Доктор Нонна

Суп из топора

Только тот, у кого есть огонь, варит суп из торопа.

М. Шнеерсон

Марте нравились американские небоскребы. Пусть квартира съемная, полупустая, но зато с двадцать седьмого этажа весь мир кажется далеким-далеким. А сейчас к тому же пеструю суету вечернего Манхэттена скрывала пелена дождя. Это успокаивало. Дождевая стена как будто отделила Марту от того, что осталось там, в прошлом. Разрыв с мужем дался ей невероятно тяжело. Не спасали даже молодость и неукротимая энергия. Хотелось лечь и умереть. Только здесь, в Америке, она наконец почувствовала себя свободной. Свободной и любимой. Ее Стив был с ней. Да, ему сорок пять, он взрослый, уверенный мужчина, он старше ее на двадцать лет – но это неважно. Главное – они вместе. Ради него Марта отбросила прошлое, разрушила все, что создавала последние пять лет. И она не жалеет.

Только рана в душе все никак не закроется, все болит и кровоточит. Она так и будет болеть, пока…

Марта прижалась лбом к холодному от дождя стеклу.

– Загрустила? Я же здесь. – Стив обнял ее сзади, слегка уколов жесткой, начинающей седеть бородкой.

Марта постаралась ответить как можно веселее:

– Да вот кормить тебя нечем. – В холодильнике одиноко плесневел кусочек сыра, оставшийся от прежних жильцов, да в буфете скучали несколько чайных пакетиков. – Придется суп из топора варить.

Он вздрогнул, больно сжал ее плечи. Откуда она знает?!

Но тут же взял себя в руки. Она, нежная, яркая – единственная! – конечно, не знает и не может знать, сколько значит для него эта глупая фраза.

– Ничего, я не голоден. То есть голоден, но совсем не так…

Блузка, из глубокого выреза которой так соблазнительно виднелась нежная ложбинка между пышными грудями Марты, полетела в сторону. Молния юбки жалобно скрипнула…

Прикосновения Стива заставляли Марту вздрагивать, погружая в какую-то темную и в то же время огненную глубину. В его руках она чувствовала себя фантастическим музыкальным инструментом, состоящим из множества стонущих от страсти струн. Еще, еще, еще…

Он выматывал ее так, что после любви она мгновенно проваливалась в сон.

Сегодня Марта спала беспокойно. Ей снилась полная веселая женщина, которая держала ее на руках и приговаривала:

– Пойдем, дочка, суп из топора варить.

Но даже во сне Марта точно знала: эта женщина – не мама…

Стив нежно гладил спящую по голове и думал, что эту юную, но уже столько перестрадавшую женщину послала ему сама судьба. Как награду за все испытания, за все беды, за все потери. Теперь у него есть все, чтобы быть счастливым.

Почти все.

Святослав

– Изя, Святослав, ну-ка сядьте как следует! Коленки с сиденья убрать!

Мальчишки покосились на отцовский затылок и более-менее чинно устроились на заднем сиденье потрепанной «пятерки». Только головы их как будто сами собой разворачивались к заднему стеклу, за которым убегала к горизонту серая асфальтовая лента, все дальше и дальше унося их от сверкающих соленых брызг, горячего песка и неправдоподобно яркого неба. Да, смотреть в боковые окна совсем не так интересно. Но с отцом не поспоришь. В свои десять лет Изя и Святослав усвоили это твердо.

Братья были похожи почти как две капли воды. Жаркое солнце Евпатории согнало с Изиного лица голубоватую «сердечную» бледность, и теперь от старшего (пусть всего на пять минут) брата его отличала только худоба.

Но Евпатория отодвигалась дальше и дальше. До дома оставалось всего ничего. Утомленные монотонностью заоконных пейзажей братья приткнулись друг к другу и задремали.

Да и родителей уже клонило в сон. Мать почти умоляла съехать на обочину и немного поспать, но отец был непреклонен: спать дома будем, всего ничего осталось…

…Святослав почти не запомнил районную больницу, куда их доставили после аварии. Они с братом, свернувшиеся на заднем сиденье, практически не пострадали и очень быстро оказались в детском доме маленького провинциального городка Энска.

– Раздевайтесь! – зло сверкнув маленькими глазками, приказала тощая, похожая на крысу медсестра Валентина Павловна. В довершение сходства ее неопределенного цвета волосики были забраны в дохленький хвостик, нервно вздрагивавший при каждом движении.

Изя, из-за болезни уже привыкший бояться врачей, прижался к брату.

– Не бойся. Нас осмотрят, и все, – Святослав старался говорить как можно увереннее, чтобы успокоить младшего, хотя и сам чувствовал, как внутри все дрожит. Ведь, кажется, только что все было замечательно: ласковый Крым, где слабенькому Изе стало заметно лучше, теплый надежный дом, мама, папа… И вдруг весь привычный и уютный мир разлетелся вдребезги…

– Ну кто там еще? – злобно рыкнула медсестра.

Резкие медицинские запахи отступили перед облаком вкусных, почти домашних ароматов. В дверях появилась полная улыбчивая молодая женщина. Взглянув на раздетых мальчиков, она весело воскликнула:

– О! Жидята!

Но это прозвучало не обидно, а совсем по-доброму. Ну да, заметила, что мальчики обрезанные, ну и что? Главное – маленькие, и о них надо заботиться.

– Я тут повариха и нянька, звать меня Олесей. Пошли, я вас искупаю.

Добродушная смешливая хохлушка с первого дня взяла «сиротинок» под свою опеку, став для них почти мамой. Привечала на кухне, подсовывала синенькому от сердечной недостаточности Изе кусочки повкуснее. Хотя изобилием заштатный детдом, конечно, не отличался. Олеся завела на заднем дворе огородик, но сколько она могла вырастить одна? Детдомовское начальство огородик не одобряло, так что помощи ждать не приходилось. Поэтому любимой Олесиной поговоркой было:

– Пойду, детки, варить вам суп из топора.

Всю жизнь потом Святослав-Стив вспоминал добрую Олесю и считал, что ничего вкуснее, чем ее «суп из топора», никогда не пробовал.

Правда, однажды Олесины вкусности едва не довели до беды. Девушка подсунула Изе котлетку и отправила братьев на задний двор, чтобы никто не пристал. Святослав дал бы отпор любому из детдомовцев, но… прямо на плечи младшего откуда ни возьмись прыгнул огромный рыжий кот. Вырвал котлету и так же мгновенно исчез за сараем, оставив Изю с глубокими царапинами на щеке и разорванной нижней губой. Стерва-медсестра зашивала губу «по живому», но малыш даже не плакал. Только дрожал. Олеся весь вечер отпаивала его теплым молоком с медом. Изя успокоился только к ночи, а шрам остался на всю жизнь.

Но ни Олесина забота, ни вкусности, которыми она подкармливала маленького Изю, не помогали. Мальчик таял на глазах. И детдомовская директриса, женщина, замученная жизнью, но добрая, добилась наконец для сироты направления на операцию в хороший кардиоцентр.

Святослав, хотя и не знал ничего о брате, всегда чувствовал, что тот жив, и верил, что они непременно когда-нибудь встретятся.

Тоску от разлуки смягчал старенький «Беккер», стоявший в актовом зале. Несколько клавиш западали, а педаль и вовсе не работала, но мальчик упорно старался «подружиться» с разбитым инструментом, подбирая на слух каждую мелодию, какую только мог вспомнить. Он начал постигать уже тайны левой, аккомпанирующей руки, когда жизнь вновь переменилась.

В заштатный детдом приехала из Америки Ольга Портнова, «ангел из Лос-Анджелеса». Голос у нее был поистине божественный. И хотя женщины-канторы в синагогах не такая уж редкость, послушать Ольгу в Лос-Анджелес съезжались евреи со всей Америки.

Ольга была красива настоящей библейской красотой: огромные сияющие глаза, четкий рисунок губ, нежный овал лица, подчеркнутый строгой прической. Личная жизнь, тем более замужество всегда были для нее чем-то второстепенным. В ее душе и в жизни безраздельно царила Ее Величество Музыка. Причем Ольге мало было петь самой, она хотела создать при синагоге хор мальчиков и приехала в Россию за талантами. И в первую очередь направилась в Энск, где когда-то, еще до эмиграции, жили ее родители.

Послушав, как играет маленький Святослав, Ольга была потрясена. Самоучка? Невероятно. Даже если мальчик не подойдет для хора, такой потрясающий талант надо увозить из этого ужасного места. Начальство, конечно, изо всех сил разыгрывало перед заокеанской гостьей спектакль «наше счастливое детство», но Ольга видела бедных, неухоженных, да просто грязных детей. Гордое заявление директрисы «Банный день каждую неделю!» чистоплотную Ольгу почти шокировало. Ей было ясно: талантливого мальчика нужно спасать, и срочно. Буквально перевернув небо и землю, уже через две недели она вернулась в Энск с оформленными документами на выезд Святослава в США. Даже имя у него теперь было новое, американское – Стив.

Но мальчик, с первой встречи потрясенный красотой Ольги, а еще больше – тем, что она улыбалась совсем как мама, все же твердо заявил:

– У меня есть брат. Изя. Я без него никуда не поеду!

Ольга исчезла еще на десять дней. Обивала пороги, умоляла – но тщетно. Изю уже усыновили, и закон о тайне усыновления охранял его новую семью. Услышав в двухсотый раз жестокое «сведений не даем», Ольга сдалась. Вернувшись в Энск, она солгала впервые в жизни:

– Твой брат умер.

Но Святослав, неведомым инстинктом почуяв фальшь, сказал себе:

– Ладно, пусть, говорите, что хотите. Изька жив, я точно знаю. Вырасту, вернусь за ним.

Когда самолет уносил его – теперь уже Стива – в новую жизнь, он, глядя в иллюминатор, повторял:

– Я найду его, обязательно найду.

Но сперва предстояло освоиться в этой новой жизни, ведь даже говорить придется учиться заново…

Марта

– Берта, ты хорошо подумала? Посмотри на них! Такие две куколки! Уж сколько я младенцев перевидала, а от этих отойти не могу. Хоть покорми, родная же кровь…

– Сами кормите! Я отказ уже подписала. Все, хватит.

Но худенькая пожилая Людмила Николаевна, главный врач роддома, предприняла еще одну попытку:

– Сколько живу, впервые вижу еврейку-шлюху! Берта! Опомнись! Господь тебя покарает! Ведь сама потом начнешь их искать, подумай! Хоть посмотри на них, чтобы запомнить…

– Очень нужно мне их запоминать! Родила – и хватит. Жалко, аборт не успела сделать…

Людмилу Николаевну сентиментальной не назвал бы никто. Потерявшая на войне мужа и маленького сына, навидавшаяся в своем роддоме всякого, она в свои пятьдесят девять была крепче стали. Но беспомощные близняшки, сироты при живой матери, запали ей в самое сердце. Словно схватились за него своими крошечными ручонками.

Конечно, пожилой одинокой женщине почти невозможно получить разрешение на удочерение. Но энергия хрупкой с виду Людмилы Николаевны могла пробить любую стену. Да и главный врач городского роддома – фигура заметная. Практически каждому Людмила Николаевна могла напомнить: я же тебя этими самыми руками принимала, а у тебя жена никак разродиться не могла, кто ее спас? И упорной женщине никто не мог отказать.

Людмила Николаевна назвала девочек Марта и Берта. Она надеялась, что беспутная мать когда-нибудь опомнится, так пусть хоть по имени (фамилию пришлось дать свою) сможет их разыскать.

Бывшая комната погибшего сына превратилась в уютную детскую. Людмила Николаевна выбрала самые веселые – розовые, с забавными медвежатами – обои, нашла хорошую няню, накупила пеленок, распашонок, бутылочек и погремушек. Каждую свободную минуту женщина проводила с малышами. Все говорили, что она помолодела на двадцать лет…

Но счастья Людмиле Николаевне было отпущено всего три года.

– Зачем вы кладете маму в землю? Разве она цветочек? – спрашивала бойкая и смышленая не по годам Марта. Тихая Берта только прижималась к плачущей няне.

– Ох, сиротинки вы горькие! – причитала та. – Ох, Людмила Николаевна, простите меня, грешную, не выполнила я вашу последнюю просьбу! Ни родную мать их не отыскала, ни приемных не нашла… Заберут вас, сиротинок, в казенный дом…

К счастью, в детдоме девочки пробыли недолго. Марта смутно запомнила полную веселую Олесю, которая носила слабенькую Берту на руках и приговаривала:

– Марточка, не отставай, сейчас суп из топора варить будем!

Всего через полгода Марта уже спрашивала у своей новой мамы Эсфири Марковны:

– А где моя сестричка?

– Она поехала к другой новой маме, – отвечала Фира и старалась побыстрее отвлечь малышку. Ведь дети забывают быстро. А для бездетной жены известного художника маленькая Марта стала подарком небес.

– Абрашенька, это не дитя, это просто чудо! – говорила она мужу. – Смотри, какая красавица! А умница!

Абрам Зальцман искренне радовался счастью жены, но все же не терял здравомыслия:

– А с наследственностью у нее как? Нормальная мать ведь ребенка не бросит… Вдруг пьянь какая-нибудь?

– Да что ты такое говоришь, Абрашенька, я все узнала. Мать у нее не пьяница, не больная, просто легкомысленная. По молодости. Но это ведь не наследуется…

Зальцман зарабатывал немалые деньги, и девочку баловали, как принцессу. Поначалу перед обедом Марта все время спрашивала, будет ли суп из топора. Фира Марковна пугалась и изо всех сил закармливала девочку немыслимыми деликатесами.

Удивительно, но при таком воспитании Марта не превратилась в надутую избалованную куклу. Она росла умненькой, веселой и доброй девочкой. Эсфирь Марковна, правда, чрезмерно беспокоилась о ее здоровье: по поводу и без повода таскала по медицинским светилам, пичкала земляникой, в целительную силу которой верила свято.

Едва удочерив Марту, Зальцманы для сохранения тайны переехали в Киев. А когда ей исполнилось двенадцать – в Москву. Где еще девочка может получить достойное образование?

Сначала Марту отвели в балетную студию, но увы! Седая суровая дама с царственной осанкой и девичьей легкостью движений долго крутила девочку во все стороны, заставляя принимать какие-то ужасно неудобные позы. И в итоге вынесла приговор: ни выворотности, ни особой гибкости, ни пластики – никаких балетных данных, забудьте.

