Доктор Нонна

Не отрекаются, любя (сборник)

© Доктор Нонна, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Не отрекаются, любя

Это просто кошмар какой-то.

Лера вывернула шею, пытаясь получше разглядеть, что там сзади. Но гигантское, в полшкафа зеркало ничего хорошего не показывало: все та же рыхлость, все те же бугорки да ямочки. Никакой тебе «изумительно гладкой кожи», которую наперебой обещают все эти хваленые кремы, гели и тоники. Мажь не мажь, а пятьдесят пять – это пятьдесят пять. Даже если до них еще целый день.

Ужас, в общем.

Прорвавшийся сквозь плотную облачную пелену солнечный луч заставил прижмуриться. Лера, обернувшись к окну, вздрогнула – шторы, конечно, нараспашку – и тут же рассмеялась. Подумаешь, голая! Ни напротив, ни рядом ни одной высотки, некому подглядывать. Разве что пташкам небесным, а они пусть смотрят, не жалко. Тем более что не так чтобы и ужас. Ну не двадцать пять, конечно, – Лера покосилась на дочь, с недовольным видом перебирающую наряды, – но и в старухи рано себя записывать.

– Мам, к этим джинсам какой пиджак лучше, рыжий или оливковый? Или вообще маренго? Тогда можно не рубашку, а бирюзовый топик… – Юля, хоть и обращалась к матери, разговаривала, кажется, сама с собой.

– Ну и зачем ты меня спрашиваешь? – Лера едва справлялась с раздражением. – Что бы я ни сказала, ты же все равно по-своему сделаешь. И почему опять джинсы? Есть же общепринятый дресс-код…

– Ой, да ладно! – Юля передернула безупречными плечами. – Я ж не напяливаю на себя перья и блестки, как в клуб. Джинсы черные, с пиджаком будет вполне официально. И вообще! Главное – что у меня в голове, остальное вторично. Хоть голая ходи, жалко, климат не позволяет! – Она демонстративно покрутила попкой.

Лера невольно залюбовалась дочерью: высокая, до «модельных» ста восьмидесяти совсем немного не хватает, упругая грудь гордо «торчит», практически не нуждаясь в бюстгальтере, талию, кажется, двумя ладонями, можно обхватить, крутой изгиб бедер плавно переходит в длиннющие, почти бесконечные, безупречно стройные и гладкие ноги…

Где-то в подвздошье болезненно завозился червячок зависти – словно изящество двадцатипятилетней (впрочем, до двадцати пяти ей, как и Лере до пятидесяти пяти, оставался еще день) Юли было украдено у нее, у Леры. В двадцать пять и она выглядела не хуже. При том, что Юлька, вертихвостка, до сих пор только для себя живет, а она, Лера, к двадцати пяти уже…

* * *

Максима, высоченного яркоглазого красавца, обожали все: суровые операционные медсестры и улыбчивые палатные медсестрички, молоденькие докторши, студентки-практикантки, санитарки – от ветеранш хирургического отделения, восхищенно охавших: «Золотые руки у Максим Дмитрича!» – до совсем юных, зарабатывавших после школы «профильный» стаж для поступления в мед. На этих Лера смотрела несколько свысока: сама-то она была уже на третьем курсе, а в Склифе подрабатывала. Уже третий год, к слову сказать, с первого курса. Во-первых, чтоб на жизнь хватало (ждать помощи от матери не приходилось: в своем очень дальнем Подмосковье она получала сущие копейки, а в последние годы и вовсе поговаривала о пенсии «по состоянию здоровья»), во-вторых, для практики. Давно ведь известно: реальная медицина – это совсем не то, о чем рассказывают на лекциях, и даже не то, что показывают в анатомичке.

Лера, учась на дневном (и неплохо, надо сказать, учась), дежурила все больше по ночам, выматываясь иногда так, что на утренних лекциях клевала носом, сердясь на преподавателей – неужели нельзя рассказывать о своем предмете не так монотонно! Но когда дежурным хирургом был «Максим Дмитрич, золотые руки, будущий Пирогов!» – весь следующий день Лера летала жаворонком, и не вспоминая об усталости или, боже упаси, сонливости.

Нет-нет, никакого такого романа у них не было. Собственно, «будущий Пирогов» Леру вовсе не замечал – что ему какая-то санитарка, пусть даже молоденькая и хорошенькая, когда на него врачихи (и не только хирургического, а и двух соседних отделений) гроздьями вешаются.

Только однажды…

К полуночи – ноябрь затянул дороги плотным гололедом, да еще снежком сверху присыпал – привезли «тяжелое ДТП». Дежурные хирурги не отходили от столов: собирали раздробленные кости, сшивали порванные сосуды, селезенки и бог знает что еще – спасали пострадавших.

