Андрей Геласимов

Фокс Малдер похож на свинью

Она говорит мне: надо сходить к священнику. Если есть вопросы.

Я говорю себе: а если их нет?

К кому идти, если в голове одни ответы? На всех уровнях морфологии. Например, имя существительное – небо, трава, дети, вино, птицы, ветер. Хоть в единственном числе, хоть во множественном. И род какой хочешь: небо – оно мое, дети – они мои, трава – она тоже моя, и ветер мой тоже. Чего тут непонятного? Никаких вопросов. Все ясно.

Потом имя прилагательное – дети какие? Смешные. У них толстые щеки и круглые глаза.

Небо какое? Красивое.

Трава какая? Зеленая. Если разжевать, во рту остается запах.

Вино какое? Хорошее. Но надо уметь выбирать. На то, чтобы научиться, уходят годы.

Наконец – глагол. Чем занимаются на траве? Пусть каждый ответит для себя сам.

Что делать с детьми? Ничего. Они уже сами все знают.

Сколько можно выпить вина? Пусть сердце тебе подскажет.

Надо ли закрывать окно, когда дует ветер? Нет. И плевать, что ответ такой короткий.

Глаголы нужно подчеркивать двумя линиями. Но это уже синтаксис, а не морфология. В школе по этому поводу было много вопросов. Жалко, священника под боком не оказалось. А русичку звали Калерия Николаевна. Финское какое-то имя. Или угорское. Надо было ей финский язык тогда нам преподавать. Может, сейчас были бы хоть какие-нибудь вопросы. С финской грамматикой так легко бы не разобрались. А так больше вопросов нет. Остались одни ответы. На всех уровнях морфологии. См. выше, если охота узнать. Так что священник уже не нужен. Не для этого, во всяком случае.

С учителями вообще отдельная история. Почему попадаешь именно в эту школу?

А почему карта оказывается именно в этой колоде?

Потому что их напечатали вместе. Колода карт – а в ней одна какая-то карта. Так задумано. Кем? Это самая большая тайна.

Ты появляешься на свет, кричишь, писаешь под себя, а потом приходишь в школу к учителям, которые были для тебя предназначены. Кем? Я уже пытался ответить на этот вопрос. Если не веришь, см. выше.

Точно так же, как и ты был для них предназначен.

В этой шайке без тебя смысла не больше, чем в колоде карт без восьмерки пик. Или десятки бубен. Или без дамы крестей. Или без туза червей – выбирай любую, но помни, что другие смотрят и всегда готовы усмехнуться твоему тщеславию.

Особенно если у тебя есть на то основания.

Гордишься собой или нет, но ты приходишь к этим людям и только спустя много лет понимаешь, что, в общем-то, зря над ними смеялся. Что каждый человек в твоей жизни имеет значение. Что он мог появиться только в жизни определенных людей, определенного набора людей, одним из которых был ты. Единственный и неповторимый.

Как бы.

И тогда ты начинаешь думать: господи, чем я их всех заслужил?

Ты с ними в одном пасьянсе. Лежишь рубашкой вниз – хорошо еще, если красивая; бывают такие уродливые, хоть караул кричи, – лежишь и дополняешь собой узор. Ты явно нужен кому-то, чтобы пасьянс сошелся. Кому? Об этом нет смысла думать – важно, чтобы в итоге все это как-нибудь там сошлось. И если хватает времени, то начинаешь присматриваться к тем картам, которые были задуманы с тобой вместе как одна колода.

Что там произошло, после того как тебе исполнилось шесть с половиной? Тебе исполнилось шестнадцать, ты снова влюбился, попал в тридцать девятую школу – бок о бок речной порт, речное училище, дома речников, и отсюда все комплексы, не обязательно связанные с рекой, но все же определяющие социальный статус твоих одноклассников. Как, впрочем, и их культурный статус. И сексуальный. А также их чувство юмора. Поскольку в журчании воды, по сути, нет ничего смешного.

Смеялись совсем над другим. Синие панталоны Екатерины Михайловны. Длинные, практически до колен.

* * *

Женщины на определенной стадии начинают заботиться только о том, чтобы было тепло. Ставят на себе крест. Слишком ясно понимают, что чудес больше не будет.

У мужчин по-другому. Этим до конца что-нибудь мерещится. «Бес в ребро» и прочие невинные отговорки. Все время на что-то надеются. А кто виноват, что хочется жить?

Но у Екатерины Михайловны все было не так.

Ставила табурет у доски и забиралась на него в присутствии всего класса, чтобы достать спрятанную с вечера карту. Наступление советских войск на Северо-Западном фронте осенью – зимой 1944 г. Убрала туда специально, чтобы Лидия Тимофеевна не нашла. Молодая еще. Год как из института, но уже слишком много о себе понимает. Пусть сначала попробует, как Екатерина Михайловна. 28 лет стажа и фотография на обложке журнала «Коммунист». Вернее, не совсем на обложке, но сразу же, как откроешь. А то даже здороваться нормально не научилась. Пусть сама себе материал готовит. А мы посмотрим. Или на пальцах им все рассказывает. Ржут без конца, идиоты несчастные.

Екатерина Михайловна не любила Лидию Тимофеевну. Это происходило, скорее всего, оттого, что Лидия Тимофеевна не носила пока синих панталон. Как, впрочем, и любого другого цвета. Было бы слишком заметно. Ей нравились узкие вещи. А то, что она там под ними носила, нам увидеть не довелось. Большинству из нас, по крайней мере. Просто не было случая.

Екатерина Михайловна стояла на табурете и помахивала в воздухе свернутой картой советского наступления, чтобы стряхнуть с нее пыль. Это было глупо. Она спрятала карту от Лидии Тимофеевны только вчера вечером. Суток еще не прошло. Какая тут пыль? Но карту можно было смело вынимать. Лидия Тимофеевна эту тему уже прошла. Только что кончился урок истории в параллельном. Завидовали мы им или нет?

Зато у нас было смешно.

Екатерина Михайловна нагибается вперед и открывает доску, как открывают купейную дверь в поезде. Очень удобное изобретение. Подходишь, тянешь за ручку вбок – и перед тобой все Екатеринины сокровища. Но карты с наступлением там нет. Так что зря Лидия Тимофеевна внутри все перерыла. Десять минут, как минимум, потеряла от урока.

Лицо от напряжения раскраснелось. Глаза растерянные.

А карта теперь в руке у Екатерины Михайловны, и та, согнувшись на табурете, стоит спиной к нам и нагибается все ниже. Ей надо достать указку, но она хочет сделать все за один раз, не опускаясь с табурета на пол. Экономия сил. Какой смысл суетиться, если ты у себя дома? Поработаешь в одном месте 28 лет и тоже перестанешь различать, где работа – где дом. Указку она от Лидии Тимофеевны не прячет. У той есть своя. Она нагибается все ниже, а нам становится видно все больше.

Так туча, закрывавшая небо целый день, внезапно уходит и обнажает огромный кусок пронзительной синевы.

Ну и что с того, что параллельному классу досталась Лидия Тимофеевна?

* * *

Насчет юмора еще была директриса. Тоже ценный кадр. Насчет юмора.

Старой закалки.

Одно время преподавала литературу. Печорин, Онегин, лишние люди. Сонечка Мармеладова как морально неустойчивый элемент. Боялась произносить слово «проституция». Не одобряла. Или беспокоилась за наших девчонок? Говорила: «Пошла на панель».

Любовь к эвфемизмам.

«Называть лопату лопатой». Так говорил Заратустра. Или Джонатан Свифт? Который умер от горя и всеобщего непонимания. Видимо, погорячился насчет простоты.

А дурака – дураком?

Снимала под столом туфли. Шевелила пухлыми пальцами. Когда говорила, делала ручкой. Маленький толстый человек, который учил нас литературе. Однажды завела меня с другом к себе в кабинет и сказала: «Ваш доклад победил на городском конкурсе. Кто-то из вас должен поехать в Москву. Решайте сейчас».

Добрая тетя.

Наверное, мы обрадовались. Особенно я. Потому что неприятно было стоять там в такой тишине. Как будто языки проглотили.

Я сказал: «Пусть едет он».

Не знаю, почему так сказал.

Она говорит: «Вот и ладно».

Перед выпускным вышла на крыльцо. Решила обратиться к народу. В то время любили говорить с высоких трибун. Пока все не умерли. И пока их не отнесли в мавзолей. Вернее, закопали поблизости. Когда хоронили первого, гроб чуть не уронили. Потому что был толстый. По телевизору все показали. А кто остановит прямую трансляцию? Тем более быстро все произошло. Стукнули об землю, а потом подняли.

В тот год и был выпускной.

Она выходит на крыльцо, окидывает всех глазами и делает ручкой: «Ну что, дорогие родители, пришли проводить своих детей в последний путь?»

А у девчонок такие банты огромные, фартуки белые. Цветы у всех. Мальчишки водки давно накупили. Родители нарядные стоят. Из окна слышно, как в столовой повара смеются.

И замолчала.

Так долгожданное солнце в ненастный день на мгновение выглядывает из туч, но тут же скрывается, вновь окутанное серой дымкой.

В общем, отметили выпускной.

Но самым главным ее приколом был, конечно, Эдуард Андреевич. Тоже насчет юмора. Капитан в отставке. До капитана только дорос. Дольше уже не вытерпели. Хотя в армии привыкли ко многому.

Вот и пошел в школу военруком. Разумеется, в нашу школу. Потому что директриса была его родственница. Куда ему было еще пойти? Особенно насчет юмора.

Выводил нас из класса. Строил всех в коридоре. Останавливался напротив рыжего Горбунова и шипел: «Ну что, Горбунов? Шатен неудачной масти!» Потом отпускал девчонок и долго смотрел им вслед. Пока сумки заберут с подоконников, пока шепчутся. Когда последняя исчезала в конце коридора, поворачивался к нам и подмигивал: «Убежали, двустволки».

Быстро нашел единомышленников. Физрук Гена бросал нам из своей каморки баскетбольный мяч, а сам запирался внутри на весь урок с Эдуардом Андреевичем. Футбольных мячей у него не было, поэтому мы пинали огромное кожаное яйцо. Если в кого-нибудь попасть изо всех сил, то будет очень больно. Отскакивает с резиновым звуком. Говорили, что так мяч можно испортить, но нам было все равно. Когда после физры по расписанию шло НВП, Эдуард Андреевич прикрывал рот платочком. Видимо, в армии научился. Воспитанного человека не каждый день встретишь. Хорошие манеры, все такое.