Марта не переживала из-за того, что ее признали гадким утенком. Нескладная, как большинство подростков, по-мальчишески плоская, с несоразмерно длинными руками и ногами, она тем не менее излучала какое-то необъяснимое обаяние. Абрам Моисеевич постоянно рисовал свою приемную дочь, видя в ней больше, чем просто внешность. На его картинах неуклюжий «козленок» выглядел грациозной ланью, схваченные острым взглядом талантливого художника движения становились воплощением пластики и изящества.

Он пытался приохотить к живописи и девочку, но рисовать Марта не любила. Не чувствовала цвет, формы на ее эскизах выглядели плоскими, композиция разваливалась. Девочку не интересовали ни карандаши, ни краски. Ей было попросту скучно над белым листом.

Зато языки Марте давались легко. В английской школе она была одной из лучших, французский выучила на факультативе играючи. Такой же игрой она считала точные науки. Учебник математики прочитывала уже в сентябре, как легкий роман. Из-за этой легкости она заскучала и в институте. Сперва заскучала, а потом, почувствовав, что без усердия науки не осилить, решила, что высшее образование – не для нее. Она и переводами заработает.

Тем более после семнадцати Марта вдруг расцвела. Черты лица заострились, точно умелый ретушер добавил изображению резкости. Рот перестал казаться чересчур большим. Серые глаза приобрели зеленоватый оттенок и мерцали из-под потемневших вдруг ресниц почти загадочно. Густые русые волосы посветлели и стали «платиновыми», оттенив смугловатую кожу. Нет, никто не назвал бы Марту классической красавицей, но в ее лице было нечто большее – неодолимая притягательность. Пропорции фигуры тоже не укладывались в классические каноны. Но что каноны? Пышная грудь в сочетании с тонкой талией и узковатыми бедрами заставляли окружающих мужчин нервно сглатывать. И забыть яркую внешность Марты было невозможно.

Эсфирь Марковна, страшно переживавшая из-за нескладности дочки, теперь гордо показывала знакомым ее фотографии и чуть не каждую неделю покупала для своей «принцессы» обновки. Вокруг Марты заклубились поклонники. Эсфирь Марковна особенно отличала среди них Гену, сына их давних друзей – такой приличный мальчик, и вся семья такая приличная. Марта замуж не рвалась, но и «мамочку» огорчать не хотела, ходила с Геной на свидания, в театры, на выставки. Должна же быть у девушки какая-нибудь романтическая история. Хотя бы и скучноватая…Стив.

«Гарольд в Италии»

В Америке Ольга определила талантливого мальчика в еврейскую школу-интернат. И опять он учился лучше всех. А самыми большими праздниками были для Стива ежедневные уроки музыки, особенно сольфеджио.

Ольга часто навещала своего подопечного. И всегда приезжала не с пустыми руками – ей хотелось побаловать Стива, скрасить его одиночество в чужом мире. И вот однажды мальчик увидел на столе красивый длинный футляр.

– О! Это мне? Настоящая скрипка? – воскликнул он с восторгом. Скрипки, которые предоставлял своим воспитанникам интернат, были, как говорят, «фанерные». Стиву нравилось играть, но звук учебных инструментов был плоским, глуховатым, совсем не таким, как в записях, которые мальчики слушали на уроках музыки. И вот теперь у него будет скрипка, которая сможет петь, как поют скрипки на всех этих замечательных пластинках…

– Нет-нет, – остановила его Ольга и открыла футляр. – Это альт. Вам, наверное, на уроках уже рассказывали обо всех струнных инструментах, да? Скрипка – самый популярный из них. Но у альта, он чуть больше по размеру, тембр глубже и богаче.

Но мальчик казался разочарованным. В мечтах он уже увидел себя на сцене, с послушной скрипкой в руках… как Паганини…

Ольга улыбнулась.

– Скрипка, как и женское сопрано, иногда кажется слишком резкой, даже визгливой. Тебе ведь нравится мой голос?

– Очень!

– А он тоже называется альт. Или контральто. И лучшие мальчиковые голоса – вас ведь уже учат петь? – тоже называются альты. Они красивее дискантов. А скрипка… что скрипка? На них учится играть весь ваш интернат. А ты особенный, у тебя будет альт. Великий Берлиоз написал одну из самых красивых симфоний в мире – «Гарольд в Италии». И главная партия в ней – у альта, а не у какой-нибудь обыкновенной скрипки. Вот послушай!

Ольга играла, и Стиву казалось, что еще немного, и сердце его разорвется от этой невыносимой красоты. Горло перехватило, он даже не заметил, как из глаз покатились слезы…

Поздно вечером, свернувшись клубочком под одеялом, он тихо повторял: «Симфония Берлиоза «Гарольд в Италии» для альта». И это тоже было очень, очень красиво и необычно. Он уже мечтал, как сыграет все, все, что написано для этого сказочного инструмента. Сыграет и Моцарта, и Брамса, и Паганини. Но самое главное – он сыграет для Ольги Берлиоза…

«Ты прекрасна, возлюбленная моя!»

В двадцать лет Стив давал в Лос-Анджелесе свой первый сольный концерт. Ольга сидела в зале, одновременно гордясь и печалясь: вот, мальчик вырос, теперь он совсем самостоятельный. Настоящий мужчина…

Стива долго не отпускали со сцены. Выйдя за кулисы и увидев там Ольгу, он засиял и почему-то смутился, чувствуя, как в нем что-то изменилось.

– Ольга! Я так счастлив…

Она обняла своего выросшего мальчика и вместо привычного поцелуя в висок неожиданно для себя самой поцеловала его в губы. Легко, одним касанием, но Стив как будто вспыхнул. Он ведь был так одинок, а она так ласкова. И так красива…

– Ольга… Ольга… пожалуйста… – он запинался, не в силах вымолвить больше ни слова.

– Поедем, – улыбнулась Ольга, почувствовав все одиночество и тоску своего выросшего мальчика.

Она жила одна, в собственном доме. Оба замужества оказались очень недолгими. Первый брак потряс ее тем, что мужчина, который заваливал ее цветами, восхищался ее голосом и даже толпами поклонников, став мужем, вдруг решил, что эта сказочно красивая, чувственная женщина должна принадлежать только ему. Второй муж тоже безумно ревновал ее к занятиям, выступлениям, карьере. Но Жар-птицу в руках не удержишь…

Черный лимузин летел сквозь сверкающие огни вечернего Лос-Анджелеса. Стив целовал Ольгины руки и, случайно касаясь высокой груди, вздрагивал, как от удара током. Он страстно желал ее и в то же время ужасался собственным желаниям.

В роскошном холле Ольгиного дома их встретил огромный рыжий кот. Он громко урчал и лез к Ольге на руки… А Стив как наяву увидел вновь окровавленного, дрожащего, испуганного братишку…

Чуткая Ольга, заметив, как изменилось настроение гостя, превратилась в просто радушную хозяйку. Выпив по бокалу шампанского за успешное начало музыкальной карьеры Стива, они вежливо распрощались.

Но уже в субботу Стив стоял в синагоге и слушал, как поет любимая. Едва дождавшись окончания, он сунул ей записку с адресом и мгновенно скрылся.

Стив ждал Ольгу до позднего вечера. Его первое собственное – после интерната – жилище было очень скромным: крошечная съемная квартирка, небогато обставленная, но идеально чистая. А главное – это был его собственный угол. Но сейчас любимое убежище давило Стива, как клетка. Он метался от стены к стене, несколько раз вставал под ледяной душ, даже начал разговаривать с драгоценным альтом:

– Ну скажи ей, поторопи ее, ты же обещал, что она придет…

Звонок в дверь полоснул по нервам, как удар бича. Стив, казавшийся Ольге таким юным и стеснительным, буквально втащил ее в квартиру и захлопнул дверь. Ни в поцелуях, ни в руках его не было и намека на робость. Оробела скорее Ольга:

– Мальчик мой…

– Не надо! Я уже не мальчик…

Потом они, тесно прижавшись, лежали на его узкой кровати. Стив нежно гладил возлюбленную, зарывался в рассыпавшиеся волосы и говорил, говорил:

– Ты вселенная, любовь, ты весь мир. Ты спасла меня, ты подарила мне музыку, ты подарила мне саму жизнь. Я должен сделать тебя счастливой. Мы теперь всегда, всегда будем вместе…

Ольга смотрела печально:

– Завтра я улетаю на гастроли…

Она вернулась только через месяц, но следующие полгода стали одним сверкающим счастьем. Стив как будто не замечал, что между сумасшедшими, страстными ночами были еще и дни. Он много занимался, он отыграл несколько концертов, критики восторгались взлетом его мастерства и прочили ему мировую славу… Но для Стива все это было как бы между прочим, главное была – она, Ольга. Чуткая, понимающая, невероятно красивая. Огромные глаза, один взгляд которых погружал в сладкую бездну, водопад темных кудрей, белоснежная кожа, высокая шея, нежные плечи, тонкая девичья талия, полные бедра…

– Ты мой альт, моя музыка, – шептал он ей, вспоминая «Песнь песней» царя Соломона: «Ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе…»

Но Ольга даже в буре страстей ясно видела, что у них нет будущего. Да, их тянет друг к другу, как два полюса магнита, но… ему двадцать, ей сорок, и в глазах общества – тем более музыкального общества – подобный союз ужасен. Обнародовать его – значит поставить крест и на ее, и на его карьере.

Она изо дня в день откладывала решение, все отчетливее понимая: Стив ослеплен любовью и ни за что от нее не откажется. Значит… Однажды она уже спасла этого чудесного мальчика, и сейчас вновь должна его спасти. Теперь уже от самой себя.

Farewell…

Сидя у камина в своем роскошном доме, Ольга слушала завывание ветра за стеклами и нервно крутила в пальцах бокал с розовым шампанским, чувствуя, что и сегодня у нее не хватит духу, чтобы сказать наконец все, что необходимо. Стив, чувствуя ее напряжение, попытался разрядить его немудреной шуткой:

– Почему мы сидим, вместо того чтобы лежать? Зачем впустую тратим драгоценное время, отпущенное на любовь?

Его слова прозвучали для Ольги звоном спущенной тетивы. Она поняла: все, пора. Иначе духу так и не хватит. Ножка хрустального бокала с хрустом переломилась в сжатых пальцах.

– Ты правильно сказал – отпущенное. Все, любовь моя, пришло время прощания.

Стив побелел, не в силах вымолвить ни слова. А она почти спокойно продолжала:

– Я скоро выйду замуж, прости. Молчи, молчи. Это был праздник, а теперь наступают будни. Да, я люблю тебя, я даже не знаю, как смогу без тебя жить… Но я смогу. И ты сможешь. У каждого из нас – своя дорога. Двадцать лет разницы – это пропасть, которую не перешагнуть, не перелететь. – Она до крови прикусила губу. – Спасибо тебе. И – прости меня. – Она налила полный бокал, расплескав половину, залпом выпила. – Прости, я тебя обманула. Твой брат жив.

– Изя? – еле слышно выдохнул Стив.

– Да, он жив, его тогда усыновили. Найди его. И забудь меня. Нет! Нет. Нет, пожалуйста, вспоминай меня иногда. Пожалуйста…

Стив долго не мог отойти от Ольгиного дома, глядя через улицу на розоватые окна и повторяя трагические байроновские строки:

Fare thee well, and if for ever

Still for ever fare thee well.[1]

Марта. Принцесса с новорожденным

– Повезло девчонке – богатая наследница! Да и Фира не жилец, теперь все этой выскочке достанется!

Злой шепоток обжег Марту, но она только сглотнула и чуть крепче сжала кулачок, удерживая нестерпимое желание развернуться и со всего размаху отвесить неизвестному «шептуну» полновесную пощечину. Нет. Не обращай внимания, это чужие люди.

Она не знала и половины тех, кто мрачной толпой стоял на аллее Новодевичьего кладбища. Венки, оркестр, соболезнования от правительства – все как полагается. На похоронах такого ранга собираются самые дальние знакомые, даже вовсе незнакомые. Большинству наплевать и на покойника, и тем более на его близких. Но стоит хоть на миллиметр отступить от траурного протокола – налетят стервятники, разнесут, перескажут, прибавят сотню подробностей. Надо держаться.

Марта, все последние дни занятая отвратительными похоронными хлопотами, еще никак не могла поверить, что они с мамой остались одни. Только что готовились к юбилею – Зальцману исполнялось семьдесят, – выбирали подарки, Марта писала приглашения иностранным коллегам и друзьям художника. И вдруг – резкая смена погоды, перепад давления… и все. Эсфирь Марковна, подкошенная смертью мужа, едва могла ходить и говорить. И, хотя секретариат Союза художников старался помочь, в основном все легло на плечи Марты. Ей даже поплакать было некогда.

Но дома, после поминок, она вдруг не выдержала:

– Мамочка! Ну за что они так! Какое наследство! Как они могут!

Фира прижала ее к себе:

– Ничего, дочка, не обращай внимания. Злые, завистливые люди. Уезжать надо. В Израиль. Выйдешь замуж за Геночку, у них там родня…

– Какое – замуж! – Марта подумала, что рассудок Фиры не выдержал свалившегося на них горя. – Траур…

– Ничего, – остановила ее Фира неожиданно твердо. – Абраша… – Голос ее дрогнул, но она справилась. – Абраша поймет, а там, – она подняла глаза к небу и горько вздохнула, – там как хотят. Ничего. Выйдешь замуж, уедем, вывезем его картины, сколько сможем, у тебя будет будущее, у меня – обеспеченная старость. Еще и внуков понянчу. Здесь у нас ничего не остается.

Через месяц, после скромной свадьбы, они уехали.

В Израиле Марта сразу же устроилась переводчицей в одну из турфирм. Геночка, который в Москве был таким романтичным и предупредительным, оказался совершенно не готов к тому, чтобы заботиться о семье. Он целыми днями лежал на диване и «переживал»: его юридический диплом здесь был никому не нужен. А мамочка, которая всегда все за свое дитятко решала, осталась в Москве. Сам же по себе он недорого стоил.

Даже в постели. Высокий плечистый красавец, он был нежен и ласков, от него хорошо пахло, он даже старался, чтобы Марте было хорошо… но ей было попросту все равно. Ни руки мужа, ни губы не пробуждали в ней никакого огня. Вот только забеременела она сразу. Геночка известию обрадовался… и все. Примерно раз в неделю он ездил на собеседование к очередному потенциальному работодателю, а затем, до следующего собеседования, рассуждал о несовершенстве мира, неспособного оценить такой ценный кадр, как он, Геночка.

Когда живот Марты стал заметен, ее уволили. Но Марта не растерялась. Вместо того чтобы добиваться «справедливости», она тут же открыла собственную турфирму, благо основы этого бизнеса уже освоила на предыдущем месте. Но работать, конечно, приходилось на износ.