– Максим Дмитрич, вы бы хоть кофейку выпили, – раздался за Лериной спиной голос бабы Глаши, старейшей в отделении санитарки. – На вас же лица нет. Дежурство когда еще закончилось, а вы все штопаете да вышиваете…

В подслеповатое лестничное окно робко заглядывал поздний зимний (кто сказал, что ноябрь – осенний месяц?) рассвет. Девятый час. Лере давно пора было уходить, но она, пристроив на подоконник лестничной «курилки» пальтишко, из рукава которого торчал связанный во время все тех же ночных дежурств длинный пестрый шарф (очень стильный, прямо как во французском журнале мод, принесенном в группу невесть кем и зачитанном будущими медичками почти до дыр), все медлила – черт с ней, с первой лекцией, ну опоздаю или пропущу, подумаешь – вдруг Он выйдет из операционной…

И вот – дождалась.

Максим прикурил только с третьей спички – руки дрожали. Лера, как завороженная, смотрела на эти длинные узкие пальцы с коротко, как у любого хирурга, срезанными ногтями.

– Что удивляешься? С ночи еще и не так трясти может. Скоро сама убедишься. – Он усмехнулся. – Санитаришь и учишься? Какой курс?

Лера почувствовала себя пациенткой на приеме – он допрашивал ее быстрым, специфически «врачебным» голосом: на что жалуетесь? температура есть? какие лекарства принимали?

– Третий, – едва слышно пискнула она.

Максим, окинув девушку цепким, таким же «врачебным» взглядом, вдруг спросил:

– Сейчас куда? В общагу?

– Я… нет… – Лера вспомнила о лекциях. – То есть… да…

– Так нет или да? – Он опять усмехнулся.

От его усмешки сердце проваливалось куда-то в живот и даже ниже, в ноги. Как будущий медик Лера точно знала: сердце расположено там-то и там-то, вот тут, в грудной клетке, за ребрами, рядом с легкими, и никуда, ни в какой живот, тем более в ноги проваливаться не может. Но оно проваливалось! Только не в пятки, как твердит поговорка, а почему-то в коленки. И бьется там, под коленками, а вовсе не в грудной клетке, да что же это такое!

– Пошли! – Максим неожиданно взял Леру за локоть – она едва успела прихватить с подоконника рыженькое свое пальтишко с торчащим из рукава шарфом – и повел за собой.

Лера плохо помнила, как спускалась по лестнице (только и чувствовала, как сильные «хирургические» пальцы сжимают ее локоть), как лицо ожгло снежной крупой. Сразу за углом стояла его белая «копейка» (это потом, потом Москву наводнят разномастные иномарки, и даже первокурсники начнут кичиться друг перед другом, чья тачка круче, а тогда, в начале восьмидесятых, личный автомобиль делал своего владельца одним из «избранных»). Максим галантно распахнул пассажирскую дверь:

– Прошу!

Внутри пахло бензином, железом – и все той же неистребимой медициной. Ехали недолго.

Остановившись в каком-то дворе, Максим первым вышел из машины, подал Лере руку и больше не отпускал. Подъездная дверь хлябала на ветру, темная (тусклая лампочка едва освещала площадку второго этажа, на остальных царил едва разбавленный бледным заоконным рассветом мрак) выщербленная лестница тянулась бесконечно. Пахло горелой проводкой и, разумеется, кошками. В углу последней площадки (или не последней? на сколько же этажей мы поднялись, подумала вдруг Лера) горели два изумрудных глаза.

Максим, поковырявшись ключом в замке, рывком распахнул дверь и почти втащил Леру в квартиру.

– Бабуль, я дома! – крикнул он в глубину коридора, вталкивая девушку в какую-то комнату.

– Ухожу, Максюша! – донесся в ответ резковатый, очень отчетливый голос. – У меня сегодня две лекции, потом консилиум. Еда на плите! Холодное не хватай, разогрей обязательно!

Голос Максимовой бабушки показался Лере странно знакомым. Но вот откуда – нет, не сообразить. Она торопливо приткнула свое невзрачное пальтишко на что-то вроде табуретки, только мягкой, вот странно. Впрочем, странной была вся комната. Мебель, как из спектакля «Три сестры», пальма у окна, справа здоровенная, на полстены картина – в мелких трещинках, старая, должно быть. Изображало полотно густо заросший лесом берег не то реки, не то озера. Посередине заросли расступались, открывая песчаную отмель. Мускулистый красавец в белой рубахе с распашным воротом сталкивал в воду дощатую лодку, на корме которой, чуть выгнув спину, сидела соблазнительно улыбающаяся прелестница. Из-под воздушного, почти прозрачного одеяния заманчиво светилось розоватое нежное тело. Красавец был немного похож на Максима.

