, как сицилийские апельсины, красно-оранжевые. Все липкое, в носу, во рту, в ушах. Глаза щиплет. Голову не поднять. А краем глаза вижу синее небо и крупный мандарин, прямо перед носом. У него кожа мясистая была, вся в порах. Как нос у алкоголика. Так и пролежал полчаса, пока меня не оттащили… – Витька разлил остатки, передал мне стакан, поднял свой. – За жизнь.

– За жизнь.

Водка пошла с трудом. Закусывать было нечем, мандарины кончились.

– С тех пор у меня от мандаринов все чешется.

Мы помолчали.

– А может, это была та роща, из которой твои знакомые мандарины присылали? – Подумал вслух Витька.

– Может, и та. Они грузины были. Когда заваруха началась, мы с ними связь потеряли.

Подул ветер. Стало смеркаться. Проехала патрульная машина. Нас не заметили.

– У тебя уже чешется? – спросил Витька.

– Неа. А у тебя?

– И у меня не чешется.

– Может, прошло…

Зайчик, который живет под снегом

В новостях сообщали об успешно проведенной контртеррористической операции. Настроение у населения было приподнятое. Стоял солнечный сентябрь.

Мы с Витькой пили вино и болтались по переулкам среди самой дорогой недвижимости нашего города. Солнце жарило особенно усердно, и к обеду мы порядком напились. Захотелось отлить. Нырнув в первую попавшуюся арку, мы оказались в тихом, безмятежном дворике. Пятна света красиво лежали на асфальте, вокруг не было ни души.

Встав возле мусорных баков, мы расстегнулись. «Удивительно, – подумал я, – как мало надо двадцатилетнему парню для счастья – отлить в хорошей компании». Я посмотрел на Витьку глазами, полными крепкой мужской дружбы. Он ответил мне тем же, и мы принялись соревноваться, у кого длиннее струя. Каждый попеременно лидировал, и никто не хотел уступать. Силы были почти равны, но в какой-то момент мне удалось вырвать инициативу. Я отошел от мусорного бака почти на метр, мне уже померещились охапки роз и венок триумфатора, но тут сбоку послышался шорох и мелькнуло что-то белое.

В детстве я читал, что у сибирских охотников сильно развито боковое зрение. На меня этот факт произвел глубочайшее впечатление, и с тех пор я постоянно проверяю свое боковое зрение. Мне всегда казалось, что боковое зрение у меня отличное. Не знаю уж, могу ли я соревноваться с сибирскими охотниками в дальности струи, но в зоркости бокового зрения точно могу. Итак, мое боковое зрение подало тревожный сигнал. Рядом запарковался белый «Мерседес». «Прямо как в песне «ах Черное ты море, ах белый “Мерседес”», – подумал я. Моря, правда, не было, но его вполне могли заменить два бурных потока, рассекающих двор пополам.

Из «Мерседеса» вышли холеный мужчина и нежненькая мадам с загорелыми лодыжками и на высоких каблуках. Мы с Витькой затряслись от немого смеха, потоки забурлили пуще прежнего, запенились, соединились где-то в арке и понеслись бурной рекой в пере– улок.

Мужчина нажал на кнопку центрального замка, «Мерседес» послушно пикнул и уснул. Мадам на цыпочках перескочила Витькин поток, потопталась на островке, перемахнула через мой и брезгливо зацокала к подъезду. Мужчина шагал смелее, но об осторожности тоже не забывал. Мы добродушно смеялись и читали их мысли: «Ну и страна!»

Года через два мы сидели на ступеньках бульварного променада в том же районе. Была замечательная погода, которая длится только несколько дней в апреле. По радио сообщали, что очередная контртеррористическая операция завершилась успешно, мы отмечали новые ярко-оранжевые штаны Антохи. Я приобрел эти штаны в феврале за пятьсот рублей, но после парочки презрительных замечаний моей тогдашней подружки стал себя в них чувствовать неуверенно. Тут Антоха выразил желание штаны купить. Я с радостью провернул сделку, и теперь он угощал нас с Витькой в честь удачной покупки.

Для начала мы выпили бутылку белого. Потом Витька пошел за второй, но вернулся сразу с двумя. Продавщица ошиблась и дала ему две бутылки по цене одной. Когда последняя опустела и звякнула вниз по ступенькам, мы заметили по другую сторону улицы большое здание белого цвета. К стенам здания лепились скульптуры из пластмассы, имитирующей бронзу, у подножия кучковались киоски с хот-догами, в золотых куполах здания плавилось богатое солнце нашего города. Как обнаружилось впоследствии, нас одновременно посетила одна и та же мысль: «Мы, рожденные в этом городе, никогда не видели данное знаменитое сооружение изнутри». Сказано – сделано. Не сговариваясь, мы перебежали поток машин, оправили одежду и ринулись в двери. Я на всякий случай нацепил темные очки, чтобы не пугать своим нетрезвым взглядом набожную публику.

Интерьер поразил нас разноцветными росписями, величественными сводами и всеобщей чистотой. Я даже снял очки, тем более что набожной публики под сводами не оказалось. Налюбовавшись вдоволь, мы вышли на свежий воздух и направились к реке. По пути к набережной, примерно в том месте, где, судя по старинным фотографиям, раньше стоял памятник императору, мне приспичило. Выбор был невелик – урна возле вентиляционной вытяжки, замаскированной под часовню.

Витька смотрел в одну сторону, Антоха – в другую, они как два зорких сокола хранили меня в этом рискованном мероприятии. Урна оказалась пустая, отчего струя задорно звенела. После мы, не задерживаясь, сбежали к реке. У наших ног плескалась мутная жидкость, а на противоположном берегу высилось мрачное серое здание, свидетельствующее о великом прошлом нашей страны. Тут отлить захотел Антоха.

Он встал, легко, как стриптизер, освободился от оранжевых штанов и остался в белых обтягивающих трусах-шортиках. В этих трусах он напоминал порочного ангелка. Тут мне так сильно захотелось показать моему верному другу, как я его люблю, я почувствовал такую гармонию со всем миром и с этой речкой, что тоже снял штаны и встал рядом. Это были замечательные мгновения, которые уже никогда не повторятся. Всепоглощающая энергия дружбы охватила даже Витьку, нашего сдержанного на эмоции друга. Он тоже было взялся за молнию на ширинке, но тут мы заметили влюбленную парочку. Влюбленные заметили нас. Наступила тишина.

Первым очнулся Антоха. Он вспомнил, что работает директором по кастингу на телевизионном шоу «Первое свидание». В его обязанности входило снабжение шоу приятными молодыми людьми. Видимо, профессиональный инстинкт подсказал Антохе, что влюбленные, застывшие в нескольких метрах от нас, и есть те приятные молодые люди, которые вполне сгодятся для «Первого свидания». Если бы я набирал участников для телешоу, я бы таких не взял, уж слишком они похожи: у него серые волосики и у нее тоже серые волосики, у него толстые очки, у нее телескопы, у него жидкие усики и у нее какая-то поросль. У меня даже мелькнула мысль об инцесте, так они были похожи. Но профессионалы в отличие от раздолбаев видят суть вещей, а Антоха был именно профессионалом. Он кинулся к парочке. Я, не раздумывая, устремился за ним, за мной еле поспевал Витька. Штаны Антоха так и не подтянул.

Влюбленные-близнецы бросились наутек. Чего они больше испугались, осталось тайной. Антоха потом утверждал, что это мы с Витькой виноваты. Думаю, причина была не в нас, а в его истошных воплях и в том, что он был без штанов. Антоха кричал:

– Эй, подождите! Я из «Первого свидания»! Вас покажут по телевизору! – Не знаю, как вы, но если бы за мной погнался человек в спущенных оранжевых штанах, вопя что-то про первое свидание, я бы постарался избежать общения с ним.

– Тебе надо пересмотреть политику привлечения новых участников, – советовал я Антохе впоследствии. – Горожане пока не готовы к подобной раскованности.

Таким образом мы проследовали несколько десятков метров по центральной набережной города. Впереди скакали влюбленные, за ними шкандыбал Антоха, сверкая попкой, обтянутой белыми трусами, и путаясь в оранжевых штанах. Процессию завершали мы с Витькой, оглядываясь по сторонам на всякий случай.

Постепенно погоня захлебнулась. Влюбленные-близнецы поднажали и дали такого стрекача, что, даже если бы Антоха натянул штаны как следует, он бы их все равно не догнал. Мы стали отставать, а потом и вовсе прекратили преследование, остановившись под мостом перевести дыхание.

С тех пор много всего было, сразу и не расскажешь. Но то, с чего все началось, не забуду никогда. Была зима, мне исполнилось три года, я гулял по парку с папой. Точнее, не гулял, а с трудом передвигался, растопырив ручки…

…На мне колючая шерстяная буденовка, черная меховая шубка и валеночки в красных калошах. Варежки сжимают лопатку. Я стыжусь красных калош, мне хочется черные, как у всех. Поэтому я стараюсь поглубже залезть в снег, чтобы спрятать калоши. Мне хочется писать, и я обращаюсь за помощью к папе. Папа ведет меня за деревья и помогает спустить рейтузики с колготками. Струйка пробивает в снегу желтенькую норку, над которой клубится пар.

– Почему дым, папа? – спрашиваю я.

– Это не дым, а пар. Так бывает, когда кто-то дышит.

– А кто там дышит?

– Зайчик.

Папа говорит, что под снегом живет зай– чик и что надо писать аккуратно, чтобы не обжечь зайчика.

– А как его увидеть?

– Зайчика, который живет под снегом, трудно увидеть. Он сам показывается когда хочет.

Я вглядываюсь в дымящуюся норку. Зайчика все нет. «Не попал», – думаю я и писаю дальше, и все смотрю и смотрю, и все жду зай– чика, который живет под снегом.

Как мы сбили Ивана Пургина

Осенним дождливым вечером красный Витькин джип неторопливо катился во второй полосе слева по Садовому. Мы негромко смеялись и сладко нежились в замше курток. Фонари отражались в мокром асфальте, в окнах домов горели уютные огоньки, мы собирались проведать пару ночных клубов. Был один из таких вечеров, когда хорошо потанцевать, а после сидеть перед камином в полутемном зале, где по углам оплывают толстые свечи, и неспешно попивать портвейн. На разделительной полосе стояла шатающаяся человеческая фигурка.

До фигурки оставалось каких-нибудь метров десять, когда она побежала наперерез. Иногда время тянется, сил нет, а иногда происходит все так, что не успеваешь и глазом моргнуть. Джип хищно подцепил мужичка (фигурка оказалась мужская) правым углом кенгурятника, забросил его на капот, уподобившись злобному носорогу, отшвырнул прочь и с визгом остановился.

Мы свернули головы. Справа, позади, лицом вниз, валялся грязный куль, это и была фигурка, оказавшаяся, как уже говорилось, мужичком. Случилось все напротив белого здания Главного управления ГАИ Москвы.

Мы выскочили из джипа и бросились к телу. Витька отчаянно вскрикивал и почти плакал. Я перевернул мужичка, брезгливо ухватив мокрую, грязную куртку. Куртка напомнила мне детство, она была из пластикового материала под названием «болонья». Тогда эти куртки носили одни пьяницы, собирающиеся на задворках продуктовых мага– зинов.

Из куртки торчало лицо. Глаза мутно смотрели в небо, рот быстро дышал. В левой ноздре белела сопля, кожа на виске разъехалась, оголив красно-белую внутренность. Череп напоминал косточку странного фрукта, проглядывающую сквозь мякоть. Ширинка на дешевых шерстяных брюках была расстегнута. Я вспомнил, как летом гулял с девушкой по бульвару и видел спящего в середине цветочной клумбы мужчину, у которого из штанов выпал длинный шланг. Девушка тогда сделала вид, что ничего не заметила.

Я услышал свой голос:

– Не вздумай сдохнуть, мужик.

Мимо проехала «Скорая». Витька бросился наперерез, но «Скорая» не остановилась. Остановился «Пассат» с голубыми ментовскими номерами. Из него вышел толстяк с добрым лицом, осмотрел место и посоветовал запихнуть мужичка в тачку и везти в «Склиф».

– Дадите денег и свалите, – посоветовал толстяк.

Мы уже было начали ворочать тело, как притормозил еще кто-то. На этот раз оказалась девушка. Она представилась врачом и посоветовала мужичка не трогать, так как он может окочуриться в дороге.

Тем временем истерика отступила, и Витька даже подложил под лысую голову свою куртку. Я почувствовал, как ему неприятно трогать эту голову, тем более что изо рта у мужичка поползла розовая струйка.

Дальше события пошли по отлаженному сценарию. Были менты с автоматами, которые долго искали у мужичка документы. Он оказался Иваном Пургиным из Матвеевского. Был врач, которому пришлось сунуть тысячу, чтобы он записал в протоколе, что Пургин был пьян, хотя Пургин и в самом деле был пьян. А еще я вместе с усатым капитаном и понятыми измерял место аварии рулеткой.

Несколько часов мы проторчали в холодной комнатушке в ожидании протокола. Вместе с нами маялась парочка наркоманов с лицами, покрытыми бурыми прыщами. Один говорил, что его надо отпустить, потому что он болеет туберкулезом. Другой, с еврейским страдальческим лицом и длинным носом, плаксиво просил сигарет. Широкозадые гаиш– ники грубовато шутили, но в целом вели себя дружелюбно.

Были еще какие-то протоколы, подписи и дискуссии. Витька сожалел, что мужичок своим телом помял капот джипа. Я думал, что ни в какой клуб мы уже не успеем, да и танцевать расхотелось.

Когда, уже под утро, мы ели хот-доги у подножья высотки на Смоленской, я вспомнил, как летом Витька назвал нас обоих подонками. Тогда это было модное словечко, обозначающее молодых негодяев, прожигателей жизни, не отягощенных буржуазной моралью. Летом я был с Витькой не согласен и теперь не согласен, мы не подонки, мы просто люди. Обыкновенные люди.

Гонки на кладбище

Бабушка умерла. Родственники не сильно переживали – бабушка была очень старой. Все, кто знал бабушку близко и любил ее, давно были на том свете, а молодые не сильно переживали. Для молодежи бабушка была чужой. Старость часто делает людей чужими.

Уйдя в мир иной, бабушка освободила для меня прекрасную квартиру в доме советских патрициев. Я расхаживал по огромной лоджии, осматривал роскошный вид на город и предвкушал, как мои подруги будут падать в обморок, оказавшись здесь. Оставалось только похоронить бабушку.

Ее сожгли в крематории на окраине города, хоронить надо было в семейной могиле в районе Рижской. Перевоз урны с прахом и захоронение поручили мне. Машину я не вожу, а такси показалось вульгарным транспортом для последнего бабушкиного пути. Я обратился за помощью к Витьке. Тогда у него были «Жигули» шестой модели.

Оказалось, что «шестерка» не на ходу, что Витька врезался на ней в иномарку и теперь расплачивается. Но есть выход: у Витькиного бати под окном стоит старенький «ИЖ-комби» и можно попробовать его раскочегарить. Я сказал, что давай, мол, попробуем. Витька попробовал. «Комби» завелся. Витька подобрал меня на Маяковке, и мы покатили на кладбище. Был солнечный сентябрьский день.

В крематории полный юноша в белом халате с пятнами от еды выдал мне фарфоровую вазу с крышкой, расписанную под гжель. Бабушка любила гжель, и родственники решили похоронить ее в гжельской посуде. Вазу выполнил на заказ какой-то член Союза художников. Мастер росписи под гжель. Оставив автограф в журнале выдачи прахов, я пошел к машине, держа вазу перед собой.

Витька спросил:

– А что там внутри?

Я вспылил:

– Мы приехали в крематорий забрать урну с прахом моей бабушки! Вот крематорий! Вот урна! И как ты думаешь, что в урне? Бабушка!

Витька взглянул на меня с укоризной.

– Я сочувствую твоей потере, просто интересно туда заглянуть, может, ты прах каждый день видишь, а мне не приходилось…

Мне стало стыдно за свою несдержанность. Друг меня выручил, подвез на батином «комби», а я ору на него, вместо того чтобы дать полюбоваться на бабушкин прах. Это на нервной почве, все-таки не каждый день держишь на коленях емкость с останками той, которая забирала тебя из детского сада.

– Извини, старик, смотри сколько влезет, – сказал я и протянул Витьке урну.

Витька отодвинул сиденье назад, чтобы было удобнее, снял гжельскую декоративную крышку и принялся откручивать внутреннюю, жестяную, закупоривающую капсулу. Я тоже решил взглянуть, вопреки Витькиным предположениям, человеческого праха я никогда не видел.

Внутри оказалась серая пыль.

– Липкая, – сделал вывод Витька, сунув в пыль палец и тщетно пытаясь его отряхнуть.

Пыль переливалась, как белужья икра. «Интересно, если у вдов работников ЦК прах похож на белужью икру, то у пролетариев прах, наверное, как перловка, а у интеллигентов как хлебные крошки», – подумал я и тоже сунул палец в вазу. Полюбовавшись на палец, я отерся салфеткой и выбросил ее за окошко.

Мы тронулись.

По обеим сторонам шоссе красиво желтели деревья. Солнце светило, но не жарило. Наш кремовый «комби» тарахтел в левом ряду. Урна с бабушкой уютно устроилась на заднем сиденье. Послышались гудки.

Витька посмотрел в боковое зеркало и поднажал.

«Комби» затарахтел быстрее. Я тоже глянул в зеркало. Сзади напирала замызганная «Газель» с битой фарой. Из-за руля «Газели» высовывалась злобная харя. На спидометре «комби» стрелка дрожала на отметке «сто». Витька дернул рычаги, нажал на педали до упора и даже сам весь подался вперед, но стрелка дальше двигаться отказывалась. Гудение сзади усилилось.

– Вот мудак! Сань, открой окно, – скомандовал Витька, опуская стекло со своей стороны.

Я сразу понял его план. Когда окна открылись, мы высунули руки и показали «Газели» фак. Судя по отражению в зеркалах заднего вида, наши факи повергли харю в злобное недоумение. Харя, видимо, думала, что кремовым «комби», плетущимся в левом ряду, правит маразматичный старпер, только и мечтающий побыстрее добраться до дома с грузом дачных кабачков. Факи заставили харю изменить стратегию.

«Газель» с ревом пошла на обгон и, поравнявшись с «комби», принялась выжимать нас на встречную. Машины, несущиеся в лоб сплошным потоком, навели нас на мысль о бренности всего сущего. Впереди показались заграждения дорожных работ, мы летели прямо на них. Харя торжествующе поглядывала сверху из своей кабины.

Витька будто ждал этого всю жизнь. Он перегнулся через меня, показал водителю еще один маленький фак и дернул ручник. Моя физиономия расплющилась о лобовое. «Газель» проскочила вперед.

Злобная харя на миг отразилась в большом боковом зеркале «Газели», после чего оно чиркнуло об ограждения дорожных работ, и изображение водителя со звоном разлетелось. Витька радостно завопил, газанул и ринулся в правый ряд наперерез всем. Меня вдавило в спинку сиденья. Вслед неслась какофония автомобильных гудков. Началась гонка.

«Газель» пыталась пропустить нас вперед, но Витька пристроился ей в хвост. «Газель» тормознула, Витька крутанул руль влево.

– Я в глубоком пике и выйти никак не могу, – прохрипел Витька, не позволяя «комби» перевернуться.

Мы легли на левое крыло и, чуть не встав на два колеса, с визгом пронеслись мимо «Газели».

– Не знал, что ты любишь Высоцкого, – пискнул я, ухватившись за ручку над дверью.

– Запреты и скорости все перекрыв, я выхожу из пике… – пел Витька под нос. Запахло жженой резиной. «Газель» мелькнула в зеркалах. Я посмотрел на своего друга. Витька был ЯКом-истребителем, и нас преследовала не «Газель», а фашистский «Мессершмитт».

«Газель» заревела и стала угрожающе приближаться. Она сигналила и раздвигала других участников дорожного движения, как ледокол – льды. Через пару секунд «Газель» уже поравнялась с нами с Витькиной стороны.

Харя крутанула руль в нашу сторону. Избегая столкновения, Витька тоже крутанул руль. «Комби» сильно мотнуло. Харя повторила маневр, нас мотнуло сильнее. Мы уже неслись по проспекту Мира, автомобильный поток был слишком плотным для резких маневров. Нужно было предпринять что-то неординарное. Витька издал продолжительный хрюкающе-сопящий звук. Он весь вытянулся, казалось, что он хочет втянуть в ноздри всю проносящуюся за окнами осень: желтые листья, синее небо и прозрачный воздух. Когда харя собралась боднуть нас в третий раз, Витька высунул голову и что есть мочи харкнул в открытое окошко «Газели». Комок величиной с мячик для игры в гольф влетел точно в ка– бину.

Показался Крестовский мост, время поворачивать. Витька сбавил скорость. «Газель» шла следом. Дотянув до последнего, Витька резко крутанул руль, и наш «комби» точно вписался в уходящую вбок эстакаду. Сзади раздался скрежет. Харя не справилась с маневром – «Газель» застряла, зацепившись за ограждения.

– Терпенью машины бывает предел, и время его истекло, – поучительно сказал Витька.

У ворот кладбища мы остановились, тяжело дыша и счастливо улыбаясь.

Я впервые обернулся, чтобы проведать урну.

На сиденье ее не оказалось. Я посмотрел ниже.

На коврике, среди наваленных инструментов и всякого автомобильного хлама лежали две половинки сосуда под гжель, раскрывшегося, словно переспелый плод. Жестяная капсула была открыта, серая пыль лежала горкой.

– Ты что, не завинтил крышку? – спросил я и добавил нецензурное слово.

– Не ругайся при мертвых… – сказал Витька. – Наверное, забыл завинтить.

Я разглядывал гаечные ключи и промасленные тряпки, наваленные на коврике в ногах заднего пассажирского места. Теперь весь этот хлам был густо посыпан серым порошком.

– Вазу скотчем замотаем, порошок веничком сметем, – нашелся Витька.

Мы взялись за дело. Я сметал веником прах с инструментов в коврик, а Витька обматывал вазу скотчем.

Очистив все инструменты и сложив их на газетку, я аккуратно вынул резиновый коврик, наполненный прахом, из машины и с помощью воронки для масла ссыпал все в склеенную вазу. Под конец в сером ручейке праха мелькнул клок собачьей шерсти и окурок. Вытряхивать прах обратно и перебирать уже не хотелось.

– У тебя что, собака есть? – спросил я Витьку.

– Булька была, умерла сто лет назад. Мама ее постоянно в машине расчесывала, дома она не давалась, а в машине пожалуйста… от страха, наверное.

– Да уж… и окурок… бабушка табачный дым на дух не переносила, деда всю жизнь пилила за папиросы. И собак.

Я постучал ногой по тыльной стороне коврика, чтобы выбить остатки праха.

– Если все тело бабушки изначально было в этой вазе, то, интересно, каких частей теперь не хватает? – рассуждал я.

– Думаешь, здесь была вся бабушка?

– А как же… – неуверенно сказал я.

– Я слышал, в урны насыпают только часть праха. Вряд ли целая бабушка поместится в такой маленькой вазочке, – заявил Витька со знанием дела.

– А куда же они остальное девают? – спросил я.

– Не знаю, смывают, наверное, в канализацию или фасуют по пакетикам и продают в качестве удобрения для цветов.

– Все равно мне как-то неуютно, может, из-за нас потерялись бабушкины уши или грудь… – сказал я через минуту. – А грудью она очень гордилась. Она у нее здоровая была, сейчас такую уже не встретишь. – Погрузившись в размышления, мы вошли в ворота кладбища с гжельской вазой, хрустящей от скотча и похожей на осиное гнездо.

Взяв напрокат лопату, мы разыскали нашу семейную могилу, где Витька быстро выкопал ямку. Я бережно опустил в нее урну. Урна застряла на половине. Витька намотал слишком много скотча. Или выкопал мало. Диаметр урны-свертка превышал отверстие в земле. Я взял лопату и расширил отверстие. Урна все равно продолжила упираться, и мне пришлось поднажать и даже тюкнуть сверху каблуком.

Забросав место захоронения землей, мы попрыгали сверху, утрамбовали, постояли молча пару минут и пошли к машине.

– Девчонкам квартира нравится, цветы поливаю… – рассказывал я бабушке, стоя на ее могиле через полгода.

Королева Шантеклера

Приближался Новый год. Мы с женой ждали множество гостей. Раньше Новый год проходил так: мы молчаливо сидели перед телевизором с моим детским приятелем Сашком, а иногда еще и с одинокой женщиной Мариной, подругой жены. Больше к нам никто не приходил. Из года в год мы слышали одно и то же:

– Нам не с кем оставить детей, – оправдывались одни.

– Мы улетаем на острова, – врали другие.

На самом деле никто не хотел к нам идти. Мы скучные люди и жили в то время в обшарпанной пятиэтажке в двадцати минутах езды на автобусе от конечной станции метро. Кого заманишь в такую дыру в Новый год? Только Сашка и Марину. Вот они к нам и приходили. Сашок, слегка слабоумный паренек, жил с престарелой мамашей, которая укладывалась спать в девять, несмотря ни на какие праздники. Кроме нас, его никто в гости не звал. Если бы позвали, думаю, даже слабоумный Сашок к нам бы не сунулся. А так он с радостью торчал в нашей однушке до самого утра. Потом тщательно брился моей бритвой, требовал свежий кофе и только после этого отправлялся восвояси. У Марины же было сильное косоглазие и богатый любовник. Когда любовник уезжал на Новый год в командировки, Марина приходила к нам. В существование любовника мы не верили. Мы считали, что Марина сочиняет. А в те годы, когда Марина к нам не приходит, она просто сидит дома одна, а потом говорит, что провела Новый год с этим самым любовником. Сашок проявлял к Марине интерес, выражавшийся в глупом похохатывании, но она редко удостаивала его взглядом даже хотя бы одного глаза. В этом году все изменилось.

Нет, мы не стали остроумнее, а пятиэтажка не превратилась во дворец. Впрочем, не совсем… Поздней осенью одинокий дядюшка моей жены умер во сне от сосудов и оставил после себя просторную квартиру в величавой жилой громаде напротив монастыря. Дядюшка, наследство… Прямо как в книжке. Жена оказалась единственной дядюшкиной наследницей, и мы тотчас въехали в апартаменты, похожие на музей. Ко всему прочему, у дядюшки имелся магазин в переулке у Бронной. Торговали там вещами, очень похожими на антикварные. «Салон Людовик Четырнадцатый».

В одночасье мы разбогатели. Не успел я разобраться в бухгалтерских книгах салона, а жена только-только сменила дядюшкино постельное белье на собственное, как наступило тридцать первое декабря. В квартиру начали поступать гости. Откуда им было взяться? Дело в том, что у дядюшкиного салона была целая армия постоянных клиентов, уважаемых членов общества. Всех их объединяло отсутствие изысканного вкуса и острое желание создать вокруг себя атмосферу старины. Эти господа и дамы скупали у дяди, а теперь у нас подделки работ известных мастеров, мебель «под старину», а также вековой давности документы и фотографии, которые выдавали потом за фамильный архив, создавая себе таким образом родословную. Самых верных своих клиентов дядюшка всегда звал на Новый год в гости. Мы с женой решили не прерывать традицию.

Первым пришел Сашок.

– Кудрявая хата, откуда взяли? – раза четыре поинтересовался Сашок. Он спрашивал бы еще, невзирая на ответы, но жена положила ему большой кусок торта, и Сашок, радостно чавкая, заткнулся. Алкоголь Сашку был противопоказан. На праздновании восемнадцатилетия он впервые выпил рюмочку и через пять минут попытался овладеть собственной мамашей. Она отбилась, оглушив сынка противнем с холодцом. С тех пор Сашку не наливают, а компенсируют спиртное сладостями.