Очень любил показывать. Собирал автомат, наряжался в резиновый костюм против химической атаки. Непонятно, где он его достал, потому что в школе у нас таких до него не было. Очевидно, забрал из армии. Одевшись, стоял перед всем классом и смотрел на нас через маленькие круглые отверстия. Иногда издавал звуки, но сквозь резину его было не разобрать. Об этом он не догадывался, поэтому продолжал там внутри разговаривать. Когда снимал верхнюю часть – лицо счастливое, красное, – кто-нибудь обязательно просил его показать еще раз. Он никогда не отказывал. Ему это нравилось. Нравилось, что все смеются. Особенно девчонки. Видимо, в армии с этим проблемы. Тоска по женскому смеху. Особые интонации немужских голосов. Намного выше и отчетливей. Никакого гудения, никакой хрипоты. Ну, и волнует по-другому, конечно же.

Снова надевал огромный резиновый колпак и начинал отдавать самому себе команды. Шумел внутри костюма. Резко поворачивался направо и налево, маршировал по классу между рядов. Отдавал честь. Маленький нелепый космонавт.

Невысокий рост: у них с директрисой это было семейное.

* * *

Почему капитан появился в моей жизни?

Главное – не думать о таких вещах перед сном. Ворочаться с боку на бок и ждать, когда сможешь уснуть. Никогда.

Видимо, что-то было в твоей природе. Позволило ему появиться. Предполагало его соотнесенность с тобой. Вот и думай – чем ты заслужил это счастье?

Интерес к женщинам.

Когда девчонки исчезали в конце коридора, Эдуард Андреевич говорил, что блондинки все равно лучше брюнеток. Лидия Тимофеевна, разумеется, хороша: талия, фигура – все у нее на месте, но Елена Николаевна все-таки на порядок выше. Учитывая, что обе только что закончили институт, последняя выглядит гораздо моложе. То же самое и насчет форм. Блондинки значительно живописнее.

«Горбунов! – говорил он, подходя к нам и раскачиваясь на носочках. – А почему у курицы сисек нет?»

«Не знаю, товарищ капитан», – отвечал Горбунов, которому каждый урок приходилось отдуваться.

«Потому что у петуха нету рук».

Здесь неизбежно наш одобрительный смех. Мой в том числе. Горбунов широко улыбается.

Было ясно, что Елена Николаевна нравилась капитану больше, чем Лидия Тимофеевна.

«Ну что с этой Лидии взять? Черная, худая, мечется по всей школе, как будто у нее шило в заднице».

Опять смех. В шестнадцать лет многое кажется смешным. Шило в учительской заднице не исключение.

Вообще-то они были подруги. В смысле – Елена Николаевна и Лидия Тимофеевна. На переменах сидели в столовой за одним столом, шушукались после обеда в учительской. Инстинкт самосохранения. Естественное поведение во враждебной среде. Поодиночке их переловили бы за полгода. Екатерина Михайловна была далеко не единственной, кто на них точил зубы. Желающих попить крови было достаточно. Хотя Брэма Стокера никто особенно не читал. Непрогрессивный писатель.

Елена Николаевна преподавала математику, и капитан Эдуард Андреевич обычно напирал именно на этот факт: «Алгебра – это сила. Ты посмотри, какой у нее тангенс! Такого тангенса днем с огнем не найдешь».

Имел он в виду математику или саму Елену Николаевну – нам не всегда было понятно, однако чувствовалось, что слово «тангенс» капитана волнует.

На картошке он норовил оказаться в том же автобусе, где был ее класс. Подсаживался к ней поближе и начинал шутить.

Армейские балагуры.

Призрак Василия Теркина, одержимого страстью к молоденьким учительницам математики. Бедный Твардовский.

«Что-то где-то на привале все заслушались бойца».

Капитан любил рассказывать о своей собаке.

Пункт номер два.

Хотя женщин он, конечно, любил больше.

Собаку он тоже привез из армии, как и резиновый костюм против химической войны. Она охраняла зэков где-то на северной зоне и славилась тем, что могла загрызть человека. Особенно когда тот бежит. Однажды ошиблась и побежала за замполитом всей зоны. Замполита зашили, а собаку хотели расстрелять. И тут капитан предложил свои услуги. Не в смысле палача, а в смысле усыновления. Видимо, в детстве любил читать Джека Лондона. Благородный, мужественный и немногословный герой спасает обреченного пса.

«Вот и встретились два одиночества».

Кикабидзе такое даже не снилось. Капитан Эдуард Андреевич и спасенный им пес. И дома под кроватью резиновый костюм. А в автобусе, полном десятиклассников, на соседнем сиденье – Елена Николаевна с мощным тангенсом. От такой картины у кого хочешь голова закружится – не только у капитана внутренних войск в отставке.

Пса звали Черный. Странное имя, но звучное. Тем более что собака действительно вся была черная. Абсолютно как ночь. Ни одного пятнышка.

* * *

Короче, мне исполнилось шестнадцать лет, и родители перевели меня в эту школу.

Кунсткамера Петра Первого.

Очевидно, это было связано с переездом. Теперь уже точно не вспомнить. Это была пятая или шестая школа.

Родителей за такие вещи надо сажать в тюрьму. Меньше будут метаться с места на место и купят наконец этот несчастный велосипед.

«Ну, ты ведь уже большой. Ты понимаешь, что велосипед слишком громоздкий. Он не войдет в наш контейнер. И потом, нам нужны деньги на поездку в Сочи…»

Нам – это папе, маме и твоей сестре. В шестнадцать лет тебе уже известно, что местоимение «мы» рассчитано на троих. Ограниченная вместимость. Как мотоцикл «Ява» с коляской. Четвертый останется торчать в летнем спортивном лагере.

«Тебе необходимо окрепнуть. Постоянные тренировки сделают из тебя мужчину».

Без велосипеда. С общей тетрадью в коричневом переплете. Первые десять страниц занимает начало романа о Кортесе. Эротические сцены зачеркнуты, потом переписаны заново, потом снова зачеркнуты. Небольшая таблица в конце тетради. Крестиками отмечено, сколько дней остается до их возвращения из Сочи.

Самое противное – это уменьшительный суффикс в определении «новенький».

«Еньк» – звучит просто похабно. Попробуй повторить его раза три. Что получилось?

Применительно к вещам он ведет себя довольно прилично – чувствуется гордость владельца. Некоторый шик с элементами понятной радости.

Новенький видеомагнитофон. Новенький автомобиль. Новенький сотовый телефон.

Слышно, как суффикс честно выполняет свою работу.

Но ему для этого требуется существительное. Собственно, сам предмет. Тогда его еще можно вынести.

В школе совсем другая история. Слово «новенький» идет само по себе. Без существительного. Ежу понятно, что тут имеется в виду.

Никому не нужный человек, который не знает, как себя вести, с кем разговаривать, куда садиться, который самому себе противен. Спасибо, дорогие родители.

Да еще и новая школа одна чего стоит.

* * *

Друзей в такой ситуации не выбирают. Кто пришел тебе первым на помощь, тот и друг. Автоматически. Тот, в ком оказалось достаточно сострадания.

– Давай садись вот сюда. Рядом со мной свободно.

Ростом выше меня. Высокий открытый лоб. Волосы чуть вьются.

– Меня Антоном зовут. А ты кто?

– Я Саня.

– Давай, Саня, садись. Чего ты встал-то как пень?

– Я сажусь. Просто пиджаком тут за гвоздь зацепился.

Резкое движение, и ткань издает отвратительный треск.

– Это я его туда забил. Еще во втором классе.

Во втором классе. Если бы я стал искать гвозди, забитые мною в школьные парты во втором классе, родителям пришлось бы совершить еще как минимум три переезда.

– У тебя велик есть?

Друзья в шестнадцать лет заводятся уже не так просто. В два раза проще, конечно, чем в тридцать два, но в восемь раз труднее, чем в два года. Таблица умножения. Элементарно.

Общие интересы. С этим всегда большие проблемы. Никого не волнует, от чего у тебя перехватывает дыхание. У всех по-разному.

* * *

Оказавшись в новой школе, рано или поздно влюбляешься. Не в школу, конечно, а просто в девочку. Через двадцать лет случайно находишь в старых бумагах ее фотографию и долго удивляешься самому себе. Неужели за двадцать лет можно так измениться? Хотя, с другой стороны, красные леденцы в форме петушков тоже не так заводят, как раньше. Поди разберись в этих метаморфозах.

Но фотографию почему-то не выбрасываешь.

В один прекрасный день это все равно случается. Новая школа или не новая. Важно, что тебе шестнадцать лет. Приходишь утром без сменной обуви, и тебя не пускает в гардероб девочка с красной повязкой на рукаве. Постепенно начинаешь симпатизировать всему классу, в котором она учится. Положительная реакция на все красные повязки вообще. Дежурство у них длится целую вечность. С понедельника по субботу. К четвергу ты знаешь, что жизнь твоя решена.

Насчет относительности времени Эйнштейн оказался прав. Об этом надо спросить не физиков, а мальчиков, которые влюбились во вторник. Хватит ли им всей жизни дотянуть до субботы – вот вопрос. Релятивисты молчат в тряпочку.

На помощь снова приходит Антон:

– Хочешь, я с ней поговорю?

И после четвертого урока:

– Все нормально. Завтра на дискотеке можешь к ней подойти.

Завтра – это через сколько столетий?

* * *

Линейность времени компенсируется нелинейностью пространства. Это позволяет вытерпеть жизнь. По крайней мере можно болтаться туда-сюда, пока минуты идут одна за другой. В строгом порядке. Ни одна не забегает вперед. Сначала первая, потом вторая. Никакого хаоса. Просто ждешь.

«Где ты шляешься? Почему не пришел на ужин? Папа хочет поговорить с тобой».

Жизнь сочится в узкую щелку.

Завтра наступает лишь после того, как исчерпаны все минуты сегодня. Все до одной.

Как ее звали, эту девочку? Марина?

– Мне сказали – ты хотел поговорить со мной.

Музыка гремит слишком громко. Ей приходится кричать. Левой рукой она прикрывает ухо.

Я поворачиваюсь направо и смотрю на большие колонки рядом с входом в спортзал.

Нас толкают со всех сторон.

– Знаешь кладовку рядом с мужской раздевалкой?

Я киваю головой.

– Жди меня там через десять минут.

– Ты придешь?

– Я же сказала – через десять минут.

* * *

В кладовке хранились всякие спортивные вещи. За два дня до этого физрук Гена с Эдуардом Андреевичем заставили нас целый урок таскать туда старые маты. Мы сваливали их в кучу рядом с ненужной мебелью из кабинета директора, так чтобы получилась большая нора. Куда можно спрятаться, если что.

Я забрался поглубже и достал сигарету. Курить не хотелось, но я все равно ее достал. Нервничал просто немного, поэтому закурил.

До фильтра оставалось еще два сантиметра, когда я услышал, как открылась дверь. Десять минут никак не прошло. От силы – три с половиной.

