Ариадна Борисова

Весь апрель никому не верь

© Борисова А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

1

Матюша не знал ни голоса мамы, ни запаха, ни прикосновений, знал только вариации ее улыбок с ямочкой на щеке. Одна улыбка, вроде хрупкой бабочки под стеклом, застыла в темной настенной рамке, остальные живо и безудержно трепетали в зеркалах, витринах, лужах, если Матюша в них смотрелся.

В поисках похожей улыбки он когда-то давно, целый год назад, вглядывался в лицо каждой папиной гостьи и с простодушной надеждой спрашивал: «Ты мама?» Теперь стыд пробирал Матюшу за себя тогдашнего, четырехлетнего, пристающего к женщинам с требованием поиграть с ним в войнушку. Они как будто не без увлечения включались в боевые действия солдатиков, но потом оказывалось, что на самом деле их интересует папа, а вовсе не чин мамы-генерала. Смущенно посмеиваясь, папа пояснял: «Нет, сынок, тетя Настя – не мама», или: «Это тетя Альбина, сынок». «Тетя Галя», «тетя Лара»… Вот тетю Оксану Матюше в голову бы не пришло назвать мамой. Надломом летучих бровей, блеском грифельных глаз она напоминала злую колдунью с картинки из сказочной книги. Оседая в квартире на три-четыре дня, тетя Оксана снова исчезала загадочно и надолго. Она летала в небе – правда, не на метле, а на лайнере, откуда приносила крохотные сырки и масло в фольговых обертках. Однажды папа с Матюшей отправились к ней в аэропорт за фотоаппаратом, заказанным в подарок дяде Косте. Синий форменный костюм очень шел тете Оксане, она выглядела в нем отрешенной и строгой, словно позаимствовала у неба частицу его высоты. Единственный раз эта женщина показалась Матюше прекрасной. Там, напротив очередей у регистрационных стоек, он гордился знакомством с нею.

«Мишка! «Зеркалка» – супер!» – в восторге кричал дядя Костя. Он без зазрения совести называл папу Мишкой на правах старшего брата, хотя был старше всего на двенадцать минут. От счастья дядя Костя забыл спросить, где папа умудрился достать дефицитнейший фотоаппарат, а тот и не сказал, – брат еле терпел тетю Оксану. Впрочем, он и к другим папиным подругам относился без всякой симпатии. Все свободное время за редким исключением братья Снегиревы, или попросту Снегири, проводили вместе. С недавних пор дядя Костя поселился рядом: повезло обменять «однушку» в центре на двухкомнатную квартиру в соседнем доме.

Визит новой тети (Насти, Альбины, Гали, Лары и так далее) Матюша угадывал по тому, как оживленно принимался папа суетиться от холодильника к плите. Безошибочная примета: если в кухне начинал витать вкусный творческий дух, приправленный ароматами специй, значит, жди к ужину гостью, а ночевать Матюше придется у дяди Кости.

Тети оставляли в комнатах цветочный запах и промытую до нереального сияния посуду в сушилке. По мере охлаждения духовки и папы преходящие Дульсинеи с недооцененной кротостью отдалялись в забвенье, и к Снегирям с бидончиками разливного пива забредали приятели. Дымные мужские сборища иногда заканчивались стычками из-за политики и футбола, после чего на некоторое время дома восстанавливалось блаженное затишье. Возобновлялись теннис, вечерние променады, и вдруг как фатум, как львица на мирном пастбище, возникала в прихожей тетя Оксана.

Дядя Костя приветствовал ее появление стоном почти чистосердечного ужаса, папа улыбался с вымученным радушием – это видел даже Матюша, человек неполных пяти лет. Холод встречи нисколько не шокировал тетю Оксану. Она кидалась папе на шею, будто только что с безумством храбрых вырвалась из неведомых пут.

Повзрослев, Матвей понял, что отставке нелюбимой женщины препятствовал парадоксальный характер отца, замешанный на взаимоисключаемых достоинствах и недостатках. Пылкая ее привязанность умиляла отцовское самолюбие, а боязнь непредсказуемого реванша сильно усмиряла попытки разрыва.

Незваной гостьей явилась тетя Оксана и в день рождения Матюши. Таксист помог ей поднять на пятый этаж огромную целлофановую коробку с тортом – горой крема в россыпи засахаренной клубники. Снегири приготовили салаты, канапе на шпажках и тефтели с картофельным пюре, Матюша позвал друзей Робика и Эльку. В большом дворе, объединившем несколько «хрущевских» домов, все соседи знали неразлучную троицу, выросшую под крышей песочницы у них на глазах.

Дядя Костя воткнул в середину кремовой горы пять красных свечей и чиркнул по ним зажигалкой.

– Зачем на торте свечки?

– Они означают твои ушедшие годы.

О том, что время ходит, Матюша узнал в день рождения Эльки. Тонко пульсируя, время шло на ее левой руке в настоящих дамских часиках, подаренных Снегирями. Элька уже научилась отсчитывать шаги минут.

– Загадывай желание, – шепнула она.

– Велик, – подсказал Робик, и Матюша послушно пожелал двухколесный велосипед. Дядя Костя запел: «С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя!» Все подхватили и пели до тех пор, пока виновник торжества неторопливо задувал огоньки прошлых лет. Он мешкал нарочно, стараясь вызвать воспоминания за гранью предыдущего года, но куцая еще память высвечивала какие-то пустяковые фрагменты… Есть! Матюша выловил в мыслях кое-что интересное. Минувшей зимой один умный мальчик из старшей группы сказал по секрету, будто его бабушка переехала в небесный город. Этот город находится высоко над облаками, куда не долетают самолеты, там живут люди, покинувшие землю, и всамделишный волшебник, чье имя…

Имя человека за облаками Матюша не успел вспомнить – последняя свеча погасла. Велосипедное желание утвердилось. Он оглянулся как раз в тот момент, когда тетя Оксана целовала папу, и горько пожалел об упущенном шансе. Мог же загадать, чтобы она улетела насовсем!

Бисквит под волнами крема оказался приторным и сырым, как пропитанная сиропом сайка. Проглотив кусочек, Матюша отложил вилку в предвкушении арбуза – папа мыл его под краном в кухне. Тетя Оксана, огорченная неудачным подарком, подцепила ногтями пышную клубничину и воскликнула нарочито радостным голосом:

– М-м-м, вкусно! Правда, детки?

Они деликатно кивнули – нехорошо расстраивать гостью. Кончик ее юркого языка по-кошачьи быстро слизнул с ягоды сахар. Сладкие искры сверкнули на розовых губах, надкушенная клубника пустила сок по ногтю, блестящему, точно леденец. Красочные детали этого действа привлекли внимание Матюши, а тетя Оксана вдруг притиснула его к себе и шепнула: «Ах, малыш!» В щеку, где пряталась мамина ямочка, с салатным придыханием шлепнулся влажный поцелуй.

Матюша отшатнулся и, взмахнув руками, запутался в завесе темных густых волос. Тетя Оксана энергично затрясла головой, засмеялась, заохала, на помощь ей кинулся папа. Вдвоем они кое-как вызволили нечаянного пленника.

– Что ж ты такой дикий, малыш?

– Матюша не дикий, просто мальчики не любят целоваться, – заступилась Элька.

Он нашел в себе силы пробормотать: «Извините» и побежал в ванную. Там, намылив папину вехотку, до скрипа растер ею лицо. В темноте под зажмуренными веками снова и снова приближалось к ямочке на щеке липучее розовое кольцо, как щупальце кальмара в телефильме о морских животных. Матюшу чуть не вырвало от гадливости. Он испугался, что папа женится на тете Оксане, и придется называть ее мамой, а она, получив власть над ними, будет целовать их, когда захочет.

В комнате посвежело от благоухания расколотых огурцов и снега – так пахло от арбуза. Матюша взглянул на алые полумесяцы в тарелке, и – о, гибкие переливы детского настроения! – праздник тотчас вернулся к нему. Пусть незваная и нежеланная, тетя Оксана улыбалась так сердечно, так по-доброму, спеша подать в знак примирения самый большой и лакомый кусок! Матюша торжественно принял подношение двумя руками, как красный командир принял бы саблю, и по уши погрузился в прохладную спелость уходящего лета.

Мокрый до пояска шорт, он поднял осоловелое лицо, только исчерпав упоительный источник до бело-зеленого дна, и увидел перед собой сказочное деревце в керамическом ведерке. Мало того, что звенящий саженец щедро цвел серебристыми и медными монетками, на его верхней ветке вызрел совсем уж фантастический плод – командирские часы!

Секрет волшебства был прост: необыкновенные «листья» распустились благодаря изоленте, ножницам и терпению Снегирей, но сначала Матюша, как Буратино, поверил в существование денежных деревьев. Первым делом, конечно, снял часы – лучшие на свете! Часы с синим мерцающим циферблатом и фосфористыми цифрами вдоль забранного блестящим железом круга. Велосипед подождет!..

Дядя Костя переодел племянника в чистую футболку и застегнул на его запястье черный кожаный ремешок с дополнительно проверченной дырочкой. Не один Матюша догадался, какой подарок затейники вручат Робику через неделю: Элька помахала рукой с часиками и заговорщицки подмигнула. Ловко распределились на весь август дни рождения друзей: в начале месяца у Эльки, в конце у Робика, а у Матюши между ними.

Сплошным удовольствием было собирать с деревца мелочь! Стараясь, конечно, не поранить хрупкие веточки. Под предводительством дяди Кости дети побежали тратить капитал в парк. Заречный район замыкал город, «хрущевки» стояли на отшибе в полуобъятии черемуховой рощи; парк зеленел с другой стороны перед шустрой речкой, увенчанной автомобильным мостом – как вьюн-непоседа солидной шляпой.

Друзья испытали стойкость своих вестибулярных аппаратов на множестве аттракционов и сфотографировались на память с Чебурашкой, немного печальным без крокодила Гены. Крокодил стоял у пивного ларька, задрав одной рукой зубастую голову в черном лаковом котелке. Поперек волнистой шеи под галстуком-бабочкой зияла жутковатая щель, из нее высовывались чьи-то сложенные трубочкой губы и сдували пену со стеклянной кружки. Дядя Костя тоже выпил пива. Дети атаковали автомат с газированной водой, выдававший ее с малиновым сиропом за три копейки и за одну без сиропа. За все расплачивались «буратинскими» денежками. Сами! По словам Робика «пъёвели вьемя здойовски» (он не выговаривал букву «р»). Короткая толстая стрелка в часах Матюши шла, шла, шла и дошла до цифры шесть с половиной, когда веселая компания вернулась из парка.

После ужина дядя Костя удалился к себе. Матюша с содроганием ждал прощальных поцелуев тети Оксаны, но она никуда не делась. Потягивая через соломинку прозрачное вино, она бесконечно болтала о чем-то с папой и хохотала. Матюшу страшно раздражал ее прыгучий смех – словно кто-то, стоя на макушке горы, швырял вниз горсти камешков. Они раскатывались глухо, с прерывистым шорохом без всякого звона.

Тетя Оксана вообще много смеялась и любила кого-нибудь поддразнить, особенно Робика. Всякий раз спрашивала, будто забыла: «Мальчик, тебя как зовут?» – «Ёбик», – тихо отвечал Робик, зная, что она потешается над его произношением. «Не расслышала, – притворялась тугоухой тетя Оксана, – повтори, пожалуйста». – «Ёбик! Ёбик!» – кричал Робик со слезами. Матюша тоже готов был закричать, чтобы не слышать, как она хохочет.

Вот и сейчас тетя Оксана швыряла и швыряла свои камешки, швыряла и швыр… Он зажал ладонями уши – камешки зависли в воздухе, открыл – и:

– Пора спать, сынок.

– Спокойной ночи, папа.

– Я тут не один.

– Спокойной ночи, тетя Оксана, – пробормотал Матюша, глядя в окно, и вдруг вспомнил имя волшебника за облаками: Христос. Мальчик из старшей группы уверял, что Христос исполняет желания, если хорошенько попросить. Только нужен его портрет, сквозь который в небе открывается окошко.

В детской Матюшу ждали подарки Робика и Эльки – железный пистолет, на вид взаправдашний, и книга. Жаль, что папа не почитает перед сном, зато можно поговорить вслух с мамой.

Рассказывая ей о денежном дереве, часах и парковых играх, Матюша привычно рассматривал изученное до мелочей лицо в рамке. Он догадался, что мама живет в небесном городе, где волшебник сидит у окна. Туда не долетает самолет с тетей Оксаной, но доносятся слова с земли. Портрет мамы, вероятно, тоже отворяет створки облаков, ведь она слушает Матюшу и видит. Он развернул перед ней страницы подаренной книги. На картинке какой-то геройский мальчик боролся в море с акулой. Другой с улыбкой вылетел из пасти крокодила. За подвиги победителей наградили мороженым… Следующую картинку мама разглядывала одна – сын уснул.

…Держа в руках душистый ломоть остуженного солнца, освещая им путь, Матюша пробирался в руинах торта, как муравей в разрубленном мухоморе. Бисквитный лабиринт открывал впереди все новые и новые закоулки, сахарные клубничины скатывались с пены крема Матюше на голову и на изрытую чьими-то ногами тропу. Стены сочились сиропной влагой. Выхода не было.

Внезапно прямо из стены выдралась перепончатая зеленая лапа. Не успел Матюша вскрикнуть, как крокодилья лапа выхватила из рук его солнце и втянула в пористую мякоть. Стало темно. Матюша проснулся и увяз в такой же липучей темноте. Он заставил себя встать, выбежал во мрак коридора и помчался в папину спальню, из-под двери которой брезжила полоска света. Распахнув дверь, вначале испытал миг облегчения, приветствуя безмятежное сияние бра…

На отцовской тахте странно горбился живот тети Оксаны. Натянув до подбородка одеяло, она таращилась на Матюшу испуганно и смешливо. Подозрение, что сон продолжается, утвердили в нем ее торчащие из-под одеяла ноги, неестественно вывернутые пятками вверх.

– А где папа?

– Не знаю, – просипела тетя Оксана, пуча глаза. Растрепанные волосы клубились у нее надо лбом черной тучей. Колдунья! По рукам Матюши пробежала рябь холодных мурашек, кожа на голове съежилась. Он изо всех сил цеплялся за ускользающую реальность.

– Может, папа в туалете?..

Вместо ответа тетя Оксана надула щеки и как выстрелила – оглушительно захохотала, а холм ее живота заколыхался. Споткнувшись на пороге, Матюша выпал вполоборота в коридор, ссадил коленку и, не помня себя от страха, полетел прочь. Безумный хохот разрастался, двоился, бился о стены квартиры россыпью камешков… Нет, не камешков, – валунов, скальных глыб! Их раскаты колоколом отдавались в готовом взорваться мозгу. Захлопнув дверь детской, Матюша заткнул пальцами уши и ничком повалился на кровать.

Когда кто-то бесшумно зажег настольную лампу, он уже скорчился под одеялом в жарком поту, слезах и соплях.

– Матвей, – спокойно сказал пришелец папиным голосом, – ты не спишь? Ты что… плачешь?

Матюша встрепенулся.

– Папа? Папа! Тетя Оксана тебя не съела?!

– Да я это, я, дурашка, – папа прижал его к теплой груди. – Ну, хватит плакать, не бойся, я с тобой. Разве тетя Оксана – людоедка?

Обняв папу за шею, судорожно вздыхая всем телом, Матюша шепнул ему в ухо:

– У нее шевелился большой живот… Я думал, она тебя проглотила!

– Это был сон, сердце мое. Всего лишь дурной сон.

– А коленка?

– Что – коленка?

– Я упал, когда выбежал из твоей спальни…

Папа ощупал колено – здесь не болит? Подул на ссадину:

– Ничего, до свадьбы заживет.

– До какой свадьбы? Ты хочешь жениться на тете Оксане?!

– Не хочу, – успокоил папа и, покачивая Матюшу, как маленького, тихо запел: – Ты, да я, да мы с тобой в деревянном башмаке…

– Значит, тетя Оксана проглотила не тебя, а торт?

– Торт на столе.

– Он стал как лабиринт… Я в нем заблудился… Там живет крокодил, он украл мое солнце… Помнишь, в книжке крокодил украл у зверей солнце?

– Такой большой, а веришь в сказки для малышей. Ну-ка пойдем, храбрый Матиуш! (Матюша считался Матиушем Вторым, Первым был покойный дед, полный его тезка.)

Они отправились в кухню. Недоеденный торт, прикрытый прозрачной крышкой, стоял на столе. На развалинах белого крема розовели клубничные пятна и кляксы растекшегося парафина. Ни лабиринта с закоулками, ни сочащихся сиропом стен.

– Ты видишь крокодила?

– Нет.

– Говорил же тебе: это сон.

С папой Матюша и впрямь чувствовал себя храбрым. Папа взбил подушку, уложил его на бок.

– Ты сейчас уйдешь?

– Завтра нам с тетей Оксаной на работу, а тебе в садик. И я хочу спать.

– Скажи честно, ты был тогда в туалете?

– Когда?

– Ну… во сне. Тебя не было в спальне.

– Возможно. Возможно, я был в туалете. Во сне всякое случается.

– Папа, скажи: «Вот те крест».

– Зачем?

– Один мальчик в саду говорит: «Вот те крест», если не врет.

Папа засмеялся.

– Детсадовцы считают крестное знамение подтверждением высшей искренности? Спи, сердце мое.

– Ты тоже мое сердце.

– Да, мы сердца друг друга, – улыбнулся папа.

– И еще дяди Кости.

– И дяди Кости, – откликнулся папа эхом.

Лампу он оставил зажженной. Едва за ним закрылась дверь, Матюша сел в кровати и сосредоточенно уставился на портрет мамы. Ее взгляд был непроницаем. Волшебник… волшебник Христос… Если ты – настоящий, посмотри в мамино окно. Мой день рождения кончится, когда наступит утро, я же не опоздал загадать желание? Я расскажу правду о себе – вот те крест.

На хронику маленькой жизни ушло время двух с половиной оборотов секундной стрелки в командирских часах. Достаточно. Главные слова дались с трудом, но ведь из-за них и затевался разговор… Я хочу, чтобы тетя Оксана улетела в другую страну на глобусе и больше не мучила нас.

Матюша очень надеялся, что Христос не счел желание жалобой, а его – ябедой.

2

Крепкие крупные носы и подбородки вылепило братьям, судя по фотографиям деда, фамильное наследство. «Снегиревский флюгер», – небольно щелкал дядя Костя племянника по носишке, предвидя в нем семейный образец. На этом сходство, по мнению Матюши, завершалось, и он удивлялся людям, путающим близнецов. Папа превосходил брата в весе и силе, зато дядя Костя чаще побеждал в их любимом настольном теннисе, потому что двигался сноровистее. У них было разное выражение глаз: когда папа пребывал в благодушном настроении, его глаза подергивались мечтательной поволокой; дядины всегда смотрели с насмешливой прямотой. Папа работал в проектно-строительном институте, дядя Костя состоял фотографом в штате городской газеты. Ряды представительниц прекрасного пола, еще незнакомые с противоречивым характером папы, считали его красавцем, чем он гордился без напускного смущения. Дядя Костя, не столь ими востребованный и, следовательно, меньше терроризируемый, находил свое умеренное положение благом и подарком судьбы. Папа с ликованием встречал любые резкие перемены погоды, дядя Костя грустил без солнца… Матюше они совсем не казались «двумя каплями воды», как о них говорили. Он с удовольствием дегустировал папины кулинарные шедевры и уважал ремонтное увлечение дяди. Местные жители вызывали дядю Костю, если у кого-то возникали проблемы с сантехникой или электричеством, – обожаемый соседками Константин Матвеевич устранял неполадки не хуже специалистов и делал работу за «спасибо». Правда, в начале девяностых стало понятно, что «спасибом» не отделаешься. В стране началось бурное строительство капиталистического рынка с человечьим лицом, и эта неистребимо совестливая советская физиономия в лице благодарных соседей принялась застенчиво настаивать на вознаграждении дяди-Костиного труда. Из-за дефицита налички оплата производилась бартером: продовольствием и книгами – вторым хлебом насущным.

Читали тогда все, жадно и много. По крайней мере, мужское окружение Матюши. Дядя Костя выписывал журналы «Новый мир», «Знамя», «Юность», первенство обладания свежим номером разыгрывалось в шахматы. Еще братья любили петь за праздничным столом. У папы был бархатистый, ласкающий слух баритон, но Матюшу в восторг приводил голос дяди – с глубокими, как гул из бочки, низами. В подражание ему Матюша старался петь в том же тембре и, по мнению друзей, вполне сносно выводил волнистым басом: «…и черемух серебряный иней уберет жемчугами роса-а-а-а…» А если Снегири глохли и цепенели на диване, устремив безумные глаза в экран, как на последний в жизни ускользающий берег, дело ясное – прямой эфир с футбольного матча! Слегка скучая, Матюша валялся рядом, и папа машинально поглаживал ему спинку шероховатыми пальцами. Зевать, впрочем, было опасно: вопя «го-о-ол!», забывчивый папа мог больно хлестнуть по плечу. В такие моменты дядя Костя гневно вскрикивал: «Ключицу ребенку сломаешь, осел Насреддина!» Животные воображаемого зоопарка заменяли братьям остальные ругательства. Кроме упомянутого осла, в этом резервате обитали глупый пингвин, лошадь Пржевальского, огородно-фауновый гибрид «хрен моржовый», некоторые виды обезьян и кое-какая деревенская скотинка.

Взбудораженный победой «своей» команды, папа стягивал Матюшу с дивана и подставлял ребячьим кулачкам твердый, не мягче боксерской груши, живот. Матюша колотил по нему, а папа не уворачивался, только напрягал пресс, и мышцы красиво переливались под смуглой кожей. «Бей, не жалей, Матиуш! – подначивал он. – Ух, хорошо!» Довольные друг другом, отец с сыном, хохоча, наваливались на дядю Костю. Тот принимал игру со снисходительной ленцой, но поневоле включался в борьбу, и братья, роняя вещи, катались по полу, как жизнерадостные медведи. Матюша отважно нападал на обоих, награждал тумаками кого попало под сдавленные от смеха вопли: «Не по морде, гамадрил! Не по морде!»

…Он был их общим ребенком, их тщеславием и тревогой, средоточием жизни сверх работы и хобби, сверх родни, женщин и всего прочего. Они любили его как никого на свете. Матюша это знал.

С родным кланом Снегири не очень-то контактировали. Поскребыши, они родились вследствие ошибки, когда их маме, Мариам-апе, Матюшиной бабушке, исполнилось сорок семь. Она думала, что перешла в стадию пожилых женщин, пока в ней не засучили ножками близнецы. Взрослые дети рассеялись по городам и весям, мальчишки редко видели старших и не были к ним привязаны, подрастая в доме, где родители доживали свой век. Тем не менее, получив приглашение на свадьбу или юбилей кого-нибудь из Снегиревых-Ильясовых, братья просиживали за пивом и воспоминаниями до полуночи. На свадьбы ездили по очереди, на юбилеи брали Матюшу. Исполняли родственный долг, попутно знакомя с многочисленной второй, третьей и так далее водой на киселе. Семья все-таки. В случае чего сын не одинок.

Ни курортным, ни туристическим не был Матюшин город, когда-то выбранный Снегирями для жительства, и родственники у них не гостили. Позванивали по междугородке, отправляли фотографии в редких письмах. Детская память не в силах была вместить, кто есть кто, кто кому кем приходится, поэтому дядя Костя решил завести большой семейный фотоальбом. Искать подходящий отправились вместе за реку, где на набережной удобно расположились нужные магазины, кинотеатр и детский сад. На следующей улице возвышался главный поставщик садика – родильный дом.

Матюша кое-что знал о роддоме. Там работала акушеркой Элькина мама тетя Раиса. Элька сказала, что акушерами зовут врачей, помогающих женщинам выдавливать детей через разрыв в животе на специальных гинекологических креслах. Мальчики не поверили про разрыв. Тогда Элька притащила толстую медицинскую книгу с непонятными рисунками. Кроме пузатых женщин и свернутых калачиком младенцев, художник изобразил в ней много всяких штуковин. «Вот кресло, – показала Элька на кушетку с приступкой и странными боковыми приспособлениями вроде вздыбленных стремян. – К этим держалкам привязывают ноги тетенек, чтобы не дрыгались, ведь живот больно рвется».

Дядя Костя купил роскошный альбом, обитый желтым плюшем, клей и кисточки. Матюша извлек из собранной кучи снимков цветную фотографию тетеньки с потомственным носом. В приличном возрасте и неприличном бикини, с сумасшедшей улыбкой на загорелом лице, она красовалась на фоне бескрайнего пляжного лежбища.

Весело хмыкнув, дядя Костя прочел подпись:

– С приветом из Сочи!

– Это моя двоюродная бабушка? – спросил Матюша наугад (две сестры деда до сих пор были живы).

– Нет, Матиуш, твоя двоюродная сестра Нина. Королева любопытства! Все про всех Снегиревых может рассказать.

– И про меня?!

– Даже то, чего ты сам о себе не знаешь, – подтвердил дядя Костя. – Зато никто лучше Нины не разбирается в нашем генеалогическом древе.

Матюше представилось фееричное исполинское дерево. Вместо веток на нем в разные стороны торчали гинекологические кресла, на которых лежали привязанные к стременам снегиревские-ильясовские тетки и выдавливали из себя бессчетных родственников.

– А вот ее муж Семен Петрович с сыном Лешкой, – продолжал дядя Костя, намазывая клеем уголки фотографии. – Когда тебе было полтора года, мы ездили отмечать тридцатилетие Семена Петровича и, пока пили чай в кухне, вы с Лешкой умудрились разрисовать стены содержимым горшка. Ты аккуратно доставал «краску» линейкой, а Лешка малевал руками. Недаром отец ассенизатором работает.

Через час Матюша испытал горячее чувство солидарности с престарелой сестрой Ниной. Он мог бы назвать себя королем любопытства! Истории «гинекологического» дерева оказались чрезвычайно занятными. На другой день мальчик пересказал их друзьям, благоразумно пропустив ремарку дяди Кости о настенной «живописи».

– Ассенизатором называется шофер на машине с бочкой. Она собирает какушку со всего города и превращает ее в большую зарплату.

Разглядывая фотографию Семена Петровича, Робик с сомнением сдвинул белесые бровки:

– Что-то, мне кажется, это вьяньё.

– Раз он не фокусник, значит, точно вранье, – заявила Элька.

Матюша вздохнул, не умея растолковать метафору. Никто из них еще не владел эзоповым языком.

– А вот дядя Рома у пианино. Бабушка Мариам купила ему пианино, когда был голод, и все ее ругали, но дядя Рома вырос музыкантом, и бабушку перестали ругать.

– У них что, совсем не было кушать? – удивился Робик. – Хлеба тоже?

– Ну, хлеб-то, может, был… Вот пирожных точно не было.

– Ой, какая красивая! – восхитилась Элька.

– Тетя Айгуль Ильясова. Она выиграла в конкурсе «А ну-ка, девушки!». Лучше всех показала купальный костюм.

– Почему у этого дяденьки нос кривой?

– Он тренер. Борец по спорту.

Матюша был полон сочувствия к тренеру дяде Борису. «Семейный» нос сплющила ему борьба, бедные уши размазались по бокам головы, как переваренные пельмени, из которых выпало мясо.

– О-о, жиртрест!

– Это тетя Лида, жена дяди Бориса. Весит больше ста кило, все стулья дома сломала.

– На чем же они сидят?

– Наверно, на полу.

– Лучше бы она села на диету. Надо есть четые яза в день и знать меу, а ужин отдать вьягу, чтобы побыстьей с ним помииться.

Матюша с Элькой уставились на Робика, распахнув глаза и рты. Не замечая уважения друзей, он с завистью смотрел в альбом. Робик не отказался бы и от «жиртрестов», у него с мамой, тетей Гертрудой, никакой родни не было. И папы не было. Во всяком случае, дома.

Матюша никогда не говорил с друзьями о маме, а Робик все уши прожужжал о своем отсутствующем родителе. Доктор Ватсон – такую кличку, взятую из телесериала о знаменитом сыщике, дало своему агенту спасательное управление мира. Настоящее имя этого таинственного человека было глубоко засекречено, и сын носил фамилию матери – Дюббен. Командир управления посылал неутомимого спасателя в горячие точки земли, где разворачивались военные действия или происходили катастрофы. Там доктор Ватсон лечил раненых и мстил обидчикам угнетенных.

Тактичные друзья не спрашивали Робика, почему папа не приезжает его проведать. Очевидно, Ватсон погиб в какой-нибудь катастрофе, а командир боялся известить тетю Гертруду о гибели героя, ведь она стала бы плакать. Так полагал Матюша, но Элька сомневалась, что командир молчит о судьбе Робикиного отца, потому что не выносит женских слез. Вот рядом с Элькиным папой постоянно лились эти самые слезы, и что? Он же выдерживал. Семья Рабиных состояла из мамы, бабушки, трех дочерей и всего одного папы. Элька с Тамаркой порой устраивали рев – никому мало не казалось, а самой плаксивой была Майка, выдавленная из живота тети Раисы полтора года назад.

Рабины вшестером жили в однокомнатной квартире. Родители спали на диване, Майя – в решетчатой колыбели, старшие сестры на двухъярусной кровати, похожей на койки в кубрике. (Матюша почти до третьего класса думал, что кровать «двухъяростная».) Бабушка папы Эльки приходилась ей прабабушкой и обитала в углу кухни на раскладном кресле. Старушка плохо слышала, мелко трясла лицом, слабо обтянутым кожей цвета и вида абрикосовой косточки, и все забывала, даже снующих в двух шагах домочадцев. Сердито глядя на Эльку, шамкала:

– Деточка, иди домой. Скоро ужин, тебя дома ждут.

– Бабушка, это же я, твоя внучка, – обижалась Элька и смотрела на часы. – Никакой не ужин, всего четыре часа дня!

– Ясно, ты – внучка, – дрожала головой бабушка. – А они кто?

– Матюша и Робик, мои друзья!

– Ясно, друзья. Мама где?

– На работе, у нее смена сегодня.

– Не лги, деточка, – бабушка вытягивала шею и, отсутствующе глядя в стену, говорила напряженным голосом: – Моя мама умерла, я помню. Был дождь, и она умерла…

Дети убегали к Робику этажом выше. Никто из них не задавался вопросом квартирного неравенства. Они радостно перебирались из теснейшей комнаты Рабиных в терпимую тесноту Дюббенов, затем в трехкомнатные просторы Снегиревых на самом верхнем этаже и снова скатывались вниз. Мир казался огромным, в нем было много места, солнца, смеха…

Из дверной щели напротив квартиры Робика высовывалась грустно-гневная физиономия, увенчанная валиками крупных бигуди, и кричала, перекрывая игрушечный лай карманной собачки: «Топают, топают, чтоб вас разорвало!» На друзей нацеливались три свирепых глаза и один меланхоличный. Два неистовых блестящих буркала принадлежали ушастому коричневому созданию породы чихуахуа по кличке Эсмеральда; с глазами хозяйки дело обстояло сложнее. Бороздящий щеку рубец тянул веко правого глаза вниз и придавал лицу старухи асимметрию трагикомической маски.

За вредность характера соседи прозвали Киру Акимовну Кикиморовной. Вызнать историю возникновения ее безобразного шрама друзьям не составило труда из разговоров взрослых. Драма произошла банальная, бытовая. В праздники муж Киры Акимовны надирался как цуцик, она нещадно его лупила, затем протрезвевший муж нещадно лупил ее. Домашние перипетии не мешали руководительнице жилищной конторы, кем она была, проводить кипучую деятельность на ниве коммунального хозяйства. Вздорную начальницу никак не могли выдворить на заслуженную пенсию. Она сама покинула хлебное место по причине скоропостижной смерти супруга и травмы, полученной в жестоком бою. Муж пропорол Кикиморовне щеку шпилькой ее туфли и той же ночью скончался от сердечного удара.

Вдова намеревалась жить долго. Завела для души животное, летом уезжала к дочери в какой-то морской город дышать полезным воздухом, а квартиру сдавала внаем. Остальное время шпионила за соседями и придиралась ко всем по пустякам. Детей Кикиморовна ненавидела. Нрав мексиканской собачонки не уступал в стервозности хозяйскому. Элька уверяла, что старуха не науськивает Эсмеральду только из-за ее малого роста. Будь чихуахуа повнушительнее, врачи замучились бы ставить детям района уколы от бешенства.

Лежа на индийском ковре – предмете особой гордости тети Гертруды, – друзья принялись изучать тонкий альбом семьи Дюббен. Ее «гинекологический» кустик состоял из двух живых и нескольких мертвых ветвей. Робик ткнул пальцем в фотографию с групповым портретом:

– Папа сбоку во втойом яду.

Ничем не примечательный дяденька, слегка полноватый, светловолосый, как сын, не производил впечатления героя. Мужчины на снимке были одеты в костюмы и белые рубашки, ни пистолетов, ни кортиков на поясах. Матюша старался не показать разочарования, Элька тоже. Почувствовав их скепсис, Робик пояснил, что в обычной жизни мировые спасатели носят будничную одежду. Это же не кино, где все понарошку…

Он вдруг расплакался. Из сумбурных, смешанных с рыданиями слов Матюша еле понял, что Робик не все рассказал об отце. Утаил главное. Ватсон взаправду погиб, как друзья и предполагали, но не в катастрофе, а дома, от руки предателя. Тот приехал издалека, якобы по секретному заданию, и притворился другом. Ждали тетю Гертруду с работы, отец жарил картошку со шкварками. Даже не успел вытащить из кобуры оружие.

– А я был маленький и не помню! – голосил Робик.

Матюша потрясенно переглянулся с Элькой. Их ошеломила неуловимая связь авантюры с обыденностью: спасатели, оружие и картошка со шкварками!

– Откуда ты знаешь, если не помнишь?

– Мама сказала… и запах, когда она кайтошку жайит… Я же кайтошку люблю… и шквайки…

Бесхитростное упоминание о любимом блюде убедило в реальности разыгравшейся здесь трагедии лучше клятв и доказательств.

Эльке все на свете хотелось уравновесить. Она предложила, чтобы папа Матюши женился на тете Гертруде.

– Тогда у вас были бы мама и папа, – радовалась Элька возможности соединить недостающие звенья, – вы стали бы братьями!

Робик бросил дикий взгляд на Матюшу, Матюша – на него. Заманчивая, конечно, перспектива обрести брата, но тетя Гертруда… бесцветная, с веснушками и толстой грудью… Мама?! Нет и нет.

Конфузливым голосом Робик сообщил, что отец, кажется, жив. Предатель его просто ранил, Ватсон сумел скрыться. Матюша облегченно кивнул. Элька вздохнула не без сожаления.

А в гибель спасателя они и не верили. Вообще не верили в смерть. Слова «умер», «погиб» подразумевали горе и слезы, но не смерть в том значении, которое придавали ей взрослые. Она представлялась детям не антиподом жизни, а чем-то вроде дороги, перехода в город за облаками без права вернуться. Только и всего. Это было очень интересно, но не менее интересно и на земле. Почему, например, человек ходит на двух ногах и не падает – стулья же падают на двух ножках? Почему язык прилипает зимой к железу на улице? Зачем люди стареют? И так далее.

У друзей в одно время выпали молочные зубы. Матюша и Элька шепелявили почти год, а Робик, в чьем имени р-раскатываются две буквы «р», картавил. Не помогли занятия с логопедом, легкая картавость осталась у Роберта, хотя люди его национальности произносят звуки твердо, в отличие от другого народа, «картавого». Дети тогда не знали, что представляют разные этносы, а Матвей даже два. Еще не встречались на их пути недоумки, полные ненависти к «чужим». Зато, когда Робик научился читать и скоро начал читать взахлеб, друзья узнали об ирокезах и команчах, об испанских конкистадорах и бесстрашных парнях из Фландрии, о папуасах и человеке с Луны. Доктор Ватсон в рассказах Робика превращался то в охотника за львом-людоедом, то в разведчика… Матюша с Элькой давно поняли, что Робик врет, но не уличали его во лжи. Если честно, Матюша тоже здорово привирал, пересказывая со слов дяди Кости новые истории о своих родственниках. Элька любила слушать. Она чисто по-женски сознавала, что мальчиков всегда несет от невероятности и многообразия жизни, и неслась вместе с ними.

3

Гербарии, собранные с тетей Гертрудой, заняли в школе три первых места, а конкурс с домашним заданием нарисовать животных края троица провалила. Тетя Раиса взялась помочь, но художницей оказалась неспособной. Поправляла, поправляла, и звери в конце концов вышли одинаковыми. Для ясности пришлось под каждым рисунком поставить подпись: «Медведь, волк, лиса». Учительница не смогла сдержать смех.

С Матюшиным папой дети зубрили таблицу умножения, с дядей Костей учили стихи. Их особенно много задавали в третьем классе. Робик с Элькой запоминали стихи с лету, память Матюши, предпочитающего игру книге, была скромнее. Однажды он получил тройку за диктант, и дядя Костя бодро сказал, что патологически ленивые ученики вполне могут рассчитывать в будущем на должность сторожа. Роскошная работа – ходи себе, охраняй, сбивай сосульки или смотри телевизор, еще и деньги при этом платят. Правда, маленькие.

Братья готовили жаркое и резали овощи на салат. Аппетит у Матюши пропал от расстройства. Хотелось спать. Хотелось скорее вырасти и получать хорошую зарплату за необременительный труд. Он опрометчиво спросил, есть ли такой.

– Пиши романы, – буркнул папа.

– Это сложно?

– Легко. Пришел, увидел, написал.

– Правда? – не поверил Матюша.

– Весь апрель никому не верь, – усмехнулся дядя Костя.

Пока папа, чего доброго, не влепил подзатыльник за глупые вопросы, Матюша счел за лучшее удалиться. Прикрыл за собой дверь кухни и замер, услышав дяди-Костино:

– Легко, говоришь, писать романы? Сам-то решился бы?

– При такой пахоте! Девятый объект сдаем, роман мне только снится.

Дядя Костя засмеялся:

– Сквозь пахоту? Летят, летят лихие кобылицы и мнут тахту?

– Это ты о чем?

– Это я о тебе. За последний год ты сменил трех женщин.

– Зависть – гнуснейший из грехов.

– Сладострастье не лучше.

– Тоже мне монах…

Обмениваясь репликами, как уколами рапир, братья шаркали шлепанцами между столом и плитой.

– Пиши сам, ты же у нас газетчик.

– Я фотограф.

– Дарю идею – роман в фотографиях. Отвори людям свое бессловесное сердце.

– Мерси, боюсь не оправдать надежд.

– Тогда традиционно, в словах.

– А знаешь, иногда, правда, тянет на мемуары, – признался дядя Костя, помедлив.

– Стареешь, брат.

– Пожалуй. Что-то такое маячит между репортажами. Уже название придумал: «Бабы в его жизни».

– Роман про меня?

– Размечтался. Про меня.

– Как-то не изящно.

– О бабах только высоким штилем?

– О бабах высоким не обязательно. О дамах – можно.

– А о женщинах?

– Промежуточным.

– Не спорю с твоим опытом.

– Ну да, из твоего-то опыта роман не скроишь. Так, повестушку с парой женских персонажей.

– С четырьмя. Причем главный герой – я, не какая-нибудь Оксана.

– Ой, не заводи старую песню!

– Ты какой у нее по счету?

– Говорит – третий.

– Ага, «сто» забыла добавить…

– Да ладно тебе…

– Что ж, прощаю грехи твои, ибо не ведаешь…

– Себялюбец. Я у тебя главный. Брат в твоей жизни.

– А помнишь у Цветаевой: «Я колдун, а ты мой брат. – Ты меня посадишь в яму!»

– Глянь-ка, брат, какой салат – хоть в рекламу!

Братья приготовили на стол.

– Матиуш, обедать! – позвал папа громко.

За едой они говорили о чем-то еще, малоинтересном. Матюша не вслушивался. Его бессловесное сердце трепетало и предчувствовало. Он решил стать писателем.

Литературное творчество началось с фельетона, критикующего домашнее руководство за курение и пристрастие к пиву. Руководство обидно высмеяло отсутствие чувства юмора и грамматические ошибки автора. Тогда он написал рассказ «Картошка со шкварками», посвященный разведчикам. Дядя Костя прочел и предложил:

– Давай-ка, Матвей, без фантазий на тему семнадцатого мгновения весны. Скоро День Победы, попробуй написать о дедушке. Сможешь – увидишь свою пробу пера на детской странице в субботней газете.

Матюша сразу понял, о чем будет новый рассказ, и название придумал с ходу:

– «Случай на Эльбе»!

Эту историю знала только семья Снегиревых-Ильясовых, а скоро в его пересказе узнали читатели «Вечерки».

«Мой дедушка Матвей Михайлович Снегирев воевал на фронте. Когда фашистам пришел конец, наши солдаты встретились на реке Эльбе с союзниками. Это были американцы. Дедушка очень удивился, потому что впервые в жизни увидел негра. Он с ним познакомился. Дедушка знал несколько слов на немецком языке, негр тоже знал. В основном они разговаривали жестами, но хорошо понимали друг друга и гуляли по берегу. На набережной стояли дома. Одно окно было низкое. Негр заглянул в него, приметил красивые часы на стене и забежал в дом. Дедушка пошел за ним и увидел, что негр сорвал часы со стены, а испуганные люди сидят за столом и молчат. Тогда дедушка постарался объяснить союзнику, что так делать нехорошо, даже если ты победитель. Негр сначала не хотел отдавать часы, но потом все-таки отдал. Их повесили на место. Когда негр и дедушка были уже у двери, его остановила старая женщина. Она открыла буфет, достала из ящика серебряную ложку и подарила ее дедушке на память. Он отказывался взять и говорил: «Данке, данке». По-немецки это значит «спасибо». Но женщина все-таки настояла на своем. А потом она подумала и решила поступить по справедливости: подала такую же ложку негру. Ему стало совестно. Он сказал: «Данке» и, наверное, покраснел, но этого не было видно, потому что у негров кожа черная. Они опять пошли по берегу. Дедушка показал на себя пальцем и сказал: «Я коммунист». Негр обрадовался. Он понял, что коммунисты не берут без спросу чужие вещи. Эта немецкая серебряная ложка хранится у нас до сих пор, как память о дедушке. Свое имя я получил в его честь. Скоро я стану пионером, а потом комсомольцем и, может быть, коммунистом, как мой дедушка Матвей Снегирев, солдат и победитель».

Дядя Костя исправил ошибки и – о, чудо! – рассказ взяли в газету. Матюша налюбоваться не мог на подпись в листе верстки: «Матвей Снегирев, 9 лет».

– Без трех месяцев десять, – скорректировал он, чувствуя, что познал себя в писателях. Вернее, писателя в себе.

Матюшу приняли в пионеры. Весь май он купался в лучах славы. Первоклассники ходили смотреть на него группами, учителя хвалили, а вожатый Юра зачитал рассказ перед своим седьмым «б» вместо политинформации. Апогеем же был гонорар – целых четыре рубля пятьдесят восемь копеек! Матюша заработал первые деньги, был вправе сам их прокутить, поэтому в воскресенье уговорил Робика с Элькой сбежать ненадолго в парк.

В парке чудно пахло свежей листвой и копчено-перечным дымом шашлычной. Друзья постояли у парапета набережной, обсуждая, спустить заработок в тире (для мировых спасателей, убеждал Робик, меткость – одна из первостатейных необходимостей) или всласть покататься по кругу верхом на лошадях.

Река шла спокойно и вольно, не то что весной в ледоход. Вдоль песчаного берега черной взлохмаченной косицей тянулась линия валежника и веток, нанесенных половодьем с верховий. Убывающая вода оставила угольные полоски на каменных опорах моста, – так же папа через каждые полгода помечал рост сына на боковом наличнике двери детской комнаты.

Элька вдруг охнула и прижалась к Матюше: к мосту приближались два паренька – белобрысый и пепельноволосый, точно два веселых гуся из детской песенки. Старше друзей года на три, мальчишки походили на своих вечно подпитых отцов, обитателей беспорядочного околотка, скучившегося на берегу за парком: лачуги лепились одна к другой, без намека на электричество и другие блага цивилизации. Стихийное поселение не значилось на городской карте, но было всем известно под устным названием Бомжовка. В выселке жили когда-то зэки, отбывавшие сроки на «химии». Кирпичные руины завода с вредным производством, где они работали, до сих пор мрачно темнели вдалеке. Теперь здесь обосновалась сборная люмпенская «солянка», быстро умножившаяся в обесточенной перестройкой стране. Власти постоянно грозились снести самопальный «Шанхай», но расселить людей было некуда, нянчиться с алкоголиками и тунеядцами никто не хотел, и злокачественная опухоль продолжала разрастаться за белокаменной спиной города.

Пронырливые и зловещие, как тени оборотней, потенциальные бандиты целеустремленно направлялись к набережной. Их, вероятно, привлекли командирские часы, сияющие издалека на руках друзей. Кругом было безлюдно.

Догадка оказалась верной. Через минуту после попытки формально-корректной экспроприации Матюша полетел на асфальт, словно наждаком ожегший щеку, и сознание затуманилось.

Кровь хлестала из носа, кто-то уже освободил от часов запястье. Сквозь заволоку слез Матюша увидел, что Робик лежит на песке за краем асфальта со стиснутыми крест-накрест руками, подтянув к подбородку колени. Белобрысый силился разогнуть его локоть. Застывшая в ужасе Элька сидела рядом, втиснувшись в выемку балюстрады. А еще Матюша краем глаза приметил в нескольких шагах от своей головы камень величиной со среднее яблоко. Булыжник так и просил найти податливую мишень. Если молниеносно подползти, вскочить, как пружина, схватить камень и… Увы, проворные гангстеры Бомжовки опередили бы попытку.

Липкая кровь заливала рот. Сглатывая, Матюша ощущал солоноватый, железистый вкус истекающего тепла. Белобрысому наконец удалось распрямить руку Робика. Вдавив его ладонь ботинком в песок, грабитель стал отстегивать часы. Второй нетерпеливо приплясывал сбоку от Эльки:

– Быстрей! Сейчас автобус пройдет, узырят!

– Не трусь, Серый, – проворчал белобрысый, пыхтя. – Погоди, тут застежку заело, и ремешок сидит туго.

– Долго возишься, – нервничал пепельноволосый, стреляя в стороны тревожными рысьими глазами. Кличка у него была подходящая: Серый. Серый волк. Разбойник и тать.

– С рукой рвать, что ли? Этот, гад, царапается же еще…

– Рви с рукой!

Матюшин нос свистяще всхлипнул, воздух с надсадой ринулся в переносье сквозь закоулки сломанного хряща. Выплевывая вязкие сгустки прямо на ворот рубашки, Матюша лихорадочно прикидывал цепочку движений: «Подползти… Подползти, схватить камень…» Рысьи глаза следили за его рукой. Серый небрежным пинком отправил несбывшееся оружие в сторону и соскочил с асфальтовой дорожки в песок.

– Давай-ка, я дерну, а то нас поймают.

Отчаяние заставило Матюшу приподняться к парапету, но скользящие пальцы тщетно цеплялись за круглые балясины перил. Серый бросил на слабака презрительный взгляд:

– Надо же, шевелится, – и склонился над Робиком.

Они не видели, что Матюша сумел встать. В голове шумело, туманный прибой качал волны песка и зелени, не давая сосредоточиться зрению. Робик ухитрился извернуться, красное пятно футболки слезло с него, будто струп. Следующее мгновение сделало бы честь любому сыщицкому псу: Робик впился зубами в мякоть над сгибом кисти белобрысого, и тот закричал. Крик послужил сигналом Матюше, вспышка ослепительной чистоты вернула глазам яркие дневные краски. Оттолкнувшись, как для нырка, он ничком сиганул Серому под ноги и, насколько мог крепко, оплел его щиколотки руками. Снова прыснувшая из носа кровь обрызгала врагу штаны.

– Сука! – выругался Серый по-взрослому, схватил Матюшу за волосы и отогнул голову кверху.

…Миг жизни перед казнью может удлиняться, обретая каучуковое свойство растягиваться. Матюша в этом убедился. Он висел под кулаком Серого на собственных волосах, со скошенными к вискам глазами, как китайский болванчик, белобрысый рвал свою руку из зубов Робика, а по небу плыли безмятежные облака, и одно напоминало расплывшегося в синеве крокодила. Единственное, что было понятно с предельной ясностью, – что сейчас будет так больно, как не было еще никогда. Сейчас… Но резвые ноги Серого двойным поршнем крутнулись в кольце рук Матюши. Ослабив хватку, он уткнулся многострадальной головой в песок. Все это тоже произошло вмиг, потому что очнулась и завизжала Элька.

Пронзительный визг, на грани ультразвука и гудка милицейской сирены, штопором взвился в небо, разнесся розой ветров и взвихрил нежные листья деревьев – так почудилось четверым мальчишкам. Никакие булыжники не сравнились бы с невыносимой, невесомой тяжестью звука, который способна извлечь из себя женщина. Даже такая маленькая, как Элька. Его нематериальное действие произвело эффект красной кнопки, внезапно включившей сигнализацию под носом у налетчиков. Парк ожил, и над водой заполошно раскричались чайки.

Сидя на земле, оглохшие и растерянные, Робик с Матюшей наблюдали, как неприятели драпают по мосту на другой берег. А Элька, приставив ладони к щекам, продолжала визжать, словно ее накопленный в молчании голос прорвал в горле плотину и вознамерился заполнить собой все окружающее пространство. Причем звуки были не безотчетными, теперь в них различалось вполне определенное слово.

– Ватсо-о-он! – с вибрирующим надрывом взывала Элька. – Ватсо-о-о-о-он!!!

Набрав полные легкие воздуха, она уже просто крикнула:

– Ватсон! – и затихла. По тропинкам из парка бежали люди.

Собравшиеся вокруг женщины ахали и негодовали:

– Опять Бомжовка! Да сколько же можно терпеть? Да уберут ли когда-нибудь этот рассадник?!

Двое мужчин помчались было догонять преступников, но скоро вернулись, грозясь отправить в выселок милицию. Элька успокоилась, Робик выглядел слегка помятым, всех перепугал окровавленный, извалянный в песке Матюша. Симпатичная девушка в очках, с сумкой-рюкзаком через плечо, повела его к реке и помогла умыться. Он вкратце рассказал о нападении. Девушка посоветовала не ходить в парк без взрослых, и пришлось признаться, что улизнули без спроса.

Остаточная дрожь сотрясала Матюшу, страшно саднило располосованное асфальтом лицо, но он собрался покататься на красивых конях. Деньги же не отобрали? Нет. Вот они деньги, в кармане. Дядя Костя всегда говорил: «Начал дело – доведи до конца». Вика, так звали девушку, пресекла этот порыв, спровоцированный, похоже, подавленным приступом истерики, и поднесла к лицу Матюши карманное зеркальце:

– Посмотри на себя.

Видок у отражения впрямь был обескураживающий: ободранная щека налилась брусничной спелостью, нос покраснел и распух – намека не осталось от папиной гордости и красы. Но убедила Матюшу к смирению не нужда в срочном врачебном осмотре, а слезы Робика. Он не плакал, слезы просто стояли у него в глазах, как осколки разбитого стекла. Элька помалкивала. Наверное, выдохлась. Вика присела перед ней на корточки:

– Забыла спросить, какого Ватсона ты звала? Доктора Ватсона?

– Да, спасателя.

– Есть такой спасатель?..

– Есть… Далеко.

Элька не сказала, что доктор Ватсон – папа Робика.

Вика взялась проводить детей. Решила все объяснить их домашним. Лишь тогда, по ее словам, Матюша мог выйти из-за двери и показаться на глаза своей маме. Вика думала, что мама испугается, с пылу-жару увидев сына в таком жутком состоянии.

…Мама Матюши. Дети промолчали.

Вике не пришлось разговаривать с мифической мамой, а Матюше – прятаться за дверью. Дверь распахнулась, как только поднялись, и он закрутился в безумном торнадо. Снегири вылетели за порог, словно ждали у глазка. Матюша вращался в их руках из стороны в сторону, вертелся флюгером двух чокнутых ветров. Дядя Костя о чем-то спрашивал, папа чему-то возмущался, они перекрикивали друг друга и не давали вставить ни слова. Оба в страхе разглядывали и ощупывали лицо, лоб, затылок Матюши, будто на нем выросла борода или дополнительные уши. Он начал отбрыкиваться, умирая от стыда. Вику, несомненно, ошарашила гипертрофированная родительская любовь двух одинаковых мужчин при полном отсутствии мамы. Матюша вдруг и сам удивился необычности своего семейного треугольника.

Эти сумасшедшие, наконец, заметили стоящую поодаль девушку. Дядя Костя оставил голову племянника в покое, а папа сразу подобрался.

– Извините, – сказали они в унисон, и Вика засмеялась.

– Мы уж думали, что они удрали на речку и утонули, – принялся оправдываться папа. – Собрались идти искать…

У Робика оказался сломанным растоптанный мизинец. В рассказах о докторе Ватсоне появились детали драки с уркаганами. Матюша начал мечтать о карьере сыщика и детективных мемуарах, которые он напишет, когда постареет. Его наказали за побег: обещанный «взрослый» велосипед не был куплен. Но Матюша не унывал, раскатывая с друзьями на велике, доставшемся Эльке от туристического прошлого ее папы.

Через несколько дней после происшествия дядя Костя принес целехонькие командирские часы. Каким образом он добыл их у мальчишек, Матюша так и не узнал. Спустя три года, несмотря на ухудшение экономической и прочей ситуации, Бомжовку снесли. Тогда же Матюша встретил белобрысого у овощного ларька. Паренек был в новой синей спецовке и таскал в подсобку ящики со свеклой. Кивнув Матюше, как старому знакомому, белобрысый устало улыбнулся. Они жили совсем в другой стране. Пионерские галстуки в этой стране дети уже не носили, бомжи стали привычной атрибутикой вокзалов и рынков, а владельцы частных магазинов брали подростков на тяжелую работу.

Фамильная красота поврежденного носа восстановилась без последствий, вместе с доступом воздуха и обонянием. Ссадина на щеке, как обидная пощечина, не сходила долго. Вика же с того памятного дня стала приходить к Снегирям в гости.

4

Вика была симпатичной на первый взгляд, а если смотреть дольше, выяснялось, что она просто необыкновенная красавица, из тех девушек, которых киношники ищут для съемок русских народных сказок. Вот только высокая, и очки. Впрочем, они ее не портили, скорее, осовременивали и придавали деловитой серьезности. А когда Вика их снимала, ее солнечные карие, с зелеными искрами глаза расцветали, как весна. Сравнение глаз со временем года пришло не к Матюше. Это дядя Костя начал время от времени припевать старую песню: «Когда взглянула на меня она, поверил я, что в мире есть весна». Папа готовил изысканные блюда к Викиным визитам. Матюша вдруг с неприязнью задумался о связи его кулинарной активности с увлечением новыми женщинами. Неужели с Викой папе скоро тоже станет невкусно?.. Как бы то ни было, оба брата, кажется, влюбились в нее.