Едва Сашок умял первый кусок торта и взялся за второй, как в дверь позвонили. Явилась Марина. Увидев темные картины на стенах, пузатые комоды в углах и сверкающие люстры на потолке, Марина пожалела, что ее любовник не смог прийти.

– У него срочные переговоры в Лондоне, – громко возвестила Марина, глядя одним глазом на густой бор «под Шишкина», а другим на золоченый канделябр а-ля ампир.

В гостиной на Марину накинулся радостный Сашок.

– Привет, Марин, торта хочешь? Отличный торт! – орал Сашок, суя Марине в нос недоеденный кусок. Марина оскорбленно завращала глазами и спряталась за мою жену. Я унял Сашка, налили Марине ликеру, и она принялась болтать, что ее любовник, которого она теперь называла «любимый», собирается обставлять свой новый загородный дом и что она обязательно порекомендует нас как поставщиков антиквариата. Не успела Марина дойти до перечисления многомиллионных сумм, которые нам сулит предстоящая сделка, как в дверь снова позвонили.

В мониторе видеонаблюдения топтался знакомый, который никогда не мог до нас добраться по причине огромной занятости. Рядом с ним высилась эффектная дамочка. Я отпер замок. Знакомый принялся тыкать в меня своей густой бородой, будто мы с ним были лучшие друзья. Эффектная дамочка оказалась ослепительной синеглазой блондинкой с какими-то особенно пухлыми губами. Я с трепетом узнал в ней ту, чье лицо видел в журнале, на задних страницах, отведенных для светской хроники. Вчера жена решила шикануть и купила глянцевый журнал. Это был не самый дорогой журнал среди тех, которые лежали на витрине. По цене он стоял где-то в середине, даже чуть ниже. Но мы решили вступать в мир роскоши постепенно. Ведь еще недавно мы покупали только дешевенькие кроссворды в пригородной электричке. Журнал этот мы рассматривали до самого утра.

– Моя прихожанка, Жанетта Прохорова, прошу любить и жаловать, – произнес Борода. Ничего удивительного в его словах не было. Борода, а именно так я теперь буду звать нашего гостя, был священником. Он жил по соседству с моей религиозной матерью, так и познакомились.

Блондинка царственно сбросила леопардовую шубку мне на руки. «Мама назвала бы ее Королевой Шантеклерой», – подумал я и вслух пошутил:

– А почему ваша шуба не испачкана краской?

– Пардон? – немного в нос не поняла Шантеклера.

– Ну… в Европе… борцы за права диких животных обливают женщин в дорогих шубах краской, я по телевизору видел, – неуверенно пояснил я.

– Я никогда не хожу пешком, даже по Европе, – бросила Шантеклера.

Я понял, что сморозил нелепость. Но тут Борода промурлыкал что-то, и Шантеклера потеплела:

– Вы такой остроумный, мы подружимся.

Борода подмигнул мне и, взяв под руку спутницу, прошел в гостиную. Когда ее виляющий зад скрылся за выступом стены, я спешно повесил леопарда на крючок и как на крыльях полетел следом. «Мы подружимся», – шелком и блестками шелестело у меня в голове.

При виде Королевы Шантеклеры Сашок вскочил и стал громко представляться.

– Александр, очень приятно! Александр, очень приятно! – безостановочно отрекомендовывался Сашок и совал руку то Шантеклере, то Бороде так быстро, что те не успевали ни ответить рукопожатием, ни произнести в ответ свое имя. Марина же, напротив, принялась сурово сверлить Шантеклеру обоими зрачками сразу, чудом превозмогая косоглазие. Я представил Шантеклеру, Бороду, Марину и жену друг другу. Сашка представлять не потребовалось, он уже раз сто успел сообщить свое имя.

– Ой, как это вы не мерзнете? – удивилась моя жена, намекая на обширное декольте Шантеклеры, являющее на обозрение по половине от двух крупных шаров.

– В моем лимузине всегда поддерживается температура Сан-Диего, вы бывали в Сан-Диего? – отбилась Шантеклера.

Я восхищался ею и сетовал на неразумность жены.

– Нет, до Сан-Диего мы как раз и не доехали, прямо перед Сан-Диего мотор заглох, правда, дорогой? – нашлась жена.

Я промямлил что-то утвердительное, вспомнив нашу единственную заграничную поездку в Турцию за партией спортивных штанов. Это была моя единственная попытка заняться бизнесом. Разумеется, меня постигла неудача. Штаны присвоил Ариф, которому мы их сдали на реализацию.

«Нычего нэ знаю! Какые штаны?!» – картинно недоумевал Ариф, когда я пришел проведать, как продается товар.

Тут Борода извлек откуда-то бутылку коньяку и принялся разливать, безостановочно балагуря. «Какая добрая, воспитанная девушка, – подумал я про Шантеклеру, отхлебывая коньяк. – Другая бы, увидев Сашка, взяла бы ноги в руки и сбежала бы далеко-далеко, а эта только снисходительно улыбается. А как она мою дуреху отбрила! Ух! Моей полезно будет знать, как себя вести в высшем обществе!» Я вывалил Сашку на тарелку новый кусок торта и взялся показывать Шантеклере картины. Постепенно мною овладела раскованность. Иногда я даже наклонялся к самому ушку светской львицы, чтобы сообщить какую-нибудь особо пикантную подробность о том или ином полотне. Нет, я не был знатоком искусств. Просто плел что в голову взбредет. Язык, дотоле окаменевший, болтал без умолку. Все-таки деньги раскрепощают.

Попутно я в красках описал работу салона. Из моего повествования следовало, что я владею не лавкой подделок, а могущественной антикварной империей. Под конец, совсем распоясавшись, я заявил, что собираюсь выкупить фамильный особняк близ Петербурга, а пока ломаю голову, к какому порту приписать яхту, к Монако или Сен-Тропе. Откуда мне в голову пришли названия портов, ума не приложу. Шантеклера слушала и благосклонно пучила губки.

Звонки в дверь участились, а ближе к полуночи перешли в сплошной трезвон. Гости сверкали улыбками и драгоценностями. Некоторых я давно не видел, а абсолютное большинство не знал вовсе. Они целовали меня и жену так, как будто всегда любили нас больше всех на свете. Я не предполагал, что быть хозяином магазина поддельных древностей так почетно. Борода, знакомый со всеми без исключения, взялся выполнять роль метрдотеля.

– Заместитель директора супермаркета по молочке с супругой!

– Ассистент пластического хирурга с пациенткой!

– Дочь начальника охраны рынка с матушкой!

Воздух звенел от регалий и должностей. Они были такими воспитанными, остроумными, милыми. Одна вдова помощника депутата даже присела поболтать с Сашком. Они с ним премило щебетали целую минуту, пока Сашок не предложил вдове поспорить, кто громче пукнет.

По телевизору началась речь президента. Полетели пробки шампанского. Гости стали загадывать желания. Тут мне показалось, что губы президента двигаются невпопад, как бы отдельно от слов. Такое иногда бывает в старых фильмах с некачественной озвучкой. Когда актер на площадке говорил одно, а на озвучании в его губы «вложили» совсем другие реплики. Я попытался читать по губам, и мне отчетливо показалось, что президент повторяет одну и ту же фразу: «Какие же вы дебилы. Как же я от вас устал!»

Тут его лицо исчезло с экрана, сменившись кремлевскими курантами. Пробило полночь.

– Ура! – завопили гости. Особенно горланил Сашок. Марина смотрела счастливыми глазами сразу во все стороны. Борода пылко ее расцеловал.

Все лучились радостью. Вдова помощника депутата достала из сумочки мобильный и продемонстрировала фотографию картины, которую реставраторы обнаружили под слоем краски купленного ею недавно натюрморта. «Ранний Тициан, – с грустью призналась вдова. – А поверху было Ренуаром записано. Не знаю, что делать, смывать полностью Ренуара, чтобы Тициана было видно, или половину смыть, а половину оставить. Но тогда неэстетично получается». Гости уважительно кивали.

Они загалдели и принялись хвастать коллекциями, предками и прочим сочиненным, купленным аристократизмом. Тут я заметил, что Шантеклера делает помидористыми губками какую-то многообещающую фигуру. Подав мне таким образом знак, она вышла в коридор.

Мое сердце заколотилось. Я сглотнул. Шум и крики будто остались за невидимыми дверями, я слышал только стук своего сердца, которое почему-то стучало не в груди, а в голове. Я выпил рюмку и вышел следом.

Справа, в ванной комнате, шумела вода. Я медленно пошел к светящейся щели под дверью. Она была не заперта. Я толк– нул ее.

Королева Шантеклера стояла у зеркала и подводила губы. Вода просто так лилась из крана.

– Вы? – Шантеклера наигранно удивилась моей наглости.

Я хотел было ответить: «я», но изо рта не вырвалось никаких звуков, кроме слабого писка.

– Что же вы оставили гостей?.. – Стесняясь самого себя, я неловко схватил Шантеклеру и принялся целовать как-то косо, не метко, куда попало.

– М-м-м, губы! Зачем в губы?! Я же их только накрасила! – недовольно шипела она. – Можно и так.

Я перестал ее целовать, резко развернул задом к себе, задрал платье.

– Возьмешь меня на яхту? – спросила она, опираясь руками о раковину.

– Возьму, возьму.

Минут через пять я пошел на кухню, чтобы сделать вид, что провел все время там, раскладывая закуски. Шантеклера осталась в ванной поправлять макияж.

«Как, оказывается, здорово быть богатым», – думал я. Я бросил взгляд в окно – шел снег. Всю предновогоднюю неделю стояла нулевая температура, неподходящая для зимних торжеств. Теперь черное небо сверкало салютами, лунный серп норовил спихнуть крест с купола монастыря, пруд серел свежим льдом, с горки катались дети и взрослые.

– А пошли кататься с горок, – сказал я сам себе. – Всем кататься на санках! – крикнул я, вбежав к гостям.

На секунду все смолкли, даже Сашок прекратил вопить «ура». Я даже решил, что все догадались про нас с Шантеклерой, но тут помогла жена.

– Отличная идея, в этом есть что-то эксклюзивное.

В последние две недели она полюбила это слово.

Я стащил с антресолей непонятно откуда взявшиеся у дядюшки детские санки, деревянные, вполне пригодные для катания, и мы гурьбой, прихватив закончившую краситься Шантеклеру, отправились к монастырю.

Горка была не слишком крутой, но зато и не слишком короткой. Разнообразие вносил поворот, который спускался к самому пруду. Первой решила съехать жена. Она лихо понеслась вниз и, выбросив из-под полозьев веер снега, исчезла за поворотом. Все зааплодировали. Спустя несколько мгновений жена уже скакала обратно на вершину, громко хохоча. Такой счастливой я ее видел впервые. Даже когда дядюшка умер и оказалось, что нам причитаются все его авуары, жена не радовалась так непосредственно. Следующим, издав радостный вопль, съехал Борода. Вдогонку, не дожидаясь санок, кубарем скатился Сашок. И гостей словно прорвало – все ринулись вниз, позабыв про чины и возраст. Кто на картонке, а кто и попросту на заду. Промелькнула дочь рыночного охранника с мамашей, за ними вниз головой ринулся ассистент пластического хирурга, следом молочный господин из супермаркета, за ним пациентка ассистента и снова моя жена в обнимку с визжащей Мариной.

Борода тем временем поднялся и передал мне санки. Я поставил их на склон и встретился взглядом с Королевой Шантеклерой. Хоть она и стала теперь покоренной вершиной, нельзя было не признать ее прелесть. Глаза сверкали, словно дорогой кафель в салоне сантехники, а губы напоминали переспевающие плоды. Я любезно предложил Шантеклере санки. Она уселась на них передо мной. Моя рука коснулась ее талии, я склонился к ней, и наши дыхания смешались.

– Позвони мне, – шепнула Шантеклера, вкладывая в мою ладонь бумажный квадратик. От нее пахло шампанским.

– Конечно, – дыхнул я в ответ портвейном. Я быстро вошел в роль, хотя раньше женщины мне своих телефонов не совали. Да и женщин-то я до этого вечера знал немного: моя мама – раз, жена – два и Марина – три. Какие уж тут телефоны.

Я бы хотел сесть позади нее, съехать с горки вместе, прижаться, покувыркаться. Но деревянные санки не были рассчитаны на двоих. Я разбежался и толкнул их. Шантеклера понеслась с горы, оглашая окрестности громким кличем эффектной женщины. Ей вторили остальные: и те, кто поднимался вверх, и те, кто копошился внизу. Я понесся следом, подложив под себя картонку. Я рассчитывал слегка навалиться на Шантеклеру в конце горки.

Стремительно долетев до поворота, я повернул к пруду, ничего не видя перед собой, кроме белого вихря. Хоть благодаря модной коротенькой курточке я и нагреб в трусы снегу, но чувствовал, что мир вертится вокруг меня.

Я затормозил у самого пруда. Сзади раздавались вопли гостей, которые собирались съехать «паровозиком». Я огляделся. Никого. Я огляделся внимательнее и что-то возбужденно промычал. Никто не отклик– нулся.

Заметив следы санок, рассекающие свежий сугробик на берегу пруда, я пополз.

Берег в этом месте был низким, как бортик ванной, не больше. Следы полозьев заканчивались на самом его краю. В метре от берега в свежем льду зияла черная водяная дыра. На поверхности дыры плавали санки. Сзади донесся рев, он приближался. В следующий миг в меня врезался «паровозик» гостей. Локомотивом был Сашок.

– А что это у тебя санки в пруду плавают? – проорал Сашок. – Сейчас я их достану.

Он сполз ко льду, подцепил саночную веревочку палкой и вытащил их на берег.

– Ты чего санки в воду бросил, дурила?! – продолжал орать Сашок. Хотя, может, он и не орал, а просто все вокруг затихли. – Смотрите, как я могу! – завопил Сашок и пополз к дыре.

Тишина стала, что называется, звенящей. Сашок тем временем сунул голову в черную воду и не вынимал ее целую вечность.

– Двадцать пять секунд! Как Кусто! – выкрикнул Сашок, отряхиваясь по-собачьи.

Гости продолжали молчать.

– Спорим, никто так не умеет! – настаивал Сашок. – Спорим на сто рублей!

Желающих спорить не находилось.

– Ладно, слабаки, пошли кататься, – удовлетворенно позвал Сашок.

Молчание нарушил Борода:

– Что-то зябко стало, может, домой, глинтвейна наварим, а?

– Правильно, мы в Швейцарии после лыж всегда глинтвейн пьем, – подхватила дочь начальника рыночной охраны.

И все затараторили: «Домой! Глинтвейн! Домой! Глинтвейн!» И стали подниматься в гору. Я плелся в хвосте процессии. За горой сверкали кресты монастыря. Добравшись до поворота, я обернулся. Дыра отчетливо чернела на сером льду. Я продолжил восхождение, кресты смотрели сквозь меня и явно сквозь дыру тоже. Из-за кустов бухнул фейерверк, небо озарилось красным и зеленым. Гости шарахнулись. Из укрытия выскочил Сашок.

– Испугались!

Не успели приготовить глинтвейн, как все стали расходиться. Оказалось, у кого-то дома остались некормленые дети, а кому-то завтра улетать на острова. Впрочем, близилось утро, мы порядочно утомились и не стали никого удерживать. Тепло со всеми попрощавшись, мы звали приходить еще. Напоследок я любезно раздал уходящим визитки салона, посулив солидные скидки. Последним откланялись Борода с Мариной. Борода широко улыбался и обнимал Марину. Марина игриво сверкала пьяными глазами и жалась к Бороде. На диване в гостиной храпел Сашок.

– Я тебя так люблю, – сказал я жене, заперев дверь.

– И я тебя.

Я обнял ее, провел рукой по бедрам.

– Я так устала, давай завтра. – Она ласково тронула пальцем кончик моего носа и отправилась в душ.

Я снял свою модную коротенькую курточку и повесил сушиться. Из кармана выпала карточка Королевы Шантеклеры. Витиеватые завитушки составляли ее имя и контактный номер. Я повертел карточку в руках, порвал на мелкие кусочки, скомкал, бросил в унитаз в английском стиле и дернул цепочку спуска.

Д.Р

У Костяна сегодня день рождения. Двадцать шесть лет. Дел невпроворот. Надо съездить на «Белорусскую» за рецептом для бабушки, зайти в ОВИР (или как он теперь называется?) – получить загранпаспорт и еще забежать на рынок купить продукты. Вечером придут друзья.

Первое поздравление Костяну пришло с астрологического сайта. В прошлом году он заказал у них годовой гороскоп, оплатив его эсэмэской, и теперь читает стандартный стишок про «море счастья и отсутствие ненастья», а в прицепе – бесплатный прогноз на две недели. Костян пробует вникнуть в перспективы своего будущего. Из спальни выходит сонная Катя:

– Привет.

«Будьте осторожны в принятии решений, возможны преграды в пути…»

В ванной включается вода.

«Сатурн поставит вас перед выбором…»

Катя подходит со спины:

– У меня задержка… Уже пятый день… Ой, с днем рождения! – Катя целует Костяна в шею.

Недавно они занимались любовью, выпив бутылку вина, и Катя воскликнула: «Я хочу, чтобы ты кончил в меня!» Костян даже переспросил, а она ответила, что месячные вот-вот начнутся. И попросила не останавливаться. Ну, он и кончил… А месячные так и не начались… Вот так подарочек ко дню рождения.

Впрочем, паниковать еще рано. Костян старается вести себя спокойно, по-мужски. В конце концов, они уже два года вместе, типа, любят друг друга.

* * *

На улице холодно. Даже не холодно, а промозгло. Под ногами липкое месиво. Москва. Конец декабря.

Звонит мобильный. Мать.

– Мы с Володей тебя поздравляем.

Володя – Костянов отец.

– Спасибо, мам…

– Лекарства бабушке купил?

– Еду за рецептом…

Костян терпеливо выслушивает материнские поздравления и указания, что-то отвечает, напоминает про квартиру:

– Мам, в понедельник я позвоню в агентство, пора сдавать.

– Понедельник – неудачный день, давай через неделю. – Мать суеверна и не способна принимать решения. Она, например, никогда не знает, что съесть утром: яичницу, йогурт или вообще не завтракать. Вот уже полгода, как решено сдать доставшуюся Костяну от умершей тетки однушку, и все никак. Ключи и свидетельство о собственности хранятся у матери.

– Если понедельник неудачный, давай во вторник.

– Во вторник я иду к врачу.

– Ты что, весь день будешь у врача? – начинает злиться Костян.

– Не знаю, я не могу бегать, как солдат!

– Передай мне документы и ключи, я сам буду ее показывать. Ведь мне квартиру завещали.

– Куда ты все время торопишься?!

– Я не тороплюсь, просто с деньгами плохо, надоело одалживать!

– Сам виноват! Уже не маленький, устройся на нормальную работу! – упрекает мать.

Костян телевизионный сценарист. То густо, то пусто.

– Я занимаюсь любимым делом, у меня неплохо получается. Трудные периоды бывают у всех.

– Пошел бы в аспирантуру, преподавал бы сейчас.

– Я просто хочу сдать свою квартиру. В конце концов, я ее хозяин…

– Что-то ты расхозяйничался больно!

Костян с трудом молчит несколько секунд, представляет себя лежащим в траве под синим небом.

– Значит, так, – по слогам говорит он. – В понедельник я звоню в агентство и зову риелтора. Пожалуйста, передай мне ключи и документы.

В трубке тишина. Он отключается.

Родителям самим не хватает на жизнь. Сдача квартиры принесет пользу всем, но мать упирается. Она боится мошенников, недобросовестных съемщиков и черт знает чего еще. Лишь бы не принимать решения. А еще она любит указывать Костяну, что и как делать. Он жалеет ее, выслушивает, исправно навещает, помогает, когда может, деньгами. Даже купил родителям маленькую немецкую машину. Теперь же, когда у него трудное время, мать не хочет пойти навстречу… «Может, наврать, что я расстался с Катей? – думает он. – Типа, мне некуда податься. Тогда мать даст ключи. А что, если скажет, чтобы жил с ними? Только этого не хватало…»

* * *

На Ленинградском проспекте возле метро стоят нескончаемые ряды торговцев сувенирами-крысами. Костян удивляется такому наплыву игрушечных грызунов, но тут же вспоминает, что приближается год крысы, а значит, горожане, за неимением лучшего, скорее всего подарят своим близким крысу на присоске, крысу сидячую или крысу на батарейках. Крысы имеются самые разнообразные, многие переодеты в узнаваемых персонажей. Вот крыса-президент, крыса-мент, крыса-проститутка. Есть даже крыса-зебра. Крысы на батарейках двигаются, машут «руками», переступают «ногами» и произносят «с Новым годом» механическим голосом.

Торговцы со своими столиками расположились под стеной помпезного сталинского дома, обложенного бугристым камнем. Костян с детства знает, что такой камень немцы привезли в сорок первом, чтобы поставить памятник Гитлеру, но наступление сорвалось и запасы камня использовали в сталинском строительстве. Домов с таким камнем в городе видимо-невидимо. Наверное, памятник предполагался громадный. Или Костян что-то путает… Задумавшись, он чуть не спотыкается о нищенку, стоящую коленями на картонке.

Всего в нескольких метрах от стены дома вдоль мостовой установлен хлипкий забор из сетки, огораживающий строительные работы. Расширяют проезжую часть проспекта. Обдавая пешеходов клубами черной вонючей гари, гремят бурильные и долбильные ма– шины.

Костян спешит, лавирует, обгоняя неторопливых. Попав под очередное теплое облако, выпущенное прямо в него желтым экскаватором, Костян отскакивает к «гитлеровским» камням и попадает во встречный поток пешеходов. В сущности, мало кто из них опаздывает, но все почему-то бегут. Костяна толкают, бранятся на его неловкость. Под правым каблуком перекатывается скользкий и упругий комок.

Крыса. Серая, истрепанная колбаса с розовыми, торчащими вверх лапками и длинным хвостом. То есть самая настоящая крыса. Дохлая. Жалость и омерзение. Извернувшись и задрав ногу, Костян пытается через плечо разглядеть – не испачкан ли каблук. К счастью, подошва гладкая, будь она рифленая, наверняка бы что-нибудь прицепилось. Выковыривай потом. Однажды, разгуливая в красивых сандалиях, он наступил в дерьмо. Потом пришлось тщательно выполаскивать тисненую на подошве надпись «made in Italy».

Костян зачем-то оглядывается на людей вокруг. Видел ли кто, как он наступил на крысу? Человеческие глаза ему не попались, все идут, опустив головы. Зато он встретился взглядом с множеством искусственных глаз-бусинок. Игрушечные крысы глядят не отрываясь. В этих глазах нет упрека, на свою погибшую настоящую, а не игрушечную сестру им плевать.

Сверху падает пласт снега. Существенная часть попадает Костяну за воротник. Хорошо еще, не гигантская сосулька. Каждую зиму по городу ходит слух про сосульки-убийцы, которые, сорвавшись с крыш, пронзают незадачливых пешеходов. Костян одергивает пальто, поводит лопатками, лезет рукой за шиворот, пытаясь избавиться от комков снега. Задирает голову. С крыши смотрит мужчина в оранжевом комбинезоне, машет руками и кричит. Костян почему-то уверен, что оранжевый человек непременно киргиз, говорят, теперь все дворники в Москве киргизы. Однажды гуртом сюда приехали и давай чистоту наводить. Этот киргиз не самый сообразительный, нашел время снег счищать, когда внизу столько народу. Костян бурчит что-то под нос.

Прямо перед ним арка – спокойное место для перекура. Костян затягивается сигаретой, осматривается. Пространство под сводом занято панно, исполненным красками по фанере. Тема военная. На панно добросовестно изображена карта европейской части России, а также Восточной и Центральной Европы. Все исчерчено крупными красными стрелками. В нижнем правом углу зеленеет танк. Наверху большими буквами приписано: «Героический боевой путь маршала…» Сам маршал представлен здесь же в виде бронзовой щекастой головы в папахе. Голова выступает из увесистой плиты того же материала. Плита привинчена к стене из «гитлеровских» камней. Еще на плите есть пояснительная надпись со званиями и регалиями маршала-танкиста. Тяжеленная бандура. Сорвется со стены – пришибет насмерть. А если только на ногу рухнет, без ноги на всю жизнь останешься.

Под мемориальной плитой, не боясь ее ни капельки, стоит понурая старушка с несколькими гроздьями маленьких крыс в руках. Старушка переминается с ноги на ногу. Пальто у нее старомодное, сиреневое, с меховым воротником. Видать, хваткие торговцы не пускают на бойкое место, вот и приходится ютиться в арке в компании бронзовой головы.

В кармане раздается звонок.

– Але… привет, дорогая… спасибо… вечером жду. – Старинная знакомая позвонила поздравить.

Оживившись после разговора, Костян ныряет обратно в человеческий поток. Перескочив черные лужи, поскользнувшись на ступеньках подземного перехода и перейдя по доскам траншеи, выкопанные для канализационных труб, он оказывается на другой

стороне проспекта. Вот и поворот на улицу, где в поликлинике назначена встреча с Галиной, бабушкиным врачом.

* * *

Приходится ждать, у Галины прием, а прием – святое, прием прерывать нельзя. Галина психотерапевт. Или психолог. Или то и другое вместе. Короче говоря, сейчас кто-то изливает ей душу за сто долларов в час. Костян сидит в холле и слушает, как толстая врачиха отчитывает регистраторшу за то, что та записала к ней одну беременную на время, занятое другой беременной. Возвращаются мысли о ребенке: «Я ведь совсем не готов… надо делать аборт. На ранней стадии это не опасно. Все эти крики, плач, бессонные ночи, стирка пеленок… Или теперь пеленки не стирают? Точно, теперь же подгузники, но все равно… Я не готов к воспитанию. Тратить все свободное время… А потом вырастет и начнется: чтобы парень не загремел в армию, чтобы девка не залетела от первого встречного, чтоб не подсел на наркоту и домой возвращался не слишком поздно…»

Когда через четверть часа Галина вышла из кабинета, между ней и Костяном разыгралась пантомима. Он приветственно кивнул, привстав, Галина лицом показала, что все помнит, взяла у регистраторши бланк, что-то написала и поставила печать.

– Ну, как она себя чувствует? По-прежнему галлюцинации? – поинтересовалась Галина здоровьем бабушки, протягивая Костяну рецепт.

– Вроде в последнее время получше. Капли помогают.

– Долго их принимать нельзя – побочные эффекты. Возможен инсульт.

На старости лет у бабушки всерьез поехала крыша. Родителям предложили сдать бабушку в дурдом, но мама отказалась. Жалко.

В рецепте написано некое вымышленное женское имя. Галина не помнит, как зовут бабушку. Впрочем, какая разница. Костян благодарит, прощается. Вспомнив о приближающихся праздниках, кричит уходящей Галине:

– С наступающим!

– Вас также.

Он размышляет о бабушкиной болезни. Что же делать, если прием лекарства придется прекратить? Инсульт – это или смерть, или паралич. Смерть… нехорошо, конечно, но смерть стала бы облегчением. Для всех. А вот паралич… Без лекарства бабушка снова станет агрессивной, будет уходить из дома, кричать. Интересно, передается ли это по наследству? Галина говорила, что подтвержденных случаев нет, и все же… Вдруг он тоже свихнется на склоне лет, перестанет узнавать родственников, начнет метаться бесцельно по улице, будет ронять пищу, не донося до рта. Он уже сейчас иногда чаем обливается по рассеянности. Жизнь быстро промелькнет, не успеешь оглянуться, и ты уже шизофреник в маразме.