– Иди сюда, – прошептал кто-то. – Здесь никого нет.

У входа послышалась какая-то возня, и через секунду они забрались на маты.

– Здесь кто-то курил, – прошептал другой голос. Женский.

– Мы всегда курим здесь.

Я бесшумно сплюнул на пол и затушил сигарету. Окурок зашипел, но они не услышали.

– Все мальчишки курят?

– Не все, но почти все.

– Вам еще рано.

– Перестань, – он тихо засмеялся. – Директрисе скажешь про нас?

– А у тебя сигареты есть?

– Не с собой. Оставил в пальто. А чего мы шепчемся? Там в зале такой рев.

В этот момент я узнал его голос. Это был Антон. Я вообще легко узнаю голоса. Даже по телефону или по радио. Если они не шепчут, конечно, а говорят. Это был точно Антон. Никаких сомнений.

– Ты уверен, что сюда никто не войдет?

Этот голос тоже показался знакомым.

– Сюда ходят во время занятий. Когда из класса выгоняют или на урок опоздал.

– Ты часто здесь сидишь?

Несомненно, знакомый голос. Такое чувство, как будто слышал его только что. Буквально минуту назад.

– Бывает, что часто. Зависит от учителей.

– Горбунов, значит, позавчера тоже сюда пошел?

Я изо всех сил вслушивался в ее голос и все никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.

– Наверное. Я же говорю, мы все сюда ходим.

– А девочки?

– Какие девочки?

– Девочки из вашего класса?

В этот момент мне показалось, что я узнал ее голос. Но такого просто не могло быть. Не должно было быть, это уж точно.

– Девочки тоже иногда приходят.

– И что они делают?

Это был ее голос. Голос Лидии Тимофеевны. Учительницы истории из параллельного класса. Я даже перестал дышать от удивления.

– Разные вещи. Курят иногда вместе с нами.

– А еще что?

Он на секунду замолчал.

– По-разному бывает.

Голос у него изменился.

– А вот так они умеют?

Целую минуту надо мной стояла полная тишина. Как будто они исчезли. Испарились. Растаяли в воздухе.

– Умеют? – наконец сказала она.

Голос дрожит, как будто задыхается.

– Нет, так не умеют.

– А вот так?

Я жду еще несколько секунд, и вдруг с диким грохотом открывается дверь.

– Кто здесь опять курит?

Это была Екатерина Михайловна. Голос ее оборвался, и тут же в кладовке загорелся свет.

Минуту они молчали, как на похоронах.

Екатерина заговорила первая:

– Выйди вон.

Я услышал, как надо мной зашевелились, но потом все стихло.

– Выйди вон!

Теперь она заорала как бешеная:

– Пошел вон, я сказала!

Антон спрыгнул с матов, и дверь за ним закрылась.

Они молчали еще, может быть, минут пять. На этот раз первой отважилась заговорить Лидия:

– Екатерина Михайловна…

– Я тебе не позволю устроить в школе публичный дом!

– Екатерина Михайловна…

– Я тебе не позволю!

– Я вам все объясню…

– У себя в институте можешь заниматься проституцией!

– Екатерина Михайловна…

– Шлюха!

Я услышал, как Лидия спустилась на пол, и тут же раздался резкий звук пощечины.

Как будто убили комара. Только гораздо звонче. Очень большого комара.

– Пошла вон отсюда!

Дверь за Лидией закрылась, и мы с Екатериной остались в кладовке одни. Она возле шкафа, а я – под матами. У меня влажный окурок в руке.

– Шлюха, – повторила она, но уже намного спокойнее. – Настоящая шлюха.

Через мгновение свет погас, и я услышал, как Екатерина хлопнула дверью.

Надо было скорей выбираться из моей норы. Марина могла войти в любую минуту.

Я осторожно высунул голову из-под матов, чтобы убедиться, что в кладовке действительно пусто. Помимо дыма от моей сигареты в воздухе отчетливо слышался запах духов.

Я на цыпочках приблизился к двери и тихонько потянул за ручку. Дверь не поддалась. Я дернул сильнее – все равно бесполезно. Я потряс ее изо всех сил и в отчаянии опустился на пол. Екатерина закрыла дверь на ключ. Старая идиотка.

* * *

Окурок высох минут через двадцать. Пришлось засунуть его в нагрудный карман. Иначе вообще не дождался бы никогда.

Советские сигареты постоянно приходилось сушить либо на батарее, либо в кармане рубахи. Тогда они начинали шуршать при раскатывании между пальцами, и «бревна» можно было выуживать с меньшим трудом. Без этой предварительной процедуры сигареты в руках мялись, как пластилин, и время от времени гасли, с какой бы силой ты их ни раскуривал.

«Давай, давай, – смеялись пацаны в мужском туалете. – Губы толстые, сейчас раскуришь».

Когда огонь доходил до «бревна», оно выворачивалось наружу и торчало под самым немыслимым углом, потрескивая и воняя, пока наконец не сгорало или пока ты не выбрасывал полупогасшую сигарету.

Самым забойным брендом была «Ява». За ней все гонялись и хвастались, что смогли достать блок или два. Сигареты вообще покупались всегда блоком. Иначе в следующий раз ты мог их просто-напросто не найти. Мне лично «Ява» нравилась за то, что она была короче и толще других. Это внушало доверие.

Некоторые сушили за ухом, но меня отпугивал деревенский вид. Простоватость концепции. Точнее, концепция простоватости. Без конца думаешь о себе невесть что. Сигарета за ухом, во всяком случае, это из другой оперы. Уясняешь такие вещи довольно рано. Точно так же, как не называешь себя Санёк, когда знакомишься с девушкой. Или Шурик.

Но окурки на груди я до этого никогда не сушил. Рубашка должна была провонять хуже помойной ямы. Мама вряд ли бы отнеслась к этому с пониманием. Хотя, наверное, догадывалась. Просто делала вид.

За ухом было бы еще хуже. Вонь при каждом повороте головы.

Но сигарет с собой больше не было.

* * *

Часа через два в школе все стихло. Я сначала боялся включать свет, но потом сидеть в темноте надоело. Дети подземелья. В первом классе, когда читал, плакал. Теперь уже не помню, про что, но, кажется, кто-то умирал от туберкулеза. Еще граф Монте-Кристо. Царапался у себя под землей чайной ложечкой двадцать лет, чтобы выбраться на поверхность. Тоже идея фикс. Отомстить кому-то хотел. Сами бы так и так без него загнулись. Мог подождать еще двадцать лет, раз такой терпеливый.

Вскормленный в неволе орел молодой.

Несколько раз кто-то дергал дверную ручку. Я смотрел на нее и молчал. А что еще оставалось?

«Это Марина, да? Марина, ты знаешь, меня здесь Екатерина Михайловна закрыла. Я сижу тут один, и мне очень страшно. Не могла бы ты позвать кого-нибудь на помощь?»

Таким дурацким голосом. Из-за двери. Можно еще в дырочку палец просунуть.

«Позови, пожалуйста, кого-нибудь! Это я – Саша».

То есть:

«Это я – Александр. Помнишь, ты мне сказала, чтобы я тебя здесь подождал?»

Нормальное знакомство.

Последними ушли пацаны, которые вели дискотеку. Я слышал, как они протащили колонки и потом вернулись, чтобы убрать столы. Минут пять громыхали ими по коридору. Смеялись над какой-то Оксаной. Я вслушивался в их голоса, но ни одного знакомого не услышал. Тяжела жизнь подростка в советской стране.

Потом вообще все затихло. Только у входа в спортзал гудела неисправная лампа. Дежурное освещение.

Наступила полная тишина.

Минут пять я стоял у двери, прислушиваясь к звукам снаружи, потом залез на маты и лег лицом вниз. Воняла рубашка или не воняла – теперь мне уже было все равно.

В этот момент в коридоре послышались чьи-то шаги. Кто-то вернулся в спортзал. Я понял, что до самого утра больше никого не будет. Последний шанс. Страх выглядеть глупо уже прошел. Оставался просто страх. В первоначальном смысле.

– Кто там? – раздался через минуту испуганный голос.

– Откройте, пожалуйста, откройте! Мне надо домой!

– Кто это? Перестань колотить. Я не могу попасть в замочную скважину.

Я сделал шаг назад, и дверь распахнулась. Пещера Али Бабы. Но никаких сокровищ. Просто я. Несчастный, лохматый и перепачканный.

– Ты кто?

Я поднимаю глаза и вижу перед собой Екатерину Михайловну. Расстегнутое пальто, в руках шапка. Лицо абсолютно растерянное.

– Я новенький из 10 «а». На прошлой неделе к вам перешел.

Она молча смотрит на меня и на глазах бледнеет. Белое безмолвие. Правда, у Джека Лондона было что-то про снег.

– Ты давно тут сидишь?

– Не знаю. У меня нет часов.

Не скажешь ведь ей, что время определяется количеством сигарет. Был-то всего один окурок.

Она смотрит на ключ, который держит в правой руке, и я буквально вижу, как мысли у нее в голове постепенно приходят в движение. Начинают перекатываться с места на место. Как валуны в горной реке. Сильное течение срывает их с места и тащит, оставляя глубокие борозды, вспенивая воду вокруг них.

«Давай, тетка, думай, давай».

Она пытается вспомнить, есть ли у кого-нибудь второй ключ. У кого-нибудь, кто мог закрыть меня здесь. Может быть, по ошибке, а может, спецом. Так бывает. Важно, чтобы этот кто-нибудь была не она сама. Вот что для нее сейчас важно. Не она – Екатерина Михайловна. Которая ударила Лидию Тимофеевну по лицу. Свою молодую коллегу. По нежному молодому лицу. Кожа гладкая, как поверхность воды в лесном озере. И прохладная. Лет пятнадцать еще до первых морщин.

За то, что она забралась в кладовку с одним из ее учеников.

Пока я прятался где-то внутри. И видимо, все слышал. Такая проблема.

Но бесполезно. Она не может вспомнить про второй ключ.

– Как, ты говоришь, твоя фамилия?

Я называю, и она молча кивает мне головой.

– Можно идти?

Она снова кивает.

– Или постой!

А я уже почти дошел до выхода из коридора.

– Вернись на минуту.

Я делаю шаг назад.

– Хотя ладно, можешь идти.

Я выхожу на крыльцо школы. На улице темно. Снега еще нет, но запах в воздухе уже витает. Скоро зима. В карманах ни одной сигареты.

Дверь позади меня с шумом распахивается.

– Поднимись на десять минут в учительскую. Мне надо с тобой поговорить.

На ней уже нет пальто. Голос намного решительней.

«Надо было бежать», – думаю я и, сгорбившись, иду следом за нею.