Матюша изо всех сил старался, елико возможно, обелить и приукрасить перед девушкой суетную, соревновательную, полную веселого бреда мужскую жизнь их дома. Впервые размышляя о хрупкой природе человеческих отношений, он понял, что люди интересны друг другу лишь поначалу и, желая выглядеть лучше, чем есть, скрывают свои недостатки. Неприглядные края характеров обтачиваются не навсегда, рано или поздно наступает разоблачение. Разочарованные друг другом, люди могут отдалиться, если еще не привязались настолько, чтобы снисходительное взаимопонимание поддерживало их приятельство, как резиновый круг на воде. Как резиновый круг, способный сбалансировать товарищеский дрейф до закрепления настоящей дружбы.

Вика работала в гуманитарном институте. Рассказы об экспедициях по сбору фольклора, истории происхождения слов восхищали Матюшу. Он стал настороженно прислушиваться к шутливым перебранкам Снегирей. Его теперь просто бесили их убойные словечки и двусмысленности! Мысль о том, что эти пожилые – по тридцать седьмому году! – дядьки, забывчивые в запале, начнут, как всегда, обзывать друг друга ослами и моржовыми (…!), приводила в ужас. И, когда дядя Костя заявил, будто знает массу именных частушек, Матюша напрягся, готовый перебить и отвлечь. Вика простодушно спросила:

– А про Вику?

– Даже две.

– О!

Скроив постную мину, дядя Костя запел:

– Вика-вика, чечевика,

Чечевика с викою.

Подержи мой ридикюль,

Я пойду, посикаю.

– Частушка вообще-то о растении, я ее знаю, – сказала Вика. – А вторая?

Матюша не успел устроить вулканический взрыв, сопровождаемый громом небес и фонтаном кипящей магмы. Дядя Костя кивнул с солидной готовностью:

– Вот:

Вика-вика, чечевика,

Чечевика с макою.

Подержи мой ридикюль,

Я пойду…

Все пропало, все! Матюше хотелось провалиться сквозь землю. Девушка, конечно, обиделась и сейчас уйдет навсегда! Но Вика, смеясь, воскликнула:

– О, эту не знаю! – и записала что-то в блокнот.

Они пели частушки по очереди до тех пор, пока снизу не застучала шваброй в пол – вернее, в свой потолок, – Кикиморовна. Донесся ее слаженный с собачкой Эсмеральдой лай:

– Чтоб вас, гав-гав, душманы, гав, на талибан порвали!

С легкой руки соседки завязался разговор об афганской войне. Дядя Костя сказал, что с моджахедов сполна надо спросить за наших погибших пацанов… И Вика внезапно завелась.

– Не кажется ли вам, что разглагольствования о мужском боевом духе и военном предназначении опасны? Что они бесчеловечны… и – лживы?! Развороченная земля, трупы в лужах крови, страх, смерть… ради чего? Ради кого, если на твоей родине не палят пушки? Матери по всей стране получают цинковые гробы вместо сыновей. Тысячи гробов – только потому, что наши власти стремятся укрепить свои позиции в чужой стране!

– У любой страны такое желание, – возразил папа. Вика оборвала:

– Да, подавить чьи-то реформы, прибрать к рукам мир! Вторая мировая никого ничему не научила. Но мы-то в ней были хоть освободителями! А сейчас? Правительства ведущих стран страдают какой-то паранойей, в Кремле тоже не миротворцы сидят, вспомните Пражскую весну… Пропаганда отлично натаскана на спекуляцию любовью к родной земле. Паразитирует на патриотизме, дурит людям мозги, превращает мужчин в сборище маленьких гитлеров. И снова мы обречены на возвращение ненависти! На потерянные поколения и убийство мальчишек… Вам нечего сказать?

Вопрос она задала после минуты минорного, словно поминального молчания. Матюша заметил, с каким удовольствием мужчины наблюдали за Викой во время ее эмоционального всплеска. Задело, что не восприняли Викины слова всерьез. Беседа об «афгане» не была первой, подобные разговоры велись и при тете Оксане. Вот уж она-то откровенно зевала. Благовоспитанно прикрыв рот ладонью, но откровенно…

– Ты у нас, Викочка, оказывается, либералка, – усмехнулся дядя Костя.

– Просто здравомыслящий человек, – сказала она сухо.

– Здравомыслящая женщина, – поправил папа с невинной кротостью.

– Викочка, давайте оставим кесарю… Никто не хочет войны, и мы отслужили свое. Не народные мстители, просто солдаты запаса. Но присягу помним. Она в нас, как штык, сидит.

– Ну, лишь бы голову не пробила, – улыбнулась Вика.

…В некотором смысле Матюша был признателен Серому и белобрысому. Благодаря им он узнал, что на свете живет такая чудесная девушка – умная, задорная, с не очень-то покладистым характером и толковым мнением обо всем. Викин негромкий чистый голос приятно разнообразил домашнее трио. Со Снегирями она могла проспорить на всякие темы до позднего вечера. Друзья Матюши, да и сам он называли ее просто по имени, на «ты», без всегдашнего присловья «тетя». Вика, как девчонка, с упоением играла с ними «в чтецы». Становясь чтецами по очереди, они накидывали покрывало на нее, присевшую за спиной, и прятали руки назад, а вперед из-под мышек высовывались ее бойко жестикулирующие руки. Испытанием было с выражением прочесть стихи и ни разу не сбиться, не засмеяться, пока ухохатываются остальные.

Стихотворение «Случай в подъезде» Мусы Джалиля[1], любимого поэта Матюшиной бабушки Мариам-апы, Робик читал без тени улыбки, а проказливые руки почесывали его голову, норовили сунуть палец в нос и вообще жили бурной личной жизнью. Матюша с Элькой животы надорвали от хохота… Потом Вика рассказала о судьбе Джалиля. Фашисты заключили его, раненого, в концлагерь. В плену поэт помогал бежать военнопленным, и некоторым удалось вынести тексты его стихов. Веселый «Случай в подъезде» вошел в список почти ста стихотворений «Моабитской тетради», озаглавленной так по названию тюрьмы. К бывшим пленным на Родине относились с подозрением, и несколько доставленных ими поэтических тетрадей пропали бесследно в ведомствах, отвечающих за государственную безопасность. Джалиль не узнал ни об этом, ни о том, что будет посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Его казнили в берлинской военной тюрьме Плётцензее…

Робик закрыл лицо ладонями – заплакал. Вика сначала растерялась. Потом, погладив голову Робика, мягко сказала, что ему нечего стыдиться за своих соплеменников. В концлагерях по всей стране также погибали немецкие антифашисты. В то время нацизмом – воинствующей манией величия – были поражены не только немцы, но и люди других национальностей, даже народы. Больная идея превосходства одной нации над остальными, увы, не редкость на земном шаре, а Германия – великая страна, ей есть кем гордиться. Германия подарила миру множество талантливых композиторов, художников, поэтов, писателей и ученых. Вика вспомнила об австрийском естествоиспытателе Конраде Лоренце. Ученый был нацистом, в войну служил в вермахте, потом попал в советский плен и отрекся от своих убеждений. У него много интересных трудов и книг, – например, замечательная книга о собаках «Человек находит друга»… Ловко переменив тему, чтобы успокоить Робика, Вика принялась обсуждать с ним и Элькой приключения книжных собак. Матюша, знакомый только с «Соленым псом» и «Алым», позорно молчал.

Он решил срочно пополнить свой незначительный читательский запас. Записался в библиотеку и скоро так увлекся, что с трудом выныривал в явь из бумажных странствий. Путешествия в глубину невероятных событий, проекция на себя неиспытанных чувств, – о, Матюша полюбил книги! Чтение захватило его неискушенный ум, а позже стало частью жизни.

Как-то раз отправились по грибы. Осень выдалась торопливая, ранняя, уже в августе в зелень вкрапилась медь. Лес, полный крепленых солнцем запахов, отчаянно боролся с увяданием. Черные кружева тлеющих грибниц издавали странно заманчивый душок моховой прели. Неопытная Вика набрала в корзинку поганок. Матюша выкинул их и рассказал все, что знал о грибах. Ему повезло вывести сборщиков на «ведьмино кольцо» – четко очерченный круг свежайших желтых маслят, мелких и блестящих, как латунные пуговицы. Вика, по ее словам, в жизни ничего подобного не видела и смотрела на Матюшу так, будто он сделал всемирное открытие. Во все глаза. Во все свои весенние глаза.

Чуть пригашенные диоптриями очков, они сияли и тогда, когда обесцветилось небо. В ожидании Вики Матюша учил уроки на подоконнике, вглядываясь в дождливое окно. Ее высокая легкая фигурка с мальчишескими плечами летела в дымчатом моросе с остановки, точно стебель под несорванной чашечкой зонта.

Первому снегу Вика радовалась, будто первому в жизни. Бегала с Матюшей в кафе «Эскимо» у парка. Брали сливочное в бумажном пакете навынос, уверенные, что в снегопад мороженое вкуснее. Пышный пух лежал на шапках, снежинки забивались в челки и вынуждали Вику то и дело протирать очки. Нежные хлопья опускались бесконечно, неправдоподобные в своей невесомости, и неправдоподобным был парк – перевернутое в облачных сугробах небо. «Вот мы уйдем, а елки в балетных пачках поплывут в танце маленьких лебедей», – сказала Вика.

В том году Матюша начал «слышать» стихи, их словесно-музыкальное витье. Даже пытался что-то сочинять. Кровь-любовь, розы-морозы. Кстати, в выборе цветов Вика была не оригинальна, ей нравились розы. Папа каждую неделю дарил их Вике и перед вручением слегка сбрызгивал букет из опрыскивателя. Капли светились на лоске тугих лепестков, как стеклянный, рассыпанный по вишневому атласу бисер. Исподволь распускался папин с Викой осторожный роман. Матюша чувствовал себя его трепетной завязью, неотъемлемой частью, страшно довольный своим содействием.

Он, конечно, давно уже не верил в город за облаками и Христа, которого в дошколятах считал волшебником, но еще прошлой весной фантазировал, как мама выходит из темной багетной рамы, будто из небесного окна. Мамина улыбка оживала, слышались ее шаги, голос, смех. Жизнь в доме становилась такой… такой… праздничной? Счастливой? Не хватало воображения представить, какой бы она стала. А теперь Матюша не мог смотреть на портрет мамы. Он изменил ей с Викой.

5

Напрасно Матюша с папой надеялись, что тетя Оксана отстала от них навсегда, если не навещала аж с марта. Она появилась перед новогодними каникулами. Матюша прибежал домой радостный, собираясь похвастаться дневником без единой тройки за четверть, но едва папа открыл дверь, по расстроенному его виду понял – случилось что-то неприятное. Полураздетый папа прыгал на одной ноге, не попадая в брючину, хотя обычно не переодевался, приходя в обед. Просто снимал пиджак и накидывал поверх рубашки желтый, с золотисто-медовым отливом, шелковый халат.

Папин халат обнаружился на тете Оксане. Вытирая мокрые волосы полотенцем, она вышла из ванной и показалась бы привидением в сумраке коридора, если бы свет из двери детской не упал на ее румяное лицо.

– Ну, здравствуй, малыш, – обнимая Матюшу за плечи, тетя Оксана опахнула его ароматом Викиного шампуня.

Матюша только кивнул, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать.

– Гляжу, вы тут с папой не скучали, – она встряхнула волосами, обдав коридор душистой водяной пылью. – У вас была гостья. Да?.. Да? Я тебя спрашиваю, малыш.

– Вика – не гостья, – сказал Матюша угрюмо. – Она живет с нами.

Это было не совсем так. Вика жила здесь половину недели, а другую – со своими родителями где-то в центре города, но Матюша, торопивший события, уже считал ее «нашей». Не мамой, не мачехой, не подругой отца. Просто – «нашей Викой».

– Живет, говоришь? Что ж… – тетя Оксана криво усмехнулась. – Пусть живет. А я буду ходить в гости, я же ваш старый, преданный друг… Так ведь? – она повернулась к папе и, не дождавшись ответа, включила фен.

Папа налил себе кофе в чашку с изображением Царь-колокола, подаренную Викой.

– А мне-е? – капризно протянула тетя Оксана, и папа молча подал ей стакан с кофе, плеснув в него молока.

– Не успел забыть, что с молочком люблю, – ухмыльнулась она, размешивая сахар. Голос у нее был сочный, влажный, будто тоже выкупался под душем. В голосе слышались одновременно довольные и полувопросительные нотки. Тетя Оксана явно чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась после долгой отлучки домой. Блаженствовала, потягивая кофе. Сказала, что хочет есть. Откинулась в угол дивана и растянула по нему голые ноги – длинные смуглые ноги, точно литые из бронзы и не далее как вчера загоравшие на курорте. Они красиво выделялись в отогнутой поле халата на родственном по цвету и гладкости шелке. Папа поставил на стол тарелку – сырный салат с семгой. Тетя Оксана в насмешливом удивлении приподняла надломанные крылья бровей.

– Узнаю даровитую руку губителя сердец, шеф-повара по совместительству! Ты, как всегда, на высоте, Мишуля.

Она одна называла папу Мишулей. Матюша ненавидел это имя. Ненавидел эту женщину.

– Вкуснотища, – причмокнула она, – где ты достаешь деликатесы?

Папа снова проигнорировал вопрос. Матюша заметил, что ее розовые масляные губы точь-в-точь такие, как розовые масляные кусочки семги.

– Пора, – папа постучал по циферблату наручных часов. – Одевайся, на работу опоздаю.

Тетя Оксана неторопливо вытерла рот салфеткой.

– Я не спешу. Мне еще макияж навести, волосы не совсем просохли, и юбку погладить надо. Юбка, видишь ли, измялась…

– Одевайся.

Она рассмеялась и встала, держа в зубах красный зажим для волос в форме краба. Демонстративно медленно принялась расчесываться.

– Вечером придет Вика, – сказал Матюша.

– Так еще не вечер, – усмехнулась она. – Не беспокойся, малыш, я сейчас уйду. А завтра вернусь в это же время. Может, чуть раньше. Ты будешь в школе…

– У нас начались каникулы, – пробурчал он.

Папа вдруг глухо взмыкнул и саданул кулаком о стенку посудного шкафа. Чашки в нем изумленно задребезжали.

– Ладно, Мишуля, если так настаиваешь, – пожала плечом тетя Оксана и подмигнула Матюше: – Не унывай, малыш!

Они ушли. Матюша бросился на кровать и хотел поплакать, но стерпел. «Мужчины не плачут ни при каких обстоятельствах», – говорил папа, если сын хныкал, порезав палец.

Матюша давно избегал глазами мамин портрет и даже порой подумывал, не убрать ли его со стены. А тут заставил себя повернуться и взглянуть.

Мама. Прости.

Она ничего не сказала. Застывшее отражение, цветная тень. Фотографии не разговаривают, их рты немы, и глаза не смотрят в реальность. Мама смотрела в прошлое – в свое беззаботное, вечно юное прошлое, в котором не было сына. Матюша лег на спину и уставился в ровный и белый пустой потолок. Перед глазами заклубился белесый туман. Пустота постепенно начала расступаться, – дальше, дальше, – оказывается, потолок в комнате полый, без дна. Бездна. В ней, кроме ее самой, никто не жил, но кто-то позвал оттуда. Не голосом – колокольчиком. Кто-то звенел и звал.

Матюша проснулся. Дверной звонок надрывался, наверное, не пять секунд и не десять. Неужели вернулась тетя Оксана? На цыпочках пробежав в прихожую, Матюша прильнул к глазку… Уф-ф. Вика. Ее глаза искрились, радуясь чему-то хорошему.

– Ну, соня! Собака Киры Акимовны откликнулась, а ты все спишь!

– Ты рано сегодня…

– Отпросилась. – Вика весело закинула берет на рожок вешалки. – Отличные новости: утвердили мою кандидатуру на конференцию, и, представляешь, получила предложение из другого города!

– Какое… предложение?

– Преподавать в университете. – Она скрылась в папиной спальне и крикнула: – Голодная, жуть! Салат есть еще?

– Есть немного. – Взволнованный Матюша прислонился к стене у двери в комнату. – Ты согласилась, Вика? Ты решила уехать от нас?

– В университет? Пока не согласилась, вот хочу с тобой посоветоваться.

Она хотела посоветоваться с ним! Матюша мгновенно вырос в своих глазах. Сейчас он поговорит с Викой как серьезный взрослый человек и, конечно, постарается уговорить не ехать в университет. Пусть едет на конференцию, это всего несколько дней, зато у папы освободится время разобраться с тетей Оксаной. Она никакой не друг папе и разонравилась ему совсем, стопроцентно, Матюша видел… Все будет прекрасно.

– Матюша.

Вика переоделась в серое кимоно с падающими лепестками роз и стояла у входа в кухню. В руках ее переливался папин золотистый халат.

– Кто-то приходил к вам сегодня?

«К вам», – отметил Матюша с захолонувшим сердцем и, щелкая зажигалкой под чайником на плите, сделал вид, что не слышит.

– Кто-то приходил? – повторила она.

– Папа в обед.

– Один?

Матюша молчал. Красноречивее любых его слов был красный зажим для волос в форме краба, вонзивший острые клешни во влажный ворот папиного халата. Красное, ярко-красное на шелке с медовым отливом. Колдунья оставила отравленное яблочко на золотом блюде.

– Ясно, – тусклым голосом сказала Вика. – Михаил приходил с какой-то женщиной, и она нечаянно забыла эту вещичку.

«Нарочно! Тетя Оксана прищепила ядовитого краба нарочно», – догадался Матюша и заговорил, бегая глазами, не находя в отчаянии, на чем остановиться. Он говорил, что – да, была тетя Оксана, давняя знакомая папы и дяди Кости, просто пришла проведать, она – стюардесса, летает везде, а как прилетит издалека – заходит проведать, правда, редко, и то надолго не задерживается… Матюша заикался, но говорил без остановки, без точек и пауз, проклиная свое косноязычие и половинчатую правду. Снова лепетал: «Стюардесса, бортпроводница», будто эти слова были магическими и могли что-то изменить, что-то исправить в неминуемом крахе дома. Всей душой и даже кожей Матюша чувствовал, как рвутся лепестки цветка, взращенного с бережной надеждой и, сбившись наконец, пробормотал, что тетя Оксана вообще ни при чем. Вика – лучшая из тех, с кем дружит папа. Самая лучшая.

Вика сняла очки. Нос у нее покраснел, и выражение лица было такое, будто замерзла, хотя батареи жарили вовсю.

– Вот как… Много у папы подруг?

– Нет! Нет! – испугался Матюша. – Он с ними раздружился…

– Почему? – спросила она, странно морщась.

– Потому что… потому что у нас теперь есть ты.

– Я и тетя Оксана?

– Я не люблю ее, – сказал Матюша тихо. – Я люблю тебя, Вика.

Она слабо улыбнулась:

– Смешной…

Тогда он еще не сознавал, что первый раз в жизни признался в любви женщине, но отчетливо, со жгучей обреченностью понял – Вика больше не придет.

…Дядя Костя дважды подогревал ужин и звонил папе на работу. Трубку там не брали. Папа, с хмурым лицом, разя пивом, ввалился в дом к ночи. Вынул из-за пазухи бутылку водки, бросил куртку на пол и, не разувшись, прошагал в кухню. Матюша осмелился подступиться с вопросом о Вике, – ни о чем не мог думать, только о Вике, – было все равно, что глаза у папы злые и вид больной.

– Пожалуйста, ни о чем не спрашивай, – процедил папа, почти не разжимая губ. – Твой разговорный лимит закончился на сегодня. Ты сегодня все сказал.

– Не срывайся на ребенке, – обронил дядя Костя. – Сам виноват.

Папа вскинулся, обвел окно, шкафы, мойку тяжелым взглядом, не видя сына в упор.

– Не маленький! Должен соображать, о чем можно трепать языком, а о чем нельзя.

– Я не хочу врать Вике, – сказал Матюша.

– Правильно, нечего обманывать женщин. – Дядя Костя подвинул к папе тарелку с котлетами, достал из холодильника салатницу с остатками сыра и семги. Нескончаемой розовой семги.

– Существует такая штука, как солидарность, – мотнул головой папа.

– Ты о какой солидарности, Мишка, мужицкой или в общем?

– В общем…

Дядя Костя положил руку на Матюшино плечо.

– Матвей, ты ел?

– Ел.

– Прошу тебя, побудь в своей комнате, ладно? – рука легонько подтолкнула к двери. – Почитай, посмотри мультики. Передача «Спокойной ночи, малыши!» еще не кончилась.

– Я не малыш.

– Мы с папой хотим поговорить вдвоем, – вздохнул дядя Костя устало.

Матюша закрыл дверь кухни, привалился к углу и сполз на корточки. В голове было туманно и пусто, как давеча в потолочной бездне. Нежилое пространство, ни мысли, ни слов. Безответные слова остались за дверью, где слышался звон приборов. Чпокнула пробка бутылки.

– За любовь, – убитый тон, в голосе безнадежность. Это папа.

– За любовь.

– Любовь редко приходит.

– А уходит часто.

Матюша подумал: зачем они постоянно повторяют слова друг за другом? Звякнули рюмки.

– Погоди, может, не все потеряно.

– Все. Она позвонила в конце рабочего дня и высказала это «все». Я сразу к ней, слонялся у дома, как мальчишка. Звонил с автомата… без толку… Потом сидел в баре, пока он не закрылся. Вика – не Оксана.

– Да… Не Оксана.

– А я ведь согласился встретиться с Оксаной, чтобы сказать то же самое. Все.

– Почему дома, не в каком-нибудь кафе?

– Настояла. Не отвязалась бы, ты знаешь. Я решил – ладно, в последний раз…

– Что – в последний?..

– Все-таки столько лет…

– Вспомни, сколько лет тебе! Без трех сорок!

Бульканье воды. То ли чай, то ли водка. Точно водка: стук бутылки о стол, звяк-звяк «чокнутых» рюмок.

– Вика-чечевика… Такая девушка! Наконец-то, думал, хоть тебе повезло.

– Люблю ее… Любил.

Матюша запутался, кто что говорит. Разговор – не песня, в разговоре голоса братьев были похожи.

– Любил, ага. Стоило опять увидеть Оксану и…

– Это был просто секс, Костя.

– А с Викой – любовь.

– Любовь.

– А с Оксаной – секс.

– С ней ведь, как на арене с быком, не угадаешь, что отчебучит. Нас и раньше ничего не связывало, кроме секса.

– Изнасилование невинного агнца Минотавром в юбке?

– Ну, виноват я! – крикнул папа. – Виноват! Да, я – старый кобель! Да, я все просрал! И что?! Что делать, скажи?..

Стиснув ладонями уши, Матюша поплелся в комнату. Постоял и взял с полки книгу о Малыше и Карлсоне. В этой сказке для маленьких были забавные картинки. До появления летающего человечка книжный мальчик был одинок, несмотря на родных и друзей. Все насмешливо звали его Малышом, как тетя Оксана Матюшу.

Снегири всегда вместе, он – один. Где-то в других городах живут полчища двоюродно-троюродных братьев и сестер. Со многими из них он даже не знаком и не знает, нужен ли им. По большому счету, и они ему не нужны. Глупо было мечтать о маме, мертвые не оживают. И Вики у него теперь нет. Вика навсегда уедет в университет преподавать. Все.

Матюша бездумно полистал книгу. Всмотрелся в зеркальную темноту окна и впервые не захотел жить. Можно ли заставить себя умереть? Не дышать, например, пока воздух в легких не кончится? Он попробовал задержать дыхание. Нет, не получается надолго, иначе люди так бы и делали вместо того, чтобы вешаться и стреляться. А разве это вероятно – не чувствовать после смерти ничего, не быть нигде и никак? Тоже немыслимо.

Жизнь тотчас требовательно заявила о себе позывами в туалет и не дала развиться увлекательной теме.

Кухню сотрясали орущие голоса, дым сигарет призрачными змеями выплывал из дверных щелей. Братья кричали друг на друга, плюя на время, слишком позднее для включения громкости в доме с плохой изоляцией звука. Матюша вновь присел в закуток между кухонной дверью и входом в гостиную.

– …она была моей! – зарычал папа.

Дядя Костя рявкнул:

– Я был ее первым! Ты отбил ее у меня.

Папа захохотал страшно, как злодей в кино:

– Ха-ха-ха! – Каждое «ха» было веским и рубленым, будто он кромсал куски хохота ножом.

Матюша ничего не понимал. О ком это они?

– Все давно перегорело, устаканилось, быльем поросло, – заговорил дядя Костя. – Мы, вроде бы, поклялись не вспоминать, мы договорились, что ее нет, нет для нас, что она для нас умерла…

– Ха-ха-ха! А то я не знаю, что ты наведываешься к ней, когда якобы ездишь в командировки!

– Кто сказал?!

– Спроси ее!

Оглушительный грохот заставил Матюшу вскочить и вжаться в угол.

– Она писала мне! Не забывай, что у нас с ней…

– Нет! Не у тебя с ней! – как-то жалобно завопил дядя Костя на верхней ноте. – У нас с тобой, брат! У нас!!!

Послышалась странная возня, затем снова грохот и явственное падение тел. Матюша не выдержал, открыл дверь и отпрянул – в коридор вырвались клубы табачного дыма. Лучи лампы висели в прокуренном воздухе, как драные сети. Сметая стулья, двигая диван и стол, дикие звери катались по усеянному мусором полу. Среди огрызков хлеба, осколков чашки с изображением Царь-колокола, возле раскоканной пополам салатницы валялись пухлые кусочки розовой семги. Оцепенев, смотрел Матюша на яростных бойцов, убивающих друг друга, и не замечал, что мочится в штаны.

Внезапно рядом с ним из ниоткуда возникла Кикиморовна, – наверное, входная дверь была открыта. В кармане старухиного передника надрывалась в исступленном лае Эсмеральда. Лицо соседки, повернутое шрамом к Матюше, было скорбно и торжественно.

– Стоять! – гаркнула она. Он бы не удивился, если б Кикиморовна выстрелила из револьвера, как сыщик, заставший преступников в деле.

Драчуны разомкнули медвежьи объятия и, шатаясь, поднялись. Оба тяжело дышали, папа вытер пот с багрового лица рукавом рваной рубашки, под левым глазом дяди Кости взбухал фонарь.

– Милицию вызову, – честно предупредила старуха.

Водворив на место опрокинутый стул, папа сказал совершенно трезвым голосом:

– Все, Кира Акимовна, все. Финита ля-ля.

Дядя Костя проводил ее в прихожую, о чем-то мирно беседуя, запер дверь. Потом подошел к папе, они звонко ударили ладонь об ладонь и расхохотались. Все еще смеясь, папа обернулся, увидел Матюшу, распластанного по стене, увидел лужу, на которой никто чудом не поскользнулся…

Он подхватил сына на руки одним мощным гребком, прижал к себе, целуя в лоб, ухо, темя, куда попало, дыша жутким перегаром и шепча: «Сердце мое, прости… сердце мое». Дядя Костя обнял их обоих, ткнулся горячим лицом в Матюшин бок. Зажатый между пьяными плачущими братьями, позорно описавшийся и дрожащий, Матюша отходил от испуга и думал: а как же насчет того, что мужчины не плачут?

Папа поставил его на пол осторожно, будто он мог разбиться.

– Жизнь не кончилась, брат, – выдохнул дядя Костя размягченно.

– Уже живу, – кивнул папа.

– Я с тобой.

– Я понял.

Дядя Костя лег спать на диване в гостиной и сразу захрапел. Переодевшись в пижаму, Матюша почистил зубы и пошел пожелать папе спокойной ночи. Папа сидел на тахте, опустив лицо в шелковую серую ткань с падающими лепестками роз. Вика забыла кимоно. Рассеянная, она часто забывала везде свои вещи, совсем не нарочно. По лбу и щекам папы бродили розоватые тени, он глянул мимо сына мутными глазами.

– Что?

Матюша смутился, увидев, что в отце умирает мечта.

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи, сердце мое.

Папин раненый взгляд пробрал Матюшу до самого сердца. Он подумал, что после такого взгляда папа больше не сможет ни о чем мечтать.

Печаль – пепельно-розового цвета, как после сожжения розы. Недавно Матвей с удивлением прочел, что в реестре колеров есть оттенок, который называется «пепел розы». Тонкий, сухой оттенок без ярких соков, почти лессировка, он серый при натуральном освещении, а вечером, при негромком сиянии свечей или бра, отдает розовым и наполняет помещение нежными лепестковыми тенями.

6

Летом после шестого класса тетя Раиса с трудом устроила друзей в лагерь с углубленным изучением английского языка. Игр там проводилось мало, замученные зубрежкой дети развлекались стрельбой сухим горохом из фломастерных трубок и метанием бумажных бомбочек с водой. С презрением отметя ребячьи забавы, друзья со скандалом вылетели из лагеря из-за салюта, произведенного в темноте у реки. Опыт Робика с магнием, марганцовкой и серой превзошел ожидания, вызвав столь эффектную вспышку в сопровождении грома и дыма, что экспериментаторы попали в зону пристального внимания сотрудников детской комнаты милиции.

Интеллектуального отдыха не получилось. Пришлось подрядиться мыть полы за ежедневную плату в керамическом цехе, где тетя Гертруда расписывала ангобами цветочные горшки и кувшины. Поощряемые мастером цеха, уборщики справлялись за час-два и, затарившись арбузами на честно заработанные деньги, наслаждались рекой и солнцем. Смастерили рогатки с желтым аптечным жгутом, настругали целую флотилию деревянных корабликов. Играли с ребятней помладше в корсаров, стреляли, топили, брали на абордаж и в плен, пока солнце не ложилось на воду алой щекой к щеке…

Элька признавалась, что с девочками ей скучно. Девочки, в большинстве своем, мало читали, интересовались вещами сугубо материальными и преимущественно фирменными. Некоторые мальчишки тоже чересчур «встревали» по импортным тряпкам. Синяя птица джинса победным флагом порхала над бывшими пионерскими зарницами. Окруженный двойной заботой, Матюша тоже мог бы упаковаться в «Монтану» с головы до ног, но родители друзей не имели средств на спекулянтские шмотки с «толчка», а отличаться он не хотел. Казалось, ничто не способно разлучить их дружную троицу, однако в августе, к дням рождения, они разделились: девочка – налево, мальчики – направо.

Обычно в это время друзья объедались спеющей на задворках черемухой, пугая малышей несмываемой чернотой улыбок. На нижних ветках ягод росло немного, а чем выше, тем они становились крупнее и слаще. Опасаясь, что ребята обломают деревья, взрослые запрещали лазить на них, поэтому Матюша притащил с песочницы лесенку. Робик с нее подсадил Эльку на прочный сук и встал с ведерком на ступени. Половину сбора намеревались отдать тете Гертруде на пироги. И вот Элька поднялась, осторожно прихватывая ветки, нагнулась за дальней гроздью…

Матюша видел снизу все. Крепенькие икры, округлые бедра, белые плавки под сарафаном; видел, что раскрасневшийся Робик выпялился на открытые в нежданном ракурсе ноги, как на небывалое зрелище, будто не Элька бегала с друзьями в трусах все летнее детство, и не она рассекала в купальнике на пляже. Матюша беззвучно засмеялся. Ослепительная белизна Элькиных плавок его не волновала, а зачарованный Робик ослеп и оглох. Смотрел ввысь так, словно ступени вели его в небо. Он не пошевелился, когда сборщица крикнула: «Эй, лови!» и бросила горсть черемухи. Черный град осыпал его лицо, плечи, руки; мягкие ягоды скатились на землю. Элька сердито взмахнула темно-пятнистой ладонью – хотела, наверное, что-то сказать… и вдруг до нее доперло. «Дураки!» – взвизгнула она возмущенно (хотя Матюша был совсем ни при чем), сдвинула коленки и, натягивая на них сарафан, не удержала равновесия. Она бы упала, но Робик, очнувшись, успел подсунуть руки под ее круглую попку и спину. Вместо «спасибо» эта неблагодарная закричала: «Кретин!» и стукнула спасителя в ухо. В мгновение ока выпрыгнула она из нечаянных объятий Робика, пробарабанила босоножками по ступеням и ускакала домой. По тому, как дрожали ее губы, мальчишки поняли, что Элька сочла пробуждение их пола предательством по отношению к ней.

Пламенея лицом и ухом, Робик подобрал выброшенное ведерко. Они молча отнесли лесенку в песочницу. Друг не стал объяснять Матюше, с чего на него нашло помутнение мозга, и не попрощался, только кивнул. Впрочем, можно было не объяснять. Матюша давно приметил Элькину припухшую грудь, но не придавал значения внешней перемене подружки, ведь кое-что происходило и с ними. До «черемухового» случая в его голове мысли не возникало связать с Элькой тайную, стыдную часть жизни Робика. Матюша знал ту же тайну, он тоже постигал ее наедине с собой, но не Элька отжигала с ним в ночных фантазиях. Так, какие-нибудь взрослые девушки с картинок.

…Куча девчачьих трусиков, колготок, носков постоянно висела на веревке в прихожей Рабиных. Из ванной несло стиральным порошком, в кухне пахло пригоревшей овсяной кашей. Склеротичная старушка, дрожа серебряной головкой, бесконечно спрашивала с кресла: «Где мама? Мама где?» В комнате слышалась ссора сестриц: «Твои трусы!» – «Нет, твои». – «Мои были целые, а на этих дырка!» Робик с Матюшей усмехались, стоя у двери. Тетя Раиса ворчала: «Взяли бы да зашили, лентяйки».

Поиграв напоследок в кораблики, друзья разошлись, как в море корабли. В первый раз за тринадцать (с минусом двух младенческих) лет Элька не позвала мальчишек на день рождения и к ним не пришла. Без нее они играли в футбол, потом в хоккей. Робик терзался, и Матюше не хватало Эльки. Ребята спрашивали: «Из-за чего поссорились-то?» Не привыкли видеть их гуляющими отдельно. Робик наливался багрянцем, Матюша отвечал: «Так, мелочи жизни. Завтра помиримся».

Но помирились они нескоро.

Рубежи мальчишеского обитания расширились освоением города и окраин. Жизнь потихоньку обрастала недвусмысленностью мужских понятий. Как звери метят свой ареал, а самцы отстаивают территории гаремов, Матюша и Робик начали вдруг испытывать частнособственнические чувства ко двору и вошли в команду «крутых» пацанов. Сколотил ее парень, собиравшийся весной в армию. Сам и назначил себя вожаком. Завсегдатай субботних дискотек в районном Доме культуры, он рассказывал о часто вспыхивающих там роскошных побоищах с кастетами и велосипедными цепями и хвастал (кажется, врал), как запросто снимает «клёвых чувих» на танцах, платя им за ночь любви коробку конфет. Мальчишки узнали много нового об отношениях мужчин и женщин. Вожак небрежно сыпал терминами горячего секса: садомазохизм, «анал», минет, куннилингус. Матюша чуть не умер от внезапного предположения, чем в ночь его пятилетия, возможно, занимался папа. Этот холм одеяла над животом тети Оксаны, эти вывернутые кверху пятки… Некоторое время не мог смотреть на отца без невыносимых мыслей о его мужеском падении. К Матюшиному безмерному облегчению, тетя Оксана снова перестала появляться. Вероятно, завела нового любовника.

В кульминации своих проектов вожак ставил идею вырастить из мальчишек бригаду преданных бойцов. Вышагивая сворой вперевалочку, они смотрели вокруг вызывающе и покуривали на ходу, не вынимая рук из карманов. Почти в каждом дворе имелись аналогичные группы. Сталкиваясь с соседними, «крутые» задирали друг друга и тем не менее знали, что безоговорочно объединятся, если доведется сойтись лбами улица на улицу. Так сплотились бы и уличные «банды», случись сразиться районам, и вся сплоченная кодла дружно ринулась бы на чужаков, посмевших нарушить заповедность границ. Двор – ничем не примечательный, заурядный двор-общество, страна в миниатюре – вот скрытый фокус той центрифуги, где накручивается изначальная воинственность мужчин.

Страстно желая быть первыми, Робик с Матюшей на спор, кто дольше, тягали гири, отжимались, крутили кольца на турнике. Уважаемые товарищами за пиротехнический опыт в лагере, серьезно рассуждали о самопальных снарядах и способах выточки капсюльных пистолетов из дерева и алюминиевых трубок от раскладушки. До изготовления, к счастью, дело не дошло, и свинчатки с выемками для пальцев, выплавленные из папиных грузил для закидушек, не успели применить: вожак утопал на солдатскую службу. На проводах мальчишки наклюкались пива, за что папа без всякого пиетета к сыновней акселерации отстегал Матюшу шнуром кипятильника, а Робик едва не захлебнулся под краном, куда тетя Гертруда сунула его пьяную голову.

Однажды в мае мальчишки отправились на дискотеку в недавно открывшийся парк и увидели в девчоночьей стайке у входа Эльку. В школе она делала вид, будто их не существует, ну и они с ней не поздоровались. Элька отвернулась. Танцевали с другими, Робик натужно веселился, приближаясь с горя к повторению экзекуции под краном. Он, конечно, не спускал с Эльки глаз, а Матюша пропустил момент, когда незнакомый поддатый фраер развернул ее к себе и под ржач приятелей принялся изображать аргентинское танго. Никто из мальчишеской компании опомниться не успел, как Робик птицей сорвался с места и полетел в пекло вдохновленного им мордобоя. Матюша рванул на помощь, моментально мобилизовались ребята…

Теория победительной битвы, изучаемая целых полгода, оказалась далекой от практики. Не они, а их отлупили штакетинами, выдранными из загородки танцплощадки, и дали испробовать хлесткость солдатских ремней. На плече одного из ребят даже отпечаталась багровая звезда от пряжки. Не тех, а мальчишек заграбастала в участок милиция. Качественно поколоченные, поставленные на учет как злостные нарушители правопорядка, они все равно чувствовали себя героями. Во-первых, их физическая сила и воля прошли наконец проверку в настоящем испытании. Противники были старше – недавно вернулись из армии, а тоже неплохо получили. Во-вторых, соперник Робика лишился возможности танцевать танго этим летом – сложно со сломанной ногой. В-третьих, и это главное, – отстояли честь девушки.

Элька рассказала милиционерам, как обидчик грубо обошелся с ней, да еще дымил сигаретой в лицо. Робик скрипел зубами. После, когда вместе возвращались с участка, расплылся во все тридцать два, несмотря на раздувшуюся губу, и до самого дома не закрывал рта от счастья. Элька разговаривала с друзьями так, будто детство вернулось и гигантское время бойкота утекло с весенними ручьями. Она и родителям все рассказала.

Как ни странно, Снегири отнеслись к драке с одобрением и уговорили тетю Гертруду не устраивать Робику тяжелую жизнь. Ребятам запретили только парковые дискотеки, побаиваясь мести тех дембелей. Но разбираться с вражеской стороны никто не явился, утряслось без судебных последствий. Может, фраер осознал вину. Друзьям, впрочем, уже было не до размышлений о чьей-то проснувшейся совести: умерла Элькина прабабушка.

…Эсфирь Давидовна умерла за три месяца до своего столетия. На похороны вышли соседи всего двора, и человек двадцать приехали из города. Она проработала более пятидесяти лет в медицинском училище, где о ней до сих пор ходили легенды. А внучки не знали доктора Рабину строгой, подтянутой женщиной блистательного ума, как отзывались о ней на поминках старые коллеги. Внучки видели только выжившую из этого легендарного ума старушку.

Ее очередь на увеличение квартиры мэрия незамедлительно аннулировала в льготном списке. Упокоившись на кладбище, ученая дама некоторым образом самостоятельно получила индивидуальную жилплощадь. Обстановка в комнате Рабиных поменялась: мебельную стенку поставили поперек – сымпровизировали кабинет, где отец писал кандидатскую. Элька переехала в кухонный угол, оснащенный новым креслом.

Позже из Элькиных недомолвок воссоздалась печальная картина бабушкиной смерти. Накануне врач снял кардиограмму сердца Эсфирь Давидовны и удивился, что оно, со скидкой на почтенный возраст, оказалось практически здоровым. А в тот день отец засел в кабинете, младшие девочки прибежали из школы с подружкой и, пока старшая на занятиях, а мама на смене, организовали «показ мод». Достали из шкафа мамины и сестрины платья, нацепили бижутерию. Бабушка смотрела-смотрела, как они вертятся перед зеркалом в прихожей, встрепенулась и вдруг совершенно ясным голосом произнесла: «Импозантно!» Элька застала ее улыбающейся, с приподнятым настроением и в гранатовых бусах. Всюду валялись украшения, одежда, косметика… Модницы не успели прибраться к приходу тети Раисы с дежурства. Ступив за порог, она воскликнула: «Что за погром?!» Сестры кинулись было наводить порядок, но тут бабушка вскочила и пронзительно закричала: «Мама! Погром! Бежим, мама!» Она никогда не кричала и не вставала с кресла два года. Страшная сила, что в последний раз подбросила ее и заставила взвиться, как перчаточную куклу, с размаху швырнула ветхое тельце на пол. Напрасно тетя Раиса пыталась привести разбившуюся бабушку в чувство – пульс уже не прощупывался. Отец потом сокрушался, что забыл наложить дома табу на злосчастное слово, которое ущербная память старушки оставила в единственном смысле. В детстве после погрома скончалась в дождь от увечий, нанесенных черносотенцами, ее мать.

Кто-то в школе обозвал Эльку «жидовкой», и вспыхнувший Робик пожелал выйти с обидчиком один на один. «Не станешь же ты бить девочку», – невесело усмехнулась она. Робик покраснел еще сильнее. Мальчишки поняли, кого Элька имела в виду.

Одноклассница Надя Великанова жила в доме напротив, в одном подъезде с дядей Костей. Она была очень даже Великанова – ростом чуть ниже высокого Матюши. Толстая русая коса, заплетенная туже каната, спускалась у нее ниже спины. Глазищи едва светлее грозовой тучи, редкая, хотя и жизнерадостная улыбка, – Надя смотрелась бы привлекательнее, если б чаще улыбалась. Рисковая девчонка, она одна из немногих отваживалась прыгать в реку с моста, особенно если на берегу тусовались Робик с Матюшей. Выходя из воды, торжествующе смотрела на мальчишек, не удостаивая взглядом Эльку. Элька казалась ей лишней на пляже, на земле и, в частности, рядом с ними.

Когда-то Матюша был не прочь поиграть с Великановой в песочнице, но Надя чуть ли не с первого класса сохла по Робику. А компания у нее была другая. Эти заносчивые ребята считали себя радикалами, во дворе их называли «скинь-кедами». Они держались особняком и, игнорируя все «забугорное», носили «советскую» одежду и обувь (отсюда и прозвище). Может, экономическая обстановка в стране болезненно прошлась по их семьям и вызвала в ребятах резкие комплексы; может, хотелось чем-то выделиться, а было нечем – никто не вдавался в причины «скинь-кедства» «радикалов», просто спуску им не давали.

Папа шутил: «Мы, Снегиревы-Ильясовы, – русско-татарское иго». У всех Снегиревых хранились старинные фантики и обертки от шоколада «Московская сладость» – прапрадед был совладельцем конфетной фабрики. По женской линии Ильясовых бабушки передавали внучкам татарские украшения. Свободный от национальных и расовых предрассудков, Матюша своей русской кровью уважал в себе татарина; татарской – гордился в себе же русским. От русского наследства ему досталась рослая атлетическая фигура. Для поддержки ее в спортивной форме ни он, ни Снегири особо не напрягались. Смесь крови делала их похожими на средиземноморцев – мягкие каштановые волосы, оливковая кожа. Носы греческие, соответственно. Смотрясь в зеркало, Матюша видел Одиссея, несмотря на тестостероновые прыщи на лбу. Ну, или Телемаха. Так ему казалось.

Робик вымахал выше друга на два сантиметра. Если бы Робик жил в Германии во времена арийской идентификации, он бы подошел для национального пушечного мяса по всем параметрам: белокурые волосы, голубые глаза, стройный, как кедр. Тип нордического воина – Ричард Львиное Сердце и Вильгельм Завоеватель – зависть клячезадых гитлеров. При всем своем великолепии Робик обладал славным характером, сильно попорченным, на Матюшин взгляд, романтичностью и занудством. Любимыми выражениями Робика были классические: «Авось пронесет!», «Кто виноват?» и, как следствие, «Что делать?». Он уже твердо определился в профессии, мечтал стать хирургом, поэтому Матюша с некоторых пор стал величать его доктором Ватсоном.

Элька смотрелась между ними как смуглое деревце, разделяющее свет и тень. Маленькая, подвижная (дядя Костя называл тетю Раису и трех девочек Рабиных «четыре черненьких чернявеньких чертенка»), к десятому классу Элька необычайно похорошела. Худые крылышки лопаток и торчащие вперед коленки втянулись в ее приглаженное тело, округлившееся в определенных местах. К подиуму она, может быть, не подошла бы из-за некондиционного роста, но в рекламу бикини точно взяли б на «бис». Тетя Раиса бормотала вслед старшей дочери какие-то защитные заклинания. Элька злилась. Ее дико раздражало собственное преображение из предполагаемой травести в этакую Мату Хари. Буйноволосая, она стриглась под короткое каре, носила глухие темные свитера, но парни все равно присвистывали, оглядываясь, и Робик вскипал жгучей ревностью. Матюша относился к Элькиным метаморфозам спокойно, ему нравились девчонки высокие, хрупкого сложения, с прямыми плечами.

Робик как-то заявил, что Элькины глаза красивейшие в мире. Матюша промолчал. Да, красивые, да, ресницы длинные и все такое. Но не солнечно-карие с зелеными искрами…

7

Матюша получил паспорт. Снегири посчитали сына-тире-племянника вполне взрослым и своеобразно обозначили его совершеннолетие тем, что перестали фильтровать при нем разговоры на пикантные темы. По крайней мере, наполовину. Переход нравственного цензора братьев на полставки Матюша воспринял со смущением. Скабрезные анекдоты и темы, обсуждаемые запросто, как «РИА Новости», всегда коробили друзей, но Робик неожиданно начал заимствовать ироничный, с хулиганским уклоном, разговорный стиль дяди Кости. В выборе одежды друг, кажется, подражал второму Снегирю: тетя Гертруда купила сыну дорогой костюм и галстук (хорошо скроенные пиджаки и модные галстуки папа носил с непревзойденной элегантностью). В общем, Роберт Дюббен потихоньку собирал свой мужеский образ. Почти все парни в классе уже начали бриться, а он решил отпустить усы. Элька обозвала мужское украшение Робика «поросячьей щетинкой». Вздыхая, он убрал из-под носа это жалкое подобие величия Эркюля Пуаро и Михаила Боярского.

Проведя в школе поэтический вечер, Матюша снова стяжал литературные лавры. Стихи Пастернака и Арсения Тарковского перемежались безымянными эпиграммами на одноклассников и учителей. Зал угадывал, о ком идет речь, и стены содрогались от хохота. Те, кого поэт слегка «протянул», обиделись и перестали с ним общаться. Скоро девчачье внимание надоело ему до чертиков, на переменах Матюша не выходил из класса – челюсти ломило от улыбок. Из мероприятия был извлечен урок: нравиться аудитории нужно, а потакать ей нельзя. Популярность, к сожалению, ограничилась школой – подборку лирики, в сладостных надеждах посланную в литературный журнал, почему-то не приняли. Дядя Костя мечтал о журналистской карьере Матюши и говорил, что сочинение стихов годится только для обкатки серьезного пера.

– Гениальная поэзия давно себя исчерпала, а все поэты по-прежнему считают себя гениями. Причем независимо от того, печатают их стихи или нет.

Непочтительно смеющийся папа выдал секрет:

– Костя вкусил горечи гениальности на собственном опыте, тоже безрезультатно отправлял свои вирши в журналы. Теперь готовит биографическую, то есть эротическую прозу…

– Да, я пишу роман! – вздернулся дядя Костя. – А ты, глупый пингвин, на такое и не готов, и не способен!

– Не всем же быть буревестниками. Зато я, не разочарованный в музах, умею готовить на кухне вкусные блюда. Папа повар – что ж такого? – папа подмигнул Матюше.

– «Нет подлей ничего, чем наш ненавистный желудок»[2], – проворчал дядя Костя.

Матюша видел у него на столе исписанные и наполовину вымаранные листки, но, может, это были репортажи к фотографиям. Газеты давно перешли на электронную верстку, а его дядя все еще не освоил компьютер.

Папа принялся уверять, что самое интересное в биографии брата – пьянство и разврат, однако и тут пробы негде ставить, все давно потоптано эпигонами пьяных и развратных писателей.

– Верность возлюбленной этот распутник хранит целый час и неделю, – ухмыльнулся дядя Костя, намекая на то, что папина девушка отбыла куда-то в загрантур.

– Заразился гекзаметром ты, я гляжу, у Гомера? – огрызнулся младший Снегирь.

На пике мужской активности папа стал менять женщин чаще. Некоторое время Матюша посматривал на Людочку (так звали новенькую) не без удовольствия. Она была старше его всего лет на восемь. Ее грудь пружинила при ходьбе, как заброшенные в сетки баскетбольные мячи, на плече красовалась замысловатая татуировка. Матюша даже подумывал, не сделать ли и ему тату на плечи или спину. Частая гостья, Людочка почему-то любила переодеваться в папины футболки. Когда она сняла с сушки и бесцеремонно напялила майку Матюши, он сказал папе, что стоически терпит набеги его пассий в квартиру, но не намерен делить с ними нижнее белье. «Понял», – сконфузился папа, а сын пожалел о сказанном. Людочка прекратила ходить перед Матюшей в неглиже и относиться к нему, будто к неуместному в квартире призраку, и начала проявлять подозрительный интерес. Пока любительница чужих маек загорала на туристических пляжах, Матюша отдыхал от ее «нечаянных» коридорных прикосновений, не предполагая, что из забвенья вынырнет та, чей нюх отменно навострился на папины мало-мальски не поверхностные увлечения.

Она встала посреди прихожей, красивая, как внезапно телепортировавшая из старой книги колдунья.

«Ну, с прибытием», – промямлил папа. Периодическая подруга многообещающе взглянула на него исподлобья. Он попятился в гостиную, словно хотел спрятаться. Тетя Оксана раскинула руки «самолетиком» и помчалась к нему, чуть не срезав Матюше кончик носа острыми полированными когтями, – еле успел отклониться. Папе пришлось раскрыть объятия для предотвращения несчастного случая, иначе она, пронесшись мимо, вылетела бы в дверь балкона и отворенное настежь окно. Матюша представил ее лежащей на клумбе буквой «т». Под головой багровая лужа, вокруг толпа, воет сирена реанимации… Увы, то есть к счастью, ничего подобного не произошло. Тетя Оксана тискала и лобызала папу с таким остервенением, что щеки его ходили ходуном. Он смотрел глазами тельца, ведомого на заклание.

Чтобы избавить его от сиюминутного посягательства на верность Людочке, Матюша нарочно никуда не ушел. Пусть тетя Оксана знает, что он давно не тот доверчивый шкет, которого можно было отослать с мячиком во двор. «Ничего себе вырос! – ахнула она, обернувшись к нему по окончании ураганных объятий. – Мужчина, настоящий мужчина… Да ты красавчик, малыш!» Матюше очень не понравилось, как пытливо рассматривали его грифельные глаза.

Для своих лет тетя Оксана выглядела прекрасно. По-прежнему гладкая кожа, боевито приподнятая грудь и подтянутая талия. Эта потрясающе самовлюбленная женщина полагала, что все кругом в восторге от нее и обязаны ей подчиняться, а если кто-то рыпался, брала непокорных штурмом. Куртуазный отец, конечно, вновь пал жертвой воспрянувших вожделений старой львицы. Вернувшись из круиза, Людочка узрела когтистую угрозу и собрала манатки без единого слова. Прихватила, между прочим, майку с надписью: «Sex alleviates tension!»[3] На Людочкиной груди слоган, безусловно, смотрелся куда эффектнее, чем на Матюшиной… И началась, вернее, продолжилась коридорно-кухонная пытка. Сексапильный бюстгальтер мигал маячками стразов в совершенно случайно распахнутом вороте пеньюара отцовской любовницы, годившейся Матюше в матери. Он обливался жарким потом. Тетя Оксана норовила задеть его коленом, игриво смеясь: «Ай, малыш…»

Однажды за дверью кухни он подслушал обрывок ее разговора с папой.

– …столько лет вместе, Мишуля. Пора бы подумать о штампе в паспорте.

– Окстись, дорогая! Сын уже дядька, скоро внуки пойдут.

– Всю жизнь на него потратил, остаток – на внуков, а я?.. Опять одна?!

– Ну-ну, Оксана, не прибедняйся. Найдешь, как всегда, другого хахаля.

…Уговорит, обломает! Матюшу захлестнул страх детства, страх неотступно видеть ее рядом с отцом. Необходимо было помешать этому новому вымогательству. Дверь решительно распахнулась.

В высоких стеклянных стаканах сияло пиво. На вошедшего воззрились четыре испуганных глаза. Рука папы уютно лежала на голом колене тети Оксаны, ее сползший с плеч пеньюар обнажал грудь. Захваченные врасплох, они тотчас одернули и прикрыли предметы обследования… В мозгу Матюши не к месту промелькнула диковатая мысль, что эти молочные железы никогда не наполнялись тем, для чего были предназначены. Он беспечно извинился и, трепеща от невнятных рефлексов, поспешил кинуть в чашку с кипятком ложку растворимого кофе. Вышел, не способный ни думать, ни говорить.

Черт побери Дарвина с его обезьяньей эволюцией! Эволюция, революция, деградация, мастурба… Первобытные инстинкты кому угодно способны вынести мозг! Поток студеного душа смыл зачатки отвратительного влечения. Лишь бы не простудиться. Перед сном Матюша на всякий случай выпил горячего чаю с малиновым вареньем и проглотил таблетку аспирина.

А ночью… Ночью перед глазами опять замаячили две грушевидные выпуклости в раскрытом вырезе шалевого воротника. Собрав всю свою волю, Матюша сумел представить вместо тети Оксаны одну из тех девиц, что околачивались вечером возле известной «стрелки» у высохшего фонтана и зазывно посматривали на проходящих мужчин. Кивнул первой попавшейся. Бикса подошла, виляя бедрами, и казалась раздетой, хотя была в глухом платье со стразами на груди. Расстегнутое, оно упало с плеч, вспыхнув блестками…

Это верно: sex alleviates tension. Даже воображаемый.