Проходя на обратном пути мимо арки, Костян старается не смотреть в сторону мертвой крысы, но взгляд с неодолимой силой так и тянется туда сам. Из-под длинного хвоста распускается букетик внутренностей. Потроха брызнули под чьей-то ногой. Игрушечные крысы все так же безразличны, старушки в сиреневом пальто не видать, бронзовый маршал с круглыми щеками смотрит в пустоту, красные стрелы окружений и прорывов по-прежнему остры.

* * *

Пропускной турникет метро протестующе пищит, когда Костян прикладывает проездной. Костян повторяет попытку. Механизм издает запрещающий звук и светит красным глазом. В спину тычутся люди. Приложил карточку-проездной – прошел, приложил – прошел. Пассажиры метро, как слепые кроты, утыкаются в препятствие в виде Костяна, замирают, а затем обходят его, просачиваясь через соседние турникеты. Костян еще несколько раз безуспешно прикладывает проездной к сканеру турникета.

– Чего встали! Не задерживайте других! – кричит тетка в юбочном сером, будто пыльном, мундире.

Костян встает в хвост длинной очереди в кассу, шаря по карманам в поисках денег. И покрывается испариной – денег нет. Обшаривает карманы еще раз. Забыл. Настолько новость про Катину беременность поразила. Только пятирублевая монета. К счастью, обнаружилась пластиковая карточка, а вот и банкомат.

Костян набрал четыре цифры кода, на экране появилась надпись «неправильный код». Набрал снова. Опять неправильно. Третий раз повторять не хочется, после третьего банкомат проглотит карточку. Костян звонит домой. Где-то в документах должна лежать банковская памятка с кодом.

Катя подходит не сразу. Он раздражается. Ему еще столько надо успеть, у него, в конце концов, день рождения, а она не подходит! Да еще и залетела…

Вопреки подробным указаниям, Катя не может найти никакой бумажки с кодом. Нелепость ситуации поражает Костяна, все начинает чесаться: голова, спина, колени. Как же без денег войти в метро? Упрашивать пыльную контролершу? Она уже на него гавкнула. Удавится, но не пропустит. Вспомнилось, как на пятый день рождения мама подарила Костяну рубль мелочью, он спрятал монетки в кармашек. Однажды мама встречалась с подружкой у метро, а маленький Костян копошился неподалеку возле свежевскопанной клумбы. Ему пришла отличная идея зарыть клад. Костян выгреб монетки из кармана, высыпал в ямку и засыпал. Тут мама его поманила, и они вошли в метро. Мама попросила у Костяна пятачок. Знала, что он таскает монетки с собой. Костян гордо рассказал про клад, ожидая похвалы. Вместо этого мама обрушила на него град упреков и обвинений. Оказалось, что она забыла кошелек. Мама потребовала, чтобы Костян показал ей, где зарыты монетки. Он заревел и повел ее к клумбе. Тут-то и обнаружилась ужаснейшая вещь: клумб было несколько, и все они утраивались и расплывались от слез. Волоча его за руку, мама вошла в метро и еле упросила крикливую тетку пропустить их бесплатно. С тех пор Костян очень боится оказаться перед турникетом без денег.

Он принимается с новым усердием рыться в карманах пальто, джинсов, олимпийки. Рецепты, пропуск на работу, телефон, паспорт… Вот! Есть бог на свете! Как же он раньше не заметил. Между страниц паспорта затаились два слипшихся новеньких червонца.

Лицо Костяна засияло счастьем. Он даже посмотрел по сторонам, желая поделиться радостью с другими, и снова направился к кассе.

– Без очереди не желаем пройти? – спросил мужчина с лицом оперного певца. – Скидка два рубля. – В руках у мужчины месячный проездной. Мужчина переманивает народ из длинной очереди в кассу и проводит через турникет за наличный расчет. Подпольный бизнес. Предложение подходящее, но люди отворачиваются, боясь подвоха. Костян протягивает оперному пятнадцать рублей, тот принимает с легким поклоном. Когда Костян оказывается по другую сторону турникета, мужчина говорит:

– Я здесь каждый день с девяти до пяти. Обращайтесь. Все честно, без обмана, мне мое имя дорого.

* * *

Костян спускается в переход. Два людских потока разделяют мраморные колонны. Один поток течет под землю, другой ползет на поверхность. К одной из колонн, за которой начинаются ступени вниз, прислонился молодой парень. Моложе Костяна лет на пять. Белобрысый. И без рук. Вообще нет у парня рук. Ни правой, ни левой. По плечо.

Костян, не сбавляя хода, читает какие-то слова на фанерке, висящей у парня на шее. Просьба помочь на протезы. Парень будто стоит на берегу бурной реки. Возле него люди ускоряются и осыпаются с лестницы, как водопад. Неприятный он, этот парень. Культи отталкивающие, как старушечьи сиськи. Костян сует руку в карман, нащупывает десятку… Он уже проскочил мимо парня. Успел спуститься на несколько ступеней вниз. Сзади, как всегда, подталкивают. Чувство локтя. Чувство плеча. Коллектив. Костян делает еще пару шагов и разворачивается.

Люди обходят его. Он видит мальчика, которого сначала не заметил. Совсем еще мелкий, со школьным рюкзачком за спиной. Стоит напротив безрукого, внимательно разглядывает его и хрустит чипсами.

Костян кладет банкноту в сумочку у ног калеки.

– Желаю вам здоровья, – тихо говорит безрукий.

– И вам, – машинально отвечает Костян.

Костяну кажется, что мальчик с чипсами посмеивается над его неловким ответом.

Из громкоговорителей тревожный мужской голос напоминает, что в целях пресечения нарушений правопорядка следует сообщать о скоплении подозрительных личностей, попрошайках и лицах в пачкающей одежде. Интересно, надо ли сообщать про безрукого попрошайку или не надо? На эскалаторе Костян рассматривает наклейки на лампах, факелами торчащих между механическими лестницами. «Готическая вечеринка»… «Панки в городе»… «Остановим исламизацию России!». Мужской голос в громкоговорителях перестает быть тревожным, делается восторженным и с выражением читает стихотворение про солнечный зимний денек, покрытые инеем березовые веточки и снежок, хрустящий под ногами.

* * *

В вагоне Костян подвешивает себя за руку к поручню и, скучая, рассматривает рекламу какой-то книжки. «Как обрести истинную церковь, двухэтапная гибель Америки, Россия – последнее пристанище бога на Земле»… На следующей станции в дверь заглядывает старушонка потерянного вида.

– Я на этом поезде доеду до станции… – старушка сверяется со скомканной бумажкой: – «Новая Слободская»?.. – и поднимает глаза на мужика, стоящего к ней ближе всех. Тот бурчит что-то неопределенное, остальные молчат.

Старушка мнет в пальцах бумажку. Костян молчит вместе со всеми, старушка, как назло, больше никого не спрашивает, а как-то невнятно озирается. Костян собрался уже сказать старушке, что ей надо проехать одну остановку, затем пересесть и проехать еще одну, а станция называется «Новослободская», а не «Новая Слободская», но двери захлопываются, и поезд отъезжает.

Костян успокаивает себя тем, что спросили не его, что он, в принципе, может вообще не париться. Сама виновата, название станции правильно произнести не может, да еще и выбрала идиота неместного. Только теперь Костян обращает внимание на план метро– политена, перечеркнутый свастикой. Свастика нарисована черным маркером, линии блеклые, нажим слабый, автор торопился. Костян рассматривает черный знак, наползший на цветные линии московских подземных маршрутов. Ему начинает казаться, что и цветные линии сплетаются не просто так, а со смыслом, образуя другой магический символ. Мы ездим по этому лабиринту целыми жизнями, переходим с красной ветки на зеленую, с зеленой на желтую. Мы подчинены власти этого знака. Свастику сотрут уборщицы, а этот знак останется и будет разрастаться.

* * *

От метро Костян тащится на своих двоих. Хлюпает носом. Сильно течет, а салфетки нет. Утирается рукой. Все равно течет. Втягивает изо всех сил. Чувствует соленое во рту, смотрит на руку. Бурые полосы на тыльной стороне ладони. Кровь. Приехали. Кровь из носа прямо на улице. Некрасиво.

Задрав голову и прикрыв ладонью нос, Костян останавливается у столба. Щекочущая капля стекла за рукав. Что делать? В таком виде только паспорт получать. Пока волновался, кровотечение прекратилось. Наверное, от мороза. Костян увидел фотолабораторию и заглянул туда. Здесь должно быть зеркало.

Нос оказался испачкан лишь едва, Костян потер послюнявленным пальцем возле ноздри, поскреб ногтем. Улыбнулся своему отражению. Теперь и за паспортом можно.

ОВИР переименовали в ФМС. На полу грязный линолеум с заломленными углами, вдоль стен – старые сейфы, выставленные из кабинетов за ненадобностью. Как верные солдаты, по привычке стоящие под стенами казармы, из которой их выперли. Очередь в несколько человек. Костян садится в кресло с обтрепанной обивкой, принимается терпеливо ждать. Родители еще в детстве научили его ждать в госучреждениях. Просто ждать. Не надо скандалить, жаловаться на проволочки. Жди – и рано или поздно дождешься. Родительский навык оказался весьма кстати, когда дамочка, выдающая паспорта, вышла из кабинета, заперла дверь и отправилась пить чай, покачивая увесистыми окороками зада. Мужчина из очереди, похожий на седого енота, принялся возмущаться. Результата это, естественно, не принесло.

Костян же сидит спокойно и получает удовольствие от разглядывания очереди. Вот дама в норковой накидке кокетливо просит у мужчины с портфелем чистый лист бумаги. Она забыла написать заявление. Вот пенсионерка в брюках и в короткой оранжевой дубленке. Каждая морщина пенсионеркиного лица тщательно натерта тональным кремом, так натирают гуталином любимые поношенные туфли, набрякшие веки подведены тушью, ссохшиеся губы ярко накрашены. Вот седая круглолицая дама в длиннополой шубе уговаривает внука по телефону, чтобы тот явился за паспортом лично. Так, мол, требует закон. То, что разговор идет с внуком, понятно по особенным заботливым интонациям дамы, по упоминанию слов «университет» и «сессия» и вопросу «Ты сегодня сырники ел?», который она повторила несколько раз.

Напившись наконец чаю, паспортистка возвращается. Седой енот, пыхтя от возмущения, лезет в кабинет следом за ней. Его вышвыривает крик: «Заходить строго по вызову! Вы что, читать не умеете?!» Сколько норковых шуб ни имей, сколько золотых колец на пальцы ни нанизывай, российское госучреждение всех подравняет, осадит, спесь собьет, и будут все сидеть смирно и ждать своей участи.

Мало-помалу очередь двигается. Хоть окон в закутке, в котором сидят ожидающие, нет, чувствуется наступление вечера.

* * *

Оказавшись в кабинете, Костян громко здоровается, усаживается на стул и называет свою фамилию. Пока чиновница ищет паспорт, он осматривается. Стеллажи с картотеками, бумажные иконки, портрет президента.

– Не судимы? – прерывает его мысли чиновница.

– Нет.

– Что-то я вас найти не могу.

Летом Костян потерял загранпаспорт. Дело было в Италии и превратилось в настоящее приключение. Ведь он умудрился потерять еще и паспорт Кати. Опасаясь итальянских карманников, она отдала ему документы на сохранение, а он все скопом проворонил во Флоренции, в поезде. Спрятал под подушку, а выходя из купе, забыл. Его даже не обокрали, позор. Выбраться из чужой страны без паспорта дело хлопотное. Пришлось совершить путешествие в Рим. Российское консульство находится в роскошном особняке, в который дипломаты каким-то непостижимым образом привнесли неповторимую атмосферу советской поликлиники. По мраморной лестнице палаццо-поликлиники, мимо стендов с писанным гуашью объявлением о наборе в группу русских народных танцев, вверх-вниз метался консул и, не стесняясь посетителей, обвинял подчиненных в мелком взяточничестве. Женщины-служащие умирали от жары в душных комнатках, оклеенных обоями. Римляне не клеят обои, чтобы в жаркую погоду от стен шла прохлада, но наши обои наклеили. В коридоре ожидали редкие посетители: русскоязычная мать с дочкой-подростком, здоровенная, молчаливая девица, тоже славянского происхождения, и мужчина. Когда мать собралась во двор покурить, дочка спросила, что ей делать, если их вызовут. «Да хоть усрись!» – ответила мать. «Сама усрись!» – нашлась дочь.

Здоровенная молчунья была в коротеньких шортах, майке и босоножках на толстенной платформе. Все предметы одежды были черны как южная ночь, а сама хозяйка бела как смерть. Крепкие ноги великанши покрывали многочисленные мелкие царапинки, порезы и прочие неприятности. Похоже, девица с утра спешно решила побрить ноги под холодной водой. Третий посетитель, мужчина, тоже итальянцем не был и выглядел так, будто какая-то волшебная сила перенесла его сюда прямиком из советского фильма про выходной день рабочего. Серый выглаженный костюм, черные ботинки, лицо и прическа с агитплаката. Отличник производства из пятидесятых нарядился и пошел с женой и дочкой кататься на каруселях в ПКиО, выпил волшебной газировки и угодил в Рим двухтысячных.

Войдя в кабинет помощника консула, Костян первым делом больно стукнулся мизинцем ноги в той самой сандалии «made in Italy» об автомобильный аккумулятор, стоящий на полу при входе. В Москве лет двадцать тому назад аккумуляторы заносили на зиму в квартиру: на морозе они разряжались, а новый было не достать. В Риме нет ни морозов, ни дефицита аккумуляторов, зачем помощнику консула понадобилось переть этакую тяжесть в свой рабочий кабинет – загадка.

Помощник консула, суетливый толстяк, ахая и охая, извинился и пригласил их с Катей сесть за стол, оказавшийся школьной партой из детства. Парту украшал старомодный дисковый телефон красного цвета. Над головой толстяка висела репродукция фрески Микеланджело с двумя тянущимися друг к другу руками. Одна из рук, кажется, Адамова, была выкрашена в цвета российского флага, а другая рука, Богова, в цвета флага Италии. Выслушав историю пропажи документов, толстяк поверил блондинке Кате, но позволил себе усомниться в Костяне. Его внешность вызвала у дипломата недоверие.

– Нужно подтверждение личности вашего мужа. Мы тут выдадим документ, а к нам потом какой-нибудь Басаев приедет… – сказал толстяк Кате, косясь на Костяна. Костян тяжело вздохнул, мизинец болел, а со стены с подозрением смотрели бумажные иконки и портрет президента.

К счастью, московские друзья переслали помощнику консула копию его российского паспорта. Репутация честного гражданина была восстановлена, и за умеренную плату по прейскуранту им выдали временные документы. К слову, Катя вела себя мужественно и ни разу Костяна не упрекнула.

Оформление нового паспорта по возвращении на родину превратилось в целое предприятие. Костян не служил в армии, а двадцати восьми ему еще нет. Это означает, что Костян военнообязанный, а значит, требуется справка из военкомата. В военкомате сказали, что армии Костян нужен как собаке пятая нога, что никаких справок они не выдают и что из-за таких дур, которые сидят в ОВИРе, или как их теперь там называют, в стране бардак. Костян снова явился в паспортную службу, передав слова военкома самым корректным образом. Паспортистка с задницей в виде двух окороков долго советовалась с начальником и наконец приняла анкету. На этом история не закончилась. Выдавая новый паспорт, чиновники обязаны аннулировать утерянный. А сделать это сразу они забыли. Вот Костян и приходит сюда уже во второй раз. Паспорт-то был уже неделю назад готов, но тогда его не выдали. А теперь, когда старый аннулирован, должны выдать.

Получив новенькую красную корочку, Костян расписался и увидел собственный палец, испачканный кровью.

* * *

Настроение заметно улучшилось. Денег на транспорт нет – все отдал безрукому. Пешая получасовая прогулка до дома не кажется утомительной. «Ребенок, пожалуй, даже здорово. Если будет мальчик, я с удовольствием поиграю с ним в железную дорогу, а если девочка, накуплю ей кукол и всяких бантов».

Дома он делится всеми этими мыслями с Катей, между делом демонстрируя новенький паспорт. Катю мысли о ребенке, наоборот, не воодушевляют. У нее как раз интересное предложение по работе, и беременность совсем некстати. Разглядывая его фотографию в паспорте, Катя скептически говорит:

– А ты нормально не мог сфотографироваться?

– А что не так?

– Ты же тут на террориста похож, в посольствах таких не любят. Могут визу не дать.

Он вырывает у нее паспорт. Всматривается. И правда, щеки щетинистые, взгляд недобрый, подбородок торчит вперед, вместо рубашки и галстука черная футболка. Примерно так он выглядел, когда в Риме заявился в консульство. Такая внешность у чиновников доверия не вызывает.

– Что же ты мне не сказала, когда я фотографировался?

– Мне и в голову не могло прийти, что ты так вырядишься! Как будто вчера родился! – фыркнула Катя и заперлась в ванной.

Ей хорошо, она-то уже новый паспорт получила. Из-за военкомата ее не трепали, на фотографии она как кинозвезда. У него из-за внешности одни проблемы. Его принимают не за того. Тихий интеллигент кажется опасным головорезом. А все потому, что ребенком он ненавидел красные шерстяные штаны…

Связь здесь самая прямая. Когда Костян был маленьким, родители пытались натянуть на него красные рейтузы. Он орал благим матом. И цвет его раздражал, и колючесть. Других теплых рейтуз не было. Тогда папа придумал хитрость – показал Костяну картинку из книжки про Крымскую войну. Там турецкие солдаты в красных шароварах входили победным маршем в разрушенный Севастополь. Детская фантазия не выдержала, Костян потребовал подать штаны, натянул их, заправил в валеночки и ощутил себя грозным янычаром. Через год родители столкнулись с новой проблемой: как переключить Костяна на другие штаны, потому что из красных он вырос.

Рейтузы давно превратились в тряпку, истлели, но их суть, сущность, проникла в него навсегда. Костян стал походить на янычара уже в любой одежде или даже совсем без нее. Европейские визы ему выдают неохотно, по сто раз перепроверяя биографию, регистрацию и место работы. Никто не догадывается, что под зловещей внешностью скрываются многочисленные страхи, которые его изводят. Например, страх русского бунта, страх того, что однажды очередная толпа матросов ворвется в правительственное учреждение, и придется уносить ноги, а европейцы увидят фотографию в паспорте и развернут. Или железный занавес снова опустится, а с его физиономией даже политического убежища не попросишь. Не поверят, что человек культурный, образованный. Скажут, катись обратно, в свою дикую Азию. Но я же свой, ребята, я в душе европеец, погодите… Если отсюда не выпустят, волей-неволей придется стать борцом за свободу. А с детьми это неудобно, их могут взять в заложники. В общем, не время пока ребенка заводить.

* * *

Взяв из Катиного кошелька деньги, Костян пошел на рынок. В последнее время приходится жить за счет подруги. Через час, увешанный тяжелыми пакетами, Костян выходит на тротуар ловить такси. Пешком он все не дотащит. Интересно, соберет ли день рождения кассу? Костян попросил друзей дарить ему только деньги. Все равно сколько, хоть сотню. С подарками никогда не знаешь, что делать, а с деньгами вопросов не возникает. Это особенно актуально сейчас, когда средств не хватает. Отобьется ли д. р.? Окупятся ли вина, коньяки, морепродукты, овощи, фрукты, торт? И будет ли прибыль. «Если выйдет в ноль, и то хорошо, а если в плюс, считай, успешный проект», – размышляет Костян телепродюсерскими категориями.

У ворот рынка усатый милиционер кормит объедками свору бездомных псов. Псы виляют хвостами. Костян поднимает руку. Останавливается пожилой носатый дядька на «Форде». По пути дядька заводит свойскую беседу. Опять сыграла роль внешность, шофер-армянин принял Костяна за своего. Знал бы про янычарские штаны, не был бы так ласков. Турки армянам не друзья. Носатый едет нарочно неторопливо и за пять минут успевает рассказать о величии своего народа.

– Мы потомки Ноя! Еще Петр Первый армян в Россию призвал, потому что они лучшие строители. А во время войны сколько маршалов было армян! Баграмян – раз!..

На Баграмяне список обрывается. Дядька нарочно притормаживает, пропускает другие машины, пешеходов, голубей, бегающих по дороге. Ему есть что рассказать.

– Когда в Карабахе началось, армянские танки почти до Баку дошли. Но из Москвы позвонили и сказали «хватит»…

В кармане звонит телефон. Костян достает его, с трудом освободив ладонь от впившихся в кожу полиэтиленовых ручек. На экране номер школьного приятеля, которого он не видел лет пять. В последнюю встречу они выпили, и тот полез на него с кулаками. Костян убирает телефон подальше.

– Вот здесь остановите, пожалуйста.

Обменявшись с носатым дядькой поздравлениями, Костян, шурша пакетами, выбирается из машины.

* * *

– А я тебе только что звонила напомнить, чтобы ты сметану купил, – встречает его Катя.

– Странно, я не слышал. – Костян ставит на пол пакеты, ищет телефон. Телефона нигде нет.

В машине забыл… Все из-за этого идиота, школьного приятеля, – после его звонка сунул телефон мимо кармана. И этот носач со своим великим армянским народом… Баграмян – раз… Как же теперь принимать поздравления?.. Наверняка кто-то захочет уточнить адрес… Сколько номеров не удастся восстановить, да и сам аппарат денег стоит…

А может, покончить все разом?

Мысль о самоубийстве родилась спокойно, без драматизма. И дело не в телефоне. Просто уже понятно, что ничего кардинально нового в жизни не предвидится. Жить лень. Надоело бодаться с родичами, силиться заработать, трястись из-за неправильной фотографии в паспорте. Как можно рожать ребенка в этом нелепом мире? Сейчас на каждого новорожденного пособие выделяют, а что толку? Деньги разлетятся, а окружающий абсурд никуда не денется.

Костян спускается во двор. Может, телефон валяется на тротуаре в том месте, где он вышел из машины.

У парня вместо рук бабушкины сиськи, а он живет. Не прыгнет под поезд, стоит – попрошайничает. Он ведь даже нос себе вытереть не может, а живет…

Телефона на тротуаре не обнаружилось.

А если ребенок родится уродом, инвалидом? Что, если родится без рук или с двумя лицами, как у филиппинской девочки из телевизора? Что, если сын вырастет маньяком, а дочь – мрачной фригидиной? Что, если с его ребенком не захотят дружить другие дети? Если он вырастет подонком и сдаст его, Костяна, на старости лет в психушку?..

Костян вспомнил, как шмели устроили гнездо под крышей дачного дома. В уютных слоях утеплителя, между гофрированными листами кровли и досками внутренней обшивки. Мама-шмелиха выбрала отличное местечко, только одного не учла: новорожденные один за другим лезли не на улицу, а в дом. Они жужжали, летали по перегретой летним солнцем мансарде, бились в закрытые окна и помирали от жары. Костян заметал их сухонькие трупики с пергаментными крылышками, и лишь изредка ему удавалось выпустить очередного бедолагу в сад. На даче он бывал редко и всех спасти не мог.

Теперь Костян чувствовал себя таким же шмелем, родившимся не в тот мир. Только в отличие от шмелей, бьющихся о стекло, за которым видны цветы и деревья, он вообще не понимает, куда надо биться. Никак не найдет нужное стекло или… или никакого стекла вообще нет.

Вернувшись в квартиру, Костян набрал свой собственный мобильный номер с домашнего. Гудки. Проблеск надежды. Значит, водитель не вор. Вор сразу бы отключил. Никто не отвечает… Все-таки вор… Костян уже положил было трубку, но тут раздался знакомый голос армянского патриота:

– Это вы у меня свой телефон забыли?

– Я!

– Выходите, сейчас подъеду.

Мрачные мысли как ветром сдуло. Ни разу он не терял телефон и не обретал его снова в столь краткий срок. Прихватив первое, что попалось на глаза, бутылку водки, Костян поспешил на улицу. Не вызывая лифта, побежал по лестнице. А вдруг армянин не дождется его, передумает и уедет?

Все же его мир прекрасен, а люди в нем добрые. Снова хочется жить, хочется ребенка. «Форд» уже ждал его.

– Не надо, – сказал армянин про водку.

– Надо. – Костян положил бутылку на сиденье. – С наступающим!

* * *

На экране светилось несколько непринятых звонков от друзей. Костян решил окончательно: «Никакого аборта, будем рожать. Из любого можно вырастить приличного человека, в конце концов, гены у них с Катей не самые плохие. Двоюродный брат отца, правда, сидел за убийство, да и со стороны Катиной мамы не все ясно – она детдомовская. Но ничего, мы ведь не уроды, симпатичные, интеллигентные люди».

Дома на Костяна набросилась Катя, радостная.

– Начались!

– Что?

– Месячные начались! – Она обняла его, расцеловала и закружила. – Садись, отдохни, а я начну готовить! – щебетала Катя. – Ой, совсем забыла! Я же тебе подарочек купила! Пока символический. Вот! – Она впихнула Костяну в руки что-то мягкое. Крыса. Серое мягкое пузико, розовые лапки, длинный хвост. Катя убежала на кухню, оставив Костяна наедине с крысой.

– А я думал Валентиной назвать, если вдруг девочка, – сказал Костян, глядя в глаза-бусинки.

Вечер в Париже

Оля заказала дюжину самых обыкновенных Fin de Cler № 3. А к ним шабли. Она обожает устриц. Те громоздятся заскорузлыми корками в деревянных ящиках, выставленных прямо на тротуаре. К ящикам то и дело подскакивает официант в белом переднике и выхватывает несколько из одного и несколько из другого.

Кроме Оли за столиком сидели еще трое: Олин муж и его приятель с женой. Говорили о предстоящем концерте в «Олимпии». Компания приехала в Париж специально на этот концерт. Стареющая кинодива неожиданно запела, и молодые московские специалисты, не успевшие еще утратить из-за кризиса привычку шиковать, решили ехать.

Год назад Оля забеременела, а через семь месяцев родила мертвого мальчика. Хотела назвать Сашей. Ходила к психологу, записалась в зал, пропила курс успокоительных и ободряющих. Теперь муж решил сделать подарок – поездку на концерт. Пригласили друзей. И вот они сидели перед четырьмя дюжинами беззащитных моллюсков и болтали.

Оля в беседе участия не принимала, а подцепляла вилкой, втягивала губами и запивала. Она не в силах была притворяться, что ее интересует беседа. Ехать в Париж она согласилась из-за мужа, чтобы он не ругался. Его печалило, что Оля никак не желает забывать прошлое. Он сердился на ее упрямство.

Приятель мужа сетовал на отсутствие в Москве свежих морепродуктов, его жена вспоминала какое-то кафе в Нормандии, где устрицы еще свежее и сочнее, а муж делился своими планами покупки нового автомобиля. Время от времени муж обнимал ее, спрашивая: «Правда, дорогая?» – и, не дождавшись ответа, продолжал беседу.

Тут Оля заметила в своей тарелке дви– жение.

Малюсенький крабик, телесного цвета, почти прозрачный. Он прятался среди устричных панцирей и по размерам был не больше среднего достоинства монетки. Оля замерла и принялась наблюдать. Крабик измученно шевелил лапками, его обжигал лимонный сок. Оля аккуратно обмыла крабика водой из кувшина.

– Ольга, тебе нравится коллекция Энгра в Лувре? – спросила вторая дама за столом.