* * *

Темные коридоры. Никак не могу запомнить все повороты. В новой школе всегда так. Обычно уходит недели две. Смотрю ей в спину и думаю о том, как найду дорогу обратно. Дедал в своем Лабиринте подыхает от зависти. Могли бы хоть свет включить. А в роли Минотавра – Эдуард Андреевич. Капитанобык. Носится с ревом туда-сюда. Или его пес. Интересно, кто проектирует эти школы?

Иван Сусанин, наверное.

В учительской за самым дальним столом сидит Елена Николаевна. Перед ней стопка тетрадей. Для Екатерины – это тоже сюрприз.

– А вы… Разве вам не надо домой?

Елена поднимает голову от тетрадей.

– Да я вот решила проверить контрольную. Дома много других хлопот.

Пресс-конференция отменяется.

– Ну, ничего, – говорит Екатерина. – Можешь положить свою куртку.

Она показывает мне на диван.

– Ты чай с сахаром пьешь или без?

Елена смотрит на нас обоих. Судя по тому, как она смотрит, ей здесь чаю не предлагают.

– С сахаром… Только мне домой пора.

– Сейчас пойдешь. Сядь пока вот сюда.

Елена все еще смотрит.

– Ты к нам из какой школы перешел?

– Я из другого города.

– Понятно… И как у тебя успехи?

Она протягивает мне стакан с чаем. Елена быстро отводит глаза.

– Нормально. В среднем четверка вроде бы получается.

– А по истории?

– Тройка была. С плюсом. Я съезды плохо запоминаю. Путаю, какой семнадцатый, какой восемнадцатый.

– Надо разобраться. У тебя ведь выпускной в этом году. Ты в каком у нас классе?

– В 10 «а».

– Ну, вот видишь. Собираешься поступать?

– Наверное.

– Значит, аттестат тебе нужен хороший.

Ее голос меняется. Я поднимаю взгляд от своего стакана. Она смотрит на меня с каким-то странным выражением на лице.

– Хороший, ты понимаешь? Иначе тебе не поступить. С плохим аттестатом ты никуда не поступишь.

Смотрит на меня, как Горгона Медуза. Ждет, когда я превращусь в камень.

– Ты понимаешь меня?

Я медленно киваю головой. Мне кажется, я ее понимаю. Когда на тебя так смотрят, трудно уже не понять. Не дурнее же паровоза.

– Вот и хорошо. Но тебе надо постараться, чтобы получить хороший аттестат. Это не так легко. Можешь мне поверить.

Она все еще смотрит на меня, как на гнома.

– Я понимаю.

– Молодец. Я вижу, мы поняли друг друга.

Она вздыхает и наконец отводит от меня взгляд. Елена делает вид, что вся поглощена работой.

– А чем это от тебя пахнет? Ты что, курил?

– Нет, просто в кладовке… Там было…

Дверь в учительскую открывается, и на пороге возникает Эдуард Андреевич. Капитанобык. Местная достопримечательность.

– А я думал – все уже ушли.

Он видит Елену Николаевну, и голос у него становится тонким, как у оперного певца на сцене.

– Елена Николаевна, как насчет проводить?

– Я пока не иду домой, Эдуард Андреевич. У меня еще есть работа.

– А я подожду.

– Не стоит меня ждать. За мной все равно приедут.

В ее голосе звучит раздражение.

– А кто, если не секрет?

– Можно мне идти? – спрашиваю я у Екатерины Михайловны.

– Конечно. Если ты все понял.

– Я понял.

– Ну, тогда иди.

Я натягиваю куртку и топчусь на одном месте. Легкоатлет в секторе для прыжков в длину.

– Чего ты ждешь? Я же сказала – можешь идти.

– Там темно. Я еще плохо ориентируюсь в этой школе. Выхода не найду.

– Ну вот, Эдуард Андреевич, – Екатерина смотрит на капитана. – Теперь вам есть кого провожать. Покажите молодому человеку, где выход. Вы же хотели сделать доброе дело?

Капитан переводит взгляд на меня, и выражение на его лице меняется.

Я вообще-то рассчитывал, что меня проводит Елена.

* * *

На следующий день в параллельном не было урока истории.

– Везет придуркам, – сказала Дина Макарова.

Она была очень прямолинейная девочка, поэтому ее выбрали в комсорги. Прямолинейная и толстая.

– Нам так не везет. Екатерина вообще никогда не болеет, корова железная.

Очень образное мышление. Но толстая. От этого все проблемы.

Впрочем, параллельному повезло лишь наполовину. Никто домой их не отпустил. После истории у них была еще химия. Высокая надменная Антонина Михайловна. Ногти, как клыки у вампира. Сантиметров по пять. Наша теплая кровь стекала по ним в журнал, не успевая свернуться. Любимая фраза: «Пять вопросов – пять двоек». Она всегда знала, что будут двойки. Стоило только слово шепнуть. Поднимала с места и вбивала эти вопросы, как пули в лоб. Полминуты жалкого бормотания – и оценка за четверть у тебя уже есть. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Шаг влево, шаг вправо – считается побег.

Люблю решительных женщин.

Говорили, что стиркой дома занимается муж. И кухней. А куда с такими ногтями?

– Везет придуркам, – повторила Дина со вздохом. – Целый урок будут балду пинать.

Через десять минут они собрались под нашими окнами. Корчили рожи, показывали языки. Когда учишься в выпускном классе, кажется, что счастье будет длиться целую вечность.

В понедельник нас с ними объединили. Они пытались тихо исчезнуть, но Екатерина прокричала на весь коридор, что лично разберется с теми, кто хочет удрать. Громким голосом. Первоклассник, стоявший рядом с ее кабинетом, вздрогнул и уронил на пол деревянный пенал. Дина Макарова показала всем большой палец.

После истории у нас ничего больше не было, и мы пошли на улицу, за гаражи. Дома курить удавалось не всем. У некоторых родители работали в смену.

На крыльце стояла Елена Николаевна. Она внимательно всматривалась во всех, кто выходил из школы. Увидев меня, она сделала шаг в нашу сторону, и пацаны быстро спрятали сигареты.

– Можно с тобой поговорить? – сказала она, обращаясь ко мне. – Ты ведь новенький из 10 «а»?

Я с тоской посмотрел в спину удаляющимся одноклассникам. Ждать меня они, разумеется, не стали.

– А что я такого сделал?

– Мне просто надо поговорить с тобой. Пойдем вон туда, к футбольным воротам.

– Надолго?

– Нет, минут на пять.

Я сунул руки в карманы и, сгорбившись, пошел за ней.

– Три дня назад это ведь тебя Екатерина Михайловна приводила вечером в учительскую?

– Ну.

– А зачем она тебя приводила?

– Я-то откуда знаю? Приводила и приводила. Может, хотела познакомиться.

– Ты мне не хами.

– Я не хамлю.

– Тогда отвечай нормально.

– Я нормально отвечаю. Не знаю, зачем приводила. Спросите ее.

Она задумалась на минуту. Наморщила лоб. Глаза очень синие.

– Понимаешь, произошло что-то очень серьезное, но я пока не знаю – что.

– Да? А я тут при чем? Я вообще в этой школе новенький.

– Но курить ты уже знаешь, с кем надо ходить.

– Мы не курить шли.

– Рассказывай мне сказки. Знаю я отлично, куда вы шли.

– Я не курю.

– Да перестань. Это сейчас неважно. Ты Лидию Тимофеевну видел в тот вечер?

Я понял, что разговор становится неприятным.

– Нет. Я ее не видел.

Даже врать не пришлось. Она ведь не спросила, слышал ли я ее.

– А почему Екатерина Михайловна с тобой потом так странно разговаривала? И чаем тебя поила?

– Да я-то откуда знаю? Может, она всех новеньких любит чаем поить.

– Перестань паясничать. Я же тебе говорю, – случилось что-то серьезное.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Ты что-то знаешь? Скажи мне честно. Знаешь ведь, да?

– Да ничего я не знаю. С чего вы взяли вообще?

– С чего я взяла?

Видно было, что она разозлилась.

– С чего я взяла, говоришь?

Глаза у нее сузились.

– А с того, что Лидия Тимофеевна в тот вечер прибежала в учительскую вся в слезах и сказала, что Екатерина Михайловна теперь ее просто убьет. И убежала, ничего мне не объяснила. А еще через два часа эта Екатерина Михайловна привела тебя, и вы с ней очень странно беседовали. Что она хотела от тебя?

Я постарался не смотреть ей в глаза.

– Не знаю я, чего она хотела. Она вообще какая-то…

– Послушай, я понимаю, что тебе не хочется говорить. Екатерина тебя напугала. Но ситуация очень серьезная. Лидия Тимофеевна не ходит в школу вот уже несколько дней. В учительской мне никто ничего объяснять не хочет. Ее просто заменяют, как будто знают, где она и почему не выходит на работу. Все делают дурацкий вид.

– Сходите к ней домой.

– Я там была!

Она почти закричала.

– Я была там уже двести раз. Никто дверь не открывает. Она у кого-то снимает эту квартиру, но где ее хозяева живут – я не знаю. Она говорила как-то, но я уже не помню. Где-то недалеко. Две остановки на автобусе.

– Может, в домоуправлении спросить?

– Ты что, издеваешься?

Она молча уставилась на меня.

– Я же тебе говорю – она не открывает дверь. Она там внутри. Я ее слышу. Каждый раз, как прихожу – слышу. Но она не открывает мне дверь. Ты понимаешь? Мне! Случилось что-то очень серьезное.

Она запнулась и минуту сосредоточенно смотрела вниз. Прямо под ноги. Как будто что-то искала там на земле.

– Она в институте себе вены вскрывала. На третьем курсе. С тех пор носит платья с длинным рукавом.

Елена Николаевна снова посмотрела мне прямо в глаза.

– Слушай, я понимаю: ты еще очень маленький и все это тебе кажется диким. Но это такая взрослая жизнь. Помоги мне. Я прошу тебя. Помоги мне.

В этот момент на школьном крыльце появился капитан Эдуард Андреевич. Он посмотрел в нашу сторону и тут же направился к нам.

– Блин, как он меня достал, – со стоном проговорила Елена Николаевна. – Идем!

Она схватила меня за руку и потащила к автобусной остановке.

* * *

В автобусе я ей все рассказал. Без уточнения некоторых деталей, но, в принципе, все.

А что можно сделать, когда на тебя смотрят такими глазами? К тому же Екатерине с ее намеками я с самого начала хотел сказать, чтобы она пошла в зад. Просто постеснялся. Ее аттестатом в Советской армии даже подтереться было нельзя. Корочка слишком твердая. Поступишь или не поступишь – все равно загребут.