Лицо у нафантазированной девицы отсутствовало. То есть лица ее Матюша не видел. Но партнерша ему помогла. Он перестал болезненно реагировать на рискованные касания и лукавые взгляды тети Оксаны. Теперь она причиняла ему не больше неудобства, чем, к примеру, тесноватая демисезонная куртка, из которой он вырос. А вот что получится из папиного сопротивления женитьбе, было любопытно. Допоздна засиживаясь у брата, дядя Костя поддерживал оборону. Не привыкшая к капитуляции женщина день ото дня становилась мрачнее. Должно быть, связывающий ее с папой секс тоже переживал не лучшие времена.

Матюша заставил себя светски улыбнуться и поблагодарить, когда она подарила ему пейджер, настоящую «Моторолу», со словами, что электронная вещица может пригодиться на экзаменах, если придумать, как ее использовать, и хорошенько потренироваться. Ни у кого из одноклассников не было фирменных пейджеров, только китайские подделки, но Матюша небрежно кинул подарок на полку. Даже друзьям не показал.

8

С кровельных скатов стекали последние сосульки, легкий ветер доносил аромат нежных почек. Друзья повторяли билеты, расположившись на скамье у черемуховой рощи, потом Робик с Элькой куда-то загадочно испарились. Матюшу приморило на солнце. Сквозь щебет птиц и полудрему слышалась живучая детская считалка: «Роза-береза, мак-василек, кашка-ромашка…»

Розы. Падающие лепестки. Крохотные дорогие воспоминания. Вздохнув, Матюша попытался сосредоточиться на конспекте и краем глаза отметил движение отъехавшего от остановки автобуса. Поднял голову, разглядывая высыпавших во двор пассажиров, и замер… Сердце забухало где-то в горле: по тротуару шла девушка – высокая, с прямыми мальчишескими плечами. Серый плащ, черные туфли на низком каблучке… Вика?!

Быстрые ноги с тонкими лодыжками легко несли девушку к его дому. Было уже ясно, что это не Вика, а сердце продолжало взволнованный благовест. Захотелось увидеть, какое у нее лицо. Может, она некрасива, и Матюша просто пройдет мимо. Он подхватил тетради.

На Вику вблизи она не походила нисколько. Напоминала скорее отроческий портрет сына художника Тропинина: те же вьющиеся русые волосы, шелковистые брови, четкий абрис неярких губ. Но не девчонка, явно старше Матюши. Взглянула, и он чуть не задохнулся – те же карие с прозеленью глаза! Они ему снились. Захотелось спросить: «Ты уже не носишь очки… Вика?»

Девушка зашла в подъезд. Помедлив, Матюша бросился за ней. Она беспокойно обернулась, застыв на секунду. Машинально улыбаясь, Матюша медленно всходил на свой этаж. Разумеется, произвел на незнакомку малоприятное впечатление. Никому бы не внушила доверия в сумраке лестницы гуинпленовская улыбка. Начало общения мало обнадеживающее, но что бы ни подумала о невольном преследователе эта чья-то прекрасная гостья, он здесь, в конце концов, живет.

Перед дверью Кикиморовны она остановилась. Позвонила, уже не оглядываясь, и в проеме отворившейся двери Матюша увидел вторую девушку. Снова качнулся в груди смятенный маятник: «…как мимолетное виденье, как гений чистой…» Боже, какие неправдоподобные красавицы! Вторая неизвестная была юным повторением старшей, но с более филигранными, как бы довершенными чертами лица, и волосы струились по плечам светлым золотоносным ручьем. Матюша нарочно повернул голову боком, выгодной стороной, девушка скользнула по гордому профилю холодом голубых глаз – будто сосулькой по щеке провела. Жаль, не хватило солнечно-карей теплоты в неведомых генах…

Матюша медленно поднимался по ступеням. Шаг – вдох, шаг – выдох, вдох-выдох, барабаны и звон литавр, вдох, ритм задержался: послышались голоса. «Дора, ты хлеб купила?» – «Ой, забыла! Сходи, Мариночка, сама, ладно? Я устала сегодня». Щелчок замка, лестничное интермеццо завершилось.

Дора. Федора? Старинное имя. Прежде Матюша не знал ни одной девушки с таким именем. Судя по разговору, это старшая, а златовласку зовут Мариной. Кто эти девушки Кикиморовне? Племяшки? Где, кстати, старуха? Что-то перестал тявкать ее молодой песик, внук приснопамятной Эсмеральды.

Робик сообщил, что дама с собачкой уехала к дочери на море. Рванула пораньше, а квартиру сдала до осени. Жилички вроде художницы.

– Фантастически красивые, – сказал Матюша.

– Ничего, – пожал плечом Робик с видом пресыщенного эксперта. – У младшей волосы прикольные, а старшая чем-то Вику напоминает, та тоже походила на пацана.

Не стоило спорить с неисправимым фанатиком, с детства зацикленном на единственном понятии о женской красоте. Все не брюнетки казались Робику бесцветными и лишенными шарма (хотя себя, ярко выраженного блондина, он к неказистым парням отнюдь не причислял).

Подкарауливая в окно вечерний автобус, Матюша ждал появления Федоры, хватал сумку, деньги и стремглав мчался вниз. Ум заходил за разум в бешеной скачке, второпях накинутая рубашка крыльями развевалась за спиной. Падший (по лестнице) ангел тормозил у входа, застегивал крылья и, восполнив кислород в легких, не спеша открывал дверь. Потом плелся в магазин за хлебом, обожженный на крыльце сполохом зеленых искр. Дня через четыре глаза девушки потеплели с едва уловимой усмешкой, а через неделю добрые соседи начали дружески кивать друг другу. Марина выходила реже сестры, ездила в город на автобусе во вторник, четверг и воскресенье. От нее Матюша получал мгновение милостивой улыбки. Спасибо хоть узнавала.

Дома между тем назревали давно предрекаемые дядей Костей события. Отчетливо близился коллапс отношений папы с тетей Оксаной, упрямо надеявшейся вернуть былое на него влияние. Впрочем, их умирающая связь, а также экзамены, выпускной вечер, поступление в университет – все внешнее пространство с его перипетиями измельчало, отодвинулось, как незначительные декорации общего фона. Мир сосредоточился в колодезной глубине подъезда, в морзянке каблучков и звуках пещерного эха. Матюша напряженно ловил голоса сестер на их площадке, пытался по интонациям определить настроение каждой, строил какие-то выводы из коротких диалогов. Он почти полюбил квартиру Кикиморовны – в ней дышала загадочная жизнь. Кто эти девушки? Откуда явились? Зачем? Матюша стал чаще бывать у Робика, ближайшего их соседа.

«Отпускная» тетя Гертруда целыми днями как будто безвылазно сидела за вышиванием у телевизора, но успела познакомиться с квартирантками Киры Акимовны. Выяснилось, что они приехали из провинциального городка, Федора где-то работает и содержит Марину, а та занимается в студии, по собственной инициативе открытой известным живописцем Вячеславом Владимирским для молодых художников. Деятельный и состоятельный, он на старости лет увлекся меценатской идеей и по окончании студийной муштры собирался протежировать самых талантливых на учебу за границу.

Матюша удивлялся, что тетя Гертруда не замечает перемен в сыне. В последние дни болтливый Робик внезапно сделался скупым и кратким на фразы, скулы заострились, как от недоедания, на лице застыла улыбка, сильно смахивающая на олигофреническую. Но хранить тайну от друга он долго не мог и признался: у них с Элькой любовь!!!

К разочарованию Робика, Матюша отнесся к мировой сенсации без воплей «гип-гип ура». По его мнению, переход за грань детской привязанности был ожидаем и закономерен. Детсадовские и школьные годы вполне заменили друзьям старозаветный период ухаживания. Теперь они люди половозрелые, наступила пора слиться в экстазе.

Освободившись от секрета, Робик радостно принялся трепаться по-прежнему, в основном об Эльке. По нему выходило, будто их любовь по редкостной силе превосходит все существовавшие ранее и существующие ныне любви. Правда, свадьбу они решили сыграть после окончания вуза, из-за чего слегка опасаются внепланового зачатия.

Матюша вытряс трехгодовую копилку и преподнес Робику подарок: кондом-минимум для начинающих, сто штук изделий номер два (первым считается противогаз). Поздравляю, счастья в личной жизни. Робик обиделся и высыпал упаковки дарителю на голову. Слегка подрались, потом собрали и поделились фифти-фифти на случай подтверждения Матюшиной половозрелости с какой-нибудь (а вдруг?) одноклассницей. Робик заботливо сказал, что после выпускного на радостях прощания всякое может произойти.

Свои «резинки» Матюша раздал ребятам в школе. На следующий день какой-то козел изловчился сунуть в портфель Наде Великановой завязанное (зачем учебники марать) изделие с содержимым. Скорее всего, в него влили сырой яичный белок. Врагов у нее хватало, а она почему-то подумала, что это Матюша. Ор стоял… Но у Великановой есть замечательная черта: не стукачка. Учителя о «шутке» не прознали.

Робик попросил Матюшу об одолжении. У влюбленных не было места для занятий своей выдающейся любовью, только территория Снегиревых пустовала с утра до обеда и полтора часа после уроков. Матюша был не в счет, мог где-нибудь перекантоваться. Договорились, что квартиру он будет предоставлять во имя феноменального чувства через два дня на третий, когда тетя Раиса дежурит.

…Но в условленное время Матюша не впустил друзей. Он тогда ни о чем не думал и ничего не слышал.

9

Тетя Оксана пожаловала утром, едва папа ушел на работу. Матюша спал и, услышав звон, спросонья надавил на кнопку будильника. Звон продолжался – настойчивый, неумолимый, как судьба. Матюша с досадой подумал, что Робик с Элькой слишком торопятся закрепить на широком диване гостиной свою исключительность. До великого действа оставалось полчаса.

– Матюша, это я, – раздался из-за двери голос тети Оксаны.

Она прошла в прихожую весело напевая, повесила накидку-пончо на спинку стула в кухне. Матюшу не интересовал повод столь экстренного визита – может, забыла что-то важное. Но тетя Оксана не спешила, и он отправился в кровать. Целых полчаса приятной рассветной дремоты, потом подвалят друзья, а тетя Оксана отшвартуется. Не настолько же наглая эта женщина, чтобы не понять нежелание общаться с ней!

Слабый сон прерывали приглушенные звуки: шорох подошв, шум воды. Тетя Оксана мылась под душем, гудела феном. Немного погодя скрипнула дверь, и, еще не проснувшись, Матюша почувствовал возле себя чье-то сдержанное дыхание. Открыл глаза. Перед ним стояла тетя Оксана – с пушистыми распущенными волосами, в папином халате. В старом халате с золотистым отливом, сквозь который, словно утопшие в меду пчелы, проступали ее соски.

– Что вам ну… – не успел досказать Матюша. Легкое движение плеч, и, обтекая красивое тело, тонкая ткань разлилась у ног. Тетя Оксана переступила через шелковую лужицу – шаг, два, а дальше все было так, как, возможно, случается в фантазиях пожилых темпераментных дам, когда они балуются с резиновыми имитаторами. Только Матюша – не резиновый, живой, ошалевший, повергнутый в ужас, Матюша, выдернутый из грез и мгновенно завороженный реальной женской плотью, – был, конечно, куда более интересной игрушкой. Он пал под двойным натиском властной женщины и подлого искусителя, безоговорочно вошедшего с ней в злодейский сговор. Этот предатель тугим конусом качнулся в трусах и, с иллюзионной ловкостью выпростанный ею, принял обычную утреннюю стойку. Глаза тети Оксаны блестели, как сбрызнутые маслом ножи. Она припала к аспиду ртом. Умей змееныш издавать звуки, он бы взвыл от счастья.

– Тетя Оксана, – взмолился в Матюше остаток ужаса и стыда.

Смеясь, она скользнула вверх, прильнула к его губам и начала целовать так, как он ни с кем еще не целовался. Впрочем, неистовая игра разинутых ртов, их проникновение друг в друга мало общего имело с поцелуями. О, бедные эфемерные путаны, с которыми Матюша воображал себя королем крутого секса! Они ничего не умели, он ничего не знал, хотя тетя Оксана, наверное, преподала ему не самый свой сложный урок.

Матюша жамкал смуглые перезревшие груши, не понимая, как очутился сверху. Он не давал женщине передохнуть. В какой-то миг ему померещилось, что она умирает – такой запредельный вырвался стон из ее оскаленного рта, но змий не способен был остановиться до тех пор, пока Матюша не отвалился в испарине. Женщина сползла с кровати, подхватила с полу халат и вышла.

Матюша вдруг почувствовал чей-то пристальный взгляд. Господи, мама. Невольный свидетель, безмолвный судия. Сын не оставил ей выбора, она видела все. Случившееся тотчас показалось чем-то невыносимым, криминальным, как если бы он пытался убить любовницу отца. Горячие капли потекли по вискам. А если б отец зашел сейчас в комнату? Если б Матюша, лежа на развороченной преступлением постели, спокойно признался ему: «Папа, я трахнул тетю Оксану»?! Что бы произошло?..

Через четверть часа скрипнула дверь. За ней стояла тетя Оксана, одетая, с чемоданом.

– Прекрати страдать, ничего страшного не произошло. Мы больше не увидимся. Забудь меня. – Она засмеялась. – Прощай, малыш, и забудь.

Дотянувшись до полки, Матюша нащупал подаренный ею пейджер и запустил им в притворенную дверь. Ненавидя тетю Оксану до колик где-то в солнечном сплетении, Матюша знал, что никогда не сможет забыть это кощунственное утро.

Весь день провалялся он в кровати. Курил, разглядывал потолок. Подремывал. Едва в тумане проступало лицо Марины, прерывал сон. Боялся запачкать собой. Чудилось, что кто-то без его ведома и согласия разыграл в комнате сатанинский спектакль. Матюша попал сюда по ошибке, он не мог быть этим гнусным ублюдком. Раздвоенное сознание размышляло отдельно: одна половина вынуждала хозяина встать и помыться, вторая подначивала его расстаться с этим грязным миром. Ощущая себя то конченым подлецом, то орудием женской мести, Матюша вдавливал лицо в подушку, пока не начинал корчиться в спазмах удушья. Представлял мелодраматичную записку в мертвой руке: «В моей смерти прошу винить…», и подушка вбирала в пух неудержимый хохот.

Ветер раскачивал верхушку березы, откромсанную оконной рамой. Пепельница наполнилась окурками. Матюша думал о Марине, отныне потерянной для него. Не успел рассказать Робику, а теперь и не надо. О тете Оксане ни в жизнь бы не рассказал. Странная привычка у некоторых выбалтывать знакомым и незнакомым сокровенные секреты. Наверное, так легче, – вроде того, что расчесываешь зудящие места, покусанные комарами. Матюше претили задушевные исповеди, почти всегда недалекие от жалоб.

Он включил музыку. Резкий, как бритва, голос Жанны Агузаровой заполнил усталый мозг. Жанна пела «Звезду», песню одиноких. Хорошо было друзьям. Робик с Элькой, чтобы не разлучаться, решили вместе поступать в мединститут…

В комнату зашел папа, и Матюша вознесся на пыточный Эверест. Все части кожи, которой касались губы и пальцы тети Оксаны, занемели. Певица в децибелах тянула свое космическое «ля-ля». Папин рот открывался и закрывался, лицо покраснело от возмущения. Матюша кивнул. Наверное, невпопад. Папа выдернул Агузарову из розетки и закричал:

– Ты слышишь меня?!

– Да, пап. Извини.

– Накурил, макак японский! – он распахнул форточку шире. – Учительница звонила. Сказала, что тебя не было в школе. В чем дело?

– Живот болел, – прохрипел Матюша.

– Нужно было предупредить. – Отец поднял с полу разбитый пейджер. – Почему ты его сломал?

– Просто так.

– Почему? – повторил он тупо.

– По кочану! – крикнул Матюша с неожиданными слезами. Его изводила отцовская наивность.

– Ну, хватит бить баклуши. Подъем!

– Да, папа.

– Как сейчас живот? Болит?

– Нет.

– Приведи комнату в порядок.

– Да.

– И за учебники.

– Да, папа.

Он ни о чем не догадывался.

Матюша не мог заниматься. Не мог есть. Бежал по лестнице, не глядя на дверь Киры Акимовны. Снегирей сбивала с толку его устойчивая угрюмость. Горечь предательства не давала ему жить. Бравый молодец, каким он грезился себе недавно, обернулся испившим дурной водицы козленком. Отыскав фотографии с тетей Оксаной, Матюша их сжег. По сравнению с расчетливым цинизмом этой женщины смущающее словесное беспутство папы и дяди Кости казалось теперь детским лепетом. Под масками их веселого неприличия скрывалась сентиментальная мужская чушь.

– Что с тобой творится? – спросил дядя Костя, когда племянник в обед не съел и полтарелки супа. – Тебя бросила девушка?

Старший Снегирь всегда был меток в определении событий, но тут угадать, наверное, было нереально, и Матюша не выдержал. Выпалил все единым духом, с облегчением отметив, что сумел избежать пошлых слов.

– Отцу сказал? – с олимпийским спокойствием поинтересовался дядя Костя после некоторого молчания.

– Нет.

– Правильно. Не злись на нее, бесполезно. Время вылечит.

Легко сказать! Удрученный столь несерьезной реакцией, Матюша еле подавил слёзный порыв. С чего он решил, что его примутся оправдывать и успокаивать?..

Дядя Костя невесело усмехнулся:

– Когда-нибудь придет время, Матиуш, и ты поймешь, что нанес рану каждой покинутой тобой женщине. Судя по всему, их будет много. Считай свою маленькую драму авансом расплаты за будущие грехи.

…Причесываясь у зеркала, Матюша всмотрелся в свое тоскливое отражение. Привет, зануда. Снова собираешься отмазываться? А попробуй сказать правду. Женщину оскорбил промах с увернувшимся от женитьбы любовником, в отместку она поиграла с тобой в кошки-мышки. Ну и что? Не съела же. Она видела, что ты ее хотел, и нечего изображать из себя пострадавшего. А не пей, козленок, воды из копытца, мазохистом станешь.

Он подумал так, и ему стало смешно. Острота постыдной истории если не сгладилась, то понемногу притупилась. Папа по-прежнему ни о чем не подозревал, радуясь свободе. И Матюша радовался. Вина отпускает, когда сознаешь, что человек, которого ты больно ударил (даже если он об этом не знает), здоров и весел.

10

Утром в удачный день у Кикиморовны заело ключ. Насквозь проржавел. Плевалась она, что ли, в замочную скважину? Славная старушка. Марине пришлось прибегнуть к помощи Матюши, тем более что он – совершенно случайно – спускался по лестнице. Дверь заперли не без усилий и: «Спасибо» – «Всегда пожалуйста», – разошлись… А днем после школы он не поверил везению, увидев Марину, шагающую с остановки. На плече девушки покачивалось что-то смахивающее на тонкое бревно.

– Давайте я понесу.

Она с облегчением скинула на руки Матюше довольно увесистый рулон пропитанного краской холста.

– Еле привезла на автобусе. Не очень тяжелая штука, но неудобная.

Забросив «бревно» на плечо, Матюша придушил волнение восторга и бодро, как на субботнике, зашагал вверх. Неужели это правда, и рядом идет такая потрясающая девушка? Это правда! – и пульс отбивает сто ударов в минуту, и в голове стоит малиновый звон. Ступень за ступенью, барабаны и медь – дуп-п, динь-дон, дуп-п, динь… Надо о чем-то говорить, иначе Марина посчитает помощника букой. Тщетно перебрав набор дежурных фраз, он вспомнил о ржавом замке и сбегал домой за солидолом. Ключ с изумленным всхлипом провернулся в два счета. Матюша рискнул:

– А можно картину посмотреть?

Она с сомнением оглядела его, словно решая, годится ли сосед на королевский прием. Глаза ее в тени отдавали синевой – оказалось, меняют цвет. Неопределенно дернула плечом. Матюша расценил невнятный жест как согласие.

В прихожей и коридоре вещи теснились у Кикиморовны, будто на аукционе. Пройдя в гостиную, Марина расстелила длинный холст на полу дорожкой, и Матюша отступил… Картина его ошеломила. Это и была дорожка. Грязная, склизкая, оплывшая в дожде тропа. От начала до конца по ней плелись ноги – гигантская сороконожка, с трудом передвигающая многочисленные конечности.

– Называется «Похороны», – сказала Марина, а он и так понял.

…Люди недавно вышли из машин и устремились к могиле. Атмосфера обреченности и досады на непогоду были переданы отчетливо. Полы темных одежд забрызгала глина, обувь вязла и утопала в бурой жиже. Обрубленная недосказанность верхней части картины только подчеркивала выразительность сюжета и подстегивала воображение. Пространство между двумя первыми и вторыми парами мужских ног равнялось невидимому гробу. Должно быть, вода просочилась сквозь щели внутрь и капала на тело, которое ничто уже не раздражало. В туманном промежутке угадывались смазанные потеками памятники. Ботинки задних носильщиков, выдираясь из грязи, забрасывали мокрыми ошметками бредущие за ними ноги. Полнокровные и живые, они покорно шагали за смертью. Толстые и тонкие, молодые и увитые варикозными венами старости, голые, в чулках и брюках, в ботинках и туфлях, идущие мелко и широко, они рассказывали не только о поле и возрасте, но и характерах своих хозяев.

Процессию завершал человек в чем-то вроде залепленных грязью кроссовок. Колени его раскорячились, лодыжки цеплялись одна за другую. Джинсы жирно блестели глиной, он явно не раз падал и безуспешно пытался замкнуть скорбное шествие с предельным для него достоинством. Вполоборота к нему стояла девочка лет четырех в клеенчатом дождевике зеленого цвета, сразу бросающемся в глаза во всей этой безысходности. Жизнеутверждающая фигурка клонилась к отставшему, протягивая ему ладошку, и выступала из ряда полностью, но лицо ребенка пряталось под тенью капюшона. Вторая девочка, подросток в коротковатом плаще и провисающим из-под него подолом юбки, тащила младшую за руку вперед. Худые стебельчатые ноги оскальзывались в неуклюжих ботах.

Горестное шествие под плачущим небом напомнило застывший в вечности детский вопрос Элькиной прабабушки: «Где мама?», и вопрос Матюши непрошенно вылетел прежде, чем он остерегся бы его задать:

– Зачем вы написали такую картину?

– Это все, что я помню о маме.

– Ваша сестра? – он указал на ноги девочки-подростка.

– Да, Дора.

– Редкое имя.

– Мама назвала ее так в честь своего отца. Она его очень любила. – Марина вздохнула. – Дедушку все любили.

Постояли молча. Матюша осмелился было сказать что-нибудь сдержанно-хвалебное, оценив, после некоторой оторопи, ее художественные способности, но она опередила:

– Не думайте, что все картины у меня пасмурные. Хотите, покажу остальные?

Хотел ли он! О, Матюша много чего хотел. Марина провела в комнату, над которой в квартире выше располагалась его «детская». Бумажные листы – акварельные пейзажи, карандашные зарисовки городских ландшафтов – висели на веревке, зацепленные прищепками, по всей длине настенного ковра. Внизу к стенам были прислонены натянутые на подрамники холсты. Кроме письменного стола, заставленного банками с кистями и прочим художественным инвентарем, табурета и складного мольберта, в комнате ничего не было. Девушки вынесли отсюда мебель. Полы покрывал слой старых газет. Матюша понял, что это мастерская.

В отличие от первой, мрачной и масштабной картины, другие действительно оказались светлыми. В портретах, натюрмортах, эскизах лучилось, мелькало пятнами солнце. Внимание Матюши привлекла учебная работа на картоне. Обнаженная натура. Юная женщина полулежала на софе, облокотившись на валик; опущенное лицо прикрывала масса волос, набросанных мазками наподобие взбитых перьев птицы овсянки. В тенях тела художнику удалось передать яблочные переливы кожи. Автопортрет?..

– Меня уговорили позировать, – легко сказала Марина. – Этот вариант понравился больше всех, и я выпросила этюд у автора.

Она чуть наклонилась над Матюшей, сидящим перед этюдом на корточках. По щеке прокатился теплый воздух ее дыхания, и на мгновение живот облило жаром – подняло головку пресмыкающееся, весьма далекое от изобразительного искусства. Еще чего… Силой воли Матюша подавил заинтересованность брутального братца, и теснота в ширинке исчезла.

– Автор очень талантлив.

– Да, – согласилась она. – Вячеслав Николаевич собирается отправить этого студийца в Италию на учебу по магистерской программе. Друг нашего учителя ведет курс живописи во флорентийской академии, и в Германии есть друзья-художники в преподавательском составе. Владимирский – художник с большим именем. На западе его полотна очень ценятся за «русскость» и верность старым канонам.

– Я видел выставку Владимирского.

– Ну и как она вам?

– Малость смахивает на картины Михаила Нестерова, особенно где религиозные мотивы.

Она удивилась:

– Вы точно подметили, Нестеров – кумир Вячеслава Николаевича.

Матюша встал, отведя взгляд. Теперь он знал, какая Марина без одежды, – завидуй, «Плейбой».

– Вас учитель тоже откомандирует за границу?

– На будущий год, если все будет нормально, в Германию. Я самоучка, мне сначала хорошую школу надо пройти.

– Вы арендовали квартиру у Киким… у хозяйки на год?

– Нет, до сентября. К осени, может, удастся подыскать удобное жилье в городе. Мне нужна мастерская, а в центре ничего приемлемого не нашлось, и суммы астрономические. Пришлось снять здесь. Дороговато и далеко, зато квартира, не комната, никого не нервируют запахи красок и скипидара. Хозяйка немного уступила – спешила к дочери, какие-то у нее проблемы. Странная она, эта Кира Акимовна. Шрам будто индейская боевая метка…

Через час они непринужденно беседовали в кафе «Мороженое» за чашками капучино. Марина переоделась. Вязаное платье льнуло к телу, подчеркивая его плавные излучины. Короткое черное платье. Привереде Пушкину и не снилось, что столь совершенные ножки откроются в мире для всеобщего обозрения. Может, в нынешнем обилии обнаженных ног поэт нашел бы не только «три пары стройных», а может, посчитал бы это излишество безвкусным.

Матюша стыдился признаться, что он всего лишь школьник, то есть выпускник, но Марине это было уже известно.

– Вы же одноклассник Роберта, да? (Наверное, тетя Гертруда сболтнула.) Куда думаете поступать?

Матюша скромно поведал о своих планах и, зная теперь, какие темы ей нравятся, заговорил о художественном ремесле, благо недавно – словно предчувствовал! – прочел искусствоведческую книжку. Он старался казаться умнее, а Марина не старалась – она была умнее, блондинка с отличными мозгами, вопреки стереотипу. Только постоянные напоминания о Владимирском вызывали в Матюше легкую ревность. Вячеслав Николаевич, насколько он понял, был личностью со странностями, всерьез считал талант субстанцией Бога и уверял, что Божий дар передается от почившего человека к новорожденному, как эстафетная палочка. Наподобие индийской реинкарнации, только с перемещением не души, а таланта. При всей приверженности к передвижникам Владимирский не чурался современного сюрреализма и давал ученикам задания зарисовывать сны. Однажды велел придумать сюрреалистическую сказку и сделать иллюстрацию к ней.

– У меня получилось что-то вроде притчи. Я изобразила ее в графике, в манере Саввы Бродского: пустыня, местами в песке видны контуры рук и ног человека, в небе витает он сам, спящий… Жаль, не могу показать рисунок, остался в студии.

– Но притчу-то рассказать можете?

Она засмеялась:

– Вот здорово с первого дня знакомства побыть Шахерезадой!

Матюша не отважился признаться, что готов слушать ее сказки тысячу и одну ночь, и еще тысячу, и еще, до скончания света.

– Вам правда интересно?

– Правда.

Марина снова засмеялась.

Человек из пустыни

Однажды появился в пустыне человек. Откуда? Кто знает. Появился – и все. Увидел пустыню и стал думать, как в ней жить. Думал-думал и уснул, а душа ненадолго оставила хозяина, чтобы поискать ему пристанище. Далеко унеслась и не услышала, как сказала голова человека: «Зачем я, умная, прикреплена к этому безмозглому телу? Много шевелится оно и мешает мне размышлять». И покатилась голова, куда глаза глядели.

Тогда шея сказала: «Зачем мне безголовое тело? Я и без него отлично проживу», – и поползла, как змея, по песку.

Руки тоже сказали: «Мы хватать-загребать умеем и сами себя обеспечим», – и пропали за дюнами.

Живот сказал: «Набью себя хлебом, нальюсь чистой водой», – и отправился на поиски еды и питья.

Спина сказала: «Отсяду подальше, поклонюсь кому-нибудь, глядишь – подберут», – и, как другие, исчезла в барханах.

Сказали ноги: «Мы танцевать хотим!», – и убежали, сверкнув пятками…

Облетела душа пустыню, но не нашла пристанища. Вернулась, а нет тела человека на месте, только шесть следов ведут в разные стороны. Поняла душа, что случилось, полетела по первому следу и нашла голову. Плакала голова и кричала, что песок запорошил все отверстия ее. Сказала душа голове: «Вернись, помоги человеку думать полезно для жизни, и он высоко тебя понесет». И обратно покатилась голова.

Полетела душа по второму следу и нашла шею. Занемела от усталости, согнулась шея. Сказала ей душа: «Вернись, помоги человеку высоко голову нести, и он не согнет тебя без надобности». И обратно поползла шея.

Полетела душа по третьему следу и нашла руки. Лежали они ладонями вверх, и сухой песок струился меж пальцев. Сказала душа рукам: «Вернитесь, помогите человеку трудиться, а он станет подсказывать вам, как и что делать». И обратно поспешили руки.

Полетела душа по четвертому следу и нашла живот. Худой, изможденный, стучал он ребрами друг о друга, как пустой миской о стол. Сказала душа животу: «Вернись, помоги человеку превращать пищу в силу, и, став сильнее, он никогда не оставит тебя голодным». И обратно отправился живот.

Полетела душа по пятому следу и нашла спину. Отсела спина повыше, да съехала с дюн и покоилась внизу, бесхозная. Сказала душа спине: «Вернись, помоги человеку твердо себя держать, и никому кланяться не придется». И обратно двинулась спина.

Полетела душа по шестому следу и нашла ноги. Бегали-бегали они без толку и свалились, истомленные, мозолями кверху. Сказала душа ногам: «Вернитесь, помогите человеку везде поспевать, а он станет омывать вас к ночи и даст роздых вашим подошвам». И обратно помчались ноги.

Увидела душа, что человек лежит, невредимый, там, где уснул, и залюбовалась им: ветер развевал волосы над красивой его головой, и была гордой его шея, сильны руки, подтянут живот, стройна спина и ноги крепки. Когда последним, седьмым звеном впорхнула душа в человека, поднялся он и пошел. Шел-шел и сам отыскал пристанище – оазис с чистым ручьем. «Все, что нужно для жизни, есть теперь у меня», – сказал человек. И стал жить.

– Притчу, честно говоря, придумал брат. Я ее просто вспомнила, а Дора подправила.

– У вас есть брат?

– Отец ушел от мамы к другой женщине, у них родился сын – наш с Дорой брат, но тот, что приходил ко мне, был взрослым. Он рассказывал сказки, чтобы я не сильно скучала, и… и улетал.

– То есть ваш брат был призрачным?

– Можно и так сказать.

– Его случайно не Карлсоном звали? – ляпнул Матюша со смешком и внутренне сжался: сейчас обидится! Чертов болтливый язык… Но Марина задумчиво качнула головой:

– Не Карлсоном… Я звала его просто братом. Он подарил мне акварельные краски и кисти.

– Брат купил вам краски в сказочном магазине?..

– Они были настоящие. Так-то я с двух лет рисовала карандашами. Вячеслав Николаевич сказал, что…

– Вы так часто говорите о Владимирском, будто влюблены в него, – на этот раз Матюша перебил ее и, готовый убить себя, хотел попросить прощения, но Марина вдруг рассмеялась:

– Ему шестьдесят девять! Старикан, вообще-то, крепкий, я бы влюбилась, но жена у него бессменная. Очень симпатичная женщина, держит салон красоты. Сама, между прочим, кофе заваривает для нас в студии. Я у нее в любимицах… А хотите знать, кого люблю? – Марина кокетливо поправила выбившуюся из прически прядь. – Прямо жить не могу без этого художника!

– Повезло же кому-то…

– Невероятно повезло, такой талантище! Он старше Вячеслава Николаевича лет, по крайней мере, на триста пятьдесят. Обожаю его жанровые портреты, в них так тонко выписаны интерьер и костюмы. У дам по тогдашней моде высокие лбы, они то пишут письма, то читают письма, а Сын Бога в религиозной картине беседует с Марфой и Марией совсем как простой уставший человек.

– Ян Вермеер?

– Угадали!

Матюша поддразнил:

– В Дельфте ваш «возлюбленный» имел большую семью и питейное заведение, где подпаивал негоциантов, чтобы сбыть подороже свой живописный товар.

– Он унаследовал трактир от отца, – принялась оправдывать великого голландца Марина, – а как именитый художник получил признание при жизни!

– Не спорю. Тоже люблю его «Девушку с жемчужной сережкой».

– Вы для своих лет неплохо разбираетесь в живописи…

– А вы неплохо рисуете.

– Вячеслав Николаевич говорит, что я – самородок, – согласилась она просто.

– Я слышал, что все самородки удивительно скромные…

Марина расхохоталась:

– А все книжники говорят на старомодном языке!

– Так разговаривают мои домашние и друзья, потому что мы читаем примерно одно и то же и любим подискутировать на книжные темы.

…Бродили по тропинкам парка, усыпанным шафрановыми веснушками позднего солнца, по асфальту набережной, чью жестокую твердь еще помнила Матюшина щека, по тротуару моста, с гремучим содроганием принимавшего грудью тонны катящегося железа.

Внизу на безлюдном пляже неожиданно появилась купальщица. Большая, как дюгонь, она бросилась в воду и поплыла с видимым удовольствием, словно не чаяла попасть в родную стихию и наконец-то ее обрела.

– Надя Великанова, – сообщил Матюша не без гордости. – Одноклассница, живет в доме напротив. Всегда первая открывает купальный сезон.

– Май же, не июнь, – поежилась Марина. – Вода ледяная.

– Надя остужается, – усмехнулся он. – У нее спортивный азарт и горячка неразделенной любви к Робику.

– К Роберту? Бедняга, – посочувствовала Великановой Марина. – Роберт, мне кажется, влюблен в девушку, которая живет на третьем этаже.

– Да, в Эльку. Элька тоже учится с нами.

– Она интересная. Статуэточная фигура и глаза как у серны.

На ходу скинув купальную шапочку, пловчиха вышла из реки. Расплетшийся хвост толстой косы ударил ее по спине и свесился почти до колен.

– Краса – длинная коса! – восхитилась Марина. – И фигура скульптурная.

– Девушка с веслом…

Засмеялись вроде негромко, но Великанова услышала и посмотрела вверх с таким жгучим презрением, что, будь мост деревянным, он бы загорелся.

– Могла бы позировать для Жанны д’Арк, если одеть соответствующе и посадить на коня.

Сравнение с Орлеанской девой Наде, вероятно, понравилось бы, а вот Марине – вряд ли. Если б сама Жанна д’Арк узрела рядом с собой такую соперницу, то наверняка постаралась бы уничтожить ее. Матюша млел от вспышек смеха Марины – музыки ксилофона со скрипкой, жадно ловил лицом брызги лазурных взглядов, а за солнечные искры в волосах отдал бы полцарства, веря теперь, что греческие цари клали города к ногам Елены Прекрасной.

– Я тебя потеряла! – воскликнула Федора поздно вечером, открыв дверь на звонок. – Где ты была, Марина?!

– С соседом прогулялась по парку. Знакомьтесь, Матвей, это Дора. Дора, это Матвей.

Выступив вперед, Матюша неловко поклонился:

– Мы почти знакомы.

Не ладонь ведь жать по-мужски, а целовать ручки дамам он еще не умел. Федора суховато кивнула:

– В таком случае предупреждайте хотя бы.

…Если продолжить тему художественных фигур и греческих мифов, почти бесплотный силуэт девушки, прямой струной зависший в темноватом створе двери, напоминал взлетающего Икара. Светлое всегда лучше горит в темноте.

11

В школе объявили консультации. Матюша еле просиживал на них, не думая об экзаменах. Журналистское самолюбие заглохло, даже гонорарный стимул перестал подстегивать. Занятия проводились в разные часы, что стало удобной причиной якобы неосведомленности: «Математика? Объявляли?! Не слышал. Простите, наверстаю…» Наверстывать нужно было по всем точным предметам. Махнув рукой, Матюша пустил подготовку на самотек.

Он смотрел в небесноглазое лицо Марины и не верил, что такая чудесная девушка соглашается проводить с ним время, которого теперь ни на что не хватало. До нее в день спокойно вмещались учеба, спорт, повтор билетов, общение с дворовой тусовкой; вечером – легкий домашний треп и, конечно, обсуждение многочисленных событий с друзьями. Перед сном Матюша расшифровывал интервью с диктофона, читал, иногда сочинял стихи. С Мариной часы ужались и, подпитанные генератором чувств, разбивали все планы с вражеской беспощадностью. Время незаметно скользило к будущему, минута за минутой оставляя позади настоящее – самое желанное настоящее, как выяснилось впоследствии. Матюша исключил тренировки, тусовку, треп, не появлялся в газете, почти ничего не делал и ничего не успевал. Любая среда, кроме общества близких, да и тех в половину обычного, превращалась в помеху к стремлению остаться наедине с девушкой, заменившей большую часть всего, чем он жил раньше. Удивляясь свойству человеческой механики думать и двигаться на грани сознания, Матюша умудрялся в чем-то участвовать, во что-то вникать, разговаривать, смеяться – действовал как собственный двойник за кругом, в котором сконцентрировался его главный смысл.

Никогда не получал Матюша столько радости от простого наблюдения за природой. Оживленные отклики Марины на обыкновенные подробности лета поначалу казались ему излишне эмоциональными, но потом он научился видеть ее глазами стрелки упрямых трав в щелях асфальта, фестончатую резьбу новорожденных листьев, нежный их лак и прожилки шершавого испода. Черемуховую рощу Марина зарисовывала с разных сторон – и всю ее, заневестившуюся, облачную, выплеснувшую на ветки вороха белокипенных кружев, и отдельные гроздья, раскрывшие цветочные чашечки, окруженные крохотными бутонами.

Следя за тем, как выпадает из прически Марины непослушный локон, Матюша замирал в ожидании характерного жеста – птичьего взмаха руки с взлетающим рукавом. Марина носила просторные рубашки и свитера крупной вязки. Волосы прихватывала обшитой бархатом резинкой – обычным заколкам и шпилькам не удержать было уймищу тонкорунной кудели с запутавшимся в прядях солнцем. Матюша начал склоняться к версии Робика о реальности описанной Шекспиром любви. Только эта любовь принадлежала им – Матюше и Марине, пусть они и не говорили ни о чем таком в подаренном судьбой отрезке времени, плотно сбитом студийными и выпускными занятиями. Как ни странно, об их свиданиях никто не догадывался.

Папа недолго говел после тети Оксаны. Обзавелся соратницей по борьбе с подступающими уведомлениями возраста – солидной дамой, судя по обмолвкам. Она превосходно готовила и предпочитала обеденные встречи на собственной территории. В субботу папа оставался у дамы на ночь. Более бдительный, чем он, дядя Костя в кои-то веки решил отгулять отпуск в поездках по родне. Матюшины друзья, чей мир сузился до лаборатории чувственной анатомии, полагали, что, предоставляя для их эксклюзивных исследований пустующую жилплощадь, Матюша либо гоняет шарик по теннисному столу, либо зубрит физику в школе. На самом деле он усиленно штудировал на практике ту же фундаментальную часть физиологии в квартире Кикиморовны. Обстановка как нельзя лучше благоприятствовала усугублению отношений…

Первое нечаянное объятие случилось под брезентовой ветровкой, спасшей Матюшу с Мариной от внезапного ливня. Автономный воздух спонтанной палатки, ток сердцебиения и вода, проводник электричества, зарядили их губы невероятной энергией. Они целовались до головокружения, почти до беспамятства и однажды, едва Федора ушла на работу, долго целовались у двери, прежде чем Матюша, путаясь в пуговичках и застежках, осмелился их расстегнуть. Марина его ждала – волосы, шея и плечи пахли каким-то травяным шампунем. Матюша видел ее грудь в этюде и, надо сказать, талантливый студиец выписал этот фрагмент особенно тщательно, но никакое изображение не могло бы передать нежности двух теплых живых полукружий. Свои губы казались Матюше пемзой, дерзнувшей коснуться шелка, и в то же время – тактильным датчиком, угадывающим по реакции кожи робость, смущение и удовольствие.

Кикиморовне следовало бы выбросить на свалку старый диван. Этот колченогий одр вначале был смирен – очевидно, шокированный творящимся на нем, а когда его использовали как полигон для опыта позиций, принялся негодующе стенать. Покинув место дислокации, экспериментаторы из стеба проверили удобства кресла, трюмо, стиральной машинки, с которой свалились от хохота. Пробовали совместить секс с чтением стихов. Матюша декламировал из ироничного Дон-Аминадо: «Солнце всходит и заходит, пробивается трава, все упорно происходит по законам естества» и слегка взвывал в окончаниях рифм. Интересно, завывал ли Наполеон, отдавая с ложа военные приказы? Не зря же ему приписывалась способность заниматься несколькими делами одновременно…

По освоении аттитюдов падали на скомканные одеяла, брошенные прямо на ковер. Марина задремывала, Матюша путешествовал губами по ее телу, помечая поцелуями топографию любимых мест. В ванной он пускал воду чуть теплее, чем в июньской реке. Стояли, обнявшись под бодрящим потоком. Едва на площадке за дверью раздавались шаги, Марина выскальзывала из полотенца, из рук Матюши и металась по квартире, уничтожая улики. Он взлетал на свой этаж и звонил в дверь, за которой начиналась суматошная беготня Робика и Эльки.

Как-то раз Матюша увидел Федору и перепугался: знает? не знает?.. Ее дружелюбная улыбка вернула пульсу обычный ритм. Уф-ф.

Федора. Матюша благоговел перед ней, не смешивая это странное чувство с земным и понятным влечением к Марине.

– Дора на рынке работает под проценты, – безрадостно рассказывала Марина. – Дедушка перед смертью велел ей добиться, чтобы я выучилась и встала на ноги. Вот она и живет для меня. Весной где-то вызнала о студии Владимирского и наудачу отправила фотографии моих картин. Вячеслав Николаевич одобрил. Мы пустили в наш дом знакомых на лето и поехали.

Ближе сестры у Марины никого не было. Она еще не успела родиться, когда отец ушел из семьи. Жил с новой семьей на окраине города, растил двух мальчишек – пасынка и своего, работал художником в кинотеатре и страдал запоями. Четырехлетняя дочь познакомилась с отцом в день материных похорон. Нетрезвый мужчина, подойдя к гробу, окинул покойницу тяжким взглядом и вдруг повернулся к девочке. Присел перед ней на колени, заплакал и сказал: «Марина, я твой папа». Она удивилась, обрадовалась, а он обнял ее и прошептал на ушко: «Скоро я заберу тебя отсюда, будем жить вместе. У тебя есть папа и брат, запомни…» Девочка ничего не успела ответить, дедушка крикнул папе: «Уходи!»

Эта картина – спящая в красном ящике женщина с голубоватым лицом, не похожая на маму, мужчина в неряшливой одежде, непривычная злость на лице дедушки – запечатлелась в детской памяти очень отчетливо. Так же отчетливо, как поход на кладбище.

По окончании восьми классов старшая сестра начала работать на рынке. Дед занедужил и часто лежал в больнице. Федора отдыхала в понедельник, и в выходные дни Марина, свободная от садика, сидела дома одна. Плакала. Стала проситься к папе и брату. Тогда-то он и возник, ее воображаемый брат.

Этот «сказочный сказочник» приходил в субботу и воскресенье, разыгрывал с куклами смешные спектакли и учил Марину «видеть» картинки к рассказанным им историям. Убедившись, что девочка увлеклась рисованием, брат ускользал.

– А каким он был?

– Хорошим, – уклонилась она от описания фантома. – Не походил на Карлсона, если ты об этом, не летал, не проказничал. Просто помогал мне не скучать. Я его очень любила. Помню, когда принес коробку акварели, не могла сообразить, что воду для мытья кисточек надо менять. Брат уже ушел, торопился на работу. В своей волшебной стране он сочинял сказки… Рисунок получился неплохим, но мутным. Дора вечером похвалила, а я все равно огорчалась – пасмурная картинка. Больше не решалась трогать краски, ждала брата. Пожаловалась ему на непослушную акварель. Он сказал, что вода для кистей должна быть чистой. Попросил нарисовать радугу, и я услышала сказку о художнике, который тоже мучился из-за красок.

– Ты ее помнишь?

– Хочешь, чтобы я снова побыла Шахерезадой? – засмеялась Марина.

Сказка оказалась не совсем детской. Скорее романтической. Матюша ломал голову над тем, кто мог быть этим странным другом. Коробка настоящей акварели, принесенная им из «волшебной страны», ставила под сомнение его иллюзорность, да и такие истории ребенку не выдумать. Марина, безусловно, тоже не однажды размышляла о подлинности брата. Матюша не стал допытываться, остановился на прозаичной версии, что сестра с дедом уговорили какого-нибудь знакомого актера сыграть роль призрака, – иначе фантазию было не объяснить. В любом случае родные спасали девочку от одиночества.

Настоящего брата по отцу, младше Марины на год, сестры ни разу не видели, так же как больше не видели и отца, хотя у кинотеатра менялись нарисованные им афиши. Город-то совсем невеликий. Позже Марина хотела как-нибудь встретиться с ними, но Федора запретила даже думать об этом и, чтобы сестренка не питала надежд насчет отцовского обещания «жить вместе», объяснила, почему дед прогнал бывшего зятя с похорон. Тот явился с единственным предложением и целью: продать дом, построенный совместно с первой женой, но принадлежавший ей по документам, и разделить выручку. Где будут ютиться старик и дочери, отца не волновало.

12

…Спустя почти двадцать лет Матвей отредактировал сказки Марининого брата и без особой надежды на опубликование отнес в редакцию литературного журнала.

– Кто автор? – спросили его.

– Подпишите «Брат».

– Невозможно.

– Только так.

– Где вы их взяли?

– Шахерезада рассказала.

Редактор посмотрел на Матвея как на чокнутого.

– А Шахерезаде рассказал брат?

– Да. Ее брат.

Нарядный предновогодний номер журнала со сказками лежит теперь на Матвеевом письменном столе. Подпись под ними простая и одновременно необычная. Именно та – «Брат».

Семь цветов радуги

Во времена давно минувшие, о которых люди знают только понаслышке, все на земле было окрашено в три цвета: белый, серый и черный. За серым рассветом шел белый день, серые сумерки сменяла черная ночь. В серых лесах бродили похожие на гигантских мышей медведи, дымчатые львы и черные в белую полоску тигры. В сером небе серые пташки пели скучные серые песенки, и молчаливые серые люди населяли серый город.

Жил в этом городе Художник. Он мечтал написать такую картину, чтобы люди признали ее прекраснее всех картин на белом свете, и много трудился, но, конечно, все его работы были трех цветов. Художник не мог понять, чего же не хватает его картинам. Он напрасно бился над этой задачей с утра до вечера и с каждым днем становился угрюмее, поэтому люди стали сторониться его. Только жена старалась не замечать хмурого настроения Художника. Как могла, она помогала ему во всем, чем еще больше раздражала.

Однажды, не сумев справиться с новой неудачей, он закричал самому себе:

– Серость! – бросил на пол кисть и отшвырнул подрамник холстом к стене. – Бездарь, тебе никогда не стать настоящим художником!

Он провел рукой по давно не бритой щеке и подошел к зеркалу. На него смотрел серый человек с черными волосами, в которых уже пробивались первые белые прядки. И вдруг что-то необычное в выражении глаз поразило Художника. Пристальнее вглядевшись в черные зрачки, он увидел ФИОЛЕТОВУЮ печаль, светящуюся в их глубине.

Художник снова схватил кисть и начал работать как одержимый. Картины его изменились, но почему-то все равно не очень нравились людям.

– Чего же вам нужно?! – воскликнул он и в отчаянии выбежал на улицу, сам уже не в силах выносить печаль своих фиолетовых полотен.

На скамейке перед домом сидел старик с длинной седой бородой. Художник присел рядом и уныло кивнул вместо приветствия. Пронзительно взглянув на него, старик сказал:

– Я слышал о твоих огорчениях, Художник. Но зачем так кручиниться? Ты талантлив, впереди у тебя много лет жизни… Когда меня посещают черные мысли, я смотрю на небо. Оно такое огромное, вечное, синее, что все мои беды кажутся мне незначительными и не стоящими печали.

– Как вы сказали? СИНЕЕ?!

– Разве ты не замечал, что небо – синее, как глубина? А глубина – это мудрость.

– Спасибо! – на бегу прокричал Художник, торопясь в мастерскую.

Старик покачал белой головой, и мудрая улыбка промелькнула в его глазах.

Картины Художника наполнились глубинной синевой. Люди стояли перед ними долго, и серое вещество их голов проникалось глубоким смыслом. Кругом только и говорили, что о синих картинах. И лишь один человек был недоволен – сам Художник. Он снова перестал спать ночами и все искал, чего недостает его живописи.

Как-то раз он, осунувшийся от бесплодных поисков, открыл настежь створки окна. Свежий воздух хлынул в прокуренное помещение, и он закрыл глаза навстречу восходящему солнцу.

Во дворе, в свете нового дня, танцевала юная девушка. Ее пышная юбка была похожа на облачко, она кружилась, следуя ритму неуловимой музыки. Легкие ноги едва касались мостовой, белые птицы клевали из рук хлебные крошки.

– ГОЛУБКА! – прошептал растроганный Художник.

Зрители увидели новые картины – необыкновенно легкие, воздушные, голубые, как нежность. Люди начали дружелюбно улыбаться Художнику. Но скоро он опять помрачнел, хотя в город пришла весна и на деревьях распустились почки.

Художник подумал, что природа может помочь ему обрести душевное равновесие, взял этюдник с красками и отправился в парк. Только он устроился и сделал первый мазок на холсте, как услышал детский голосок:

– Папа, посмотри, что я нашла!

Обернувшись, Художник увидел, как мужчина и маленькая девочка нагнулись к земле и что-то рассматривают. Подойдя ближе, Художник еле разглядел у их ног дрожащую былинку.

– Такая хрупкая, а смелая, – восхитился отец. – Зеленый первенец весны!

– Зеленый первенец… – повторил Художник. – ЗЕЛЕНЫЙ!

И впервые на холсте родился цвет весны и рождения.

Зеленые картины не оставили равнодушным ни одного человека, на выставке всегда толпились люди… А Художника вновь охватила горечь. Желание коснуться следующей тайны не давало ему покоя. Спустя неделю, разуверившись в силе искусства в очередной раз, утомленный Художник нечаянно задремал в мастерской на стуле с кистью в руке.

Ему снилось, как он, маленький, строит с мамой дворец из песка. Мама совсем еще молодая, глаза у нее яркие, блестящие, в них отражаются река, сын… и ЖЕЛТЫЙ песочный дворец! Художник очнулся и набрал кончиком кисти не поблекшую краску детства.

Чтобы полюбоваться на его картины, люди стали приезжать на выставки даже из других городов. Художник долго был благодушен и весел, но почему-то снова заскучал и почти перестал выходить из мастерской.

Как-то раз к нему пришли незнакомая женщина и широкоплечий моряк. Женщина сказала:

– Я пришла поделиться с вами радостью! У меня сегодня замечательный день: ко мне вернулся мой дорогой сын, которого я давно считала погибшим. Двенадцатилетним юнгой он ушел в море, и много лет от него не было вестей. Но ваши картины объехали весь мир, и вот сын, увидев в далекой стране одну из них – желтую, приехал домой…

Моряк пророкотал:

– Не откажитесь, пожалуйста, от подарка: я привез вам ящик апельсинов из южной страны. А еще мы узнали, что вы ищете какую-то краску, и подумали: может, вы найдете его в нашей горячей признательности?

Художник засмеялся:

– О, вы мне очень помогли! Огромное спасибо вам за подарок и новый цвет!

ОРАНЖЕВЫЕ апельсины из южной страны были солнечными, как сама благодарность.

Теперь на свете не осталось людей, не видевших хотя бы одной картины Художника, и каждая оставляла в сердцах свой неповторимый цвет. Художник же, по-прежнему мучаясь чувством незавершенности, работал в мастерской ночи напролет.

Ласковая ладонь дотронулась до его плеча.

– Милый, – услышал он голос жены. – Милый, ты не жалеешь себя, отдохни… Я принесла тебе яблоко. Первое яблоко этого лета в нашем саду.

«Она любит меня, а я… я тоже ее люблю, но у меня так мало времени», – виновато подумал Художник и обнял жену.

– Мы разделим яблоко пополам, – сказал он, склонился к ней и увидел радужные от слез глаза.

Художник мысленно ахнул. «Где же был я все эти годы, когда в ее глазах, в одних только ее глазах мог найти все, к чему так долго стремился?!»

– Знаешь, милый, мне кажется, любовь – КРАСНОГО цвета, как это яблоко, – робко шепнула она.

Обретший краски мир, омытый недавним ливнем, просыпался за окном во всем своем великолепии. А над ним, как отражение всего прекрасного, что есть на земле, вставала ликующая семицветная радуга, благословляя рождение нового дня.

13

Матюша окончательно запутался в школьных проблемах. Его беспечное поведение в конце концов встревожило учителей. Пропуски и безнадежное отставание по физике возмутили учительницу, ведущую этот предмет. Классная руководительница позвонила папе. В ответ на его выпад Матюша воспроизвел старое утверждение дяди Кости о том, что ярко выраженному гуманитарию вполне достаточно знать в жизни таблицу умножения. Папа разгневался и чуть не повздорил по телефону с братом, все еще гостившим у родни. Дядя Костя так же по телефону разыскал племяннику репетитора. Сей ученый муж самоуверенно взялся за полторы недели вбить в башку недоросля курс, который физичка безуспешно вдалбливала в нее на протяжении нескольких лет. Вопиющая дремучесть, разумеется, обнаружилась быстро, и время занятий удвоилось соответственно репетиторскому гонорару.

Завидуя учебной легкости Робика и Эльки, их свободе, Матюша честно пытался раздвинуть лбом сгущенный туман недопонятых тем, но мысли витали далеко – в зальчике художественной студии, где над мольбертами склонились молодые живописцы. Между ними вышагивал бодрый старикан в черном халате, пестро-пятнистом спереди, – седая шевелюра прихвачена надо лбом широкой резинкой, бойкие глаза нисколько не потеряли интереса к работе и жизни, а белизна кудрявой бородки подкрашена вокруг смешливого рта табачной желтизной. Так описывала Владимирского Марина. Вот он склонился над ее холстом, подправил что-то, с виду небрежно…

Всего час оставался до свидания с Мариной. Матюша ни сном ни духом не ведал, что этот час будет отмечен фатальной ошибкой, а этот день останется в памяти днем оборванных фраз и хлопающих дверей.