– Я ее еще не видела.

Муж прижал Олю к себе и пояснил, что она впервые в Париже, что все еще впереди. И попросил ее саму подтвердить. И дорогой назвал. «Правда, дорогая?»

После купания крабику полегчало, он приободрился. «Надо его в воду, а потом… – Мысли толкались в Олиной голове. – А потом… ерунда, ничего не поможет, ему нужно море…» Оля залпом допила бокал. Увидев это, вторая дама за столом поморщилась. Оля сполоснула бокал, выплеснула под стол. «Много воды нельзя, вода пресная, а ему нужна морская… надо чуть-чуть, чтобы он не высох». Оля налила немного в бокал и осторожно опустила туда крабика. Заметила взгляд официанта. Он направился к ней, излучая готовность избавить ее от любого дискомфорта. Оля жестом остановила официанта.

– Так что за смешная история в магазине?.. Что это у тебя в бокале?! – проник в ее ухо вопрос мужнего приятеля.

– Это крабик.

– И что ты собираешься с ним делать, дорогая? – спросил муж, в очередной раз прижав к себе Олю.

Если бы не эти его прижимания… Она аккуратно высвободилась, встала из-за стола и пробормотала:

– На концерт не пойду. Мой билет сдай. – Стараясь ни на кого не смотреть, подхватила бокал и вышла из зала.

– Эксцентричная она у тебя, – насмешливо бросил приятель, подливая вина себе и всем остальным.

– За твой счет, между прочим, – добавила его жена.

– Не волнуйтесь, вернется, – заверил муж. – Так вот, смешная история в магазине: одна дама прямо перед нами скупила всю одежду с манекена, расплачивается и тут спохватилась: а трусы?! Трусов-то на манекене не было, а ей надо, чтоб все сочеталось!

* * *

Оля пошла в сторону людной площади. С каждым шагом решимость кристаллизовывалась, собиралась в двигатель, который уже запустился и теперь набирал обороты. Выйдя к церкви Сен-Жермен-де-Прэ, Оля вспомнила ее своды, виденные утром. Своды были будто русские купола, вывернутые наизнанку, – синие с золотыми звездами. Еще никогда она не знала так ясно, что надо делать.

– Вокзал Сен-Лазар! – сказала Оля таксисту. Из какого-то фильма она знала, откуда отправляются поезда на Ла-Манш.

Стояла ранняя осень. В воздухе висела прозрачная дымка, оттеняющая цвета и запахи. Под колесами шуршали крупные, табачного цвета листья платанов. Девчонки со свежими личиками, обрамленными в мотошлемы, проносились мимо. На песке у набережной пенсионеры в кепках играли в шары. В витринах лежали ковры, картины, россыпи золотых украшений, детские комбинезоны. На светофоре Оля разглядела магазин аквариумов. В синей морской воде, словно волосы утопленниц, колосились кораллы. Крупные рыбы ярких цветов величаво плавали меж них. Рыбки помельче егозили возле крупных, словно водяные ангелы-шалуны. «А что, если незаметно выпустить малыша в аквариум? Он бы прекрасно там жил, а я бы успела на концерт и никому бы не трепала нервы». Обрадовавшись легкому решению, Оля уже решила было просить водителя остановиться, но, посмотрев на крабика в бокале, передумала. В этом цветистом мире он чужой. Его выловят и уничтожат, как заразу. Автомобиль тронулся, оставив искушающую витрину позади.

* * *

Скорый в Довилль отходил через пять с половиной минут. Оля не умела обращаться с автоматом по продаже билетов. Кинулась к кассе. Очередь двигалась мучительно медленно. Оля услышала, что на ее поезд уже объявлена посадка, а какой-то толстяк как назло решил поболтать с кассиршей о ценах на детское питание. Когда подошла ее очередь, радиоголос объявил, что посадка окончена. Получив наконец билет, Оля понеслась сломя голову к поезду, зажимая бокал рукой, чтобы не расплескать. Перед эскалатором ее со всего маху толкнул крупный американский школьник. Она упала. Бокал уцелел. Но оказался пуст. Не заметив разбитого колена, Оля поползла по асфальту среди множества ног.

Практичные туфли служащего, синие кеды бледного хипстера, футбольные кроссовки марокканского подростка, недорогие дамские сапожки, скопированные с дорогих.

Оля увидела его, метрах в трех, копошащегося в мокром пятне. Она поползла. Опаздывающие пассажиры спотыкались об нее, чертыхались и, оглядываясь, бежали к поезду. В одной руке Оля сжимала пустой бокал, другой тянулась к своему подопечному. В сумочке зазвонил телефон. Когда она уже покрыла крабика ладонью, начищенный ботинок расплющил ее пальцы. Телефон настырно играл беззаботную мелодию. Под пальцами шевелилось.

– Пардон, мадемуазель! – рядовой клерк. Наступил на ее руку не специально. Он просто ее не заметил. Он спешил домой к жене и дочке.

Проводники свистнули. Оля приподняла дрожащую руку. Звонок оборвался. Крабик жив. Оля быстро сгребла его в бокал и вскочила в поезд, когда гидравлические двери уже шипели, захлопываясь.

– Потерпи, недолго осталось. – Оля говорила с крабиком, держа бокал обеими ладонями и зачем-то стараясь согреть его. Она заметила мосье, пьющего воду из бутылки.

– Вашу бутылку, силь ву пле, – попросила Оля. Неизвестно, что больше удивило мосье: просьба отдать бутылку или сама просящая с бокалом и расцарапанными коленками под рваными колготками. Мосье улыбнулся и протянул бутылку. Она плеснула в бокал.

– Если хотите – угощайтесь, – любезно предложил мосье.

Оля сделала большой глоток. Служащие с газетами, возвращающиеся из Парижа после работы, глядели на нее с тем удивлением, какое еще встречается у людей, привыкших ничему не удивляться и от всего отворачиваться. Оля села на пустующее боковое сиденье и погрузилась в свои мысли.

Ей тридцать четыре. Работает переводчицей в банке. Муж заботливый, общительный, зарабатывает, поддерживает хорошую физическую форму, руководит департаментом крупной продуктовой компании. Есть несколько друзей…

– Из-за тебя мне пальцы чуть не переломали и коленки вон как разодрала, – поделилась Оля с крабиком. Телефон снова зазвонил.

– Почему ты не отвечаешь?! Я волнуюсь, где ты?

– Со мной все в порядке… – Связь прервалась, поезд въехал в туннель. Перезванивать Оля не стала. После туннеля за окнами открылась живописная долина: небольшие домики перемежались рощами и убранными полями. Опять звонок.

– У меня идея: давай вместе отнесем этого крабика куда-нибудь, в зоомагазин или… хочешь, домой его отвезем, а? Где ты? Я приеду.

– Я… я в поезде…

– В каком поезде?!

– В Довилль…

– Зачем? У нас же концерт!

– Я еду в Довилль, чтобы выпустить крабика в море.

В трубке наступила тишина.

– Слушай, ты не одна, да? С кем ты? – вдруг закричал муж. – Ты на меня злишься из-за ребенка, да?! Но я же не виноват! Черт с ним, с этим концертом, скажи, где ты, просто посидим, обсудим.

– Милый, я одна, я еду в поезде, извини меня, пожалуйста…

После паузы его голос стал спокойнее.

– Ты рехнулась?! Зачем все выставлять напоказ перед людьми?! Ну признайся, ты рехнулась, да?

Мосье, угостивший ее водой, спросил:

– Почему такой необычный выбор попутчика?

– Я нашла его среди устриц, теперь везу в море.

Мосье пристально посмотрел на Олю. На ее царапины. На серое платье. «Если бы все, кому в устрицах попался крабик, бросались к Ла-Маншу…» Он порылся в портфеле и протянул Оле салфетку.

– Ему можно позавидовать. – Мосье кивнул на крабика.

Крабик лежал в бокале не шевелясь. Оля легонько стукнула в стекло ногтем, крабик не реагировал. Оля вытряхнула его в ладонь.

– Ты чего? Эй. Давай, оживай скорее! – Крабик шевельнул лапкой, потом другой. Оля так громко вскрикнула от радости, что старушка, сидевшая впереди, осуждающе обернулась и что-то прошамкала про «понаехавших поляков».

– Он жив! – крикнула Оля по-русски. Мосье корректно кивнул, и она пояснила на иностранном языке: – Я сказала, что он жив.

Холмы сменялись низинами. То и дело мелькал церковный шпиль, иногда поезд стучал по мосту. На полях стали попадаться рыжие с белым нормандские коровы.

– Вашему любимцу осталось ждать недолго. – Мосье хотел продолжить беседу, но не находил слов.

Тем временем поезд сбавлял ход. За окнами проплывали столетние виллы. Бело-голубые, с гнутыми деревянными балками и растительными формами, характерными для архитектуры начала двадцатого века.

– Вас подвезти? – осведомился мосье.

Через несколько минут они уже катили в его «Пежо» наверх по витому пандусу подземного паркинга. Довилль славится роскошью, а не размерами, не прошло и пяти минут, как «Пежо» остановился напротив пляжного променада.

– Вас подождать? Могу подбросить обратно на вокзал.

– Я возьму такси.

Левый каблук застрял между досками и сломался. Оля сбросила туфли. Впереди прибой полировал песок. Оля поднесла бокал к глазам и внимательно посмотрела на крабика.

– Время прощаться. Постарайся больше никогда не угодить в чью-нибудь тарелку.

Оля опустилась на корточки, подобрала подол и осторожно наклонила бокал. Оказавшись на свободе, крабик бойко пробежался вдоль кусков пены, попал в волну, выбрался, бочком подскочил к Оле и навсегда засеменил прочь.

Оля пошла вдоль берега. Песок бежал между пальцами. Вода приятно омывала ступни. Солнце клонилось к закату.

– Вам есть где переночевать? – донесся голос мосье. – Сегодня обратных поездов больше не будет.

– Я остановлюсь в гостинице… Интересно, он хоть что-нибудь понял из моих слов…

– Кто?

– Крабик. Я ведь говорила с ним по-русски.

Мосье снял очки, снова надел. Оля смотрела на розовые облака, проглотившие солнце. Так кальмар проглатывает рыбу, и она просвечивает сквозь его тело. Мосье еще некоторое время сопровождал ее, сцепляя и расцепляя пальцы рук, потом отстал.

Оля уселась на песок, стала смотреть на линию горизонта, и небывалое спокойствие охватило ее.

Друзья детства

Когда зазвонил телефон, я доедал разогретую в микроволновке лазанью. Мы с Машей ужинали в итальянском кафе. Он предложил повидаться. Сговорились встретиться здесь же через полчаса.

– Только мне алкоголь противопоказан, – зачем-то уточнил он.

Маша пошла домой. Я пообещал не задерживаться.

– Друг детства, давно не виделись.

– Если замерзнете, зови его к нам.

Он поразил меня усугубившейся медлительностью. Последний раз я видел его лет десять тому назад, тогда он делал между словами пятисекундные паузы, теперь они стали полуминутными. Я сам, парень не слишком болтливый, казался себе неаполитанским торговцем сувенирами, наседающим на молчаливого финского туриста.

– Как Женька поживает, не знаешь? – спросил я его о нашем третьем приятеле.

Мы все жили когда-то в одном большом доме на широком проспекте. Его дед по отцу был министром, дед по матери – академиком. На входной двери у них красовалась латунная табличка с фамилией и инициалами деда-академика, на стене висел его портрет, повсюду была расставлена лакированная гэдээровская мебель. У Женьки семья была совсем другая: его мать вышла замуж за кооператора, разбогатевшего на торговле водкой. Он купил квартиру в нашем подъезде и завел роскошного пушистого кота. В квартире каждый год делали ремонт; меняли один голубой унитаз на другой, сбивали со стен надоевший за двенадцать месяцев желтый кафель и клеили розовый. Моя семья была самой обыкновенной: отец – майор в отставке, подрабатывающий ночным сторожем на теннисном корте, мать – училка английского и бабушка со свойственным бабушкам глубоким склерозом. У нас был шкаф, списанный из университетской общаги, ковер, купленный бабушкой в Ташкенте в эвакуации, и книжные полки. На моей кровати, под матрасом, лежала старая дверь от подъезда, которую мы с отцом по веленью матери притащили во время кап– ремонта и каждый год собирались вывезти на дачу.

– Женька с мамой переехали в однушку на Сходненской. Он теперь грузит цемент на стройрынке.

– А она?

– Продает билетики на метро.

– Билетики на метро?! Грузчик цемента?! – переспросил я. Как умудрилась эта длинноногая красотка угодить на место билетерши, а ее избалованный сын стать одним из обсыпанных серой пылью парней, целыми днями таскающих тяжелые мешки? Я вспомнил, как Женька давал любому желающему из двора поносить свои очередные модные ботинки, которые никто никогда не возвращал, раздаривал часы, безвозвратно одалживал деньги.

Оказалось, кооператор потерял бизнес, пережил инфаркт, развелся, продал квартиру, купил своей бывшей и Женьке однушку на окраине, а себе яхту в Греции. Пушистого кота делить не пришлось – он к тому времени скончался. Теперь бывший торговец водкой за деньги катает богатых европейцев по морю.

* * *

Однажды мы с Женькой гоняли на великах по дорожкам парка у реки. У него был американский «Швинн» редкой модели из сплава легчайших металлов, у меня – старая «Десна» со скрипучим седлом. Нам было по шестнадцать, стоял теплый август, вторая чеченская война успешно начиналась. Мы пили пиво из больших пластиковых бутылок и толкались ногами, не сбавляя скорости. После очередного толчка моя ступня вдруг проскочила между спицами крутящегося швиновского колеса. Хорошо, Женька тормознул, а то ковылял бы я сейчас на протезе. Нога застряла намертво. Боль не чувствовалась. Мы были настолько пьяны, что случившееся дико смешило. Это же надо – просунуть на ходу ногу между спицами соседнего велика, когда она даже и не на ходу туда не пролезает. Я скакал рядом с Женькиным велосипедом на одной ноге. От смеха Женька выпустил из рук своего двухколесного американца и стал хлопать себя по коленкам. Я стал ловить «Швинн». Его колесо изменило положение, лодыжку пронзила резкая боль. Женька не мог унять смех. Наконец он успокоился и помог мне освободиться.

На улицах тут и там стояли большие клетки, набитые арбузами. Арбузы распирали клетки, хотели разорвать широкие железные ленты и озорно покатиться во все стороны. Каждую сторожил усач в черных брюках.

– Интересно, почему арбузы прячут в клетки?! – крикнул Женька через плечо.

– Чтобы не сбежали!

– Чтобы не сперли! Вчера возле дома иду – арбузы просто горой навалены, а хачик спит. Я прихватил крайний и свалил.

Я всегда завидовал Женьке, ловко ворующему всякую всячину ради забавы. Бутылки из супермаркета, шмотки из универмага, арбузы из клеток. Я вот не могу ничего украсть, на меня столбняк какой-то находит. Таких, как я, ловят.

– А давай арбуз разобьем? – предложил Женька, притормаживая возле очередной клетки.

– Зачем?

– Красиво!

Не успел я ответить, как он уже спешился и принялся торговаться с усачом. Заполучив десятикилограммовое чудовище, он повесил пакет на руль, и мы медленно покатили в каштановую рощу.

Оказавшись посреди стволов и под сенью крон, Женька вынул арбуз из пакета, бросил велосипед на траву и стал выбирать дерево.

– Давай об это, – предложил я стройный каштан.

Женька отказался.

– Смотри, какой крепкий. – Я потрогал другой шершавый ствол.

Мы ходили среди деревьев, и я то и дело говорил: «Может, вот это?» – а Женька молча отказывался. Он вообще всегда сам принимал решения. И вот, выбрав ничем не отличающееся от других дерево, он разбежался и метнул арбуз что есть мочи. Раздался хруст – брызнула мякоть.

Женька задумчиво поднял кусок покрупнее, откусил, выплюнул косточки:

– Вкусный, попробуй.

Алые ручейки стекали по его подбородку.

* * *

Мы пошли на второй круг вдоль берегов пруда. В парке никого не было, февральская ночь загнала людей в дома.

– Как его «Швинн» поживает?

– Продал, чтобы от армии откупиться, но его все равно загребли.

– Ты же говоришь, он на стройрынке!

– За старый велик много не получишь. Но дело не в этом. Когда его доставили в часть и сделали анализ крови… короче, у него гепатит. Выгнали его из армии. Как забрали из дома в шортах и тапках, так обратно через два дня и привезли.

Никогда не слышал, чтобы призывника выгнали из российской армии. От такой новости даже настроение улучшилось.

– А я долго болел… – неожиданно сменил он тему. – Что-то накатило… на людей стал кидаться… приступы немотивированной агрессии… в общем, провел несколько месяцев в клинике, и алкоголь запретили.

* * *

Когда нам исполнилось семнадцать и федеральные войска взяли под контроль Грозный, мы втроем посещали концерты в Московской консерватории. Мать моего спутника по прогулке вокруг пруда решила тогда отвлечь сына от университетских пьянок и устроила нам постоянный пропуск в консерваторию. Разу– меется, мое и Женькино воспитание ее не волновало, но без нас ее сынок ни в какую консерваторию не пошел бы.

В то время он никогда не расставался со своим рюкзачком, в котором позвякивала пара бутылок клюквенной настойки и три серебряные рюмочки с чернеными силуэтами заводов и тракторов. Это был подарок его деду-министру от рабочих Уралмаша или чего-то подобного. У них вся дача была завалена барахлом с выгравированными дарственными надписями. Кусок рельса от московских метростроевцев, кусок угля от шахтеров Кузбасса, кусок еще чего-нибудь от комсомольцев Кубани. Спасибо, рабочие уральского завода додумались рюмки подарить, из них хоть пить можно. А рельс на что? Разве что пришибить одного из этих метростроевцев.

Обыкновенно, войдя в консерваторию, мы первым делом шли в туалет, запирались втроем в кабинке и выпивали залпом одну бутылку клюковки из горла, а вторую – разливая по рюмочкам. Повеселев, мы вываливались из кабинки, к заметному удивлению интеллигентных мужчин, моющих руки и начесывающих серые прядочки на лысины. Под дребезжание третьего звонка мы шли в зал, где к тому моменту воцарялась трепетная тишина. Очень скоро с Женькиной подачи вместо клюковки мы принялись курить запрещенные к производству и распространению смеси. Не могу сказать, что мне особенно нравилось, но ведь не все в жизни должно нравиться. Клюковку мы, впрочем, не бросили. Разлив ее по рюмочкам, мы выпивали по одной, делали затяжку, запивали клюковкой уже из горлышка и, умиротворенные, отправлялись внимать прекрасному. К сожалению, на концерт мы часто не попадали, а, поплутав под сводами старинных коридоров, выкатывались на улицу, где рассматривали студенток с большими и не очень музыкальными футлярами.

Впрочем, бывали и исключения, и мы оказывались в зале на своих местах. Однажды, употребив оба зелья, мы заблудились в коридорах и неожиданно угодили прямо в зал. Стояла тишина, какая бывает в те единственные мгновения, когда дама, объявляющая произведение, уже ушла со сцены, а музыканты еще не заиграли. Места у нас, разумеется, были в первом ряду.

Быстро оценив ситуацию, я решил, что в такой торжественный момент необходимо срочно освежить дыхание. Ощупав карманы, обнаружил в правом заветную коробочку. В то время я был помешан на мятных драже «Тик-так». Остались ли в коробочке драже, я не знал. Накануне, стоя на Поклонной горе, откуда Наполеон обозревал Москву, ожидая, что ему принесут ключи от города, мы выпили бутылку водки. Из закуски был только мой «Тик-так». Хоть коробочка и была прозрачной, глаза в тот момент показались мне не самым надежным инструментом, я предпочел уши. «Все-таки консерватория, не картинная галерея», – подумал я. Поднеся коробочку к уху, я тряхнул ее. Тишина отозвалась сухим перестуком.

Благодаря знаменитой акустике перестук достиг самых пыльных уголков зала. Сковырнув крышечку, я вытряхнул в рот единственную оставшуюся пилюлю. Прежде чем провалиться в мою в пасть, она несколько раз стукнулась о стенки коробочки, словно шарик игрального автомата, которые так любили посетители американских баров в шестидесятые.

Скептики позволят себе усомниться, что стук мятной сосалки о стенки коробочки произвел шум на весь зал. Но в тот момент зрители, и те, что сидели по сторонам от прохода, и те, что стояли у стен, повернули головы в нашу сторону, где никого, кроме нас, не было. Только мы и портрет Моцарта под потолком. Или Чайковского. В те годы я в этих портретах разбирался не лучше, чем в профилях писателей на фасаде школы. Одним словом, не Моцарт привлек внимание зала. И не Чайковский.

Пожилые дамы с завивкой, в очках-хамелеонах, седые джентльмены в серых парах, юные интеллектуалы с нежной порослью над верхней губой. Кое-кто даже свесился с перил балкона. Я ощутил себя президентом, идущим на сцену во время инаугурации, в сопровождении двух верных министров. Не хватало только аплодисментов. Вместо них грянул оркестр.

* * *

Нам стукнуло по девятнадцать, террористы были побеждены на всей территории Чечни, а Женька вернулся после второго лечебного курса в наркодиспансере. Мы бухали на районе, а потом пришли во двор к старой карусели – деревянному кругу, надетому на железную трубу, вкопанную в землю. Женька склонился над кустиком можжевельника – вокруг детской площадки высадили це– лый ряд.

И неожиданно поджег его.

Смолянистое растеньице вспыхнуло, как факел. Секунд через десять от него остался тонкий, обугленный скелетик.

– Что-нибудь видно? – спросил у нас Женька.

– Кустик жалко.

– Видение было?

– Видения не от пива бывают, сам знаешь, – буркнул я.

– Вы что, Библию не читали?! Бог поджег куст, и Моисей понял, что ему надо уводить евреев из Египта!

Я слез на землю и толкнул карусель. Деревянный диск медленно, со скрипом закружился. Я запрыгнул на него обратно. Родной двор, можжевельники и весь мир вертелись вокруг нас.

Женька подошел ко второму кустику, чиркнул зажигалкой.

– Второй раз показываю, смотрите внимательно!

Карусель сделала оборот, огонь прошелестел оранжевыми лепестками по хвое, куст превратился в пепел.

– Ну как, видно что-нибудь?

– Ничего не видно, – пожаловались мы.

Обороты стали замедляться, я соскочил и разогнал диск снова.

– Это оттого, что вы крутитесь. Если бы Моисей крутился на карусели, когда Господь послал ему откровение, он бы тоже ни хрена не понял!

Женька запалил третий кустик, карусель вертелась так быстро, что огонь, Женька и все вокруг слилось в одну размытую полосу.

– Оставь кусты в покое, они красивые… – попросил я.

Тем временем мой нынешний спутник слез с карусели и заплетающимися ногами побрел в сторону. Сделав шага три-четыре, он, икая, согнулся рядом с одним из сожженных кустов.

Я снова раскрутил карусель. Женька разозлился:

– Идиоты! Я им откровение, как в Библии, а они не видят!

Он ругался и шел с зажигалкой от куста к кусту. Моя карусель крутилась в обратную сторону. Вскоре из смазанной картинки окружающего мира исчезли оранжевые пятна огня, остался только пепел.

* * *

От пруда мы шли тихими промерзшими переулками. За поворотом, на пустыре, стояла милицейская машина. Мигалка полыхала синим, из кабины доносились переговоры по рации. Менты прогоняли с пустыря бомжей, которые развели костер.

Бездомные, напоминавшие разбуженных крупных зверей, побрели в темноту. Мы остановились перед разворошенным пепелищем. На черном, растопленном снегу сверкали угли. Крупные, мелкие. Они подмигивали, собирались кучками, образовывая мириады. У наших ног лежало звездное небо, обреченное прожить всего несколько минут. Галактики, которым не суждено быть занесенными на карту. Звезды, которым астрономы никогда не придумают названия, к которым никогда не полетят ракеты, по которым никогда не будут определять судьбу астрологи. Я шаркнул по углям. Большой соблазн затоптать искру ногой.

Саша, Даша и Петя

Даша понравилась мальчику Пете. Петя расхрабрился и пригласил Дашу на свидание. Договорились встретиться на станции метро «Маяковская» в центре зала, а потом пойти есть мороженое.

В последний момент Даша испугалась и позвала с собой сестренку Сашу. Саша с радостью согласилась; ей тоже хотелось на свидание и мороженого. Даша и Саша пошли вместе.

Девочки сильно накрасились, взгромоздились на шпильки и ожидали Петю в центре зала, чувствуя себя самыми красивыми на станции.

Петя рассчитывал увидеть Дашу, а когда увидел еще и Сашу, смутился. Сначала решил сбежать, но передумал и подошел.

Даша представила Пете сестру. Петя от волнения чихнул. Из носа выскочила длиннющая сопля. Сопля раскачивалась, как маятник, и норовила достать до колена. Саша и Даша были воспитанными девочками и отвернулись. Петя принялся шарить по карманам в поисках платка.

Отыскав наконец платок, Петя так разволновался, что тотчас его выронил, соплю при этом так и не удалив. Платок упал на Дашину туфлю. Даша подтолкнула его ногой в сторону Пети, чтобы ему было легче дотянуться. Петя нагнулся и громко пукнул. Он замер, сопля достала до пола и оставила след. Даша и Саша сделали вид, что ничего не услышали. Даша только чуточку поморщилась, а Саша хихикнула.

Петино лицо приобрело цвет бурого гранита, который архитектор А. Н. Душкин использовал для украшения колонн станции «Маяковская». Тогда Петя кинулся бежать. Больше его никто не видел, а Даша и Саша пошли есть мороженое без Пети.

Вопросы телезрителей

Был на съемках программы о литературе на кабельном телеканале. Название канала больше бы подошло приюту для бездомных животных или центру реабилитации наркоманов. Студия располагается в одноэтажном бараке из белого кирпича. Барак стоит во дворе заглохшего завода. Двое охранников на входе, видимо самые сообразительные рабочие бывшего завода, оставленные по этому случаю при новых хозяевах, никак не могли найти мое имя в списке гостей. От охранников меня отделяло замурзанное стекло. Они склонялись над списком, как солдат и матрос, читающие по слогам «Правду» с ленинским декретом. Список лежал на столе, ко мне вверх ногами, но я и то увидел свою фамилию и указал на нее. Всего в списке было пятеро, я последний.

* * *

Тесно, душно. Старушка-уборщица добросовестно заполняла пухлую тетрадку социологического опросника. Вчитываясь в вопросы и ставя галочки, старушка проклинала час, когда дала согласие соседской девчонке-студентке заполнить этот опросник. «Чтобы я еще раз!..»

В ожидании окончания съемок предыдущей программы координаторша заговорила о литературе. На выходных была на даче у подруги, читала Донцову. Загнула мизинец, безымянный палец, средний и указательный. Большой палец не загнула. Всего четыре романа Донцовой успела прочесть за выходные. Я уважительно кивнул. Я Донцову не читал. Однажды попробовал, но не покатило. Может, потому, что не на даче. Был бы на даче, может, и покатило бы.

Костюмерша перебирала цветные тряпки и жаловалась на цены. Кризис.

Гримерша спала на диванчике. Ее растолкали, нас познакомили. «Она всю ночь кого-то гримировала», – пояснила координаторша. Я пошутил про то, что все мы по ночам кого-нибудь гримируем. Дамы не рассмеялись. Промолчали. Даже каким-то космическим молчанием меня наградили.