Елена Николаевна восприняла новость вполне достойно. Чуть-чуть расширились глаза от удивления – и все. Может, она и не такого от своей подруги ждала. Кто их знает, этих учителей, чем они в своих пединститутах занимаются. Макаренко, наверное, проходят. Или Сухомлинского. «Сердце отдаю детям». Полный вперед.

Во всяком случае, мне она не посочувствовала. Насчет того, что я как дурак просидел в этой кладовке часа два.

– А что говорит Антон?

– Откуда я знаю, что он говорит?

– Ты что, с ним не разговаривал?

– Нет. А чего мне с ним разговаривать?

– Ладно, на этой остановке выходим. Пойдешь со мной. Ты еще будешь нужен.

Лучше бы я спросил – зачем.

– Лида! Ты меня слышишь? – закричала она, как только мы поднялись к двери Лидии Тимофеевны. – Это я – Лена.

– А может, лучше позвонить? – сказал я. – Или постучать хотя бы?

– Я звонила уже тысячу раз. Тихо!

Я затаил дыхание и прислушался. В квартире действительно кто-то был.

– А вдруг это воры?

– Перестань. Они что там, по-твоему, уже целых два дня сидят?

– А может, Лидия Тимофеевна уехала на выходные, а в квартиру пустила кого-нибудь?

– Лида! Это я – Лена! Открой!

За дверью полная тишина.

– Лида, открой. Я теперь все знаю.

В ответ ни звука.

– Ты слышишь меня? Я знаю все. Я знаю, почему ты не открываешь дверь.

– А может… – начал я.

– Тихо!

Она чуть не треснула меня по затылку.

– Я знаю, почему ты плакала в учительской три дня назад.

– Откуда ты знаешь?

Голос раздался буквально в десяти сантиметрах от нас. Глухой и совсем непохожий на голос Лидии Тимофеевны. Как будто она говорила откуда-то из-под земли. Я даже вздрогнул от неожиданности. Все это время она стояла прямо напротив нас.

– Открой, Лида, я тебе все расскажу.

– Откуда ты знаешь?

– Со мной здесь друг Антона.

Секунд пять из-за двери не доносилось ни звука.

– Какой друг?

Елена Николаевна быстро посмотрела на меня.

– Тебя как зовут? – еле слышно, одними губами спросила она.

– Саша.

Я ответил точно так же тихо.

– Это Саша, Лида. Его зовут Саша.

– Какой Саша?

Голос Лидии Тимофеевны звучал ровно, без всякого интереса.

– Это новенький из 10 «а». Антон просил его кое-что тебе передать.

Вот этого я от нее не ожидал. Чего угодно ожидал, но не этого. Выпучился на нее и стою как дурак.

– Ты слышишь, Лида?

А на меня она даже и не смотрит. Как будто все так и надо. Как будто я должен тут просто запеть от радости.

В этот момент щелкнул замок и дверь чуть приоткрылась.

– Что он просил передать?

На нас смотрело лицо Лидии Тимофеевны. Но это было только ее лицо. Самой ее как будто здесь не было. Тень отца Гамлета – женский вариант.

Или полгода в Освенциме.

– Лида…

Такого Елена Николаевна, видимо, все-таки не ожидала. Старый вопрос – верите ли вы в загробную жизнь?

– Боже мой, Лида…

– Что он просил передать?

– У тебя такое лицо…

Лидия Тимофеевна молча развернулась и исчезла в глубине квартиры. Дверь осталась открытой. Ей, кажется, было плевать на дверь.

Елена Николаевна осторожно переступила порог и потянула меня за собой. Внутри было темно. В единственной комнате и на кухне окна были закрыты шторами. Как в склепе. Свет почти не просачивался. Наверное, хозяева увлекались фотографией. На кухне шипел невыключенный телевизор.

После нормального освещения в подъезде я лично ничего не видел. Стоял посреди комнаты как истукан и просто не знал, что мне делать. Елена Николаевна ориентировалась лучше меня. Она сразу двинулась к окну и хотела отодвинуть штору.

– Не надо!

Голос Лидии Тимофеевны прозвучал откуда-то из угла. Приглядевшись, я различил там большое пятно. Может быть, кресло, а может, она там просто стояла. В углу. И смотрела на нас.

– Что он просил передать?

– Я не знаю, – сказала Елена Николаевна. – Пусть Саша тебе расскажет.

И дернула меня за рукав.

Видимо, думала, что если дернуть меня за рукав, то все получится круто.

Типа, рукав – это такой выключатель. Дернул за него – и понеслось.

А ни фига.

Стою как долбонавт. Исследователь неведомого пространства.

– Что он просил передать, Саша?

– Он просил передать…

Тут, к счастью, снова вмешалась Елена Николаевна.

– Ты что, с того вечера еще не переодевалась?

Она наконец привыкла к темноте и, видимо, что-то там разглядела.

– Отвяжись.

– Ты ложилась спать или нет?

– Отвяжись.

– Ты что, три дня не спала?!!

– Отвяжись, говорю. Что он просил передать?

– Я вызываю «Скорую»!

– Ты сейчас вылетишь отсюда, если не заткнешься. Что он просил передать? Саша, ты меня слышишь? Отвечай.

Я понял, что мой час настал. Момент истины. Некуда отступать.

– Он… просил узнать у вас… насчет домашнего задания. Для параллельного класса.

* * *

С девочкой Мариной тоже все оказалось непросто.

Блондин Гоша, который умел играть на гитаре. Вечные проблемы с блондинами.

Одноклассники обращались к нему «Гоня». Всеобщая любовь и симпатия. Ласковый мальчик с ласковым именем. Папа летал на больших самолетах в разные страны и города. Первый в школе японский магнитофон, фирменные джинсы и жевательная резинка «Лелики-Болики». Мои деньги оказались с дырками. Какая тут конкуренция? Хорошо, если разрешат где-нибудь рядом потусоваться. Но любовь – зла. Приходилось страдать.

Ранний период творчества Михаила Юрьевича Лермонтова. Байронизм и разочарование в жизни.

«О, девятнадцатый век! Тоска по Востоку.

Поза изгнанника на скале».

Другой поэт, но все равно очень верно. «Леликов-Боликов» никогда на всех не хватает. Хоть в нашем веке, хоть в девятнадцатом. Отсюда и байронизм.

«Над седой равниной моря гордо реет кто-то гордый».

Бесконечный интерес к смертным грехам. Под каким номером идет гордыня?

Но неожиданно помогла история с Лидией Тимофеевной. Пока Елена Николаевна нервничала и шушукалась в школьных коридорах со мной и с Антоном насчет того, чтобы убрать из темной квартиры весь уксус, бритвы, таблетки и тому подобное, в школе кое-кто обратил на это дело внимание.

Не слепые же.

Девочки в шестнадцать лет крайне любознательны. Особенно насчет уксуса и таблеток. Вернее, насчет обстоятельств. Примеряют на себя ситуацию. Всегда.

Проблема – как устоять? И надо ли?

Но в этот раз они ничего не знали. Просто почувствовали. От этого чувства родился интерес. В том числе и ко мне.

Она сама первая подошла. Видимо, наше трио показалось ей любопытнее жевательной резинки. Не в каждой школе молодая учительница то и дело уединяется с двумя выпускниками.

– А что она все время вам говорит?

– Ну… ты знаешь… я не могу тебе все рассказать…

В общем, она попалась. Гоня со своей гитарой пролетел, как его папа пролетал над Парижем. Плавно кружась. Снижаясь концентрическими кругами.

Начался период любовной лирики Пушкина.

До потери сознания.

* * *

Екатерина Михайловна, в отличие от меня, строго выполняла свои обязательства по заключенному пакту о ненападении. Если я разболтал об этой истории по крайней мере уже двум человекам, то она методично работала над моим аттестатом. Старый, наивный человек.

Так обретаешь веру в человечество.

Оценки по истории появлялись у меня в журнале самым волшебным образом. Хорошие оценки. Екатерина Михайловна не скупилась. Еще один плюс в ее пользу. Вообще, если долго присматриваться к человеку, то он, оказывается, не такой уж противный. Почти всегда.

Другие учителя тоже оказались отзывчивыми. Непонятно, как она их убедила. Корпоративная солидарность. В Средневековье это называлось цех. Екатерине Михайловне нравились такие вещи. Однажды прочитала целую лекцию.

Даже химиня ослабила хватку. Пятерок пока не ставила, но и насчет двоек прекратила свирепствовать. На ее уроках я сидел как в самом центре тайфуна. В радиусе метра полный покой и тишина. За пределами этого круга – ураган. Пляска смерти. Джек Потрошитель встречается с графом Дракулой. Говорили, что Антонина Михайловна и вправду однажды ездила в Венгрию. Вернулась под большим впечатлением. Трансильвания – все дела.

Один капитан Эдуард Андреевич не вошел в этот симпатичный проект. Наверное, ему не нравилось, что Елена Николаевна уделяет мне слишком много внимания. И Антону. Антону даже больше.

Я бы сказал – гораздо больше.

Впрочем, на Эдуарда Андреевича мне было плевать. Напрягал, конечно, на своем НВП, но меня это не особенно волновало. Я просто ждал конца уроков, а потом мы шли к Лидии Тимофеевне. Каждый день. Даже в воскресенье, когда никаких уроков не было. У нас там образовался такой клуб. По интересам.

Я приходил с Мариной. Антон приходил к Лидии Тимофеевне. А Елена Николаевна приходила сама по себе, в роли подруги: сочувствие, новости из учительской, воспоминания об институте.

Не знаю, как они себя чувствовали рядом с нами. Вряд ли они относились к себе как к старухам. В 21 год женщины еще не драматизируют свой возраст.

Но уже начинают. Если не вышли замуж.

А может, они иногда и думали, что они старухи. Я не знаю. Мне тогда было шестнадцать лет. И Марине. А Антону было уже семнадцать. К тому же высокий рост. Другие учителя говорили – быстро развился.

Нормальные учителя. Те, которые в школе.

А наши сидели с ногами на диване, пили кофе, курили и болтали о всякой чепухе. Мечта. Нормальному школьнику даже не снится. Особенно насчет советов.

– Никогда не рассказывай своей девочке о том, как ты ее любишь.

Кто это говорил? Елена Николаевна или Лидия Тимофеевна? Теперь уже неважно. Как, впрочем, не было важно и тогда. Не все ли равно, кто сообщает тебе такие вещи? Раз возникла необходимость.

– Понимаешь, мужчинам кажется, что женщины должны об этом знать.

– А разве не должны?

– Конечно, нет. Долг – это не женское слово.

– А какое тогда женское?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Ответ приходил в голову через несколько дней.

– Это как с кошкой.

– В смысле?

– Когда сидишь в кресле, всегда хочется, чтобы она прыгнула тебе на колени.