Всласть поиздевавшись над невежеством ученика, мучитель, наконец, отпустил его. Матюша на всех парах помчался домой, чтобы наскоро перекусить и забрать у друзей ключ от квартиры. Они отворили дверь, не то чем-то озадаченные, не то сконфуженные.

– Тут к тебе квартирантка Кикиморовны приходила…

– Зачем? – спокойно осведомился он, сердцем чуя надвигающуюся катастрофу.

– З-за с-солью. – Элька, несомненно, заикалась не просто так.

– Когда?

– С полчаса назад.

– И что?

Элька приподняла плечи, словно замерзла, и Робик обнял ее.

– Я была мокрая, в одном полотенце после душа. Гляжу в глазок – девушка. Думаю, ладно, ничего страшного, и открыла. Она уставилась, молчит, ни здравствуй, ни прощай. Потом попросила соли. Я отсыпала в баночку, она спрашивает: «Где он?»

– А я в душе был, – смущенно сказал Робик.

– Ну, я соль ей подаю и говорю впопыхах: «В душе». Она так странно на меня посмотрела. Повернулась и ушла.

– Без соли?

– Без…

Понятно: Элька, в чьих мыслях Матюша в ту минуту напрочь отсутствовал, даже не сообразила, о ком ее спросили.

– Матюша, прости…

Представив, как потрясла Марину его аморальность, он чуть не застонал. Матюша не рассказывал друзьям о ней, а ей о них. Когда он был с Мариной, остальной мир переставал существовать.

– Я оделась и побежала сказать, что ты у репетитора, – виновато продолжала Элька, – но там ее уже не…

Не дослушав, Матюша хлопнул дверью и помчался вниз. Позвонил, успокаивая дыхание, и оно остановилось: из комнат донесся лай чихуахуа, который трудно было спутать с чьим-то другим.

Кикиморовна едва не расшибла дверью лоб соседу. Он отшатнулся, чувствуя себя сразу круглым болваном и Раскольниковым, – двоякое действие произвело на него явление старухи.

– Здравствуйте…

Внук Эсмеральды был похож на летучую мышь. В паре с хозяйкой они могли стать подлинным украшением собора Парижской Богоматери в качестве королевы горгулий, особенно когда Кикиморовна поворачивалась своей настоящей, не опечаленной шрамом стороной.

– Здорово, коли не шутишь (гав-гав)! Чего сюда с Элькой зачастили? А-а (гав-гав)? Чего надо?

– Соль, – брякнул Матюша. – У вас есть соль? – В ошалелой голове замелькали лишние мысли: Кикиморовна поссорилась с дочерью; та наверняка тоже стерва; как же много на свете стерв; откуда они берутся?..

– Соль, говоришь? – жутковато хохотнула Кикиморовна. – Так я тебе и поверила! К ним приперся, к прошмандовкам этим!

– К каким прош…

– К съемщицам! – разозлилась она.

– У меня суп варится, – пробормотал Матюша. – Соль кончилась, а рядом все на работе…

Старуха заколебалась. Его просьбу она пропустила мимо ушей, ее раздирал словесный зуд. Матюша в безрассудной надежде обшаривал глазами захламленную прихожую, где все было знакомо и мило ему еще вчера.

– Старшая наглая, как танк, – пожаловалась Кикиморовна. – Приехала я, говорю ей по-человечески: освобождайте помещение. Она тут же неустойку за два месяца потребовала. Я бы, может, без слов отдала, а она: так люди не поступа-ают, договаривались на ле-ето… Какое мне дело? Хочу – сдаю, не хочу – уматывайте! Прибираюсь вот, вещи из прихожки назад в спальню таскаю. Весь дом мне красками провоняли, линолеум испачкали, с бензином не ототрешь теперь…

Озарившись вдруг какой-то догадкой, она прищурила воспламененное мгновенной яростью око:

– Ты был здесь! Вы все здесь были! Что делали в моей квартире, а?! Водку пили, наркотиками кололись?!

Чуткая к переменам хозяйского настроения, собака непрерывно заверещала. В спину Матюше ударил двойной визг:

– Если что пропало, на тебя повешу, гав-гав!!! Отцу твоему расскажу! Найду их, заяву на них накатаю, как они тут шалман устро…

Недоговоренную фразу обрезал хлопок двери. Матюша без сил привалился к стене.

– Съехали девчонки? – посочувствовал Робик.

– Прости, – пискнула Элька.

Готовые к выходу, они, конечно, все слышали. Робик протянул ключ.

– Почему ты ничего нам не сказал?

– Мы же не знали, что ты с этой девуш…

Элькины оправдания остались без ответа. Забыв о ключе, Матюша уже прыгал по лестнице через две ступени с ощущением потери вселенной.

Высматривая Марину среди пассажиров автобуса и прохожих, он вздрагивал при виде чьих-нибудь золотистых волос. Нирвана кончилась наказанием за беззаботное наслаждение жизнью на старухином ковре-сексолете… Но чем она еще могла кончиться? Казалось насмешкой, что учебные повинности, опутав сетью обязательств, заставили Матюшу забыть о вероятности множества ситуаций. Он обязан был подумать о них раньше, должен был объявить всем, что женится на Марине! «Да, пойду работать, сниму жилье, – мысленно разговаривал Матюша со Снегирями. – Как вы не можете понять, что я – взрослый!» Он только что понял, как боится потерять Марину.

Студия – небольшой, оштукатуренный декоративным песком флигель – располагалась во дворе многоэтажного дома с рекламой косметики на фронтоне. Взлетев на крыльцо, Матюша дернул ручку украшенной скромной табличкой двери, и выходящая женщина отпрянула, прижимая к груди сумочку.

– Извините, – он соскочил со ступеней.

Ее холеное породистое лицо сияло увядающей красотой. Притворив за собой дверь, женщина достала из сумочки ключ и несколько принужденно спросила:

– Вы к Вячеславу Николаевичу?

– Не совсем…

– То есть? Сегодня у художников свободный день. Если вы пришли не к руководителю студии, то к кому?

– К девушке… – Матюша стушевался, со стыдом вспомнив, что не знает фамилии Марины.

– Особые приметы, пожалуйста, – усмехнулась женщина. – Впрочем, я их сама могу назвать: «Глаза как небо голубые; улыбка, локоны льняные». Так?

– Примерно так, – выдохнул он, ощущая, кроме стыда, вовсе не свойственную ему злобу.

– Ее зовут Марина Крайнова, молодой человек. Край-но-ва, – повторила она по слогам с учительской интонацией.

– Спасибо. Постараюсь запомнить.

Женщина взглянула с упреком:

– Не из-за вас ли девушка прекратила занятия?

– Как – прекратила? – растерялся Матюша. – Почему?!

– Мне показалось, вам это известно. Иначе бы вы ее не искали.

– Она решила уехать домой?

– Не знаю, – женщина досадливо повела плечом. – Но попрощалась Марина очень поспешно. Сказала, что все объяснит Вячеславу Николаевичу в письме. Буквально полчаса назад я открыла студию, чтобы она забрала свои вещи.

Не попросив позволения, Матюша закурил. Снова эти злополучные полчаса! Супруга Владимирского (это была, несомненно, она) стояла на крыльце и внимательно рассматривала два метра (минус четырнадцать см) дымящегося смятения и разочарования в жизни.

– Не расстраивайтесь, – мягко проговорила она. – Возможно, дома у девушек возникли проблемы, которые с ходу сложно разрешить. Они спешили, но не выглядели чем-то чересчур обеспокоенными. Марина посетовала, что не успеет побеседовать с Вячеславом Николаевичем. Как я уже сказала, пообещала написать письмо. У меня создалось впечатление, что живопись она не собирается бросать. Марина оставила в студии часть работ и крупное полотно.

– «Похороны», – кивнул Матюша и затушил недокуренную сигарету о край урны. Он засомневался, что причиной побега Марины стало его «предательство», и явно не Кикиморовна спугнула квартиранток ранним приездом. Нет, тут было что-то другое.

– Осенью должен приехать друг Вячеслава Николаевича, немецкий галерист, он заинтересован в этой работе. Может, и Марина вернется. А если она нужна вам сейчас, то чего вы ждете? Девушки, скорее всего, отправились на вокзал.

…Их не было на железнодорожном и автовокзале, в портах речном и аэро. Их не было нигде. Матюша убедился в этом к ночи.

– Где ты шлялся, осел Насредди… – Папа пальцами повернул к себе его уклоняющееся лицо и зажмурился, как от электросварки. Наверное, из глаз сына сыпались искры. Или слезы? Потому что неправда, будто мужчины не плачут.

14

В Матюше билась бескрылая птица. Марина надолго заключила его в тюрьму своего отсутствия. Думать о Марине было больно, а не думать невозможно. Он передвигался по черно-белым клеткам серого мира без радуг. Глаза днем искали привычные цвета, уши вылавливали в голосах знакомые интонации, губы и руки скучали по теплому телу Марины, и весь этот ансамбль, сплачиваясь к ночи, исполнял печальные адажио. Утром Матюша изо всех сил старался внушить себе, что пора встряхнуться и брать пример с папы, – скоро расставания с женщинами станут легкими, как поступь их каблучков. Но тут вспоминалась Вика. Так ли просто было папе забыть ее? А маму?..

Экзамены помогли если не излечить, то отодвинуть меланхолию. Репетитор оправдал вознаграждение: трудные предметы Матюша исхитрился сдать на твердые тройки.

К выпускному вечеру он оделся в костюм цвета маренго, Робик – в темно-серую тройку. Школьный зал сверкал от улыбок и светлых нарядов девчонок. Великанова произвела фурор: одноклассники впервые увидели ее с распущенными волосами. Она спокойно могла бы прикрыться своим соломенным снопом и ограничиться этим облачением, но зачем-то решила дополнить его серебристым платьем, облившим ее роскошные формы, как грибной дождь. За десять лет никто не приметил в ней красавицы, а теперь она завладела фокусом зрения всего зала. Случаются чудеса, и можно поверить в сказку о хрустальной туфельке, если скрыть тридцать восьмой размер ноги. Потрясен был даже Робик, но тут началась музыка, и Элька увлекла его в вихрь вальса. Они танцевали так, будто ворвались в жизнь, вцепившись друг в друга, и собрались кружиться в этом сиамском сплетенье до смерти. Изменчивый зал не спускал с них глаз. Солнечные ливни Великановой потускнели, и чуть позже Матюша пригласил несостоявшуюся Золушку на танго. Ее талия оказалась неожиданно узкой по сравнению с хорошо развитой грудью – ну да, для пловчихи же важен объем легких…

Кроме того, что Великанова увлекается плаванием, Матюша знал о ней достаточно много. «Скинь-кедка», но вовсе не дура (дурой ее считал Робик) и, в общем-то, неплохая девчонка. У Великановой была большая семья, сбитая в трехкомнатной квартире из трех поколений: бабушка, родители, брат с женой и детьми. Окно комнаты с желтыми шторами, которую Надя делила с бабушкой, выходило во двор. Примерно в восемь часов вечера шторы задвигались. Матюша не смотрел на них, просто рядом светилось окно дяди Кости вообще без штор. Он не считал нужным его закрывать: «Чтобы заглядывать в окна четвертого этажа, надо быть диплодоком».

…А вот чего Матюша не знал и что вдруг обнаружилось – это цвет Надиных глаз. Они у нее оказались голубовато-зелеными.

В его ладони струилось приятное тепло девичьего тела. На каблуках Великанова была почти вровень с ним. От нее вкусно пахло речной свежестью. Хотелось погладить высокую шею или прикоснуться к ней губами с почтением, как к плотному шелку флага, – в Матюше всего лишь проснулись исторические воспоминания о Жанне д’Арк. Но и он, Снегирек, жалкая замена принцу Роберту Дюббену, был ей безразличен, и говорить им было не о чем.

– Пойдешь на физкультурное отделение? – спросил Матюша от неловкости молчания.

– Да, только не в наш институт. А ты на факультет журналистики? – это она тоже из вежливости. Все прекрасно знали, кто куда намеревается поступить.

После обмена любезностями Великанова вздохнула с мечтательным лицом:

– Здорово мы сходили в поход, правда?

– Здорово.

Про себя он посмеялся. В начале июня класс с большим энтузиазмом отправился с физруком в поход на сутки. Матюша жалел, что нельзя пригласить Марину. Народ предвкушал ушицу с дымком, песни у костра и леденящие душу ночные истории. Но рыбка уплыла, испугавшись шума, а ночью туристами сытно поужинали комары. На рассвете мало кто смог выползти из палаток на страстные призывы физрука. Он жизнерадостно скакал на берегу, изображая Брюса Ли, а полная сил Великанова, в купальнике и шапочке, темпераментно махала с другого берега…

Снова молчание, и вдруг:

– Где та девушка, с которой ты гулял в мае?

– Уехала.

– А-а.

– Надя, – решился Матюша, – честное слово, это не мы положили тебе в сумку использованный ган… презерватив.

Она сильно покраснела. Странно было видеть, как Великанова краснеет. Вот что значит сменить наряд. Хотя, может быть, по причине ее «скинь-кедства» Матюша всегда смотрел на нее сквозь некоторую аберрацию сознания.

– А кто тогда?

– Не знаю.

– Мне сказали, что ты принес эти штучки в школу и всем раздавал.

– Но тебе сунул не я.

Теперь они оба покраснели из-за нечаянно вылетевшего слова. В начале взросления Матюша заметил, человек часто придает словам двойные смыслы.

Вот, собственно, и весь разговор к концу танца. Потом Элька сказала, что Великанова имела грандиозный успех у ребят из параллельного. Матюша рано ушел домой.

Во время домашних проводов на вступительные экзамены родители слегка перебрали шампанского. Предвидя студенческую свободу, троица друзей испытывала эйфорию без всякого допинга. Когда соседи ушли, дядя Костя, счастливый тем, что яблоко готово упасть недалеко от его (а не от папиной) яблони, воскликнул:

– Ты должен осознать, что не можешь, не пися́!

Лекцию об особенностях репортажа и доверительной атмосфере интервью Снегири разбавили коньяком, и она сильно затянулась. Братья принадлежали к той человеческой породе, которой не свойственна вежливость королей. Рискуя опоздать на самолет, Матюша слушал последние наставления у двери. Дядя Костя твердил о мастерстве экономно излагать на бумаге мысли:

– Помнишь, как резали экономику, которая должна была быть экономной?

– А масло – масленым?

– Экономика должна быть или не быть! – энергично выкрикнул папа, и сын присел от его могучего шлепка по плечу.

– Никаких долгов, – остерег дядя Костя.

– И сразу не женись, если что!

– Если что?

– Короче, чтоб грыз гранит без всяких там…

Забежав во вращающиеся двери аэропорта, Матюша услышал свою фамилию по радио. Регистрация у пустой стойки, сумасшедшая беготня, прыжок в автобус почти на ходу, опомнился уже в самолете. Ура. Один, без патронажа. Взрослый, самостоятельный человек. Пора, кстати, распрощаться с детским именем.

Вечернее солнце било в иллюминатор, подкрашивая очески пепельных облаков оттенками розового цвета. Острое металлическое крыло отсекало скоротечное счастье с именем «Марина», как фразу в «экономичной» статье. Маленькая трагедия кончилась, наступило время попробовать себя в другом жанре. На пепле ничего не растет.

15

Бросила судьба монетку: орел или решка? Понятно, что могло выпасть Матвею при его неподготовленности. Он недобрал баллов. Дядя Костя устроил племянника в отдел писем газеты, строя воздушные замки насчет поступления на следующий год. Эльке тоже не повезло, и оборотистая тетя Раиса определила дочь в медучилище, где помнили и чтили доктора Рабину.

Все материалы пропускались сквозь фильтр редакторской политкорректности. Матвей понял, что звезды местной журналистики из него не получится. Конформизм ему претил, а умением мэтров вписывать хлесткую правду между строк он не скоро бы овладел. Самолюбие, сильно задетое институтским отсевом, перестало страдать. Позже оно отстрадало вовсе, вкупе с амбициями. С евангельских времен человечество не изменилось, в нем все так же было «много званых, да мало избранных». Открытие своей журналистской бездарности Матвей принял стойко.

Редкие задания были необременительны, писем в редакцию поступало негусто. Бескрылая птица успокоилась, существование казалось абсурдным и не стоило напряженных дум. Без энтузиазма сопровождая Эльку по субботам на дискотеки, Матвей щедро улыбался девушкам, аж побаливало за ушами и в скулах. Игра, карнавал, человек, который смеется. Взгляды некоторых, обманутых его маской, были многообещающими, но не будили в нем эмоций. Элька спрашивала, что с ним происходит, а он и сам не знал. Подходя к зеркалу, Матвей видел лицо малоприятного субъекта. Впрочем, притерпевшись к себе такому, он постепенно привык к умиротворению бездействием, как диабетики привыкают обходиться без сахара.

На новогодние праздники приехал Робик. Им по-прежнему было хорошо вместе, но разговорная непринужденность исчезла, словно в дружбе треснуло что-то хрупкое, и равновесие повредилось. Стараясь поменьше ранить Матвея (неудачника), Робик со скромной гордостью рассказывал о походах в анатомичку, преподавателях, сплошь корифеях науки, о привыкании к четырехчасовому сну и воздержании в пище. Потом пожаловался, что башка в результате перестала варить, и надо отоспаться на семестр вперед. Между провалами в сон Робик в огромных количествах истреблял свою любимую картошку со шкварками (если у человека башка не варит, это не значит, что и в желудке у него несварение).

Единственный раз в году народы планеты объединяются для языческого заклинания нового счастья. Отзвенев дома бокалами одновременно с большей половиной Земли, старшие соседи высыпали на лестничную площадку с шампанским и закусками поздравлять друг друга. К слову о счастье тетя Раиса завздыхала, что их молодость отличалась особым оптимизмом и легкостью общения, потому что они верили в торжество счастливого завтра.

– Лучше жить в сегодняшнем дне, – заявила Элька.

Ее отец усмехнулся:

– Темно на дне и воздуха мало.

– А постоянное счастье – скучно!

– Да, уж несчастье-то скучным не бывает, – согласился дядя Костя.

– Я имею в виду, что в счастье адреналина мало, – пояснила Элька и потащила друзей в ДК за легким общением и адреналином. Он оказался выражен в ее провокационном маскарадном костюме. Все взоры устремились к ней в пригашенном свете танцевального зала, скачущего под Ладу Дэнс. Накрашенная а-ля Нефертити, в полупрозрачном космическом комбинезоне с флуоресцентными звездами в самых неожиданных местах, Элька выглядела сексапильнее Фифи Абдо[4], пополняющей казну Египта в конкуренции с Суэцким каналом. Отпустив подружку в карнавальный круг ловить допаминовый кайф, Робик следил за ней краем глаза, невозмутимый, как индеец в маске бледнолицего.

Матвея забавляли снисходительное потворство Робика и дразнящий Элькин наряд, но в какое-то мгновение он почувствовал себя третьим лишним и отправился в бар, где за стойкой стояла девица с изящной голой спиной. Девица пила коктейль и запросто заговорила с Матвеем, едва он к ней повернулся. Волосы ее блестели лаком, кармин губ она оставила на фужере, когда Матвей предложил ей выйти в тамбур. Они курили и трепались о чем-то, Матвей гладил ее озябшую спину, целовал бледные губы, пахнущие смесью этила с дымом Chesterfield, а через три минуты потерял девицу в толпе.

Никто, к разочарованию Эльки, на ее прелести не покусился (вернее, никто не хотел связываться с ее стражами). Бесполезный ночной поход тем не менее взбодрил всех. Засели в кухне, распевая романсы в треть голоса. Через полчаса Кикиморовна из чистой вредности застучала шваброй в свой потолок с угрозами «накатать заяву». Характер соседки нисколько не менялся с годами.

Робик начал прикалываться на тему: «Если бы человек мог сам выбрать себе характер в специализированном магазине поведения и нравов».

– Подайте мне, пожалуйста, вон ту коробку, где на ярлыке написано: «решительность»… Да, и «хладнокровие» не помешает. Скоро завезут? Ладно, подождем. А «немногословность» есть? Нет и не ожидается? Жаль. Ну а это у вас что? О, «легкость общения»! Я возьму, заворачивать не надо. Спасибо большое.

– И этот болтун станет делать операции, – вздохнула Элька. – Язык как помело.

– Операции, Эля, обычно делают руками.

– Если бы люди платили копейку за слово, ты стал бы нищим.

Матвей в этой связи вспомнил о смешном письме в рубрику «Знакомства». Рубрика помещалась на последней странице среди некрологов и юбилейных поздравлений, где каждая буква стоила сколько-то копеек, и податели сообщений сокращали текст. Один, желающий познакомиться с «дев. б. в.п. до 25 л.», проинформировал о своих параметрах так: «Р. – 172, в. – 31, ж. есть, х. мягкий». Элька не сразу догадалась, что «ж» – это жилье, а «х» – характер.

Отчуждение между друзьями пропало, Матвей и не заметил, когда. Утешался сознанием, что лет через десять или раньше они снова догонят друг друга. «Мы сравняемся, элементарно, Ватсон»…

Летом он категорически отказался куда-нибудь поступать. Дядя Костя рвал и метал, папа тоже, но больше из солидарности, чем от досады. Потом вслед за птицами полетели листья, и Матвей полетел – в армию на поезде. Снегири побаивались, что парня отправят в Чечню, хотя воевавшие стороны подписали соглашения о перемирии. На вокзале братья наговорили кучу напутственных слов и бесполезных советов.

– Конечно. Обязательно. Спасибо, – благодарил Матвей.

– На здоровье, сердце мое.

– Служи отечеству верно.

– Не подведи, солдат!

– Вперед, за взводом взвод, труба боевая зовет, – запел дядя Костя.

– Пришел из Ставки приказ к отправке, – подхватил папа слова Галича на мотив «Прощания славянки», – и значит – нам пора в поход!

Вливаясь в рекрутский ручеек, Матвей запутался в их голосах. Ему уже не казалось, что провожающие где-то успели клюкнуть. Так оно и было.

– Пу-пу-пу-пу-у-у! – изображал трубу дядя Костя.

Вокзал улыбался. Роскошный концертный номер поддатых близнецов в солидных летах – зрелище нечастое. На ступеньках вагона Матвей обернулся и нашел в людской толчее их орущие, одинаково перекошенные плачем лица. Он вдруг подумал, что эти двое – самое дорогое, что у него есть, было и будет. Фанфары «Прощания славянки» били в его сердце. Хотелось перепрыгнуть через заграждение и обнять Снегирей или кинуть в них чем-нибудь, чтобы заткнулись. Оба желания были невыполнимы, поэтому новобранец сдержанно кивнул и вошел в вагон.

16

Шагая в военкомат ставить роспись под галочкой об увольнении в запас, Матвей удивлялся тому, как сильно обновился город. Они словно оба возмужали. Примерка к наличнику двери детской комнаты, где сквозь краску проступали старые пометки, показала, что рост Матвея за два года повысился на полтора сантиметра. Встал у зеркала в «белухе» – новом, с иголочки, нательном белье с каракулями дембельских адресов, и не узнал себя. «Ничего себе бугай вырос!» – ахнул дядя Костя. А на родных улицах изменились шумы, оттенки, даже запахи и теплая палитра луж, разбавленная синькой неба, – все-все стало другим. Состоится ли Матвей как незаурядная личность или будет одним из сотен тысяч обывателей города, – радость ходить по его проспектам и видеть светлые окна всегда останется с ним.

«Бугай» вкушал счастье возвращения к обожаемым баранам, ослам и пингвинам. Папа поседел, курчавые баки дяди Кости тоже побелели, он сильно осунулся, отчего стал напоминать Дон Кихота. Но возраст безуспешно тщился отнять у них свое – вели они себя по-прежнему как хулиганистые подростки. В альбоме «гинекологического» древа Снегиревых-Ильясовых прибавилось фотографий. Каждый год новые люди прирастали к большой семье, словно Русь Сибирью, и рождались дети, а кто-то исчезал. В прошлом году умерла тетя Лида-жиртрест…

Вскоре выяснилось, что Матвей страстно любил Снегирей, пока не слышал их нытья по поводу своего места под солнцем. Отмахнувшись от предложения временно выйти в редакцию младшим корректором, он нанялся грузчиком в частную пекарню. С тех пор запах свежей выпечки приятно напоминает ему о том отрывке жизни. А к лету недооцененное упрямство дяди Кости скооперировалось с энергией Эльки, и они уговорили «маргинала» поступить в пединститут.

На семьдесят процентов девичий, вуз цвел и благоухал многоэтажной клумбой. Особый дефицит в мужской части испытывал филфак, на курсе красовались всего трое парней, включая Матвея. Учиться было не тяжко, но местами так неинтересно, что в нем пробудилась подзабытая атрофия чувств. Ощущая себя туристом в чужой стране, он сачковал большее время и кое-как подрубал хвосты. Снегирей страшно расстроило бы его отчисление, поэтому приходилось мобилизоваться к зачетам, в то время как хотелось сбежать. С отчаянием думал Матвей о прилежных девушках, которым он застил дорогу к учебе, и напрасности ее для себя. Скучая на лекциях, представлял ту или иную однокурсницу наедине где-нибудь в гостиничном номере и в автобусе беззастенчиво рассматривал девушек, развлекаясь их смущенной заинтересованностью: маньяк или влюбился с первого взгляда? Иногда Матвей видел в них приметы Марины – летучую мягкость волос, плавность движений, и, когда кого-то окликали: «Марина!», не сразу мог восстановить дыхание, будто только что вынырнул из глубины.

Марина приходила к нему ночами. Под утро ее эфирный вздох отлетал в открытую форточку, в неведомую жизнь, существующую где-то. А если случалось бывать на рынке, Матвей за любым прилавком бессознательно искал Федору. Этот морок стал частью рефлексий. Предчувствуя в себе отцовскую склонность к донжуанству, Матвей надеялся забыть сестер Крайновых с помощью секса и в то же время притормаживал знакомства из-за смутной боязни потерять что-то привычно-необходимое.

Подружек он начал заводить на третьем курсе. Не обременяя себя длительными связями, раскланивался обычно без проблем, пока не нарвался на девушку с кротким именем Поля. С виду эта однокурсница казалась действительно кроткой, хотя в ее тихом омуте черти водились до него. Матвей почти привык к Поле и, опасаясь, что их встречи перейдут в нечто устойчивое, поспешил самоустраниться.

Способ мелкой мести за легкость расставания она выбрала довольно оригинальный.

Зарубежную литературу, один из немногих любимых Матвеем предметов, вела доцент Родина. Студенты повторяли расхожую шутку: «Родина слышит, Родина знает», она и сама посмеивалась: «Жизнь за меня вы можете не отдавать, но вот зачеты сдать обязаны». Родина любила дискуссии и однажды обратилась с каким-то вопросом к Матвею. Он еще рта не успел раскрыть, как послышался его замогильный голос:

– Зачах на курсе дух патриотизма,

причина подозрительна весьма,

ведь насаждает не без деспотизма

в нас «зарубежку» Родина сама.

Некрасиво булькнув, голос умолк – это Поля, улучив момент, включила и выключила отрывок из записанных на диктофон эпиграмм Матвея на преподавателей. Родина тотчас отпарировала:

– Если нет патриотизма, не поможет даже клизма. – И спокойно продолжила: – Отвечайте же на вопрос, Снегирев…

Потом «клизму» радостно использовали в капустнике, а Матвей вспомнил слова дяди Кости: «Когда-нибудь придет время… и ты поймешь, что нанес рану каждой покинутой тобой женщине». Курс проникся к Поле сочувствием, и лучшие девушки стали держаться на расстоянии от ветреника, так что месть ее удалась.

В тот же день он застал Снегирей за ужином с водкой.

– Помянешь? – спросил папа угрюмо.

Скорбные новости в большой родне не редкость, и Матвей не удивился.

– Кто умер?

– Оксана, – опустив голову, папа прикрыл ладонью сморщенное лицо.

– Тетя Ок-ксана?! – голос Матвея дрогнул. К щекам прилила жгучая кровь, бросилась в виски, загромыхала набатом… Он не предполагал, что смерть неприятной ему женщины способна так сильно его затронуть, да и смерти ее не мог предположить.

– Она была человеком порывов и погибла порывисто, – вздохнул дядя Костя. – Но от нее это не зависело, в самолете отказал двигатель. Есть спасенные пассажиры, из экипажа уцелел всего один человек…

Папа не сумел подавить всхлипа. А может, и не старался. Глаза его были красны и мутны, на лице цвели багровые пятна.

– Она любила меня, что бы вы оба ни думали. Не осуждай Оксану, сынок, в ней не было зла. Просто я… я ее не любил.

И Матвей понял, что он все знает.

17

Профессию Матвей худо-бедно обрел. Его старых педагогов интересовало, какую школу он предпочтет. Он не мог ответить: «Никакую», улыбался, пожимая плечами. Учителя тоже улыбались – понимающе, с тонкой проницательностью, и Матвей порывался спросить: «Что вам такое обо мне известно, что неизвестно мне?»

Дядя Костя снова принялся намекать на возвращение в газету – половина журналистов окончила филологический, но эта вечная опека смертельно надоела Матвею, без того он и не учился, и не жил пять лет учебы. Он их проспал. Впереди, впрочем, было не менее туманно. Вокруг клубилась отталкивающая суета: люди верили в методы Карнеги и Спока, бредили туризмом, астрологией, эзотерикой, очищением чакр и организма, кулинарией и похуданием. Вступали в ипотеку на жилье в экологически чистых районах, покупали в кредит немыслимо дорогие машины… Матвея удивляло, что эти понты, движимые безумной инерционной силой, называются жизнью. Ему не хотелось втягиваться в безостановочную погоню за счастьем, которое только и было погоней, а не самим счастьем. Не покидало ощущение притворства, фальши, игры, прикрытой сложной системой надуманных ориентиров и обязательств. Он не понимал смысла своего поколения, не понимал так же, как себя – человека с дипломом высшего образования в кармане, сноба, стоящего в стороне от всех и видящего всех со стороны, но ни к чему не приспособленного, растерянного пентюха, уразумевшего, что настойчивая попытка познать в себе непознаваемое может привести к постижению собственной несостоятельности.

Матвей думал об этом, словно просыпаясь от затяжной летаргии, и обнаружил, что идет по дороге на зеленый свет к дому с рекламой косметики на фронтоне. Завернув во двор, взошел на крыльцо художественной студии. Дверь была заперта, табличка отсутствовала. По всей видимости, Владимирский закрыл студию. Матвей взял газету, оставленную в почтовом ящике. Она была полугодовой давности.

Немецкий галерист, должно быть, купил мрачную Маринину картину с лучиком света под зеленым капюшоном. Теперь похоронное шествие плетется на русский погост где-нибудь в Нюрнберге или Берлине.

Кладбище засеяно людьми. Вся земля ими засеяна. А живые думают: вот мы кинем горсть земли в яму покойника и пойдем обратно. Веди нас обратно, свет, вкладывать свою лепту в жизнь.

Матвей полистал газету. Выборные дела, чьи-то достижения в области археологии, чья-то коррупция, на последней полосе крупно набранное приглашение в технический центр на курсы бульдозеристов, экскаваторщиков и крановщиков. Бросив недокуренную сигарету в урну, он повернул домой. Лучше землю копать, чем воспитывать олухов. Крановщики, в конце концов, зарабатывают больше, чем педагоги. Ну и пусть знакомые посчитают выпендрежником и белой вороной. Главное, чтоб не быть черным в себе.

Снегири играли в шахматы.

– На сковородке котлеты, иди, поешь, – сказал папа, не отрывая глаз от доски. – Ходил к директору школы?

– Я не хочу быть учителем.

– Не хочешь сеять разумное, доброе, вечное?

– Мне не сеять – мне пахать надо.

Папа согласился:

– Every new day.

– Поэтому я решил поступить на технические курсы. Пусть дети берут с меня пример. Пример – лучшая педагогика.

– Курсы трактористов? – учтиво осведомился дядя Костя.

– Вроде того.

– Слава труженикам села! – воскликнул чем-то довольный папа.

– «Новогодний слет и бал тружеников села», – хохотнул дядя Костя, вспомнив классический газетный ляп. Рассказывали, что из-за этого заголовка в советское время сняли редактора.

– Комбайнером стать хочу, пусть меня научат! – папа потеснил ладьей черного короля к краю доски.

– Не комбайнером, а машинистом башенного крана.

– Совсем башню снесло?..

– Баран и осел! – крикнул дядя Костя. Ему грозил мат. Матвею тоже, и не шахматный. Снегири, кажется, начали врубаться, что все серьезно. Он не стал ждать, когда мат посыплется на него с тумаками.

Во дворе отцветала черемуха. В сугробах снежных лепестков, хрустя чипсами и запивая их газировкой прямо из бутылок, сидела ватага подростков. Удостоенный снисходительным кивком, Матвей невольно содрогнулся, узрев издырявленные металлом пирсинга брови и уши их главаря. Еще вчера эта юная дурь рода человеческого возилась с машинками в песочнице, а теперь ребята считали себя крутыми и мечтали набить кому-нибудь морды. Может, и били.

Кстати, бывший вождь прежней дворовой компании бросил задумку стать крестным отцом бойцовской бригады. Отслужил он в Чечне и, сытый войной по горло, сказал при встрече, что Матвею чертовски повезло попасть в армию между двумя конфликтами. Потрудился черкнуть адрес своей новой квартиры на пачке из-под сигарет и сказал: «Жду в гости», хотя знал, что Матвей не придет.

Люди неправдоподобно меняются, если какое-то время их не видишь. Те почти родные парни, чье плечо ты ощущал рядом несколько лет назад, становятся чужими. Тебе не смешны их шутки, у тебя другой круг приятелей и другие суждения, и нет гарантий, что ты все это снова не сменишь.

Будущего оператора самоходных механизмов приняли дворником в парк. Подметая на восходе дорожки, Матвей взлетал мыслями в кабину башенного крана и видел город с высоты. А мечты бежали на Север, куда Матвей отправится, когда получит несколько рабочих специальностей. Через три-четыре года он вернет Снегирям зря траченные на него деньги, купит им шикарную машину, ну, и себе какой-нибудь внедорожник…

Пустой мост с непотушенными еще фонарями колыхался над речной дымкой как застывший во времени звездолет. На другом берегу мигали неоновые огни бара «Пятый элемент». Парк был так наводнен воспоминаниями, что в пеленах тумана, как за шифоновыми занавесками, Матвею чудились три бегущие к каруселям тени. Он бы не удивился, услышав смех друзей и задорный Викин. Или другой – звонцы ксилофона со скрипкой. Хорошо…

Пятый ученик

Где-то высоко-высоко, за пеленой неба, расстилается вечность. У нее нет времени и движения, прошлого и будущего, рождения и смерти. Но она не пуста. Там живет бессмертный Учитель, а когда-то жили и ученики.

Однажды, слепив шарик из песка, дерна и глины, Учитель закрепил его в вечности. Круглая форма шарика понравилась Учителю: не имея ни начала, ни конца, она как бы повторяла вечность. Потом Учитель созвал учеников. Они выстроились перед ним, все пятеро, непохожие друг на друга.

– Я решил подарить вам планету, – сообщил Учитель. – Вы многому научились, и мне нужно знать, кем вы будете на ней для жизни.

– Хочу быть разноцветным, – недолго раздумывал первый ученик, трудолюбивый садовник, порицаемый Учителем за неопрятность. – Хочу расцветать нежными цветами и растить деревья, полные плодов. И пусть бы в моих недрах хранились драгоценные камни и золото, которые делают жизнь красивой.

Учитель сказал:

– Ты станешь землей.

И первый стал ею.

– А я хочу быть прозрачным, совсем невидимым, – мечтательно прошелестел второй, ученик с нравом легким, однако огорчавший Учителя некоторой ветреностью. – Я бы заполнил собой все пространство, чтобы моей чистотой освежались цветы и деревья с плодами, и дышала бы мной сама жизнь.

Учитель сказал:

– Ты станешь воздухом.

И второй стал им.

– Я тоже хочу быть прозрачным, но зримым, – зажурчал третий ученик, чью болтливость Учитель прощал из-за его радушия к жаждущим. – Блеск солнца в волнах и сквозная глубина, щедрые колодцы и прохладные кувшины в жару – это по мне! Я напитал бы собой всю зелень жизни.

Учитель сказал:

– Ты станешь водой.

И третий стал ею.

– Я хочу быть горячим! – пылко воскликнул четвертый ученик, беспокоивший Учителя привычкой раздувать много дыма из ничего. – Хочу лучиться в сердцах добрых и гореть в глазах бесстрашных, когда полыхают войны! Кроме того, я умею греть тех, кто мерзнет в холоде жизни.

Учитель сказал:

– Ты станешь огнем.

И четвертый стал им.

– Я хочу… О, я хочу многого, – забормотал пятый, сильно огорчавший Учителя: нерадивость, завистливость и жадность отличали этого ученика. – Я хочу красивые цветы и деревья с плодами, и золото, и драгоценные камни хочу. И дышать мне чем-то надо, и пить-варить что-то. В холод я люблю погреться, а если наскучит жить легко, то поиграть в войнушку.

– Понятно, – вздохнул Учитель. – Ты хочешь просто пользоваться жизнью. Но тот, кто сам ничего не создает, теряет вечность и становится смертным.

– Что же мне делать? – испугался пятый.

– Созидай.

– О, я буду что-нибудь растить и строить!

– Ладно, тогда и я оставлю за тобой способность рождать новую жизнь.

– А все остальное из того, что я хочу, ты оставишь?

– Все-все? – усмехнулся Учитель. – Ни больше, ни меньше?

– Больше, – обрадовался пятый, – конечно, больше!

Учитель сказал:

– Ты станешь человеком.

И пятый стал им.

С тех пор на круглой планете рождаются и умирают люди. Люди трудолюбивые, как земля, чистые помыслами, как воздух, с душами щедрыми, как прохладная вода в зной, и теплыми в холоде жизни. Вместе с тем людям присущи неопрятность в побуждениях и словах, легкомыслие, пустозвонство и запальчивость. Это не считая завистливости и жадности. Но все люди совершенно разные, потому что в каждом чего-то больше.

18

Матвей не говорил ребятам на курсах, что окончил «вышку». Никто, впрочем, к нему в душу не лез. Беседы были деловыми – об особенностях техники разных производителей, преимуществах и недостатках машин фирм «Катерпиллар», «Комацу» и так далее. С доктором Ватсоном виделись редко, тот еще не завершил свою долгоиграющую учебу – чего-то там интернатура, ординатура… Элька работала на станции «Скорой помощи» и, поссорившись с ним, отдалилась от Матвея.

Как обычно, Робик приехал к Новому году и удивил всех новым «усатым имиджем», – так назвала тетя Гертруда заметно ухоженную часть сыновнего лица. С учетом того, что Робик сильно поздоровел, усы сделали его похожим на морского котика-альбиноса. К изменениям в жизни друга он отнесся с неожиданным энтузиазмом – всегда, оказывается, мечтал стать крановщиком. Матвей посмеялся: можно было на пальцах перечислить профессии, которые не привлекали бы Робика в детстве, – ассенизатор, например.

С Элькой повторялось «черемуховое» время. Матвей пригласил ее по телефону справить вместе Новый год, она громко ответила «нет», потом вполголоса добавила еще кое-что.

– Почему-у?! – замычал Робик. Матвей не рискнул сказать, что Элька попросила больше ее не тревожить.

Когда мантры президента под бой курантов сплотили страну в ностальгический союз, на душе у Робика полегчало, и друзья отправились в «Пятый элемент». В береговом районе этот бар славился демократичностью персонала и лучшими бифштексами с картошкой фри. Падал снег, было тепло. По радио передавали, что в новогоднюю ночь ожидается минус четыре, чего не случалось лет пятьдесят. Нежные хлопья летели сквозь свет фонарей, как перышки с крыльев ангелов.

В бар пришли рано. Здешние завсегдатаи еще допивали по домам шампанское и пялились в «ящик», переключая каналы с назойливым комплектом артистов. Повезло занять угловой столик, но у соседнего начал тусоваться подозрительный люд неопределенного пола. Женоподобные существа (у Матвея язык не повернулся бы назвать их мужчинами) поглядывали игриво и вопросительно. Шея одного была обвешана художественными кольцами мохнатого оранжевого шарфа, наподобие цветочных венков на индийской невесте. «Идет война народная» – кощунственно напевал он на мотив песенки «В лесу родилась елочка».

– Поганец, – процедил Робик сквозь зубы. Пришлось пересесть за столик в начале ряда. Не хотелось портить себе настроение конфликтом с содомитами – черт с ними, пусть живут.

Взяли по сто граммов водки, салат на закусь. Рюмки подняли за то, чтобы не было войны – за популярный и зачастую актуальный тост в стране, без всякого смеха. Да и в мире. Потом выпили за счастье Эльки, которое Робик помыслить не мог без себя. Он был в чем-то виноват перед ней, но не говорил, в чем, и, в жажде выплеснуть наболевшее, повторял: «Люблю ее, люблю ее, люблю».

– Знаешь, в тех, кто говорит о любви как о мещанском пережитке, столько же ущербности, сколько разочарования в психоанализе. На самом деле все это из-за науки. Она убила любовь, воспетую до нас. Какие могут остаться чувства после исследований молекулярной генетики и ДНК первых людей? Но мы, пошляки и скептики, по ней ностальгируем. Мы, прибитые фобией быть заподозренными в сентиментальности, читаем Бунина, Лондона, Цвейга и тайно верим в любовь.

Матвею скоро наскучили разглагольствования и тема.

– А тебя любит Великанова.

– Ты что, – выпучил Робик глаза. – Она же большая!

– Не больше тебя.

– Говорили тебе, что Великанова с Серым живет? – засплетничал Робик.

– С каким Серым?

– Который часы у нас забрал. «Один серый, другой белый», помнишь?

– А-а.

– Серый здорово раскрутился. На «Мерсе» с Великановой катаются, сам видел.

– Ух ты.

Робик как-то странно напрягся и покраснел:

– …и она ушла!

– Великанова?

– При чем тут Великанова? – скривился он. – Элька ушла и никогда не простит. Скажи, что мне теперь делать?

– Ваш брак с Элькой все равно бы не удался.

– С чего так решил?

– Только придурок женится на девочке, с которой в детстве писал рядом во дворе.

Робик вдруг лучезарно улыбнулся, но явно не детскому воспоминанию о дворовых пометках. Краем глаза Матвей уловил трепетное движение слева у стойки и обернулся. Две юные девушки чирикали с барменом, поглядывая на зал шальными глазами. Их стройные ножки (Александр Сергеевич, ау!) в прозрачных колготках привлекли даже оценивающие взоры гомосексуалистов. Робик же сиял вовсю, разве что не делал радушных пригласительных жестов. Значит, и вечная любовь слабнет в невостребованности…

Девчонки затолкали по паре банок пива в карманы курток и смылись. Безутешный Робик вздохнул:

– Элька проходит мимо, будто я невидимка, и, если б я начал отплясывать краковяк, она бы на меня не взглянула.

Приятный женский голос спросил:

– Здесь не занято?

– Нет. – Матвей обомлел, уткнувшись глазами в необъятный бюст. Эта мега-грудь в мега-декольте, поддержанная брюшком в колбасной перетяжке, спокойно могла бы стать предметом выигрышного спора на установку дюжины рюмок, как на подносе. Сквозь полосу навымника и сиреневый люрекс блузки дулами вперед выпирали два могучих соска.

Хозяйка невероятных сисек замахала рукой:

– Сюда, девочки!

Лавируя между столиками, к ней ринулись две представительницы клуба «Кому за» в кондиции «заусило». В них тоже было гораздо больше тела, чем полагается человеку, но в рамках приличного.

Женщина опустилась на свободное место с высоты пятнадцати каблучных сантиметров и с видимым облегчением возложила на край стола свой анатомический рекорд. Как же, должно быть, тяжко носить такое бремя в гору! Альпинизм чистой воды.

Следовало бы любезно удалиться, а Робик сидел как приклеенный. Матвею захотелось пнуть его под столом. Пока он сомневался в адекватности друга, тот с непринужденностью заправского повесы сделал женщине сомнительный, но искренний комплимент:

– Вы прекрасны, как стеллерова корова!

Он ей польстил. Блеснув черничными глазками, женщина похвалилась:

– Это все натуральное.

– А я думал, Силиконовая долина, – признался Робик.

– Если что, меня зовут Наташа.

– Очень приятно. Я – Роберт, – произнес он, тщательно напирая на «картавую» букву.

Товарки Наташи, еще не успев плюхнуться на стулья, отозвались: «Вера», «Ирина», и Матвей назвал свое имя под их реплики о списке меню. Робик снова заказал по сто.

Женщины поедали сочные фирменные бифштексы, запивая их красным вином, как чаем, и обсуждали подругу, вышедшую замуж за иностранца. Ирина вздыхала: Родина, конечно, не муж, с ней не разведешься, но как же иногда плохо у нас, и как хорошо подруге там, и как было бы хорошо, если бы они тоже там жили хотя бы восемь месяцев в году.

– Хватит, – презрительно оборвала Вера. – Была я у нее, и что? В холодильнике пусто, в туалете нарезанная конторская бумага вместо рулончика, исписанная вся. Жмот этот Йохан… Вот вы, Роберт, вы – жмот?

– Не жмот, – замотал он головой. – Я – врач.

– Врач? – обрадовалась Ирина.

– Доктор Ватсон, – подтвердил Матвей.

– Скажите, доктор, а вот если у меня, к примеру, голова с утра болит, аж разламывается, значит, у меня…

– Значит, у тебя бодун, – перебила Вера со свойственной ей, очевидно, бесцеремонностью.

– Вы, Матвей, тоже врач?

Он зачем-то соврал:

– Журналист.

– Оу, – красиво нарисованные глаза Ирины скользнули по нему с интересом. – Летом я была в Москве, и мне предлагали журналистский диплом в метро.

– Жаль, что не купили. Сейчас бы вместе работали в газете.

– Ой, – встрепенулась, чуть привстав, Наташа, и грудь ее душистым облаком заколыхалась перед Матвеем. – Ой, девочки, гляньте, лисий хвост опять здесь!

– В прошлый раз он налакался, прицепил к заду свой шарф и танцевал так весь вечер, – пояснила Вера, испепеляя взглядом компанию геев. – Перед мужиками хвостом вилял, педрила.

– Человек неправильной ориентации, – поправила Ирина, стыдливо возя вилкой по тарелке кусочек бифштекса.

– Роберт, вы как относитесь к голубым?

– Я к ним не отношусь. Я – идеальный мужчина. Натурален и моногамен.

– Тоже любви ждет, – посочувствовала дезориентированному «хвосту» Наташа.

– Это не любовь, – процедила Вера сквозь зубы.

– А что это?

– Блуд, разврат и дискриминация женщин.

– Ну да, ну да, – согласилась Наташа, – столько педиков развелось, не продохнуть… Давайте за настоящую любовь выпьем?

Матвей не ожидал, что за какие-то считаные минуты всех их полюбит – Веру, Ирину, Наташу. Ему захотелось слепо прильнуть к великой груди имени Гиннесса, зарыться в ее холмах и окунуться в плывучее тепло. Очевидно, проснулась эмбриональная память. Та же память, кажется, пробудилась и в Робике. До Матвея долетали его глубокомысленные рассуждения о единой сущности полов. Добрая Наташа сердечно внимала пьяному бреду.

– Женщина – это мужчина наоборот. Фаллос – та же вагина, только наизнанку…

Матвей сокрушался, какой же доктор Ватсон вырос качок. Как теперь человеку, не привычному к альпинистскому снаряжению, заволочь этого дурня в гору четвертого этажа?

– Вам хочется фрикций? – бормотал Робик. – Их есть у меня…

– Мне хочется колы, – сказала Вера. – Сушняк давит, пойду колы возьму.

– И мне возьми, – попросила Наташа, жалея тревожить сонную голову.

– Почему она со мной так поступила? Я же люблю ее, – пролепетала голова.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – матерински утешала Наташа.

– Но женщина должна быть женщиной, а мужчина – мужчиной. Ненавижу средний пол…

Отключившись совсем ненадолго, Матвей очнулся не на вожделенных холмах, а в гуще непонятной свалки. Все кругом тряслось, в глазах мельтешили мохнатые оранжевые сполохи. Не успел он понять, в чем дело, как незнакомый человек в черном костюме с позументами болезненным приемом заломил ему руки за спину и пинками погнал к двери. Ударивший в лицо снег со всей достоверностью убедил Матвея, что это не сон. Рядом у крыльца приземлился Робик, и вслед за ним «лисий хвост».

Окна отбрасывали на снег светлые искрящиеся прямоугольники. В памяти сохранился молочный цвет притягательной груди. Немного отдохнув в сугробе, Матвей встал и помог подняться Робику. Удрученные жизнью, но целые и невредимые, они вернулись в стадию, предшествующую «зюзе».

– Что случилось? – поинтересовался Матвей у оппонента, судя по всему.

– Я не терплю оскорблений, – гордо заявил тот.

– Мы вас оскорбили?

Гей был ниже Робика на полголовы, но умудрился посмотреть на него свысока.

– Да. Вы.

– Разве? – смутился Робик.

– Кто нас выкинул?

– Кто-кто, охранники, наверно, – пожал плечом «хвост» и зашел за крыльцо.

– Ненавижу этот бар, – сказал Робик, клонясь к каменной урне. Его стошнило. Было слышно, как за крыльцом тошнит гомика.

Попрыгали, переругиваясь, кому забрать куртки. Робик был склонен оставить их на произвол гардеробщика. Матвею было жаль потраченных на новую «аляску» денег, он злился на друга за скандал и страшно задубел. Робик бодрился:

– Пробежимся марафоном?

– Зимний марафон без одежды не мой любимый вид спорта.

– Номерки давайте, – сказал гей и через две минуты вынес куртки. Вместе с ним вышли соседки друзей по столику.

– Замерзли, бедные, – пожалела сердобольная Наташа.

– Зато протрезвеют, – неприязненно заметила Вера. – Сами виноваты, нечего было кулаками махать.

– Мы махали ку-кулаками? – удивился Робик, стуча зубами и не попадая в рукав.

– Совсем ку-ку? – засмеялась Вера. – Будто не помнишь!

Ирина укоризненно пояснила:

– Вы закричали: «Ненавижу голубых, ненавижу голубых!» и полезли вон к нему, – она мотнула подбородком в сторону «хвоста». – А еще врач называетесь.

– Извините…

– Да ладно, – пожал гей плечами, – с кем не бывает на автомате.

За ним подъехала старая «Нива». Посовещавшись внутри, он высунулся:

– Куда вам?

– Тут недалеко, спасибо.

Наташа постучала в водительское окно:

– Может, нас довезете до центра?

– Ладно, как-нибудь утрамбуемся, – ухмыльнулся шофер, приоткрыв дверцу и с восхищением разглядывая Наташино декольте в расстегнутом пальто. – Только вы, девушка, вперед садитесь, чтоб ваше богатство не помялось.

Наверное, шофер был не гей. Или «би», черт их разберет. «Нива» лихо развернулась, обдав лицо Матвея снежной пылью.

– Все-таки я – гомофоб, – вздохнул Робик. – Не ненавижу голубых, но не люблю.

– Естественно, ведь ты любишь Эльку.

– У меня нет сексуального гуманизма к тем, у кого растет борода… Как он, свинья, посмел испохабить такую песню?

– Ты о чем?

– О «Священной войне».

Они сошли к речной тропинке. Пушистый снег смягчил скользкий спуск, самортизировал падение, и стало жарко. Робик даже вспотел, особенно после подробного Матвеева рассказа о том, как он пребывал в пренатально-философском состоянии духа.

Углубившись в облачную тишь черемуховой рощи, они побрели к ее левому рукаву, куда выходило окно кухни Рабиных. Оно чуть светилось – значит, Элька не спала, смотрела телевизор или читала. Окна квартиры Матвея были темны.

– Я – свинья, – повинился Робик (ругательство «швайн» у немцев, видимо, в крови). Весь день помимо пустой болтовни и нытья Матвей чувствовал в его словах плохо скрытую недосказанность.

Робик сдавленно крикнул:

– Элька!

Разумеется, без толку.

Снежинки умирали в тепле лиц и дыхания, щеки были мокры. Робик мог плакать, не опасаясь насмешек. Друзья курили, задрав головы вверх, и Матвей ловил себя на пошлых мыслях о полногрудой Наташе. В окне как будто шевелилась занавеска. Или мерещилось.

– Люблю ее… В этот приезд я хотел жениться на ней, а теперь ненавижу.

Робик начал расстегивать ширинку. Показалось, что он, раздираемый любовью и ненавистью, решил зрелищно «положить на это дело» с горя. Но Робик всего лишь намеревался отлить, и Матвей по инерции тоже дернул молнию. Они сосредоточенно писали на тропу, пробивая пуховый покров. Робик напи2сал, то есть написа2л большую букву «Э». Его струи хватило и на две поменьше – «л» с мягким знаком, а Матвей завершил – «ка» – и поставил точку. В спонтанном действии не было ничего демонстративного, Робик таким образом просто излил тоску, а Матвей засвидетельствовал свою солидарность. Потом они продолжили наблюдение за окном, в котором ничего не изменилось, и снег продолжал лететь, запорашивая тонко выписанное на тропе имя.

Между тем пошел шестой час утра. Поднимались по лестнице тихо, и Матвея чуть кондрат не хватил, когда резко залаяла чихуахуа. Кикиморовна, высунувшись за порог, нарочно громко заорала:

– Жеребцы беспутные! Все сугробы кругом обоссали!

Старуха, выходит, подглядывала. А они на ее окно и не смотрели.

Матвей проспал до вечера. Робик – настоящий друг! – притащил трехлитровую банку огуречного рассола. Выпили на троих: двое – мучаясь жестоким похмельем, папа – из любительства. Настроение у него было отличное: Снегири помогли дворнику вывезти снег со двора и вылепили с ребятней Снегурочку под фонарем у черемуховой рощи. Сущие дети…

Робик сказал, что Морфеев, киномеханик снов, показал ему ночные события в обратной перспективе до боя курантов, и Матвей вдруг вспомнил обрывок дремы: кто-то в снежно-белом наряде кружился вдоль черемуховой рощи – похоже, девушка в свадебном платье и фате. Короткое видение было смутным, как намек, оставляющий после себя чувство незавершенности.

19

Спустя два дня они встретили в хлебном магазине тетю Раису.

– Мальчики, – сказала она с укором (старые соседи до сих пор называли их мальчиками), – вы бы не ходили больше под нашими окнами, а то Кира Акимовна ругается.

Друзья опустили глаза. Видела ли мама Эльки, как они выписывали «вензеля» на тропе?