Полупроснувшаяся гримерша закатала мой лоб, скулы, нос и щеки ровным слоем тонального крема. Крем похоронил дефекты кожи и синяки под глазами. Я стал еще красивее. Съемка очередной программы закончилась, и к нам выбежала ведущая. Следом, неторопливо ступая, вышел гость. Ведущая – стареющая от времени и невысокой зарплаты высокая блондинка. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, почему она ведет программу на кабельном канале с названием приюта, а не на федеральном монстре с цифрой один и миллионами зрителей. Она похожа на положительную провинциальную учительницу из кино. Будь в ней следы порока или цинизма, карьера взлетела бы. Но ни того ни другого нет, только усталость красивой, небогатой и недалекой женщины. Выше головы не прыгнешь. Гостем оказался старичок-писатель. Мне знакома его внешность. Я этого старичка видел несколько раз среди других литературных старичков. Маленький, седенький, ладненький такой, аккуратненький. С востренькими глазками и топорчащимися бровками. Губки у старичка складывались бантиком и выделялись на желтом лице. Видать, гримерша их подчеркнула одной из своих многочисленных кисточек. Глазки у старичка стреляли. Шнурочки на ботиночках аккуратно завязаны, брючки наглажены, узелок на галстучке маленький-маленький. Готов спорить, старичок не повязывает галстук каждый раз заново, а просто узелок ослабляет и стаскивает через головку. И в шкафчик кладет. А когда снова возникает нужда парадный вид сделать, он петлю себе на шейку накидывает и потуже затягивает. Там, в складках, наверняка можно найти крошки и пыль десятилетней давности. А может, и сухую мушку. Если через века археологам достанется этот галстучек, они смогут сделать анализ пыли начала двадцать первого века. А если повезет, то и конец двадцатого захватят. Обликом старичок походил на деловитого ежика, который в сомнительных предприятиях не участвует и всегда не прочь кому-нибудь присунуть.

Старичок преподнес координаторше свою плохо изданную книжку. Он никому не известен, этот старичок. Он не обретет славу после своей смерти. Я пока еще молод, хорошо одет и, разумеется, уверен, что в его годы буду живым богом литературы, лауреатом всех возможных наград, и матери будут выстраиваться в очередь, чтобы я благословил их детей. В данный момент я тоже никому не известен, и мне неловко за свою яркую, изданную крупным издательством книжку, которую я только что подарил координаторше. Моя книжка рядом с книжкой старичка выглядит как распущенная шмара рядом с очкастой работницей химической лаборатории. Пока координаторша, хихикая, попросила старичка подписать томик, я постарался незаметно сдвинуть свою книжку куда-нибудь в сторону. Старичок кокетливо сообщил координаторше, что уже подписал. Он очень рад, что его покажут по телику. Он ласков, как старый песик, которого держат в конуре, в дом не пускают, но он всякий раз с благодарностью лижет руки, когда ему кидают объедки.

Поприседав перед старичком в реверансах, координаторша собралась переключиться на меня, но старичок культурно справился, как бы ему отсюда выбраться. Окраина все-таки. Заподозрив старичка в рвачестве, в желании выбить денежку на такси, координаторша перестала хихикать, будто ее шнур из розетки вытащили, и поменялась лицом. Пробубнила что-то там про помощницу, мол, проводит. Мне стало неловко, почти до щекотки. Не то чтобы я отличался особенной щепетильностью, но начал ерзать на диване и старательно делать вид, что меня нет. Если принять во внимание микроскопические размеры помещения, то превратиться в невидимку оказалось делом непростым. Захотелось разъяснить координаторше, что старичок не намекает на денежку, а просто спрашивает номер автобуса, но я ничего разъяснять не стал. Тут почему-то родилась мысль, что весь этот телеканал, весь район, город и, может, даже страна – длинный поезд, давно катящий неизвестно куда. С разрешения начальника поезда самые инициативные обустроили в своем вагоне – старом заводике – телестудию, чтобы вещать на другие вагоны. Это, наверное, от тесноты такие мысли меня обуяли. Уж больно комнатка, где мы толклись, похожа была на купе.

Отвлечься удалось легко. Напротив, через пару шагов, был закуток, где переодевалась ведущая. В зазоре между занавеской и стенкой хорошо просматривалась ее спина, голая спина красивой сорокалетней учительницы. Красивой ровно настолько, чтобы вести программу на кабельном канале с названием приюта для наркоманов. Красивой настолько, чтобы выступать перед парой десятков тысяч скучающих старушек с окраины. Ведущая смотрелась в зеркало, видела в нем свою грудь и мои глаза. Она не попросила задернуть занавеску, ее лицо не озарило кокетство. Ей было все равно. Мне, впрочем, тоже. Наш обмен безразличными взглядами походил на секс между уставшим клерком и невыспавшейся проституткой. Старичка тем временем выпроводили.

– Какой я пользуюсь туалетной бумагой?! – неожиданно громко спросила себя старушка-уборщица. Она так тихо возилась с опросником, что про нее забыли. Координаторша и гримерша вздрогнули. Уборщица пустилась в воспоминания: – Вот раньше газеткой подтирались. Буковки-то в газетах свинцом напечатаны, а свинец, говорят, полезен. – Последние слова уборщица почему-то адресовала мне. Я заволновался – не отражается ли на моем лице недостаток свинца.

Координаторша вспомнила времена дефицита, когда туалетную бумагу покупали сразу помногу, нанизывали на бечевку и надевали на шею. Не в руках же нести. Женщина с набитыми сумками и ожерельем из рулонов туалетной бумаги вполне может стать символом Москвы восьмидесятых.

Ведущая нарядилась, но тут обнаружилась пропажа «уха». Маленького наушника телесного цвета. Без «уха» ведущая не услышит подсказки режиссера. Без «уха» съемка невозможна. Ведущая заметалась. Координаторша и костюмерша принялись ахать и охать, передвигать стаканчики с недопитым чаем, пакетики с печеньем. Приподняли ноги гримерши, которая снова засопела на диванчике.

– Какими тампонами я пользуюсь?! – со смаком прочла очередной вопрос старушка-уборщица. И тут же на него ответила: – Не пользуюсь я вашими тампонами уже лет тридцать!

Координаторша с костюмершей шепотом судачили о ведущей: «Она сегодня не в духе, уйти хотела». – «Сдурела, что ли?! Куда уйти!» Ведущая вбежала с криками: «Нашла, нашла!» Координаторша и костюмерша благостно закивали ей, назвали по разу «моя хорошая», «вот и умница». И я был приглашен в павильон.

* * *

В павильоне, небольшом ангаре с высоким потолком, один угол был ярко освещен и украшен разноцветным пластиком. Из других, темных, углов на этот светлый таращились три камеры. Ведущая уселась за оранжевый стол, изгибающийся волной, я устроился в красном крутящемся кресле напротив. Пока ведущая изучала бумажки со сценарием предстоящей программы, я озирался по сторонам, крутясь в кресле. Углы декоративных пластиковых панелей махрились пылью. Легкий сквозняк заставлял эти серые клочья дрожать на манер водорослей в речке. Потолок, прямо над головой ведущей, покрывали желтые пятна, свидетельствующие о протекающей крыше.

– А что, если на вас во время съемок вода будет капать? – спросил я.

Ведущая посмотрела на потолок и оживилась. Впервые с момента нашего знакомства в ее глазах мелькнул интерес.

– Вы знаете, у нас тут однажды муха летала. Вот такая! – Ведущая показала руками форму, напоминающую средний арбуз. – То на гостя сядет, то на меня, то на стол. Представляете?! Мы ее никак поймать не могли!

Я в ответ рассказал про знакомого, который тоже работает на телевидении, так у них там по павильону крыса бегала, съемки сорвала. Услышав про крысу, ведущая посмотрела на меня не просто с интересом, а с уважением. Но тут громкоговоритель сказал «работаем», и нам пришлось вспомнить о поводе нашей встречи.

Ведущая зачитала приветствие и перешла к вопросам. Они оказались довольно формальными, но одна деталь придавала всему происходящему привкус авантюры. Речь шла о любовных романах. Пиар-служба издательства недолго думая отправила меня на съемки программы о любовных романах. Я, когда про это узнал, поначалу засомневался, но меня убедили. Главное – реклама, остальное неважно. Вот я и пришел. Теперь, сидя перед телеведущей, которой бы лучше подошло быть учительницей, я строил из себя специалиста по любовным романам.

– Как вы, такой молодой мужчина, успели стать автором трех любовных романов? – спросила ведущая.

– Любовь – мое призвание, – отвечал я, не уточняя при этом, какие именно три любовных романа подразумевает ведущая. Книжек из-под моего, извините за выражение, пера вышло всего две, одна из которых – сборник рассказов.

– Расскажите, где вы черпаете вдохновение? – поперла на меня ведущая.

– В любви, – не задумываясь, ответил я, твердо решив ввернуть максимальное количество слов «любовь» в наш разговор.

Спросив еще что-то дежурное про любовные романы, ведущая посмотрела честными глазами в одну из камер и сообщила выпуклой линзе номер телефона, по которому телезрители могут задать вопросы. Номер в тот же миг высветился призывными красными цифрами на электронном табло на стене. На таких табло в Амстердаме бегут рекламки секс-шоу, где можно посмотреть на совокупляющиеся парочки и целые группы. Не выдержав паузы, ведущая перешла к вопросам от телезрителей. Тут я, впервые за день, удивился. Программа будет показана минимум через месяц, и нет никакого прямого эфира, никакой комнаты с коммутаторами, принимающими звонки взволнованных почитателей любовных романов, а телефон, номер которого сообщила ведущая, стоит где-нибудь в вахтерской со снятой трубкой. Да и нет никакого телефона вовсе. Это бессовестное надувательство меня искренне развеселило. Я подумал про аудиторию канала, про одиноких старушек с окраин, которые через месяцок-полтора увидят меня по телику и начнут крутить диски своих устаревших телефонов, чтобы расспросить про любовный роман.

И вот человек, притворяющийся автором любовных романов, начал отвечать на вопросы, присланные несуществующими телезрителями. «К счастью, меня не увидит никто из знакомых. Мое поколение такие передачи на таких телеканалах не смотрит…»

Сочиненные сценаристом мариванны и верконстантинны негодовали: одна требовала к ответу современных безграмотных писателей, ляпающих в своих сочинениях многочисленные ошибки, другая вопила: «Где великий русский роман девятнадцатого века?», третья язвительно интересовалась, отчего так беден язык и фантазия молодых авторов. Судя по всему, сценарист, мужчина он или женщина, был человеком немолодым, уж больно вопросы отдавали нафталином. Я добросовестно отвечал, стараясь быть серьезным, но меня так и подмывало заявить мариваннам и верконстантиннам, что писатели безграмотны, язык беден, а великий русский роман вообще неизвестно где, в том числе и потому, что телефон, заявленный на табло, не работает. Но моей книжке нужна реклама, и я сделал вид, что все так и должно быть.

* * *

Вечером, проверяя почту, я наткнулся на письмо-рассылку от организаторов помощи детям-инвалидам. Искали добровольца для посещений маленького мальчика, от которого отказались родители. Я удалил письмо, так и не разобравшись в графике посещений. Я пошел смотреть телик, притворившись сам перед собой, что не получал никакого письма.

Интересно, долго ли я еще так смогу? Однажды я сделаю выбор. Это случится, когда я начну захлебываться. Тогда я либо смирюсь, чувствуя, как галстучек на моей шее затягивается все туже, либо начну барахтаться и еще некоторое время продержусь на плаву.

Через месяц позвонила координаторша и сообщила, что эфир состоится в четверг. Канал с названием приюта у меня не ловился и своего появления на экране я не видел. В пятницу, когда я стоял, облокотившись на стойку, рядом нарисовались две поддатые девицы.

– Ваше здоровье, – салютнул я девицам стаканом.

– Мы знакомы? – прищурились они.

– Нет, но это легко исправить, – лихо заявил я низким голосом, считая этот тембр сексуальным.

– Вспомнила! Ты бабские романы строчишь! – озарило одну из девиц, и они зашлись хохотом, скаля ровные зубы и растягивая красивые, обведенные помадой рты.

Красные подошвы

Жена вышла из душа распаренная. Мокрые волосы, розовая кожа.

Он к ней, она ни в какую. Он на второй заход, а она как начала. Мол, пусть не мешает собираться. Сам бездельник и ей работать мешает. Ей выходить, а он ее тискает. Лучше бы подбросил. Хотя куда ему – его же прав лишили. А он только рад: по вечерам пьет, по утрам дрыхнет, а в остальное время только и думает, как бы к ней пристроиться. А она ради семьи разрывается, маникюр вон весь облез, туфли износились, а новые купить некогда.

И еще много разных обидных слов.

Сначала он улыбался, потом улыбался и делал вид, что критикой его не проймешь, а потом стал требовать повторить.

– Повтори, что ты сказала.

Мол, если все так плачевно, как она утверждает, если она прозябает с ним в то время, когда могла бы развернуться, если их чувства разодраны ее несвежим маникюром и раздавлены стоптанными туфлями, то надо прекращать это взаимное страдание, не откладывая, и он уходит прямо сейчас.

И она повторила.

Весьма доходчиво. Душ не размягчил ее нрав.

Повторила, но лазейку оставила.

Выходило, что он, конечно, бестолочь, лентяй и психически неуравновешенный, но пользу приносит: например, оплачивает квитанции. Пускай ее деньгами, но все же. Она ненавидит бумажки, и для нее это спасение. А еще с ним в постели не скучно.

Одним словом, замяли, но огонек тлел. И чтобы огонек этот не сжег их семейные узы и в первую очередь его самого, он решил его затушить – повидать другую. Взял из заначки сколько было и пошел. Да и вообще он соскучился по другой, с весны не видались.

Другая жила с престарелой, но сохранившей музыкальный слух бабусей, весьма щепетильной. Рассчитывать на взаимность в этой обители нравственности не приходилось, и он решил заманить другую в уютный романтический отельчик неподалеку. Даже преду– смотрительность проявил – справился заранее о наличии свободных номеров.

Встретились на оговоренном месте. Она сделала крюк, чтобы его подхватить. Только он уселся рядом на пассажирское, как она пошарила на заднем сиденье, не оборачиваясь, нащупала пакет, протянула ему и велела выбросить в урну.

Зная ее натуру и вовсе такому обращению не удивившись, он выставил ногу на тротуар, и тут она закричала:

– Стой! Не тот пакет!

Вырвав из его рук пакет, в котором угадывались очертания туфель, она всучила ему другой, набитый пустыми бутылками из-под воды и упаковками от женских средств гигиены.

Он выбросил, они тронулись.

На дорогу она смотрела изредка, все больше на тачскрин. Вела переписку и увлечена была очень. Даже какое-то наигранное увлечение демонстрировала. Как ребенок, напоказ погруженный в учебник. Его она слушала вполуха и на вопросы отвечала как бы нехотя.

Три или четыре светофора они общались таким образом, после чего он раскрыл ей свой интерес.

Что тут началось…

Да ни за что.

Да у нее жених уже почти год, и никто, кроме него, ей не нужен.

Она просто не может ни с кем, кроме него.

Было тут, правда, недели две назад с одним…

Он вспомнил, что недели две назад она ему писала, что очень хочет, а у него с женой был как раз хороший период, и он отказал. Значит, кто-то другой согласился.

И вообще, о каком почти годе верности жениху она говорит, если еще в марте, когда бабусю удалось упечь в санаторий, она позвала его на бокал шампанского, а потом провожала до лифта голой?

Все эти очевидные и логические аргументы он, однако, не стал приводить. Она тем временем предложила просто поговорить. Как друзья. Ее смартфон булькал. Улыбаясь, она мазала пальцем тачскрин. «Поговорить» означало послушать ее. И он стал слушать.

Она любит читать. У нее целый список книг, которые она планирует прочитать уже три года, но все никак не подступится. А читать еще бабуся ее приучила. В детстве она водила ее в церковь и даже записала в церковно-приходскую школу. А когда она из той школы выпустилась, то первым делом решила девственность потерять. И обалдела, как же это, оказывается, круто.

Услышав про церковь, он потянул руку к ее большому лифчику, но получил отпор.

Отпихнув его, она принялась жаловаться. Машина старая, вчера сгорела последняя фара, заправиться толком не на что.

– Увидишь заправку, останавливайся. Зальем полный бак, – вклинился он, удивившись себе.

Она прервала переписку и впервые за вечер посмотрела ему в глаза.

– Ты хочешь оплатить мне полный бак? – уточнила она. – Это дорого, литров пятьдесят.

Он подтвердил намерения, напомнив, что так ничего и не подарил ей на день рождения. Бензин – прекрасный подарок для любовницы: сгорел – и забыли.

Поглядывая на него с подозрением, любопытством и некоторой настороженностью, сдерживая радость, она повернула в сторону ближайшей заправки. Сказала, это близко. Она часто там заправляется. А еще там классные сэндвичи. Сказала много, как облагодетельствованный, пребывающий в радостном возбуждении человек. Слушая ее, он подумал, что владеть женщиной, оплачивая ее топливо, по-своему забавно.

Скоро смартфон снова принялся настойчиво булькать. Покончив с благодарностями, она погрузилась в переписку, захихикала и сунула вспыхнувший экран ему под нос. Нашла способ отблагодарить – проявила доверие. Мол, погляди, можно так мужику писать или глупо?

Он вчитался в облачка, полные кокетливой дребедени.

– Глупо. Но ему понравится.

Она хмыкнула и кликнула «отправить».

Пока стояли в очереди к заправочным шлангам, она перегнулась назад, упершись большим лифчиком ему в плечо. Достала тот самый пакет, который он чуть не выбросил, и вытащила из него изящную, похожую на породистого зверька, туфлю из серебряной кожи, на высоком каблуке и с густо-красной подошвой.

– Лабутены. Пятьсот баксов. Он подарил, – назидательно сообщила она, скинула лодочку и просунула смуглую ступню с розовыми ногтями под серебряные ремешки.

– Застегни, – велела она, перекинув на него ногу и опершись о дверцу.

Он туго затянул ремешок. Хотел чмокнуть розовые ногти, но решил – лишнее.

Минивэн, стоявший впереди, укатил, место освободилось, сзади загудели.

Выскочив из машины, она принялась красоваться, прихрамывая, как инвалид детства, у которой одна нога короче другой. Поджав левую в лодочке, она стояла на одной правой, взнузданной серебром, подкованной густо-красным.

«Хороша?» – вопрошало ее смеющееся лицо и раскачивающееся тело канатоходки.

Она в самом деле была хороша, и лишь одно встревожило его. Ее пальчики с розовыми ногтями были чрезвычайно напряжены. И хоть серебряные ремешки и сдерживали смуглую ступню, ногу и все тело, но пальчики покраснели, наморщились, а ногти потемнели. Ему показалось, что пальчики упираются из последних сил, что неуклонно сползают к краю и вот-вот соскользнут.

Она сунула шланг в горлышко голодного бензобака, а он пошел оплачивать эти предстоящие десятки литров. Заначки, которую он припас для веселеньких часов с ней, хватило и еще немного осталось. Возвращаясь, он увидел, как она воркует над тачскрином, и его свет озарял ее черты.

– Ни один мужчина никогда не заливал мне полный бак. Хочешь, подброшу тебя до метро? – сделала она царственное предложение.

Она так разошлась, что вызвалась подвезти его не просто до ближайшей станции, а до станции, на которой ему предстоит пересадка. Только сигарет по дороге надо купить.

Остановились у магазина.

– Сбегаешь? – попросила она, но, опомнившись, пошла сама.

Заглушив мотор, она забрала ключи, а он остался сидеть в тишине, свесив руку в открытое окно, за которым лежал июльский вечерний воздух. Мимо катили седаны, хетчбэки и кроссоверы, и в них были люди. Пешие люди шли по тротуару. Внутри домов горели огни. Он подумал, что до метро осталось всего ничего. Да и не хочет он лезть ни в какое метро, а вполне доберется каким-нибудь наземным образом.

Он вылез из автомобиля, захлопнул дверцу и увидел на заднем сиденье пакет.

«А ведь могут спереть», – подумал он, открыл дверцу, взял пакет, закрыл окошко и пошел в противоположную от метро сторону.

Вскоре его телефон переполнился неотвеченными вызовами, а позже – оскорблениями и угрозами. Вернувшись домой, он припрятал пакет, а на следующий день встал пораньше, вытер туфли начисто и преподнес жене вместе с утренним кофе.

Смотри, любимая. Красная подошва, серебряные ремешки, пятьсот баксов. И размер твой. А пакет фирменный не взял, потому что с приятелем встречался, не хотелось его дороговизной покупки смущать. Откуда деньги? Заработал. Есть еще те, кто его ценит.

Жена обрадовалась, но как-то с оглядкой. Надела один, надела второй. Оба впору, и выглядит очень даже. Жена вертелась перед зеркальной дверцей шкафа-купе, то подгибая коленки, то распрямляя, то расставляя ступни, то ставя их вместе. На этих серебряных каблуках с красной подошвой она стала какой-то другой. Не такой, как после душа, но тоже очень волнующей. Он приблизился и положил руки на две выпуклости ее фигуры, показавшиеся ему в тот момент особенно привлекательными.

– Погоди. – Она нагнулась расстегнуть ремешки.

– Оставь, это волнует.

– Но мне неудобно. – Она сняла туфли, одну за другой.

Сняла и зачем-то к самым глазами поднесла. И ногтем свеженаманикюренным ковырнула. И понюхала.

И рассмеялась.

– Говоришь, фирменный пакет не взял, чтобы не пугать друга? Это же кожзам. Подделка, да еще ношеные. Долларов десять – красная цена этой красной подошве.

Жена сунула разоблаченную обувь ему в руки и босая ушлепала в ванную. Глядя на туфли в растопыренных ладонях, на красные подошвы, он услышал, как щелкнула задвижка, и подумал, что его руки тоже очень красны.

Я намерен хорошо провести этот вечер

Накинув на голову розовый капюшон, я вышел на улицу. Небо синее, из окон светит солнце. В клумбе тают корки снега, стекая на тротуар черными ручейками. Снег цвета слежавшегося пепла, усеянный накопившимися за зиму бычками. Гигантская пепельница потекла. Повсюду едкий запах нитрокраски – оранжевые рабочие красят лавку желтым. Почки разбухают. Вроде как Господь набрал полный рот зеленой краски и сбрызнул мир, как хозяйка сбрызгивает белье перед глажкой. Снова апрель.

* * *

Если бы мне нравились лошади, я бы ходил на ипподром. Мне нравятся женщины, и я хожу на Тверскую. На ипподроме надо платить за вход, на Тверской смотришь бесплатно. Тут женщины на любой вкус: белые, вороные, буланые, молоденькие и зрелые, фигуристые и унисекс. Цокают каблуками и шпильками, шуршат балетками и кедами, переступают ногами, держат осанку. Я люблю разные ноги: смуглые и с накачанными икрами, полненькие и чувственные, со щиколотками тонкими аристократическими и с крестьянскими широкими, с острыми коленками и с округлыми, длинные, короткие, стройные и кривоватые, любые. Лучшего зрелища, чем пара ножек, на свете нет.

* * *

В кафе огромные окна от пола до потолка. Зал наполнен солнцем. Напротив меня сидит парочка: она – рыжая немка-голландка, он – шатен, москвич. Обоим по девятнадцать, не больше. Держатся за руки. Он сидит ко мне спиной, она – боком. Прекрасно виден ее бюст, едва не выплескивающийся через край декольте. Она мягкая. Я ее не щупал, но мягкость очевидна. Чрезмерная женская мягкость не в моем вкусе. Предпочитаю определенную степень упругости. Чтобы не как старая подушка, а как накачанный пляжный матрас. Но не перекачанный. Несмотря на весь мой критический анализ рыжей иностранки, глаза от ее буферов оторвать невозможно. Хочется туда нырнуть. И задержаться на некоторое время. Пока воздуха хватит. Больше ничего и не требуется, только нырнуть. И вынырнуть.

А еще она наверняка вся покрыта пухом.

Шатен длинноволос, интеллигентен, кругловат и мешковат. Я был на него похож когда-то. В его возрасте. Кругловатым не был, а вот мешковатым еще как. И остался. Только бедра у меня поуже. А плечи пошире. И волосы покороче.

Шатен от перекатывающихся в декольте буферов в отпаде. Они его заколдовали. Они бы всех тут заколдовали, если бы рыжая сидела ими внутрь кафе. Но рыжая сидит ими в сторону окна, так что весь кайф достается шатену, мне и нескольким рабочим, которые очень уж медленно тянут трос из люка в тротуаре. Встали друг за дружкой, согнулись и тянут, точно бурлаки на Волге. А пялятся все в окошко кафе на ее буфера.

Парочка то и дело целуется. В лобик. То она его, то он ее.

Не каждый решится иметь постоянно перед глазами такое декольте, но мальчику явно требуется сильная зависимость. Одни выбирают героин, другие – белые, колышущиеся, в едва заметных веснушках сиськи.

Время от времени официантки вопят «добрый день» или «всего доброго». Каждый раз вздрагиваю. Мы с нежничающей парочкой сидим за выступом стены и не видим входящих и уходящих, да и звука двери не слыхать. Официанткам никто не отвечает – наши люди недоверчиво относятся к приветствиям незнакомцев.

Рыжая заказала трясучку с сиропом. Принесли. Трясучка дрожит в унисон буферам. Она что, специально? Со стороны и не скажешь, что чувство юмора ее конек. Впрочем, с чего я так решил? Животик рыжей нависает над ремешком джинсов. Если будет и дальше увлекаться трясучкой, дело примет необратимый характер. С мягкими людьми всегда так. Рыжая поглощает трясучку, срезая ее ложечкой. В трясучке остаются выемки с идеально гладкими краями.

Тут она поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза. Я даже опешил от такой ее решительности. Вроде я только что был за наглого, а она этим взглядом расстановку сил переменила. Чувствую, краснею. А она смотрит, усмехается и вдруг говорит мне на чистом русском с интонацией подвыпившей вокзальной буфетчицы:

– Ну… припади. – и одной рукой грудь свою мнет, а другой очередную ложечку с трясучкой в ротик свой отправляет.

Уф! Ну и примерещится же! Рыжая по-прежнему смотрит на шатена, шатен смотрит на рыжую.

Отправляю эсэмэску милашке – продавщице каталогов: «Хочешь кофе?» Эсэмэска не доходит, ее телефон отключен.

* * *

Наступил вечер. Сижу в «Солянке» на подоконнике. С давней подружкой сижу. Место модное уже не первый год. А мы здесь впервые. Нам по двадцать девять. Чувствую себя старшим братом, которого родители попросили присмотреть за вечеринкой младших членов семьи. Я привык думать, что я и есть молодежь. Теперь вижу, что больше не я. Мальчики одеты в джинсы, скроенные как клоунские галифе с отвисшими задницами, словно обладатели их обделались. Некоторые и вовсе в рейтузах. У всклокоченных девочек ярко подведены глаза. Все моложе меня лет на десять. Они никогда не жили в Советском Союзе, не коллекционировали стаканчики от заграничных йогуртов. Для них норма, что везде продают колбасу и яркие шмотки. Американские муви принято презирать, а не гоняться за новинками. Повсеместное наличие жвачки их тоже, кажется, не колышет. Десять лет разницы в нашем случае – пропасть.