Эсфирь Марковна, как ни крепилась, так и не смогла справиться с тяготами похорон, переезда и, главное, с жарким израильским климатом. Инсульт не лишил ее способности передвигаться, но, конечно, и без постоянного присмотра – в том числе и медицинского – она обойтись уже не могла. Марта, проводившая в офисе по десять-двенадцать часов в день, сидеть с Фирой не успевала. Да и медицинской подготовки у нее не было. И денег новый бизнес пока особенных не приносил.

Продав картины отца, Марта устроила мать в самую прекрасную клинику, обеспечив лучший уход, который только можно купить за деньги. Она приезжала к Фире каждый день, но все равно по ночам просыпалась в слезах и долго не могла уснуть, обвиняя себя в предательстве. А с утра вновь летела в свою фирму, удерживая на лице маску уверенности и благополучия. Опереться было все равно не на кого.

Рожать ее увезли прямо из офиса. Несмотря на все напряжение последних месяцев, малыш родился здоровым и крепким. Назвали его Роном. Едва оправившись, Марта вновь впряглась в работу, разрываясь между домом, офисом и визитами в клинику.

Запретная сумка

– Марта Абрамовна! – Секретарша тихонько проскользнула в кабинет, держа одну руку за спиной.

– Пусть подождут, ты же видишь, – Марта скосила глаза на сосредоточенно сосавшего сына. Времени не хватало катастрофически, и нянечка приносила его кормить прямо в офис.

– Нет-нет, там никого, я… вот… – секретарша выложила на стол красивую погремушку в блестящем пакете и смущенно добавила: – Ему ведь сегодня три месяца исполнилось, да?

От пустячного знака внимания Марте вдруг захотелось расплакаться. Но она привычно подобралась, поблагодарила секретаршу, поцеловала сына, передала его нянечке и уже раскрыла папку с документами, как грянул телефон.

Звонили из клиники…

Всю дорогу Марта убеждала себя, что, может быть, все еще обойдется, хотя и понимала: второй инсульт – это почти безнадежно.

Эсфирь Марковна лежала под капельницей. Увидев Марту, она попыталась что-то произнести, но вместо слов выходило лишь невнятное мычание.

– Ты не… – невероятным усилием выдавила несчастная женщина, но вдруг захрипела, глаза ее закатились… Палата наполнилась врачами, Марту вывели в коридор. Не в силах сдвинуться с места, она опустилась прямо на пол.

Сколько она так просидела – пять минут или пять часов – Марта не знала. Из палаты доносились какие-то непонятные звуки, мимо ходили какие-то люди в халатах…

Молодой высокий врач тронул Марту за плечо и сказал почему-то по-английски:

– Я очень сожалею, ваша мать умерла.

Мать? Какое жестокое, чужое слово… Мама! Мама – умерла?!

Дома Марта отыскала большую потертую кожаную сумку – это была единственная вещь, которую Эсфирь Марковна, разрешавшая своей «принцессе» почти все, даже посмотреть не позволяла. Сумка была набита бумагами: письма, две школьные тетрадки Марты, какие-то официальные документы – почетные дипломы Абрама Моисеевича, свидетельство о смерти, свидетельство… свидетельство об удочерении?!

Марта сначала не поверила своим глазам, потом проплакала всю ночь.

– Боже, сколько же они для меня сделали!

После похорон она позвонила маминой подруге Рите Исааковне. Сообщив ей печальное известие и успокоив, как смогла, пожилую женщину, Марта спросила:

– Вы знали, что я приемная?

– Что ты, Марточка, что ты такое говоришь? – запричитала было Рита Исааковна, но осеклась. – Значит, ты знаешь уже. Нет, деточка, Фирочка мне ничего не говорила. Но я догадывалась, да. Конечно, мы не виделись долго, но письма-то писали. И – нигде ни слова. А тут вдруг приезжают с такой чудо-девочкой. Да и не похожа ты на них совсем.

– Значит, мама вам ничего не рассказывала?

– Нет, деточка, но… Вы ведь оставили часть Абрашиных картин у меня, помнишь? Так вот. За рамой картины «Материнство» лежит конверт. Фирочка велела, когда… – В трубке опять послышались рыдания. – Фирочка велела, когда ее не станет, отдать конверт тебе.

– Рита Исааковна, перешлите мне этот конверт побыстрее. Пожалуйста!

– Нет, деточка, прости. Я не могу: Фирочка дважды повторила – отдать лично в руки.

– Но… но, Рита Исааковна, я не могу сейчас приехать…

– Ничего, самое главное ты уже знаешь, а подробности… Приедешь, когда сможешь.

Семье мужа Марта решила ничего не рассказывать и с удвоенной силой погрузилась в работу. Решение сохранить тайну окончательно отдалило ее от Гены. Марту начало раздражать, что он так педантично причесывается, так симметрично расставляет тарелки, так методично и однообразно повторяет самые нежные ласки… Постель стала для нее каторгой. Развестись? Оставить ребенка без отца? Тем более что отцом Гена был идеальным: отказавшись от няни, он сам кормил малыша и ухаживал за ним, гулял, даже пел колыбельные.

Кальян в старом Яффо

В том же здании, даже на том же этаже, где располагалась фирма Марты, снимал офис бывший врач, занимавшийся поставками медицинского оборудования. Звали его Ицхак, но на еврея он не походил совершенно. Выходец из Марокко, Ицхак выглядел настоящим мачо: смуглый, самоуверенный, он носил белоснежные брюки, черные рубашки и ручной работы обувь, тяжелые перстни и часы стоимостью в пол-автомобиля. Оказываясь рядом с эффектной Мартой в лифте, он буквально раздевал ее взглядом, призывно улыбался, приглашал пообедать…

Нет-нет, Марта не влюбилась в него. Но что скрывать, взгляды эффектного красавца ее волновали. Муж оставлял ее равнодушной, а молодость брала свое. И все же Марта с вежливой улыбкой отклоняла все приглашения, стараясь соблюдать дистанцию.

Убедившись, что классическая осада результатов не приносит, Ицхак решил подобраться к неприступной леди с другой стороны. В конце концов, никто и никогда не отказывается от выгодных сделок… И он предложил Марте расширить бизнес: с помощью его, Ицхака, связей и возможностей, заниматься не только обычными туристами, но и теми богатыми русскими, которые стремятся в Израиль на лечение.

Этот бизнес требовал поездок в Россию. Марта опасалась отправляться куда-то вдвоем с этим сверхнапористым мужчиной, но он буквально припер ее к стенке:

– Давай паспорт, мы летим в Москву, надо оформить визы!

– Но я не могу… – слабо возразила Марта.

– Ты можешь все! – усмехнулся Ицхак.

А Марта вспомнила последние годы и решила, что эта формула подходит к ней как нельзя лучше. Ведь едва на горизонтах судьбы начали собираться тяжелые мрачные тучи, как избалованная «принцесса» превратилась в энергичную бизнес-леди, для которой не было ничего невозможного. Да, ехать вдвоем небезопасно, еще страшнее – оставлять маленького Рона. Но ведь Гена до сих пор отлично с ним справлялся. И в Москву попасть необходимо: о загадочном конверте Марта не забывала ни на день, а Рита Исааковна уже месяца два не отвечала на телефонные звонки.

В конце концов, ну чего бояться, думала Марта. Не изнасилует же он ее…

В гостинице Марта обнаружила, что Ицхак снял люкс. Один на двоих. Она попыталась возражать, но он сурово оборвал:

– Считай, что это ради безопасности. Не оставлять же тебя одну…

Хотя «безопасность», похоже, была лишь удобным оправданием. Когда Марта сказала, что ей нужно съездить «по своим делам», Ицхак только пожал плечами.

Она долго топталась у дверей Риты Исааковны, боясь коснуться звонка. Почему столько времени молчал телефон? Неужели и Рита Исааковна тоже…

Открыла дверь молодая незнакомая женщина.

– Рита Исааковна дома? – с дрожью в голосе спросила Марта.

– Ее нет, – сообщила женщина.

– А… – Марта боялась задать самый страшный вопрос.

Женщина, заметив волнение гостьи, пояснила:

– Мы недавно купили эту квартиру. А Рита Исааковна уехала в Америку. Кажется, у нее проблемы с сердцем, а там возможности… Извините, я точно не знаю.

Марта, словно забыв о существовании лифта, начала медленно спускаться по лестнице.

– Подождите! – новая хозяйка квартиры догнала ее и сунула визитку. – Вот координаты риелторской конторы, может быть, им известен американский адрес или хотя бы телефон.

Марта сквозь слезы поблагодарила женщину. Она вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной и одинокой. В чужом городе, в чужой стране. Да, она прожила здесь почти всю жизнь, но теперь… Она присела на ограждение какого-то скверика, потому что слезы никак не хотели останавливаться. Как же она пойдет в таком виде? Какой-то мужчина остановился рядом с ней и протянул ей платок. На мгновение Марте почудилось, что сейчас этот случайный прохожий возьмет ее за руку, утешит, уведет с собой. Он выглядел таким… надежным: высокий, чуть седоватый, но по-молодому быстрый.

Мужчина вежливо кивнул и ушел. Что ей вздумалось? Случайный прохожий, чужой человек. Только ему и дела, что утешать плачущих девушек. Марта в последний раз всхлипнула, достала из сумочки зеркальце и попыталась придать себе более-менее приличный вид, вытирая потеки туши чужим платком.

Вечером Марта не смогла оттолкнуть Ицхака. Все-таки это был единственный рядом с ней не совсем посторонний человек. Ненадолго даже показалось, что близкий.

Впрочем, все кончилось очень быстро. Темпераментный с виду «мачо», получив свое, мгновенно захрапел. А Марта, разбуженная чужими прикосновениями, не могла заснуть до утра. Она впервые почувствовала сексуальный голод. Нет, ей по-прежнему был почти безразличен сам акт – ее тело жаждало прикосновений, ласки, поцелуев. Но ее внезапного любовника интересовало лишь обладание.

Совершенно, в сущности, неопытная Марта не понимала, почему он ничего не говорит об их будущем, и даже спросила его однажды вечером:

– Мы теперь будем вместе? Ты хочешь на мне жениться?

– Да ты что! – удивился Ицхак. – У меня две очаровательные дочки и жена-красавица. Я что, мусульманин? Какой развод?! Семья – это святое.

Ночью потрясенная этими «откровениями» Марта попыталась уклониться от близости, но Ицхак легко с ней справился. Получив желаемое, он грубо встряхнул ее и пригрозил:

– Никогда не сопротивляйся! Во мне просыпается зверь, еще придушу ненароком… – И добавил, усмехнувшись: – А мне проблемы не нужны.

В израильском аэропорту, едва завидев жену с обеими девочками, Ицхак коротко бросил Марте «бай» и, не оглядываясь, побежал к семье.

Выкладываясь на работе едва ли не больше прежнего, Марта старалась избегать Ицхака. Но он все же был ее бизнес-партнером, и вовсе не встречаться с ним было невозможно. А он каждый раз ее домогался:

– Хватит капризничать! Я тебя хочу! Я не могу без тебя!

Марта все еще пыталась воззвать к его рассудку:

– Раньше ты как-то мог.

Но, как известно, «мачо» не понимают слова «нет». Ицхак даже угрожал:

– Не будешь со мной, все расскажу твоему мужу!

Марте ничего не оставалось, как сказать, что она тоже может «кое-кому кое-что рассказать». Это слегка остужало настойчивого любовника, но, увы, ненадолго.

Днем, в офисе, еще как-то удавалось уклоняться от его настойчивых приставаний, но он начал подстерегать ее вечером и как-то раз чуть не силой увез ужинать.

Кафе в старом Яффо было демонстративно «восточным»: низкие марокканские столики, вместо стульев – подушки на ковре. Марта впервые в жизни попробовала кальян. Бог знает, что там было намешано, но ей неожиданно стало спокойно-спокойно. Восточные орнаменты вокруг начали колебаться, уплывать куда-то. Марта закрыла глаза и как будто задремала.

Во «сне» она называла мамой какую-то пожилую женщину, совсем не похожую на Эсфирь Марковну. Та одевала какую-то маленькую девочку и смеялась:

– Берта, не вертись, в садик опоздаем. Вон смотри, как Марта быстро оделась!

Это было очень странно: как будто Марта смотрела со стороны, как одевают ее саму. Но почему Берта?

Стив. Скелет музыки

После расставания с Ольгой Стив пытался убедить себя в том, что жизнь еще только начинается, что у него осталась музыка. Он станет лучшим из лучших, и тогда все будет по-другому, тогда никто не посмеет диктовать ему, кого можно любить, а кого нельзя. Он помнил, как в детском доме, после разлуки с братом, его утешал старенький «Беккер».

Но сейчас ничего не получалось. Ежедневные многочасовые занятия придали его пальцам фантастическую беглость – но и только. Публика, которую раньше игра Стива заставляла плакать, сейчас лишь вяло похлопывала. Один из критиков довольно зло заметил: «Виртуозная техника – это еще не музыка, это всего лишь скелет музыки».

Теперь только надежда разыскать брата освещала его жизнь хоть каким-то светом. Ведь он мечтал вернуться в Россию победителем, а какой из него сейчас победитель? Поехать простым туристом? Нет, против этого восставала вся его гордость.

Чувствуя, что заранее обрекает себя на поражение, Стив все же решил отправиться в Москву для участия в известном конкурсе молодых исполнителей. И тут ему повезло. Председателем конкурсной комиссии в тот год был старый профессор, превыше всего ставивший именно виртуозную технику, а всякие там «дух и настроение» считавший декадентством. И вот, несмотря на возражения других членов комиссии, первая премия досталась Стиву.

Желание молодого виртуоза остаться в России было принято на ура. У него взяли интервью две-три центральные газеты, ему даже, против всех правил, предоставили двойное гражданство. Впрочем, найти брата это так и не помогло. Стив смог узнать лишь, в какую больницу тогда увезли маленького Изю. Но за десять лет часть документов была уничтожена, часть просто потеряна, а людей, которые бы помнили те давние события, и вовсе не нашлось. След оборвался.

Оставалось надеяться на случай. О возвращении в Штаты Стив и думать не хотел – сразу вспоминалась Ольга, и начинало болеть сердце. За океаном осталась одна пустота.

Ольга?

Стив ужинал в ресторане и с интересом присматривался к красивому черноволосому парню за роялем. И отнюдь не из-за явно еврейской внешности пианиста, нет. Просто казалось невероятным услышать такое мастерское исполнение не со сцены концертного зала, а вот так, среди жующей полупьяной публики.