– Без того от старушки житья нет, – пожаловалась тетя Раиса. – С тех пор как прекратила на море ездить, совсем невозможная стала. Эля подобрала на улице оборванный поводок ее собачки – наверно, ребята во дворе нашли, порвали и выбросили, никто же Киру Акимовну не любит… Занесла Эля ей поводок, а она накинулась вместо благодарности, обозвала всяко… Чуть клюкой не ударила… Не злите старушку, мальчики, все равно Эли нет дома почти две недели, и не знаю, когда придет.

– А где она? – спросил Матвей, потому что Робик потерял дар речи.

– Замуж собралась, – вздохнула тетя Раиса.

– За кого?!

Блеснув сразу посуровевшими глазами, соседка поджала губы и вышла из магазина, оставив друзей без ответа.

…Снова валил снег и, как в новогоднюю ночь, было тепло. Они прогуливались по двору и роще просто так. Не под окнами.

– Как ты думаешь, почему она это сделала?

Матвей ничего не думал, но предположил:

– Назло.

– Конечно, назло! – воскликнул Робик.

– Ты тянул с женитьбой.

– Я учусь… я жду, когда стану самостоятельным. Наверное, у него, у этого человека есть квартира. Эльке надоело жить в кухне…

– Не думаю. (Матвей действительно так не думал.) Она не корыстная.

– Тогда почему? Что у него может быть лучше, чем у меня? – Робик покраснел, это было видно даже в свете фонаря.

– Ты ждал самостоятельности, а она устала ждать.

– Они разведутся, – уныло пробормотал Робик. – Элька не могла меня разлюбить.

– Не могла.

– Правда?..

– Она тебя любит, – удостоверил Матвей, чтобы утешить друга, но в душе был не очень уверен.

В безлюдном дворе даже мальчишки не гоняли в футбол. Впрочем, им помешал бы снег, и вечер стоял уже поздний. Только возле Снегурочки под фонарем танцевал какой-то пьяный. Друзья минут двадцать курили и разговаривали, сидя на бордюре песочницы, и все это время мужчина танцевал, а когда поредевшие хлопья превратились в ювелирную сыпь, стало видно, что он нездешний – люмпенского типа старик в валенках и просаленных ватных штанах.

Местные алкоголики были известны, Бомжовку вроде бы давно сровняли с землей – откуда он взялся? Его танец можно было снять на видео как наглядное пособие для будущих врачей наркологических клиник. Делая неуклюжие круги, старик с медвежьей грацией подступал к Снегурочке и неглубоко кланялся, насколько позволяла ему радикулитная, должно быть, спина, поднимал руку ладонью вверх, но, так и не коснувшись снежной девушки, в полном восторге пускался в новый черепаший круг.

Безумный и счастливый, старик не заметил их, стоящих поодаль. В траченном годами и пьянством облике выразительно вырисовывался путь человека, отпахавшего трудное поле, полное репья и ямин, и доживающего свои последние белые горячки. Ажурные хлопья тихо падали на жутковатое лицо, осиянное фонарем и беззубой улыбкой – черной и все-таки блаженно-светлой. Поворачиваясь в очередной раз, он, наконец, углядел Матвея и Робика и радостно замахал руками. Приблизился, перебирая заплетающимися ногами: «Табачку не найдется?» Робик отдал ему пачку «LM». По иссеченному морщинами лицу старика текли слезы – таял снег, сумасшедшие глаза улыбались. Спасибо, спасибо… Через минуту он забыл обо всем и вновь церемонно поклонился той, кого его галлюциногенная память наделила бо́льшим смыслом, чем преходящих людей.

– Женщина, – усмехнулся Робик. – Любовь.

Два этих слова были шире и значительнее монолога.

– Я подожду Эльку. Она ко мне вернется.

– Совсем недавно ты ее ненавидел, – напомнил Матвей. – А себя считал свиньей.

Катнув попавший под ногу камешек, Робик посвистел в усы и спокойно сказал:

– Я и есть свинья, потому она от меня и сбежала. Иногда я бываю такой свиньей, что сам себе удивляюсь. Я обидел Эльку, но я люблю ее, понимаешь? Люблю и всю жизнь буду любить.

Чего тут понимать. Матвей всегда это знал.

Назавтра Робик уехал, а кто-то поджег дверь Кикиморовны. Пожара не было, но она, задыхаясь, шкандыбала туда-сюда по площадке в клубах вонючего дыма и под неумолкаемое возмущение внука Эсмеральды грозила всем подряд «заявами» в милицию, санкциями жилищного комитета и карой Господа Бога. «Акт терроризма», по ее версии, совершили «жеребцы».

Дым быстро рассеялся, и Матвей обнаружил под дверью старухи спичечный коробок с взрывчатым веществом. Расстроенная тетя Гертруда убедила поговорить с пострадавшей. Матвей битых полчаса втолковывал Кикиморовне, что не они подбросили «бомбу». Мы – серьезные взрослые мужчины, а во дворе подросли другие дети… Стараясь быть предельно осторожным в словах, он пообещал произвести небольшое расследование, следить за мальчишками, поставить вопрос о подъездной двери с домофоном на собрании жильцов, и достиг компромисса, а затем – небывалых высот дипломатии. Старуха успокоилась, по крайней мере, не замахивалась клюкой и – фантастика! – поверила в загадку тысячелетия с подложенным коробком.

Матвей не сомневался в причастности Робика к происшествию, из-за чего уши горели как свежевыдранные. Фокус был прекрасно знаком троице со времени «лагерных» экспериментов. Пугающий, но безопасный дым без огня вызывался с помощью фотографического фиксажа и таблеток гидроперита. После реакции в закрытом коробке оставалась слизь, похожая на тухловатый яичный белок… Матвей вдруг подумал, что не кто иной, как Робик, подложил презерватив «с соплями» в сумку Наде Великановой. «Иногда я бываю такой свиньей, что сам себе удивляюсь».

Нет, Матвей не осуждал друга. Кто он такой, чтобы кого-то осуждать? И все же не мог понять его, хотя, казалось, всегда понимал. Мелкая пакость и Робик?! Да вы что! Матвей доверял ему больше, чем себе, у него даже мыслей недостойных насчет Робика не возникало. А друг, получается, пользовался этой безоглядной верой.

Неприятные размышления об однобокой непогрешимости их товарищества достали Матвея. Не выдержав, он позвонил Робику перед сном и сразу выпалил:

– У тебя что – пуля в голове?! Ты зачем Кикиморовну взорвал?

– Здорово бабахнуло, да?! – радостно закричал Робик…

Дружба заканчивается в тот момент, когда ты честно говоришь другу, что о нем думаешь. Поэтому Матвей промолчал.

Одной из основных функций доктора Ватсона, агента спасательного управления мира, было мщение обидчикам всех угнетенных. Робик не раз хвастал, как ловко удавалось его неуловимому отцу наказывать зарвавшихся негодяев. А теперь Робик сам стал доктором Ватсоном. Даже пуля в голове была, кажется, ватсоновской.

Взрослости нет, подумал Матвей. Детство никогда не кончается.

20

Когда Матвей уезжал на Север, дядя Костя сдал свою квартиру кому-то на долгосрочное пользование и переселился к папе, да так и остался. На вырученные деньги они купили кухонную стенку «под дуб», всю в выпуклой помпадурской резьбе. Матвей посмеивался: дубовые завитушки выявили тягу братьев к излишеству. Старый кирпичный гараж он расширил для почти новой «Тойоты Краун» – для подарка Снегирям – и своей «Шкоды». Оснастив автомобили модными новинками, посмеялся над собой: у каждого поколения свои прибамбасы.

На Севере Матвей поднаторел в ремонте самоходных механизмов и начал разбираться в начинке моделей топовых марок. Долго спала в нем, не находя выхода, любовь к строительным машинам. Он гордился тем, что с помощью его умения подчинять себе тяжелую технику были воздвигнуты десятки многоэтажных домов и проложены километры дорог. Управлять башенными кранами, мобильными бульдозерами и экскаваторами, чьи циклопические габариты пугают новичков, казалось ему не многим сложнее, чем водить ту же «Шкоду». При известной квалификации, разумеется. По возвращении Матвей работал в строительстве, затем приятель подбил его на преподавание практической дисциплины в техцентре. Там же предложили подработку в слесарке.

В большой семье Снегиревых-Ильясовых по-прежнему происходила безостановочная перетасовка: не успевали кого-то оплакать, как на дисплеях мобильных телефонов, знакомя родню с собой, уже гукал и пускал пузыри очередной младенец. Письма и фотографии получали по «электронке». Дядя Костя сокрушался, что Интернет вытеснил из человека сакраментальное чувство прикосновения к дорогим людям через письмо в конверте и крытый тонким глянцем картон, а цифровой аппарат лишил газетных фотографов священнодействия с проявлением снимков. Состоялась, наконец, персональная фотовыставка дяди Кости и удостоилась похвальных рецензий.

– Пойду, творчеством займусь, – скромно намекал он на следующий вклад в культурное наследие человечества, удаляясь писать роман в «кабинет» – бывшую гостиную. Через минуту там включался телевизор.

Если кто-нибудь звонил папе вечером по домашнему телефону, Матвей брал трубку первым и придушенным голосом осведомлялся, кто и по какому поводу. Некоторые уже знали и спешили заверить: «Все нормально, никто не умер». Тогда Матвей звал папу.

Дело в том, что однажды, после звонка с известием о скоропостижной кончине в Питере какой-то женщины, папа повалился на пол с трубкой в руке и приступом в сердце. Случился микроинфаркт, и дядя Костя один вылетел на похороны. Оказывается, в молодости братья Снегиревы оба любили эту женщину.

Она почему-то представлялась Матвею похожей на погибшую тетю Оксану – крупные серые глаза, высокий надлом бровей… О мертвых не говорят плохо, но, вспомнив всегдашние недомолвки братьев, он понял: это та самая шалава, которая путалась с ними попеременно, потом уехала и вышла замуж. Матвей не вдавался в подробности их давнего треугольника, удивляло только, что память о ней до сих пор так болезненно им дорога.

Хотя папа поседел и слегка обрюзг, он по-прежнему был в дамском фаворе. Правда, гостьи совсем перестали появляться в квартире. Он теперь сам изредка похаживал к ним (уйти от дамы из ее дома гораздо легче, чем попросить даму из своего). Матвей тоже так поступал за неимением постоянной девушки и папиного кулинарного таланта. Дядя Костя, в отличие от них, «завязал» со всеми вредными привычками и ворчал на курящего папу:

– Лошадь, отравленная никотином…

– Спасибо, брат.

– Не за что… А за что?

– За перманентное стремление повысить мой авторитет перед сыном.

– Невозможно повысить то, чего нет. Ты опоздал, авторитет вбивается ремнем с детства.

– Ну да, только битье определяет сознание…

Они перешучивались, с нежной тревогой поглядывая друг на друга и с обожанием – на Матвея. Молчаливые эмоции братьев читались вне слов, как смысл междустрочья. Матвей всегда это чувствовал, а после общего диагноза Снегирей «ишемическая болезнь сердца» кожей стал ощущать эфирные волны их беспокойства и боли. Рядом со стареющими родными ему было как-то даже неловко за свой ровно стучащий в груди молодой механизм, которому не хватало только не машинального влечения к противоположному полу. Матвей любил девушек другим движком.

Братья не сдавались болезни, разве что прекратили пивные субботы и предпочли соревновательной спортивности щадящие пробежки в парке. Зимой традиционно лепили с детворой Снегурочек, не пропускали футбольных матчей, пели в праздники за столом и бодро рассчитывали наперед рабочие годы… Порой Матвею казалось, что он старше своих стариков.

Робик жил в другом городе, где за это время, по определению дяди Кости, стал «богом скальпеля и катетера» и владельцем однокомнатной квартиры. Раздельная жизнь устраивала мать и сына: выйдя на пенсию, тетя Гертруда открыла в ДК кружок по макраме и вела бурную общественную деятельность среди домохозяек.

Матвей помнил, как в детстве его изумляли накрахмаленные тетей Гертрудой рубашки Робика и проглаженные до свиста в стрелках брюки. Теперь, наезжая к другу, всякий раз дивился чистоте его жилья и невольно сравнивал с собственным. Робик пользовался посудомоечной машиной, а в кухне троих холостяков за боковушкой шкафа пряталась десятилитровая кастрюля, в которой сложно отмываемая посуда отмачивалась до тех пор, пока вода не начинала тухнуть. Ванная комната Робика сверкала никелем и керамикой; в углах ванной Снегиревых громоздились фотографические кюветы, и пованивало химикатами. Если дядя Костя проявлял снимки, входить туда вообще запрещалось. На стерильный унитаз доктора Ватсона сесть было совестно, на треснутый снегиревский – опасно. Дядя Костя, знатный ремонтник, подклеил его, стянул проволокой и, по обыкновению переиначивать смысл изречений, говорил, что Диккенс в «Посмертных записках Пиквикского клуба» совершенно напрасно посчитал великих людей редко обращающими внимание на свой туалет.

Робик слабо полагался на свои водительские способности. Обзаведшись Peugeot, он позвал Матвея, чтобы приехать с ним в родной город на новой машине. Встретил на вокзале, предвкушая неизбежное восхищение, и – да! – эта французская игрушка стоила восторгов. Автомобиль издалека улыбался серебристым капотом, радиаторной челюстью со сверкающим «львенком» и раскосыми монголоидными фарами. Благородный силуэт напоминал поджарого зверя в охотничьей стойке, готового рвать лбом ветер, а салон неожиданно оказался спокойным, просторным, с кожаными, мягкими в меру креслами. Не обошлось и без мультимедийной системы с навигатором.

– Стильная машинка? – встопорщились в улыбке франтовские усы Робика.

– «Пежо» для пижона, – усмехнулся Матвей.

Он пересказал новости об одноклассниках, какие слышал: Шелепов разбежался с третьей женой, у Герасимова родился четвертый ребенок (эх, когда своих заведем?), Одинцова с мужем-археологом раскопала какое-то сенсационное захоронение, Великанова работает инструктором по плаванию, у нее сын…

– От Серого, – кивнул Робик.

Матвей представил, как одноклассники говорят о них: «Матюша забил бабосы на Севере, слесарит в техцентре. Робик делает карьеру (откуда-то просочились слухи, что его прочат на место главврача хирургической клиники). Оба не женаты. Один олух гуляет, второй каждый год заново втюривается в Эльку. Без успеха. Наверно, поэтому нечасто ездит к матери».

– Как дела у Эльки? – кинул Робик небрежно.

– Нормально.

Тут особенно не о чем было рассказывать, он сам все знал. Рабины купили квартиру в центре, «однушку» оставили Эльке. Она перешла со станции «Скорой» в больницу, развелась с мужем. Воспитывала сына. В свободные дни Матвей водил ее Валерку в парк или цирк, со Снегирями мальчик катался на санках с горки. Изредка Элька поднималась покурить на площадку к Матвею, где воздуха больше, и окно наверху открыто. Разговаривали мало. Голоса гулко отдавались в бетоне подъезда, Кикиморовна подслушивала у двери.

Прошло время зачинщицы скандалов, гремящих по всем лестничным маршам с выхлестом во двор. Соседи ее жалели – совсем сдала. Последний песик издох, старушка кое-как передвигалась по квартире с клюкой. Кожа увечного лица стекла к шее дряблыми складками, левый глаз еще сильнее оттянулся книзу, устрашающе вывернув нижнее веко. Дочь словно окончательно забыла ту, благодаря которой появилась на свет. Элька по-соседски ставила Кикиморовне уколы и систему. Навещали социальные работники, ну и Матвей захаживал – что-нибудь покупал по просьбе, выносил мусор. «Шпащибо, – благодарила она. – Ты один человек шреди этих шволочей» (забывала утром вставить съемные зубы). Эльке Кикиморовна говорила то же самое.

Тронулись в путь на рассвете. «Пежо» мягко плыл по федеральной трассе, чуть встряхивая на стыках элегантным задком. Динамичный по облику, автомобиль двигался на средних скоростях. Четыре скорости – минус новой машины, те же проблемы, что с необъезженной кобылицей, пока не поймет, чего от нее хотят. Вокруг простиралось белое море в волнах пригорков, перелески кустились, как трещины на старинном фарфоре. Машин по ранней поре встречалось мало. Безукоризненно чистые «докторские» руки Робика уверенно лежали на руле. В город въехали в предутренних сумерках следующего дня.

Привычный к экстремальному бодрствованию, Робик напросился к Матвею на работу. После практических занятий на полигоне осталось время, и наблюдателю было разрешено поводить экскаватор. Наставник показал действия на переднем плане, рычаги и джойстики задней части. Для человека, впервые управляющего тяжелой техникой, Робик на удивление быстро научился работать с ковшом. Способный оказался ученик. Так увлекся, что не хотел вылезать из кабины, только после обеда удалось прогнать домой.

Вечером Матвей застал под фонарем во дворе тусовку возле «Пежо». Робик выкатил машину из гаража, куда еле запихнули ее утром, вытащив старый дяди-Костин шкаф с инструментами. Румяная физиономия доктора Ватсона чуть не лопалась от удовольствия – здесь, где его знали с малых лет, он мог разрешить себе вволю похвастаться. Соседи почтительно трогали эмблему, гладили бока дверец с перламутровыми тенями в изгибах. Переговаривались, разглядывая салон.

– Сколько «максималка»?

– Сто семьдесят.

– Обкатается тысяч до трех и побежит на всю катушку.

– Как бы электрика не крякнула на морозе.

– Да, при наших минус тридцати с хвостиком…

Робик вспыхнул глазами: от остановки к дому шли невысокая девушка в белой шубке и веселый бутуз.

– Люди, здоло́во! – крикнул Валерка.

– Будь здоров, – засмеялись соседи. – Добрый вечер, Майя.

Робик потух лицом и потерянно сообщил кому-то:

– Руль почти невесомый, парковаться легко…

Матвей понял, что друг принял желаемое за действительное – то есть младшую сестру Эльки за нее, и что Элька – главный человек, которому он мечтал показать машину.

– Валера, мама твоя где?

– На лаботе, сколо плидет.

Посидели у Робика, послушали под «Хеннеси» вариации Грига. С тех пор как Робик повздорил в «Пятом элементе» с геями, друзья туда не ходили. После третьей рюмки он созрел в решении поговорить с Элькой «в последний раз». Давно купленное ей кольцо с алмазом Робик на всякий случай носил с собой в коробочке ручной работы. Валерке взял конфет «Коркунов» с орехами.

На звонок дверь открыла Майя и сразу выпалила:

– Эли еще нет.

Сомневаясь, что Элька впустит его, когда придет, Робик придержал дверь.

– Май, можно, мы у вас ее подождем?

Пожав плечиком, она нехотя посторонилась:

– Проходите.

Робик с интересом оглядывал скупо обставленное Элькино жилье: узкий диван, встроенные шкафы для одежды и книг, выдвижной компьютерный стол. В детском углу лежал водный матрас. Элька не любила лишних вещей, но все равно было тесно, и удивительно, как тут раньше помещались шесть человек.

Майя уселась с книгой на матрас, красиво вытянув мыски танцевальных ножек в бесцветных колготках, и абстрагировалась от событий в комнате. Маленький хозяин принес поднос с чашками кофе, едва теплого. Робик выспался днем, а Матвей чувствовал, как разваливается на ходу, и слегка взбодрился от кофе. Валерка сообщил о своей мечте стать президентом, чтобы накормить мир одной рыбой – китом, потому что людей в мире много. Мальчик, очевидно, путал президентские полномочия с божьими чудесами. Майя повернулась к гостям спиной. Платье обтянуло тонкую талию и округлые ягодицы. Всласть налюбовавшись вопиюще обольстительными Майкиными формами, друзья ретировались.

– У Эльки новый бойфренд, а сестрица постеснялась сказать, – уныло предположил Робик, издав носом странный кашляющий звук. Сидя в гараже, они допивали коньяк.

– Элька часто задерживается на работе допоздна.

– А ты откуда знаешь? – глянул с подозрением Робик.

– От верблюда. Она и меня иной раз просит забрать ребенка из садика или отвести, если опаздывает утром.

– Интересно, почему они развелись?..

Робик задал вопрос не Матвею, просто так, он и не ответил. Кто знает, почему люди разводятся? Причин куча, либо одна – нелюбовь. На этот счет у судьбы нет вариаций. Если любовь умирает, она не возвращается, как не возвращаются люди в жизнь после смерти.

– Ты прав, нельзя жениться на девчонке, которую знаешь с яслей.

– Элементарно, Ватсон. Особенно если она против.

Вкушать элитный «Хеннеси» советуют без закуски, чтобы в полной мере прочувствовать букет ароматов. Закусывать было нечем, и друзья пили по рекомендации. Правда, из горла. Потом Матвей достал из бардачка «Шкоды» заначку водки. Холодная ядреная жидкость обжигала нутро. Робик с восхищением рассказывал о главвраче, совершенно напрасно подозревающем его в подсиживании. Все коллеги уважали шефа, чей сорокалетний опыт выверил каждое движение скальпеля до миллиметровой точности. Даже с учетом неминуемого отсева можно было населить людьми, спасенными старым хирургом, целый город или государство вроде Лихтенштейна.

– Ты тоже хороший спасатель, Ватсон.

– Недавно спас одного идиота, – усмехнулся Робик. – Человек умирал, смотрел умоляющими глазами, а когда очухался после реанимации, о чем, думаешь, спросил? Ни за что не догадаешься. Спросил, сможет ли он через неделю пойти на митинг. Не терпелось лично содрать за ноги кого-то там с трибуны. Готов был на месте погибнуть за правое дело, правее всех других… Вот как понять, что мыльные пузыри дороже человеку собственной жизни?

– Так ведь это и есть наша жизнь. Мы от политики зависим и ею живем. Один мой родственник женился на итальянке, ее семья триста лет занимается ресторанным бизнесом. Людям учиться не надо, у них поварское искусство в крови, их больше волнует изготовление соусов и вин, чем «распни его, распни!». А попробуй проследить историю любой российской семьи за триста лет. Благо, если выжили, какой бизнес!

– Династии выращиваются стабильностью. В нашей каше это невозможно.

– Робик, ты, если честно, кто – либерал или патриот? – засмеялся Матвей.

– Я врач. Мне важно, чтобы у нас лекарства были и оборудование.

Немного погодя выяснилось, что пьяного российского мужика, будь он хоть врач, хоть негр преклонных годов, закуской не корми – дай все-таки поболтать о политике, это даже не тема, а повод для драки, причем повод может быть диаметрально противоположным теме. Матвей немного поборолся с искушением врезать Робику за взрывной спичечный коробок и сохранил нейтралитет, а раз уж вспомнил, рассказал, как Кикиморовна спорит с телевизионным Кургиняном. У них расхождения по многим вопросам. Старуха злится на заносчивого историка за то, что он не желает слышать ее дельных политических соображений. Если Кургинян доводит ее до белого каления, она замахивается на него клюкой и кричит: «Я тебе щейчащ башку ражобью!» Но не выполняет угроз – телевизор жалко.

– Все-то ты про всех знаешь, – вздохнул Робик.

– Ага. И про сунутый в сумку Надьке презерватив, – не выдержал Матвей.

Пойманный врасплох, Робик вяло пробормотал:

– Будто ты не бываешь свиньей.

Элька, наверное, пришла, но напрашиваться к ней в неспортивном виде уже не было смысла. Не сговариваясь, разгоряченные, резко континентальные окружающему климату, друзья повернули в облаках собственного пара в сторону рощи под окнами. Робик стянул с себя синтетическую лыжную шапку, и статика, щелкнув искрой, подняла дыбом часть его волос. Они смешно взвеялись воинственным ирокезским хохлом.

– Элька! Моя Элька! Люблю тебя! – пел Робик свою песнь песней. – Я знаю, ты пришла. Ты дома и слышишь. У тебя форточка приоткрыта. Слушай: я знаю – мы будем вместе. Я верю. Я люблю тебя. Я люблю тебя, моя единственная блуждающая звездочка. Моя Элька… – и так далее с картаво-сюсюкающим прононсом.

Они долго стояли в сугробе, устремив головы вверх. Как две утренние эрекции, думал Матвей. Если приличнее – то как два Деда Мороза. Ледяные кристаллы сверкали в усах и ресницах Робика. Тростниковые Элькины жалюзи были безучастны к зову и свисту, но распахнулась форточка в окне Кикиморовны, и раздался ее слабоватый, но не шепелявый возглас: «Жеребцы беспутные!» Наверное, забыла к ночи положить зубы на полку.

На пустыре перед рощей неделю красовалась огромная, ключевая фраза из всех серенад, которую без пяти минут главврач больницы чужого города полчаса натаптывал в сугробах у родного дома.

Днем Робик позвонил с дороги. Сначала Матвей удивился, что друг дерзнул опохмелиться, будучи за рулем, потом решил, что он пьян от счастья езды на своем дорогущем седане, поэтому кричит, как недорезанный. А оказалось – с горя. У вечно спешащего Робика появилась масса времени кричать, плакать и петь главную песнь жизни: его машина ползла черепашьим аллюром, в ней лопнули пневматические стойки. Говорили же, что «Пыжик» боится наших морозов.

21

Дядя Костя не без основания считал племянника «бабником номер два» (первенство, разумеется, принадлежало папе). Полагая, что наказан судьбой за юное легкомыслие и не способен на серьезные чувства, Матвей замедлял шаг при виде какой-нибудь русоволосой женщины с высокой шеей и гибкой спиной. А ну пошел мимо, ругал он себя, что тебе за дело, как она движется под платьем и гладкая ли у нее кожа на груди? Но – эх, не залеплять же глаза воском, когда вокруг так и фланируют сирены! Матвей ускорял шаг… Он не разыгрывал из себя хорошего парня, сразу честно признавался, что ищет удовольствий, и только. Женщины струились сквозь пальцы, словно гладкий нежный песок.

– На выходные не ждите, – предупреждал Матвей папу по телефону и отключался, прерывая его негодующий вопль: «Лошадь Пржеваль…»

– Нет, тебе далеко до благородной дикой лошади, – констатировал дядя Костя по возвращении племянника домой. – Кира Акимовна права, ты – жеребец породы «беспутный».

Матвею становилось смешно, хотелось ответить: «Жеребец, жеребец, как мой дядя и отец». Или в смягченном варианте: «Чья бы корова мычала». Мычащая корова значительно обогатила бы словарь домашних ругательств.

– Сынок, – ласково говорил папа, – нам с Костей шестьдесят. Тебе скоро тридцать три. (Сынка разбирал смех: тридцать три коровы!) Возраст Христа. Пора, наконец, образумиться. Все твои одноклассники женаты.

– Разведены в основном.

– Зато имеют детей.

– Кроме Робика.

– У него любовь издалека, как у Петрарки. А ты? Почему ты не женишься?

– Потому что он – козел! – взвивался дядя Костя. – Ему плевать, где и с кем!

– Вроде был жеребцом… Гибрид?

– Тяни-Толкай!

Взрыв хохота.

Обеспокоенные безответственностью Матвея, Снегири все чаще стали заводить разговоры о женитьбе, и приходилось напрягаться, каверзно переводя стрелки на папу. Наивные домочадцы принимались переругиваться между собой, Матвей тихо сматывался. Но однажды отец его перехитрил.

– Скоро я отдамся последней женщине, – известил он.

– Которой из них? – хмыкнул дядя Костя.

– Костлявой.

– Она не в твоем вкусе. У нее анорексия…

– Если Матюша не женится минимум через месяц, я помру. Сердце не выдержит ожидания.

– Ну, привет, – возмутился Матвей.

– А слабо́, Матиуш, устроить смотрины? – оживился дядя Костя. – Здорово же! Обещаю, что не стану с ходу воспевать красоту девичьих очей, ланит и других выдающихся частей тела. Мишка! Клянешься ли ты не щипать Матюхиных невест за ягодицы?

– Мне не нравится слово «ягодица», – заявил отец. – Оно напоминает крупную ягоду – ягодищу. Арбуз, например. А я люблю размер попки где-то со среднюю чарджуйскую дыню, той же «яичной» формы. И «антоновские» грудки.

– Ты давай не увиливай! Клянешься не щипать девушек за их плодово-ягодные места?

– Перед лицом своих товарищей торжественно…

– Слышал, Матвей? Можешь вздохнуть свободно – он не будет щипать.

– Только поглаживать! – захохотал бессовестный папа.

Матвея ошарашила его спекуляция болезнью. Так нечестно… да это же просто насилие! Заставляют жениться, будто сами образцы положительного примера!

– Я не собираюсь никому портить жизнь.

– Решил обломать на себе ветвь Снегиревых?

– Прошу без кивков на дурную наследственность, – предупредил папа без смеха. – У нас были свои неприятности с созданием семьи, а ты должен жениться.

– Кому должен?

– Говорят, внуки продлевают годы. Но если ты считаешь, что нам пора под сосны, тогда, конечно…

– У меня нет девушки. В смысле, подходящей.

– Женись на Эльке.

Во как! Они его уже без него женили. Матвей в замешательстве переводил глаза от одного к другому.

– Тебе нужна жена.

– Валерке нужен отец. Мы к нему привыкли.

– Эльке трудно одной его растить. Все сходится, Матвей.

– Не, вы точно спятили! Элька не согласится… она же мне как сестра… А Робик?!

Глядя на свое отражение в темном окне, папа тихо сказал:

– Волосы с темени слезли. Выросли почему-то в ушах. Вон, целые кусты торчат. Я сейчас хотел подстричь и передумал.

– Почему? – спросил дядя Костя с каким-то нервным смешком.

– Женщин у меня теперь нет, не перед кем красоваться, – буркнул папа. – В морге подстригут. Они там даже маникюр покойникам делают, – и, безнадежно махнув рукой, ушел в комнату.

– Ну вот, начали за… – дядя Костя замолчал, вспомнив, что начали тоже не за здравие.

После ужина Матвей заскочил к Эльке. У нее сидела Майя (переселилась к сестре, что ли?) и красила ногти. Сердце Матвея растерянно екнуло, когда Валерка обнял его колени и поднял сияющее лицо:

– Дядя Матвей, мы пойдем в цилк?

– Посмотрим. – Матвей прокашлялся. Его вдруг повело от уклончивого слова, нелюбимого в детстве. Взрослые говорили «посмотрим», когда не хотели делать то, о чем он их просил. – А знаешь, пожалуй, пойдем в субботу. Лады?

– Лады!

Они ударили ладонь о ладонь. Ловя вопросительные Элькины взгляды, Матвей читал Валерке сказку о маленькой разбойнице Рони, пока мальчик не уснул. Все это время он держал Матвея за палец левой руки, и Матвей готов был прибить дуру Эльку за то, что она, со свойственной ей резкостью, запретила бывшему мужу видеться с сыном. Валерка скучал по отцу.

…Матвей забыл, как мечтал о сыне. Мечтал на Севере, ровно месяц. Там Матвей жил с женщиной Татьяной. Он неплохо относился к Татьяне, но время от времени увлекался другими, не считая себя ничем обязанным сожительнице, потому что отдавал ей часть зарплаты за ласку и приют. Потом она забеременела. Матвей думал, что будет хорошим отцом. Заходил в магазин игрушек и по полчаса рассматривал роскошные машинки, управляемые с пульта, башенные краны, бульдозеры и экскаваторы. В его детские годы таких не было. Матвей накупил бы сыну целый парк гоночных автомобилей, железную дорогу, самолеты, корабли – все, чего бы ребенок ни пожелал. Они ездили бы на велосипедах рыбачить, в лес за грибами, пели бы в праздники любимые песни Снегирей…

Татьяна сделала аборт. А когда Матвей кричал на нее, пьяный, сказала: «Я ждала месяц, но ты не предложил мне стать твоей по закону. Ты даже не поинтересовался, хочу ли я растить безотцовщину».

Подоткнув Валеркино одеяло, чтобы мальчик не скатился на пол с матраца, Матвей отправился в кухню пить с сестрами чай.

– Говори, – велела Элька. – Знаю же, не просто так пришел.

Матвей пересказал разговор с папой и дядей Костей. Она засмеялась:

– Комики! Но они правы, тебе необходимо жениться.

– На ком? Ты… что, согласна выйти за меня замуж? – тупо спросил Матвей, потрясенный. – Мы же с тобой как брат и сестра…

– Чокнутый! – рассердилась Элька.

– Брат и сестра? – фыркнула Майя, кокетливо покачивая ногой в бархатной туфельке на танкетке, и затараторила: – Знаете, а ведь это отличная идея, решение всех проблем! Вы бы переехали в квартиру дяди Кости, я – сюда, освободила бы маму с папой, наконец-то перестала бы ругаться с ними из-за Игоря…

– Не дури, – остановила ее поток Элька. – Твой Игорь – игрок, не успеешь оглянуться – разменяет квартиру на фишки. Родителям достаточно двух разведенок (значит, Тамара тоже развелась, понял Матвей).

– Тебе определенно пора жениться, – переключилась Майя. – Ты прекрасно ладишь с детьми, ты хороший, домашний, цены тебе не будет как мужу, если держать в ежовых рукавицах.

– Без ежовых нельзя?

– Нет, – мотнула она головой.

– Ты же, Матюша, гуляка, – согласилась с сестренкой Элька и смущенно добавила: – И не смотри на меня так, будто вправду решил на мне жениться.

– За кого ты меня принимаешь? Робик – мой единственный друг. Не считая тебя. А Валерке нужен отец…

– И что?

– Почему ты не хочешь, чтобы его отец с ним встречался?

– Это мое дело.

– А за что ты не можешь простить Робика, Эля? Он тебя любит. Он не женится из-за тебя.

Элька изменилась в лице:

– Не говори мне о нем.

– Не говори-ите мне о нем… – пропела Майя, притворив за собой дверь кухни.

Матвей смотрел на Эльку, словно видел впервые. В ней проявилось что-то новое, чего он раньше не знал, что-то жесткое, мрачное, или так лег свет лампы, рассыпанный соломенным абажуром. На часть опущенного лица падала смуглая тень челки, нос и подбородок заострились. Неужели это она, девочка детства, «звездочка» друга? Перед Матвеем сидела незнакомая женщина, очень отдаленно напоминавшая Эльку, которая вдруг сказала, что семья Рабиных, включая ее, возможно, уедет из России.

– Кем ты будешь в чужой стране?

– Не важно. Просто буду в чужой стране среди своих.

– Ты не разговариваешь на своем языке.

– Научусь, я способная. И мужественная. Мужественность – отличительная черта российских женщин. У нас редко найдешь мужчину, который способен растить сына и работать за троих, а для женщин это норма, величина постоянная, скучная и никому неинтересная. Впрочем, не только у нас. Кажется, во всем мире наблюдается большой перекос женщин в сторону мужественности, а мужчин – в другую.

– Нас однажды выкинули из «Пятого элемента», – вспомнил Матвей. – Робик закричал: «Ненавижу голубых, ненавижу голубых», и мы подрались с геями… Прости, что я опять о нем. Прости Робика, Эля.

– А если бы он сам был геем, никого не трогал, и вдруг какой-то пьяный дурак начал бы обзывать его и махать руками?

– Это ты к чему?

– Ты не знаешь… Мы как-то спорили об умении ставить себя на место другого человека. Гастарбайтера, например. Потом меня оскорбил один гад, и я подумала, как повела бы себя на месте Робика.

– Что бы ты сделала?

Элька окатила кого-то невидимого рядом с Матвеем волной темно-карей ненависти:

– Прибила бы эту сволочь.

– А Робик?..

«Не говори-ите мне о нем…» – негромко, но страстно выпевала в ванной Майя сквозь журчанье воды.

– Прекрати изучать мое лицо, – сказала Элька безжизненным голосом и подняла усталые глаза. – Не жалей меня, Матюша. Пожалуйста.

Помедлив, она скованным движением положила ладонь на его руку, сжала пальцы и осветилась такой детской улыбкой, что Матвей сразу простил ей все прошлые и будущие ссоры. Больше он не потревожит Эльку вопросами.

22

Движущийся мир спиралеобразен, как Мальстрем. Тому, кто отвечает за жизнь, сложно всякий раз самому выдумывать новые сюжеты, поэтому в гигантской человеческой воронке из обломков житейских историй творятся новые, а поскольку вариантов не очень много, истории повторяются. Матвей был далек от эзотерики, но подумал так, когда познакомился с Алисой. Ему почудилось, что все это уже было с другими людьми и что они воспроизвели слепой случай, повторенный тысячи раз.

Впрочем, случай был не совсем слепой. Он был слабовидящий.

Ничто не располагает лучше к знакомству, чем изнурительное ожидание. Очередь – это тихое сотрясение мозга. Битых два часа торчал Матвей в бюро технической инвентаризации, закипая бессильным гневом. Товарищи по бюрократическому несчастью в деталях рассмотрели его, он рассмотрел их, они не нашли друг в друге ничего занимательного. Вынужденный досуг уже не скрашивали Матвею кем-то оставленные журналы. Он воображал, как заходит сюда, вооруженный автоматом, с криком: «Смерть бюрократам!», и сотрудники бюро в мгновение ока оформляют право его собственности на клочок земли под гаражом.

Стук коридорной двери перебил криминальные фантазии, очередь повернулась в профиль. Вошедшая женщина ступала уверенно, как актриса перед зрительным залом. Воздух, прокачанный через множество легких, ощутимо завибрировал от проснувшегося интереса, к чему она, очевидно, привыкла и удивилась бы, будь иначе. Женщина была крупная, нездешняя, из эпохи Лили Брик, в надвинутой на брови шляпке из норки и коротком пальто. Узкая юбка макси волновалась, как водоросль в воде перед бурей. Матвей сразу завелся от этих скрыто пылких движений; он любил немое кино.

– Наконец-то вы пришли! – заговорщицки воскликнул он и под глухой ропот очереди сообщил стоявшему позади пенсионеру: – Я занимал на двоих.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Чуть позже вышли покурить. Поднося зажигалку к ее тонкой сигарете, Матвей глаз не мог отвести от сургучно-красных губ. Ни к чему не обязывающий разговор прерывался током: между собеседниками искрило. Спустя час они отправились в кафе.

Алиса потягивала через трубочку грейпфрутовый сок без сахара и с аппетитом ела морковный салат. Матвей жевал пережаренный шницель, вслушиваясь в ее приглушенный голос, как в рокот прибоя: Алиса делилась личной теорией о вреде мясных продуктов. Употребленные в пищу животные, сказала она, мстят плотоядному человечеству холестериновыми бляшками, вызывающими инсульт. На каждом продукте следовало бы ставить предупреждение Минздрава о вреде здоровью.

– Оно есть на сигаретах…

– Курить менее вредно, чем есть мясо, – тон ее был подчеркнуто категоричен.

В самой Алисе, несмотря на давнюю преданность вегетарианству, чувствовалась живая плотская сила, в местах для поглаживания круглилось достаточно филе, чтобы не выглядеть худосочной. В меру пышные ягодицы, размером со среднюю чарджуйскую дыню, исключали всякое подозрение на дистрофию. Матвей представил два эти полушария в стрингах… О! Аж два О. Не химический элемент, а две буквы, соединенные фигурально: ОО. Независимо от выражения лица Алисы, ее задница спокойно могла бы укладывать направо-налево ряды мужских очередей и, пока они очухиваются, беспрепятственно проникать в самые законспирированные кабинеты.

Блестящие черные волосы Алиса носила гладко зачесанными вверх. Яркие темно-серые глаза не нуждались в подводке, интенсивно были накрашены только губы. От Алисы пахло негромкими дорогими духами и отдаленно – то ли грибным, то ли соевым соусом. Вполне приятно. Она была женщиной не Матвеева типа, но именно это его почему-то взбудоражило и привлекло – так охотника, караулящего в скрадке уток, привлекает выбежавшая из лесу лиса.

…Лиса Алиса. Как выяснилось позднее, Матвей тоже не отвечал ни вкусам ее, ни запросам. Ей нравились бизнесмены. Один богатый любовник, обремененный семьей, уехал, оставив Алисе однокомнатную квартиру; второй, горячий кавказец с синдромом Отелло, едва не придушил в приступе ревности и компенсировал моральные издержки денежной помощью на квартирный обмен с расширением (потому и понадобилась справка с БТИ). Амбиции, таким образом, были удовлетворены, но после неистового сына гор Алиса переживала период разочарования в акулах капитализма, поэтому Матвей подвернулся как нельзя кстати. Выбор нуворишей он оценил: раскрепощенная от природы, женщина превзошла его ожидания.

Она заведовала литературной частью драмтеатра. В первый же вечер Матвей столько услышал о сотрясающих богему кознях, что пресытился рассказами из артистической жизни на годы вперед… Ни о каких годах, разумеется, не могло быть и речи. Он примерно прикинул продолжительность стремительных отношений: максимум месяца три, не больше, но уже через месяц стал время от времени ощущать резко вспыхивающую неприязнь к Алисе.

Несмотря на аристократическую внешность времен «Великого Гэтсби» и близость к литературе, буквально обозначенную в должности, Алиса предпочитала разговаривать на языке «понятий». Большинство мужчин, по ее мнению, были лохами, деребасами и чмо, причем Матвей подходил к любому из этих определений, поскольку не блистал той обаятельной наглостью, которую принято называть «харизмой». Его раздражали апломб Алисы, ее полный каких-то мышьих интриг театр, убранство ее квартиры, особенно кухня – уголок экзотического базара, куда смерч-путешественник с воображением галки собрал и свалил в кучу содержимое сувенирных лотков. Если бы по стечению неведомых обстоятельств Матвей с Алисой надолго попали в замкнутое пространство, они бы не стали выяснять причин обоюдной амбивалентности лишь потому, что кому-то из них пришлось бы терпеть присутствие покойника. Тем не менее не связанные как будто никакими общими интересами, кроме увлечения эклектикой секса, они не могли разлучаться дольше чем на три дня. Матвей привык бывать у Алисы два раза в неделю, иногда оставался на ночь. В эти дни Алиса отключала телефон. Никто их не тревожил, они и сами производили мало звуков, да и те в основном первобытного свойства.

Лежа рядом с ней ночью, Матвей вслушивался в ее тихое сопение и удивлялся своей привязанности к этой далекой от него, в сущности, женщине. Ему вдруг начинало чудиться, что в плечо дышит другая. Он боялся открыть глаза и звал сон, пальцы касались ее волнистых волос. Жидкий огонь разливался внутри, как бывает, когда, озябший выпьешь водки в холод. Матвей целовал теплую тень с нежностью, никогда не испытываемую к Алисе. Пока она спала, наваждение не уходило, и он вдыхал запах соевого соуса, похожий на аромат травяного шампуня.

Да.

Алиса обильно поливала этим соусом свои травяные салаты. Матвей говорил, что она ест коровий корм; она обзывала его «коровьим трупоедом». В жизни они не совпадали ни в чем, их мысли витали отдельно, как мотыльки разных видов, но однажды случайно схлестнулись: Алиса изъявила желание побывать у Матвея дома, а Снегири потребовали предъявить им «невесту». Матвей, смеясь, сказал ей об этом, не зная, что расчетливый нрав Алисы безмятежно сосуществует с миром Ассоль.

– Я ждала принца чуть ли не с четырех лет до четырнадцати, – задумчиво сказала Алиса. – «Алые паруса» меня потрясли: помилуйте, кто она такая, эта кошмарная дурочка, дочь полоумного лоха?! Корабль сбился с курса, Грэй плыл ко мне!

Неосторожное слово «невеста» произвело на нее неожиданное впечатление и подвигло к кардинальным переменам. Алиса стала необыкновенно мила. Матвей кое-как пережил задушевный вечер со свечами и музыкально-танцевальной программой. К концу ужина Алиса сообразила, что романтические мероприятия у некоторых мужчин не в чести. Тогда с холодильника вместе с магнитиком-поросенком исчезла таблица калорий, и Матвей застал Алису в цветастом фартуке за лепкой пельменей. К каждому его визиту на столе появлялись все новые мясные блюда, хотя сама стряпуха оставалась верна огородно-пастбищной еде. Желудок Матвея, умасленный антрекотами и эскалопами, сильно поколебал решение расстаться на днях с матримониально озабоченной женщиной, активно конструирующей совместное будущее. Обласканный и сытый, он даже поправился. Между ними по-прежнему не было другого тепла, кроме вызванного механикой движений, но теперь Матвей сомневался в существовании идеального брака. В старину люди женились без всякой любви, – и ничего, жили, растили детей…

Хитин цинизма, защищающий мужчин от слабости, чуть было не дал трещину. Алисин гнев и причитания над нечаянно разбитым хрустальным бокалом помогли Матвею опомниться. Беглую мечту о фотографиях карапузов, посылаемых всем Снегиревым-Ильясовым, разнесло вдребезги. Прибрав его к рукам, вегетарианка Алиса очень скоро выпила бы из него всю кровь. Любовь, долг, расчет – что там еще перечисляется в качестве стимула к женитьбе? В Алисе Матвею больше всего нравился ее умопомрачительный зад. Остальные прелести меньше, мыслительные способности гораздо меньше, характер совсем по нулям. Боже упаси жениться на заднице! Пора на выход.

…Но суть человеческая слаба, а обещание – штука твердая, хотя убеждаешься в этом, только стукнувшись в нее лбом. Встреча со Снегирями была назначена в одно из воскресений. Матвей сказал им, чтобы не заблуждались: «Эта девушка – не невеста. Если так уж вам хочется – извольте, я готов устраивать смотрины девиц на выданье хоть каждый месяц». Для подстраховки и подавления легкой паники от лелеемых Алисой перспектив Матвей пригласил Эльку.

Папа расстарался приготовить чудный вегетарианский ужин: тушеные в горшочках шампиньоны с картошкой, лечо и овощную лазанью, в разрезе похожую на пестрое плоеное жабо. Снимая с Алисы пальто, скользнул глазами по кувшинной спине и не сдержал выразительной мимики. Во избежание непреднамеренных действий дядя Костя оттеснил брата:

– Ах, какую красавицу Матвей держал в секрете!

– А вас двоих несложно рассекретить, – рассмеялась довольная Алиса. – Попробую угадать: вы – Михаил Матвеевич, папа Матвея, а вы – Константин Матвеевич, дядя.

– Верно!

– А вы – Эля, Матвей говорил мне о вас.

– Очень приятно…

Одетая в водолазку и джинсы, Элька потерялась рядом с элегантной гостьей. Алиса, по обыкновению убежденная в своей неотразимости, была в облегающем платье цвета какао из мелкозернистого материала с кожистым блеском. Прилично случаю, наряд в пределах дозволенного подчеркивал и обнажал ее полнокровные формы. Снегири, вопреки предупреждению Матвея, посматривали на Алису с дальновидным благодушием: сгодится для продолжения рода. В их бегущих вперед мыслях Матвей был уже усмирен, окольцован и окружен кучей детишек.

Но зря он надеялся, что гостья поосторожничает сразу открыть свои замусоренные театральщиной углы. Едва речь зашла о работе, она пустилась в дебри закулисья. Усевшись на любимого конька, Алиса имела привычку говорить единолично, пока не выдохнется. Матвей в сотый раз внимал монологу о том, как режиссер натравливает труппу на директора, а любовница директора дурна собой, но вертихвостка, извините, каких поискать, и плетет заговор против режиссера, а режиссер вынужден ставить ее на главные роли, а сам негодяй еще тот…

Алиса набрала воздуха для новых оборотов, не чувствуя отчаянного посыла Матвея с заклинанием заткнуться. Он поторопился запустить в неловкую паузу первое, что пришло на ум, – реплику о предстоящих выборах президента. Отозвавшись на звук рассеянным взглядом, Алиса продолжила:

– И этот бездарь (режиссер) выживает мою подругу, талантливейшую актрису!

Последовал анализ режиссерской деятельности в театре и вне, подробный и безудержный, как половодье. Матвей всерьез подумывал схватить гостью за плечи и хорошенько встряхнуть. Слушатели почти откровенно забавлялись.

– Дурная атмосфера в коллективе сказывается непосредственно на мне, и это при том, что нервы без того на пределе от кошмарных пьес, кошмарных спектаклей, кошмарных рецензий!

– Кошмарных журналистов? – заинтересованно вклинился дядя Костя.

– Да, отдела культуры городской газеты.

– Давно подозревал, – чему-то обрадовался он.

– Ой, я забыла, что вы там работаете! – спохватилась Алиса.

– К сожалению, мое облагораживающее присутствие не делает журналистов менее кошмарными, – горестно вздохнул дядя Костя.

Она сочувственно кивнула. Матвей еще час назад не считал ее такой безнадежной.

– …пьеса о наркомании среди молодежи! Я и часть актеров были против спектакля. Воспитательные моменты в нем спорны, ни положительных героев, ни хеппи-энда. Зритель идет в театр насладиться прекрасным, а тут его снова бац, бац кошмарной жизнью! Вот скажи, Матвей, – повернулась к нему Алиса, – в ПТУ учатся подростки из малообеспеченных семей?

– Возможно, – он не понял, к чему она клонит.

– Малообеспеченные семьи, как правило, неблагополучны. Родители – алкаши, молодежь глотает «колеса», курит травку, жует кошмарный насвай из куриного, извините, помета. В театр такие не ходят, а если бы и пошли – то два часа условной морали для них как слону дробина. Матвей и его коллеги стараются искоренить зло из трудных подростков в течение нескольких лет. Лет, не часов! Мой отец сказал, что подобные спектакли вредны для тех, у кого с нравственным здоровьем все в порядке. Он возглавляет крупный отдел в управлении образования мэрии и лучше всех знает, как надо воспитывать законопослушный пролетариат…

До Матвея, наконец, дошло, что Алиса считает его педагогом ПТУ, он как-то раз говорил об экзамене экскаваторщиков.

Самое нелепое, что можно вообразить и что почему-то встречается сплошь и рядом, – это фотомодели и спортсменки, толкающие пафосные доклады о законопослушности пролетариата в стране. Более абсурдного зрелища на «вечере знакомства» Матвей вообразить не мог. Нужно было чем-то занять себя, чтобы отвлечься и не шокировать окружающих приступами идиосинкразического смеха. Пришлось удалиться в кухню якобы за десертом. Папа внес следом стопку грязных тарелок и достал из холодильника бутылку сухого вина с пикантным названием «Молоко любимой женщины».

– Как впечатление, пап?

– Неизгладимое.

Матвей поспешно заткнул хохот полотенцем.

– То, что она говорит, – ничего не значит, лишь бы тебе было хорошо с ней, – папа художественно приспустил виноградную кисть над краем креманки с фруктами. – Мы перевоспитаем ее в ПТУ.

– Поздно перевоспитывать, пап.

– Жаль, – огорчился он и, вывертев штопором пробку, хлебнул из бутылки «молока».

Пока Алиса занимала Снегирей следующим спичем, Матвей с Элькой вышли на лестницу покурить. Элька вдруг спросила:

– Слушай, а куда подевалась тетя Оксана, которая когда-то к вам ходила?

Матвею показалось, что его облили ледяной водой.

– Погибла в самолетной аварии. Почему ты о ней вспомнила?

– Извини, – смутилась Элька. – Извини, я же не знала… Она была очень красивая… Я вспомнила, потому что твоя Алиса чем-то смахивает на нее.

Горячая краска, бросившаяся внезапно в лицо, выбила у Матвея слезы. Если бы Элька ни с того ни с сего ударила его по лицу, он бы меньше покраснел.

Отвозя гостью домой, он врубил громкую музыку. Теперь чудилось, что каждая фраза Алисы раскрывает ее подлинную, совершенно чужую и чуждую ему сущность. А Алисе вечер понравился. Она, несомненно, придавала ему значение предсвадебной церемонии и была уверена, что потрясла Снегирей красотой и интеллектом. В полусумраке автомобиля Матвей видел, как мечтательно блестят темно-серые глаза, и проклинал себя за то, что сказать жестокие слова: «Прости, я тебя не люблю» он сегодня не сможет… если вообще сможет. Вот так и проклевываются в бабниках подкаблучники.

– Когда-то я поклялась себе, что стану женой человека с высоким положением в обществе, но с тобой, Матвей… ой, – радостно подавшись вперед, Алиса схватила его за руку, – останови!

Автомобиль притормозил у свадебного салона. Платья невест в подсвеченной витрине напоминали каскады лебяжьих перьев. Чертов салон работал без выходных. Согласие Алисы на невысказанное предложение Матвея крепло и подтверждалось. Они словно попали в середину громадного торта, покрытого взбитыми сливками. Выбор нарядов в белоснежных шеренгах был невероятен. Алиса извлекла из них плечики с лоскутом перламутрового шелка на тонких бретелях:

– Симпатично, правда?

Матвей вытер о края свитера вспотевшие ладони:

– Нормально.

Спустя минуту шторки примерочной кабинки раздвинулись, выпорхнула Алиса, и брови его поползли вверх. Босиком, то есть в прозрачных колготках, она на цыпочках пробежала к большому зеркалу. Невесомая переливчатая ткань обтянула ее, как хрустящая целлофановая обертка розовый леденец, сквозь платье проглядывали кружева бюстгальтера и трусиков. В другой обстановке демонстрация этой ночной сорочки, возможно, привела бы Матвея в восторг и эйфорию, но здесь он в ужасе оглянулся на продавца-консультанта. Ассистент Гименея в фирменном смокинге смотрел на альковный выход Алисы одобрительно. Где-то Матвей уже видел это холеное лицо… Он представил на продавце мохнатый оранжевый шарф. «Пятый элемент», потасовка с геями, «лисий хвост»… Ясно. Они тоже где-то работают.

– Нравится? – Алиса сделала выразительный разворот.

– О да, – выдавил Матвей, затравленно озираясь. «Невестина» примерка привлекла внимание немногочисленных посетителей салона.

– Пожалуй, не совсем скромное платье, – сказала Алиса с сожалением.

– Э-э… это разве не нижнее белье?

– Ну что вы, последний писк греческого стиля, – снисходительно усмехнулся консультант. Близкий к благоговению расчет на покупку затухал в его глазах одновременно с тем, как глаза потенциального покупателя вытаращивались на ценник. Опытный продавец не узнал драчуна в Матвее, но сразу понял, что жениховская платежеспособность ниже стоимости наряда-туники. А Матвей-то, наивный, полагал, что куцые мини-платьица сто́ят вполовину меньше макси, ведь ткани на них соответственно уходит меньше…

Алиса возбужденно кинулась к каким-то ювелирным веночкам, диадемам, шлейфам с безумными цифрами на ярлычках-наклейках… Ну и влип! Тягостный промах длился и длился, грозясь перекинуться на завтра… послезавтра… В ближайшем времени Матвей не видел лазейки для честного признания в нелюбви.

Припарковался он не на стоянке, как обычно, остановил машину у дома Алисы, и она удивилась:

– А ты?

– Сегодня не могу, извини.

Глаза ее в свете фонарей сверкнули выстуженным металлом.

– Что значит «не могу»?

– Я не… не могу, правда, – пробормотал он.

– Почему? – металлические оттенки в глазах и голосе потускнели, нос мгновенно покраснел.

– Домашние задания надо проверить, – соврал Матвей.