Ощущаю себя простаком, любером, Брюсом, мать его, Уиллисом, который приперся на пати к соплякам-мажорам. Вместо пушистой челки у меня бритая, лысеющая башка, вместо бледности – загар, вместо рубашки с кружевными манжетами и бабочкой под горлом – розовая олимпийка с капюшоном. Стоит ли говорить, что джинсы на мне обыкновенные, а очков в черной прямоугольной оправе вообще нет. Лоховатый чиновник-взяточник, которого молоденькая телочка вытащила в свет, и он приоделся модненько. В итоге выглядит как безнадежная вчерашка, жалкий от собственных попыток понравиться. Тянет крикнуть: «Мне еще тридцати нет, только двадцать девять! Я могу рейтузы натянуть, если надо!» Тридцати нет, а я уже ископаемое. Хоть в рейтузах, хоть без рейтуз. И пускай какая-нибудь семнадцатилетняя девчонка с всклокоченной гривой, обнимая своего изящного мальчика, глянет на меня через плечо, пускай вспорхнут ее ресницы, все равно я старпер. Дядя. Чужой.

Впрочем, я малолетним прелестницам не навязываюсь. Я со своей бабой пришел. То есть с подругой. Мы просто давние друзья. Моя детка сейчас далеко. Мы поцапались, и она улетела. Ничего, через недельку-другую вернется. В окне, из-за крыши дома напротив, луна показала свой краешек. Так, задирая на мгновение юбочку, кубинские кокетки показывают попку. Увлекшись наблюдением за игривой луной и размышлениями о наступившей старости, я стал слушать невнимательно. А давняя подруга между тем заявила, что выходит замуж. Через месяц. Хотели виллу арендовать в Турции, или пароходик в Греции, или какую-то ферму в Болгарии, но с доставкой гостей затык выйдет. Гости-то в основном голодранцы, никто не сможет оплатить билеты, а те, кто сможет, – поленятся. Приглашать же за свой счет дорого. Решили, короче, дом отдыха снять. На Десне. Или на Клязьме. Какие у нас тут под Москвой речки? Автобус закажут и гостей туда от метро довезут.

– Тебе как? – спросила она, описав предстоящее торжество.

То есть как мне ее идея про дом отдыха.

– Честно? Мне все равно.

– Ты что, охренел?! Это же моя свадьба! – Подруга надулась.

Голос у нее визгливый. Когда она говорит, это еще можно стерпеть, но когда орет – хоть вешайся. А слова-то какие… Раньше я такие только в кино слышал. «Это же моя свадьба!» Женщины склонны преувеличивать. Возможно, из-за этой склонности и визгливого голоса я сам никогда даже не думал сделать ей предложение. Да она бы и не согласилась.

– Я тоже женат, между прочим, – остудил я ее пыл.

– Что???

Разве я не говорил? Пять лет живу с моей деткой, которая сейчас далеко. Год назад расписались. Без всяких вилл и пароходиков. Думал, что рассказывал. Значит, не рассказывал. Хорошая память не самая сильная моя сторона.

– И ты мне не сказал?! Мне!!! Когда?! Где?!

Она ревнивая, моя давняя подружка. Все должна знать. Почему я должен был ей рассказать? Наверное, потому, что мы друзья. Призывая ее не сгущать, я треплю ее тяжелые, с ржавой искоркой, темные волосы. Потихоньку она остывает и с новой силой принимается терзать меня вопросом, как мне идея отпраздновать заключение брака на Десне. Или на Клязьме.

– Нормальная идея. Главное, чтобы с погодой повезло. – Мне по-прежнему все равно, но я всячески себя раззадориваю. Она вроде не особенно-то любит своего будущего. Просто пора прибиться. Пора детей. Возраст. Я не ревную, не радуюсь за нее. Я искренне ничего не чувствую. Мы с подготовительных институтских курсов дружим. Она поступила, я нет. Хоть с ней-то я могу не притворяться после стольких лет?! Могу быть настоящим? Быть собой. Радоваться, когда мне хочется. Быть безразличным, когда все равно. Не говорить: «Вау! Какая крутая идея! Дом отдыха, пляж, шашлычок и бухло!» Мы здесь сидим вместе только потому, что нам не надо притворяться. Очень не хочется разрушать эту гармонию. Но ей приспичило. Моей давней подруге. Чтобы не расстраивать ее окончательно, беру себя в руки и старательно выговариваю: «Вау. Какая крутая идея. Дом отдыха, пляж, шашлычок и бухло». Она удовлетворена. Пока она тараторит о программе мероприятия, я представляю себе гостей. Парни будут говорить про автомобили в кредит, про ночные уличные гонки, про литые диски, про КАСКО и ОСАГО и кто сколько отдал гаишнику за встречку. Будут говорить «мы покупаем» и «мы продаем», описывая сделки компаний, где они занимают ничтожные должности. Бабы похвастаются детьми и отдыхом в отеле «все включено», где они с утра до ночи бесплатно объедались, хамили обслуге и жарились на пляже. Мы как-то незаметно вступили в тот возраст, когда все разговоры только об этом да еще о прикольных роликах из YouTube.

* * *

Перед туалетами скучает охранник. Его задача – контролировать количество заходящих в каждую кабинку. Больше одного нельзя, иначе очередь. Давняя подруга осталась сторожить подоконник. Не успеешь отойти, кто-нибудь из борзых молокососов обязательно пристроит туда свою тощую задницу.

Перед зеркалом мальчуган с тонким длинным галстучком тщательно смачивает пепельную челку водой. Придает волосам нужную форму. Ближайшая ко мне дверка распахнулась, выпустив изящную девчушку в платье и низких сапожках. Я зашел в освободившуюся кабинку, заперся. Приходится слить воду. Испытываю едва уловимое разочарование: всегда думал, что изящные девчушки в платьях обязательно за собой спускают. Почему я так думал? Мужской шовинизм. Все одинаковы, изящные девчушки не исключение. Они тоже не спускают за собой в сортирах. Искренне радуюсь, что не утратил способность удивляться. Значит, старость еще не целиком меня сожрала.

Мальчуган с галстучком продолжает совершенствовать челку.

Проталкиваюсь сквозь толпу. Целуются. Одинокая девочка яростно танцует с закрытыми глазами. По лицам, затылкам, плечам бегут растительные узоры светомузыки и «снег» от зеркальных шаров под потолком.

На стойке бара ведра с нарциссами. Острый запах прелести, наглости, ранимости и весны. Я так пах десять лет назад. Я тоже был хрупким. Тоже вертелся перед зеркалом подолгу. Грудь гладкая, безволосая. Редкие волоски я выщипывал. Тогда в моде были хрупкие мальчики. Я изо всех сил старался быть хрупким.

За спиной барменов огромное зеркало. Вижу себя. Передо мной спины снующих барменов, за мной – море танцующих. Теперь я смотрю на это море, а бывает, я танцую в этом море и кто-то смотрит на меня. По моему лицу бегут растительные узоры и буквы видеопроекции. Господь что-то пишет на мне. Не разберу что.

Привлечь бармена целое дело. Лучший способ обратить на себя внимание – показать купюру. Бармены, как женщины, увидят деньги и сразу понимают, что у тебя серьезные намерения.

Взял два лонг-айленда. Это наша с подругой традиция. Я ни с кем больше не пью лонг-айленд, только с ней. Не потому, что «святое», просто больше никто не предлагает пить лонг-айленд. Может, у меня круг общения узковат, а может, просто любителей лонг-айленда в Москве мало. А сам я не заказываю. Предпочитаю чистые напитки. В прошлое наше подобное свидание, несколько лет назад, выхлебав штук по восемь лонг-айлендов, мы долго целовались, и я облапал ее всю. Она тоже дала волю рукам. Все шло к пьяному траху в подъезде, но у меня в какой-то момент сработал тормоз. Подруга до сих пор уверяет, что тормоз сработал у нее. В любом случае хорошо, что он сработал у кого-то из нас и ничего не случилось. Те, с кем у меня тормоз не срабатывал, не составляют мне компанию по питью лонг-айленда. А ведь с кем-то его нужно пить.

Теперешний лонг-айленд – четвертый по счету за вечер. «Вот сучка, – думаю. – Жених в командировке, а ты шляешься». Ревизия друзей мужского пола перед свадьбой. Сегодняшний вечер выделила мне. Посмотрим, чем дело закончится.

Взгляды ласкают, тела касаются. Может, влюбиться? Так не хватает настоящего. Весна, свежесть вокруг, прелесть. Да ну… я уже люблю мою детку. Мне интересно с ней, я хочу ее. Это ведь называют любовью? Только апреля в сердце нет. Ни в ее сердце, ни в моем. Хочется просто хорошо провести вечер.

Разговор переключился на кризис. На политику. На уроки истории. Говорим о волках и баранах. Русские, как выпьют, сразу о политике начинают. Или о войне. Травмиро– ванные мы. Даже женщины. Подруга говорит, нам нужен царь, сталин какой-нибудь. Мы без пастуха не можем, быдло мы. Стадо. Наши спинушки по кнуту соскучились. Чтоб, как в баньке, крепко огрели. Да не веничком – плетью. Разок, другой, третий. Эх, хорошо!.. Я даже не спорю. Такая банальщина, новенькое бы что-нибудь придумала.

Подруга, хоть и накирялась уже, хоть глаза у нее и остекленели малек, но тормошит меня активно. Типа, давай, выскажи мнение, нельзя быть общественно пассивным. Что тут скажешь? Лично мне сталин не нужен, я из тех баранов, которые сами, без конвоя, могут выходить утром на пастбище, а вечером возвращаться в хлев. Я могу не воровать, даже если за мной не будут присматривать, могу не ломать деревья не из страха перед наказанием, а просто так. А ей сталин нужен. Она из тех, кто может утром выйти пастись, а вечером не вернуться. И вообще никогда не вернуться. Увидела барана из другого стада и про своего барана забыла.

Громкая музыка. Каждое слово приходится в ухо орать. Это сближает. То губами непроизвольно мочки коснешься, то щекой щеки, то ее прядь за мою щетину зацепится. Приходится отцеплять. Детка моя в отъезде, вот я и не бреюсь.

После четвертого лонг-айленда глаза подруги перестали быть стеклянными, а стали чувственными. Губы приоткрываются чаще, чем надо бы. Я тоже пьян и только догадываюсь, как выгляжу. Наверное, один глаз у меня открыт широко, а другой, наоборот, прикрыт. У меня с лицом всегда такое творится, когда нервничаю, устану или выпью. Башкой в детстве ударился, с тех пор морда перекашивается. Одних пугает, других заводит.

Интересно, скоро ли мы поцелуемся?

* * *

Апрель – как совершеннолетие, ждал-ждал, а когда дождался, не сразу понял, что вот оно, наступило. Когда понимаешь – не знаешь, что делать. То надо успеть, это. Пока метался, бах, уже пятнадцатое число, а потом дни сыплются камнепадом, закручиваются воронкой. Пасха, нарциссы, тюльпаны, первые ливни, молнии, пухлые кисти сирени клонятся к земле, меховые шмели, похожие на почки вербы, цветущие яблони – помазки, обмакнутые в пену для бритья. Асфальт усеян белыми лепестками с синими заломами. Старая липа за окном скрипит, как кровать… Только вошел во вкус, и тут трах-тарарах, здрасьте-приехали. Майские праздники закончились, и тополиный пух уже лежит на черной глади прудов, как пыль на крышке рояля.

* * *

На Тверской женщины лучшие, отборные. Как в императорском манеже. Все идут по солнечной стороне. И я среди них. Проехала поливальная машина, погудела, но я не расслышал, замечтался. Облачко пыльной влаги село на лицо.

Похрустев зубами, сворачиваю в кособокие переулки. За кованой решеткой детского сада девочка пускает мыльные пузыри. Пузыри летят к верхним окнам домов, парят над тротуаром, струятся над головами прохожих, впархивают в открытые окна автомобилей, вылетают через противоположные окна и летят дальше, между ветвей с набухающими почками. Один, лазурный, величиной с яблоко, завис перед моей физиономией. И не дает пройти. Я влево – он влево, я вправо – пузырь туда же. Переливается радугой. Оплывает мылом. Сверкает. В нем преломляется вся улица, небо и я. Один взмах моей руки, и нет его. Я взмахнул. Он увернулся и стал на меня накатывать. Прет, как омоновец на митинге. Рядом распахнуты двери старинного особняка. Отступаю в эти двери.

Внутри выставка фотографий, иллюстрирующих один великий русский роман. Главную женскую роль исполнила очаровательная в былые годы, разжиревшая в настоящее время французская актриса. Главная мужская досталась мужчине с русой бородкой. Такие мужчины обычно сводят с ума засидевшихся на кухне домохозяек с книжно-журнальными требованиями к интиму.

Фотографии мне не понравились. В романе есть мощь и сила, красота и роскошь. А фотографии выглядят так, как если бы случайные люди решили поиграть в королевский двор. Нарядились в арендованные костюмы и давай куролесить. Мужчины напоминают курортных разводил, женщины – захмелевших секретарш.

Зато сам особняк не подкачал. Белая лепнина, мраморная лестница, старинные мутные зеркала. Кое-где потолки начали расписывать: лесок, крестьяне, облачка.

Поднимаясь по лестнице, встречаюсь глазами с продавщицей буклетов. Она со своим лотком стоит на площадке второго этажа. Я ей кивнул. Она ответила. Все дело в моем розовом капюшоне. Мне идет розовый цвет. Капюшон, торчащий из-под куртки, привлекает женщин. Да и мужчин тоже. Мужские взгляды вызывают досаду с оттенком самодовольства, женские – приятное волне– ние.

Ясно, что, когда лестница закончится, я окажусь рядом с хорошенькой продавщицей. Надо будет что-то предпринять. Я замедляю шаг. Мне ничего от нее не нужно. Но ведь моя детка в отъезде. Надо соответствовать.

– Когда вы обедаете?

– Я не обедаю.

Довольная. Отшила меня сама не знает зачем.

– Тогда я куплю у вас буклет.

Выбрал самый дешевый. Все равно выброшу в первую урну.

– Возьмите чек.

– Разве что вы напишете на нем что-нибудь полезное.

Она поразмыслила секунду и написала номер телефона.

Спустя час, сидя в кафе и изредка отрываясь от декольте рыжухи, я решил набрать номер с чека. Может, эсэмэска не дошла по какой-то причине. Набираю. Телефона с таким номером не существует.

Некоторые, когда просят у девушки телефон, сразу его прозванивают. Удостовериться, что номер правильный. Я никогда так не делаю. Не хочется мне никого за руку ловить, захочет – даст телефон, не захочет – не надо. Рассмотрел чек повнимательней. Цена, дата, номер чека. 399. Интересно, многие из трехсот девяносто восьми покупателей просили у нее номер? И многих ли она кинула? Преувеличил я магическую притягательность своего розового капюшона. Ох преувеличил. Или она почувствовала мою неуверенность? Или мое глубоко спрятанное безразличие почувствовала?

Рыжая доела трясучку. Облизала ложечку. Чувствую холод этой ложечки, будто не рыжая, а я ее облизываю. Шатен нежно утер ей губки. Пока утирал, она преданно смотрела на него зелеными глазами. Я с трудом сдерживался, чтобы не гоготнуть. Чтобы не фыркнуть громко. Щенячьи нежности! Нечего там утирать, она аккуратно ела! Я видел! Яркий солнечный луч упал на ее лицо, и стало заметно, что оно напудрено. Протестантская Европа не научила рыжую пудриться так, чтобы в глаза не бросалось. А она ведь наверняка презирает московских девок за чрезмерный загар, любовь к нарядам и продажность. Зато эти курочки умеют пудриться. Поучилась бы у них. Заодно диету правильную подскажут. Я высокомерно усмехнулся. А рыжая все смотрела своими зелеными глазами в карие глаза шатена. Смотрела и смотрела. Чего вы тут передо мной разыгрываете?!.

Я вспомнил. Когда-то и в мои глаза одна девочка так смотрела. Только ее глаза были другого цвета. А сиськи тоже видные. Только поплотнее. Я так же трепетно касался ее. Хоть этот и поинтеллигентнее. И не знал, что делать. Страдал, мучился, ее мучил. Потом была другая, тоже смотрела, потом… Потом еще несколько разных, не знакомых друг с другом женщин смотрели, но особого значения я уже этому не придавал. А может, и не смотрела так больше ни одна. Если бы смотрела, я бы запомнил.

Позвонил парикмахерше. У нас было раза два, а потом мы потеряли друг друга из виду. Как дела? Давно не виделись. Рада меня слышать. Приглашает в гости. Вечерком, после закрытия салона.

Я воодушевился. Ощущения, что мне необходима эта встреча, у меня нет. Но надо. Положение обязывает хорошо провести вечер.

Накупил всякой всячины. Даже клубнику взял, женщины любят романтику, а клубника, пожалуй, самая бронебойная из всех существующих романтик. Никогда не придавал этому значения, а теперь решил придать. Первый раз в жизни на свидание с клубникой пойду. В двадцать девять лет. Авокадо купил. От авокадо стоит хорошо. Сожрал этот авокадо вместе с банкой печени трески. Не знаю, влияет ли печень трески на стояк, просто очень захотелось. Давно не ел. Сразу целую банку навернул. И начал ждать вечера. Даже немного перевозбудился от ожидания. А может, от авокадо с печенью. И тут позвонила давняя подруга, предложила повидаться. Парень ее в командировку уехал. Пришлось отказать, вечер-то ангажирован парикмахершей.

Только дал отбой, от парикмахерши эсэмэска: «Сорри, не могу, затрахалась на работе». Я впервые в жизни клубнику заранее заготовил, а она на работе затрахалась. Ну, я тогда сразу давней подруге перезвонил, типа, планы изменились. А она уже со своим одноклассником забилась. Пришлось постараться, чтобы этого одноклассника долбаного отжать. Не жрать же мне клубнику дома перед телевизором. Раз уж я решил хорошо провести вечер, я его проведу хорошо.

* * *

Короче говоря, день прошел, наступил вечер. Сидим на подоконнике в «Солянке» и напиваемся. Вот-вот случится поцелуй. Зачем это мне? Зачем ей? Незачем, но все к тому идет. Да и лонг-айленд опять же. Я спорю сам с собой. Делаю ставки. Вот сейчас. Нет, на новый круг. Теперь. Опять нет. Если бы о нас говорил спортивный комментатор, было бы так: «Он опять склонился к ней… что-то говорит… бурно жестикулирует… отвлекающий маневр… притворяется, что увлечен беседой, а сам бросает хищные взгляды на ее плечи, грудь, губы… Она поправляет лямку майки, крутит прядь пальчиком… Он отклонился, прицелился… Смотрят друг на друга… Хороший момент! Ну!.. Она положила голову ему на плечо».

После нескольких опасных ситуаций я целую ее, и комментатор орет: «Гол!», но тут же отказывается от своих слов, сославшись на бокового арбитра, зафиксировавшего офсайд. Подруга на поцелуй не ответила.

Моя попытка придает ей огонька. Она становится бодрее и веселее. Трезвеет. Принимается болтать о грядущей свадьбе с новым задором. В ее голосе появляются знакомые интонации, теперь она хочет мне понравиться. Что ж, я доведу дело до конца. Я сегодня никому ничем не обязан: ни моей детке, ни будущему мужу подруги. Я намерен хорошо провести вечер.

Слушаю вполуха. Глажу ее затылок, почесываю за ухом, как кошку. Наматываю ее волосы на руку. Волосы немного вьются, местами выгорели. В Египте недавно была, дайвинг. Длина волос идеально годится для наматывания на руку. Притягиваю ее к себе.

Игрок один на одни с вратарем. Удар.

Мы долго-долго целуемся. Мы оба научились это делать к нашим тридцати годам. К двадцати девяти. Лично мне, если и будет за что не стыдно на том свете, так это за качество поцелуев. Она закрыла глаза. Я тоже. Я открыл первым. Из нас двоих неврастеник я. Не могу расслабиться. А может, дурное предчувствие. Открыл глаза и вижу шагах в десяти приятельницу моей детки. Не приятельницу даже, так, знакомую. Болтливая бывшая модель со шведским лицом. Смотрит на меня.

– Ты почему целуешься без языка?! – спросила подруга.

Не знаю, что ответить. Почему без языка? Я всегда с языком целуюсь.

Берем по последнему стакану. Пятому по счету. Давняя подруга решила всерьез изменить свою жизнь. Молчим. С кем я отныне буду пить лонг-айленд? Придется ждать, когда она начнет погуливать или разведется. Луна катится по небу вверх, земля наклоняется, как корабельная палуба. Еще немного, и стаканы поедут со стойки, бутылки посыплются на пол, танцующих прибьет к нашей стене, а мы с подругой выпадем в окно. А следом машины, дома и прочие украшения, придуманные людьми, попадают за край Земли, как хлебные крошки с доски.

В такси она достала из пачки последнюю сигарету, закурила, смяла пачку и выбросила в окно.

– Подняться? – спросил я, когда мы остановились возле ее подъезда. Сам не знаю, зачем спросил. Спросил и прикусил язык.

– Не надо.

Еду домой, покачиваясь на заднем сиденье огромной старой колымаги. В приоткрытое окошко влетает свежий ночной ветерок.

* * *

Следующим утром я поднялся на эскалаторе со станции метро. Там, где ступени катятся под стальные зубчики порога, бился розовый пион. Дрожал в прибое бесконечно набегающих ступеней. Торопливые ноги переступали через пион. И я переступил. И оглянулся. Жалко стало пион, но соваться навстречу идущим глупо и смешно как-то. А, черт с ним! Юркнул, нагнулся быстро, выхватил пион из-под непрерывных ног.

Пальцы первыми почувствовали подвох. Пион оказался искусственным. Но вполне красивым. Похож на губку для душа.

Покручивая фальшивый цветок в руках, я вошел во вчерашнее кафе. Как будто еще разок хотел подглядеть счастье рыжей и шатена. Их, конечно, не было. Зато перед входом дымила и пахла сладковатыми помоями урна.

На месте влюбленных сидели три девицы. Я занял тот же столик, что и накануне. Девицы похохатывали, поглядывая на меня, и наворачивали салаты из тарелок, точно овес из яслей. Официантки по-прежнему гаркали «добрый день» и «всего доброго».

Девицы доели и ушли. Вместо них остался солнечный луч.

Я рассматривал искусственный пион. Если бы давняя подруга не сказала «не надо», этим утром я бы чувствовал себя гадко. Я обязательно чувствую себя гадко, если просыпаюсь рядом с девушкой, которая имеет привычку выкидывать сигаретные пачки в окно такси. Когда я просыпаюсь рядом с моей деткой, я никогда не чувствую себя гадко. Я вдыхаю ее воздух и слушаю, как посвистывает и всхрюкивает ее носик. Со стороны ни за что не скажешь, что этот носик способен на такие звуки. Смотрю на нее и смеюсь тихонько. Может, все это потому, что она сигаретные пачки в урны бросает.

Небо синее, из всех стекол светит солнце. Почки распустились. Типа, Господь набрал в рот зеленой краски и наплевал на мир.

Вечер я провел прекрасно, только одно беспокоит: почему я все-таки целовался без языка?.. Наверное, просто забыл про язык на четвертом лонг-айленде.

За тебя, Господи

Маша голая ползла по полу, роняя на паркет красные капли.

– Ну, ничего, милая! Ничего! – Я гладил ее по спине. Так всегда делала бабушка, когда мне было плохо. У Маши красивая спина: изящная ложбинка, смуглые лопатки, родинки. На пояснице милая припухлость, по бокам ямочки. Обычно я любуюсь ее спиной в другие моменты… Теперь Маша орала не от наслаждения. Мои поглаживания превратились в нервные шлепки. Будто я погонял ее.

Арабские светильники набросили паутину теней на мраморные плиты, обрамляющие большую белую ванну.

– Ой, мамочки-и-и-ииии!!!

– Миленькая, давай помогу. Миленькая, все хорошо! Все будет хорошо!!!

– …в туалет… надо в туалет… Фу-фу-фу! – коротко задышала Маша.

– Давай клизму поставим, Лара говорила, надо сначала клизму поставить… У меня все готово…

– О-о-о-о!!! – взвыла Маша. – Не надо! Не надо! В ванную! Скорее!

Я помог ей встать на ноги. Наши глаза встретились. Ее серо-зеленые и мои карие. Она тряслась, я придерживал ее голову. На ладони остался ее холодный пот. Держась за живот, она с трудом перешагнула через бортик ванны.

Господи, помоги.

Она скривилась от острой боли, оперлась на приготовленные палочки благовоний. Мы планировали их зажечь, чтобы рожать в приятной расслабляющей атмосфере. Палочки хрустнули, оставив на ее руке цветные отпечатки.

Она стала неловко приседать. Нога скользнула. Она вцепилась в мою футболку.

– Где… Лара?..

– Сказала, что едет! – бодро ответил я. – Сейчас будет, ты, главное, не нервничай! Что тебе сделать?

– Воду погорячее… боже, за что мне это!!!

Я проверил воду, из крана лилась ледяная. Чертов кран – или кипяток, или ледяная.

* * *

Мы давно мечтали о ребенке. Маша решила рожать дома. Чтобы в личико новорожденному первым делом не светили яркие лампы больницы, чтобы не хватали его железные пальцы врачей, не отрывали от матери, чтоб он не надрывал глотку в общем с другими младенцами зале и не вырос в результате психом.

Есть такая теория.

Кроме того, в больнице ребенка могут перепутать, заразить инфекцией, уронить, простудить, уморить. Недавно ходили слухи, как в одном роддоме дитя покусала крыса. Мы даже посещали курсы для будущих матерей, собирающихся рожать на дому. На курсы принято ходить с мужьями.

Это было похоже на школу диверсантов: бодрые инструкции на все случаи, но в полевых условиях все иначе, да и гарантий никто не дает. Заодно кратко объяснили, как принимать роды, если вдруг акушер опоздает. Последнее, впрочем, почти исключалось.

До родов оставалось недели три. Ранним, застывшим от мороза декабрьским утром меня разбудил Машин стон.

– Кажется, началось…

Я позвонил Ларе, акушерке, с которой мы договорились заранее.

– Выезжаю, – коротко ответила Лара. – Действуй как учили.

* * *

И я действовал. Руки тряслись, кран не слушался. Я стукнул по нему со злости, ушибся. Ма2шина грива прилипла к шее, лицо перекосилось, она выла.

– Ну не надо! – плаксиво умолял я.

Не хотелось включать свет, чтобы не пугать новорожденного, чтобы не вырос психом. Я попытался зажечь свечи, не справился. А что, если соседи сейчас всполошатся из-за криков, вызовут милицию?! Лучшее средство от страха – свет. Я повсюду врубил лампочки и люстры. В дверь позвонили.

– Лара! – Я кинулся открывать.

В халате с леопардовыми пятнами передо мной стояла соседка снизу.

– Что у вас происходит?!

– Все в порядке, – зачем-то крикнул я, повернув голову в сторону ванной, где Маша издала очередной душераздирающий вопль. Соседка снизу отскочила от двери.

– Да что же это творится?! Я милицию вызову!

– Не надо! У нас все хорошо! – Я захлопнул дверь и кинулся к Маше.

Лара все не ехала. Я сидел рядом с Машей, говоря ей ласковые слова. Когда женщина рожает, делать в принципе нечего. Особенно если не знаешь, что делать.

Тут Машины ноги разошлись. Их раздвигало нечто круглое и мокро-волосатое.

– Голова! – радостно завопил я. – Тужиться не надо, просто дыши спокойно! Господи, помоги!

Ребеночек вылетел из Маши, как отдыхающий из трубы аквапарка. Только вместо потока воды – бурые брызги.

Щелчок. Свет потух. Пробку выбило – теплый пол, нагреватель, свет, дом старый, перегрузка…

Новорожденное тельце выскользнуло из моих рук и плюхнулось в воду. Будто не хотело оставаться в этом мире. Я нырнул за малюткой. И вынырнул, крепко держа ее в руках. Маленькие губки безмолвно раскрывались и пускали пузыри. От пузика тянулся жгут.