– Чаю хочешь? – раздалось вдруг над самым ухом.

Лера вздрогнула от неожиданности и, закусив губу, почти не дыша, отрицательно покачала головой.

Хлопнула входная дверь.

– Ушла! – Максим прижал девушку к себе с такой силой, что, казалось, захрустели ребра.

В Лериной голове, путаясь, стремительно мелькали обрывки вбитых пуританским провинциальным воспитанием правила: девушка должна быть гордой, целомудрие – главное сокровище, береги девичью честь и прочее в этом духе. Но тело – вопреки мыслям – плавилось и горело, как воск, под сильными «хирургическими» пальцами. У «правил» не было шансов.

– Надо же! Медичка, а такая робкая. – Жаркий шепот обжигал ухо, так что у Леры темнело в глазах, а тело начинала бить крупная, словно ознобная дрожь. – Медички все бесстыжие, а ты прям как средневековая невеста в первую брачную ночь.

Лера и чувствовала себя так – невестой в первую брачную ночь. Страшно, знобко и жарко.

Смятые простыни шершаво царапали нежную спину, придавившая сверху тяжесть не давала дышать…

Все ее тело вдруг насквозь, словно от паха до самого горла, пронзила мгновенная боль. Невыносимо острая, но столь же невыносимо сладкая – ведь это он, он сделал ей больно, только ему можно, только он, Максим, достоин забрать ее единственное сокровище…

– Что ж ты не предупредила? – укоризненно прошептал он, когда Лера вскрикнула, но не остановился. Движения становились все быстрее, дыхание все тяжелее, все горячее… хрипло выдохнув, он ударил в последний раз… и задышал реже, легче, тише…

Легонько чмокнул ее в висок и уронил голову на подушку.

Заснул.

Чувствуя, как от переполняющей сердце нежности к глазам подступают слезы, Лера глядела на умиротворенное лицо Максима и думала, как все у них будет. Сейчас надо потихоньку уйти (конечно, глупо вспоминать, что девушка должна быть гордой, после того как… но все же). А потом он подойдет к ней в Склифе или даже отыщет в институте, после какой-нибудь лекции (вот девчонки обзавидуются) – подойдет и скажет: «Ты моя единственная, я ждал тебя всю жизнь!» А потом, потом… суровая дама с алой лентой через плечо будет, как в недавно виденном фильме, хмурить брови и повторять: «Сойдите с ковра!» А потом они сбегут из-за свадебного стола и будут, смеясь, целоваться где-то на набережной. А когда она окончит институт, можно уже и… Если будет мальчик, они назовут его Максимом (Максим Максимович, так чудесно!), а если девочка – Анной, как Лерину покойную бабушку…

Конечно, ничего такого не было.

Никто не ждал ее после занятий, хотя после каждой лекции Лера делала шаг в коридор с ощутимым холодком в подвздошье – вот, сейчас, там будет стоять он, а она сперва как будто его и не заметит, ну пока сам не подойдет, не окликнет.

Никто не стоял в коридоре, никто не подходил, не окликал. А в Склифе она столкнулась с Максимом всего один раз: стремительно шагая в сторону операционного блока, он обошел стоявшую на дороге Леру и не поздоровался, не улыбнулся, не кивнул… кажется, он ее даже не заметил! Да запомнил ли он ее вообще?! Это была жуткая мысль, и Лера старательно ее отгоняла.

Через несколько дней, старательно записывая лекцию по пропедевтике внутренних болезней, она вдруг почувствовала себя дурно: в глазах темнело, отвратительная муть подступала, кажется, к самому горлу, вот-вот выплеснется. Ладно бы еще это была какая-то другая лекция, но у Веры Исааковны… Ужас. Этой суровой старухи по прозвищу Железный Диагност (а студенты шепотом называли ее Железка) боялись даже в деканате. Вера Исааковна была, разумеется, профессором и чуть ли не академиком, но главное – она была непревзойденным диагностом и вообще, с этим соглашались все, даже недруги, великим врачом. Веру Исааковну приглашали на самые сложные случаи, ее авторитет был незыблем, как памятник Пирогову напротив Сеченовки. И вот надо ж такому случиться, чтоб именно на ее лекции…

Но дурнота была нестерпима. Лера подняла руку и, почти теряя сознание, попросилась выйти.

– До конца лекции, голубушка, осталось десять минут, – не меняя «лекторской» интонации, сурово сообщила Вера Исааковна. – Что это вам вдруг приспичило?