– Бедненький, – она обвила его шею руками.

Для ответного движения понадобились усилия. Все было прохвачено ложью – лицо, объятие, слова.

– Давай встретимся позже, дорогая, и все конкретно обсудим. А то в понедельник у меня плотный график.

– Надо поменять работу. ПТУ – это несолидно. Я стыжусь сказать отцу, где ты работаешь. Неужели тебе нравится возиться с детьми всякого быдла?

– Привык, – вздохнул он с тоской.

– На следующей неделе я познакомлю тебя с родителями, – шепнула Алиса.

– Вот послезавтра и поговорим…

– Послезавтра первое апреля. Придешь… или обманешь? – запрокинув голову, она со смехом подставила губы для поцелуя.

Матвей целовал ее с мучительным чувством предательства. Ярко светили насмешливые фонари, вертелся зловещий Мальстрем. Множество обманутых женщин влюблялись в подлых лгунов, множество подлых лгунов целовали обманутых женщин, думая о других, далеких, а тех далеких целовали другие лгуны. Кошмарный круговорот любви в природе.

23

Утром первого апреля Матвей тренировал на полигоне бульдозеристов, затем полдня без перекуров работал в слесарке. Среди сослуживцев попадались легковерные и, чертыхаясь, отправлялись по чьему-нибудь шутливому вызову к начальству «на ковер». Матвею, измаянному ожиданием маленькой репетиции ада, было не до шуток. Открыть правду Алисе казалось все равно что положить руку на раскаленную сковороду. Он теперь знал, какое наказание готовит трусливым бабникам геенна огненная. Демоны в образе женщин (либо женщины в образе демонов, что ситуации не меняет) будут вечность терзать грешную Матвееву душу под предводительством Алисы.

Под вечер народ подустал, угомонились шутники. Матвей был счастлив, если удавалось сосредоточиться на работе и ни о чем не думать. Но рабочий день кончился, и от мысли о приближении неизбежного разговора его начал пробирать холодный пот. Дома дядя Костя развлек рассказом о том, как газета запустила первоапрельскую утку, будто в одном из местных озер любитель-водолаз обнаружил латимерию. На странице были даны версии ихтиологов, отчет ныряльщика, его фотография в гидрокостюме и нечеткий снимок доисторической рыбины в туманных глубинах. Доверчивые и тут нашлись, откликнулся даже какой-то ученый. Разразившись в телефонную трубку саркастической речью по поводу умственных способностей охотников за сенсациями, он потом возмущался, что его надули.

Матвей принял душ, взбодрился и решил отложить пытку на завтра. Завтра точно, Алиса, сегодня «пэтэушники» извели меня на нет. Набрав номер ее домашнего телефона, раздумал и храбро натянул брюки: помирать, так лучше сегодня! Чем бесконечно. Обулся, постоял у телефона в прихожей, раздираемый противоречиями. Обмер, услышав трель звонка. Звонила Кира Акимовна, попросила зайти к ней, вынести мусор.

Соседка разбирала кучу бумаг, высыпанных на стол из старого портфеля, и слушала по телевизору какие-то дрязги. Сказала, что скоро политики заболтают ее до смерти, поэтому надо выкинуть все лишнее, а то дочь приедет на похороны и напоследок подумает о матери плохо – как о барахольщице. Дочь вся в нее, хлама не терпит, и суровая. Похожи характерами, поэтому ни ногой друг к другу. Нет срока давности у крепкой ссоры.

Жалея старушку, Матвей подумал, что по сравнению с ее печалями его неприятности – пустяк, не стоящий потери самоуважения. Надо провести в чувствах ревизию и выкинуть все лишнее. Спасибо, Кира Акимовна.

Она развернула очередную бумагу и, сдвинув на нос очки со лба, дальнозорко всмотрелась.

– Это что? Кому телеграмма, как сюда попала?

Матвей взял мятый бланк из ее рук и прочел:

– «Ваш отец занял дом требует срочно приехать». – Пробежал глазами по обратному адресу: город, название улицы, номер дома…

– От жиличек моих осталось, – вспомнила Кира Акимовна. – Тогда я как раз поругалась с дочкой, рано вернулась с моря и попросила девчонок съехать. В тот же день к ним и телеграмма пришла. Я из-за адреса ее сохранила – должна им осталась. Они мне за полгода уплатили, прожили-то недолго, а я после дочки злая, поцапалась с ними и не отдала деньги за неустойку. Хотела с пенсии отправить, да как-то не вышло, потом забыла. Погоди-ка… Так ты ведь этих сестер знал! Вместе куролесили же…

Готовые вылететь «жеребцы беспутные» превратились в невинную частицу речи. Кира Акимовна поостереглась ненароком обидеть, Матвею было поручено вынести кипы бумаг и две коробки ветоши. Но соседка все-таки не выдержала, прищурилась здоровым глазом:

– Признайся: куролесили? Ох, жеребцы вы оба, ты и Робка! Он-то за Элькой ударял, так и не женился, а ты чего до сих пор не женишься?

– Время не подошло.

– Ускачет твое время, пока ждешь. Не заметишь, как покатится-покатится колобком, и ровно не было его… Я ж вас, спиногрызов, вот такусенькими помню, – старуха стукнула ребром ладони по ножке стола. – Эсмеральда была еще живая…

– Кира Акимовна, а мою маму вы помните?

Она вдруг странно всколыхнулась и замахала на Матвея ладонью:

– Не, не! Сколько лет пролетело – откуда все вспомнишь с моим склерозом? Иди, Матюшка, устала я. Спасибо, что помогаешь. Ты один человек среди наших сволочей…

– Спокойной ночи, Кира Акимовна.

– Спокойной! Спокойной! Скорей бы совсем успокоиться. Ты заходи, – кивнула она то ли Матвею, то ли осклабившемуся ей с экрана Жириновскому.

Поднимаясь с улицы, Матвей услышал звонок, и точно пригоршню снега кто-то сунул за шиворот – Алиса!

– Он у соседки, – донесся приглушенный дверью папин голос. – Да, старенькая, Матвей ей помогает. Что передать? Подождите, пожалуйста, пришел! Матюша, возьми трубку.

– Матвей Михайлович Снегирев?

Он удивился: это была не Алиса.

– Я вас слушаю.

– Ну что же вы, Матвей Михайлович, – с укором сказала незнакомая женщина. – Ходите себе, делаете вид, будто ничего не знаете.

– Чего не знаю?

– Бросили ребенка и живете кум королю.

– Какого ребенка? – опешил он.

– Вашего.

– Вы с ума сошли!

Ее голос зазвенел льдом:

– А может, у вас с головой не в порядке? Нормальные люди так не поступают! Ребенок никогда не видел собственного…

– У меня нет ребенка!

– Есть.

– Вы ошиблись.

– Номером? – съехидничала женщина. – Или вы назвали чужое имя?

– Нет, я… Я действительно Матвей Снегирев, но… я ничего не понимаю! Кто вы? Мать ребенка?

– Не важно. Важно то, что вы его бросили.

– Я никого не бросал!

– Ребенок – сирота при живом отце.

– Где он? У кого? Объясните, что происхо…

– Прощайте, Матвей Михайлович.

Вслушиваясь в гудки, словно они могли что-то подсказать, Матвей опустился на табурет.

– Иди ужинать, – выглянул дядя Костя из кухни.

Ужинать не хотелось. Хотелось узнать, кто звонил. О, тупость! Давно следовало снабдить телефон определителем номера. Хотя к чему домашний аппарат, если у каждого свой сотовый?..

Надкусив горбушку, Матвей поковырял вилкой рагу и не почувствовал вкуса. Обвинительный голос незнакомки продолжал звучать в мозгу: «…вы его бросили… сирота при живом отце…»

– Кто звонил? – спросил папа.

Если б Матвей сам знал!

– Так… знакомая.

– А с Алисой что – поссорился?

Матвею было не до Алисы. Связанная с ней маята отошла на второй, третий, двадцатый план, исчерпалась, как кислота из выжатого лимона.

– Ни с кем я не ссорился. Просто устал.

Совсем недавно Матвей примеривал себя к отцовской роли, а теперь, поставленный перед фактом, был растерян и удручен. Сколько лет мальчику? Впрочем, ребенок не обязательно мальчик… Так сын или дочь? Что же осведомительница пол не указала! Кто она сама? Мать ребенка, ее подруга, коллега, родственница?..

Вряд ли мать. Женщина, которая пожелала оставить в секрете беременность, роды и молчала неизвестное время, не стала бы звонить ради упрека. Почему эта конспираторша решила все скрыть? В курсе она о звонке или кто-то взялся за посредничество без ее ведома? С какой, в таком случае, целью? Может, таинственная мамаша из помешанных на феминизме мужененавистниц? Матвей слышал, что, мечтая о детях, они рожают от первых попавшихся, лишь бы хорош был собой и здоров… Он перебрал в уме женщин, с которыми встречался до Алисы. Мария, Злата, Елена… Наташа… тихушница Поля? Сомнительно. Изобретательная Поля нашла бы, как ему отомстить. Татьяна не сделала аборт? Нет, северная сожительница категорически настраивалась на замужество. Веселая журналистка Ксюша? Замужем, и характер не тот… Но что знал Матвей о характерах эпизодичных подружек? Некоторые рассказывали, где работают, с кем живут, а если не говорили, он и не спрашивал. Матвею безразлична была их жизнь, его интересовало, какими они окажутся в постели. В бардачке «Шкоды» среди мелких вещей всегда валялись две-три упаковки противозачаточных средств на всякий пожарный…

Он вспомнил, как впервые на деньги из разбитой детской копилки купил презервативы в аптеке на другой окраине города, – там никто не мог знать десятиклассника Матюшу Снегирева. «Сто? – переспросила аптекарша, открыто смеясь. – Не много ли для начала?» Матюша раскраснелся: «Это не мне, это другу», так ведь и было. Половину «резинок», всученных Робиком, он с глупыми шуточками раздарил одноклассникам, не зная, что будет встречаться с Мариной. С нею Матвей обо всем забыл, они и не думали предохраняться.

Ребенок мог быть только у нее. Его ребенок.

Прошлое раскрутилось и высветилось легко, ярко, как волшебный фонарь. Он вспомнил всё. Разговоры о картинах и детстве, странноватые сказки ее мифического брата, ее смех – ксилофонный перезвон, пряди шелковистых волос на ковре, солнечный рикошет трюмо, рассыпающий по ее телу дрожащие блики…

Кто бы объяснил, почему он с огромной тратой воли и энергии вытравливал в себе ее образ в течение стольких лет? Почему, неудовлетворенный жизнью, вместо метаний по работам и женщинам не обшарил страну в поисках Марины? Кто бы объяснил!..

Наверное, звонила Федора. Голос ее в памяти не сохранился, да его и поменять можно. И еще раз спасибо Кире Акимовне – за телеграмму с адресом. Недели отпуска хватит. Снегирям придется соврать, что посылают в командировку. Иногда Матвея просили проверить новую заграничную технику.

Он отгонял мысль о вероятной нецелесообразности путешествия. Красивая, талантливая женщина, Марина могла быть замужем. Ребенок мог считать отцом отчима… Матвей суеверно боялся заранее выстраивать речь, хотя слова так и рвались. Прости, сын (дочь), что я не был с тобой. Эх, Марина.

Захотелось поделиться новостью с Элькой, но, сбежав по пролету, повернул обратно. Элька стала осмотрительной, не то, что раньше, присоветует остеречься возможного обмана, обдумать, взвесить… Да и спит, конечно, уже поздновато. Позвонил Робику.

– Скорее всего, это была шутка, – выслушав сбивчивый сумбур, сказал Робик. – Сегодня же первое апреля.

– Просто совпало, – запротестовал Матвей. – Детьми не шутят!

Робик помолчал и согласился:

– Ты прав. Шутки шутками, но могут быть и дети… Сколько ему лет?

– Кому?

– Твоему дитяте.

– Почти шестнадцать! – охнул Матвей, внезапно сообразив, что его ребенок отнюдь не трехлетний херувим.

– С чего у тебя голос придушенный?

– Все еще в шоке. – Матвей впрямь чувствовал себя как в парной, даже кости ломило жаром.

– Я мог бы составить компанию в поездке, – предложил Робик. – Думаю, отпустят на недельку «по семейным обстоятельствам».

Матвей чуть не лопнул от переполнившей его благодарности. Но пока друг приедет…

– Прилечу завтра дневным рейсом, – успокоил понятливый Ватсон.

План складывался на удивление удачно. Матвей колебался, не рассказать ли Снегирям… И тут зазвучала мелодия вызова сотового телефона.

– Ты что, издеваешься? – набросилась с ходу Алиса. – Обещал прийти…

Он закричал мгновенно сорванным голосом:

– Алиса, извини! У меня непредвиденное дело, я срочно уезжаю, потом все объясню!

Раздалось нечто нечленораздельное. Матвей нажал на кнопку и внес осточертевшее имя в «черный список» со страстным пожеланием хозяйке имени найти харизматичного жениха с высоким положением в обществе.

24

Прикинув расстояние, решили ехать на «Шкоде». Тетя Гертруда снабдила пирожками, пакетом растворимого кофе и восьмилитровым термосом кипятка. Ей и Снегирям Матвей преподнес заготовленную версию о командировке. Робик отправлялся с ним якобы из научного интереса к больницам провинции. Если Алисе взбредет в голову позвонить на домашний телефон, не будет противоречий. Поколебавшись перед букетом белых роз в цветочном киоске, Матвей купил красные. Робик затарился пивом. Сорвались с ревом на первой скорости под фанфары возмущенных гудков и визга протекторов. Стремительный музыкальный ритм, чуть приторможенный на перекрестках, – и дальше, не сбавляя «шкодливой» прыти.

– Круто шпаришь, гонщик. – Робик выдохнул адреналиновый воздух. – Давай тише. Я как-то привык спасать людей, а не отправлять их пачками на тот свет.

– Как прикажете, доктор. Тише так тише.

Скоро город уменьшился до размера горстки фильтров от сигарет. Автомобиль не спеша катил по загородной дороге. Робик открыл первую пивную банку. Салон наполнился дрожжевым запахом, и Матвей спустил водительское окно до половины. Апрельский ветер приятно холодил разгоряченное лицо. По бокам дороги деревья тянули к небу обнаженные руки. Скоро им станет тепло. Всем станет тепло. Весна шла так мощно, что было видно, как ветки набухают завязями почек.

Спустя два часа Робик отстегнул ремень безопасности: «Останови». Матвей подрулил к краю дороги и, пока друг стоял на обочине, задрав голову к солнцу, выбросил в мусорный пакет четыре пустых банки. Силен мужик. Летом под щедро орошенным откосом, наверное, зацветет дикий хмель. Усевшись, Робик облегченно сказал:

– Я не смог бы зараз выпить столько воды, а пиво смог. – И засмеялся: – Интересно, есть у ангелов мочеиспускательные органы и пускают ли они газы от пива?

Спьяну его всегда тянуло если не на разговоры об Эльке, то на анатомическую ересь.

– Ты законченный атеист.

– Как сказать… «Спаси и сохрани» – главная заповедь перед операцией, но когда я думаю, что Бог создал человека по образу и подобию своему, я начинаю думать о Боге кощунственно.

После пятой банки он заговорил о женщинах. В проекции с Элькой, конечно.

– В Библии говорится: «…и познал Адам Еву». Вот я познал какую-нибудь женщину, а дальше зачем ее знать? Все равно на следующий день оказывается, что она не умеет жарить картошку, читает исключительно детективы или смотрит сериалы. Или слушает попсу. Потом спрашивает: «Почему ты говоришь одно, а делаешь другое?» Я честно ей отвечаю: «Потому что люблю другую, а сплю с тобой». И как человек любознательный, познаю следующую. Одна Элька непознаваемая, сколько ее ни знай… Мне все в ней нравится. Нравится даже, как у нее ноги пахнут летом от долгой ходьбы. Они пахнут морскими гребешками.

– Вареными?

– Ага. Вкусно.

– Хорошо хоть не сыром «Рокфор», – хмыкнул Матвей. – Сто лет не могу понять: что за черная кошка между вами пробежала?

– Не кошка, а серый волк.

Робик не стал, как обычно, пожимать плечами, взял и за семь минут рассказал, как за семь минут предал Эльку, когда они сто лет назад гуляли на набережной летним вечером.

Перед ними остановился синий «Мерседес». Друзья тогда о машинах и не мечтали. За рулем сидел Серый. Робик сразу узнал его по пепельному ежику и рысьим глазам за стеклом, и Серый, судя по всему, Робика узнал. «Он теперь бизнесмен, – сказала Элька, – владелец сети мебельных магазинов. Недавно женился, в газете писали, а в любовницах у него – наша Великанова».

Серый вышел. На запястье правой руки блестели часы «Ролекс», которые неразборчивому человеку трудно отличить от советских командирских. Робик отличил. «Привет», – радостно сказал Серый, будто был его давним приятелем, и Робик ответил: «Привет». А что еще делать, если человек рад встрече и здоровается с тобой?

Серый сообщил: «Я тут за вашей одноклассницей приехал. Два часа из реки не вылазит. В воде ей кайф. Люблю таких, которые плавают против течения… А ты, говорят, в «меде» учишься? Небось на хирурга?»

«Небось».

«Уважаю хирургов. – Серый перехватил взгляд Робика, брошенный на часы, и усмехнулся. – Кто старое помянет… В Англии купил за две тысячи фунтов. Классика. Сколько ронял и стукал, ни царапины. Хочешь – задарю?»

Вот так, запросто. Богатый.

Робику стало неловко. Он кивнул на машину: «Классный бенц».

«Мерина» отдать, прости, не смогу, – засмеялся Серый. – Полтора ляма – покупай. Венгерская сборка, машинка для бедных. Я вообще-то не автомобильный фанат». Вынул из кармана сигареты «Кент»: «Куришь? Или врачам западло?»

Закурили, а Элька стояла поодаль с отрешенным видом и смотрела на реку. Они стояли примерно в том месте, где Серый с белобрысым напали на троих малолеток из-за командирских часов.

Робик говорил без эмоций, только хмурил брови. Все эмоции были им, наверное, множество раз пережиты.

Серый разглядывал Эльку очень откровенно. И вдруг громко сказал: «Клевая шикса выросла. Что, приятно арийцу трахать жидовку?»

Робик поперхнулся от неожиданности, а Серый продолжил: «…с особым садизмом. Я бы тоже не прочь».

Элька повернулась и тихо пошла. Потом сняла туфли и понеслась босиком. Робик бросил недокуренную сигарету и побежал за ней. Бежал и слышал, как сзади хохочет Серый.

Элька летела во весь дух. Она и в детстве всегда обгоняла мальчишек. Робик кричал: «Эля, Эля!» Она не слышала. Она вообще его больше не слышала.

Элька иногда так быстро делала какие-то поступки, что судьба за ней просто не успевала. Матвей переваривал рассказ и чувствовал, что гневается на друга, хотя тот вроде не был виноват перед Элькой. Просто вдруг обнаружилось, что Робик – свинья. «Мерседес», блин. Бенц-бенц-бенц. А Серый… Что – Серый? Волк-оборотень. Таких выходцев из Бомжовок, полных тщательно скрываемого комплекса неполноценности и презрения к тем, кто не разделяет их мнений, со временем почему-то стало больше. Жаль Великанову.

Робик словно прочел мысли Матвея.

– Я – свинья?

– Элементарно, Ватсон.

– Но что я… не мог же я дать ему в морду.

– Почему?

– Я не догнал бы Эльку…

– Ты и так ее не догнал.

– И, кажется, не догоню, – пробормотал он. На ветру его светлый хохол трепетал флажком капитуляции.

Молчали, и Матвей думал о том родственнике седьмой воды, который занимается ресторанным бизнесом в итальянском городе с очень русским названием Пьяченца. Этот молодец водит дружбу с семьей китайцев, в его ресторане поют цыгане, у его матери в предках есть итальянцы и французы, а себя он считает русским. Жуткий патриот России и, хотя жить предпочитает не здесь, ревниво следит за всем происходящим на исторической родине. Двоюродная сестра Нина гостила у него и уверена, что он, если придется, не задумываясь отдаст за Россию последнюю каплю своей макаронно-лягушатной недорусской крови. Ну вот… а ведь Матвей говорил Робику, будто итальянского родственника ничего не интересует, кроме изготовления соусов и вин.

Робик сидел унылый и пьяченца. Хотел, видимо, облегчить душу, но стало еще горше.

– Не переживай, – сказал Матвей. – Элька не умерла.

– Бог с тобой, – вздрогнул Робик.

– Все можно исправить, кроме смерти. Ты же доктор, сам знаешь.

– Думаешь, когда-нибудь простит?

– Когда-нибудь. Если ты писал с девочкой в одном дворе и тебе нравится, как ее ноги пахнут морскими гребешками, это очень главное.

Робик засмеялся. На скулах проступили красные пятна. Теперь Матвей думал о том, что мужчине не нужна идеальная женщина. Ему нужна любимая со всеми ее недостатками. Любовь – это средоточие всех чувств, добрых и злых. Декарт ошибся в одном слове. Я люблю, следовательно, существую. Если человек – существо мыслящее и чувствующее – никого не любит, он не человек, а машина.

Матвей позвонил Снегирям. Отлучаясь из города, всегда сильнее тревожился за них.

– Костя травит меня лекарствами, – пожаловался папа.

– Ему было плохо, – пропыхтел дядя Костя. Похоже, они рвали друг у друга трубку.

– Не волнуйся! – закричал папа. – Теперь нормально!

– Матиуш, ты ему скажи, чтобы пил все прописанные таблетки, а то он вредничает! На, возьми трубку, осел Насреддина!

– Папа, пей все прописанные таблетки. Прошу тебя.

– Ладно, – буркнул он. – Хотя эти дозы, честное слово, убийственны для ослов.

– Не вздумай откинуть копыта!

– Не откинет, – ввернул дядя Костя.

– Как давление?

– Стабилизировалось. Элька бдит. Завтра начнет систему ставить. Ты, главное, не волнуйся…

Через полчаса Матвей опять позвонил.

– Точно все нормально?

– Да точно, точно, – проворчал папа. – У тебя что?

– Отлично. Не доехал пока.

– Как «доехаешь», звякни.

Матвей побрызгал на розы водой из распылителя. Покурил, глядя на закат, раскидавший по краю неба розовые и красные букеты. В смуглых сумерках кротко пахло талой землей. Запах был вязкий, теплый, земля собралась рожать. Скоро вспыхнут звезды и фонари. Мечты и женщины станут доступнее. Ночь что-то меняет в человеке, и одиночество чувствуешь резче. Одиночества нужно столько, чтобы понять, что оно совершенно не нужно. Если, конечно, ты обычный человек, а не мизантроп и не представитель семьи Буэндиа[5].

Выспавшийся, взбодренный кружкой кофе, Робик сел за руль. Утром в дорожном кафе между столиками, вытирая их после посетителей, сновала девушка лет семнадцати. У нее было детское лицо, а глаза пронырливые и плутоватые. Глупая девочка, подумал Матвей, не смотри на меня так, я тебе в отцы гожусь.

Настил поступающей трассы скользил под шины с послушным шелестом. Матвей запоздало рассказал Робику о Марине. О том, как Снегири собирались женить его на Эльке, потому что Робик – Петрарка и любит издалека, а Валерке нужен отец. Луна смотрела вполоборота, блестя перламутровым боком, – так с портрета Вермеера смотрит девушка с жемчужной сережкой.

– Элька меня ненавидит.

– Неправда.

– Ты думаешь, правда, что неправда? – устало улыбнулся Робик.

– Она любит тебя на самом деле. – (Иногда человек лжет не потому, что не может сказать правду, а потому, что не может не солгать.)

– Врешь.

– Любит, – снова солгал Матвей… А может, не солгал.

– Ты всегда врешь, но все равно спасибо.

– Верь – мы с тобой везучие.

Матвей не нашел дерева, о которое мог бы постучать костяшками пальцев, и легонько тюкнул Робика по лбу, чтобы не сглазить.

25

Добрались до города вместе с солнцем. Лавируя в плотных автомобильных шеренгах, «Шкода» побежала по проспекту с булыжным променадом, утонувшим в пестрых каскадах щитов, растяжек и электронных табло. Потребительская мозаика забила собой старую архитектуру центра, но разбегающиеся улочки были живописны, сплошь в тополях с канделябрами веток, готовых к зеленым свечам. Старик на автобусной остановке подсказал дорогу: напрямик до леса и направо к пустырю. Меньше чем через полчаса машина свернула с шоссе на грунт, в микрорайон с частной застройкой. Нужная улица тянулась через дорогу от пустыря. Дом, еще дом, домик-сторожка. На крыльце курил охранник. В глубине просторной усадьбы открывался вид на грандиозное сооружение со стрельчатыми башнями, словно перенесенное сюда из старинных английских романов, но еще недостроенное. Рядом возвышались стройные кубы кирпича, у ворот рычал экскаватор.

– Ого, я управлял таким! – обрадовался Робик.

Величие готического бегхауза, способного впечатлить кого угодно, подпортил соседский особняк – двухэтажный, когда-то беленый, а теперь весь в бурых потеках и струпьях облезшей краски. В палисаднике стоял железный короб, полный мусора и залитый помоями. Дом был похож на бобыля, о котором некому стало заботиться.

Матвей дернул железное кольцо на калитке – заперто. За воротами откликнулся пес – огромный, судя по бухающему, как в бочку, лаю. В окне показалось щекастое лицо, чуть погодя хлопнула дверь. Грубый мужской голос приструнил собаку:

– Годзилла, ша!

Послышались шаги двух пар ног, и тот же голос неприветливо осведомился за калиткой:

– Кому чё надо?

– Добрый день, – сипло сказал Матвей и прокашлялся. – Извините, здесь живет Марина Крайнова?

Калитка распахнулась, за ней стояли двое. Грузный мужчина, примерно ровесник друзей, в тельняшке и грязных резиновых сапогах, и тощий хмырь неопределенных лет.

– Н-ну, – толстяк пробуравил гостей голубыми глазками, неожиданно яркими на испитом лице. – Зачем вам Марина?

– Мы хотели посмотреть на картины, – заторопился Матвей. – Видите ли… господин из Германии купил картину Марины и заинтересовался ее творчеством.

– Где купил?

– У художника… Вермеерского.

– Аtrovent, canesten, trasilol, ospamox[6] Крайнова, – сказал Робик.

Хмырь вытянул шею из-за плеча толстяка:

– Чего он шпрехает?

– Надеется, что у Крайновой есть еще что-нибудь на продажу. Яа, херр Ватсон? – повернулся Матвей к Робику.

– Wenn auch nicht sehr teuer[7], – подтвердил тот.

– Хер Ватсон, – хохотнул хмырь, стыдливо прикрыв ладонью ущербный рот. Это был явно блатарь, из тех смолоду порченых особей, чья сознательная жизнь начинается в колонии для малолетних. На его безымянном пальце синела наколка-перстень со знаком «Х».

– Сам-то кто будешь? – мрачно выпялился на Матвея толстяк.

– Михаил Васильевич Куприянов, компаньон немецкого гостя (Матвей был уверен, что они не знают имени художника из Кукрыниксов). – Я когда-то учился с Мариной у Вермеерского.

Привалившись грудью к палисаднику, толстяк поднял голову к окну и гаркнул:

– Мамаша, выйди-ка!

За стеклом мелькнуло и погасло плечо в красном.

– Обождите, – кинул блатарь. – Мы быстро.

Калитка за ними закрылась. Матвей не знал, что думать. Они что-то скрывают?

Совещание во дворе превысило шепот. Риторику блатаря, возбужденного явлением иностранца, перекрыл властный голос женщины, привыкшей много кричать. Она и выступила первой, кутаясь в пуховый платок, накинутый поверх красной кофты, – дородная матрона с мясистым лицом бывшей кустодиевской красавицы, хорошо попользовавшейся радостями жизни. Оглядев приезжих испытующим взглядом, она констатировала преподнесенное Матвеем событие в виде вопроса:

– Немец купил картину, которую Марина оставила у художника?

– Да.

– Деньги привезли?

– Но… Марина продала ее художнику, – нашелся Матвей. – Владельцем картины был он.

Женщина прищурилась так же недоверчиво, как сын.

– Продала, говорите…

– Sorry, wo sind die bilder?[8]

– Господин Ватсон желает увидеть художницу и ее произведения. Она на работе?

На лице матроны зримо отпечатался бухгалтерский труд мысли. Притихшее семейство смотрело по-разному – угрюмо, льстиво, настороженно; карикатурные лица этих людей заставили Матвея сжаться в неприязни. У толстяка был тот же цвет глаз, что у Марины, редкие волосы золотились на концах. Матвей хорошо помнил ее рассказ о семье и подумал, что толстяк – брат сестер по отцу. «Мамаша», конечно, жена отца, то есть та, к которой он ушел от матери девочек за несколько лет до ее смерти, а тощий хмырь приходится им сводным братом. Но где сами сестры, их отец и ребенок Матвея… если он есть?

Состроив горестную гримасу, женщина, наконец, шумно вздохнула:

– К сожалению, Марина не оставила нам картин. Она умерла.

Сообщение было столь же немыслимым, как удар ниже пояса в честной драке.

– Умерла?.. – пробормотал Матвей и на несколько секунд потерял сознание, – так было в детстве, когда после пинка Серого он очнулся на набережной со стесанной асфальтом кожей щеки.

Хозяева стояли в почтительном оцепенении. Робик тоже замер, но Матвей обнаружил на локте его поддерживающую руку.

– Почему? – прохрипел он сквозь спазматическое удушье.

– Родила девочку и умерла. Сердце было больное.

– Where the girl?[9] – спросил Робик по-английски.

Уловив знакомое слово, блатарь растянул губы в подобие скорбящей улыбки:

– Девчонка у Доры.

– Дора – сестра Марины, – пояснила женщина и с подозрением уставилась на Робика: – Он что, понимает по-русски? Зачем ему девчонка?

– У сестры, наверное, остались картины, – выговорил Матвей с усилием.

– Да, были, – нехотя обронила она.

– Где ее можно найти?

– На «курчатке» торгует.

– Рынок «Курчатовский», овощные ряды, место двадцать восемь, – подобострастно уточнил блатарь.

– Спасибо.

– Езжайте, езжайте. Продаст, ей деньги нужны.

– Alles gute[10].

…Прочь. Скорее прочь от матроны и ее тошнотворного выводка. Пока Матвей шел до машины пять напряженных шагов, в нем пружиной раскачивалась звериная сила, готовая раскрутиться и подбросить тело в обратном прыжке. Обрушиться на толстяка, на тощего урку – бить их, бить – бить, пока не наступит облегчение. Матвей не сомневался, что они обижали сестер, и в эту минуту ненавидел мерзавцев до сердечных конвульсий.

Взглянув на себя в зеркало заднего обзора, он обомлел: глаза были страшные, как у маньяка из фильма ужасов. Машина дала задний ход и, чуть не врубившись в забор, пустилась по тряской дороге почти на автопилоте.

– Давай я поведу, – вызвался Робик.

Матвей промолчал, бессильный перед концом света. Между вздохами умирали люди. Они умирают и рождаются на земле каждую секунду. Человечеству наплевать на чью-то смерть, а когда человек теряет любимого человека, ему наплевать на человечество.

Автомобиль подъехал к пустырю перед лесной зоной. С краю леса белели столбики кладбища. Пока Робик курил, выйдя из машины, Матвей взял из бардачка бутылку водки, выдернул пробку зубами и сделал длинный глоток. В ушах зашумело. Ослепительно белое солнце полыхало вокруг над дрожащей, как в пустыне от зноя, землей. Резко открыв дверь, Робик выхватил бутылку из рук, и Матвей уткнулся лбом в руль. Внутри невыносимо ныла пустота. Смерть выломала в груди ребро, о котором он долго не вспоминал, а теперь не мог понять, как жить без него. Хотелось врезаться головой в стекло – вышибить из себя если не дух, то память. Поблизости, чуя чье-то временное помешательство, кружили невидимые стервятники. Матвей придавил пальцем прикуриватель, задрал левый рукав свитера и прижал руку над кистью к раскаленной спирали. В ноздри ударила вонь паленых волос и горелого мяса. По телу полоснул палящий кнут, выбив слезы и зубовную дробь. Три отрезвляющие метки – жрите, стервятники, мне так легче. Мне так легче и несравненно лучше, чем вбивать боль кулаками в чужую плоть. Робик оглянулся. Закричал…

– Слабак! – кричал он и волок из кабины. Матвей не сумел разжать его руки и, обессилев, лег щекой к нему на плечо. Сам ты слабак. Только слабаки, привычные, казалось бы, к посторонней смерти в больничной палате и на операционном столе, расстраиваются при виде каких-то мелких ожогов. Не впадай в мое эмоциональное состояние, Робик, ты спасаешь людей, а я только что уничтожил в себе зверя.

Сквозь влажный туман плыли в синюю горизонталь облака. Тающая стрелка самолета указывала им путь к неведомой гавани. Матвей был благодарен другу, что не услышал от него оскорбляющих жалостью слов. Ничего, кроме тихого мата.

Только сели в машину, как запел телефон. Звонил папа. Дай Снегирям волю, они ходили бы за Матвеем по пятам и подстилали соломку всякий раз, когда жизнь вздумает дать ему под дых. Вот и в Робике встрепенулся охранный инстинкт.

– Хочешь, я поговорю?

– Спасибо, сам.

На метках вспучились пузыри. Кипящая боль пульсировала в руке. Матвей надеялся, что сможет говорить, не лязгая зубами.

– Матюша, ты где?

– Мы доехали.

– Будь осторожен на дорогах, сердце мое.

– Как твое сердце, пап?

– В норме. Хочу мяса – Костя посадил меня на овощную диету. Морковка, свеколка… У вас что?

– А у нас пахнет жареным мясом. – Матвей крепко прислонился виском к окну, усмиряя обуявший его постапокалиптический смех. Робик смачивал в кружке чайные пакетики, чтобы приложить их к ожогам.

– Шашлыки ели? – с завистью спросил папа.

– Жаль, недоставало специй…

– Не сыпь мне соль на рану!

Матвей захохотал. Папа обиделся:

– Чего ржешь?

– Прости, тут Робик анекдот смешной рассказал.

– Рассказывай, – потребовал он.

– Ну вот, сидят, значит, Абрам с Сарой…

Матвей не имел права зацикливаться на смерти, как бы ей ни хотелось. Рядом был его Ватсон, дома ждали Снегири. А еще в этом городе Матвея, может быть, ждала дочь.

26

Крестьянский рынок «Курчатовский» благоухал в открытое окно петрушкой, зеленым луком и предчувствием лета. С выходом из машины пряные ароматы перебил нутряной запах натурпродуктов: цельное молоко, парное мясо, овощи, на вид только что с навозной грядки. Автомобильное зеркальце явило Матвею улыбку, выжатую из сиюминутных возможностей и напоминающую оскал. Ладно, сойдет. Вытер лицо носовым платком, причесался – к даме все-таки идти.

Брезентовые тенты были пронумерованы. Девятое место, пятнадцатое, двадцать третье… Нырнув в тень, он остановился напротив двадцать восьмой палатки. Интуитивно.

Федора торговала польскими яблоками. На портрет сына Тропинина она уже не походила, но, будучи женщиной из тех, что мало поддаются годам, стала даже интереснее. Волосы спадали из-под берета на плечи русыми кольцами, чуть подсеребренными сединой, нежная «семечковая» форма лица нисколько не потеряла прежней отчетливости. Сколько же ей лет? Где-то в диапазоне «баба-ягодка», но эта фактическая дефиниция для нее не годилась. Федора выглядела скорее как женщина бальзаковского возраста. Отвечая покупателю, она взлетела на него глазами, и Матвей вздрогнул от укола возвращенного времени: каре-зеленые молнии не поблекли. Федора поставила пакет с яблоками на допотопные весы. Движения казались слишком порывистыми для ее по-мальчишески тонкого в кости и все-таки женского тела. Матвей снова дрогнул: из-за пирамиды пустых коробок высунулась кукла, потом помпон зеленой шапки, и на свет выбралась девочка. Со своего места Матвей видел прозрачность кожи ее лица. Девочка сняла шапку, и вдоль щек упали мягкие спиральки льняных кудрей. Милое дитя… Но не его. Его ребенку не могло быть четыре года.

– Ну-ка, надень шапку, – велела Федора и улыбнулась подошедшей женщине: – Заграждаю вход коробками, а все равно вылезает.

– Ишь, непоседа, – женщина наклонилась к девочке. – Как тебя зовут?

– Анюта. – Девочка взяла предложенную конфету и положила в карман курточки. – Спасибо.

Она слегка шепелявила, из чего Матвей заключил, что ей больше четырех, раз выпали зубки. Девочка села на ящик сбоку и, напевая, принялась укачивать куклу.

Дела у продавщицы шли бойко, за женщиной подоспел старик. Цена яблок, видимо, устраивала. Федора вдруг резко взглянула на Матвея, – так бывает, если волнение смотрящего, как бы он ни скрывался, перехлестывает через край. Глаза в глаза. Пунцовый плод выпал из анемичных пальцев, покатился по прилавку – узнала. В лице ярко отразился целый спектр чувств: всплеск радости, неуверенность, боль, вопрос. Матвей не знал, что прочла Федора в его лице, а он шагал к ней со своими вопросами и громко колотящимся сердцем.

– Вы… вы зачем сюда приехали? – выдохнула она без приветствия.

Матвей ответил, как было:

– К Марине.

Она с отчаянием взглянула на очередную покупательницу:

– Два килограмма? Хорошо… Сейчас…

Он ждал, переводя дыхание. Девочка пристально смотрела на него. Глаза ее оказались черными, точно черные маслины, – зрачки терялись в этом цвете, полном непроницаемого блеска и глубины. Над переносьем между бровями, прорисованными более четко, чем у Марины (если это ее дочь), просвечивала под кожицей голубоватая жилка.

Федора бегло, уже без всякого удивления, поздоровалась с подошедшим Робиком. Девочка переключила изучающий взгляд на него, но, окинув снизу вверх без особого интереса, снова нацелилась на Матвея.

– А я знаю, как тебя зовут, – сказал он ей.

Ямочки в углах ее губ весело заиграли. Впереди недоставало зубика, что не портило очарования детской улыбки.

– Твое имя – Анюта. Правильно?

Девочка кивнула.

– Спорим, что не знаете, как зовут мою куклу?

Матвей признал свое поражение:

– Не знаю.

– Пенелопа Круз! – она засмеялась, навсегда покорив его легким смехом, в котором звон колокольцев странно мешался с грустными нотками.

– Кукла у тебя актриса?

– Нет, просто у актрисы и куклы одинаковые глазки. И у меня.

Он поначалу и не заметил, что глаза у кукольной Пенелопы тоже черные и блестят на солнце почти как человечьи.

– А я вас видела.

– Где?

– У нас есть ваш портрет.

Матвей с трудом продавил застрявший в горле ком.

– Покажешь мне?

Анюта заговорщицки понизила голос:

– Если тетя Дора разрешит.

…Тетя. Значит, мама – Марина. Родственники сестер имели в виду эту, и никакую другую девочку.

Федора отпустила покупательнице пакет яблок и подозвала Матвея. Их разделяли прилавок, неловкость и смерть дорогого обоим человека. Не поднимая глаз, женщина нервно выщипывала катышки с митенок.

– Вы напрасно приехали. Должна вам сказать, что Марина…

Матвей прервал:

– Нам уже сказали.

– Ясно, – усмехнулась она. – Вы были в дедушкином доме.

– Ребенок… ее дочь?

– Да уж не ваша.

Враждебность ответа ошеломила его.

– Ваш ребенок родился недоношенным и умер. Вы сильно опоздали, Матвей (она вспомнила даже имя). Не понимаю, что заставило вас приехать.

Он потерянно подался к ней:

– Позвонила какая-то женщина, и я подумал, это вы.

– Я никому не звонила. Никто не мог позвонить вам отсюда.

– Нам надо поговорить, Дора… пожалуйста, мне необходимо знать, я не могу уехать без объяснений, я…

Матвей гнал пургу нужных и ненужных слов, боясь услышать: «Нам не о чем говорить», но она выпалила:

– Ладно, поговорим.

– Может, поедем в кафе?..

– Не в кафе. Я скажу, куда ехать.

Друзья помогли перетаскать коробки с яблоками в ларек через три смежных ряда и стали нечаянными свидетелями короткой стычки Федоры с хозяином.

– То ребенок болеет, то куда-то приспичило среди бела дня, а кто будет работать?! – кричал он, потрясая руками. – Возьму другую продавщицу, всех предупрежу, чтоб тебя не брали!

– Я тоже могу кое-кого предупредить о твоих делишках, – спокойно пригрозила она, и он заткнулся.

С каким бы хладнокровным достоинством ни старалась Федора держать себя, было видно, что расстроилась. Ведя племянницу к «Шкоде», не замечала, как девочка норовит ступить ботинками в лужу.

– Тетя Дора, – зарумянилась радостью Анюта, – дяди повезут нас домой на этой красивой машине?!

– А ты пригласишь нас в гости? – серьезным тоном спросил Робик.

– Да, – девочка потупилась и летящим жестом, стегнувшим Матвея по сердцу, смахнула со лба упавшую прядь.

В подъезде к окраине, клубящейся роем неказистых дач и домишек, дорога превратилась в глиняное месиво. Упоминая о дураках и дорогах, Гоголь явно подразумевал, что налоги дураки платят совершенно напрасно. Придирки к небрежно заделанным гудроном трещинам на шоссе казались Матвею теперь сильно преувеличенными. Удар о ручку дверцы, пронзивший током локоть обожженной руки, напомнил, что давно пора сменить амортизаторы. Автомобиль, как айсберг, выплыл к берегу утрамбованного песком двора. Ветхое строеньице мало напоминало жилье: дощатая засыпуха с односкатной крышей. В стенных щелях темнела труха отсыревших опилок.

– Проходите, – Анюта важно взмахнула рукой, словно приглашая во дворец. – Снимайте, пожалуйста, обувь, тетя Дора утром мыла полы.

Зыбкие половицы устилал пестрый линолеум. Разувшись, Робик положил на стол продукты, купленные по пути в подвернувшемся магазине, – булочки, сыр, ветчина. Федора сняла пальто, и Матвей вновь поразился тому, как хорошо она сложена. Длинный черный свитер наподобие платья подчеркивал ее изящество, особенно неуместное в этой жалкой лачужке. Впрочем, внутри домик казался приемлемым для житья и не вызывал ощущения нищеты, несмотря на минимум вещей. В первой комнате, где основную часть пространства занимала беленая печь, царила чистота, не идеальная лишь потому, что совершенства чистоты невозможно было добиться из-за опилочной пыли, сеявшейся из разрывов в обоях и с потолка.

Возведя к Матвею очи маленькой Пенелопы Круз, Анюта вложила теплую ладошку в его ладонь:

– Пойдемте.

Дверной проем сухо прошелестел, сомкнувшись за их спинами бамбуковой занавесью. Строгие, улыбчивые, лукавые, разноречивые лица с вопросительным ожиданием воззрились на гостя со стен.

– Тетя Дора не захотела повесить картины с лесом и рекой, захотела с людьми, потому что их много, и нам с ними не страшно, – пояснила Анюта. – Вот ваш портрет.

Со смятением в сердце Матвей встал перед собой, изображенным на куске картона размером с альбомный лист. Марина рисовала по памяти, и в первое мгновение Матвей не узнал себя. Виртуальное зрение художницы сильно романтизировало внешность семнадцатилетнего Матюши. Позже он убедился, что вполне можно опознать в этом юноше его, взрослого, Анюта же тоже опознала. Сквозь мужественную улыбку юноши проглядывал самовлюбленный оболтус, полагающий, что весь мир лежит у его ног…

Над детской кроваткой белел в паспарту карандашный рисунок: в смеющейся крохе месяцев восьми угадывались черты Марининой дочери.

– Ты очень красивая, Анюта.

– Да, как мама. И я, как мама, умею красиво рисовать.

– А я на себя похож?

– Похож, – подтвердила она, внимательно исследуя лицо Матвея. – Но только если вы не плачете. А почему вы плачете?..

Федора затопила печь. Плита разгорелась быстро, и домик повеселел от тепла. Матвей не мог есть и пил обжигающий чай, и обдумывал варианты вопросов, горящих на языке. Трудный разговор женщина начала сама, когда Анюта убежала играть во двор.

– Марина какое-то время верила, что вы ее найдете, Матвей. Рассказала мне о вас… и о другой девушке, которую видела в вашей квартире перед отъездом.

– Она видела Элю, – сказал Робик. – С ней там был я.

– В любом случае мы торопились, – вздохнула Федора.

История сестер после телеграммы от квартирантов, оставленных присматривать за домом, оказалась такой ужасной, что недавняя маета из-за Алисиного свадебного заблуждения представилась онемевшему Матвею просто смешной. Робик в очередной раз доказал свою полезность в поездке, осторожными вопросами вытягивая из Федоры прошлое. Она как будто и хотела, и не могла говорить, стыдясь правды о Марине. Слово за словом вырисовывалась перед Матвеем ее безрадостная жизнь, в которой он, несмотря на свое неведение, сыграл недобрую роль.

Пользуясь отсутствием хозяек, семья отца заняла дом. Вынужденные вернуться, они приготовились к столкновению, однако те встретили их по-родственному и убедили переоформить документы. Владельцами дома стали Федора и брат Вадим. Но общей идиллии, расписанной отцовской женой Зинаидой, не получилось. Пьянство отца было девушкам известно, а тут обнаружилось, что не меньше глушат и остальные. Едва Вадима проводили в армию, «откинулся» с зоны старший сын Зинаиды Гена.

Матвею почудилось, что Федора сейчас разрыдается.

– Мы с дедом старались оградить нашу девочку от зла и, наверное, избаловали. Вы, Матвей, должны были заметить: Марина была доверчивой. Дедушка поручил мне заботу о ней, а я не справилась. Смерть ребенка сильно подкосила ее, и… она все еще ждала вас.

Федора быстрыми глотками допила чай. Матвей понимал, кем он является в ее глазах. Бегло пересматривая свои беспечные годы сквозь призму Марининого ожидания, он думал о себе то же самое.

…Зинаиде взбрело в голову женить Гену на перспективной художнице. К счастью для сестер, он недолго гулял, снова сел за воровство. Мачеха делала вид, что полюбила Марину как родную, находила людей, желающих заказать живописные портреты по фотографиям. Окружение Зинаиды было подобным ей, и Федора нередко заставала сестру нетрезвой. Отец как раз «завязал» и тщетно пытался урезонить жену. Женщина неистребимого здоровья, властная и гневливая, она не считала себя алкоголичкой. Когда освободилась от жильцов принадлежащая Зинаиде хибарка, отец посоветовал дочерям на время переселиться сюда. Федора с радостью согласилась – хоть к черту на кулички, лишь бы подальше от мачехи. Марина устроилась билетершей в кинотеатр, рисовала вместе с отцом в его мастерской, в тот год они очень сблизились. Потом у Марины появился друг…

Федора говорила с безучастным лицом, сдержанно, но уже без помощи вопросов Робика. Тяжкие воспоминания, по-видимому, давно травили ее душу и, высказанные вслух, начали приносить облегчение.

Маринин друг был женат. Волынка с разводом тянулась несколько лет, а к рождению Анюты сестра призналась, что друг исчез в неизвестном направлении. Скоро все покатилось кувырком: не стало отца, Марина впала в депрессию, в домик зачастила Зинаида. Федора решила сама присмотреть за ребенком и велела сестре подыскать работу. Марине хотелось найти что-нибудь с художественным уклоном, и однажды в бесплодных поисках она не вернулась домой. Вечер выдался морозный, Федора в тревоге звонила ей, брату, мачехе – никто не отвечал. На другой день выяснилось, что Марина вышла от Зинаиды поздно, опоздала на автобус и отправилась пешком.

– Марина была пьяна. Села отдохнуть в каком-то сквере… и не проснулась. Вот и все.

– Когда это случилось?

– Позапрошлой зимой.

Над левой бровью Федоры билась ниточка голубой венки, как у Анюты. Девочка хлопотала за окном, угощая песочными куличами игрушечных гостей. Ее веселое щебетанье слышалось отчетливо, будто за перегородкой из досок. До чего же хлипкие стены, подумал Матвей, стараясь отвлечься от агонизирующей в груди пустоты. Ребенку здесь вообще нельзя жить.

– Почему бы вам не продать свою часть дедовского дома? – спросил Робик.

– Кому? Зинаиде? Они втроем прозябают на ее пенсии. Гена отмотал срок, но не работает. Вадим взял ссуду в банке, а жена прихватила деньги и сбежала с детьми. Долги растут, гасить нечем.

– Обновили бы дом и продали сообща.

– Покупатель есть, сосед. Правда, ему нужен не дом, а усадьба.

– Это не тот, который виллу с башнями рядом возводит?

– Да, Поливанов. Очень богатый и влиятельный человек.

– Раз этот Поливанов богатый, можно было спросить подороже. Хватило бы купить комнату в благоустроенном общежитии для вас и лес для строительства дома на этом участке.

Вероятно, Робик сунул нос не в свое дело. Федора поднялась.

– Вам пришлось проделать большой путь… извините, что вышло не так, как, наверное, ожидалось. Спасибо, что выслушали, а теперь мне пора на работу.

– Из-за нашего приезда у вас неприятности…

– С хозяином? – усмехнулась она. – Не в первый раз, и это мои проблемы.

Горечь в ее голосе ниспровергала скорбь Матвея, не оставляя ему других слов, кроме прощальных. На вершине осознания жестокой ошибки желание оправдаться бессмысленно. Пока Анюта плескалась под рукомойником, он зашел за шелестящую штору. Память любит пофантазировать на тему «Если бы все вернулось», особенно когда приходит время явки с повинной.

27

Матвей был так поглощен воспоминаниями, что не услышал шагов и скрипа входной двери.

– Хендэ хох! – завопил глумливый мужской голос, и стало понятно, что приличного прощания не получится. Едва гость раздвинул занавесь, на него уставились братцы-гаврики.

– Я же говорил, Вадимка, это он! – радостно заверещал блатарь, тыча в Матвея пальцем. – Точно он, щелкопер с портрета! А я-то башку сломал, где его видел! Кино и немцы! Компаньон, едрит твою мать!

– Не в присутствии ребенка, – остерег Робик.

Раскрыв пещеристый рот и уже не прикрываясь ладонью, Гена залился блеющим смехом:

– Хер Ватсон!

– Если он Ватсон, то я – Шерлок Холмс, – процедил Вадим. Одутловатое лицо его раскраснелось и подрагивало, как наваристый студень. Бойцами они не выглядели, но вели себя на удивление нагло, словно в любую секунду могли телепортироваться отсюда.

Обняв девочку, Федора села на табурет. Это была уже не та женщина, что минуту назад стояла, выпрямившись, с независимым видом. Теперь ее лицо выражало ожесточенное сопротивление и готовность к отпору.

– Мы на рынке были, – сообщил ей Вадим. – Махмудка злой на тебя. Говорит – пусть на глаза не показывается, уже продавщицу нанял. Что, много картин продала?

Гена воинственно сплюнул на пол:

– Кто такие, зачем приперлись? Сознавайтесь по чесноку!

Матвей взял швабру, вытер плевок и с подчеркнутой любезностью напомнил, что учился с Мариной в студии художника Яна Ивановича Вермеерского. Вермеерский, сказал он, считал ее самой талантливой ученицей и собирался отправить за рубеж на стажировку, но Марина неожиданно исчезла и на письма почему-то не ответила. Вместо нее в Германию был рекомендован Матвей, там и остался.

– В Магдебурге, – уточнил Робик. – Михаил Васильевич (то есть Матвей) – поверенный в делах моего отца, известного магдебургского галериста Альберта Ватсона.

– Несколько лет назад он приобрел у Вермеерского крупную работу Марины, – подхватил Матвей. – Искусствоведы заинтересовались ее творчеством, поэтому мы и прибыли сюда по заданию шефа.

– Прошу простить нас за давешний розыгрыш, – произнес Робик с очень правдоподобным смущением. – Я хорошо понимаю и говорю на русском языке. Мы, Ватсоны-Нефедовы, наполовину русского происхождения.

– Ври больше, – притворно зевнул Гена.

Наклонившись к сестре, Вадим прошипел:

– Что, натрепала, как Маринка замерзла?

Федора отвернулась. Впрочем, ответа братец, кажется, и не ожидал.

– Родственный разговор у нас тут назрел, – хмуро известил он. – Отлагательств не терпит. Во дворе пока погуляйте…

– Пожалуйста, – подсказал Матвей, стараясь не обнаружить, как его трясет от желания преподать родственничкам Федоры совсем другой урок вежливости.

– Мы еще не приценились к картинам, – предупредил Робик.

– Успеете, – осклабился Гена. – Покурите, развейтесь.

– Может, ребенку лучше выйти с нами?

Федора ответила безжизненной полуулыбкой.

Выйдя за дверь сенцев, девочка приложила пальчик к губам, и Матвей нагнулся.

– Они плохие, – шепнула Анюта. – Всегда ругаются.

– А часто приходят?

– Нет, но сильно-сильно ругаются. Если они начнут бить тетю Дору, вы ее спасете?

– Спасем, – пообещал он, холодея.

Робик присвистнул:

– Глянь-ка, на чем обормоты прикатили!

На обочине у ограды, задрав над песочной насыпью могучий корпус капота, возвышался заляпанный грязью «Лендровер». В машине кто-то сидел.

Брызги жидкой глины сплошь покрыли и «Шкоду». Матвей сунулся было в кабину за тряпкой, чтобы вытереть хотя бы номер, и вдруг Анюта потянула за подол куртки:

– Дядя, дядя, они там кричат на тетю Дору!

Глаза девочки от страха стали прозрачными, как черные алмазы. Матвей подсадил ее в машину:

– Побудь тут, ладно?

Друзья рванулись в избушку, и вовремя: гаврики прижали Федору в угол. На щеках ее рдел румянец стыда и отчаяния.

– Чё надо?! – рявкнул Вадим, обернув к гостям свирепое рыло.

Матвей отшвырнул задохлика Гену:

– А вам что нужно от нее?

– У нас свои счеты, – толстяк растопырил пальцы и, набычась, пошел на Матвея. – Мы в собственный дом пришли, сечешь? Она здесь на птичьих правах…

– Вы на тех же правах живете в ее доме!

Под брылями Вадима заиграли трудовые желваки, наевшие ему бесполезную к драке мясную категорию. Донесся застарелый перегар. Матвей отклонился, и чашка, запущенная в его голову блатарем, разбилась о косяк окна.

– Они все знают, Дорка нажаловалась! – заголосил Гена, цапнув со стола тупой нож для масла. Хватать в критической обстановке что под руку попадется было, видимо, в манере истеричного зэка.