– Скользкая баба родилась!

Мое лицо, полное смятения и счастья, мелькнуло в зеркале. Через дверь лился холодный свет. Наступило утро. Часы в углу показывали девять ноль пять. Я подмигнул своему отражению. Спасибо, Господи…

Малютка разлепила одно заплывшее веко и что-то булькнула. Со двора донесся зимний звук, который еще не раздавался ни разу в этом году, – скрежет лопаты, счищающей с тротуара снег. В дверь позвонили.

Я аккуратно положил новорожденную Маше на грудь и бросился открывать.

– Вижу, папа принял роды, – улыбнулась Лара.

Я подошел к окну. Вместо машин – сугробы, вместо черных деревьев – белые гигантские кораллы. Небо впервые за два-три месяца было нежно-голубым, с редкими перышками сиреневых облаков. Высоко пролегали белые следы от самолетов, напоминающие следы на лице, какие бывают после сна. Отлеженное небо просыпалось.

* * *

У Маши не было ни одного разрыва. Лара все как следует обработала, объяснила мне, как резать пуповину, и, пока я это делал, сфотографировала меня. Тельце новорожденной покрывали кровоподтеки и лопнувшие сосудики.

– Я помажу малышку мазью, а ты пока принеси пакет, – попросила Лара.

Я притащил из кухни синий пакетик. В него Лара положила плаценту. Маша с малышкой заснули, а Лара рассказала мне, что делать:

– На Руси был обычай закапывать плаценту поглубже в землю, чтобы колдунам не досталась. От сглаза. Положи ее пока в морозилку, а потом закопай.

Я чту традиции. Маша тоже. Может, это глупо, но не так уж и трудно. Я спрятал синий пакетик с плацентой в глубине морозильной камеры.

– Закопаю на днях… Боже, у меня дочка! – напевал я под нос, спеша в цветочный ларек за букетом. Я вдыхал мороз полной грудью и улыбался прохожим. Мне казалось, что я лечу над миром.

* * *

Первые дни после родов были полны суматохи. Соседка все-таки вызвала участкового, и тот долго норовил к нам ворваться. Когда же стало известно, что Маша всего-навсего родила, участковый разочаровался, что не помешало ему сообщить в поликлинику. Нас принялись атаковать врачи, требующие срочно доставить ребенка в инфекционную больницу. С каждым звонком представителя государства я злился все больше и после звонка очередного официального лица швырнул телефон о стену.

– Что случилось? – слабо позвала Маша из спальной.

Я подошел, сел рядом, извинился за вспыльчивость. Она обняла меня, погладила мой ежик:

– Как я люблю эту голову. Бедняжка, тебе столько пришлось пережить…

Уже через неделю наша дочка выглядела розовенькой и довольной, я же, наоборот, побледнел и позеленел. Машу с новорожденной и всеми родственниками отправили на дачу, на свежий воздух. А я остался в городе, отвлечься, и пригласил Димона с Поросенком отметить. В квартире уже ничего не говорило о прошедших родах. Вечером того же дня я навел порядок. Тщательно смыл бяку со стенок ванной, выковырял сгустки из никелированных гидромассажных отверстий. Протер пол и стены. Запихнул в стиральную машину постельное белье и полотенца. Вынес пухлый пакет ватных тампонов и сал– феток.

Перед приходом друзей еще раз осмотрел все свежим взглядом. Заметил кровь на одной из дверей, оттер. Напоследок выбежал в магазин, купил бутылку и стал ждать.

Поросенок пришел по-корпоративному вовремя. Он работает замглавой пиар-департамента в компании биодобавок. Красивый, основательный молодой мужчина. Ни за что не скажешь, что раньше был обормотом. Поросенком его прозвала Нинка, еще в универе, из-за светлых ресниц, с тех пор приклеилось. Поросенок – будущее среднего класса, если у среднего класса в России вообще есть будущее. Жена – домохозяйка, двое детей: сыну четыре, дочери два. Поросенок носит костюмы с галстуками и пичкает свое семейство биодобавками. Иногда и нас угощает, но мы забываем их принимать. Когда есть свободное время, Поросенок с удовольствием выпивает со мной. В тот вечер он притащил виски.

– Молодец, старик, – он обнял меня, – поздравляю! Я бы не смог, Вика в роддоме рожает, а я в спорт-баре сижу и волнуюсь. – Поросенок полез в холодильник. У него привычка первым делом изучать, что в холодильнике. В моем было пусто. – А где закусон?

– Я думал, ты принесешь.

– А я не принес! – Поросенок рассмеялся. – Сейчас сбегаю.

– Постой, может, Димон догадается…

Димон – второй гость – догадался. Вскоре он втащил в квартиру огромный надкушенный батон колбасы. Димон года на четыре старше меня, мы с ним учились в одном классе. Я пошел в школу на год раньше обычного, а он – на год позже, плюс в третий класс у него была не одна ходка, как у всех, а две. У Димона нелады с башкой, что не мешает ему работать продавцом в подмосковных магазинах мобильных телефонов. С работы его часто вытуривают, и каждый новый магазин находится все дальше от МКАДа.

– Здорово, чуваки! Ну че, третья мировая еще не началась?!

– Без тебя не начинаем!

– У нас сегодня в офисе учебная эвакуация была, – сообщил Поросенок. – Сирена завыла, и голос в колонках: «Тревога, всем выйти из здания».

– Готовьтесь не готовьтесь, не поможет. Всех накроет разом! – задорно крикнул Димон и хлопнул одной ладонью по дру– гой.

– Это что у тебя? – спросил я, глядя на звякающий в его руках пакет.

– Это, так сказать, подарок к Рождеству! – Димон сунул мне колбасу и бутылки. – За перцовкой в Щербинку ездил!

– Какая-то особенная, что ли, перцовка?

– У нас все мужики только ее пьют. Сторож недавно перебрал и замерз в поле! Отличная перцовка!

Когда Димон скрывался от призыва, то торчал на старой бабкиной даче. Призывной возраст уже истек, но он привык и остался замкадышем.

Сели за стол. Решили начать с Поросенкиного виски.

– Ну, за тебя, чувак! – высказался Димон, и мы чокнулись.

– Скажи, страшно было? – спросил Поросенок. – Крики, кровища?

Димон не дал мне ответить:

– Я тут недавно себе зуб вырвал. Вот там была кровища, брызнула как из крана, чуть не помер! – Димон разинул пасть, продемонстрировав ком недожеванной колбасы и прореху в частоколе желтых клыков. – Он у меня еще со школы болел. Я все оттягивал, оттягивал. И тут, короче, начали праздновать на работе Новый год, возвращаюсь домой, ноет – сил нет.

И Димон рассказал, как взял плоскогубцы, подошел к зеркалу – и хрясть!

– Хруст был, как будто палку сломали! – гогоча, закончил Димон, глядя на наши перекошенные от ужаса физиономии.

Я схватился за свою челюсть, как будто зуб выдрали мне.

– На следующее утро просыпаюсь и решил, что бабу свою замочил, – везде кровь. Потом вспомнил: баба к родителям уехала, а челюсть болит. Сначала страшно было. Лежу один на диване, скулю, трясусь, думал, подохну. Потом водки хряпнул – и ничего.

Мы примолкли. Слышно было только, как челюсти пережевывают, а глотки проглатывают.

– А что ж мы за дочку-то не пьем?! Как, кстати, назвали? Лизой или Соней? – первым очухался Поросенок.

– А почему обязательно Лизой или Соней?

– Сейчас всех девочек или Лизами, или Сонями называют. У меня, например, Соня.

– Лиза нам, в принципе, нравится. А еще Клара.

– А сына назовите Карл! – заржал Димон.

– И подарите им кораллы! – добавил Поросенок.

– И на кларнете научите играть! – Димон аж подавился.

– Клара украла у Карла кораллы. Карл ул-к-рал у К-р-лары карл… – Мы вытирали выступившие от смеха слезы.

После виски пошла перцовка. Колбаса кончилась. Я пошел отлить.

* * *

В ванной я сполоснул лицо, посмотрелся в зеркало.

– У меня дочь! Господи, у меня есть малюсенькая доченька! Спасибо тебе, Господи! – широко улыбаясь, я вытер лицо, подмигнул отражению и вернулся к столу.

Гости открыли вторую перцовку и что-то жевали.

– Мы у тебя нычку нашли! Мороженое мясо! – промямлил Димон с какими-то обвинительными нотками, будто я утаил от них деликатес.

– Соскребаем стружечку и грызем! Вкус специфический! – добавил Поросенок, едва ворочая языком.

Оба выпили и закинули в пасти по щепотке красно-ледяной стружки. Перед ними на разделочной доске лежал смерзшийся бурый кусок, наполовину оголенный от синего пакетика. Не то чтобы я вмиг протрезвел, но некоторая ясность сознания появилась.

– Садись! – Димон наполнил мою рюмку.

Поросенок соскальзывающим ножом сострогал ломтик и протянул мне. Я автоматически взял ломтик в одну руку, а рюмку в другую.

– Ну, за Лизу!

– За какую Лизу?! За Клару!

– Он же сказал, что Лизой назовет!

– А пускай Карлом назовет!

Мысли в моей голове мелькали, ерзали, скакали. Закусить? Промолчать? Рассказать?

Я поставил рюмку на стол. Отложил кусок.

– Это есть нельзя. Мы для соседской собаки держим.

– Да ладно тебе! Для пацанов пожалел?

– Отравитесь, а я потом что, закапывать вас буду в парке?! А ну отдай! – крикнул я, запихнул все наструганное обратно в пакет и прижал к груди.

– Надо продезинфицироваться!

Я налил. Выпили. Налил еще. В глазах плясали красные физиономии Поросенка и Димона, мороженые стружки, мокрые кружочки от рюмок на столе. Димон все требовал выпить за третью мировую. Вскоре Поросенок храпел на диване, Димон заперся в туалете, а я шарил за шкафом в поисках гвоздодера, по-простому фомки, – копать промерзшую землю больше было нечем.

* * *

На первом этаже я вышел из лифта, держа в руках пакет и фомку. В подъезд как раз вошла соседка снизу, выгуливавшая своего ротвейлера Тома.

– Здравствуйте, – измученно улыбнулся я.

– Здравствуйте, здравствуйте, – ответила соседка. Ее голова в волосах ржавого цвета дергалась. Как-то осуждающе дергалась. Мол, довела меня жизнь, а в особенности мужчины.

Соседка с любопытством зыркнула на фомку и пакет, в который Том начал настырно тыкаться мордой.

– Том, отстань! Фу! – Соседка слегка шлепнула ротвейлера по заду, но тот успел рвануть пакет и вцепиться в его содержимое. Соседка стегнула пса, и он выпустил добычу. Затащив его в лифт, она торопливо нажала на кнопку, тревожно поглядывая на меня – думаю, ей давно не приходилось видеть по ночам парней, выходящих на улицу с фомкой и шматом мороженого мяса. Как знать, возможно, она решила, что я забил Машу фомкой и теперь частями выношу на улицу.

Во дворе завывала вьюга. Вокруг фонарей кружились ореолы снежинок. В парке неподалеку от дома я нашел укромное место под деревом и опустился на корточки. Разгреб снег перчатками, достал фомку, нанес первый удар.

Минут через пятнадцать передо мной образовалась подходящая ямка. Я опустил в нее свою ношу, присыпал землей, утрамбовал, накидал сверху снега. Наконец-то моя малышка была в полной безопасности. Теперь ее никому не сглазить. Она вырастет здоровой и красивой, не психом, как я. Лара ничего не говорила о поедании части плаценты, а значит, моей девочке ничто не грозит. Главное, чтобы злым людям не досталась, а желудки Димона и Поросенка – места надежные. Правда, Димона стошнило, но в канализации, думаю, специалисты по сглазу не водятся.

В квартире с моего ухода ничто не изменилось: Поросенок по-прежнему дрых на диване, Димон посапывал на полу в ванной. Я вытер его испачканную щеку, подсунул под него один конец пледа, другим укрыл. Димон дернулся, вытаращился на меня и снова заснул.

Вторым пледом я укрыл Поросенка, затем убрал со стола посуду, вытер крошки. Слил в первый попавшийся стакан остатки из всех бутылок и посмотрел в окно на ночное марганцовочное небо.

– Ну, за тебя, Господи! – И выпил до дна.

Новый иконостас

Поехал на реку купаться.

Берег в пене серебряной листвы и гладь.

На обратном пути вижу – церковь открыта.

Решил зайти.

В дверях тетя со шваброй: куда прешь, я полы только намыла.

Сказал, свечку хочу поставить, и ноги тщательно вытер.

Внутри прохлада, благоухание и новый иконостас.

Тетя швабру отложила, свечку мне реализовала и принялась рассказывать. Добрый человек денег дал, добрые люди нарисовали, добрые установили. Нахваливала и крестилась, а я радовался за нее, за церковь и за всех этих добряков, соорудивших иконостас.

И вдруг она призналась:

– А все-таки правильно, что его распяли. Со смутьянами иначе нельзя. Ну, иди отсюда, мне еще огород полоть.

Она перекрестила меня на прощание и заперла церковь.

И вообще всё

Москву банкир заполучил. Обхаживал, штурмовал и своего добился. Но что толку! Он знал: по-настоящему она ему не принадлежит. Будь его воля, он бы сровнял с тротуарной плиткой все местные особнячки и башни. А потом бы и плитку выковырял. Бронзовые памятники пустил бы на цветмет, а гранитные – на щебень. А парки бы вырубил. В общем, непростые отношения были у него с городом.

Родился банкир в Сибири, куда во время германского наступления эвакуировали мальчишку-отца. Мать была из местных. Постоянно лепила пельмени. Отец выучился, получил должность, но стремился обратно. Правда, не в родное местечко, а в какой-нибудь из городов-миллионников европейской части державы. Строго говоря, в столицу.

Отца, однако, обездвижило какое-никакое благополучие. Женился, родил сына, дали квартиру, оброс уютом. А банкир, который тогда еще банкиром не был, едва совершеннолетия достиг, решил папашину мечту осуществить. Подтолкнуло его к этому одно заурядное в тех краях событие. Провожал девушку, а на обратном пути повстречал незнакомых пацанов.

– Ты откуда? – спросили пацаны.

– С Редукторной, – ответил будущий банкир.

– Это тебе минус, – сказали пацаны и давай его колотить велосипедными цепями по шапочке-петушку.

Оклемавшись, наш герой стал посещать качалку и прекратил прогуливать лекции. Женился. На той самой, проводы которой привели к личностному росту. Ее неуклюжие ласки не слишком его будоражили, но сексуальные потребности имелись, а за юбками бегать – ни на какую учебу времени не хватит. Лучше, чтоб всегда под рукой. Не фотомодель, зато своя.

Наступившая эпоха перемен давала о себе знать: магазины опустели, студенты и аспиранты целыми курсами отбывали за океан. Только не он. Его целью была Москва. Ясно осознав, что на ближайшие лет десять ученые степени утратят актуальность, а возможности откроются безграничные, молодой человек бросил недописанную кандидатскую и купил два билета до столицы, годовалая дочь имела право на бесплатный проезд.

Осторожные люди назовут такие действия опрометчивыми, но судьба, как мы вынуждены заметить, благоволит отчаянным. Правда, не сразу. Путь покорения столицы незащитившийся аспирант начал с распространения бесплатных рекламных газет. Катил за собой тележку, раскладывал по ящикам. Быстро сообразив, как устроено дело, он нанял десяток исполнительных горемык и вскоре охватил сетью подконтрольных доставщиков целый район. Не успела бурная река барышей потечь в его карманы, как работодатели – владельцы самой газеты – обнаружили оборотистость своего непримечательного, казалось бы, вассала и выперли его, отжав наработки.

Вместо того чтобы сетовать на судьбу, приезжий стал присматриваться к зарождающемуся рынку ценных бумаг и даже написал несколько статей экономического характера. Статьи заметили в уважаемом печатном издании и предложили сотрудничество. Еженедельный анализ роста и падения акций, котировок валют и цен на сырьё кормил банкира, супругу и растущий организм дочери вполне сносно, но неопределенность судьбы газетного обозревателя тяготила. Супруга выражала недовольство бытом съемных квартир, сколиоз дочери требовал консультаций дорогостоящих врачей. Колеблющийся аналитик отчаянно озирался.

Упорство его было вознаграждено. Вследствие постепенного упорядочивания отечественного финансового хаоса один крупный европейский банк вышел на здешний рынок. Несколько лет присматривались, окопавшись в офисе-представительстве, и вдруг поняли: пора. Во всех крупных городах пресловутой европейской части государства началась подготовка к открытию отделений для частных клиентов. Потребовались новые специалисты, и тут-то наш герой и стал собственно банкиром – женатый мужчина, отец дочери-первоклассницы, автор толковой аналитики получил должность в отделе ипотечного кредитования.

Новоиспеченный банкир обзавелся тремя подобающими костюмными парами: двумя темными – для осени, зимы и весны и одной светлой – для лета. Купил ботинки для холодного времени года и туфли для теплого. Портфель для деловых бумаг у него уже имелся – супруга подарила заранее в качестве намека на необходимость перемен, а возможно, предчувствуя их. На своем новом поприще он скоро преуспел, и регулярное жалованье позволило арендовать двухкомнатную квартиру в одном из центральных кварталов, чрезвычайно востребованных у ценителей жилья с так называемой «атмосферой». Все шесть переулков в том квартале возле пруда пользовались высоким спросом, но каждый имел еще и собственную армию почитателей. Банкир знал точно, какой именно дом нужен ему. Восьмиэтажный в два подъезда. Дом был крепок и красив своим толковым, без излишеств устройством, окнами смотрел на прямоугольную чашу пруда. Но не это определило выбор банкира. Весь первый этаж дома занимал магазин мебели и различных предметов уюта. Банкир заходил в этот магазин и разглядывал пузатые, с замысловатыми латунными накладками французские комоды, фламандские стулья из серого дуба с точеными ножками, расписные туалетные столики из Италии, мраморные камины из южных американских штатов, но не эти, безусловно, замечательные объекты пленили его сердце. Они служили лишь прелюдией, поводом для томительного ожидания встречи с главным. Прогулявшись по магазину, банкир ступал за дверь, на тротуар, и, сдерживаясь, чтобы не броситься скорее вперед в такт разгоняющемуся сердцу, подходил к витрине.

За обширным цельным стеклом была обу– строена самая настоящая комната. Убрана она была со сдержанной элегантной и благородной роскошью, с той самой, к которой не подкопаешься, которая с одинаковой легкостью покоряет и неотесанных варваров, и заносчивых аристократов, и чопорных, непреклонных пуритан. Здесь было все: легкие занавески, кокетливо отодвинутые ровно настолько, чтобы распалить мечты, ковер, узором и пушистостью ворса сулящий усладу и глазу, и пяткам, кресло с дутыми подлокотниками, обещающее отдых телу. Сдержанный свет проникал сквозь замысловатые хрустальные загогулины, в кущах которых тлело пять двадцатипятиваттных свечей. Центром этой вселенной была кровать с высокой спинкой и четырьмя витыми столбиками по углам. Просторы кровати укрывало одеяло из шиншилловых шкурок, по которому были игриво разбросаны плюшевые подушки. Весь этот ансамбль из ткани, меха, дерева и хрусталя волновал и обещал такое счастье, которое, если однажды испытаешь, уже навсегда с тобой.

Когда семейство переехало, банкир ничего жене о кровати не говорил. Ходили с ней мимо витрины, невзначай задерживаясь, но супруга оставалась слепа. Это лишь подтверждало уже прочно разместившуюся в нем мысль, что они с ней совсем не родственные души.

Охваченный тайными грезами, он однажды набрался смелости и весьма даже развязно поинтересовался стоимостью своей ненаглядной. Цифра, вычитанная любезной продавщицей из каталога, включала в себя доставку и сборку, но сама по себе оказалась неподъемной. Изрядно и даже избыточно улыбаясь, чтобы скрыть отчаяние, он стал как бы прикидывать в уме резонность сделки, сказал, что посоветуется с домашними, и некоторое время проходил мимо витрины, не поворачивая головы.

Вопреки этим разочарованиям дела шли в гору. Теперь банкир мог баловать супругу и дочь каникулами в Европе и не смотреть на цены в меню, когда выбирал в ресторане блюдо. Последнее было его мечтой с детства, ступенью, которую давно хотел оставить позади.

Одобряя или, напротив, блокируя выдачу кредита, банкир наслаждался собственными полномочиями. Просители и подчиненные за редким исключением напоминали чуткий сенсорный экран, отзывающийся на любые, даже на едва заметные его мановения. Бывало, к нему приходили знаменитости. С одним артистом, известным ролями положительных героев, банкир и вовсе стал приятельство– вать.

Случилось это так. Артист, не снимавший во время первого разговора с банкиром темных очков, что объяснялось не столько нежеланием быть узнанным, сколько заплывшими глазами – результатом ночных злоупотреблений, так вот, артист этот, пребывающий в начале встречи в дурном настроении, неожиданно к банкиру проникся. То ли стакан прохладного морса, предложенный банкиром и оказавшийся весьма кстати, то ли крепкая фигура самого финансиста и его простая, неподобострастная манера общаться, а может быть, его способность уместно и неглупо пошутить – одним словом, все это вызвавало у артиста симпатию. Он снял очки и, принеся извинения за внешний вид, спросил, где бы сам банкир выбрал квартиру, будь у него такая необходи– мость.

– В моем доме, – не моргнув глазом, ответил тот. – Соседняя четырехкомнатная как раз продается.

Это было сущей правдой. Хозяйка упомянутой квартиры, много лет проживающая в Евросоюзе, до недавних пор сдавала свою недвижимость молодой паре: она переводчица из местных, он высокооплачиваемый иностранный консультант. Теперь же заоблачные цены на квадратный метр подсказали хозяйке, что пора продавать, потому что долго такое продолжаться не может. Переводчице и консультанту велели съезжать, а квартиру выставили на рынок. Банкир даже ходил ее смотреть. Уютные спальни, просторная гостиная с видом на верхушки деревьев, за которыми – прямоугольник пруда, удобная кухня, ванная с окном.

Позволить себе все это банкир, однако, не мог, как не мог позволить кровать с витрины. Зато он так увлеченно рассказывал, так ярко описывал плюсы модного, набирающего обороты района, что актер в тот же день связался с агентом, а на следующий внес аванс и оформил кредит на пять лет под двадцать процентов.

Следующие полгода банкирское семейство страдало от зуда дрелей и воя болгарок. Пол на этаже то и дело покрывался цементной пылью, которая липла к подметкам и проникала в их тесный коридорчик. Лифт ломался от перегрузок, а похожий на половинку старомодного танка огромный контейнер для осколков кирпича и обломков перегородок ставили так близко к парадной двери, что протиснуться, не перепачкавшись, не удавалось.

В один прекрасный день страдания семейства были вознаграждены. Грохот и вой ремонта сменился шумом новоселья, и банкир с семейством оказались в числе приглашенных. В назначенный час банкир, одетый в розовое, подобающее, как ему казалось, поло и выходные джинсы, с бутылкой итальянского вина в руке, сопровождаемый супругой в блестящем синтетическом платье и дочерью в балахоне, скрывающем сколиоз, вышел из своей двери, чтобы позвонить в соседнюю. Звонить не пришлось – новая дверь благородного цвета тропического дерева была приоткрыта. Не успел банкир со своими дамами пройти внутрь, как из подошедшего лифта вывалился мужчина в шортах и шлепанцах на босу ногу, а следом за ним две девицы, обе достойные самой горячей похвалы. Стуча каблуками и шаркая шлепанцами, один из которых слетел, был нащупан пальцами ноги и надет обратно, троица эта пролезла в распахнутую банкиром дверь. Причем одна из девиц, брюнетка, в которой супруга банкира опознала ведущую утреннего телешоу, так вот, эта девица сказала банкиру «спасибо» и самым прелюбезным образом улыбнулась ему своими отрихтованными губами.

Внутри царили гвалт и веселье. И ароматы слышались волнующие и, кажется, незаконные. На перепланированных просторах, застекленных двойными стеклопакетами в деревянных переплетах, на глади выровненного пола, среди отшлифованных и выкрашенных стен пританцовывали, переступали, заплетались и выделывали совершенно немыслимые выкрутасы многочисленные ноги в новых туфлях и стоптанных ботинках, на двадцатисантиметровых шпильках и на подошвах совершенно плоских. Хозяин и вовсе встречал гостей босиком.

Обняв банкира как родного, приложившись к ручке его супруги, чмокнув в щеку их дочь, артист принял итальянскую бутылочку несколько небрежно, тотчас ее куда-то сунул и проводил новоприбывших к верстаку, заваленному яствами, уставленному винами и посудой. По другую сторону верстака орудовал бойкий молодец в переднике. Он мигом навалил всем троим горы закусок, снабдил банкира порцией односолодового, супругу – бокалом белого, а дочери всучил стаканчик чего-то с пузырьками.

Происходящая круговерть была для вновь прибывших непривычной: он тотчас выпил свое и смутился, когда наблюдательный молодец в переднике предложил долить, супруга забилась в угол, а дочь, приглашенная своей раскрепощенной ровесницей, наследницей артиста, пошла смотреть кукольный домик, но оглядывалась на родителей как-то испуганно, будто их разлучали навеки.

Артист представил свою жену, привлекательную особу с маленьким телом и большими чертами лица, среди которых выделялись глаза и губы. Она повела супругу банкира на балкон курить и сплетничать. Банкир между тем разговорился с компанией, в которой блистала та самая, поблагодарившая за открытую дверь. Дочь тем временем получила в подарок модную и дорогую куколку-вампиршу и немного благодаря этому освоилась.

На следующий день, лежа в постелях, все члены банкирского семейства думали, какой же хороший был вечер и какие же чудесные эти творческие люди. Такие обходительные, непосредственные и забавные. Артист – просто прелесть. И жена. И дочурка. Ремонт, правда, они бы сделали иначе, креативнее. Как-то все у этих несимметрично. И балкон не облагорожен. Да и волосы она уж очень выбеливает. А дочь так торт наворачивала, просто неприлично. Она же в дверь не пролезет, если и дальше так будет продолжать. Но зато нашей куколку подарила. За границей такая полтинник стоит, а у нас раза в два дороже. Перебирая все это в уме, а кое-что и произнося вслух, супруга нежилась на плече банкира, дочь разговаривала с вампиршей, а сам банкир припоминал, под каким псевдонимом записал телефон брюнетки из утреннего телешоу.

Весна сменилась летом, с брюнеткой завязалась необременительная связь, на службе выписали премию, вывез семью на море. Одно лишь обстоятельство перечеркнуло для банкира все достоинства теплого времени года. Вернувшись из отпуска и заглянув по обыкновению в витрину, он обмер: кровать пропала. Необъятная плоскость, высокая спинка, четыре витых столбика. Шиншиллового покрывала и плюшевых подушек тоже след простыл. За широким цельным стеклом на священном для банкира месте, на алтаре его мечтаний и надежд, было совершенно пусто – вместе с кроватью исчезло и пухлое кресло, и люстра, и ковер, и даже занавески.

Спустя несколько дней артист позвал на чаепитие для своих. Если в прошлый раз обстановка его квартиры заключалась в брошенных на пол матрасах, вешалке, паре табуреток и верстаке с яствами, то теперь интерьер предстал обставленным. Широкий диван так и звал развалиться на своих подушках, дубовый стол, окруженный крепкими, под стать, стульями, был сервирован фарфором и сереб– ром, детскую, как водится, обустроили на манер замка принцессы, кухню оснастили по самым взыскательным стандартам, а спальня… В хозяйских покоях банкир увидел ее, а также и других изменников: пробившийся сквозь занавески закатный солнечный блик сверкнул в хрустале люстры, скользнул по меху покрывала, подмигнул с витого столбика. Отдавшаяся богатею предательница насмехалась над ним.