Молодого маэстро звали Димой. Он оканчивал консерваторию, жил с бабушкой, денег, конечно, не хватало, и вот – подрабатывал в ресторане. Уже ошалевший от безделья и ожидания «счастливого случая», Стив начал халтурить вместе с новым знакомым. Тем более что они были почти ровесниками.

Сперва он подменял Диму за роялем, потом начал доставать альт. Необычный дуэт пользовался бешеным успехом: ресторанной публике исполнение Стива казалось музыкой богов. Зато он сам чувствовал, что каждое движение смычка как будто режет пополам сердце. Ольга, Ольга!

Довольно быстро Стив обнаружил, что бокал коньяка или рюмка водки смягчают тоску. И решил – а наплевать, было и прошло. Зато деньги текли рекой. Богатые гости на чаевые музыкантам не скупились.

Однажды ночью он, пошатываясь, брел домой и вяло думал: хорошо, что альт в кабинете директора оставил, ямы какие-то под ногами, не ровен час споткнешься, разобьешь инструмент… И в этот момент натренированным слухом музыканта уловил за спиной какие-то тревожные звуки: не то шаги, не то угрожающий шепот…

«Главное – беречь руки!» – пронеслось в голове.

Очнулся он в больнице. Кружилась голова, сильно тошнило, мутилось в глазах. Сквозь туман он увидел… Ольгу.

– Ольга? – потрясенно прошептал он. – Откуда?

– Не болтайте, вам вредно, – сурово сказала «Ольга» и заставила его выпить что-то кисло-горькое. Тошнота отступила. – Меня зовут Сара Григорьевна, я ваш лечащий врач. У вас тяжелое сотрясение мозга, к тому же вы были сильно пьяны. Вам сильно повезло, что вас так быстро привезли.

История вышла вполне обыденная. Местные гопники решили, что у «скрипача» (разницы между инструментами они не видели), который чаевые лопатой гребет, можно неплохо поживиться, подстерегли и, оглушив, обобрали. Обнаружил его Дима, который обычно уходил раньше подвыпившего Стива (тот все добавлял «на посошок»). Но в этот раз он забыл в подсобке ключи от квартиры и, не желая беспокоить посреди ночи старую бабушку, вернулся и в квартале от ресторана наткнулся на друга. Это был поистине счастливый случай.

Саре Григорьевне было жаль этого красивого парня с бездонными еврейскими глазами. А может быть, не только жаль. Во время вечерних дежурств она часто присаживалась у его кровати и расспрашивала о жизни. Стив, чувствуя себя совершенно одиноким – ведь, кроме приятеля Димы, у него и в самом деле не было ни одной близкой души, – рассказал Саре все, всю свою жизнь. К тому же она так была похожа на Ольгу…

После выписки Сара «забрала» Стива к себе, выходила, отучила от выпивки. Через три месяца они расписались, а вскоре родился сын. Стив настоял, чтобы его назвали Изей…

«Семь нот»

– Дим, тебе не надоело выкладываться перед этими жующими полупьяными рылами? Им все равно – «Мурка» или Хиндемит. Мы же перестаем быть музыкантами.

– Ага, – фыркнул коллега. – Ты думаешь, лучше играть в филармонии перед высокодуховной публикой, которая, заметь, все равно только и ждет антракта, чтоб первыми добежать до буфета и ухватить бутерброд с осетриной. Ну да, в зале они не жуют, это точно. Но ты же знаешь, сколько там платят. Будем копейки до самой пенсии экономить…

– Дим, ну разве выбор только между филармонией и рестораном?

– Ну да, можно еще с концертами ездить. На альт с роялем придут три с половиной человека: две старые девы и полтора идиота.

– А если не только альт с роялем?

– У тебя есть идея? – заинтересовался Дима, которого, по правде говоря, и самого изрядно раздражала ресторанная публика. Не вся, конечно, приходили и ценители – вон как завсегдатай Арон Яковлевич, который оставлял самые щедрые чаевые, а выпивал за вечер один-два бокала коллекционного вина. Но таких было раз-два и обчелся. Остальным действительно было все равно, что там лабухи наяривают. Даже наоборот – лучше уж «Мурку» и «Шумел камыш», чем Бартока и Шумана. – Можно, конечно, еще певицу взять… – задумчиво предложил Дима.

– Нет, певица у рояля, даже с альтом, – это банально, таких групп миллион, – возразил Стив. – Слушай. Мы идем в консерваторию и смотрим, точнее, слушаем выпускников-вокалистов. Хор «Семь нот», а? Концертную публику уже тошнит от «фанерных» исполнителей, а тут – хорошие живые голоса. Мы сами можем вообще на сцене два-три раза за вечер появляться. Для дополнительного впечатления.

– И что они будут петь – хор из «Хованщины»? Бортнянского? Бельканто? Ты переоцениваешь тягу наших слушателей к хорошим голосам.

– Зачем непременно оперу? Хороший вокалист и из «Мурки» может конфетку сделать. А уж слаженный хор вообще любую аудиторию к ногам положит. Главное – никакой «классики», кроме как по просьбам зала.

– А почему именно «Семь нот»? Какое-то тупое название.

– Зато точное. Семь голосов – от баса профундо до высокого ирландского тенора, а?

– А что? Мысль интересная. Давай я этих обжор еще немного поразвлекаю – ты не заметил, мы уже полчаса отдыхаем, пора за работу. А тебя, кажется, Арон Яковлевич зовет.

Стив обернулся. «Лучший завсегдатай», сидевший неподалеку, улыбнулся и поманил его к себе.

– Сынок, я нечаянно, – он подмигнул, – совсем немножечко слышал, что ты говоришь своему другу. Вы хорошие ребята, отличные музыканты, здесь вам точно не место. А главное – ты нашел очень даже великолепную идею. Но без подъемных ваша идея – пшик. Не перебивай, когда старшие говорят, – Арон Яковлевич опять подмигнул. – Детей у меня нет, денег хватает. Я вам помогу.

Необычный хор сразу привлек внимание и зрителей, и критиков. Но если вторые поначалу оценивали «Семь нот» сдержанно, то публика сразу начала принимать «неклассический» хор с восторгом. Города и годы мелькали, как узоры в калейдоскопе: Хабаровск, Калининград, Сочи, перестройка, «лихие девяностые», Миллениум…

Дома Стив, так и не забывший детдомовское и интернатское одиночество, все время проводил с сыном. Сара пыталась мягко увещевать мужа, что он слишком балует мальчика, но с годами в Стиве все сильнее стала проявляться отцовская властность. Правда, только по отношению к жене. Сына он баловал без удержу. Не забывая, впрочем, о хорошем образовании: иностранные языки – обязательно, спортивные секции – непременно, лучшие учителя – в первую очередь.

А вот с Сарой отношения становились все более прохладными. Стив был очень, очень благодарен этой женщине, остановившей его практически на краю пропасти. Но любить ее не мог. Сара была поразительно похожа на Ольгу… внешне. Все остальное – голос, жесты, запах – было другим. И внешнее сходство, напоминавшее о первой любви, скорее расхолаживало, чем приближало.

Благодаря шумному успеху хора Стив очень быстро вернул Арону Яковлевичу вложенные деньги, но не забыл его. Напротив, их отношения с годами становились все теплее и крепче. Возвращаясь в Москву, он немало времени проводил со старым – и, увы, стареющим – другом и искренне о нем заботился.

– Как колено, Арон Яковлевич? Может, врачей каких найти? На воды съездить?

– Ай, брось, – отмахивался тот. – От возраста не лечат. А вот насчет съездить я хотел поговорить.

– Что нужно – я все сделаю!

– Вот сколько я тебе твердил: не перебивай старших, а? Нужно не мне. Ты ездишь много, семья тут одна остается, так? Изеньке шестнадцать скоро, мало ли какие приятели к нему могут приткнуться, деньги-то в семье немалые. Да и в армию могут забрать. Сара… да что говорить?

Стив смутился. Он, конечно, подозревал, что мудрый старик давно догадался: жена для Стива – только жена, никакой любви нет и не было. Но зачем говорить об этом вслух?

– Мальчик, я старый человек, я много видел, я плохого не посоветую. У меня в Америке сводная сестра. Я поеду к ней, а Сару и Изю заберу с собой. Боюсь я, что они тут без тебя остаются.

– Как это – заберу? Это же не чемоданы, – Стив попытался скрыть растерянность за шуткой.

– Не суетись. Ты оформишь развод, я – фиктивный брак.

– Арон Яковлевич!

– Тц! Я семьдесят шесть лет Арон Яковлевич. Ты приедешь позже. Я подготовлю почву, и твой хор покорит Америку так же, как покорил Россию. Не спорь со стариком. Мне не нравится то, что сегодня происходит в Москве. Ты же любишь Изю больше, чем себя самого. А ты не боишься за него?

Стив сжал зубы. Арон Яковлевич попал в самое больное место. С гастролей он каждый день звонил домой, но все же, возвращаясь, трепетал от страха…

Через несколько месяцев Арон Яковлевич, Сара и Изя улетали в Америку. Стив не мог сдержать слез. Сын утешал его, как мог:

– Папочка, я очень-очень тебя люблю, мы будем тебя ждать!

«У меня нет никаких родственников!»

Первых американских гастролей пришлось дожидаться целых два года. Увидев сына, Стив едва узнал его: совсем мужчина. И никакой музыки: экономический колледж, бизнес-планы, финансы. Серьезный, вдумчивый. Взрослый.

Сара устроилась на работу и, осознав наконец, что Стива привязывает к ней только благодарность и уважение, больше не пыталась вернуть мужа.

Арон Яковлевич сильно сдал, осунулся, едва мог самостоятельно передвигаться. Только глаза блестели по-прежнему ярко. У Стива перехватило горло.

– Спасибо вам за все. Знаете, в прошлом году Изиного одноклассника убили в собственном подъезде. Кто знает, что было бы, если бы не вы…

– Мальчик! У меня как раз есть к тебе просьба.

– Господи! Да после того, что вы сделали для меня и моей семьи, – все, что угодно.

– Все не надо. Ко мне племянница внучатая приехала, Маня Карасева.

Полная серьезная сиделка вкатила столик с напитками и закусками. Арон Яковлевич плеснул себе виски, положил в рот кусочек сыра и от удовольствия прикрыл глаза.

– Арон Яковлевич, разве вам можно? – удивился Стив.

– Ай, мальчик, что ты всполошился, как беременная курица? Мне теперь уже все можно. Так вот. Племянница моя – заслуженный тренер по фигурному катанию. Но это она в России заслуженный тренер. А здесь никто. И гордая. От меня не возьмет ничего. Будет на общественном катке малышей за три копейки обучать. У тебя голова светлая. Вон как ты «Семь нот» сочинил. Придумай что-нибудь, а? Она не только тренер, она и постановщик отличный.

Стив размышлял недолго. Решительности ему было не занимать.

– Здравствуйте, госпожа Карасева. Я продюсер мужского хора «Семь нот», вы, может быть, о нем слышали?

Ну еще бы Маня не слышала! Американские гастроли «Семи нот» прошли с оглушительным успехом.

– Но хор – это только хор, даже если с роялем и альтом. А представьте шоу с фигуристами под живую музыку! Есть музыка, есть спонсор, не хватает толкового тренера. Который, естественно, сможет привлечь и фигуристов мирового класса.

Маня подхватила идею на лету. Уже через пару минут они называли друг друга по имени.

– Знаете, Стив, я думаю, не нужно собирать в такое шоу непременно олимпийских чемпионов. Они все ангажированы, да и гонорары у них заоблачные. По-моему, главное – какая-то объединяющая идея. Ну, скажем, «Весь мир на льду». И чтобы участники – из разных стран. Американцы, русские, европейцы, японцы… Ледовые шоу есть во многих странах, но международного проекта еще никто не делал.

И снова переговоры, поездки, перелеты через океан…

Однажды, скучая в очередной, на этот раз российской, гостинице и рассеянно глядя на экран телевизора, Стив вздрогнул – перед ним было то же самое лицо, что он каждый день видел в зеркале.

– Изька!

Он едва дождался окончания фильма, но в титрах не было ни Изи, ни Изяслава, ни даже Исаака… Актера, игравшего главную роль, звали Том Стриев. Он же был режиссером и продюсером. Но киносправочники сообщали, что человек с таким знакомым лицом родился на год позже. И шрама на губе у актера Стив не увидел. Значит, не он? Просто похож? Но чтобы настолько… Да и мало ли что напишут в справочнике! А шрам, должно быть, под гримом не виден.

Перевернув небо и землю, Стив в считаные часы попал в нужную студию. По-голливудски красивая, но по-русски суровая секретарша без улыбки уточнила:

– По какому делу? Как вас представить?

– Скажите – брат.

Даже не дрогнув бровью, секретарша скрылась в кабинете. Стив то вскакивал, то садился, то пытался листать какие-то буклеты…

Вернувшись, секретарша тем же безразличным голосом сообщила:

– Извините, господин Стриев просил передать, что у него нет никаких родственников.

– Простите, а вы не скажете, когда у… – Стив замялся. – Когда у господина Стриева день рождения?

Тут невозмутимая секретарша, кажется, удивилась, но дату сообщила, добавив:

– Пожалуйста, это не секрет, это во многих справочниках есть.

Дата не совпадала.

Стив понял, что все-таки ошибся.

Забыв, что надо брать такси и ехать по делам, он безнадежно побрел по улице. В скверике на углу сидела… Ольга! Стоп. Нет, конечно. Ольга старше него, а этой лет двадцать, чуть больше. И волосы из-под легкого шарфа выбиваются светлые. Но что-то до боли знакомое мелькнуло в рисунке вздрагивающих плеч. Девушка кусала губы, стараясь сдержать слезы. И это тоже было знакомо. И ладонь, плотно прижатая к щеке, еще больше размазывающая потекшую тушь. Стив некстати подумал, что у слез, должно быть, какая-то фантастическая растворяющая способность: все производители косметики наперебой уверяют в несмываемости своей туши, а стоит девушке заплакать…

Стив шагнул ближе и протянул плачущей платок. Девушка взглянула на него… Нет, конечно, совсем не похожа, что ему вздумалось! Он вежливо кивнул и пошел дальше.

Но эта пустячная случайная встреча – подумаешь, платок! – почему-то вдруг выдернула его из пучины безнадежности. Ну да, он ошибся, но сегодня – не последний день жизни. Не зря в плачущей девушке ему почудилась Ольга, она словно напоминала ему: я же сказала – твой брат жив, надо только его найти.