– Мне надоело, – сказал Матвей. Вполсилы, но с великим наслаждением всадив кулак в рыхлый подбородок толстяка, он периферийным зрением уловил молниеносный полет, вернее, вылет ножа: Робик пинком вышиб его из руки Гены. Вадим попятился и, сметя табурет, с грохотом рухнул в угол, Федора еле успела отпрыгнуть.

– Дрянь! Ты поплатишься! – заметался Гена, вцепившись в кочергу. Трусливые глазки заполошно бегали, острый кадык ходуном ходил на курьей шее. Робик выдернул смешное оружие и швырнул за печь.

– Закройте рот, херр Геннадий, не то я вырву ваш поганый язык.

Вслепую молотя воздух кулаками, Вадим встал, и Матвей завернул ему локти назад. Мышцы толстяка напряглись, но мешали сало и сбившееся дыхание. Между хриплой вентиляцией перегара он умудрялся взмыкивать.

– Пожалуйста, не повредите херру Вадиму локтевые суставы, Михаил Васильевич, – сказал Робик.

– Спасибо, я постараюсь, Роберт Альбертович.

Они были вежливы.

– Анюта, пока нельзя! – крикнул Матвей, когда кто-то постучал в дверь, и на всякий случай отпустил плененные локти Вадима…

Через порог ступили двое мужчин – настоящие господа, чей высокий социальный статус не вызывал сомнений.

Оценив спортивную фигуру и холеное лицо первого из вошедших, Матвей понял, что именно на таких людях кончилась цивилизация и началась эра потребления. Финансовые возможности этого человека наверняка превосходили доходы рыночного хозяина Федоры многократным числом олимпийских колец. Второй был в очках, с длинным носом. Хрящеватые ноздри обоняли воздух брезгливо и мелко – очевидно, дорогостоящая канцелярская крыса. Под мышкой очкастый держал черную кожаную папку.

– Что здесь происходит? – осведомился первый, испуская волны элитного парфюма. – Вадим Юрьевич, вы обещали, что разговор продлится не дольше трех минут. Мы ждали восемнадцать.

Багровый и потный, будто опрысканный водой, толстяк принялся пространно оправдываться.

Вытянув шею к Федоре, блатарь прошелестел:

– Говорили тебе – Поливанов нотариуса привез!

Сосед, понял Матвей. Владелец английского замка собственной вип-персоной. Поливанов обратился к нему:

– Как нам сообщили, целью вашего визита была покупка картин, так что же заставило вас вмешаться в чужую полемику?

– Ваши парламентарии выказали непочтение к даме.

– Ай-яй-яй, – делец покачал головой, смягчив надменность глаз улыбчивой рекламой зубной пасты. – Не могли бы вы ненадолго нас оставить? Нам необходимо побеседовать с дамой тет-а-тет. При мне, уверяю вас, с ней ничего плохого не случится. Буквально через пять минут вы снова приступите к вашей эстетической миссии.

Пять минут, пять минут! Он, кажется, очень дорожил временем. В отличие от Матвея. Матвей не мог покинуть Федору с ребенком, не разобравшись в неожиданных загадках.

Гена засуетился, угодливо подсовывая стулья под барственные седалища.

– Спасибо, – проговорил нотариус и выложил на стол какие-то бумаги из папки.

Рекламную улыбку Поливанова подпортила легкая досада.

– Господа, прошу вас, – махнул он на дверь рукой.

В смысле «пошли вон». Матвей демонстративно опустился на табурет и закинул ногу на ногу.

– В данные пять минут мы представляем интересы дамы.

Студенистые брыли Вадима затрепетали:

– Ах ты, су…

Поливанов саркастически поднял брови:

– Простите, с кем имею честь?

Матвей назвался, очень надеясь, что и этому, из калашного ряда, не известны имена Кукрыниксов.

– И-и?..

– И друг Федоры Юрьевны.

– Да ты чё врешь, бля! – вскинулся Гена.

– Федора Юрьевна! – не выдержал нотариус. – Вы согласны подписать отказ от доли наследства?

Она не успела ответить: зашла Анюта и робко встала у двери. Федора протянула к девочке руки. Поливанов внезапно полыхнул глазами. Не человек, а кот, следящий за рыбкой в аквариуме…

– О-о, какая прелестная малышка!

Матвея охватило чувство нереальности. Почудилось, что лощеный декорум скрывает хищника более страшного, чем братцы-мерзавцы. Средневековые замки, легенды о вампирах, жертвоприношения, оргии, пытки… В настороженном взгляде нотариуса из-под очков читалось, что любование прелестными малышками, так же как знакомство с нежелательными свидетелями, не входило в его крысьи планы.

– Чья девочка? – поинтересовался нотариус у Вадима.

– Это не важно, – встрял Поливанов. – Ручаюсь, что органы опеки и попечительства вас не побеспокоят. Федора Юрьевна, заполните, пожалуйста, форму заявления, и вы сейчас же навсегда избавитесь от нас.

Гена сбоку с восторгом заглянул Поливанову в рот – как в карман, полный ассигнаций. Лицо Федоры было мертвенно белым, левой рукой она прижимала к себе Анюту.

– Постойте! – воскликнул Робик. – Но ведь этот участок принадлежит не ей?

– Это наш участок, – пропыхтел Вадим. – То есть моей матери.

– Значит, если Федора Юрьевна отречется от своей части дома, ей с ребенком негде будет жить?..

– Тебе-то какое дело?

– Не волнуйтесь, все утрясем. – Поливанов улыбнулся натянуто, уже совсем не по-голливудски. Будто и не улыбнулся, а беззвучно сказал: «Мышь».

– А не подпишет – пожалеет! – взвизгнул Гена.

– Закон не допускает влияния на наследника при отказе от имущества, – заявил нотариус, пугливо стрельнув в Матвея стеклянными глазами, и сделал попытку подняться.

– Немного терпения. – Поливанов придавил плечо нотариуса властной дланью и, наклонившись к Федоре, вкрадчиво проворковал: – Вам ли упрямиться? Неужели вы хотите, чтобы ваша драгоценная девочка попала в детдом?

Пальцы Федоры стиснули ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Где тут нужно заполнить?

Она чего-то боялась и уже сама торопилась покончить с мучительной ситуацией независимо от ее исхода, лишь бы обрести крохотную надежду на безопасность, хотя, кажется, никогда не чувствовала себя в безопасности.

Сдунув с бумаги опилочную пыль, нотариус поместил в папку подписанный документ и удовлетворенно произнес:

– Вы разумная женщина, Федора Юрьевна, и приняли собственное решение. Никто вас к этому не принуждал, так ведь? Вот и прекрасно, все сделки должны быть заключены по закону.

Чем правильнее слова продажного юриста, тем сильнее по нему плачет тюрьма. И тем бесполезнее ему возражать. Матвей и не стал. Движимый внезапным импульсом, он просто заговорил. Он сказал, что для дельцов не существует отказа. Им надо много, и нет конца этому «много», потому что нет предела человеческой алчности. Их идеалы лежат в банке, их ценности имеют только вещественный эквивалент, а закон – прейскурант. Особо пресыщенные, сказал Матвей, не довольствуются материальной наживой. Они разграбливают и обсасывают жизнь вокруг себя. После их людоедских пиршеств от человеков, когда-то разумных, остаются только косточки первобытных инстинктов.

Нотариус тихо исчез. Поливанов смотрел с ироничным любопытством. Братцы ворочали заржавленными шестеренками. А Матвея несло. Чувствуя себя семнадцатилетним мальчишкой, революционером и древним пророком, он трещал, как автомат: тра-та-та-та, тра-та-та-та. Так черти в преисподней расстреливают зарвавшихся крезов пульками, выплавленными из золотых слитков. Обличитель жаждал проверить, не вхолостую ли представители нынешнего пупер-сословия украшают себя разноцветными поясами восточных единоборств. Но Поливанов был обидно спокоен, и Матвей переключился на гавриков. Он рассчитывал уязвить их, пока от него не ушел запал вдохновения, и они не ушли.

– Во время ожидания «родственного разговора» Роберт Альбертович позвонил отцу в Германию. Господин Ватсон был страшно огорчен вестью о гибели талантливой художницы и попросил от его имени пригласить Федору Юрьевну в Магдебург. Ей предложено с нашей помощью доставить туда творческое наследие сестры. Федора Юрьевна представит экспозицию ее картин в одной из лучших художественных галерей Европы. Господин Ватсон уверен, что выставка станет хитом нынешнего сезона в изобразительном искусстве, ведь оглушительным успехом у знатоков живописи уже пользуется единственная картина Марины, приобретенная галереей у ее учителя, художника Вермеерского. Если Федора Юрьевна пожелает переменить место жительства, ее ждет увлекательная работа, общение с крупными мастерами современности…

Матвей быстро передохнул и, отведя глаза, поклонился Федоре:

– Простите, что не успели передать вам предложение сразу. Мы готовы к услугам и, если согласитесь, отправимся немедля. Вермеерский мечтает встретиться с вами до вашего отъезда в Магдебург.

В длинной тишине было слышно, как от кружения земного шара из щелей потолка летят опилки. Каждый думал о чем-то своем, даже Анюта. Матвей думал о преимуществах практики дворовых драк над тренировочной борьбой. У него все еще чесались руки.

Очнувшись, Поливанов насмешливо вымолвил:

– Спасибо за проповедь, Михаил Васильевич. Признаюсь, не ожидал столь ребячьей реакции на… – он пожевал губами и нашел нужные слова: – …обыкновенный договор между соседями. Вы польстили мне, преувеличив размер моего благосостояния. Вынужден огорчить вас: я не олигарх. Я бизнесмен чуть выше среднего, и до демонических злодеяний «пресыщенных дельцов» мне как рабочей лошадке до космоса… А за вас, Федора Юрьевна, я искренне рад. Надеюсь, что таможня без проволочек пропустит картины сестры за кордон. Удачи на аукционах и достойной оправы красавице, которая вырастет из вашей малышки.

Он откланялся, включив в улыбку максимум обаяния. Братцы растерянно зашевелились. Вадим извлек из кармана брюк тряпочку, напоминающую носовой платок, и вытер пот с загривка. Матвею очень хотелось сказать, чтобы дедовская земля набилась в глотки им и соседу, но «пожелание» смахивало на языческое проклятие, к тому же он выдохся и смотрел на злосчастное отребье с невольной жалостью.

В лице блатаря проявилось заискивающее выражение. Выходя, он невнятно кинул Федоре что-то вроде «поздравляю». Вадим выдавил вполне корректную ухмылку:

– Прощай, что ли… Повезло тебе. Ключ под ковриком оставишь.

28

– Зачем вы солгали?

Матвей не смел повторить: «Если согласитесь, отправимся немедля». Усевшись за стол, он уткнул подбородок в скрещенные пальцы. У лжи десятки вариантов, у правды – один. Предложение завалила гора его же вранья.

Подражая гостю, Анюта подняла локотки на стол и утвердила лицо в ладонях. Носик ее покраснел, она переводила взгляд с тетки на мужчин и обратно.

– Дядя Матвей, вы сказали неправду? Мы с тетей Дорой никуда не поедем, и я не стану красавицей?..

– Красавицей ты станешь непременно, где бы ни находилась, – заверил Робик.

Матвей решил действовать обходным путем:

– Анюта, можно дать тебе важное поручение?

Девочка моргнула. Будто сквозь дождливую ночь засияли мокрые звезды.

– Да.

– Уговори, пожалуйста, тетю Дору, чтобы она согласилась ехать. У моего дяди есть свободная квартира, где вы могли бы пожить некоторое время, потом мы что-нибудь придумаем.

– Разве у дядей бывают дяди?

– Бывают. У меня и папа есть.

– Вы… не врете? – смущенно спросила Анюта, и Матвей тоже смутился.

– Не вру.

– Честное слово?

– Честнее этого честного слова на свете нет.

– А Пенелопа Круз с нами поедет?

– Обязательно. Это честь для меня и дяди Робика.

Девочка порывисто обняла Федору, заглядывая ей в глаза:

– Тетя Дора, поедем?.. Пожалуйста! А то ведь нас завтра выгонят!

Женщина вздохнула, бессильная против далеко зашедшей Матвеевой уловки.

– Анюта права, – усугубил Робик. – Вы ничем не рискуете и ничего не теряете, в этом городе у вас, похоже, нет будущего…

В багажник свободно вместились небольшая кладь и ценности – скатанные в рулоны Маринины картины. Федора накинула тонкое пальто из дешевой серой плащовки. Обретя форму на стройном теле, неказистое пальто чудесно преобразилось в скромную, но вполне элегантную вещь. Матвей неожиданно для себя подумал, что купит одежду, достойную этой красивой женщины.

Они заезжали то в паспортный стол, то в детскую поликлинику за Анютиной медицинской картой, то в библиотеку сдать книги (по их подбору Матвей отметил литературный вкус читательницы), взяли ребенку креслице в автошопе и поужинали в кафе, пока мойщики приводили в порядок извозюканную в грязи «Шкоду».

Выполнив необходимые формальности, Федора, кажется, уморилась, под глазами легли синеватые тени. Ей осталось проститься с могилами родных, да и Матвей хотел положить букет на могилу Марины. Нехорошо, конечно, в поздний час тревожить кладбищенский покой, но другого времени не будет.

Кладбище находилось в лесном массиве неподалеку от улицы, где стоял дом сестер, теперь уже бывший, и пришлось возвращаться туда через весь город. Здания наступали и отлетали назад, словно в нескончаемом хороводе. В текучем мельтешении света глаза Федоры отливали всеми оттенками зеленого. Женщина покидала не просто город – она уносилась от дорогих ей улиц детства, бульваров юности, и Матвей был рад хотя бы тому, что не видел в ее лице обреченности. Анюта спала с куклой в обнимку на прихваченной подушке. Креслице пока отставили, вряд ли в вечернем городе остановит дорожный патруль.

Матвей заново переживал то, что им было сказано Поливанову, воображая более взыскательную и лаконичную речь. Из ума не выходила угроза дельца: «Неужели вы хотите, чтобы ваша драгоценная девочка попала в детдом?» Отнять ребенка у Федоры при его возможностях – раз плюнуть…

Машина сгустком тьмы благополучно въехала на территорию кладбища и тихо покатила мимо бесхозных еще стел, выставленных на продажу. Из леса доносилось чистое дыхание сосен. По две розы осталось на могилах матери и деда сестер. Перед могилой, огороженной простым штакетником, Матвей направил фары автомобиля на деревянный памятник с фотографией Марины. На холмике упокоились остатки букета с вынутым нечетным цветком. Розы начали вянуть, их обманчиво свежее благоухание стало слаще. На лес опускался мрак холодной ночи, и вдруг выплыла из облаков луна.

Федора плакала – плечи дрожали. Матвей привлек ее к себе и обнял по-дружески, как обнял бы Эльку, но женщина отстранилась, овеяв прохладой. Озябла, пора ехать. Матвей обернулся, уверенный, что Робик стоит рядом, и не увидел его. В машине тоже не оказалось. Что за ерунда? Куда ушел, как давно?..

Девочка безмятежно спала. Пенелопа Крус смотрела из-под ее локтя недреманным оком. Самые нежные существа на земле – это цветы и маленькие спящие девочки. За гранью печального мира раздавался машинный гул, брехали собаки. Матвей вгляделся в глубину меченого пирамидками леса. Пойти, что ли, поискать Робика? Не кликать же на весь погост.

– Федора, погрейтесь в машине.

– А вы?

– Я поищу господина Ватсона.

– Он… где?!

– Не бойтесь, я скоро.

Светлое пятно замаячило вдали у дороги. В голову Матвея полезли дурные мысли. Те лишенные разума мысли, которые иногда заставляли его с подозрением относиться к числу 13, стучать по дереву и поплевывать через плечо. Решительно шагнув вперед, он остановился: Федора звала. Казалось, ушел далеко, а обратно прибежал за несколько секунд.

– Матвей, может, нам поехать навстречу Роберту?

– А если он придет по другому пути и не застанет нас?

– Тогда… подождем? – неуверенно попросила она.

Матвей курил сигарету за сигаретой. Пять минут… десять… Луна сияла в полную силу, черный лес возвышался, как чугунные ворота в преисподнюю. Три минуты. Пять. Семь… Да что такое! Он больше не мог ждать.

Развернутые фары высветили Робика. Матвей обмяк от радости и только поэтому не пристукнул его на месте.

– Где ты был?!

– Где ты был, Робин Крузо, где ты был? – весело передразнил Робик голосом грассирующего попугая. – Вынеси, пожалуйста, бутылку воды из машины, руки вымою.

– От крови! – ужаснулся Матвей. – Ты грохнул Поливанова?!

– Я не киллер. Я – оператор.

– В смысле операций?.. – Ничего не понимая, Матвей лил Робику на руки воду.

– Да, в некотором смысле. Примерно столько же времени уходит на аппендэктомию.

Робик тер пальцы так тщательно, будто впрямь вырезал кому-то аппендикс без перчаток.

– Зачем ты туда пошел?

– Во-первых, близко. Во-вторых, душа просила. В доме – гудеж на всю улицу! Люди с «бабками» решили погулять напоследок. Я сильно жалел, что под рукой не было селитры и клея «Момент». Хотелось устроить гадюшнику небольшой праздничный салют…

– Опять пиротехника?!

– В этот раз просто техника, – успокоил Робик, закуривая. – Строительная, с которой ты работаешь. Пригодилась практика у тебя на полигоне: я использовал экскаватор в операции «Роза». У машинистов и хирургов одна функция – они оперируют.

– Разве двор Поливанова не на сигнализации?

– Не заметил признаков. Поливанов доверяет охранникам, и зря. Я сидел в экскаваторе, когда они обошли усадьбу зигзагами и вернулись к соседям догуливать.

– А если бы поймали?!

– Не поймали же! Хотя было, конечно, чего бояться. Могли заметить мою возню с проводками, свет лампочек, услышать рев двигателя. Потом экскаватор въехал в палисадник под окна, и я думал, как бы вовремя дать деру.

– Ну, ты наглый…

– Не наглый, а смелый. Они на другой стороне пировали. Я без проблем загреб помойку ковшом, вернулся к вилле и вывалил мусорный бак в окно башни, где пошире. А на подоконнике оставил розу. Ту, лишнюю.

Таким взбудораженным Матвей не видел друга, пожалуй, со времени драки в «Пятом элементе». Все еще пребывая в эмфатическом состоянии, Робик сел за руль, и машина резво затряслась по весенним ухабам.

– Мелодраматично вышло с розой, – заметил Матвей.

– Ты считаешь? – непритворно огорчился Робик. – А я-то радовался, что Поливанова роза особенно взбесит…

– Охранникам завтра попадет.

– Пусть не пьянствуют на службе, – ухмыльнулся он.

– Хозяин их вышвырнет.

– Псам полезно менять хозяев. Кстати, собака сильно лаяла, и хоть бы хны… Ты зацени работу оператора, наставник! Я ни одного действия не перепутал: вперед, назад, поднять ковш, опустить ковш…

Он еще жаждал лавров!

– Поливанов посадит тебя за хулиганство.

Робик засмеялся.

– Кто будет искать Ватсона с Куприяновым в Германии и художника Яна Ивановича Вермеерского в стоге географического сена?

– А «Шкода»?

– Номер был заляпан грязью. – Робик лихо свиражировал на шоссе. Вечер перешел в ночь, транспортный поток поредел.

– Удивляюсь, как тебя до сих пор терпят коллеги.

– На работе я в детство не играю, – усмехнулся он.

– Мой друг детства не был придурочным рецидивистом.

– А мой – патетичным лгуном.

– Я не лгал. Это была фантазия правды.

– Ладно, попробую объяснить тебе свои мотивы. Когда я делаю операцию, передо мной болезнь, которую нужно уничтожить или ослабить и спасти человека. Я делаю все, что в моих силах. Но я давал клятву Гиппократа спасать тела, не души, и, если вне работы вижу в некоторых людях сволочей, альтруизма я не испытываю. Даже наоборот.

– Поэтому твое «наоборот» выступает из тебя, как мистер Хайд из доктора Джекила?

– Думаешь, патология? – засмеялся Робик.

– Ты просто делаешь прежние глупости.

– Только не говори, будто твои глупости предпочтительнее моих.

– Жаль, что ты в свое время Серому витрину не попортил.

Крутанув руль, Робик оживленно обернулся:

– Может, не поздно?

– На встречку не вылети! Лучше поздно, чем никогда. Я бы тоже не прочь морду этому волку наквасить – за Великанову.

– А что с Великановой?

– Элька говорила, Серый сына собирается у нее отнять. У жены бесплодие.

– С каких это пор Элька задружилась с Великановой? – удивился Робик.

– Много общего. Мальчишки вместе в первый класс пошли, интересы похожие, книги, музыка…

– Великанова изображала из себя скинхедку.

– Вот именно что изображала. Глупая была. Ты же тоже бываешь свиньей.

Вздохнув, Робик нажал на кнопку радио в тихом звуке, чтобы не проснулась Анюта. Под тихий оркестр необычайно тихо запел Магомаев: «Излом судьбы моей, излом твоих бровей вдруг на песке, на рисунке моем…»

Матвей посмотрел на Федору – она спала, откинувшись в кресле. Мягко рокоча, машина шла как по бархату. Сбоку над горой катилась луна, на свет отзывались клеточки последних окон. Выехали на свободную дорогу в звезды за границу оседлости. На таком кадре завершилась в этом городе история друзей в жанре роуд-муви с элементами мелодрамы.

29

…Перед Матвеем мелькало множество губ, тронутых помадой. Превращаясь в лепестки роз, они уносились вверх в рубиновом вихре, пока не исчезли. Вместо них возникли две черные точки, приблизились, и скоро к Матвею слетели два очкарика с унылыми носами, в расстегнутых офисных пиджаках, – роль крыльев играли развевающиеся полы. Совсем не такими представлял он ангелов… Сотрудники небесной канцелярии взяли его под руки и куда-то помчали, не отвечая на вопросы. Затем он обнаружил себя в кромешной тьме. Он лежал на чем-то твердом, скрестив на груди руки, весь в холодном поту. По лицу пот струился, как дождь, не попадая в глаза, потому что их прикрывали кусочки металла. Сверху раздавался шум, напоминающий звуки весенней реки. Матвей мотнул головой, сбрасывая с глаз круглые железки, и сообразил, что снаружи действительно идет дождь: вода сочилась сквозь туго обтянутую скользкой тканью крышку. Ощупывая обитые тем же материалом стенки, ежась от падающих на лицо и под ворот капель, Матвей с ужасом понял, что находится в гробу. В панике повернулся набок и, стуча кулаками в стенку, закричал. Прислушался – никакой реакции. Но страшное вместилище не стояло на месте, оно плыло, как лодка по волнам, покачиваясь размеренно и неспешно. Матвея несли на кладбище!..

В стенках приглушенно засветились тонкие лучи. Он возблагодарил мастера ритуальной «мебели», оставившего на уровне глаз щель, достаточную для наблюдения, прорвал ткань и прильнул к отверстию.

Вначале ничего не было видно, кроме серых потоков воды. Потом в чуть изреженном водопаде, словно водоросли на дне озера, стали проявляться расплывчатые очертания деревьев и более четкие кресты. Внизу показались темные шары, прилизанные дождем, в волосах и с проплешинами, в матерчатых, гладких и конусообразных накидках. Вскоре Матвей стал различать под шарами лица людей и не нашел среди них ни одного знакомого. Он снова застучал в стенку, крича во весь голос, заворочался в тесной домовине, пытаясь как-нибудь выбить крышку. Ее, очевидно, прикрыли из-за дождя, а возле свежевырытой могилы должны были отворить для прощания.

Глухая к воплям и мольбам процессия неотвратимо двигалась к невидимой яме. Мертвые люди собирались заживо похоронить человека, полного сил и здоровья. Абсурдность этой мысли заставила подумать о сне. Разумеется, сон! Надо просто проснуться. Но ничего не получалось, зажмуренные глаза открывались все в тот же мрак, кое-где треснутый тусклым светом щелей. Внезапно тонкая рука обвила шею Матвея, и он чуть не потерял сознание. Мало того, что Матвей лежал в гробу, он был в нем не один!..

«Соскучилась по тебе», – шепнула женщина, и, узнав голос Марины, он замер. Марина что-то говорила, тихо и быстро, Матвей не мог разобрать слов, но успокоился. Какая разница, где они наконец встретились? Разве не этого он ждал столько лет? Матвей обнял ее, неживую, простившую его и, похоже, благословляющую на дальнейшее существование, о вероятности которого он не имел понятия. Томительные вопросы вылетели вон, прозрачные мысли воспарили в сквозняках легкой головы. Матвей прижал женщину к себе, не слыша стука ее сердца, но чувствуя в объятии единство, какое случается между людьми очень близкими, хоть и не по крови. Если смерть такова, он готов был умереть и жалел только о том, что любимая бездыханна.

Шествие между тем добрело до цели, и «лодочка» опустилась на доски, перекинутые над бездной. Крышка осталась закрытой. Кто-то произносил речь, издалека доносилось голодное карканье то ли воронов, то ли стервятников. Когда доски убрали и гроб поплыл вниз в земную вертикаль, Марина начала таять в руках. Еще немного, умолял Матвей, не уходи, я не хочу без тебя, не уходи, – он опять закричал, теперь уже из-за одиночества, не зная, как последовать за ней туда, куда она ускользнула. Вдруг издалека донесся ее голос, – отлетающее эхо еле слышно повторило одно слово. Имя.

По крышке застучали кляксы грязи, горсти земли, комья мокрого дерна. Матвей молчал, безгласный в чужом мире. Стиснутое невыносимой болью тело ворохнулось в агонии, в тех последних сокращениях мышц, что так кощунственно похожи на трепет рождения. Гроб наглухо завалило безвоздушным земляным спудом. Мертвые погребли Матвея. «Я проснулся в жизнь», – удивился он.

Резко вздернув голову, Матвей едва не задохнулся, вспотевший и дрожащий. Кондиционер пыхал африканским зноем прямо в лицо. Светляки встречной машины летели в лоб. Прогудел мотор, шершаво вжикнули мимо колеса. Сон отлетал неохотно, не торопясь выпустить глубоко запущенные когти. Все еще дрожа, Матвей приоткрыл окно, подышал темной прохладой. Голова немного прояснилась.

– Кошмар приснился? – посочувствовал Робик.

– Да так…

Разговаривать не хотелось. Сменив его за рулем, Матвей нашел по радио концерт Вивальди из «Времен года». В ушах звучала скрипичная весна восемнадцатого века, в лицо дул весенний ветер двадцать первого, машина двигалась в темпе аллегро. Матвей наслаждался контрастными ночными красками и свежими запахами. Жизнь, черт возьми! И тут, перебивая скрипки, запел телефон.

Кто звонит ночью? На дисплее всплыл чужой номер. Осадив машину возле светоотражающих столбиков, Матвей вышел.

– Приве-ет! – послышался голос Алисы. – Все еще в командировке? Ты внес меня в игнор, а я тебя жду! Сидим с подругой… вот… звоню с ее «сотика».

…Зачем люди придумали этот назойливый вид коммуникации, способный выследить человека всюду, где раскинуты мобильные сети?! Матвей совсем забыл об Алисе.

– Я на дороге, и, между прочим, четвертый час ночи.

– Нам нужно поговорить.

– Приеду, и поговорим.

Кто-то там у нее нашептывал, и она громко известила:

– Мне сделал предложение очень достойный человек.

– Поздравляю.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Счастья тебе.

– Я знаю – ты ездил к женщине.

Алиса была далеко. Не по расстоянию – в чужом мире. К чему откладывать разговор? Пусть он будет последним.

– Да, я ездил не в командировку. В тот день, когда я собирался к тебе, позвонила незнакомая женщина и сообщила, что у меня есть ребенок. До этого я не знал.

– О чем не знал?

– О ребенке.

– И ты его нашел?!

– Не совсем его, но… – Матвей отклонил телефон от уха, потому что Алиса завизжала.

– Идиот, дубина, тупица!!! – визжала она. – Больной на всю голову! Тебе моя подруга звонила! Мы пошутили! Ты слышишь?! Это была шутка! Шутка! Вспомни число – первое апреля!

Матвей остолбенел. Этого не могло быть. Этого никак не могло быть. Он не мог поверить, что Алиса разыграла его, он почему-то был убежден, что женщина – любая женщина, даже из ее склочного мира, даже первого апреля не стала бы ради потехи бросаться столь серьезным обвинением, как отказ от ребенка.

– Вы… пошутили?

– Да!!! Да, лох отстойный! Ты что, в самом деле нашел свою бывшую?!

– Алиса…

– А завтра к тебе припрутся сто женщин, которых ты трахал, бабник несчастный, натащат киндеров и скажут, будто они, де-факто, твои!

Ухо Матвея налилось горячим свинцом.

– Все, не хочу тебя слышать.

Что-то разбилось со звоном. Кажется, бокал. Один бокал в наборе когда-то разбил Матвей. Осталось четыре. Еще звон. Три. Два… Он стоял и тупо слушал под аккомпанемент дребезга бокалов Алисины рыдания, не в силах отключить телефон. Матвей всегда слабел, слыша неврастенический женский плач. В такую минуту ему можно было связывать руки веревками, или вить их из него.

– Вы – негодяй, Матвей Михайлович, – внезапно прозвучал в трубке торжествующий голос «первоапрельской» незнакомки. – Вы обернули шутку себе на пользу, чтобы сбежать от невесты!

В оторопи от всего происходящего Матвей промямлил:

– Алиса не была моей невестой.

– Так или иначе, вы – негодяй, – со сценическим пафосом произнесла она. – Вы пренебрегли тонкой, высокой натурой. («Дерьмо, быдло, пэтэушник позорный!» – рыдала где-то в глубине тонкая, высокая натура.) Я предупреждала, что с таким ненадежным спутником, как вы, лучше не связываться, и оказалась права. Алиса уже не ваша, можете не надеяться.

Театральный триумф Алисиной подруги привел Матвея в чувство. И в чувство того, что он – не более чем персонаж комедийного действа. Поэтому он подхватил в той же велеречивой манере:

– Вы весьма обяжете меня, если мы с ней никогда не встретимся.

– Прощайте, – гордо сказала она. – Желаю вам всяческих траблов!

Трибли-трабли-бумс… Наконец-то живая речь в финале. Но спектакль не завершился на этом напутствии: не успел Матвей открыть дверцу машины, как телефон снова призвал к себе его пылающее ухо.

– Неудачник!

– Успеха тебе, Алиса.

– Чтоб ты сдох, чмо!!!

Матвей оставил за ней утешительный прощальный аккорд.

Снова свет фар расстелил впереди белые дорожки с фантастическим узором, вышитым из-под лучей текстурой дороги. Ликуя и злясь, Матвей прокручивал в уме события первого апреля и хвалил себя. Отправься он в тот день к Алисе, подруги бы его не разыграли. Страшно подумать, что бы стало тогда с Федорой и девочкой. И с ним – да, и с ним! Обошлось, слава богу, без скандала и утюгов в голову. Матвей не сомневался, что новый дурман страсти очень скоро прольет бальзам на тонкую натуру Алисы.

В ячейках сотовой сети хранится море разливанное последних фраз. Хорошая все-таки штука эта вездесущая, безучастная мобильная связь!

Проснулась Анюта. Села, сонно потирая глаза, подняла с полу упавшую Пенелопу. Матвей улыбнулся:

– С добрым утром.

Анюта ткнула пальчиком в окно:

– Там еще ночь и звездочки.

– Утро вот-вот наступит. Пятый час.

Она застенчиво попросила:

– Дядя Матвей, остановите машину, пожалуйста.

Рядом деревьев не было, и самому Матвею пришлось бежать вниз до кустов. Забираясь на дорогу, он увидел на краю насыпи фигурку девочки. Над ее головой сияли звезды. Она подала руку, и он поразился малости детской ладошки. Прохладные тонкие пальцы мягко сдавили его ладонь. Все сорок пять семенящих шагов, подстроенных к Анютиной ходьбе, пустота в груди заполнялась чем-то легким, нежным, как звездный свет.

– Я покурю, а ты посиди в машине, хорошо?

– Хорошо… А можно, я на улице немножко постою?

– Немножко можно.

– А курить вредно?

– Вредно.

– Зачем вы тогда курите?

– Действительно, зачем? – смешался Матвей. – Это, Анюта, сила привычки.

– Значит, привычка вас сильнее?

– Выходит, так…

Он втоптал недокуренную сигарету в песок.

– Дядя Матвей, я хочу вас о чем-то спросить, – голосок взволнованный, тихий.

– Спрашивай.

– Вы часто врете?

– Бывает…

– А если не врете, то говорите правду?

– Приходится.

– Скажите правду: вы – мой папа?

…В груди упала звезда. Вернее, планета. Нет, кажется, не упала – просто перевернулась.

Матвей не знал, что чувствовали женщины, когда он, четырехлетний, называл их мамами. Он-то сейчас еле выстоял, хотя смутно подозревал нечто подобное, уж очень внимательно девочка приглядывалась к нему весь вчерашний день. А вот то, как сильно огорчало его всякий раз отцовское отрицание: «Нет, это не мама, Матюша, это тетя», Матвей помнил очень хорошо. Поэтому язык бы не повернулся сказать: «Нет, я не папа, Анюта, я дядя». Он вдруг подумал, что потеряет последнее к себе уважение, если превратится в глазах девочки во временного, преходящего дядю, который покатал на красивом автомобиле и удалился из жизни как ни в чем не бывало.

– Вы – мой папа? – повторила она.

Матвей не мог убить ее надежду безальтернативным «нет»! Но произнести «да» тоже не мог, а пограничного слова между этими двумя не существует. Он в смятении спросил:

– А ты как думаешь?

– Думаю – да, – улыбнулась девочка с обескураживающей уверенностью.

– Почему?..

Ее чуть снисходительный взгляд сказал, что иногда взрослые задают слишком много лишних вопросов. Вздохнув, она терпеливо принялась объяснять:

– У вас черные глазки, как у меня и Пенелопы. Ваш портрет мне нравится больше всех, и, когда я спросила у тети Доры: «Кто это?», она сказала: «Мамин друг, он живет далеко». Тетя Дора всегда молится перед сном, и я вместе с ней стала молиться Богу. Я просила Бога, чтобы вы за нами приехали. И вы приехали и взяли нас с собой. Вы сразу узнали мое имя. Потому что знали заранее, правда?

Потрясенный, Матвей прислонился к боку машины. Аргументы, подкрепленные чудесным явлением ожившего портрета, были таковы, что вариантов для отступления не осталось.

– Вы же приехали ко мне? За мной?..

Нотка отдаленного сомнения в ее голосе стремительно приблизила Матвея к утверждению, замаячившему с повелительной силой.

– Да.

Он с некоторым ужасом подумал, что почти не погрешил против истины. Ведь действительно ехал к ребенку, ехал за ним, ничего еще не зная… А теперь, кажется, не имел права уйти от ответственности.

– Я приехал за тобой, Анюта, только пусть это будет наш с тобой секрет. Ты же умеешь хранить секреты?

– Умею. А от кого?

– От всех.

– И от тети Доры?

– От тети Доры особенно. Чтобы она и все остальные поверили в то, о чем мы знаем вдвоем, мне сначала нужно заполнить и подписать кое-какие документы.

Анюта прониклась важностью тайны.

– Хорошие документы?

– Конечно, хорошие.

– А то бывают плохие, как те, которые тетя Дора вчера подписала, да?

– Ты все правильно поняла, Анюта. Но пока документы готовятся, надо подождать.

– Долго?

– Примерно полгода, – прикинул Матвей.

– До зимы?

– Может, позже. Ждать ты, надеюсь, тоже умеешь?

Девочка кивнула.

– А почему ты не приехал за мной раньше, папа? Где ты был?

…Где он был, там его больше не будет.

– Раньше я не знал, что у меня есть ты, но однажды ты мне приснилась.

– И меня в твоем сне звали Анютой?!

– Как же тебя еще могли звать, если ты и есть Анюта?

– А Пенелопа там была?

– Честно сказать, не помню…

– Потом вы по-всамделишному станете моим папой?

Она путалась в «ты» и «вы», но совершенно сознательно и упрямо вынуждала Матвея зафиксировать договор последним словом, как подписью в документах, которые почему-то так необходимы взрослым.

– Да, – сдался он. – Да, Анюта.

Налетевший с юга порыв теплого ветра подхватил пакет, выброшенный кем-то под насыпь, и понес, надув маленьким белым парусом. Из кустов вылетела серая птица, взмыла вверх и звонко защебетала. По спине Матвея пробежали мурашки: он явственно различил в щебете имя: «Анют… Анют…»

Померещилось.

30

Птичий грай весело врывался в приоткрытые окна. «Шкода» ровно, словно по канату, скользила по отполированному солнцем шоссе. В лучистой дымке синели дальние горы. В детстве друзья верили, что горы синие потому, что и деревья на них по-настоящему синие. Потом лес оказался везде зеленым, и масса других тайн потеряла свою прелесть, но знания не были незыблемыми и менялись, как меняется старая картина, обнаруживая кисть мастера под слоями снятой реставратором примитивной живописи.

Матвей думал, что непредсказуемое апрельское путешествие заставило его переоценить жизнь по-новому и в какой-то мере заново обрести себя. Осмыслив потерю, он с острой ясностью прочувствовал даже конечность собственной жизни и нашел ребенка. Коротенькая чужая судьба, исчерканная черными полосами сиротства, шлагбаумом встала поперек его дороги. Матвею было безразлично, кто настоящий отец Анюты, и все же он был ошеломлен мыслью, что вызвался взять на себя бремя, брошенное этим человеком. Слово, данное девочке, обманчиво скупое слово-звук, необратимое, как упавшая сверху капля, раскрывалось во всей глубине своего огромного значения. Полгода для ребенка – большой срок. Может, все-таки забудет?

…Да кто он такой, черт его побери! Кто он такой?! Он, который всю жизнь походя обманывал надежды женщин, переквалифицировался в обманщика детей? Почему он все время малодушничает, лжет, оправдывается, пытается увильнуть? Зачем вообще живет? Смысл?!

Марину с едва пожившим ребенком унесло в черную пучину, гоняющую по кругу обломки судеб. Если предположить, что он не соврал девочке… если предположить… разве он не сделал бы все от него зависящее, чтобы она росла счастливой? Да он бы в лепешку разбился! Наблюдал бы ее взросление, рассказывал сказки, расплетал косички на ночь, проверял тетрадки и расписывался в дневнике. Он говорил бы ей: «С добрым утром, сердце мое». Каждый день. Он сам стал бы счастливейшим из отцов… Так почему нет? Почему – нет?!

Матвей вдруг понял, что остался в долгу перед любимой женщиной и никогда не скажет ее дочери: «Твой папа – не я».

Анюта спала. С зеркальца на Матвея таращились немигающие глаза куклы. Маленькая хозяйка наверняка делилась с ней мыслями и мечтами. Матвей тихо засмеялся: ты тоже ждешь моего ответа, Пенелопа Круз? Ладно, скажу тебе по большому-пребольшому секрету: я – папа Анюты. Я только что это понял. Иногда человек за два дня проживает целую жизнь. Вот…

Впереди ждала куча официальных и домашних проблем, а с души будто камень свалился. Матвей ни о чем не жалел. Его как прорвало. Недаром он недавно приметил в строительном магазине обои для детской – желтые, с бабочками и божьими коровками. В солнечной комнате девочке будет тепло и не страшно. Матвей уже видел полки с книжками, белую кроватку, компьютерный стол с крутящимся креслом, домик с игрушечной мебелью – Пенелопа Круз тоже достойна простого кукольного счастья.

В Снегирях он был уверен – поймут, но о том, чтобы попросить дядю Костю переселиться обратно к себе, не могло быть и речи. Лучше самому переехать в его квартиру с Федорой и Анютой. Тут вставал вопрос – в качестве кого? Матвей понятия не имел, есть ли такие акты в гражданском состоянии, как отцовство по соглашению без регистрации брака, или двойное опекунство. К тому же сомнительно, что Федора согласится делить с ним жилье. Мысль обольстить ее рассмешила Матвея. Он подозревал в этой женщине фригидность не то что к сексу, но вообще к жизни. Ничего другого в голову не приходило, как дать Федоре обвыкнуться на новом месте и месяца через два рубануть прямым текстом: давайте-ка, дорогая Федора Юрьевна, поженимся ради ребенка. Лишь бы согласилась. Они жили бы светло и чисто. Общие думы о ребенке – главное в супружеских отношениях. Приятные разговоры о книгах, совместные прогулки… отдельные кровати…

Чушь и самообман. Матвей знал, что не выдержит, заведет любовницу, и вся благолепная пастораль рухнет в тартарары.

Он в отчаянии посмотрел на спящую Федору. Вчера он старался не допускать лишних мыслей, но едва прекращал следить за собой, глаза так и притягивались к ней. Ее легкие движения казались отражением летучих Марининых жестов…

Нет, Федора была другой. Другие глаза, другое тело, более стройное, с тонкими запястьями и узкими лодыжками. Идеальная фигура топ-модели и при этом – идеальная старая дева: темная одежда, скрытный характер, жесткий ум при зыбкой неопределенности настроения. Трудно было поверить, что ни один мужчина не добивался этой красивой женщины, и в то же время не требовала доказательств ее не показная, но очевидная холодность.

Матвей не забыл, как впервые увидел Федору – высокую, гибкую, в сером плаще, и спутал ее с папиной женщиной Викой, первой своей детской любовью. Позже, стоя наверху, он курил и заглядывал в колодец лестничных маршей в ожидании перестука резвых туфелек, рассеянной улыбки и машинального кивка.

Он запомнил касающиеся ее моменты из Марининых рассказов. Федора любила деда, заменившего девочкам родителей после ухода отца и смерти матери. Верующий человек, дед часто вел с внучками беседы о Боге, о том, что Господь живет в каждом, но нужно не лениться заглядывать молитвой в свое Царство Божие. Федора не ленилась. Ходила с дедом в церковь радеть о спасении ближних, несмотря на тогдашний запрет. Когда старик заболел, преданно заботилась о нем и Марине, чьи способности проявились рано и требовали дорогих красок, кистей, холстов… Дед воспитывал Федору так, словно готовил ее к самопожертвованию. Считая себя всецело ответственной за Марину, она оказалась заложницей дедовского завета и сестриного таланта. Неизвестно, что случилось бы с ней, не останься на ее руках Анюта. С детства приученная к отречению от себя, Федора привычно понесла крест молитвенницы, матери и чернавки.

Во фразе «все познается в сравнении» угадывается тайное утешение: пожалел человек кого-то и, проведя переоценку своих мелких проблем, облегчил душу. Матвей вообразить не мог, как жестоко винила себя Федора. По сравнению с ее покаянием угрызения его совести были ничтожны, но эта мысль нисколько его не утешила.

Обожаемый сестрами дед… Чудовище. Разделив будущее внучек, он все детство с методичным упорством убивал в старшей личность. Единственный человек, с которым она чувствовала спокойствие и защищенность, сознательно обрек ее на одиночество. Если бы не он, Федора не выросла бы такой отстраненной от людей, такой безразличной к себе.

Матвей принялся обдумывать уловки, которыми намеревался постепенно поколебать ее отчужденность, рассчитывая на помощь Анюты и надеясь, что понятливая девочка будет прилежно хранить тайну «отцовства». Он хотел, чтобы Федора увидела в нем не просто человека, нежданно свалившегося из прошлого сестры, но независимого от этого прошлого друга.

31

Увидев обморочное лицо выбежавшей на лестницу Эльки, Матвей понял: с папой случилось несчастье. Ступени ощутимо завибрировали и поплыли под ногами. Федора с девочкой, коробками, баулами остались далеко, где-то на краю земли.

…С папой действительно случилось несчастье: умер его брат.

Вчера вечером Элька вызвала «Скорую» и увезла папу в больницу. Дядю Костю соседи отправили в морг.

Стены покачивались перед глазами, сквозь шаткий бетон проступало живое лицо дяди Кости. Элька, это неправда? Это… правда?! – Матюша, вот ключи… Забыв о вражде с Ватсоном, Элька обняла обоих. Они долго стояли, держась друг за друга втроем на обрыве лестничной пропасти, и опомнились только от плача ребенка. Анюта испугалась, увидев лицо Киры Акимовны, свесившей голову с перил верхнего этажа. Несмотря на угасающее зрение, старуха узнала Федору и, ничему не удивляясь, ответила на ее тихое приветствие. Девочка инстинктивно прижалась к Матвею. Прости, маленькая, виновато подумал он, приезд в «папин» город сулил тебе незнакомые радости, а обернулся жуткой сказкой с горем взрослых и бабой-ягой. Подхватив Анюту на руки, шепнул:

– Не бойся, старушка не страшная, у нее просто лицо такое.

– Почему?

– Поранилась.

В опустевшей квартире было оглушительно тихо. Тяжкий гул тишины, нарастая, давил на ушные перепонки. Матвей внес вещи. Федора с потерянным видом стояла у двери.

– Ну что вы? Вон моя комната, располагайтесь.

Она виновато сказала:

– Вам не до нас. Наверное, нам лучше побыть где-нибудь до вечера.

– Где?! – развел он руками. Не было сил на уговоры, вообще на слова.

Федора молча сняла свое пальто и курточку с Анюты. Матвей попытался собраться с мыслями. Стряслось непоправимое, о чем он и предположить не мог, но, что бы ни произошло, он отвечал за них и не имел права ни расклеиваться, ни тем более раздражаться. Женщина утомилась в поездке, ребенок был голоден. Время подошло к обеду.

Матвей наскоро смыл с себя пот и грязь дороги – вот так бы еще смыть беду. Вчерашний предмет легкомысленных шуток, смерть будто преследовала его, с лошадиной ухмылкой наблюдая очередное поражение, и слепила глаза. Выйдя из ванной, Матвей невольно зажмурился – за окном во все необъятное небо золотился день, стекло настенных часов пасло солнечных зайчиков в зеркале прихожей. Вспомнилось, что надо завесить чем-то зеркала.

– Федора, вам придется похозяйничать самой. В холодильнике котлеты и пачка пельменей. Я поеду к отцу.

Гул в голове продолжался, перешел на все тело, как после похмелья. Нереально плоские улицы, лишенные обычной пространственной глубины, расступались желтоватыми графическими волнами, словно фрески египетских гробниц. Автомобили стояли на парковке плотно. Оставив машину на боковой улице, Матвей побрел вдоль пик чугунной ограды. Больница, белое фойе, белые коридоры, воздух слоится запахами лекарств и меди – так пахнет кровь?.. Женщина в белом за стеклянным окошком сказала: сейчас обед, потом больные будут отдыхать, приходите после четырех. Обратно к машине – самоходный биомеханизм в броуновском движении, Матвей взошел по инерции на знакомое крыльцо, бывали тут с другом. Взглянув вопросительно, девушка в высоком чепце подала рюмку водки.

Он это заказал? Зачем? Мертвая тишина контузила его в родном доме час назад, – возможно, поэтому хотелось забвения, свободы от гула в крови. Внутри прокатилось мягкое химическое тепло, но не вытиснуло гулкого звука из тела. Вокруг в несвободном воздухе мельтешили элементы жизни, спорной, как иллюзион, и придавленной неопровержимым фактом смерти дяди Кости. Дышать стало нечем, Матвей ушел, не допив.

Повтор белого, белого, мутит (не фиг было столько курить), отделение кардиологии, люди в белых халатах, вы к кому? К Снегиреву? Сын? Ваш отец в реанимации, состояние стабильное. Из-за повышенной вероятности инфаркта было произведено стентирование коронарной артерии. Не волнуйтесь, жизни ничего не угрожает. Увидеться можно завтра. Похороны? Да, нам известно, что близнец. Очень жаль, очень. Обычно мы недолго держим в больнице пациентов после такой операции, но за вашим отцом придется понаблюдать. Надо исключить осложнения. Выпишем, когда здоровье и, главное, желание жить полностью восстановятся. Постарайтесь поддерживать в нем позитивный настрой, насколько это возможно в вашей ситуации…

«Жизни ничего не угрожает», кроме смерти брата. Что бы такое придумать, чтобы папа пережил ее и жил дальше? Дяди Кости нет, у него не спросишь… Нельзя думать об этом. Нельзя терять самообладание, нужно как-то сконцентрироваться в сиюминутности.

Элькина дверь отворилась, вышли Элька и Великанова. Наверное, смотрели в окно и увидели машину. Великанова пробормотала слова соболезнования, хотела еще что-то сказать и стушевалась. Элька пояснила: на днях жильцы съехали с квартиры дяди Кости, и он сдал ее Наде. Родители у Нади рядом, удобно… кто ж знал? Великанова осмелела, попросила позволения остаться в квартире, пока не подыщет другое жилье.

На время наезда родственников Матвей собирался поселить туда Федору с девочкой, а после видно будет, и почувствовал себя загнанным в тупик. Надя, как ни странно, сразу поняла, предложила привести гостий к ней, если согласятся. Приезд Федоры подозрительно быстро обрастал разговорами. Распространению слухов, конечно, успел посодействовать Робик… Значит, помирился с Элькой?

Помощь пришла с неожиданной стороны. Из скрипящей двери высунулась трость Кикиморовны, затем перевалила через порог она сама. Подслушивала, понятное дело, это ее обычное времяпровождение, если нет политических передач, – что-что, а слух у старушки сохранился отменный. Нагнулась и заявила без обиняков, что заберет Федору с ребенком к себе. Матвей засомневался – лицо соседки давеча испугало девочку.

– Спасибо, Кира Акимовна, как-то неловко вас стеснять.

Она обиделась, в голосе Матвея ей послышалась надменность.

– Без денег заберу, не думай! Константин Матвеич лучший человек был среди всех… Бесплатно розетки менял, новую ванну поставил… сам притаранил наверх. Я хорошее помню. Федору притом знаю, моя ведь была жиличка, и должна я ей с прошлого раза.

Не одна Кира Акимовна помнила хорошее. Соседи выручили с подготовкой к похоронам, распределили между собой обязанности, подсчитали затраты. Осталось купить место на кладбище и приготовить лучший костюм дяди Кости. Тетя Гертруда взялась отнести вещи в морг.

– Не беспокойся, Матюша, что нужно – все в морге сделают. Насчет поминок тоже без проблем – Раиса зал договорилась снять, близко, и дешевле не найти. Ты, главное, родню не забудь обзвонить.

Звонить предстояло в девять городов – так далеко друг от друга раскидало по стране огромную семью. Первой Матвей известил двоюродную сестру Нину, которая держала связь со всеми. Нина резко заплакала, закричала мужу в другую комнату: «Сеня, Сеня, Костя умер! Мишка в больнице лежит, с сердцем!..» Успокоившись, принялась перечислять: Снегиревы, Ильясовы, Шкурко, Демидовы, Гурченковы… Некоторые фамилии Матвей слышал впервые.

– Как всех помнишь?

Несмотря на значительную разницу в возрасте, он с некоторых пор начал общаться с Ниной на равных по ее просьбе.

– У меня память компьютерная, – скорбным голосом похвалилась она. – В общем, так: мы с Семеном потолкуем, кто хорошо Костю знал, кому надо проститься, и сами народ обзвоним. Звонками тебе надоедать не будут, я предупрежу. Ты мне скажи, как все случилось…

– Он легко умер, – передал Матвей с Элькиных слов. (Позже эту фразу на разные лады повторяли все, кто приехал. Не зря дядя Костя называл Нину «юбилейно-похоронным вестником».)

– Пыль не вытирай и полы не мой – не полагается, – остерегла Нина. – И если кто из наших захочет к Мишке в больницу сходить – не пускай, запрещено от покойника к больному. Я завтра приеду с похоронами помочь.

– Спасибо, Нина, соседи все уже распланировали.

– Как один будешь? Приеду.

– Хорошо.

Матвей решил, что и впрямь хорошо. Нина кого угодно заговорит и развлечет, меньше думать. Прикрыл зеркала, затворил шторами кресты окон. Время, летящее в мелких заботах, к ночи ощутимо замедлилось. Постоял в дверях кабинета дяди Кости – бывшей гостиной. Здесь братья боролись, дурачились, смеялись, как дети. Всегда много смеялись, особенно над собой… Ноги внезапно ослабли. Сел за стол – не письменный, обычный гостевой стол, увенчанный компьютером.

Блуждая однажды в социальных сетях, дядя Костя удивился тяге людей исповедаться на широкую публику. «Но ведь мемуары тоже своего рода исповедь», – возразил Матвей.

«Мемуары – документально-художественное изложение, а что такое, объясни мне, личный дневник, у которого тысячи читателей? – заспорил дядя Костя. – Дневник – традиционно интимные переживания, а здесь сплошное самолюбование, украшенное литературными излишествами, какой-то духовный эксгибиционизм. И сколько душераздирающей злобы! Ад облегчил себе работу, людьми вертят компьютерные демоны».

Сбоку на кипе чистой бумаги лежал толстый блокнот. Матвей прочел первую страницу и смутился: дневник? Записи явно не были предназначены для чьего-то чтения.

«В детстве мы с Мишкой мечтали стать профессиональными водителями. Не стали, теперь жалею. Матюша правильно сделал, что круто поменял профессию. Правда, в нынешнем времени трудно быть не приспособленцем. Вот я – фотограф, и люблю делать снимки, а свою журналистскую работу не люблю. Город наш похож на человека в парчовом пиджаке и дырявых кальсонах. Мне позволено фотографировать только пиджак. Значит, я вру. Если журналист не говорит всей правды – он врет».

«Не могу придумать название для романа. Мишка говорит, что сначала роман надо написать. Предисловие я уже придумал».

Как курица с яйцом спорят о своем первородстве, так и два чувства – Любовь и Ненависть – до сих пор не выяснили, которое из них послужило причиной создания человека.

– Всевышний возлюбил творения свои в Эдеме и, чтобы любоваться ими не одному, создал человека, – говорит Любовь.

– Всевышний возненавидел одиночество свое в Эдеме и, чтобы страдать не одному, создал человека, – возражает Ненависть.

А Всевышний просто создал человека. Человек же, возлюбив Всевышнего, возненавидел одиночество свое в Эдеме и стал слишком уж докучать Всевышнему. Тогда Всевышний вынул из человека ребро – средоточие его любви и ненависти, чтобы ходило оно отдельно и докучало самому человеку.

«Я хочу умереть под черемухой, пусть цветы из меня растут».

Это была последняя запись. Выходит, судьба рукописи не задалась. Матвей подобрал с полу фотографию, вылетевшую из блокнота. Давний цветной снимок: юные, в одинаковых белых рубашках, Снегири обнимали с двух сторон черноглазую девушку в голубом сарафане. Загорелые лица, белозубые улыбки. Близнецы просто красавцы, и девушка необыкновенно хороша… Мама. Полные задора глаза сияют, подол мотылькового сарафана взвихрил ветер. Позади река, гребешки волн горят закатным огнем; над россыпью частных домов возвышается каменное здание роддома. Надпись на другой стороне гласила: «Костя, Миша, Лиза. Фотографировал Слава. 1974 год».