– Вообще, это приятно.

– Но она не идет, если ее специально позвать.

– Ну и что?

– Ничего. Это и есть женское слово.

– Какое?

– Когда хочется, чтобы кошка прыгнула тебе на колени, но ты знаешь, что, если ее позвать – она не пойдет.

– Такое длинное слово?

– Короче не получается.

– Ну что же, все равно неплохо. Делаешь успехи. А вывод?

– Надо уметь сделать так, чтобы ей захотелось прыгнуть.

– Совсем неплохо.

– Но говорить ей об этом нельзя.

– Пятерка с плюсом. Если хочешь, могу поставить в журнал.

– А еще можно просто подавить в себе это желание.

Пауза.

– Ты что, из тех, кто любит преодолевать трудности?

Так продолжалось почти до Нового года. Про Лидию Тимофеевну в школе нам объявили, что она серьезно больна и раньше последней четверти не появится. На ее место срочно взяли кого-то еще. Екатерина Михайловна перестала объединять на своих уроках два класса, а мы продолжали наблюдать развитие «болезни» Лидии Тимофеевны. Я никогда больше не видел человека счастливее, чем она. По крайней мере, до тех пор, пока не подошел Новый год.

Про себя тоже не скажу, что я был несчастлив. Даже роман про мексиканский поход Кортеса двинулся вперед. Тетрадка в коричневом переплете пылилась на подоконнике с самого лета. Мама порывалась несколько раз почитать, но бросала. Ее раздражал мой почерк. Нашла две ошибки на первой странице. Орфографических. И подчеркнула. До эротики не дошла. Но я был готов объяснить: художественная необходимость.

* * *

«…оружие было теперь ни к чему. Ацтеки, которые еще продолжали оказывать сопротивление, ушли далеко в горы. Воинственная кровь и гордый характер не позволяли им идти на переговоры с испанцами, к тому же некоторые жрецы продолжали укреплять дух воинов публичными человеческими жертвоприношениями. Кровь лилась на ступени пирамид почти каждый день. По всей стране черными столбами вздымались к небу дымы священных костров. Большинство жертв предлагали себя для заклания добровольно. Надо было сообщить богам о бесчинствах испанцев. Поэтому торопились. Но боги молчали. Они были заняты чем-то другим. Избранные счастливцы уходили к ним бесконечной чередой, но все ожидания были напрасны. Ни один посланец не пробудил интереса богов. Среди простых крестьян поползли слухи о том, что в какой-то глухой деревне несколько раз появлялся Кецалькоатль, который вернулся с Востока, переплыв океан на плоту из змей. Он собирал вокруг себя толпы народа и, прежде чем вознестись, устрашающе объявлял, что ни один из богов, включая его самого, не станет больше покровительствовать ацтекам, потому что испанцы, тоже явившиеся с Востока, будут теперь божественными детьми – у них растут бороды, у них есть сверкающие одежды, их оружие громыхает сильнее молний. Кортеса он называл своим новым любимым сыном. Некоторые даже говорили, что Кортес – это и есть Кецалькоатль. Он долго жил на Востоке и теперь наконец решил проверить, как шли дела в его отсутствие. Гнев бога оказался ужасен. Но были и такие, которые говорили, что Кецалькоатль просто-напросто струсил. Что Кортес никакой вовсе не бог и что если привести его к жертвенной пирамиде, то на ступени прольется такая же кровь, как у других. Боги оказались трусливее смертных. Они спрятались в своих небесных дворцах, оставив людей погибать под огнем испанских мушкетов. Им было стыдно за то, что они не сумели дать своему народу такого оружия, как у испанцев. Они не смогли придумать таких пушек – значит, это были плохие боги. Ацтекам оставалось полагаться лишь на себя. Те, кто еще хотел сражаться, забрали свои семьи и ушли в горы. Они решили, что победят без помощи богов. Может, потом боги придут в себя и снова дадут знать о том, что они существуют. После победы. А сейчас надо было дать им время прийти в себя.

Поэтому испанцам оружие было теперь ни к чему. Для них наступило время надежд на золото. Они отбросили ацтеков в горы и предавались отдыху в столице бывшего индейского государства. Никто из конкистадоров Кортеса не мог верно произнести названия этого города, но тем не менее он им нравился. «Ченопипам», – говорили они и смеялись. «Тенопупам». Никто, кроме самого Кортеса.

Задолго до высадки на мексиканском побережье, в то время, когда он еще служил на Кубе, Кортес часами беседовал с ацтекским жрецом, который бежал от своих соплеменников после того, как отказался принести в жертву свою дочь. Он объяснял это тем, что Кецалькоатлю не нужны мертвые дети. Человек живет только один раз, и после того как он умирает, ничего больше не остается. Загробного мира не существует. Боги придуманы для дураков. Кортеса смешили идеи язычника, но он ему не возражал. Если бы у него самого была дочь, пусть бы кто-нибудь только попробовал заикнуться о жертвоприношении. У него под рукой было несколько тысяч солдат, оснащенные пушками корабли, не говоря уже о закованной в броню кавалерии. Забрать у него дочь было бы не так просто. Даже против армии короля он мог бы продержаться дней десять. Если бы у него была дочь. Правда, оставалась эта история про Авраама и Исаака, но король ведь не Господь Бог, да и Кортес не такой тупица, как эти обрезанные иудеи. К тому же у него не было дочери, так что о чем вообще могла идти речь?

Теночтитлан – так называлась столица ацтеков. Кортес произносил это слово уверенно и легко. Ему нравилось его звучание. Как плеск воды под веслами его галер. Он знал, что местные считают его Кецалькоатлем. Своим дурацким богом, помешанным на змеях и бородах. Кортес не возражал против подобных преувеличений. У него действительно была густая борода, и с самой ранней юности он замечал в себе что-то божественное.

Так что оружие было теперь ни к чему. Божество управляет посредством любви. Алебарды, секиры, двуручные мечи и мушкеты заперли в специальных складах до тех пор, пока нерешительные индейцы не рискнут спуститься со своих гор. Холодная блестящая сталь. Огромные топоры с широкими лезвиями, чтобы разрубать черепа на две половины – в каждой остается по одному глазу. Длинные кинжалы с потемневшими ложбинками для стока крови – сталь не разрывает кожу, а входит в нее, скользнув внутрь блестящей змеей. Усеянные шипами дубины, чтобы пробивать грудную клеть – воздух с гулким хлопком вырывается наружу. И запах нечистот. Внутренний запах человека.

Нет, оружие было теперь ни к чему. Местные поклонялись ему, как настоящему богу. Они считали, что если ему удалось взять их тысячелетний город, то он и есть их Кецалькоатль. Давным-давно уплывший от них на Восток бог. Они приходили к нему со своими дарами, поскольку богов надо задабривать. Они приводили ему своих дочерей, потому что каждому хотелось иметь внуков от бога. Он не отказывал им. Он управлял посредством любви. Каждую ночь он любил новую женщину. В своих отчетах инквизиции и королю об этом он не писал. Христианская любовь предполагала иное. Ему были известны взгляды Великого Инквизитора на этот счет.

Кортесу нравились их тела. Смуглые и гибкие – их было приятно держать в объятиях. Проститутки в испанских портах доставались почти так же дешево, но, когда они отдавались – они отдавались не богу. Попробовал бы он объяснить им, кто такой был этот Кецалькоатль. Наверное, пожалели бы, как сумасшедшего. Или сообщили отцам Святой Инквизиции. А местные девушки даже глаза на него поднимать боялись. Трепетали всем телом, когда он выбирал, какая из трех останется с ним сегодня ночью. Горько плакали вместе со всей семьей, если выбор выпадал на другую. Такая вера заслуживает уважения. И любви. Долгой любви, пока хватит сил. Пока не кончится вино и пока часовые не начнут выкрикивать его имя, проверяя – не заснул ли кто на посту. «Кортес!» – раздавалось со всех сторон в предрассветных сумерках, и он улыбался, думая о том, что не знает имен всех этих бесчисленных и безмолвных почитательниц неведомого ему бородатого божества. Счастливого божества с густой бородою.

Иногда они предлагали себя, не дожидаясь своей очереди на следующую ночь. Сразу несколько девушек одновременно. Кортес думал о такой возможности, и она пугала его. Картины, которые возникали у него в голове, заставляли его сердце биться гораздо чаще, но он помнил о своем христианском долге. Хотя, с другой стороны, он помнил и о древних пророках. Даже Иаков имел несколько жен. Кортес хотел обратиться с официальным запросом на эту тему в Мадрид, но потом передумал. Неизвестно было, как к этому отнесется Святая Церковь. Еретиков жгли по всей Испании каждый день.

Со временем он стал останавливать свой выбор на одних и тех же девушках. Когда научился различать их лица. Сначала он оставил пятерых, потом их становилось все меньше. В конце концов ему стали приводить лишь двух. Уже не каждую ночь. Только тогда, когда он сам посылал за ними. Даже бог может устать от любви.

Временами он думал о том, ревнуют ли они его. Бесстрастные лица, полная покорность. Женщины в Старом Свете на их месте давным-давно убили бы друг друга, но здесь все было иначе. Отношения между ними оставались вполне дружелюбными.

Потому что умереть должен был мужчина.

Однажды утром Кортес отправил к себе в спальню своего оруженосца. Он позабыл там важный документ, который два дня назад прибыл из Рима. Спустя минуту раздался страшный крик. Когда охрана вбежала в комнату Кортеса, они нашли тело оруженосца рядом с кроватью. Тот был уже мертв. Вокруг его босой ноги обвивалась огромная черная змея. Рядом на полу валялась соломенная корзинка.

Охранник, который стоял на посту в эту ночь, вспомнил, что корзинку принесла девушка Кортеса. После того как на рассвете тот вышел из спальни, она тоже отлучилась куда-то, а потом вернулась с этой корзинкой. Охранник подумал, что она принесла Кортесу какие-то фрукты. Он не догадался заглянуть внутрь.

Кортес немедленно распорядился доставить ему девушку и начать приготовления к казни. Он не планировал умирать в возрасте тридцати трех лет. При всем уважении к Господу нашему Иисусу Христу.

На следующий день конкистадоры…»

* * *

Примерно так. И никаких, кстати, орфографических ошибок. Где она их нашла? Насчет эротики – тоже все очень в рамках. Нормальная литература. Мне вообще нравилось сочинять. Сидишь, выдумываешь. В эту осень выдумывалось особенно хорошо. До самого Нового года.

– А где будем справлять? У Лидии Тимофеевны?

Может быть, мне и не следовало задавать этот вопрос. Но я-то ничего такого не имел при этом в виду. Мы же туда ходили. Целых две четверти. Однако Антон почему-то вдруг разозлился:

– Я не знаю. Где хочешь, там и справляй.