Но как?

Изя. О морях и океанах

В больнице, куда маленького Изю привезли на операцию, в его палате лежал еще один Изя – Стриев. Его мама Циля Самуиловна пожалела одинокого еврейского мальчика и, навещая сына, обязательно подсаживалась и к его соседу. Сама она недавно овдовела, старший сын, женившись, почти перестал с ней общаться, и младший остался единственным светом в окошке.

Брат Святослава хорошо перенес операцию и быстро пошел на поправку. А вот его сосед не проснулся после наркоза. Полумертвая от горя Циля Самуиловна, глядя на тезку потерянного сынишки, решила, что совпадение имен – это знак судьбы, и тут же решила усыновить мальчика. Одиноким женщинам обычно не дают разрешений на усыновление, но осиротевшей матери пошли навстречу.

Правда, пока Циля Самуиловна добивалась разрешения, она не могла много времени проводить с Изей. От отсутствия правильного ухода у мальчика началась тяжелая послеоперационная пневмония. Врачи боролись за его жизнь два месяца. Циля Самуиловна днем работала и бегала по инстанциям, а ночами сидела у Изиной постели. Проболел он долго, и Циля Самуиловна, чтобы избежать проблем с учебой, в документах на усыновление записала дату рождения своего умершего сына. Худенький и невысокий Изя и впрямь выглядел младше своих сверстников.

Он рассказал новой маме о Святославе, и самоотверженная Циля Самуиловна решила соединить братьев: где один, там и двое, проживем как-нибудь, с голоду не помрем. Но в детдоме ей ответили, что Святослава увезли в Америку.

– Это такой город? – спросил Изя.

– Нет, маленький мой, это такая страна. Большая и далекая, за океаном.

При слове «океан» Изя вспомнил книжку «О морях и океанах», которую Циля Самуиловна приносила в больницу. На яркой обложке неправдоподобно синие волны плескались в белый песок, а дальше стояли лохматые пальмы. Из воды выпрыгивали разноцветные рыбы, а на пальмах сидели веселые обезьянки с бананами в руках.

Значит, Святослав уехал в эти сказочные места? А его, Изю, бросил здесь? Ну и ладно, ну и обойдемся. Пусть веселится под своими пальмами. Зато у Изи теперь есть мамочка Циля, она лучше всех. И никто им больше не нужен. Вот.

Изя привязался к новой маме так, как только может привязаться испуганный, одинокий и болезненный ребенок. Впрочем, болезненным он оставался недолго. Хорошее питание, витамины, закаливание и упражнения превратили хилого и боязливого малыша в нормального крепкого мальчишку. Циля Самуиловна, правда, так и боялась за его здоровье – но ведь Изя заменил ей умершего сына, стал ее единственной драгоценностью. И конечно, они очень любили друг друга. Изя из-за этого так и не женился, только отшучивался: вот когда встречу девушку, у которой характер будет не хуже, чем у мамы…

После школы он легко поступил в театральное училище и, окончив его, поменял имя на сценический псевдоним – Том. Так появился актер Том Стриев.

Если бы не борода

– Мой руки, сынок. – Циля Самуиловна ласково потрепала свое сокровище по кудрявой голове. – Сейчас Роза стол накроет.

Роза появилась в доме лет десять назад, когда Том Стриев стал уже довольно известной фигурой в кино, а постаревшая Циля Самуиловна перестала справляться с хозяйством. Она, правда, уверяла, что ее совсем не затрудняют домашние заботы и чужой человек им совсем не нужен. Но Изя, всегда внимательный и заботливый, видел, что маме тяжело, поэтому не только настоял на том, чтобы взять домработницу, но даже сам ее выбрал.

И очень удачно. Суровая старая дева, почти ровесница самого Изи, в считаные недели стала не просто незаменимой помощницей, а практически членом семьи. Она обожала Цилю Самуиловну, а на красавца Изю почти молилась. Он частенько подшучивал над крупной мужеподобной Розой:

– Роза, давай усами меняться! – У домработницы действительно росли очень заметные черные усы.

С пылью и беспорядком она боролась беспощадно. Пылесос гудел ежедневно, а то и по несколько раз в день. Циля Самуиловна, которая с возрастом начала покашливать, с появлением Розы заметно ожила.

– Сынок, что случилось? Такая вкусная курочка у Розочки сегодня получилась, а ты совсем не кушаешь.

Изя вздохнул.

– У меня сегодня был очень странный посетитель.

– Ох, опять кто-то пришел денег выпрашивать, да? – всплеснула руками Циля Самуиловна.

– Да я сперва и сам так подумал. Вика, ну помнишь, секретарша моя, сказала – «брат». А ты же знаешь, сколько таких «братьев» приходит.

– И что ты расстроился? Ну пришел и пришел, гнать их всех надо.

– Да я велел сказать, что у меня нет родственников, а потом что-то екнуло… Подумалось – а вдруг это Святослав? Ты помнишь, как я маленький на него обижался, что он за океан уехал?

– Ты говорил: пусть там с мартышками по пальмам прыгает, а мне и тут хорошо.

Изя грустно улыбнулся:

– А ты говорила, что так нельзя, что он же не виноват, что его увезли.

– Изенька, неужели ты до сих пор на него обижаешься? – Встревоженная Циля Самуиловна даже привстала, чтобы заглянуть «сыночку» (который уже был выше ее на полторы головы) в лицо.

– Да что ты! Нет, конечно. Но вот сегодня… Почему я даже не вышел, не посмотрел на него?

– Сыночек, но ведь таких к тебе десятки приходили, что ты переживаешь? Твой брат в Америке, откуда бы он тут взялся?

– Я когда в приемную выскочил – его уж и след простыл. А Вика смотрит на меня, как на привидение, и головой качает. Говорит, если бы не борода, просто ваш двойник, чудеса какие-то!

– Какая борода, Изенька, что ты? Глупая девчонка твоя секретарша! Совсем с ума сошла!

– Нет, мам, секретарша-то она очень грамотная. А борода была у посетителя. Вот я и думаю… Даже на Вику ни за что накричал – почему данные у него никакие не взяла. Она, бедная, чуть не в слезы: ну вы же сами сказали, что это попрошайка очередной. Вот дурак я, да?

– Не расстраивайся, сынок, мало ли мошенников вокруг. Твоих фото много, увидел, что вы похожи, решил этим попользоваться. Ну сам подумай – как бы Святослав тут оказался? А если это все-таки он был, значит, найдется, не горюй. Кушай курочку, Розочка сейчас уже торт принесет.

Но Изе кусок в горло не лез.

– Знаешь, я свой нынешний фильм хочу назвать «Слезы счастья». Потому что даже в самых благополучных и счастливых семьях люди, оказывается, совершенно одиноки. У каждого своя жизнь. Даша, внучка твоя, выросла уже, а часто ты ее видишь? Ладно, если раз в год. Ни ее не видишь, ни отца ее. А ведь он тебе сын.

– Вот и женился бы, внуками меня порадовал, – улыбнулась Циля Самуиловна.

– Вот еще! – буркнула Роза, торжественно ставя в середину стола свой фирменный шоколадный торт. – Того и гляди, какая-нибудь вертихвостка его захомутает. Вон они нынче какие ушлые! Правильно делает, что всех гоняет, настоящую ждет.

– Закончу этот фильм, – задумчиво сказал Изя. – Сделаю сценарий про американскую эмиграцию и попробую так Святослава разыскать.Берта.

99 % пота

Вера выросла в подмосковной деревне Быково и в шестнадцать лет была одной из первых красавиц округи: высокая, статная, зеленоглазая. В школе она откровенно скучала, разглядывала птичек за окном, рисовала в тетрадке сердечки. А когда в школе появился новый историк – веселый кудрявый парень, совсем не похожий на учителя, – Вера тут же вообразила себя героиней романа. К тому же звали его не каким-то обычным именем вроде Васи или Пети, а – Артуром. Ясно, что девушке он казался настоящим романтическим героем. По-деревенски простодушная, она подстерегла избранника неподалеку от школы:

– Артур Иванович! Вы молоко парное любите? – и зазывно блеснула из-под длинных ресниц яркими зелеными глазами.

– Люблю…

– Пойдемте, я вас доить научу! Зорька только что со стадом вернулась, вот и попьете тепленького. – Вера сладко потянулась, так что высокая грудь натянула тонкий ситец тесноватого платьица.

Зорьку они подоили, но парного молока так и не попили…

Вера уже мечтала, как он придет ее сватать, как она будет делать вид, что страшно смущается, что ничего подобного даже не ожидала… Но историк, напротив, начал ее избегать: выходил из школы только вместе с другими учителями и вообще старался не оставаться один.

А вскоре Вера поняла, что придется бежать к бабке Насте, которая никогда не отказывалась помочь «нагулявшим» – мол, что такого, жизнь есть жизнь. Она напоила девушку какими-то травками. Веру всю ночь скручивало судорогами, а бабка Настя сидела рядом, меняла пропитанные кровью полотенца и успокаивала:

– Ничо, девка, тихо, тихо, ничо страшного, кровь большая, да заговорим, все хорошо будет, еще замуж тебя выдадим, да не за такого охломона, а за красавца наибогатейшего! А этот пусть локти потом кусает.

Но локти кусать было некому. Когда Вера, оправившись, вернулась в школу, оказалось, что историк добился перевода в другую область. Девушка поначалу обозлилась, но, по природе добродушная, решила – а, подумаешь, плюнуть и растереть, другого найдем. Сразу после школы она познакомилась с молодым курсантом соседнего военного училища. Александр влюбился мгновенно и твердил, что она единственная, кто ему нужен. После училища свежеиспеченного лейтенанта направили служить в Хабаровск, и Вера без раздумий уехала с ним.

Александр молодую жену обожал и чуть не каждое утро с надеждой спрашивал:

– Не тошнит еще?

Но Вера после бабки-Настиного «лечения» больше не беременела. Походив по врачам, они решили взять ребеночка из детского дома.

Берту.

Вера чувствовала себя виноватой перед тем, первым, нерожденным ребенком и в маленькой Берте души не чаяла, как бы искупая давнюю вину. О детском садике даже и не задумывались. Тем более Берта часто болела: влажный климат Приморья ей совсем не подходил. Летом ее отправляли к бабушке, в подмосковное Быково, там, бегая босиком и плескаясь в мелком пруду, Берта превращалась в настоящего маленького индейца. Но осенью все начиналось сначала. Каждая простуда грозила обернуться катастрофой. Врач детской поликлиники говорила, что лучше бы оставить девочку у бабушки, но Вера была непреклонна – как же они будут без своей родной «кровиночки». И она не лукавила – Берта действительно стала в новой семье родной. Тогда врач посоветовала подобрать девочке какую-нибудь спортивную секцию.

В городке, возле которого стояла военная часть, где служил муж Веры, была очень неплохая секция фигурного катания. Руководила ею жена начальника части, сама бывшая фигуристка. Отнюдь не чемпионка, тренером она тем не менее оказалась очень хорошим.

Первые шаги в спорте дались Берте нелегко. Так же как и Марте, ей не хватало гибкости и чувства ритма. Но Марту привели в балет довольно поздно, а Берта начала заниматься фигурным катанием с шести лет. Ей очень нравилось скользить по льду, казалось, что это настоящий полет, а она птица. И повторять до бесконечности каждый элемент, пока не получится, Берте было совсем не скучно. Появилась гибкость, чувство ритма, пластика и артистизм. В конце концов, не зря же говорят, что талант – это один процент природных способностей, политый девяносто девятью процентами пота. Только так можно вырастить что-то по-настоящему прекрасное.

В тринадцать лет Берта завоевала золотую медаль среди юниоров, а в семнадцать попала в команду на чемпионат Европы. Вера повсюду была с дочерью. Александр служил теперь в Воронеже, и сопровождать Берту Вере стало гораздо проще. Пожалуй, она даже перебарщивала с этой вечной опекой. Во всяком случае, тренеру Берты, экс-чемпиону мира Евгению Шевчуку, она уже изрядно надоела. Перед чемпионатом Европы он намекнул, где нужно, на секретность части, где служит муж Веры… Так Берте пришлось впервые ехать на соревнования без мамы. И хотя все были уверены, что уж в тройку-то призеров девушка попадет непременно, она дважды упала на произвольной программе и заняла всего-навсего девятое место. Тренер, который возлагал на выступление Берты большие надежды, расстроился так, что накричал на свою воспитанницу, доведя ее до слез.

Все впервые

– Ну что, думаешь, что жизнь кончилась?

Берта подняла заплаканные глаза. У столика кафе, куда она убежала после поражения, стоял парень из ее команды – Валера, тоже одиночник. Берте он нравился: упорный, совсем не избалованный успехом, требовательный к себе. Ну и красивый к тому же… Но сейчас Берте было стыдно за свой провал и хотелось, чтобы Валера ушел. Она стукнула кулачком по мраморному столику.

– А что мне еще думать? Размечталась, дурочка! Чемпионат Европы, всех за пояс заткну! И что вышло?

– Берта, солнышко! Но ты ведь отлично каталась. Ну переволновалась, упала, так первые соревнования такого уровня, все падают.

– Чемпионы не падают, – буркнула Берта, шмыгнув носом.

– Точно, – усмехнулся Валера. – Потому они и чемпионы. А мне теперь что делать? Совсем из спорта уйти? Вот и не упал, а все равно только бронза. Тебе-то семнадцать, у тебя сколько еще этих чемпионатов впереди. А мне двадцать четыре, тут призадумаешься. Хотя, знаешь, когда вот так срываешься, это даже к лучшему.

– Как это? – У Берты даже слезы от удивления высохли.

– Вот смотри. Если бы ты сегодня победила, точно решила бы, что круче горы Эверест. Нужного запала на тренировках уже не было бы, и я тебе гарантирую – следующий чемпионат ты бы точно сорвала. А сейчас проплачешься – да вон уже проплакалась, – разозлишься, в лед зубами вцепишься. Я же видел, как ты работаешь. А что Евгений на тебя наорал, так он и сам уже жалеет. Я видел. Не паникуй, все еще будет – и медали, и гимн России в твою честь. Пойдем лучше погуляем.

Прогулка вышла мрачноватая: в октябре темнеет рано, вдобавок над городом нависли тяжелые тучи, готовые пролиться холодным дождем. От пронизывающего ветра Валера в своей легонькой курточке заметно поеживался.

– Может, вернемся? – предложила Берта, но вместо ответа он вдруг развернул ее к себе и поцеловал.