Матвей долго разглядывал фотографию, куря в окно. Подсевшая на месячную диету луна осунулась, бледный свет ее проливался в черемуховую рощу, как молоко. Черное небо рассыпало звезды: кто-то умер… кто-то родился. Легкий туман над деревьями растрескался патиной неоперенных ветвей. Очарованный полуночным пейзажем, Матвей чуть не обжег губы сигаретой, по рассеянности запалив ее с фильтра. Три метки ожогов на руке едва начали заживать. Синдром мазохиста – посмеялся над собой.

32

Днем прилетели Нина и дядя Семен. Леха, их сын, с которым Матвей в глубоком детстве разукрашивал стены содержимым горшка, не смог приехать.

– Дочка родилась третья, – пояснила Нина с усмешкой, – никак не могут внука нам выстругать. Пока жена в роддоме, Лехе на похороны нельзя.

С последней встречи сестра сильно сдала, а может, ее старили волосы, выкрашенные для большого выхода в люди в иссиня-черный цвет. Деловито обойдя комнаты, она распределила, кого куда разместить из тех, кто нагрянет к ночи, и умчалась в соседский штаб помощи к тете Гертруде брать в свои руки бразды правления. Нина небезосновательно считала себя незаменимой в ритуальных семейных мероприятиях. Дядя Семен прилег отдохнуть с книгой и через минуту захрапел.

В четыре часа Матвея пустили в больнице к папе. Он лежал, завернутый в одеяло по грудь, как младенец в пеленку. Лицо поблекло, словно его подбелили, волосы вились над головой серебристым дымком. Ввалившиеся глаза тоже посветлели. Стянутые лаком сухости губы, похожие на упавший полумесяц, перевернулись в растерянной улыбке, и от уголков к подбородку морщинами пробежала печаль. Матвей присел на край койки, погладил папину непривычно мягкую, синюшную от введения стента руку.

– Матюша. Вот и стал я недокомплект… С утра тебя ждал, хочу рассказать, как все было. Костя ушел легко.

Матвей понимал, что мысли осиротевшего Снегиря полностью заняты самым невозможным событием в жизни и, пока свежа рана, он ни о чем больше не способен говорить, но в голове крутилась рекомендация врача: «Позитивный настрой».

– Может, потом?

Папа строптиво качнул головой:

– Сейчас. Я могу рассказать это только тебе, и только сейчас, а то лопну. Подставь, пожалуйста, подушку под спину.

В обычно звучном голосе слышалась слабость. Выражение лица тем не менее не было горестным – напротив, странно повеселело.

– Слушай и не перебивай, могу сбиться. Я готовился.

– Слушаю.

– Косте вздумалось прогуляться вечером в парке, и давай меня уговаривать – луж нет, дорожки посыпаны песком, фонари, вечер теплый… Уломал. Прошлись по набережной, постояли на мосту. «Смотри, – говорит, – какой город красивый в темноте, как елка в Новый год. Помнишь, Мишка, нашу елку в три года?» Я говорю: «Конечно, помню. Мама купила мороженое, и мы заболели ангиной». Он засмеялся: «Ты совсем не то запомнил, а я помню, как папа включил гирлянду, зажглись огоньки, и я закричал от счастья, а ты описался». Детство, в общем. Вид у Кости был радостный, но меня-то не обманешь, сердце у него нехорошо стучало и в мое отдавалось рикошетом. Спросить опасался, сам знаешь, как сердился из-за таких вопросов. Налюбовались на город, пошли обратно, но не домой, Косте захотелось посидеть на скамейке в роще. Вспомнили старых друзей, молодость, то, се, – не буду пересказывать, тебе неинтересно. Я озяб, Костя тоже, а вставать, вижу, не собирается. «Возьми, – говорит, – себя в руки, я тебе сейчас одну важную вещь скажу. Мы с тобой, Мишка, классную жизнь прожили. Не великую, не геройскую, обыкновенную жизнь, но по-человечески классную. Не завидовали никому, чужого не брали, и войны, слава Богу, не нюхали – не пришлось никого убивать. Мы с тобой рано поняли, что не всегда хорошо к чему-то безоглядно стремиться, а можно радоваться жизни такой, какая она есть, со всеми ее бебехами, бабёхами и прибабахами. И мы с тобой радовались, Мишка. Никакого загадочного смысла в жизни нет, который все ищут. Смысл – в ней самой. Тебе ее дали, подарили способность чувствовать красоту музыки, стихов, вообще – красоту, вот в чем смысл, и чтоб самому не плодить безобразия. Я, Мишка, жизни вдвойне благодарен – за тебя. Все у нас было вдвойне, и даже в самые дурные наши дни я ни на миг не пожалел, что у меня есть ты». Я говорю: «Ты о чем? С чего вдруг зафилософствовал?» Он мне: «Дай досказать! Заруби на нашем фамильном носу: тебе придется жить за двоих, глупый ты пингвин и осел Насреддина. Каждое утро повторяй: «Здравствуй, жизнь, я люблю тебя за двоих». Таких утр, я знаю, будет много, назло статистике по продолжительности жизни российских мужчин. Больше двадцати лет утр, заспор. Ты мне после них бутылочку коньяка с собой прихватишь… Короче, не смей хандрить! Я запрещаю». Он это сказал, а сам еле дышит, и я заплакал. Я же еще на мосту начал подозревать, но не верил, что Костя придумал прогулку, чтобы попрощаться с городом, с нашим двором, и в рощу увел меня потому, что наверх бы уже не сумел подняться. Мой брат ускользал от меня, а я ничего не мог с этим поделать. Он сказал – прекрати, мужчины не плачут. Он мне с детства так говорил. И я пообещал, что изо всех сил буду жить за двоих, заставлю себя пить дурацкие таблетки и выполнять предписания врачей. Я всегда Костю слушался, он же старший… Матюша, ты что? Ты плачешь?! Не смей плакать при мне!.. Потом Костя сказал: «Я сейчас закругляюсь, Мишка, но всегда буду с тобой. Ты не верь, что меня больше нет, – и засмеялся. – Весь апрель никому не верь. Пусть вся жизнь у тебя будет как одна длинная, красивая апрельская весна». Я до этого, между прочим, все равно не верил, что он всерьез, не хотел верить, а тут впал в панику и позвонил Эльке. Смотрю: Костя насквозь глядит. Сквозь меня. Я трясу его: Костя, Костя! Не слышит. Взгляд застыл, знаешь, как на фотографии: «Остановись, мгновенье». Но я все-таки поймал фокус, и он мне улыбнулся. Успел… А дальше ничего не помню. Очнулся в «Скорой», Элька рядом, я сразу сказал ей: «Костя умер легко», чтобы не плакала. Хотя Эльке позволительно, она – женщина…

Папа выговорился и устал, но горечи на его лице по-прежнему не было. Матвей решил отложить разговор об Анюте и Федоре – рано. Папа еще не совсем возвратился из того времени, когда остановилось мгновение его близнеца.

– Завтра не приду, пап.

– Да. Я знаю, – вздохнул он.

После суровой белизны больницы город казался цветной мозаикой, парящей в небе. В забранной камнем земле шевелились спутанные клубки корней. Первенцы зеленых побегов прорывались под деревьями, в трещинах асфальта, – живое хотело жить.

«Я хочу умереть под черемухой, пусть цветы из меня растут»…

Матвей ехал домой, радуясь мудрости дяди Кости. Это ж надо додуматься – обставить свою смерть так, чтобы она поборолась с болезнью брата и заставила его жить! Дядя Костя не мог соврать. Он только для газеты фотографировал парчовые пиджаки, а в жизни не врал никогда.

33

Вечером, рассматривая альбом «гинекологического» древа Снегиревых-Ильясовых, Нина болтала без умолку. Вспомнила бабушку Мариам-апу, деда Матвея, поахала над собственным снимком:

– Это я в Сочи! Красивая была… А тут мы с Сеней молодые. Он тогда на говновозке работал, называл себя «золотарем» и читал всем из Маяковского: «Я, ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный…» Теперь за нашим садом-огородом ухаживает. Говорит, на хорошем навозе все растет не хуже, чем яблоки на Марсе!

«Королева любопытства», как называл Нину когда-то дядя Костя, держала в своей феноменальной памяти не только номера телефонов всех родственников, но и обстоятельства их сегодняшнего статус-кво. Страницы старого альбома вдохновляли сестру на новую информацию о том, что, например, Айгуль Ильясова, выигравшая когда-то в телевизионном конкурсе красоты, вышла замуж в четвертый раз, супруг младше ее на семнадцать лет, боготворит жену и не знает о своих многочисленных рогах. А сын дяди Романа, пианиста, тоже музыкант, коллекционирует женщин, о которых говорят либо с придыханием, либо с матерком, – третьего не дано.

– Тебе, Матюша, наверное, известно, что все мужчины Снегиревы – бабники. Это у вас потомственное, как нос. У нашего деда, по секрету скажу, дочь была от секретарши начальника, я пробовала с ней списаться, да как-то не пошло. А нос, сам знаешь, повторяется в семье с завидной регулярностью и ветхости не подлежит. Вокруг него на лице все дрябнет, виснет, а он стоит гордый, как на севере диком сосна. Одному Бориске нос в спорте исковеркали. Хорошая фотография. – Нина погладила снимок. – Здесь Бориска с Лидой молоденькие совсем. Бедная, толстая наша Лидушка… А видел ты Борискину вторую жену? Нет? Он всего два года вдовел. Мы на свадьбу приехали и чуть не рухнули: невеста опять в два раза его шире! Ну, о вкусах не спорят, а характер у Светки золотой.

Родственники начали прибывать к ночи. Все подряд обнимали-целовали Матвея, шептали в ухо: «Мужайся», подразумевая, кроме смерти дяди Кости, папу в больнице. Жена дяди Бориса Светлана действительно оказалась «жиртрест», но гораздо моложе и симпатичнее покойной тети Лиды. Красавица Айгуль нисколько не изменилась с последней встречи на юбилее у дедушкиной сестры и выглядела, по сравнению с Ниной, ухоженной. Скоро квартира превратилась в сумасшедший дом: кто-то оживленно делился новостями, кто-то плакал, бесконечно хлопала крышка унитаза, спускалась вода. Забравшись с ногами на подоконник Матвеевой комнаты, Айгуль невозмутимо красила ногти. Нина, проходя рядом, бросила:

– Быть можно скорбным человеком и думать о красе ногтей?

Айгуль не осталась в долгу:

– Чем осуждать мою красу трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

Пикировочный опыт не был в семействе привилегией одних только Снегирей.

Дядя Борис завершил:

– Краса моя, рыбачка, причаль сюда, челнок, – и сграбастал сестер в примиряющее объятие.

…Жизнь продолжалась. Назавтра прощальная толпа вытекла из автобусов у ворот мертвого города и побрела к открытой могиле под си-бемоль минор похоронной сонаты Шопена. Безумный сон перекинул в явь мокрую глинистую тропу с медлительной сороконожкой, и, хотя в деревянную капсюлю смерти вместо Матвея был заключен дядя Костя, земля колыхалась в глазах мелкой рябью, словно неведомые великаны несли кладбище куда-то на громадных плечах.

После панегирика главного редактора газеты дядя Сеня зачитал кучу телеграмм из самых неожиданных уголков страны, а самая дальняя была из итальянской провинции Эмилио-Романья, город Пьяченца. Произносили речи люди знакомые и незнакомые, Матвей слушал вполуха: выпитый натощак кофе жег желудок, дребезжащая музыка возобновила гул в голове.

– Ты-то, любимое чадо Костино, хоть три словечка скажи, – вытолкала вперед Нина.

Он послушно сказал ровно три:

– Дядя Костя был…

От слова «был» сердце защемило до отдачи в висках, и к гортани подкатила изжога. Чувствуя, что его сейчас стошнит, Матвей попятился и позорно нырнул в толпу, но все прониклись, и очередной выступающий даже не попытался сдержать рыданий.

Густые жирные запахи тризны и приметы прежней отчужденности друзей не поспособствовали умиротворению расшатанного самочувствия. Матвей дождаться не мог окончания поминок. Когда горестные воспоминания стали подозрительно смахивать на тосты, собрался было смыться и снова присел, услышав слова какой-то женщины:

– Костя старался помочь всем, и своей бывшей жене Лизе помогал…

– О ком она говорит, о какой Лизе? – спросил Матвей дядю Бориса.

Увлеченно терзая стейк туповатым ножом, тот обронил:

– О твоей матери.

– Бориска, – прошипела Нина.

Дядя Борис выпучил глаза и, оглянувшись на нее, суетливо вытер салфеткой губы:

– Ой, извини, Матюш, ошибся… Лиза Мишиной женой была…

Матвей успел застать гримасу гнева на лице Нины.

– Тебе плохо? – заворковала она. – Иди домой, отдохни, мы тут сами допровожаем.

На улице под навесом дефилировала Айгуль: в одной руке плащ с сумочкой, в другой – незажженная сигарета. В разрезах черного платья, больше похожего на концертное, чем на траурное, мелькали классической стройности бедра в лайкре.

– Зажигалка есть?

Матвей поднес огонек и тоже закурил.

– «Тачку» жду, боюсь на поезд опоздать, – пояснила Айгуль.

Помолчали, и он решился:

– Айгуль, ты мою маму помнишь?

– Лизу? – уточнила она, будто у него было несколько матерей.

– Ну да.

– Помню.

– Скажи, до того, как стать женой моего отца, она выходила замуж за дядю Костю?

Айгуль выпустила нежное колечко дыма.

– Лиза не была женой твоего отца. Теперь нет ни ее, ни Кости, и не понимаю, к чему строить из этой лайфстори страшную-престрашную тайну. Да и никогда не понимала.

…Неспроста дядя Костя сунул старую фотографию подальше от глаз! В голове Матвея заклубился хаос. Так чей он сын, если мама была замужем за дядей Костей, а не за отцом?

Подъехало такси, и налетевшая Айгуль, подпрыгнув, торопливо чмокнула в щеку. Красивое лицо ее озарилось напоследок плохо скрытым удовлетворением:

– О Лизе у Нины спроси, она все знает. Ну, пока, привет Мише, пусть скорее выздоравливает!

Матвей стер платком след помады и полминуты боролся с искушением вызвать Нину из зала. Шагая по мосту, думал, что ему ни разу не пришло на ум осведомиться у папы, где находится могила матери и почему они не посещают кладбище в день поминовения. Снегири в такой день обычно засиживались в кухне допоздна, пили за помин своих усопших, но имени Лизы Матвей при этом не слышал. Даже сегодня, безотчетно скользя глазами по выгравированным на мраморе лицам, он не вспомнил маминого лица.

Мимо проносились автомобили, и дрожь каменного настила отдавалась в коленях тонким тремором. Очищенная от льда река притягивала взгляд – темная, грозно вздутая начавшимся половодьем и ветром. Мысль о прыжке в воду вжикнула играючи молнией и погасла, – сквозная мысль в чувствах воскресшего в Матвее мальчишки, огорошенного ложью дорогих ему взрослых людей. Из углов памяти, как пыльные ртутные шарики, выкатывались детали не оформившейся в определенность догадки – обрубленные фразы, обрывки подслушанных разговоров, мимические знаки, пойманные прозорливым детским вниманием.

Сидя на ржаво скрипящем сиденье, Матвей бесцельно рассматривал плоские морды лошадок еще не обновленной к сезону карусели. Он понял если не все, что скрывалось под мутной водой недомолвок, но существенную часть немыслимой правды: мама не умерла, подарив ему жизнь со своим последним вздохом. Мамы не стало несколько лет назад, в тот день, когда чей-то звонок спровоцировал папин первый сердечный приступ, а дядя Костя, несмотря на постигший брата мини-инфаркт, вылетел в Санкт-Петербург. Дядя Костя спешил на похороны бывшей жены. Лизы.

Мама, по которой Матвей тосковал все детство, боготворимая им мама за облаками, мама-фантазия в окошке неба, была той самой таинственной женщиной с условным лицом тети Оксаны – той самой шалавой, путавшейся с обоими братьями и любимой обоими. Выходит, по их просьбе, оберегая неведение Матюши, семья и соседи хранили от него секрет тройного предательства – двух измен и побега от ребенка. Он был для Лизы не более чем побочным явлением, досадным упреком в ее мотыльковом блеске.

Дома Матвей не снял Лизин портрет со стены только потому, что в кресле под ним подремывал слинявший с поминок дядя Семен.

Едва Нина, вернувшись, вручила Матвею традиционный семейный конверт «на памятник», он увлек сестру в комнату и притворил дверь.

– Закажешь обычный, без вычур, из черного мрамора, – смятенно наставляла Нина, чуя подвох.

– Нина, я хочу знать правду о своей матери.

– Какую правду?.. – всполошилась она.

– Айгуль сказала, что Лиза не была папиной женой.

– Вот гадина! – вскричала Нина, и дядя Семен вопросительно всхрапнул. – Гадина бессердечная! Как она не прокусила свой болтливый язык! Нарочно мотанула пораньше, чтобы деньги на памятник не сдавать! Ничего… Ничего… Ей эти выходки так просто с рук не сойдут…

– Говори, Нина. Я уже совсем большой мальчик.

– Дело прошлое, – сникла она.

– Я хочу знать.

– Ладно… Расскажу, – Нина виновато посмотрела на портрет Лизы, будто просила у нее прощения. – Лиза, Снегири и Славка, их друг, вместе учились, потом вместе приехали сюда. Все трое парней были в нее влюблены. Она выбрала Костю, и не повезло: за семь лет не родила. Костя учился заочно, и однажды, когда уехал на сессию, Мишка сломал ногу. Лиза ухаживала за ним и доухаживалась – забеременела. Мы, честно говоря, удивлялись: могла бы соврать Косте, никто б не придрался – у них же с Мишкой одно лицо. А она не сумела. После твоего рождения Мишка получил квартиру, хотя Лиза не была ему законной женой, в этом Айгулька права… Один муж по документу, второй по факту, друг без друга близнецы тоже не могли, – короче, мучение. Вдруг трах-бах – слышим: ушла к Славке! Оставила Мишке письмо с «прости-прощай», не ищи, скоро заберу сына. Мишка с горя траванулся, угодил в больницу. Тебе год, плачешь без мамы, Костя в трансе. Спасибо, соседки помогли.

– Тетя Гертруда и тетя Раиса?

– Да. А через две недели Лиза нарисовалась из Ленинграда, там со Славкой устроились. Братья, конечно, тебя не отдали, в суде она проиграла. Наверное, обаяли судью, люди же всегда симпатизируют близнецам.

– И что Лиза?

– Родила и успокоилась.

– Кого… родила?

– Девочку, – вздохнула Нина. – Славкину дочь.

– О сколько нам открытий чудных… Мало того, что я – сын кукушки, у меня, оказывается, есть почти родная сестра!

Дядя Семен, шелестя газетой, замурлыкал под нос: «Она прошла, как каравелла, по зеленым волнам…», и вызвал безудержный смех Матвея.

– Застегивай подтяжки, развалился тут! – Нина в сердцах вырвала газету из рук мужа и повернулась к Матвею. – А ты, Матюшка, не ржи, как лошадь Пржевальского! Да, Лиза сломала жизнь братьям, но вот я, например… Я бы тоже на ее месте ушла!

– Да ну-у? – удивился дядя Семен.

– Пальцы гну! Лиза написала мне письмо, умоляла уговорить Снегирей. Я сначала откостерила ее на двух листах… потом как женщина поняла. Близнецы никогда бы не разлучились, а Лизе каково? Она Костю любила. С Мишкой нечаянно получилось, и ушла к нему из-за ребенка. Из-за тебя. Наверное, решила, что привыкнет, и ошиблась. Пусть лицо одно, но ведь человек-то – другой! Представляешь пытку – ежедневно смотреть в любимое лицо нелюбимого человека?! Это же чокнуться можно! Вернуться к Косте Лиза не могла, Мишку возненавидела, единственный оставался вариант – третий… Но и со Славкой ничего не вышло, расстались. Ей тяжело было одной с дочкой.

Какая чушь, подумал Матвей. Зачем я полез в старый секрет? Пустили – и что? Чего ждал?

– Ты, Нина, не Лизу защищаешь, ты адвокатствуешь за свой пол. Вся ваша любовь-морковь, ваши ужимки, улыбки…

– Слезы, сопли, – подсказал дядя Семен.

– Я думала, ты, Матюшка, не дурак, как некоторые. – Нина, не глядя, пнула мужа в щиколотку. – Костя был самым лучшим из мужчин. Ты слышал, что он старался помочь всем, кого любил, – это правда. Я сказала ему о трудностях Лизы. Он нашел ее, Лиза писала, всю жизнь помогал ей без всякого кобелизма. Такой человек!

– Автобус пришел, – сообщил дядя Борис в дверь. – Кончайте с разборками, на поезд опоздаем.

Нина заметалась по комнате:

– Сеня! Сеня! Где твой пиджак? Матюша, я тебе из дома позвоню, расскажу о Насте, твоей сестре по матери! Напишешь ей! Пиши осторожно! Насколько я поняла, она тоже о тебе ничего не знает… Где чертов пиджак, Сеня?! На крючке в туалете?! Ну, ты, Сеня, жопа!

– Нинка права, – закряхтел дядя Семен, обуваясь. – Костя был лучшим, мы все против него слабаки.

Лица, украшенные нестареющими потомственными носами, черные татарские глаза улыбались Матвею: до свидания, до свидания. Через час железная дорога разнесет родственников по девяти городам страны. Большая семья, маленький мир со своими тайнами, оберегами, страстями, «терками», сплетнями и сплетениями единокровных корней. Матвей страшно устал от нашествия родни и чувствовал огромное облегчение, но вдруг подумал: он им нужен. Им всем, не исключая Айгуль и двоюродного племянника, который сидит в кухне итальянского ресторана и пьет за помин дяди Кости, закусывая блинчиком с кутьей. И они все Матвею нужны.

…А после девятого дня поминок он доставил к аэропорту Эльку с сыном. Прощаясь у машины, она спросила:

– У тебя назревают какие-то отношения с Федорой?

– Я собираюсь удочерить Анюту, Эля. У ребенка должна быть семья, чтобы не придумывались Ватсоны.

– Матюша, какой же ты… я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

– Будем болтать по скайпу. Вы приедете к нам в гости. Осенью… Ты привезешь кулечек нашей черемухи.

– Обязательно приедем. И Робик тоже.

– Иди на фиг, – разозлилась она.

– Ну вот, а только что любила…

Валерка с безразличным видом ходил вокруг «Шкоды», обижаясь, что из-за спешки ему не дали попрощаться со Снегирями (мальчик не знал о смерти дяди Кости, две последние недели жил у бабушки с дедом). Он все-таки не выдержал:

– Дядя Матвей, скажите, пожалуйста, дяде Косте и дяде Мише, пусть они напишут мне письма прямо сегодня. Я приеду в другую страну и сразу стану ждать их писем. А то я соскучился.

– Не смотри на меня, Матюша, – прорыдала Элька. – Тушь размазалась… Регистрацию объявили, мама по телефону ругается… Не провожай нас дальше и не говори Робику, что мы уехали.

34

– Это моя мама, – ответил Матвей на вопрос Анюты о том, чей портрет висит в его комнате.

Лизу грело при жизни сознание любви Снегирей к сыну, грело теперь память Матвея. Анюта больше ничего не спросила. Ей хорошо было известно, что иногда люди уходят «вдалеко» насовсем. Недавно туда ушел брат дедушки Миши, и дедушка от переживаний слег в больницу. Анюта жалела его и ждала. Город папы оказался большим и красивым. Они полюбили вместе гулять по площадям и улицам, выполняли заказы Киры Акимовны и однажды в магазине игрушек купили трехэтажный дом Пенелопе Круз.

Девочка излучала на свету какое-то прозрачное внутреннее сияние, будто солнце играло с ней в прятки, искало и находило в любой комнате. Анютины радости отражались в благодарной улыбке Федоры. Матвей любовался эмоциональной игрой лица женщины, с удовольствием наблюдал пластику ее движений, скупых и выразительных, как полет птиц. Но любой порыв к сближению натыкался на чуткий барьер, остерегающие глаза мягко предупреждали: прости, я ни во что такое не играю.

Федору смущало бездействие. Заикнулась было о рынке, и Матвей едва не вспылил. Сердце зашлось от мысли, что Анюта снова будет целыми днями болтаться у прилавка в окружении продавцов, чьи внешние данные красноречиво иллюстрируют типологию по Ломброзо. В дикой толкучке девочку могут испугать… обидеть… украсть! Матвей придал голосу спокойствие и настоял на том, что торопиться не следует. С появлением Анюты его жизнь наполнилась незнакомыми страхами. Он ощущал себя сапером, очищающим вокруг ребенка заложенное минами пространство.

Ожоги на руке зажили, зарубцовывалась понемногу рана траура. Распланированное будущее стопорила только холодность Федоры. Предпочитая утилитарное общение, она старалась беспокоить Матвея как можно меньше, и напряжение между ними усиливалось, тяготя обоих. Он высчитывал каждое призовое очко ее расположения и, не в состоянии при ней расслабиться, чувствовал, что навязывает ей действительность, которой она вовсе не жаждет.

Неловкость общения тревожила, раздражала, но при всем этом он не мог бесконечно оттягивать главный разговор. Должно быть, и Федора сознавала неизбежность объяснения.

Однажды, когда девочка уснула, они молча сидели в кухне вдвоем. Прислонившись спиной к стене, Федора обняла себя скрещенными руками, словно приготовилась защищаться. В резком электрическом свете ее лицо было прекрасно какой-то оцепеневшей красотой, лишь ресницы подрагивали. Она казалась женщиной из камня, Галатеей, которую Афродита обошла своей милостью.

Матвей начал с обстоятельств прописки. Обсудили ряд других формальностей, и Федора сказала:

– Я очень признательна вам за то, что вы для нас сделали и делаете. Не представляю, куда бы мы с Анютой пошли, если бы не вы.

– Федора, я хотел бы удочерить Анюту, – бухнул он сплеча. – Я дал слово Марине, как бы странно это ни звучало, и отношусь к обещанию более чем серьезно. Обещаю и вам сделать все возможное, чтобы девочка была счастлива.

На губах ее мелькнула улыбка.

– Времени со дня вашего приезда к нам прошло немного, но вы – открытый человек, и нетрудно было понять, что из себя представляете. Вы – честный и добрый, лучшего отца ребенку не пожелаешь. Прежде я не видела в Анюте столько счастья, сколько в ней теперь. Удивительно, как быстро Анюта привязалась к вам, ведь она относится к людям с долей осторожности и совсем не такая доверчивая, какой была ее мать. Но я прошу вас немного подождать, оставить пока все как есть. Это не связано с вами, у меня свои небольшие проблемы, в которых вы не сумеете помочь и которые, я надеюсь, прояснятся в скором времени. В любом случае я согласна на то, чтобы вы стали отцом Анюты.

– Можно девочка будет называть меня папой? – осмелел Матвей. – Она… она уже так считает.

– Можно, – разрешила Федора, помедлив.

– Еще одна просьба… Завтра выписывается из больницы мой отец. Заверяю вас: он будет лучшим дедушкой… У меня вот какая задумка: я хочу рассказать папе о Марине. Конечно, не все, но так, чтобы он думал… э-э…

– …что Анюта – ваша родная дочь? – помогла она.

– Да, – выдохнул он.

– Хорошо, – ответила через минуту, завершив церемонный разговор. – Я не стану разубеждать вашего отца.

Папа рвался домой, одновременно страдая, что каждая вещь, всякое будничное событие в доме станет напоминать ему о потере брата.

– Чуть с ума не сошел от скуки, – жаловался он. – Честно принимал все лекарства и теперь столько знаю о гидролизе и метаболизме, что с блеском сдал бы экзамен самому Авиценне. Но я больше не хочу о них думать! Я хочу дышать свежим воздухом, ходить в магазин за хлебом, у меня все в норме – аппетит, настроение, бессонница…

– У тебя бессонница?

– Ерунда, – сказал он, не моргнув глазом. – Я с ней успешно борюсь, вчера спал почти шесть часов. Приснился Костя и сильно ругался, что я много о нем думаю. И знаешь, что-то странное со мной случилось: такая сегодня бодрость, какой не было давно.

– Я должен кое в чем тебе признаться. Только не волнуйся…

Папу нужно было подготовить к сюрпризу, от радости тоже могут быть осложнения. Матвей известил о домашних переменах, в нескольких словах выложив придуманную историю о встречах с Мариной несколько лет назад, с сильно смягченным вариантом всего остального.

Анюта стояла у двери в передничке, держа на рушнике пирог собственного, под руководством Федоры, изготовления.

– Здравствуйте, дедушка Миша!

– Здравствуй, Анюта. – Папа прислонился к стене, чтобы отдышаться и не упасть. Если бы все окна разом распахнул ветер, он не был бы так потрясен. Анюта очень хотела понравиться дедушке и сама с утра тщательно расчесала свои непокорные кудряшки. Волосы сияли над ее головой, как пушистый золотой нимб.

Папа уткнулся в шею Матвея, и шее стало мокро.

– Я тебя сейчас убью, Матюша, – шепнул папа, – почему ты не привез мою внучку раньше, чтобы Костя тоже увидел?! Она – солнце…

С лица его весь день не сходила улыбка. С Анютой они сразу заговорили на «ты» и, кажется, привыкли друг к другу, словно всегда друг друга знали. До вечера в доме не стихали колокольчиковый смех и веселый папин голос. Дедушка и внучка были страшно заняты: играли в кулинарные компьютерные игры, смотрели мультфильмы, читали, прикидывали, как украсить домик Пенелопы Круз на новоселье. Матвей видел, что папа не просто ожил – он зажил по-новому, в новом дедушкином статусе, которому не мог нарадоваться, и ничто лучше не могло бы отвлечь его и развлечь.

Втроем – внучка, дедушка и папа – побывали в цирке. Возле цирка внимание девочки привлек лоток с игрушками, и дедушка купил ей игрушечную корону. Она настояла на короне и ему – нашлась, к тайному облегчению Матвея, единственная мужская подходящего размера.

Анюта окунулась в сверкающий праздник безоглядно, как в доброе волшебство. Дедушка уверял, что большего восторга он не испытывал с детства. Матвей тоже не помнил такого блестящего представления. Возвращались домой по парку. Зеленый помпон Анютиной шапки мелькал впереди на песчаной дорожке, Матвей не успевал за старым и малой. Ему чудилось, что сам зазеленевший весенний парк приветствует их, а может, весь мир.

Мир был полон множеством детских вопросов, каждый требовал исчерпывающего ответа, а дедушка оказался настоящим справочником по биологии и сказкам. Знал даже, как на земле появились ландыши. Водяная дева влюбилась в земного юношу, но вместе они не могли быть, и слезы ее, падая на землю, превращались в нежные цветы…

Анюта нарисовала полюбившихся ей клоунов, ландыши и печальную русалку. В рисунках девочки явственно прорастал талант ее матери. Матвей вспомнил, что учитель Марины Владимирский считал талант субстанцией Бога и был убежден в передаче дара от ушедшего человека к приходящему.

Дедушку Анюта изобразила с натуры в короне. Он позировал долго, но нисколько не скучал, радуясь жизни такой, какая она есть, с ее простым человеческим смыслом видеть, слышать и чувствовать красоту, о чем говорил ему брат. Красоты теперь в доме стало столько – на всю жизнь хватит и еще останется.

Матвей тихо смеялся, слыша разговор дедушки с внучкой и делая вид, что читает газету:

– У принцесс не бывает платьев с оторванными пуговицами, а у тебя, вон, пуговица на рукаве оторвалась.

– Она есть, я положила ее в коробку, где нитки.

– Принеси-ка мне коробку, принцесса!

– Если я принцесса, то ты кто?

– Я – король в отставке.

– А папа?

– Папа – правящий король… Скажи-ка мне, правящий король, кто из нас должен пришить оторванную пуговицу на платье принцессы?

– Думаю, король в отставке, – отозвался Матвей.

– Неправильный ответ.

– А какой правильный, дедушка?

– Правильный такой, что король в отставке сейчас покажет принцессе, как надо пришивать пуговицы, и принцесса сама пришьет…

К тете Анюты папа относился с легкой опаской, уважая ее строгий нрав и религиозность. Собираясь в церковь, Федора неизменно спрашивала у Матвея позволения отлучиться. Сердясь в душе на ее вежливую предупредительность, он отвечал, что она вольна ходить, куда хочет.

– Религия – своего рода психотерапия, – вздыхал папа. – Федора Юрьевна потеряла сестру… Но знаешь, Матюша, порой мне кажется, что Бог – есть. Он наказывает, и Он же может подарить чудо. Иначе как объяснить, что оно тоже – есть?..

Через неделю, присмотревшись к Федориной кухонной деятельности и храброй рубке овощей с риском для пальцев, папа деликатно сказал, что, например, в Китае кухарят мужчины, и в ресторанах главные повара обычно мужчины, поэтому он возьмет готовку на себя.

Федора высоко оценила его искусство. Великанова тоже похвалила папин обед – они пришли днем в воскресенье, Великанова с сыном. Она явилась сказать, что на днях освободит квартиру дяди Кости – нашлось другое жилье. Папа пригласил их к столу. Великанова застеснялась, и не успел Матвей подтвердить приглашение, как Анюта подала мальчику руку:

– Пойдем, на десерт у нас будет клубничное мороженое. Мы с дедушкой сами взбивали!

Смущение Великановой понемногу рассеялось, просидели за столом в болтовне время двух обедов.

Толстая Надина коса спускалась ниже спины. Как же, должно быть, красиво, если распустить – все тело закроет, с подзабытым мужским трепетом подумал Матвей. Ах да, было на выпускном вечере, когда он с ней танцевал, Великанова запросто могла закутаться в свои светлые ливни и еще кого-нибудь под ними спрятать. От ее глаз и улыбки веяло бесхитростным жизнелюбием, – вот слепой, за целых десять школьных лет не заметил.

Матвей понял, что непрерывно смотрит на Великанову, когда она начала нервно поправлять прическу. Оглядываясь на него, она походила на третьеклассницу Надьку. На девочку с голубовато-зелеными глазами, которая сидела на третьей парте через ряд от Матвея и, записывая диктант, смешно сдувала падающие на глаза прядки.

Из комнаты доносились детские голоса. У Анюты определенно прорезывалось умение легко завоевывать симпатию.

– Хочешь, я твою маму нарисую? Она красивая.

– Я знаю, – гордо ответил мальчик и великодушно добавил: – Твоя мама тоже красивая… маленько.

– Это не мама. Это тетя Дора. Моя мама была похожа на твою.

Федора усмехнулась, а Великанова покраснела до слез.

– Зачем вам переезжать, Надежда? – поспешил папа нарушить неловкую паузу. – Оставайтесь в Костиной квартире, мы пока в ней не нуждаемся.

– Правда? – обрадовалась Великанова. – Ой, спасибо! Как хорошо, а то тот другой дом за тридевять земель, за птичьей фабрикой на окраине!

После ухода гостей Анюта показала Матвею новый рисунок: женщина с длинной косой, в красном платье, держала за руку мальчика, сверху стояли еще три человека поменьше, как бы далеко, – сама Анюта, дедушка и Матвей.

– А где тетя Дора? – удивился он.

– В церкви.

– Почему тетя Надя в красном платье? Она же была в синем.

– В красном красивше…

Перед сном Матвей рассказал девочке сказку о Художнике и радуге. Выйдя на цыпочках из комнаты, застал Федору в кухне. Женщина смотрела в окно и, повернувшись к нему, предупредила:

– Мне необходимо уехать по делам на несколько дней. Можно?

– Конечно… В свой город?

– Нет. Позже скажу, – она как-то странно, виновато улыбнулась.

Матвей с горечью подумал, что Федора до сих пор не ощущает себя здесь своей, словно, выполнив возложенную на нее миссию, стала лишней и отдалилась в интересах племянницы на второй план, в пограничный фон. Видимо, Анюта это чувствовала.

Чудесным образом возникшие из ниоткуда отец и дед взяли ответственность за ребенка, которую Федора несла одна. Сделалось легче, но что-то изменилось в ней. В последнее время она, и без того неразговорчивая, большей частью отмалчивалась. Поддерживать равновесие в общении становилось все сложнее, и эмоциональная близость, завязавшаяся было от радости за Анюту, как будто погасла. Это подавленное настроение, это лицо с выражением обреченности, стремление спрятаться в тень, в потаенность молитв, – почему? Матвей не примечал зацепок, способных испортить расположение духа женщины, подозревая в тревожной смене ее обычно спокойного нрава загадочные «дела».

Беспрепятственность в поездке не означала попыток подобраться к разгадке Федориного молчания. Матвей не продвинулся ни на йоту и решил выяснить хотя бы то, что ему давно было интересно узнать.

– Федора, все хочу спросить: Марина говорила мне, что в детстве к ней приходил брат, который…

– Какой еще брат? – прервала Федора без тени улыбки.

– Фантомный, если я правильно понял. Он рассказывал Марине сказки и научил ее рисовать.

– Марина всегда была фантазеркой, – с непривычной резкостью сказала она.

35

Вернулась Федора утром третьего дня с каким-то странно просветленным лицом и положила на стол перед Матвеем лист с заявлением об отказе от опекунства в его пользу.

– Что это значит?

– Это значит, что сегодня вечером я вас покину. Я ухожу в монастырь, Матвей. С детства мечтала стать монахиней. Вы же отпустите меня?

– Как я могу вас держать? Просто все так… неожиданно… Я… – он глухо рассмеялся, – хотел сделать вам предложение. Попросить вашей руки…

– Знаю, – вздохнула Федора с беспомощной детской интонацией. – Но неужели вы не видели, что я не создана для замужества?

– Видел, – признался Матвей. – Простите меня.

– Вас не за что прощать. Передо мной вы ни в чем не виноваты. Вы не знали, что я… что меня всю жизнь мучило некое «Федорино горе», – она печально усмехнулась, – которое перестало мучить. Пока ехала, написала вам письмо, оно все объяснит. Мне было бы трудно сказать это вслух.

Как назло, выдался загруженный день, а читать письмо, довольно объемное, урывками не хотелось. Вещи валились из рук, работу пришлось симулировать, потом директору вздумалось провести собрание. Коллеги спорили об учебных часах, о неравномерном распределении нагрузок, а в глазах Матвея стояла Федора в белых одеждах. Золотые с серебром кольца волос падали с головы присягнувшей на верность Христу, и облачение менялось. Черная ряса закрывала женщину от мира.

Письмо он прочел, возвратившись с работы, на скамейке в черемуховой роще.

«…Помню детский праздник, мама с отцом веселые, на мне матросский костюмчик с широкими, как юбка, бриджами, я гуляю по широкому поребрику фонтана. Проходящая женщина сказала: «Какая красивая девочка!», и отец почему-то грубо выругался. Я всегда хотела быть девочкой, но люди считали меня мальчиком, будто в игре. Думая, что все зависит от выбора одежды, я попросила маму купить мне платье. Мама сказала: «Мальчики не носят платья» и заплакала.

Слово «мутант» отец в первый раз произнес после моего обследования в больнице. Родители что-то подозревали, и подозрение подтвердилось: их сын не был мальчиком, но и девочкой в физиологическом смысле, как им сказали, тоже не был. Отец переменился ко мне и с годами возненавидел, – по крайней мере, так казалось.

В школу я пошла в форме с белым фартуком. Вместо имени «Федор», стоявшего в моем свидетельстве о рождении, появилось новое, с добавленной в конце буквой. Отец сильно переживал перевоплощение сына в дочь, стал пить. Пьяный, обвинял маму в измене, не веря в собственное отцовство, кричал, что не желает видеть в будущем «циркового урода». Когда мама забеременела и настояла на рождении второго ребенка, отец ушел от нас. В выражениях он никогда не стеснялся и объяснил уход невыносимостью жить с женщиной, рожающей «двуполых тварей». Но родилась настоящая девочка, Марина. К тому времени отец успел завести другую семью.

Свое новое положение в школе я приняла с радостью и по виду действительно ничем не отличалась от девочек, а о секрете моего тела никто не знал. Опасаясь каким-нибудь несчастным образом обнаружить непохожесть на остальных, я избегала дружбы со сверстницами. «Замкнутый ребенок», – при мне говорили маме учителя.

К отрочеству у меня выросла грудь. Я уже хорошо понимала, что из себя представляю, и знала множество подобных примеров из медицинской литературы. В четырнадцать лет, в день рождения, мне приснился сон, будто я в белом балахоне стою на куче хвороста спиной к столбу, лицом к беснующейся толпе. Человек в красном колпаке с прорезями для глаз спросил, подойдя: «В последний раз спрашиваю вас, Федор Крайнов, мужчина вы или женщина?» Я сказала: «Женщина». Тогда он взялся за ворот моего балахона и одним движением разорвал его. Толпа ахнула, подалась вперед… Человек в колпаке привязал меня к столбу, я не сопротивлялась, и, когда загорелся хворост, крикнула: «Я – женщина!» Телу было страшно и больно, я чувствовала стыд из-за того, что меня выставили на посмешище, но душа моя торжествовала. Если раньше я сомневалась, правильно ли поступаю, стремясь убить в себе все мужское, то теперь успокоилась.

Дедушка (в его честь я получила свое имя) много беседовал со мной. Вместе мы ходили в церковь, вместе молились. Он говорил: «Не думай о себе как о промахе природы, этим ты обижаешь Бога. Нам невозможно постичь Его тайн, Он выше всего заложенного в нас. Только цельность души делает человеческое существо человеком, невзирая на его половую принадлежность. Любовь к Господу нашему, любовь к земле и людям – это и есть человечье, истинно Божье».

Я просила у Бога здоровья для дедушки, счастья для Марины. Спрашивала Его о себе… Не отвечал. Нужно было вызреть до постижения. И в один прекрасный день я уразумела, что молитвы мои – не молитвы, а вымогательство. Я тщилась привлечь Бога к своим проблемам, ничтожным в свете существующих на земле забот, в то время как Он радеет о всех. Пришло понимание, как же Ему тяжело, и не меньше нашего нужна ответная любовь для подтверждения, что свет, земля и мы созданы не напрасно. Вслед за тем снизошло ко мне время, когда радость от общения с Ним перекрыла мои мирские желания, и самоощущение изменилось. Я решила стать монахиней, но не знала, имею ли право проситься в монастырь с моим изъяном.

Будь я «в норме», дедушка, может, без возражений согласился бы с этой мечтой, а тут принялся отговаривать. Боялся, что откажут, и я сломаюсь. Позднее, видя мою крепость, сказал: «Ты моя умница, но прошу тебя, помоги Марине выучиться и встать на ноги, тогда и делай как знаешь». Дедушка любил нас очень, после смерти мамы только нами и жил. Дорогой мой человек, он лучше кого бы то ни было понимал меня и всецело поддерживал…

Теперь расскажу Вам, Матвей, о «фантомном» брате Марины.

Сестренка росла болезненной, иногда неделями не ходила в садик. Дедушка тоже недужил, часто лежал в больнице, а я работала – на его пенсию мы бы не выжили, и была вынуждена оставлять Марину дома одну. Она плакала, требовала отвести ее к «папе и брату»: на маминых похоронах отец сказал ей о Вадиме.

И я решилась: впервые в своей сознательной жизни переоделась в мужскую одежду. Немного грима, парик, усы – и девушка превратилась в юношу. Это было большим испытанием для меня. Мужской костюм, перешитый из старого дедушкиного, я держала на верхней полке в нашей баньке, куда Марина бы точно не добралась. Я прибегала в обед на полтора-два часа никем не видимым братом. Сестренка подружилась с ним и перестала вспоминать отца. Улучив момент ее сосредоточенности на рисовании, я исчезала. Рисуя, Марина забывала о детских страхах, забывала обо всем. Не знаю, догадывалась ли она, кем был ее «сказочный» брат. Больше всего меня занимало, как бы Марина не догадалась о моем физическом «alter ego». Лишь однажды, уже взрослая, сестра мельком заметила, что я говорю с интонациями друга ее «одинокого детства».

Наша следующая история Вам известна. Отец при новой встрече удивил меня, это был совсем не тот человек, которого я знала прежде. Перетряхнув свою жизнь, он понял свои ошибки и, если не смог полюбить меня, то начал относиться хорошо. А Марину он полюбил даже больше, чем сына Вадима. Отец просил прощения у нас за все, винился передо мной, что когда-то открыл мачехе мою тайну. Перед смертью он и ее умолял никому не говорить о половом отклонении дочери, но слова Зинаида не сдержала. Именно моим дефектом она и ее сыновья шантажировали меня, пытаясь добиться полного владения домом. Я прекрасно понимала: как только бумаги будут подписаны, нас вышвырнут на улицу. Когда усадьбу пожелал приобрести Поливанов, Зинаида не преминула оповестить его о том, что часть дома принадлежит «женщине наполовину». Этот человек приехал на рынок и пообещал отнять у меня Анюту, если я не подпишу проклятый документ. Вы, Матвей, можете не верить, но он вправду мог. Шумиха в газетах, обнародование, позор, суд ни за что, – я представляла, я знала ликующий крик толпы! Я стояла перед дилеммой – попробовать бороться или уйти с ребенком, куда глаза глядят.

И вдруг произошло чудо – приехали Вы.

Долгая работа на рынке научила меня разбираться в людях. Я видела, как Вы, несмотря на внезапно постигшую Вас беду, стараетесь нам помочь. Затем поняла, что Анюта считает Вас родным отцом. Наш разговор подтвердил мое мнение о Вас. Наблюдая за Вами, я прониклась Вашей искренностью, разгадала Вашу печаль по Марине и любовь к ее ребенку. Осмысление этого принесло мне огромную радость, я почувствовала, что могу со спокойным сердцем доверить Вам жизнь и воспитание моей девочки.

При всем том я была единственным препятствием к вашему общему счастью. Из-за меня Вы, с Вашим щепетильным ко мне отношением, не скоро предложили бы какой-нибудь милой женщине стать Вашей женой и – да будет так! – матерью Анюты.

Священник, которому я открылась на исповеди, подсказал адрес монастыря, находящегося далеко от крупных населенных пунктов, и благословил, все же предупредив, что могут и не принять. И вот я поехала. Выслушав мою историю, игуменья посоветовала смириться, отнестись к «недостатку» как к болезни или увечью и жить в молитвах, сохраняя внутренний Божий мир: «Монашество – доля избранных, удел подлинного призвания. Монастырь не приют для одиноких, к тому же я не ведаю благословия на вашу тему…»

«Значит, такой, как я, вход закрыт? – спросила я. – Но почему? Мое сердце не одиноко – в нем Господь. Я не ищу ни покоя, ни какого-то духовного освобождения, и нет здесь скрытого намерения сбежать от мирских проблем. Поверьте, мной руководит не страх перед людьми, и не из-за возможности спрятаться от них я пришла к монастырским стенам. Я пришла потому, что люблю Господа нашего, и не об одиночестве, а об иночестве мечтаю. Желание посвятить свою жизнь Христу, готовность к этому ума своего и сердца я ощущаю с детства и с детства соблюдаю посты, молитвенное правило, читаю священные книги. Я рассказала вам все о себе, душа моя спокойна за ребенка и сердце чисто».

Игуменья вздохнула: ей, не имеющей опыта в подобной «теме», конечно, было сложно принять решение. «Я исхожу из здравого смысла, – сказала она. – Бывали случаи, когда люди с вашими особенностями в любом возрасте внезапно примыкали к полу, который раньше считали не своим. Есть ли у вас уверенность, что этого не произойдет?»

О нет! Я постаралась убедить ее в несокрушимости моего выбора. Я всей душой жажду тяжелой и ответственной монашеской службы, с радостью готова служить, куда меня пошлют, и вера моя тверже кремня.

Игуменья попросила подождать час. Я ждала, молясь. Она вышла. «Нелегкую вы задали мне задачу. Каждая имеет право испытать себя, я никого не гоню. Если уходят, то сами, осознав свою непригодность к послушанию». Я спросила: «Можно ли понять ваши слова так, что я принята?»

«Вы приняты, – известила она. – Да поможет нам Господь».

…Вот и все, что я хотела рассказать, Матвей, с огромной благодарностью и уважением к Вам.

Папы с Анютой дома не было. Ушли покупать альбом для фотографий, сказала Федора, одетая в серый плащ. У двери на табурете стояла дорожная сумка.

– Вы не хотите попрощаться с девочкой?..

– Я попрощалась с ней и Михаилом Матвеевичем. Анюта все знает.

Матвей взялся за сумку, и Федора попросила:

– Не надо меня провожать, – перекинула лямку через плечо и кивнула: – спасибо вам.

Улыбнулась уже за порогом – светлый человек на площадке, залитой вечерним солнцем из верхних окон. За притворенной дверью зашелестели по лестнице подошвы легких туфель. Потом все стихло, и наступила такая глубокая тишина, будто весь дом опустел.

Матвей подошел к окну. Федора шла, нисколько не сгибаясь под тяжестью увесистой сумки, стройная, сильная, навстречу мечте. Он ждал – оглянется, даже руку поднял, чтобы помахать. Но она не оглянулась. Стебелек мальчишеской фигурки становился все тоньше, меньше, пока не скрылся за углом остановки, и почти сразу подошел автобус.

Спустя какое-то время Матвей нашел на книжной полке незнакомую общую тетрадь и узнал Федорин почерк. Это были сказки.

…Папа с Анютой увлеченно вкладывали снимки в кластеры нового альбома. Вложили Маринины, и ни одного снимка Федоры. Она не любила фотографироваться.

– Кто это? – спросила Анюта.

– Дядя Борис с тетей Светланой.

– У него нос смешной, а тетя Светлана немножко толстая…

– Зато очень хорошая. А это – тетя Нина.

– Тоже хорошая?

– Конечно. Разве у нас с тобой могут быть плохие родственники? Мы как-нибудь съездим к Нине.

– Когда?

– Ну… Думаю, когда на черемухе вырастут блестящие черные ягодки.

– Как мои глазки?

– Как твои и папины глазки.

– Дедушка, а к тете Доре мы поедем?

– Почему нет? Напишет письмо и, если будет можно, съездим.

– Я думаю о ней и хочу плакать, но не стану.

– Вот и молодец. У тети Доры все хорошо, у нас все хорошо, зачем плакать?

– Просто я скучаю. А мы пошлем ей письмо?

– Обязательно, сердце мое.

Вместо эпилога

Два года спустя

Дорогая сестра Феодосия!

Извините, не знаю точно, как к Вам обращаться, поэтому написал «сестра», или «матушка» будет правильнее? Поздравляю Вас с успешным прохождением испытаний и исполнением Вашей мечты. Не сомневаюсь, что Вы так же достойно покажете себя в монахинях, как показали в послушничестве, и придет время, когда сбудется Ваша основная мечта дать вечный обет.

Пишу Вам от своей племянницы Нины, решил навестить ее, пока наши все гостят в Тель-Авиве у Рабиных. Прихватили с собой Робика (Роберта Дюббена). Кажется, у него наконец-то налаживаются отношения с Элей. Недавно Робик купил квартиру просторнее и собирается перевезти Элю с сыном из Израиля. Думаю, это удастся, там у Эли почему-то не ладится с работой, да и Робика она любит (все знают). Гертруда рада.

Анюта растет, за год вытянулась на целых два с половиной сантиметра, по сравнению с прошлогодней меткой на двери просто прогресс. Готовимся к школе, уже купили синюю форму (в ближней к нам школе у девочек синяя форма) и портфель. Со своим сводным братом Анюта очень дружна, одно удовольствие наблюдать за их играми и слушать разговоры. Он мальчик умный, читает ей вслух. Впрочем, она и сама читает, правда, пока по складам.

Были в художественной школе, один педагог весьма хвалил Анютины рисунки и сказал, что после окончания первого класса ее зачислят туда без экзаменов. Девочка по-настоящему талантлива, я имел случай убедиться в этом, когда рассматривал детскую выставку.

Кстати, о выставке! Еще до Израиля Матюша съездил в Санкт-Петербург к сестре (по матери) Анастасии, она прекрасный человек со многими деловыми знакомствами, и Матюша с ней вместе организовал выставку Марины в какой-то серьезной галерее. Выставка называется «Апрель – месяц солнца». Наверное, потому что солнца в Марининых пейзажах много. Матюша звонил, передал, со слов Анастасии, что отзывы в Интернете и газетах отличные. Возвращаясь, наши путешественники снова заедут в Санкт-Петербург.

Вы спрашивали о моем здоровье. Сообщаю: все прекрасно. Доктора меня сильно не мучают, пару раз очищал организм по новомодной методе. Живу и каждому дню радуюсь за двоих. Радоваться есть чему. Похоже, от меня скрывают беременность Матюшиной жены, чтобы не умер от счастья, а мне Анюта сообщила. Сказала, что мама (недавно Анюта стала называть Матюшину жену мамой) спрашивала ее, хочет ли она еще братика или сестричку. Анюта девочка прозорливая, догадалась – не зря был задан вопрос. Дети и я ждем сестренку, а если повезет – сразу двух братишек. В нашей родне часто рождаются двойни.

Я по старым связям выбил неплохой участок за городом, будем строить дачу. А может, дом. Планируем к осени продать квартиру моего брата, так что деньги будут. Да, внизу под нами поселилась большая семья с пятью детьми. Киру Акимовну дочь увезла к себе.

Это, собственно, все наши новости. До свидания, всегда ждем Ваших писем.

С уважением, Михаил Матвеевич.

P.S. Дорогая сестра! Помолитесь, пожалуйста, за то, чтобы небесное наше ведомство простило Робику грех разбитых витрин в мебельном салоне одного знакомого нам человека под «кодовой» кличкой Серый. Полиция виновника не нашла, но мне и Матюше почему-то кажется, что это Робик (между прочим, главврач хирургической клиники в городе С.). Были кое-какие прецеденты…

P.P.S. На днях полиция взяла Серого за какие-то махинации. Прошу Вас, помолитесь, пожалуйста, и за него (настоящее имя – Вениамин), это его витрины разбил Робик (предположительно). Серый хоть и нехороший человек, но все-таки биологический отец нашего Димки.

Примечания

1

Перевод с татарского Юрия Кушака.

2

Гомер, «Одиссея», Песнь седьмая, перевод В. Вересаева.

3

«Секс снимает напряжение!» (англ.).

4

Фифи Абдо – исполнительница танца живота. Публичные выступления танцовщиц в Египте облагаются государственным налогом, по значимости этот источник бюджета стоит в списке на пятом месте после доходов от Суэцкого канала, туризма, экспорта нефти и хлопка.

5

История семьи Буэндиа описана в романе Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества».

6

Названия лекарств.

7

Если не очень дорого (нем.).

8

Извините, где находятся картины? (нем.).

9

Где девочка? (англ.).

10

Всего хорошего (нем.).

Content

Ариадна Борисова
Весь апрель никому не верь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Вместо эпилога

Примечания