– А что, мы разве не вместе?

– У тебя же есть Марина.

– Ну?

– Вот и справляй с ней.

– Но мы же вроде как вместе.

– Слушай, отстань от меня. Сейчас совсем не до этого.

Интересно, что может быть важнее, когда до Нового года остается недели две? В выпускном классе.

Лидия Тимофеевна тоже так считала. Но мы никак не могли обсудить проблему, потому что стало вдруг трудно собраться. То один человек не придет, то другой. То сразу два.

– А Елена Николаевна была сегодня в школе? – спрашивала Лидия Тимофеевна Марину и при этом почему-то старалась не смотреть на меня.

– Была. У нас по четвергам сразу две алгебры.

– А Антон? – она поворачивалась ко мне.

– Был… Но он ушел с двух последних уроков. Сказал, что голова болит… Хотел полежать дома.

– Он сам так сказал?

– Ну да. А кто еще?

Я не совсем понимал, почему я врал ей. Наверное, мне не нравился ее голос. Такой глуховатый. Слегка безучастный. Как будто ей наплевать на то, о чем она спрашивает. Просто к слову пришлось. Как будто ей было привычно сидеть со мной и с Мариной. Втроем.

– Ну, как успехи в школе? Готовитесь к экзаменам?

Об этом обычно спрашивал муж маминой сестры. Дядя Петя. Круглое, как тарелка, лицо плюс свиные глазки. Воровал где-то в Министерстве легкой промышленности. На его тему я всегда думал – зачем маме вообще сестра?

– В школе все в порядке. К экзаменам готовимся. Может, мы лучше пойдем?

– Почему так рано? Давайте лучше чаю?

– Да нет, завтра у Марины по химии контрольная. Антонина Михайловна будет проверять материал за полгода.

– Тогда это серьезно.

– До свидания, Лидия Тимофеевна.

– До свидания… Ты знаешь, Саша…

– Да?

– Если увидишь Антона…

– Что-нибудь передать?

– Скажи ему, чтобы позвонил мне.

– Хорошо.

– А ты увидишь его?

– Ну, я могу специально к нему зайти.

– Да? Ты тогда зайди к нему, пожалуйста. Пусть он обязательно мне позвонит.

– Конечно.

Она наконец улыбалась.

– Пиши шпаргалки для химии, Марина.

– Нет, Антонина Михайловна если поймает – убьет.

– Антонина Михайловна может.

Она опять улыбалась.

– Ну, пока, ребята. Скоро увидимся.

Про контрольную я, в общем, тоже наврал.

Но Маринка молодец. Сообразила.

* * *

Потом они еще несколько раз не пришли вместе. Антон и Елена Николаевна. Антон сказал, что решил заняться испанским. Его отца переводили служить на Кубу. Может быть. Через два года.

А Елена Николаевна вообще ничего не сказала. То есть это нам она ничего не сказала, кто мы такие? А насчет Лидии Тимофеевны я не знаю. Может, они разговаривали на эту тему. Я не знаю, о чем они говорили без нас. Если говорили.

Потому что Лидия Тимофеевна ближе к Новому году вообще стала неразговорчивая. Иногда только начинала задавать вопросы. Странные. Хотя насчет странности – это кому как. Может, ей самой совсем другое казалось странным.

– Проходите, – говорила она, открывая дверь Антону и Елене Николаевне. – А вы опять вместе?

– Да вот, в подъезде столкнулись, – отвечала Елена Николаевна.

– Как вчера?

– Да, как вчера.

– И позавчера. И три дня назад тоже. Такое ощущение, что вы там ждете друг друга.

Лидия Тимофеевна говорила шутливым тоном, а сама все время смотрела в мою сторону, как будто я один тут должен был понимать ее юмор.

– Да нет. Просто договорились собраться в два часа, вот и пришли в одно время.

– А Саша с Мариной пришли пораньше.

– У них, наверное, часы спешат.

– У обоих?

Лидия Тимофеевна подмигивала мне, как будто выдала гениальную шутку. Как будто я вот-вот должен был покатиться от смеха.

– А у вас обоих отстают, – продолжала она. – При этом на одинаковое время. Может, вы часы покупали в одном месте? Не там, где Саша с Мариной?

Она снова смотрела на меня, и я наконец улыбался. А что мне оставалось делать? Она ведь ждала, чтобы я улыбнулся. Остальные-то все стояли там как столбы.

– Ну, хорошо. Зато мы сможем теперь обсудить планы на Новый год. А то вечно кого-нибудь не хватает. Марина, тебе чай или кофе?

– Кофе, Лидия Тимофеевна. Две ложечки.

– Это не слишком крепко?

Она уходила на кухню, а мы продолжали стоять в прихожей, как экспонаты из музея восковых фигур. Ноги, руки, лица – все как настоящее.

* * *

Один раз ушел свет. Мы все сидели за столом и, в общем, молчали, как обычно. Вдруг лампочка в люстре начала мигать и через минуту погасла.

– Опа, – сказал Антон в темноте. – Кто-нибудь меня видит?

Гелиоцентрические инстинкты. Не помню, какой номер был у того Людовика. Король-солнце.

– Может, она перегорела?

– Я ее купила два дня назад, – сказала Лидия Тимофеевна. – Какая-нибудь авария, скорее всего. Сейчас принесу свечку. На кухне где-то должна быть.

Она принесла три свечи.

– Смотрите, какое у Сашки смешное лицо, – сказала Марина.

– Нормальное у меня лицо.

– Это тени, – улыбнулась Елена Николаевна. – А хотите, поиграем в одну игру?

– В «бутылочку»? – быстро спросил Антон.

– Ты что, еще не вырос?

– Подождите, – вмешалась Лидия Тимофеевна. – У меня кое-что есть.

Она вернулась из кухни с большой тарелкой в руках.

– Апельсины, – восторженно протянула Елена Николаевна. – Ты где их взяла?

– Два часа в очереди простояла.

– Уже начали продавать? До Нового года еще неделя.

– Давка была ужасная. Одну тетеньку в «Скорую» отвезли.

– А запах какой! – сказала Марина. – Можно?

– Конечно. Я специально для вас покупала.

– Прямо как в Новый год! Когда апельсины вижу, всегда на елку хочу. У нас во Дворце пионеров каждый год подарки дают.

– Берите. Возьми один для Саши, Марина.

– Я и сам могу.

– Нет, пусть Марина тебе очистит. А Елена Николаевна пусть очистит для Антона.

– Зачем? – спросила Елена Николаевна.

– Не хочешь? Ну, тогда я сама. Тебе какой больше нравится, Антон?

– Ну как? – сказала она через пару минут. – Вкусно?

Мы все промычали что-то свое. Сама Лидия Тимофеевна не ела. Она смотрела, как ест Антон.

– Очень важно, чтобы апельсин мужчине давала женщина. Это традиция. Ева соблазнила Адама именно апельсином.

– А я думал, что яблоком, – сказал я.

Руки липкие, и на губах сладко. Только во рту немного жжет.

– Все так думают. Но это ошибка. В слове «апельсин» есть два других слова – «апель» и «син». «Апель» – это действительно «яблоко», а «син» – это грех. Если перевести с английского. Вот и выходит – «яблоко греха». Так что Ева Адаму давала именно апельсин. А никакое не яблоко.

Она посмотрела на молчавшую Елену Николаевну.

– Так в какую игру ты предлагала нам поиграть?

Елена Николаевна ответила ей не сразу. Сначала долго смотрела на нее и только потом ответила:

– Ничего особенного. Просто я думала, что при свечах это будет романтично.

– Но ты нам скажи. Может, мы захотим.

– Нет, это глупо.

– Кончай, ты сама затеяла с этой игрой. Видишь, как Антону хочется поиграть. Антоша, тебе ведь хочется?

– Да мне как-то…

– Конечно же, хочется! Я прямо вижу, как у него глаза горят. Давай, Ленка, рассказывай.

Лидия Тимофеевна еще никогда не называла при нас Елену Николаевну Ленкой.

– Давай, давай! Нам всем хочется поиграть.

– Хорошо, – сказала Елена Николаевна, и я услышал, что голос у нее изменился. – Правила будут такие…

– Подожди! – вдруг прервала ее Лидия Тимофеевна. – Антон, вкусный был апельсин?

– Да.

– А теперь сходи на кухню и помой руки. Нечего сидеть здесь с липкими руками.

Я спрятал свои руки под стол.

– Продолжай, Лена, – сказала Лидия Тимофеевна. – Извини, что я тебя перебила.

– Да там ничего особенного… Просто я хотела, чтобы каждый рассказал о том, как первый раз влюбился.

– Я не буду рассказывать! – быстро вставила Марина.

– … и главное правило – говорить правду.

– Я, чур, не буду.

– Подожди, Марина, – сказала Лидия Тимофеевна. – По-моему, очень неплохая идея. Как остальным?

Она посмотрела на меня. Я просто пожал плечами. Антон вернулся из кухни и взял еще один апельсин.

– Почисти ему, Лена.

– Я сам.

– Нет, пусть Елена Николаевна.

– Я сказал – я сам.

Такого голоса у Антона я тоже еще не слышал. Вечер открытий. Скажи мне – кто твой друг…

А если самому непонятно?

– Хорошо, чисти сам, если хочешь. Но за это ты начнешь первым.

– Что начну?

– Ты слышал.

– Тупая идея.

– Антон, своему учителю нельзя так хамить.

– Тупая идея.

– Елена Николаевна – твой учитель.

– Тупая идея.

– У тебя что, пластинку заело?

– И апельсиновая история – дерьмо. Тупые приколы.

– Слушай, ты нарываешься. Ты с кем так разговариваешь?

Я посмотрел на Марину, и она кивнула мне головой. Пора было уходить. Но в этот момент неожиданно вмешалась Елена Николаевна:

– А может быть, ты сама нам расскажешь?

– О чем? – опешила Лидия Тимофеевна.

Она как будто забыла, что Елена Николаевна вообще здесь сидит.

– О том, как влюбилась в первый раз.

– Я?!! Да я даже…

Она вдруг запнулась и долго смотрела непонимающими глазами на Елену Николаевну. В ее зрачках дрожали огоньки свечей. Маленькие пляшущие черти. Наверное, слишком долго изучала Средневековье. Ведьмы, инквизиция – все дела.

– Хотя… почему бы и нет? Только… это будет не совсем первая любовь…

– Так нечестно.

– …но она все же моя… Рассказывать или нет?

– Рассказывайте, рассказывайте, – вставила Марина.

Я пожал ей под столом руку. Умная девочка. Правда, пальцы немного слипались от апельсинов.

Я лично успел съесть только два.