Им с Бертой часто приходилось тренироваться рядом, и девушка давно ему нравилась. Но ведь у настоящих спортсменов личная жизнь оказывается не то что на втором – на двадцать втором месте. А вот сейчас все совпало: и место, и время, и девушка. Губы у нее были холодные от ветра и соленые от слез. Но юноше казалось, что ничего слаще он в жизни не пробовал. Почти не отрываясь друг от друга, они проскользнули в гостиницу и, не сговариваясь, свернули в его номер…

Вера встречала дочь в Москве и с первого взгляда заметила: что-то изменилось. Но допрашивать не стала: до того ли сейчас, надо утешить после поражения и настроить на будущее.

Только через неделю она осторожно приступила к расспросам:

– Ты там не влюбилась ли? Вроде и расстроенная вернулась, а глаза блестят…

Берта покраснела. Вера обняла ее, поцеловала и прижала к себе покрепче.

– Любовь – это хорошо, но будь осторожна.

И Вера рассказала девушке о своей первой, неудавшейся любви. Умолчала лишь о том, что Берта приемная – ведь к предостережениям это совсем не относилось.

– Он был блондин?

– С чего ты взяла? – удивилась Вера.

– Ну я же ни на тебя, ни на папу совсем не похожа. Я на Артура похожа?

– Нет, девочка моя. После Артура мне пришлось помучиться, хорошо, бабка Настя помогла, избавила от позора. Я потому тебе и рассказала, чтобы ты глупостей не наделала. Будь осторожна, ладно? А уж если вдруг – сама ничего не предпринимай, скажи мне. А то можно навсегда здоровье угробить.

Первый любовный опыт обошелся для Берты без последствий. А вот сомнения в том, папина ли она дочка, появились.

Берта теперь тренировалась в Москве, куда вскоре перевели и отца, но с Валерой встречалась редко. Слишком напряженный график у спортсменов: то он в отъезде, то она. Всплеск чувств, захлестнувший их тем холодным вечером, был таким жарким скорее от соответствующей ситуации, чем от серьезной тяги друг к другу. Как вспыхнуло, так и угасло.

То, что она начала уверенно побеждать на серьезных соревнованиях, было для нее гораздо важнее. Упоительное «могу!» кружило голову сильнее любого романа.

Не ждали?

– Доченька, с днем рожденья! Вот, двадцать один, по числу лет! – Вера крепко обняла Берту.

Александр, улыбаясь, вручил Берте темно-вишневый кожаный футляр. Раскрыв его, девушка замерла…

– Какое чудо!

Бриллианты, быть может, и не поражали своими размерами. Но их действительно было двадцать один. Соединенные платиновой цепочкой сложного и изысканного рисунка, они производили невероятное впечатление. Каждое звено напоминало формой два сомкнутых конька. Платина сияла тем же оттенком, что и волосы Берты. Бриллианты между «коньками» сверкали чистым «ледяным» блеском. Колье поражало своей красотой. Дрожащими руками застегнув замочек, Берта не могла оторваться от зеркала.

Звонок в дверь заставил «новорожденную» отвлечься. Став знаменитой, она привыкла к визитам незнакомых людей. Ничего не поделаешь – звезда, хочешь не хочешь – улыбайся.

На пороге стояла женщина, облик которой показался Берте смутно знакомым: светлые пышные волосы, тонкая талия, высокая грудь, а главное – лицо… Незнакомка удивительно кого-то напоминала. Но кого? Девушке и в голову не приходило, что похожее лицо она каждый день видит в зеркале. Только зеркальное отражение моложе незнакомки лет на двадцать.

Берта-старшая (а это, конечно, была именно она) с тех пор, как бросила своих новорожденных девочек в роддоме, успела дважды побывать замужем и наладить вполне приличный бизнес: три бутика и швейная фабрика. Но дефолт девяносто восьмого года и развод со вторым мужем изрядно ее подкосили. Бизнес трещал по швам: кредиты, рэкет, конкуренты.

И вот однажды она увидела по телевизору выступление фигуристки, которую не только звали редким именем Берта – девушка была очень на нее похожа. Прочитав несколько газетных и журнальных публикаций, Берта-старшая окончательно уверилась: знаменитая фигуристка – ее дочь. Помогло и то, что дату рождения девочек она почему-то не забыла.

Нет, у женщины вовсе не дрогнуло сердце, не вспыхнуло желание прижать к себе потерянную «кровиночку». Дочь? Знаменитая? Отлично. Вот кто поможет залатать дыры в разваливающемся бизнесе. Проявив недюжинную изобретательность, женщина выяснила, где живет знаменитая дочка, и явилась точно в день рождения. Для дополнительного эффекта.

И вот она стоит напротив девушки, которая в жизни похожа на пропавшую мать еще больше, чем с телеэкрана. А главное – на ее шее сверкает изумительное бриллиантовое колье. Берта-старшая поняла, что план она сочинила правильный.

Быть может, прояви Берта-старшая немного больше тактичности, ей и удалось бы добиться своего. Если бы она просила помощи… Но блеск бриллиантов сыграл с ней злую шутку: она стала не просить, а требовать.

Едва познакомившись, она настояла на приватной беседе с Верой. И тут уж сразу «взяла быка за рога»:

– Итак, вы Вера. Приятно познакомиться. – Гостья усмехнулась. – А я Берта. Понятно?

– Что вы имеете в виду? – растерялась Вера. Впрочем, она уже догадывалась, кто перед ней. Похожи, и никуда от этого не денешься.

– Надо же, какая недогадливая! Мать я вашей… доченьке. Самая настоящая мать. Не верите? Да я вас умоляю! Не юлите. Смешно. Зовут Берта – это врачиха в роддоме подсудопила, как напоминание, – дата рождения, можно и ДНК-тест сделать. Только ведь достаточно нас рядом поставить.

– Что вы хотите? Зачем вы пришли? – Вера едва сдерживалась.

– Так прижать к сердцу потерянное чадо. – Гостья гадко ухмыльнулась. – Ладно, это лирика. Денег я хочу, конечно. Гонорары у девочки немалые, а у меня проблемы с финансами, хорошо бы поделиться. А то ведь журналюги удавятся от восторга: знаменитая фигуристка отказывается помочь собственной матери. Да и Берточка переживать будет. Она ведь не знает, что приемная? Вот радость-то – папа и мама всю жизнь ее обманывали. Ну что?

Но Вера наконец смогла взять себя в руки. В ней проснулись и природная практичность, и деревенская прямолинейность.

– Вот что… дама, – она постаралась вложить в это слово все мыслимые запасы презрения. – Не помогает собственной матери? Журналисты еще с большим восторгом вцепятся в историю о том, как эта самая… мать бросила ее в роддоме. И где вы тогда окажетесь? Это раз. Конечно, мне не хотелось говорить Берте о том, что она приемная. Но если вы решите ее… просветить, я вас уверяю: нашу семью это не разрушит. Мы – родные. А кто там кого родил – дело десятое. Так что убирайтесь! Никто и никогда не будет нас шантажировать!

– Ну-ну, – усмехнулась гостья. – Ничего, это вы сгоряча. Подумайте немножко. Вот, оставляю номер телефона, – она положила на стол визитку и удалилась, бросив с порога: – Кстати, вдруг вы не в курсе. У Берточки близняшка есть. Мартой зовут.

Берта, услышав грохот входной двери, кинулась к Вере, которая вдруг почувствовала, что ее разом оставили все силы:

– Мама, кто это? Что с тобой? Почему ты плачешь?

Она накапала Вере валерьянки и села рядом, тесно прижавшись к материнскому плечу:

– Кто эта ужасная женщина? Что она от тебя хотела?

Вера поняла, что придется сделать еще одно усилие. Ведь шантажистка, разозлившись, может действительно открыть Берте тайну ее рождения. И, конечно, сделает это максимально грубо. Нет, никуда не денешься, надо все рассказать сейчас.

– Это твоя мать, – сглотнув комок в горле, сообщила Вера и, не останавливаясь, рассказала все.

Но, вместо того чтобы удариться в переживания, Берта лишь теснее к ней прижалась:

– Ну что ты такое говоришь, мамочка! Не плачь, ну, пожалуйста, не плачь. Ну какая разница, кто меня родил? Вы мои родные папа и мама. А всякие… всякие… всякие вот эти могут хоть подавиться своими мерзкими тайнами! Главное, ты только не плачь, а то у меня сердце разрывается! – И Берта наконец разрыдалась.Марта.

Тридцать сребреников

В два с половиной года Рон выглядел настоящим ангелочком: блестящие «мамины» глаза, еще по-детски пухленькие ручонки, кудряшки – и совершенно неотразимая улыбка. Огорчало Марту лишь то, что малыш явно предпочитал общество отца: поиграв с ней пять минут, он убегал «к папе!», который оказался великолепным воспитателем. Он чувствовал желания и интересы сына как будто телепатически. В конце концов, ведь именно с Геной мальчик проводил все свое время. Марта все время была занята.

Во время редких болезней сына она просиживала рядом с ним ночи напролет, не смыкая глаз, как самая лучшая сиделка. Но утром, постояв под холодным душем, чтобы встряхнуться после бессонной ночи, она все равно бежала в офис. Работа есть работа.

По тому же принципу она строила отношения с Ицхаком. Тот все не оставлял своих притязаний, даже готов был развестись. Но Марта сумела провести четкую границу: в бизнесе они партнеры, а дальше – стоп. И никаких совместных командировок, только по очереди. Ицхак, поначалу пытавшийся скандалить, вдруг неожиданно успокоился. Казалось, одинокие поездки его вполне устраивают. Марта вздохнула с облегчением: в офисе справиться с неудержимым мачо было гораздо легче.

Она вообще мастерски «справлялась» с людьми. Каждый клиент искренне считал Марту своим лучшим другом: она никогда ничего не забывала, помнила дни рождения и состав семьи каждого, с кем приходилось работать, поздравляла с праздниками, посылала цветы и конфеты. Даже охранники в бизнес-центре, где Марта снимала офис, ее любили. Большинство арендаторов смотрят на охрану свысока, а Марта никогда не забывала поздороваться, улыбнуться и переброситься парой фраз хотя бы о погоде.

Свекровь уехала из «этой холодной бандитской Москвы» и жила теперь с ними. Она даже не пыталась задуматься о том, чтобы ненаглядный сыночек наконец-то хоть как-нибудь реализовал свои «таланты». Вместо этого она предпочитала пилить Марту: плохая жена, плохая мать, дома появляется только к ночи, да еще и в поездки какие-то мотается, и вообще занимается там, в своем офисе, черт знает чем! Не в силах дождаться вечера, чтобы выплеснуть очередные претензии «этой шлюхе» прямо в глаза, свекровь повадилась терзать Марту телефонными звонками.

Умная секретарша старалась оградить ее от звонков свекрови, но Марта после ухода сотрудников обычно оставалась в офисе еще часа на два, и тут уж приходилось брать трубку самой.

Выслушав очередной обличительный монолог, она чувствовала себя выжатым лимоном.

Марта глядела на ворох срочных бумаг и думала: неужели эта… женщина никогда не угомонится? Сил совсем уже нет. Ицхак уже две недели в отъезде, а тут с документами завал. О господи! Еще и посетители какие-то…

Дверь офиса грохнула так, что стекло шкафа жалобно тренькнуло. Над столом Марты нависли два наголо бритых парня.

– Где твой хахаль, ты!

– К-какой хахаль? – Марта даже не успела испугаться. Конечно, вечером в бизнес-центре пустовато, но даже на ее этаже наверняка кто-нибудь да есть. Если закричать… Спокойно, наверняка это какое-то недоразумение.

– Где твой козел Ицхак?

– В Стокгольме… что случилось?

– Нет его в Стокгольме! Кинуть нас решил? Бабки забрал, а товар где?

– К-какой т-товар?

– Ты че, дура совсем? Бизнес общий, а она спрашивает, какой товар, слышь! Глазками хлопает, невинность изображает, типа не при делах! Значит, так. Нам плевать, какие у вас там расчеты, но раз этот козел свалил, отвечать ты будешь, усекла? Завтра выложишь тридцать косарей, и разбирайтесь там сами.

– Тридцать… простите? – Марте казалось, что она попала в какой-то глупейший дешевый боевик.

– Тридцать. Тысяч, – раздельно повторил тот, что выглядел чуть постарше. – Зеленых. – Он сплюнул на пол.

Марта взяла себя в руки. Тридцать тысяч долларов – не миллион. Сумма большая, но не запредельная. А «товар», который они требуют, – видимо, наркотики. Значит, под прикрытием цивилизованного медицинского бизнеса Ицхак связался с этой мерзостью? Действительно, козел!

Стоп. Они требуют не «товар», а деньги. Тридцать тысяч. Даже далекая от всей этой грязи Марта новости все-таки смотрела и понимала: для наркоторговли сумма скромная. Даже вляпался «партнер» и то не по-крупному, не козел он, а мелкий грязный слизняк, подумала Марта и оборвала сама себя: дура, радуйся, что мелкий. Отдавать, скорее всего, придется. И в полицию не обратишься – бизнес-то общий! Кто поверит, что она ни сном ни духом? А даже если и поверят – информация наверняка просочится, не отмоешься. Ни один клиент не станет иметь дело с фирмой, замешанной в скандале с наркотиками.

– Короче, так. Завтра привезешь деньги, – парень мерзко осклабился. – Иначе детенышу твоему несдобровать. Ясно?

Дверь хлопнула. Марту, несмотря на удушающую жару, прошиб холодный пот. Она тупо глядела перед собой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Она не знала, сколько так просидела, пока не вздрогнула от стука двери. На пороге ее кабинета стоял Геночка. Марте показалось, в сердце воткнулся нож.

– Господи, что ты здесь делаешь? Где Рон?

– В приемной, – пожал плечами Геночка.

Марта на ватных ногах выскочила из кабинета и обессиленно опустилась на пол: мальчик, целый и невредимый, катал по ковру сувенирную машинку – подарок одного из клиентов. Марта прижала сына к себе.

– Мама, не мешай.

Гена вышел из кабинета следом за ней.

– Марта, что происходит? Мы гуляли тут неподалеку, какой-то мужик спросил, не Марты ли Абрамовны это сынок, я думал, это из твоих клиентов, решил к тебе зайти, сказать… Тебе нехорошо?

– Он мне вот чего дал! – похвастался Рон, показывая Марте дешевый брелок в виде черепа с костями.

Марта поняла, что пугаться некогда, надо действовать. Но какая скотина этот Ицхак! Из-за тридцати сребреников! Или… или он и деньгами ее фирмы сумел попользоваться? То-то она с бухгалтерией разобраться не может.