– За ваш дом! – провозгласил банкир, когда дошло до тостов.

– Спасибо тебе за совет – нигде и никогда мы не были так счастливы. – Артист пожал руку жене и поцеловал макушку дочери.

* * *

Минуло несколько лет, портреты артиста стали чаще появляться на обложках, банкир получил прибавку. Хозяин их двушки тоже надумал продавать жилье, и банкир, посоветовавшись с супругой и дочерью-подростком, одолжился в собственной конторе под льготный процент и стал полноправным обладателем уже привычных комнат. Пришел его черед обживаться всерьез. Съехав летом на съемную, перештукатурили стены, сменили кафельную плитку и сантехнику, по эскизам супруги соорудили две декоративные ширмы, назначение которых осталось не– ясным.

Осенью устроили прием. Артист был в списке первым, но присутствовать не смог: главная роль, круглосуточная занятость. Жена его заскочила ненадолго, преподнесла перевязанную лентой бутылку ликера со слегка потертой этикеткой. Бутылку явно уже не раз передаривали. После ее ухода банкир не без самодовольства принялся рассказывать нескольким оставшимся гостям про соседа– артиста. Про то, как он, банкир, его в этот дом сосватал, как они запросто выпивают в свободную минуту, а встретившись ненароком на каком-нибудь культурном мероприятии или на средиземноморской гальке, сердечно обнимаются. Те из гостей, что были гордецами, принялись перебивать, не дослушав, мол, и они знакомы с тем-то и тем-то, а этот, если приглядеться, и актер-то не очень, всего пара красок. Те из гостей, кто были поскромнее, таких, правда, нашлось всего двое плюс одна колеблющаяся из отдела кредитования малого бизнеса, расспрашивали подробности, каково это – соседствовать с известным человеком, можно сказать, со «звездой».

Тут вмешалась супруга, по щекам которой прыгали красные, произошедшие от дареного ликера, пятна. Она сообщила, что ничего особенного в соседском семействе нет, обычные люди, он вполне ничего, а жену, крашеную эту, заносит, интонации у нее снисходительные, тоже мне королева, а по ночам визжит – спать невозможно. Тут все гости – и гордецы, и скромняги – навострили уши, а банкир даже смутился немного.

А что тут такого? Их спальни расположены через стенку, и какую бы они там звукоизоляцию немецкую себе ни делали, все слышно, тем более глотка у крашеной будь здоров. Слушая эти впервые рассказываемые на людях интимные подробности из жизни артиста, банкир испытал то же, что испытывал с просителями, – пальцы на сенсоре чужой судьбы. Не заметив, как перебил супругу, он рассказал про скандал с битьем тарелок, произошедший у соседей в прошлом месяце. Супруга, захлебываясь, возмутилась глупостью их дочери, которая как уткнулась в айпад в первом классе, так от него и не отрывается. Ко всеобщему восторгу, банкир поведал о каких-то там невероятных интимных слабостях артиста, что бросало заметную тень на мужественный образ кинозвезды. Гости аплодировали.

– Все они извращенцы, – подытожил банкир и прибавил, не сдержавшись, что, когда он ее, она голосит, а когда она его, он рычит, как Полкан на цепи, и ругается страшно.

* * *

Дела у банкира шли все лучше: кредит удалось погасить досрочно, стали обзаводиться вещами. Супруга захотела шубу, дочь – месячные курсы актерского мастерства в Лос-Анджелесе. Обзавелись автомобилем и вторым ребенком. Банкир хотел мальчика, но вышло иначе. У артиста складывалось наоборот: два подряд фильма с его участием провалились, производство третьего заморозили в связи с неблагоприятной экономической ситуацией. Оставшись без работы, артист принялся зарабатывать корпоративами, а свободное время посвящал покеру, надеясь в одночасье поправить свое финансовое состояние. Умение считать в уме и думать наперед не были ему присущи, и очень скоро артист спустил существенную часть сбережений. Звуки интимных наслаждений за стенкой сменились не менее интимными звуками семейных ссор. Вдобавок крашеная потеряла беременность и как-то по– блекла.

Однажды артист обратился к банкиру за советом: в какие бумаги лучше всего вложиться, где выше доходность? И, опережая ответ, назвал один фонд, бойкая реклама которого его привлекла. Банкир хорошо знал репутацию этого фонда и никогда не порекомендовал бы его артисту. Но тот сам упомянул, сам принялся горячо расписывать высокий процент дохода. И банкир решил не вмешиваться. Сенсор так и жег пальцы, и вообще, в последнее время наш герой так увлекся философствованием, что все чаще думал: каждому предназначен свой путь и препятствовать этому не следует. «Если кто-то хочет облажаться, дайте ему шанс», – рассуждал банкир перед коллегами, когда какой-нибудь юнец рвался в бой. Решив не изменять своему правилу, банкир не стал отговаривать артиста от рискованного вложения. Не прошло и двух месяцев, как фонд разорился, погребя под обломками вклады.

Просрочив несколько ежемесячных ипотечных выплат, артист с семейством вынужден был съехать. Банк изъял видавшую виды четырехкомнатную и на приоритетных основаниях продал ее банкиру. Арендовав обширное жилье неподалеку, банкир запустил в свои новые владения бригаду армянских штукатуров и плотников. К новому году две квартиры были объединены и превращены в огромные апартаменты с двумя санузлами, гостиной, кухней, кабинетом, родительской спальней и спальнями дочерей, а также гардеробно-кладовым помещением, под которое ушла добрая половина бывшей двушки. Декораторские поползновения супруги на этот раз были преду– смотрительно пресечены, поэтому никаких ширм и других подобных предметов в квартире не появилось. Устроено все было очень креативно и симметрично, балкон облагородили, пол в публичных зонах выложили черными и белыми ромбами, а стены украсили четырьмя картинами одинакового размера, принадлежащими кистям четырех актуальных живописцев.

Старшая дочь к тому времени была отправлена в заграничную школу для девочек из хороших семей. Полностью победить сколиоз не удалось, бедняжка не вылезает из корсета. Это обстоятельство, помноженное на финансовое благополучие, делает ее высокомерной. Младшая уже неплохо управляется с айпадом. Гости, собирающиеся за круглым антикварным столом, любят послушать истории банкира про юность, про переезд в этот город, про бессердечных хозяев съемных квартир, про первые ипотечные взносы. От этих рассказов банкир переходит к артисту. Расхаживает взад и вперед, показывая, где раньше стояли стены, где жили они, а где – соседская чета.

– Здесь, прямо на том месте, где мы с вами сейчас находимся, – говорит банкир словами экскурсовода, – располагалась спальня. Тут такое творилось…

И банкир, наперебой с супругой, перемежая усмешки с благородным негодованием, в который раз рассказывают обросшую совершенно невероятными подробностями историю порочных причуд артиста. Выговорившись, банкир устает, будто сам только что принял участие в оргии, вытирает со лба пот, снимает с полки Библию, к которой в последнее время пристрастился, и зачитывает кусок о неминуемой расплате, которая ждет каж– дого.

Гости почтительно слушают, переваривают угощения и думают о том, как поучительно устроена жизнь. А еще о том, что в последнее время про артиста ничего не слышно.

Когда все расходятся, банкир с супругой убирают фарфор, стекло и вилки в посудомоечную машину, укладывают спать младшую и выкуривают по сигарете, прицельно дымя в зарешеченное жерло гудящей вентиляционной вытяжки. Затем они чистят зубы и отправляются в спальню.

Сняв с себя одежду, они приглушают запрятанные в хрустале свечи, откидывают шиншилл и залезают на огромную кровать с высокой спинкой и четырьмя витыми столбиками. Это та самая. Когда артист съезжал, банкир выкупил всю обстановку. Лучше деньги в руки, чем тратиться на склад. Еще и попортят при перевозке. А много мебели в тесную квартирку не поместится. Артист ведь теперь в тесную перебирается, не так ли?

От всего приобретенного тогда банкир потом не без выгоды избавился, а те самые занавески, ковер, кресло, люстру, покрывало и, главное, кровать оставил. Супруга капризничала, противилась, мол, брезгливо ей, но он настоял. На высокой спинке тут и там жирные следы ладоней – артист со своей явно прибегали к увеселительным маслам. Побывавшая в лапах другого, а теперь принадлежащая ему кровать банкира будоражит. Он урчит, как цепной пес, и сквернословит, то мотая вспотевшую супругу по необъятному матрасу, то упрашивая ее проделывать с ним штуки совершенно неподобающие. В эти минуты он любит опереться руками о два любимых чужих отпечатка на высокой спинке и такое испытывает, что и супруга, и кровать, и кроны деревьев за окнами, и пруд исчезают, а вместе с ними исчезает весь этот город с его кольцами и радиусами и вообще все.

Очередь

Огни отелей заманчиво блистали на мокрой мостовой. Низкорослые подростки в полицейской форме преграждали путь.

– Давай подождем, – предложил отец.

– Это на полчаса минимум, – сказал я с некоторой претензией, будто именно отец послужил причиной и непогоды, и очереди.

Стоять не хотелось, но и уходить, не повидав нашумевшую уже экспозицию, не хотелось тоже. Мы выбрали бездействие – остались в очереди. Я поднял воротник, чтобы за шиворот не так сильно сыпало дождевую пыль. Неподалеку располагался подземный торговый центр. В его ворота втекала человеческая река. Говорят, в древности здесь тоже была река, только не человеческая, а обычная, пресноводная. Позже ее русло заправили в трубу и выкопали ТЦ.

– Его примерно в такую же погоду хоронили, – ни с того ни с сего вспомнил отец. – Снег с дождем, слякоть, пар изо рта.

– А где очередь стояла? – спросил я.

– Вот там. – Отец махнул рукой в сторону шумной улицы. – Как раз вон на той площади собрался народ. Я подошел, думал, быстро дойду до Колонного зала, где выставили гроб, попрощаюсь и домой.

– Много народу было?

– Сначала немного, а потом толпа. Мы с товарищами старались держаться вместе, но скоро нас растащило. Помню, так сдавило, что я даже ноги поджал и не падаю – толпа меня несет. Хорошо, как на море, только дышать трудно.

Услышав, как когда-то отец отдался колыханию людской стихии, я подумал, что, прыгнув в воду, люблю поджимать ноги, так, чтобы колени к подбородку, и покачиваться эмбрионом в бесконечной водной плотности. Есть в воде что-то женское – любую форму примет и любую форму обоймет, накроет с головой и разгладится. Не вся вода, однако, доставляет удовольствие. Мокрая ситоха, сыплющая в лицо и уши, удовольствия, например, не доставляет. Если ты, конечно, теплокровное. Я втянул голову в воротник.

– Когда толпу стало мотать, когда сдавило и я ноги поджал, то увидел рядом старушку, – продолжил отец. – Нас прижало к дому, и она стала кричать, что задыхается. Не кричать даже, а кряхтеть… А я ничего сделать не могу, я сам задыхаюсь. А в до– ме прямо перед нами дверь. Сначала все подъезды были открыты, потом их уже изнутри заперли, чтобы народ по нужде не ходил. Старушка дернула было дверь, но куда ей. Когда в следующий момент откатило, я тоже дернул. А за дверью мужик какой-то, держит и не пускает. Тут на нас опять навалились, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Старушка едва голосит. И я подумал, что, может, и ладно, я же не всесилен. Но через секунды, едва я смог шевелиться, я снова схватился за ручку, каким-то неимоверным коротким усилием приоткрыл дверь и втолкнул туда едва живую старушку. И сразу эту дверь мною и захлопнуло. Так к ручке придавило, думал ребра сломает.

Наша с отцом длинная очередь хоть и медленно, но двигалась в сторону храма искусства, теперь мы стояли между двумя рядами железных ограждений.

– Потом меня отнесло к железной ограде, – продолжил отец. – Не к такой, как эти, а к решетке с острыми пиками высотой по грудь. Как меня к этой решетке прижало, как поволокло…

Отец усмехнулся и рассказал, что в тот день, когда объявили о смерти, всех отпустили с лекций, чтобы смогли проститься. Он с приятелями пошел, толпа их скоро закрутила, и его, одетого в отцовское кожаное пальто, прижало боком к черным остриям. Еще чуть-чуть и насадило бы. Но не судьба – даже не оцарапало, только тащило вдоль, и он смотрел, как с пальто одна за другой отлетают пуговицы.

Подростки-полицейские получили радио-импульс и пропустили очередную партию, в которую угодили и мы. Мы шли по коридору, образованному двумя рядами переносных ограждений, лишенных углов и каких бы то ни было острых деталей.

– К вечеру чекисты сформировали нормальную очередь по двое, по трое, отгородили грузовиками, и давка прекратилась, – сказал отец, когда мы дошли до следующего кордона и остановились. – Вдоль тротуара нагребли кучи потерянной обуви, и те, кто в толкотне остался без одного, а то и без двух ботинок, рылись в этих обувных курганчиках, подыскивая что-нибудь подходящее. Ночью грузовики включили фары. Над очередью поднимались клубы пара, и в этих клубах скакали странные искаженные тени.

– А с туалетом как? – спросил я.

– Мужики становились в кружок, женщины терпели. Чтобы не замерзнуть, мы с соседом толкались плечами. – Отец толкнул меня плечом. Не сильно, но от неожиданности я едва не упал. Всегда надо стоять устойчиво, никогда не знаешь, когда получишь удар.

Я легонько толкнул отца. Его плечо, даже через две наших плотных куртки, показалось очень худым, кожа да кости. Толкание и в самом деле согревало. Отец продолжил рассказ:

Когда стало светать, пробежал шепоток, что в некоторых грузовиках трупы. Какой-то пацан подтянулся, схватившись за зеленый борт ближайшего. Машин в те времена было мало, легковые все были черными, а грузовики военного цвета, зеленые. И только в пятьдесят восьмом году, к фестивалю молодежи и студентов, когда в Москву приехали тысячи иностранцев, некоторые грузовики покрасили в оранжевый. Короче говоря, пацан подтянулся и заглянул в кузов. И отпрыгнул, бегая быстрыми глазами, ставшими вдруг неприятно насытившимися.

Любопытство повлекло отца также неодолимо, как несколько часов назад его влекла толпа. Подойдя к грузовику, он схватился за дощатый борт и тоже подтянулся.

У Проспера Мериме есть новелла «Взятие редута» – ветеран наполеоновских войн вспоминает бой при деревне Шевардино. Сиплым голосом человека, имеющего несколько ранений, он говорит, как они подошли к укреплениям, взобрались на вал и увидели строй русских гренадеров, направивших на них ружья, и артиллеристов с зажженными фитилями. А в следующий миг грянул залп.

Прямо перед лицом отца раскинулись женские ноги в синих рейтузах. Кузов был полон телами.

Розовощекий полицейский в панцире бронежилета сдвинул последнюю заслонку, и поток страждущих, увлекая нас, хлынул к вратам храма искусства.

Внутри было сухо и тепло, нас ждал обыск на предмет колюще-режущих, огнестрельных, а также взрывчатых средств и многолюдность, свойственная дню бесплатных посещений. По лестницам и эскалаторам, по коридорам и балконам текли реки студентов и пенсионеров, детей и родителей, местных и гостей столицы. Мы устремились вниз, под пол, под землю, потому что именно там развернулась интересующая нас экспозиция.

Еще издалека, сквозь арку входа в залы, нашим взорам открылись большие, развешанные по стенам полотна с изображениями двух верховных богов: усатого и того, что с бородкой. Первый – в белом кителе, второй – в черном костюме-тройке. По бокам от алтаря, по стенам боковых нефов размещались картины о житии верховных богов, а также богов рангом ниже, полубогов и просто выдающихся людей. Размеры и замыслы изображений соответствовали масштабу эпохи – холсты были гигантскими, не удивлюсь, если бы их хватило на пошив палаток для защитников Шевардинского редута. Сюжеты не отличались разнообразием, но радовали добросовестностью воплощения. Здесь верховный бог в пиджаке говорит великие слова, а там верховный бог в кителе принимает цветы от восторженных нимф. Вот они треплют круглые головы купидонов в алых шейных платках, поощряют плечистых героев и, конечно, наставляют. Наставляют всех: богов рангом пониже, полубогов, героев, жрецов, нимф и купидонов. И вся эта орава, сжав в крепких кулаках матросские бескозырки, опершись на рабочий инструмент, прижав ладони к груди, восторженно и благодарно внимает. И даже рогатый скот вполне осмысленно выглядывает из стойл, а конь натягивает узду, требуя атаки. Происходит все это в просторных залах невиданных дворцов, на величественных площадях, на необъятных палубах непотопляемых крейсеров, среди бескрайних, обильно колосящихся полей. Сытый и сытный мир. Вечное лето, в крайнем случае – весна. Всего вдоволь. Даже с избытком. Белки, жиры, углеводы. Подступает отрыжка, в буфет не хочется.

Обойдя все приделы храма, насытившись каждой картиной, мы снова оказались у входных врат, на этот раз чтобы храм покинуть. Только теперь мы обратили внимание на компактный стенд с экраном. На нем мелькало что-то нецветное. Мы подошли поближе и склонились.

– Давай немножко на живого посмотрим, – попросил отец.

И мы стали смотреть.

Маленькая улыбка, маленькие усы, маленький белоснежный китель и такая же маленькая белая фуражка. Маленький рот что-то говорит беззвучно, а маленький палец тычет прямо в нас. Мол, ты и ты… Тут мое внимание привлекли голоса.

Перед входом топталась одетая в форменные оранжевые штаны и спецовку работница коммунальной службы. Смотрительница отказывалась ее пропускать – в верхней одежде не положено. Я прислушался – оранжевая смущалась. Страдая и мыча, она поясняла, что сдать спецовку в гардероб не может, под спе– цовкой на ней надето совсем неподходящее. Смотрительница покачала головой, на лице ее отразилось, что она вникла, но продолжала оставаться непреклонной.

И я не сдержался.

Я сказал ей, что нельзя не пускать рабочего человека в храм искусства в бесплатный день, да еще на выставку с богами рабочего класса.

– Не положено, – упиралась смотрительница и отвела глаза.

Оранжевая совсем поникла и тронулась прочь. Большая, утепленная, настоящий оранжевый грузовик с фестиваля молодежи и студентов. С каждым шагом она делалась недостижимее. Вроде вот они, метры, а не преодолеть.

И я шагнул за ней. И если первые шаги мои были кисельными и вязкими, как во сне, то следующие были тверды и быстры. Я догнал оранжевую и поволок обратно. Я отнюдь не мелкий, но рядом с ней смотрелся как буксирный кораблик, тянущий океанский лайнер.

Предъявив оранжевую смотрительнице, я сказал, что, может, ей, оранжевой, очень надо, может, она в первый раз в музее, а может, в последний. Оранжевая начала было бубнить и отплывать в сторону, но я ее вернул. Я сказал, что не пускать в храм искусства из-за спецовки нельзя, это противоречит кодексу работника храма искусства, это против того, чему учат они. И я показал на верховных богов, которые ласково улыбались и щурились из чертогов.

Служительница отвернулась и махнула рукой – мол, проходи.

И оранжевая неуверенно шагнула в сторону верховных богов, полубогов, воинов, жрецов, нимф и купидонов в алых шейных косынках.

Отец продолжал смотреть на экран, с которого все тыкал и тыкал маленький палец.

Ты и ты.

Я дал вам шанс себя проявить.

Спасти старуху в давке.

Провести страждущую в мой храм.

И вы этот шанс не упустили.

Нэ упустыли.

Тебе хорошо?

– Очень хорошо, – ответил я.

Ты счастлив?

– Счастлив, – подтвердил я. – Я очень счастлив, товарищ Сталин.

– Что? – спросил отец.

– Сам с собой разговариваю, – отмах– нулся я.

– В гробу я его так и не видел, – сказал отец, когда мы выходили из храма искусства под снег. – Утром следующего дня я понял, что нахожусь недалеко от нашего переулка. Тогда я сказал дружиннику, что живу рядом, и меня выпустили за ограждения.

Тирекс серебристый

Мы с женой решили усыновить маленького ребенка. Со своими не получается, поэтому – чужого. Долго зрели и поняли: готовы.

И пошли в школу приемных родителей.

Страна переживает усыновительный бум, процедура упрощена, за каждого платят пособие, малыши в дефиците.

Однако, оказавшись с приемным ребенком лицом к лицу, новые родители часто пасуют, начинают психовать и возвращают своих подопечных обратно в специализированные учреждения.

До недавнего времени возврат был настоль– ко массовым, что приняли решение устроить специальные школы для потенциальных мам и пап. После двух месяцев бесплатных занятий всем отучившимся выдается сертификат. Без сертификата ребенка не получить.

В школе снабжают практической информацией, учат не испытывать иллюзий – настоящих сирот среди обитателей домов ребенка мало, большинство изъяты у наркоманов, алкоголиков и прочих отщепенцев. Школа нужна для того, чтобы отговорить сомневающихся, а остальным придать уверенности.

Ходили мы в такую школу около года назад, и последнее занятие совпало с хэллоуином. Накануне вечером я увидел возле подъезда собаку. Молодая дворняга с густым серым мехом и стальным ошейником-цепочкой сидела у двери и лаяла на прохожих.

– Видел собачку у подъезда? – спросила жена.

– Видел, – ответил я.

Наутро я о четвероногой забыл и вспомнил только, когда мы вышли из дверей. Серая сидела в кирпичном углу на гранитной плите, дрожала от холода и уже не лаяла.

Бывают такие секунды, когда понимаешь: решается судьба. Времени всегда мало и вместе с тем всегда достаточно. И точно знаешь, какое решение верное. И оно, конечно, самое трудное.

Пока я думал, жена уже все поняла и смотрела на меня с каким-то даже уважением. Ее совсем не удивило, когда я взял собаку под мышку и понес домой.

Вечером я опоздал на последнее занятие в школу приемных родителей – выгуливал свою подопечную. Когда я вошел в класс, все засмеялись. Жена успела рассказать, и будущие усыновители подшучивали над моей шустростью: не успел закончить школу, а приемыша уже подыскал.

Ночью, когда мы кутили в гостях и мою голову украшали бутафорские рога, жена говорила всем, что я не такой, каким кажусь. Утром я подобрал собаку и теперь рассчитываю найти ее хозяина. Друзья спрашивали о породе и, узнав, что собака беспородная, громко смеялись.

Побежали дни, полные мороки. Введенный в заблуждение ошейником-цепочкой, я разместил множество объявлений. Найдена чудесная собака, умная, красивая, похожая на маленькую колли, лайку и хаски одновременно. Я вступил в переписку с приютами и сердобольными любителями животных. В перерывах вытирал пол, преимущественно в комнате отца, которую серая выбрала в качестве туалета.

Отец упрекал меня в безответственности, серая грызла обувь и слизывала с тротуара окурки, хозяин не находился, я был близок к отчаянию.

Тут-то мне и встретилась очень красивая женщина.

Ранним утром, когда среди пустых фонтанов и голых деревьев не было ни души. Когда серая тащила меня следом, причудливо петляя, очень красивая женщина подошла к нам и заговорила.

– Какая милая, – похвалила красавица серую. – А команды знаешь?

Она, точно боярыня Морозова, подняла два пальца и велела серой сидеть. Серая уставилась на двуперстие, но требуемого положения не приняла.

Красивая женщина улыбнулась той печальной улыбкой, какой улыбаются разочарованные скептики, и сделала вывод: собака бестолковая. Хоть и щенок. И еще неизвестно, каких размеров достигнет. Вероятно, гигантских. Изящными руками женщина обозначила предстоящие габариты собаки. И габариты эти были угрожающие. А бестолочь в доме, да еще беспородная, да еще таких вот размеров – красавица повторила жест – морока и самопорабощение. Выслушав мой рассказ о происхождении серой невежи, она сообщила, что и сама однажды взяла собачку с улицы, но та воспитанию не поддалась и была спроважена. Нет, не обратно на улицу, а в приют.

– Только ты сим-карту отдельную заведи, когда в приют повезешь, – инструктировала красавица, перейдя на интимное «ты». – С постоянного номера не звони, а то они замучают. Скажут, собачка скучает, собачке плохо, нужны лекарства, корм, деньги. Заплатить, конечно, придется. Чтобы взяли. Беспородные никому не нужны. Неприятно, когда не знаешь, кто родители. А вообще, между нами, лучше всего усыпить. Честно и милосердно.

У красавицы, кстати, и номер специалиста сохранился. Она извлекла из мегабайтовых недр своего смартфона десять цифр и продиктовала мне. Дважды. И проверила, правильно ли я записал. И я записал правильно.

Я не запомнил, как вернулся домой. Все мои мысли были посвящены словам и аргументам красавицы. Я обдумывал услышанное и нашел в нем резон. В моем воображении проносились жуткие образы: собака росла и росла безостановочно, полностью заняла собой холл, так, что за стеклянными дверями комнат виден один только ее серый мех. Собака заняла всю нашу небольшую квартиру. Моя жизнь подчинилась уборке, корму и выгулам, перестала принадлежать мне, превратилась в кромешный ад, и повсюду была одна сплошная собака.

Я подумал, что надо уметь принимать трудные решения, и рассказал обо всем жене, не упомянув, правда, о красоте моей советчицы.

– Ты взял собаку, ты ее и усыпляй, – сказала жена.

Я решил позвонить доктору на следующий день.

Перед сном я опять повел серую на бульвар. Она, как обычно, заглатывала окурки и сухие листья, взрослые выгуливали малолетних, утренняя красавица не показывалась.

Я отпустил серую с поводка, и она подбежала к стайке местных породистых завсегдатаев. Таксы отвернулись, лабрадор лениво замахал жирным хвостом, а шикарная, похожая на топ-модель лайка ударила мою лапой и оскалила пасть.

И серая бросилась прочь, ко мне, и спряталась за мной.

В лифте я удалил из телефона утренние десять цифр.

Так серая у нас и осталась. Она оказалась не так уж глупа, по крайней мере прекратила жрать окурки и использовать отцовскую комнату в качестве сортира. Жена дала ей имя – Грея, а мой отец, переставший попадать ногой в лужу или еще во что-то более гадкое, очень ее полюбил, но называет Греем и говорит про нее «он». Кстати, она так и не выросла, габариты прежние, только слегка округлилась.

Ребенка мы пока не нашли. Ездим по учреждениям, встаем на очереди, дети пользуются спросом. Грею мы недавно постригли, и она приобрела на редкость благородный вид. На бульваре все спрашивают: что за порода? Решили отвечать – тирекс серебристый. Красивую утреннюю советчицу я больше не встречал. Впрочем, лица ее я совершенно не помню, увижу – не узнаю, может, и не было ее вовсе.

Content

Александр Снегирёв
Я намерен хорошо провести этот вечер

Выборы

В Баку

Авиэль

Первое сентября на старой даче

Иди в ничью комнату

Туфельки Сесилии

Нефертити

Попасть на Новодевичье кладбище

Аллергия на мандарины

Зайчик, который живет под снегом

Как мы сбили Ивана Пургина

Гонки на кладбище

Королева Шантеклера

Д.Р

Вечер в Париже

Друзья детства

Саша, Даша и Петя

Вопросы телезрителей

Красные подошвы

Я намерен хорошо провести этот вечер

За тебя, Господи

Новый иконостас

И вообще всё

Очередь

Тирекс серебристый