– Ну, слушайте…

А я вдруг подумал – вот бы про это написать. Как мы тут такие сидим. Напряженные. И свечи горят. У Елены Николаевны почти белое лицо. Может выйти забавнее, чем про Кортеса. И никакой эротики. Мама бы заценила. Хотя вряд ли одобрит. Как объяснить, почему в комнате вдруг оказались две учительницы и три ученика? Два ученика и одна девочка.

Как ее все-таки звали? Может, и не Марина. Марина, кажется, была потом. На втором курсе.

А эти трое – несовершеннолетние. Родители не захотят в такое врубаться. Нет, маме давать нельзя. Выключила как-то раз телевизор. Я даже не помню, что там показывали. Зато помню, как выключала. Встала с дивана, прошла через всю комнату и дернула за шнур. Как будто змею за хвост потянула. Папа начал кашлять и отвернулся к своим газетам. Они всегда лежали у него под рукой.

Он, кстати, мне так и не объяснил ничего. Насчет мужчин и женщин.

Разговор сына с отцом.

«Ты знаешь, сынок, пора тебе кое-что узнать…»

Ни фига подобного. Пришлось ждать, пока не появилась Инга. Без разговоров. Просто брюнетка с голубыми глазами.

«И опыт – сын ошибок трудных,

И гений – парадоксов друг».

Александр Сергеевич Пушкин.

«Давай, я тебе помогу. Нет, нет, так не надо. Лучше вот так».

С Пушкиным не поспоришь. Насчет опыта он разобрался. И насчет парадоксов.

«Очевидное – невероятное».

В школе часто рассказывали про роль телевидения в жизни подростка. Если нельзя смотреть секс, то смотришь всякую дребедень с лысым Капицей: «Добрый день!» Слово «день» произносит как «дзень». Может, увлекался буддизмом.

«Ты меня теперь ненавидишь?»

Шли по улице, она посмотрела на меня синими глазами и замолчала в ожидании моего ответа. У нее был муж, ребенок – все дела. Двадцать три года. А мне – восемнадцать. Но интересно было, конечно. Интересно – не то слово.

«Ненавидишь?»

«Я не знаю. Мне как-то… неприятно».

«Хочешь, я уйду? Больше не будем встречаться».

«Не знаю. Давай я тебе позвоню».

Не выдержал двух дней. Мама потом сказала, что это я сломал телефон. Может, и я. Теперь уже не помню.

Так что насчет эротики лучше было не заикаться. Перед мамой, во всяком случае. Она бы не поняла. Вернее, вряд ли одобрила бы. Она вообще не очень любила читать. Детективы в журнале «Человек и закон», «Работница», журнал «Здоровье». Мои приколы насчет учителей ее бы не вдохновили. Тем более – я сам еще не знал, чем это кончится: сидим за столом такие, молчим.

И вот тут вспыхивает лампочка, и почти сразу раздается звонок в дверь. Длинный. Потом еще.

– Кто это может быть? – говорит Лидия Тимофеевна.

– Ты меня спрашиваешь? – отвечает Елена Николаевна. – Только не надо на меня так смотреть.

– А про любовь слушать не будем? – спрашивает Антон.

Лидия Тимофеевна поворачивается ко мне и кивает головой в сторону прихожей. Я встаю из-за стола. Кроме меня, тут дверь открыть некому.

Как там звали этого старика из «Вишневого сада»?

* * *

– А ты что здесь делаешь?

На меня смотрит капитан Эдуард Андреевич. У его ног сидит большой черный пес. Они оба смотрят на меня.

– Твоя как фамилия?

Интересно он разговаривает.

Но я не могу спросить его, как он здесь очутился. Потому что он капитан. Хоть и без формы. Я вообще в первый раз вижу его без формы. Очень смешной.

Кроме собаки.

Потому что псу не до смеха. Морщит нос и рычит. Пришел в чужой дом, а ведет себя как свинья.

– Кто там, Саша? – спрашивает Лидия Тимофеевна из комнаты.

– Это я, Лидия Тимофеевна! – кричит капитан через мое плечо. – Я – Эдуард Андреевич.

У меня за спиной мертвая тишина.

Вторжение гитлеровских войск на территорию Чехословакии. Лязг танковых гусениц и песни немецких солдат. Гробовое молчание союзников.

Доигрались.

Билет номер 16. Начало Второй мировой войны.

– Я пройду? – говорит мне капитан, и я делаю шаг в сторону.

– Здравствуйте, – доносится до меня из комнаты. – А-а, так вас тут много. Учительницу пришли проведать свою?

– Проходите, – отвечает ему голос Лидии Тимофеевны.

Я незаметно возвращаюсь туда, где сидел. В глазах у Марины тоска. Я киваю ей головой. Время объявлять эвакуацию.

– Снегу-то сколько навалило, – говорит капитан. – Настоящий Новый год.

От его собаки набежала целая лужа.

– А я заходил минут десять назад. Звоню, звоню – никто не открывает.

– У нас света не было.

– А-а. Тогда понятно. То-то я смотрю, в подъезде темно.

– Так бывает. – Лидия Тимофеевна барабанит пальцами по столу.

– Что?

– Я говорю – так всегда бывает. Когда нет электричества, в подъезде темно. Это связано. И звонок не работает.

– Это понятно… Ну да, а как же еще?

Первыми должны эвакуироваться женщины и дети.

– Мы, Лидия Тимофеевна, тогда пойдем?

– Подожди, Саша, – откликается Елена Николаевна. – Я тоже с вами.

На лице у Лидии Тимофеевны гримаса боли. Она понимает – эвакуация невозможна.

Я снова сажусь за стол.

– Впрочем, можно еще посидеть, – я стараюсь не смотреть на Марину. – Куда торопиться?

Своих не бросают. Либо уйдем все вместе, либо погибнем здесь. Русские не здаюца.

Марина щиплет меня за ногу. Это больно. Во Дворце пионеров, что ли, учат так больно щипать?

– Конечно, Елена Николаевна, – поддерживает меня капитан. – Время совсем детское. Посидите еще.

Мы все замолкаем минут на пять. Слушаем, как на кухне работает холодильник. Его давно пора отвезти в ремонт.

Наконец капитан подает признаки жизни.

– А я выхожу с собакой погулять, смотрю – Елена Николаевна идет к Лидии Тимофеевне… Я тут поблизости живу… В соседнем квартале… Походил, походил, потом думаю – дай зайду… Ну, там… чтобы обратно домой проводить… Поздно уже. Темно… То есть время, конечно, детское, и домой еще рано идти, но потом… когда соберемся… Лучше проводить. Мало ли что. С такой собакой не страшно. Да ведь?

Он начинает смеяться и хлопать своего пса по голове, а тот мрачно смотрит на нас. Следит, чтобы никто не сбежал.

– Очень хорошая собака, – говорит капитан. – Проводим Елену Николаевну? А? Черный? Ты меня слышишь? Я с тобой говорю.

Капитан смотрит на нас.

– Он иногда вот так совсем не реагирует. Полная концентрация. Сидит как мертвый. Отличная собака. Слушает только меня. Эй, Черный! Проводим Елену Николаевну?

И в этот момент Антон неожиданно поднимается с места.

Капитан пытается натянуть поводок, но явно не успевает. Пес одним прыжком оказывается рядом с Антоном. Ошейник душит его, он страшно хрипит, а большие белые клыки судорожно хватают воздух. Ему недостает буквально десяти сантиметров.

Хайль Гитлер. Блицкриг удался. Гробовое молчание союзников.

* * *

Зачем он тогда встал – я так и не понял. Может, он ревновал. А может, просто половая зрелость: чего-то надо всем доказать. Особенно когда столько женщин. Я не знаю. Он потом погиб.

Антон Стрельников.

Лейтенант воздушно-десантных войск.

1964–1986.

Интернациональный долг – это значит, что надо умереть в двадцать два года. Родине от этого будет легче.

Прыгали ночью и в сильный ветер. Тех, кого не разбило о скалы, добивали внизу. Из русских автоматов «калашников». Калибр 7.62. Афганские чуваки в рваных халатах.

Михаил Тимофеевич Калашников, доктор технических наук, дважды Герой Социалистического Труда. Родился в 1919 г. Еще не умер. В 1999 г. отпраздновал юбилей. Три перевернутых шестерки. Добрый доктор Айболит.

Гийотен тоже был доктор. Лечил быстро и навсегда.

А недавно я встретил Екатерину Михайловну. Она совсем состарилась и очень переменилась. Рассказала мне, что верит теперь в бога и каждое воскресенье ходит на исповедь. Рекомендовала и мне, особенно если мучат какие-нибудь вопросы. Сказала, что батюшка во всем разберется. Батюшка добрый. Он поймет.

Мы стояли на перекрестке, и она все время хватала меня за рукав, как будто боялась, что я убегу. Было холодно. Люди кутались в шарфы, но, проходя мимо, все же задерживали на нас взгляд. Такая интересная композиция. Старая Екатерина Михайловна в одежде учителя – и рядом с ней я. Удивительно, как она вообще меня вспомнила. Профессиональная память историка.

Про Лидию Тимофеевну она говорила с большим уважением. Оказалось, что та теперь начальник. Руководит чуть ли не всей системой образования. Екатерина Михайловна хватала меня за пальто и рассказывала, что это она не позволяет директору отправлять ее на пенсию, что замуж Лидия Тимофеевна так и не вышла, но по-прежнему не забывает родную школу.

Елена Николаевна в школе уже не работает. Она вышла за капитана Эдуарда Андреевича, родила двоих детей и с тех пор сидит дома. С Екатериной Михайловной они теперь большие подруги и часто ходят друг к другу в гости смотреть телевизор. Больше всего им нравятся сериалы. Правда, Екатерина Михайловна предпочитает бразильские, а Елена Николаевна любит смотреть про инопланетян.

– Ты знаешь, Саша, – говорила Екатерина Михайловна. – Они такие трогательные. Я все время плачу. И такие красивые. Ну что она нашла в этих «Секретных материалах»? Мы иногда с ней чуть не ругаемся. Такая упрямая. А может, все-таки придешь в церковь? У нас в воскресенье праздник.

В конце концов я сказал, что приду, и она меня отпустила. Я шел по улице вместо того, чтобы сесть в автобус, и вспоминал всю эту историю про двух молодых учительниц и своего друга, которого убили афганские «духи» почти пятнадцать лет назад. Я думал о том, что время идет как-то уж слишком быстро, и о том, как давно мне не снился Антон. Потом я снова вспомнил о Екатерине Михайловне и ее священнике, о Елене Николаевне и о сериале «Секретные материалы».

И вот в этот момент я наконец понял, на кого похож агент Малдер.

Content

Андрей Геласимов
Фокс Малдер похож на свинью