– Так. Сейчас едем домой. Гулять с Роном завтра не ходите.

Марта, невзирая на липкий холодный ужас, здраво рассудила, что на среднем этаже элитного, хорошо охраняемого дома до ее близких никакие бандиты не доберутся.

– Но ребенку нужно гулять!

– Ничего, денек посидит дома, ничего страшного, – Марта изо всех сил старалась казаться спокойной.

– Да в чем дело-то? Во что ты еще со своим бизнесом вляпалась? Права была мама…

Девушка над озером

У Марты оставалась только одна отцовская картина: девочка-подросток с несуразно длинными руками и ногами летит над озером навстречу восходящему солнцу. Марте казалось, что, отдавая это полотно, она отрывает кусок собственного сердца – но выбора не было. Часть картин оставалась у Риты Исааковны, но она где-то в далеком Нью-Йорке – это все, что Марте удалось узнать в риелторском агентстве, чью визитку ей сунула та добрая женщина, что купила квартиру Риты Исааковны.

Значит, придется продать «Девушку и Солнце». Один из ее соседей по бизнес-центру, пожилой обаятельный Давид Родштейн, был большим поклонником творчества ее отца. Он покупал его картины еще в московские времена. Купит и эту.

С утра она, захватив полотно, отправилась к Родштейну. Секретарша, у которой явно были какие-то виды на хозяина, ревниво оглядев Марту с головы до ног, не подпустила ее к кабинету.

– Вот, отнесите ему, – равнодушно сказала Марта, сунув секретарше картину. Ей и вправду было наплевать на все на свете косые взгляды: главное – добыть деньги. Второй раз эти мерзавцы прийти не осмелятся. И Рону они угрожали просто чтобы припугнуть. Здесь все-таки Израиль, а не бандитская Москва, полицейские на каждом углу. Спокойно, Марта, спокойно.

Через две минуты Родштейн пулей выскочил из кабинета:

– Откуда у вас Зальцман?

– Я его дочь, – изо всех сил стараясь казаться спокойной, ответила Марта.

– Дочь? Господи, верно, кто-то мне говорил… У вас есть еще его работы?

– Есть несколько полотен за границей, но я сейчас даже не знаю, где они, нужно разыскать одного человека.

– Хорошо. Сколько вы хотите за эту?

– Тридцать тысяч долларов. Это дешево, но мне нужно сразу и наличными.

– Вот как? – опытный бизнесмен ничем не выказал своего удивления. – Но вы же понимаете, что в офисе я таких сумм не держу. Вы поедете со мной в банк?

– Да, спасибо. Мне нужно срочно.

По дороге из банка Родштейн предложил:

– Я готов купить все полотна вашего отца, какие у вас есть. Вы говорите, что они за границей. Где?

– Думаю, что в Нью-Йорке. Почти наверняка.

– Отлично. Вам, чтобы получить картины, нужно разыскать в Нью-Йорке какого-то человека. У меня там большие связи, в том числе и в полиции. Через неделю я лечу туда по делам, и, если вы присоединитесь, я смогу вам помочь. Я действительно хочу эти картины.

Это предложение многое упрощало: Марта не раз думала, сможет ли она разыскать в громадном Нью-Йорке одну-единственную старую женщину. В иммиграционной службе ей никто просто так никаких сведений не даст. А связи Родштейна могли бы помочь. Но всего через неделю?

– Понимаю, что вам трудно сразу бросить дела, – перебил ее мысли Давид. – Не отвечайте сейчас. Вот визитка со всеми телефонами, звоните в любое время.

В сквере напротив бизнес-центра Марта заметила вчерашних «гостей». Увидев ее, они поднялись со скамейки и расслабленно двинулись следом. Совершенно непонятно, как им это удалось, но подходя к своему офису, Марта увидела «братков» по обе стороны двери. Она сунула им пакет с деньгами, старший лениво достал несколько пачек, так же расслабленно их «пролистал»…

– О’кей, куколка, всего тебе хорошего. Передавай привет своему козлу!

Не в силах разбираться с документами, Марта впервые за три года ушла из офиса до обеда. Дома ее ожидал не просто скандал, а почти конец света. Свекровь брызгала слюной, топала ногами и визжала:

– Ты проститутка! Шлюха! Дрянь! Катись к своим любовникам! Нечего тебе делать в приличной семье!

Гена – похоже, именно он доложил мамочке о странных событиях – даже не попытался защитить жену. Но, к чести его, он хотя бы увел «из зоны обстрела» маленького Рона. Больше всего Марта боялась, чтобы сын не услышал, какими словами называют его мать. Она мгновенно побросала в сумку самое необходимое и сбежала в офис, откуда первым делом позвонила Давиду Родштейну:

– Я освободилась и могу лететь с вами.

«Найду Риту Исааковну, продам картины, устроюсь, заберу Рона…» – думала она, проваливаясь в черную, без сновидений, пропасть.

Холмистый остров

В Нью-Йорке Давид показывал ей достопримечательности и рассказывал об истории колонизации США:

– Манхэттен в переводе с языка местных индейцев означает малый или холмистый остров. Так описал его Робер Жюэ с яхты «Полумесяц». Кроме того, на карте начала XVII века словом «маннахата» названо племя индейцев, живших в устье нынешнего Гудзона.

Марта чувствовала, что с момента смерти папы (даже в мыслях невозможно было назвать его отчимом!) ей не было так спокойно. Хотя в поведении Давида не было ничего «отеческого». Чем-то он напоминал того московского прохожего, что дал ей платок, чтобы вытереть слезы, – Марта до сих пор его вспоминала. Выстиранный и отглаженный платок она теперь всегда носила с собой. Как талисман.

Заботливость Давида трогала Марту почти до слез. Ей даже казалось, что Давид хочет… Но через два дня прилетела его бдительная секретарша – и прогулки «по истории» тут же прекратились.

Впрочем, разыскать Риту Исааковну Родштейн помог – это не составило для него никакого труда.

Жила она в одной из бруклинских типовых многоэтажек, похожих друг на друга, как те кирпичи, из которых они были сложены. В крошечной квартире тракторно гудел древний кондиционер, не способный справиться с пропитавшим все запахом лекарств, от которого у Марты даже закружилась голова.

– Здравствуй, Марточка! – Изрядно потолстевшая Рита Исааковна двигалась с трудом. – Извини, что не сообщила тебе об отъезде. Хотела по дороге сюда и в Израиль заехать, но, знаешь, что-то у меня сердце… нет, сердце сейчас вроде нормально, вот суставы… ну да, тут у всех суставы, сыро…

Марте подумалось, что такой вес никакие суставы не выдержат. Рита Исааковна действительно сильно изменилась. Марта помнила подтянутую женщину, всегда строго за собой следившую – диета, массаж, упражнения. А теперь по квартирке ковыляла расплывшаяся, махнувшая на себя рукой старуха, которая все время что-то прихватывала со стола и жевала – то печенюшку, то щепоть изюма, то орешки…

– Вот, Марточка, компотику попей! – Рита Исааковна сняла с подоконника эмалированную кастрюльку с надбитым краем и налила в не очень чистую фаянсовую кружку компот из сухофруктов. Марта из вежливости сделала глоток – сладко было до неприличия.

– Рита Исааковна, извините, я в Нью-Йорке ненадолго. У вас оставались отцовские картины и мамино письмо…

– Конечно-конечно, деточка! Картины – они ведь ценные, да? – я у сына оставила. Ты же видишь, как у меня тут. Мало ли что. А у него дом на Лонг-Айленде, там безопасно. Сейчас позвоним… А письмо Фирочкино я сейчас тебе отдам, сейчас-сейчас, погоди…

Она ушла куда-то вбок и долго не появлялась. Марта слушала какие-то трески и стуки – видимо, Рита Исааковна разыскивала пакет, – и ей стало нестерпимо жаль старуху. Вполне обеспеченный (судя по дому на Лонг-Айленде) сынуля запихал мать в эту конурку… Конечно, она постоянно жует – никаких других радостей в жизни просто не осталось. Бедная!

– Вот, возьми! А картины заберешь в субботу – сын… у него работа, понимаешь? Ты ведь можешь задержаться до субботы? Вот его визитка, тут и телефоны, и адрес.

Боже, какая же скотина – сынок Риты Исааковны, думала Марта, выходя из подъезда в раскаленный нью-йоркский полдень с вожделенным письмом в руке. Она боялась спрятать конверт в сумочку – все казалось, что он исчезнет, и она так и не узнает, что же ей писала мама.

«Дорогая доченька!

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет. Марточка! Твое имя в переводе с арамейского означает «владычица, наставница». Будь достойна его – будь настойчива, умна, трудолюбива. Я хочу, чтобы ты была именно такой!

Мы с папой собирались взять мальчика, но, увидев тебя, сразу почувствовали, что никого другого нам не надо. На твою сестренку Берту, к сожалению, уже оформляла документы другая семья, поэтому мы смогли забрать только тебя.

Доченька! Ты принесла в наш дом настоящее счастье. У Абраши как будто открылось второе дыхание, он без остановки писал картину за картиной. Мы с ним забыли о возрасте – ну… ты уже взрослая и понимаешь, о чем я.

Раз ты читаешь это письмо – значит, меня уже нет, ты осталась одна. Поэтому ты должна знать: у тебя где-то есть биологическая мать, а главное – сестра, похожая на тебя как две капли воды. Ее зовут Берта.

Доченька! Ты самая любимая, смелая и сильная. Ты можешь все! Твори, дерзай, процветай и помни нас с папой…»

Марта не замечала ни палящего солнца, ни слез, струящихся по щекам…

Давид выкупил у нее все картины Зальцмана, для безопасности переведя деньги в один из швейцарских банков. В Израиль Марта вернулась богатой женщиной.Стив.

Пуговицы

– Мальчик мой! – Арон Яковлевич вздохнул. В последнее время он заметно приободрился, но возраст все же брал свое. – У тебя получается отличное шоу. Но ты кладешь на одну тарелку осетрину и бифштекс, понимаешь?

– То есть? – После репетиции и очередного спора с Маней Стиву хотелось только одного – отдохнуть.

– Твой замечательный хор и твои не менее замечательные фигуристы просто дерутся друг с другом.

– Дерутся? – Стив все еще не понимал, что хочет сказать этот неутомимый старик.

– Посади себя на место зрителя. На кого он должен смотреть? На твоих обаятельных музыкантов или на лед? Ты ведь делаешь ледовое шоу, так не отвлекай публику. Пусть «Семь нот» продолжают гастроли – их везде принимают с восторгом. Даже твой альт там уже не нужен. Ты ведь давно не играешь, так?

Это была чистая правда. Теперь Стив брал в руки альт только для себя. После той пустячной московской встречи, когда он отдал незнакомой плачущей девушке свой платок, что-то в душе переменилось. Незаживающая память об Ольге затянулась, а вместе с ней – и неутолимая потребность «делать музыку». Альт еще оставался частью жизни, но он перестал быть всей жизнью. Арон Яковлевич, как всегда, видел Стива насквозь.

– Запусти записи хора на большом экране за ледовой ареной – как фон. Если уж так хочешь использовать в шоу живую музыку – идея действительно хорошая, – продумай, как это сделать, чтобы программа от этого не разваливалась. И, мальчик, я послушал, как вы с Маней спорите… Послушай меня, не надо ее учить. Каждый должен заниматься своим делом. Она отличный тренер и постановщик. Займись плотнее подбором участников. Ты уже начал приглашать в шоу не только фигуристов, но и музыкантов, и актеров. Сделай это системой.

Проект понемногу набирал обороты. Конечно, в первую очередь шоу «Весь мир на льду» отправилось в Россию. Вновь, как во время раскрутки «Семи нот», города мелькали калейдоскопом: Питер, Красноярск, Уфа… Не все было гладко. В Екатеринбурге их обокрали, в Воронеже избили «черного» участника труппы – Гарика Погосяна. Но главное – Стив чувствовал, что запланированного победного шествия не получается. Успех тут, успех там, а в целом – не очень. Тоже, «Весь мир на льду»! Им даже приходилось выбирать гостиницы подешевле и со всем своим багажом – аппаратура, костюмы, оборудование – ездить поездами. Фрахт самолета грозил «съесть» все сборы.

Ночами, под стук колес, Стив подолгу думал: что же он делает не так. Почему-то вспоминалось «детское». Они с Изей тогда увлекались игрой в пуговицы. И младший, проиграв соседским мальчишкам все свои богатства, тихонько срезал все пуговицы с папиного выходного костюма. Стив даже не стал останавливать братишку, даже похвалил его за сообразительность: пуговицы нужны срочно, а костюм папа надевает редко, там что-нибудь придумается… Но вскоре отца «настигла» очередная награда – не то «Лучший рационализатор», не то еще что-то в этом роде. Нельзя же выйти на сцену в костюме «на каждый день». А пришлось.

Вернувшись, отец достал ремень. Стив заслонил плачущего брата:

– Это я взял пуговицы. Не трогай Изю.

Отец внезапно остыл:

– Защитник? Ну что ж. Ты прав. Не будем выяснять, кто на самом деле тут черненький, а кто беленький. Бог с ними, с пуговицами. Забудем.

Наверное, именно тогда Стив впервые почувствовал: он старше, он сильнее, он отвечает за всех. И сейчас он чувствовал то же самое. Закончив российское турне – и славу, и деньги они заработали, но не так чтобы очень много – Стив опять решил посоветоваться с Ароном Яковлевичем.

– Ты же сам все понимаешь, мальчик. Без телевидения вам не подняться. Сколько вы за каждое выступление получаете? Вот то-то. Одна телетрансляция – с учетом спонсоров – даст минимум вдесятеро. Без дорожных и прочих расходов. А может быть, и в сто раз больше – шоу ты делаешь по-настоящему международное. А в первую очередь: телевидение – это колоссальная реклама.

– И что же делать?

– Считай, что российские гастроли были только репетицией, пробным шаром. Пережди. Возьми паузу. Пытайся договориться с ведущими телеканалами, а сам пока сочиняй с Маней сценарий и подбирай состав. Фигуристы и не спортивные звезды. Музыканты, актеры, ведущие – сам сообразишь. Договаривайся, а там и с телевидением что-то сдвинется. В идеале это должно быть российское телевидение.

– Но у нас ведь основное в Нью-Йорке, – удивился Стив.

– Вот именно! – Арон Яковлевич назидательно воздел сморщенный палец. – Проект у тебя как называется? «Весь мир на льду»? Используй это на всю катушку: шоу на Медисон-сквер-гарден с русскими звездами. Российское телевидение просто обязано это купить. А тутошние, если это действительно будет Медисон-сквер-гарден, и так подерутся за право показа.

– Но Медисон… Это же крупнейшая арена… – растерялся Стив.

– Мальчик! Ты что, думаешь, твой проект недостаточно хорош для Медисон? Таки думай это про себя. А их – владельцев и прочую шушеру – ты должен убедить в том, что как раз твое шоу оказывает им честь своим присутствием. Хватит уже сомневаться, и все отлично получится.

Эмма

Сара, хоть и не надеялась уже на возобновление отношений, была счастлива, что Стив вернулся. Финансово она была более чем обеспечена, но при этом чувствовала себя не у дел. Выросший сын становился вполне успешным бизнесменом, Стив непрерывно был занят своими проектами, а ей оставалось развлекаться походами по магазинам и ресторанам. Разговоры американских знакомых были сплошь сосредоточены на том, у кого какой дом, машина, бриллианты. Очень скучно.

Но выросший Изя уже проявлял недюжинное деловое чутье, а организаторских талантов Стива хватило бы еще на десять проектов. Они решили сосредоточиться на медицинском обслуживании – ведь Сара была врачом. Стив отчетливо видел: американская медицина предельно механистична. Пациента заслоняют бланки анализов и обследований: кровь, УЗИ, рентген, дальше – лекарства и процедуры. Как сказал один неглупый человек, «плохо, когда лечат не больного, а болезнь, но еще хуже – когда лечат не болезнь, а результаты анализов». А ведь в Америке много русских, они превыше любых процедур привыкли ценить доброе слово. С другой стороны, среди русских эмигрантов немало медиков.

Консультационный (а вскоре – и лечебный) медицинский центр с русскоговорящим персоналом быстро завоевал популярность. Сара, увлеченная интересным и знакомым делом, перестала скучать. Радовало ее и то, что сын теперь рядом – ведь дело-то общее.

Поставив семейный бизнес на ноги, Стив опять сосредоточился на поисках «телевизионных» связей. Русских в Нью-Йорке было много, и у каждого в России оставались знакомые, родные, друзья. Но первой повезло Мане.

– Стив, пляши! – Манин голос в трубке звенел от восторга. – Я нашла! Зовут Эмма, у нее своя телестудия в Филадельфии…

– Мань, погоди, – остановил ее Стив. – Зачем нам студия в Филадельфии? Нам нужны крупные телеканалы, лучше всего – российские.

– Ты дослушай сперва, – обиделась Маня. – Вот не скажу ничего! Ладно, слушай. Студия в Филадельфии – пустяк. Эта Эмма работает из любви к искусству. У нее муж – миллионер. Но это неважно. Главное – она сама из России, у нее там брат остался. И знаешь – кто?

– Ну, Манечка, не томи! – Стив уже заразился Маниным энтузиазмом и понимал, что сейчас услышит нечто сногсшибательное.

– А брат у нее – продюсер одного из центральных российских телеканалов! И сестренку очень любит. Так что бросай все, я вас сегодня вечером знакомить буду.

Яркая красивая блондинка Эмма оказалась к тому же очень и очень неглупой. Она мгновенно и горячо загорелась новым проектом и согласилась, что такое необычное международное шоу российские зрители примут с восторгом. Правда, интерес ее, судя по всему, был не только деловым: бездонные глаза Стива с годами отнюдь не утратили своей магнетической притягательности.

Генрих, брат Эммы, уже на первой московской встрече заметил, что сестренка посматривает на своего протеже достаточно недвусмысленно. Как серьезный бизнесмен, он сразу оценил привлекательность проекта, но в то же время опасался, не нарушит ли это налаженную жизнь Эммы. Его влюбчивая сестренка вполне способна бросить все на алтарь внезапно вспыхнувшего чувства. Правда, любящий брат знал и то, что остывает Эмма быстро. И, как истинный бизнесмен, легко нашел нужное решение: с глаз долой – из сердца вон. Беседуя со Стивом о других его проектах, в частности о медицинском центре, Генрих как бы вскользь предложил хорошую идею – наладить связь с израильскими клиниками, которые по многим направлениям, безусловно, считаются лучшими в мире. И если Стиву это интересно, то не согласится ли он параллельно поучаствовать в одном из проектов Генриха – организации гастролей российских артистов в странах с большим количеством русских эмигрантов. В частности, в Израиле.

Помощники Генриха подобрали список израильских фирм, в сферу деятельности которых входил бы не только обычный, но и «медицинский» туризм. Стив и Генрих подробно обсудили все варианты, обращая особое внимание на безупречную репутацию и надежность, и отобрали пять фирм – потенциальных партнеров. Одной из пяти была фирма «Марта».

Дожидаясь в Шереметьеве израильского рейса, Стив не находил себе места. Ему почему-то казалось, что это не просто одна из многих и многих деловых поездок, а настоящая дорога «в страну обетованную».

Платок

К возвращению в Израиль Марта уже окончательно решила развестись с мужем. Но Геночка вдруг заупрямился, начал возражать, и процедура затянулась.

Активная натура Марты не могла вынести бездеятельного ожидания. Восстановив «замороженную» перед отъездом в Нью-Йорк фирму, Марта взялась за работу. Не ради денег – их после продажи отцовских картин было более чем достаточно – чтобы не сойти с ума от безделья. Прежние клиенты вернулись к ней в считаные дни.

Развод в Израиле – дело трудное. Тем не менее Марта была уверена, что очень скоро все разрешится – ведь она не требует раздела имущества, она готова оставить Геночке и квартиру, и машины, и все остальное.

Но вскоре все стало совсем плохо. Свекровь, едва заслышав о разводе, точно с цепи сорвалась: визжала, брызгала слюной и сулила Марте все кары небесные. Узнав, что квартира остается ей с любимым сыночком, она слегка успокоилась, но ненадолго. Квартира – это хорошо, но жить-то на что? Обожаемый матерью Геночка как был, так и остался полным никчемушником и заработать хотя бы на кусок хлеба был просто не в состоянии. Странно, но женщина считала, что и в этом виновата Марта. А значит, надо забрать у нее Рона.

Геночкина мама, конечно, любила внука. Но главное было – как можно сильнее насолить Марте. Ну и, кроме того, на ребенка полагаются алименты.

Чтобы добиться цели, свекровь Марты притащила в суд какую-то старуху, которой неплохо заплатила и соответствующим образом проинструктировала. Так что та поклялась, что Зальцманы Марту удочерили, а главное – родная ее мать была наполовину русская, наполовину татарка, без единой капельки еврейской крови. После такого свидетельства суд мгновенно принял решение: оставить Рона с отцом (чистокровным евреем) и бабушкой-еврейкой. Свекровь, конечно, ничего не знала и не могла знать о реальном усыновлении. Просто сочиненная для ложного свидетельства история как нельзя лучше помогала главной цели – отобрать Рона. Но от того, что свидетельство было ложным, легче не становилось.

Марта не могла оправиться от потрясения. Она опротестовала решение суда – тщетно. Обратилась в следующую инстанцию, дошла наконец до Верховного суда. Это была последняя надежда.

Ожидание становилось порой невыносимым. От тоски и черных мыслей спасала только работа.

Марта и сама не знала, почему ее вдруг взволновал этот голос в телефонной трубке. Вроде столько деловых предложений приходилось получать, столько переговоров проводить. Но, хотя она была уверена – названное имя она слышит впервые, – голос почему-то показался ей знакомым. Нет, не «знакомым», конечно. Но… было в этом голосе что-то привычное и близкое – как будто Марта слышала его всю свою жизнь. Неожиданно для себя она назначила встречу ближе к вечеру, когда сотрудники расходились по домам.

И весь день не находила себе места.

Удивительно, но Марта узнала его сразу: это был тот самый прохожий, который в Москве «пожертвовал» ей платок. Не просто похожий на него – нет, это был тот самый мужчина. Седой – «перец с солью» – слегка сутулый, с молодой легкостью в движениях и по-юношески горящими глазами…

Стиву показалось, что он уже когда-то видел эту девушку – но он никак не мог вспомнить, где и когда. Он едва успел поздороваться, как девушка удивительно знакомым жестом прижала руку к щеке… Стив сбился, забыв, что хотел сказать…

Марта открыла сумочку:

– Это ваш платок? Извините, что возвращаю только сейчас… – Ее голос дрогнул.

Стив, растерянный, автоматически протянул руку. В его голове стремительно мелькнула полузабытая картина: плачущая девушка в московском сквере, которую он принял за Ольгу… и этот знакомый до боли жест…

Она протягивала ему платок. Просто платок. Его платок.

Как подают кусок хлеба. Как воду в пустыне. Как жизнь.

Руки их соприкоснулись…

Медисон-сквер-гарден

Увлеченный Мартой, Стив даже отчасти забросил «ледовое шоу». Впрочем, проект набрал уже такие обороты, что можно было «дирижировать» процессом из Нью-Йорка, сосредоточившись только на организационных вопросах. А этим можно было заниматься и вместе с нежданно обретенной возлюбленной. Теперь они не расставались ни на день. Съемная квартира на двадцать седьмом этаже манхэттенского небоскреба стала их личным раем.

Московским кастингом занималась Маня. Нужно было изучить сотни кандидатур, учесть миллион характеристик. По правде говоря, она даже на фотографии кандидатов смотреть не успевала. В конце концов, звезды есть звезды, все они выглядят достойно, ибо положение обязывает. А для проекта гораздо важнее другое: степень популярности, занятость, уровень физической подготовки – ведь звездам эстрады и кино предстояло не просто украшать шоу своим присутствием, но и кататься в парах с профессиональными фигуристами.

Ну и финансовые вопросы играли не последнюю роль. С одной стороны, в шоу требовались именно звезды, то есть те, чьи имена у всех на слуху. С другой – чем ярче «звезда», тем выше гонорары. Кроме того, нужно было так подобрать пары, чтобы «не мешал океан»: русские тренируются в Москве, американцы – в Нью-Йорке. В общем, все это было не легче, чем балансировать на проволоке, жонглируя десятком хрустальных бокалов.

Имена Берты и Тома Стриева не значили для Мани почти ничего: это были подходящие кандидатуры, и только. Особенно Берта: фигуристка мирового класса, но при этом по возрасту почти «пенсионерка». В двадцать пять лет девушки-одиночницы уже, как правило, «сходят со сцены». Значит, и степень занятости, и размеры гонораров должны быть отнюдь не космическими.

А вот Тома Маня пригласила в основном из-за его популярности и отличной физической подготовки (известно было, что, снимаясь, он сам выполняет все трюки), не особенно надеясь на удачу, – вряд ли успешный и очень занятой кинодеятель станет тратить время на ледовое шоу. Но, услышав, что проект русско-американский, Стриев, к глубокому Маниному удивлению, тут же согласился в нем участвовать.

И вот настал, наконец, великий день. Все участники проекта собрались в Нью-Йорке, рекламные щиты возвещали о «новом», «уникальном», «грандиозном» шоу на льду Медисон-сквер-гардена – легендарного нью-йоркского спорткомплекса, где, как любят писать журналисты, «выиграно больше чемпионских титулов, чем на какой-нибудь другой арене». Почти двадцать тысяч зрителей! Подъезды к Медисон были забиты многочисленными автомобилями, зал ломился от публики.

Стива буквально трясло. Он так боялся каких-нибудь накладок, неприятностей, срывов, что в конце концов заявил, что «не сможет на это смотреть», и Марта увела его в одну из служебных комнат.

Но, конечно, все страхи оказались напрасными.

Успех был оглушительный!

Журналисты ведущих телеканалов и крупнейших газет и журналов образовали вокруг Стива и Мани такую толпу, что Марту оттеснили в сторону.

– Простите? – Ее обогнула одна из фигуристок, участниц шоу.

Марта замерла. Наткнувшаяся на нее девушка – тоже.

– Ты… Берта? Ты… Марта? – прошептали они хором и застыли, не в силах сдвинуться с места.

– Берта! Куда ты делась? «Таймс» просит у нас отдельное интервью… – Подбежавший к ним Том Стриев ошеломленно переводил взгляд с одной на другую.

– Берта, ты что, от успеха раздвоилась?

Девушки отличались только одеждой и прическами. Марта надела сегодня «маленькое черное платье» (после шоу был запланирован банкет) и сделала строгую прическу. Берта все еще была в летящем «солнечном» костюме – она танцевала на льду Жар-птицу – и волосы ее свободно рассыпались по плечам.

В это время журналисты, наконец, отпустили руководителей проекта. Стив с горящими глазами подбежал к Марте… и увидел Тома.

– Изька? Боже мой, Изька… Как же это?

И тут две пары «двойников» заметил кто-то из репортеров…

Засверкали вспышки фотоаппаратов, операторы нацелили свои камеры, откуда ни возьмись вырос целый лес микрофонов…

Еще бы! Журналисты получили гораздо больше, чем отличное шоу, – они получили сенсацию!

Суп из топора

Самый драгоценный подарок к свадьбе Марты и Стива помогла подготовить Берта. Вместе с Верой они выяснили в энском детдоме все о Людмиле Николаевне – первой приемной маме девочек – и так добрались до роддома. Предусмотрительная Людмила Николаевна перед смертью позаботилась о том, чтобы все документы об их рождении и биологической матери сохранились. Израильский суд, ознакомившись с документами и удостоверившись, что мать Марты – чистокровная еврейка, разумеется, тут же вернул ей сына. Теперь счастье Марты было абсолютно полным.

Из Энска Берта с Верой привезли и еще один «подарок» – незапланированный, случайный, но очень для всех дорогой.

И вот на свадебном обеде почти не изменившаяся, все такая же полная и улыбчивая Олеся скомандовала:

– А теперь – главное блюдо! Суп из топора!

Правда, это был не совсем «суп» – под звуки музыки в зал торжественно внесли громадный свадебный торт. Но разве в этом дело?

Примечания

1

Прощай, и если навсегда – то навсегда прощай!

Content

Доктор Нонна
Суп из топора

Святослав

Марта

«Гарольд в Италии»

«Ты прекрасна, возлюбленная моя!»

Farewell…

Марта. Принцесса с новорожденным

Запретная сумка

Кальян в старом Яффо

Стив. Скелет музыки

Ольга?

«Семь нот»

«У меня нет никаких родственников!»

Изя. О морях и океанах

Если бы не борода

99 % пота

Все впервые

Не ждали?

Тридцать сребреников

Девушка над озером

Холмистый остров

Пуговицы

Эмма

Платок

Медисон-сквер-гарден

Суп из топора

Примечания