Аудитория стала расплываться в глазах, темнеть, уши словно заложило ватой…

Очнулась Лера от все того же ледяного голоса. Только теперь он звучал прямо над ней:

– Да вы, голубушка, беременны. Тут и консилиума не надо. Принесите ей воды и продолжим на следующей лекции, – величественно кивнув сгрудившимся вокруг студентам, Вера Исааковна выплыла из аудитории.

«Консилиум» и «лекции» с характерным твердоватым «л» заставили Леру вспомнить… Господи! Максим – внук Веры Исааковны! Вот почему голос невидимой «бабули» показался ей в то утро таким знакомым!

Потрясенная этим открытием, Лера, толком не осознав сказанного, послушно подчинилась заботливой подруге Аде, выводившей ее из аудитории и нашептывавшей:

– Ну-ну, не куксись, все будет хорошо.

Жизнерадостная Ада, Лерина соседка по комнате, была человеком абсолютно неунывающим. До стипендии еще неделя, а денег ни копейки не осталось? Ничего, пошарим по сусекам, сварим прошлогодний горох, сдобрив его повешенным для синиц куском сала. Или мальчишек в гости зазовем – чтоб свои припасы приносили. Казалось, ни одна ситуация не может вогнать Аду в уныние.

– Ну ты тихушница! – Ада, доведя подругу до общаги, отпаивала ее чаем, подсовывала лимон и восхищенно качала головой. – И мне ни полсловечка!

– О чем? – Лера недоуменно нахмурилась.

– Здрасьте! Ты ж не святым духом залетела? Да ладно, ладно, не спрашиваю. Не хочешь говорить – кто, и не надо. Будем считать, что ветром надуло!

Лера поглядела на верную Аду – и вдруг расхохоталась. Ада, разумеется, подхватила. Они глядели друг на дружку и смеялись, смеялись, смеялись – словно незапланированная беременность – просто ужас какая веселая штука.

А с другой стороны… почему бы и нет? Ребенок есть ребенок. Он уже есть – там, внутри. Крошечное, почти неразличимое зернышко – но живое ведь! Учеба, конечно, в самой середине, но… Лера вспомнила – не то в книжке читала, не то рассказывал кто – как малыш, оставшийся сиротой, когда его родители-альпинисты погибли под лавиной, «поставил на ноги» совсем было уже собравшуюся помирать бабушку. Не то чтобы бабушка была так уж стара и больна – скорее, просто устала от жизни, потому и начала «коллекционировать» пенсионерские хвори, стала, что называется, не жить, а доживать. Ну а внук-сирота (своя ведь кровиночка, не бросишь, в детдом не сдашь, надо заботиться, растить, воспитывать – и радоваться, как он растет) моментально вернул ей вкус к жизни. Лера подумала о своей вечно усталой матери. Скучно ей жить. Неинтересно. Кажется, что все – Леру вырастила, жизнь покатилась под уклон. Да ведь и намекала как-то: хоть бы ты, доченька, выучилась поскорее да внучка бы мне родила, была бы радость в жизни.

Вот, значит, и для мамы «лекарство» родится.

* * *

– Мам, ты стоя спишь, что ли? Опоздаем ведь!

Лера, вздрогнув, словно ее застали за чем-то неправильным, сунула на полку неизвестно как оказавшуюся в руках (вот что значит – утонуть в воспоминаниях) фотографию «зернышка» – взрослую, свадебную. Хотя и не скажешь, что на снимке – невеста: нежно-кремовый костюм, элегантная шляпка (правда, с вуалью). Анна (да, Лера, как и мечтала, назвала ее в честь бабушки), помнится, категорически заявила, что белый кринолин – это оскорбление хорошего вкуса, а фата и вовсе – верх пошлости. Да и вообще брак сугубо гражданский, так что свадьба – чистая формальность, так, для ближайших друзей, не более того. Да уж, старшая дочь выросла предельно (даже беспредельно) самостоятельной. Тихая, что называется, беспроблемная, но – упрямая. У нее и в детстве-то с языка не сходило «я сама». А блестяще окончив московский иняз (английский, французский и итальянский), Анна сразу стала строить жизнь в соответствии с собственными представлениями. Работодатели приглашали ее наперебой. Объездив за несколько лет всю Европу, Анна со своим Полем (вообще-то он был Паша, но в соответствии с известной поговоркой «в Риме будь как римлянин» предпочитал французскую версию своего имени) поселились близ Парижа.

Лера зачем-то погладила холодное, как улыбка Анны, стекло. Она не виделась со старшей дочерью уже… сколько же? Так и не вспомнишь. Тридцатилетие Анна точно отмечала сама по себе. Если вообще отмечала. Отрезанный ломоть. Это вон Юлька про сестру чуть не все знает, созваниваются они регулярно. Ох, не уехала бы и эта туда же… Впрочем, пока ее вроде бы все устраивает.

Вот странно даже, подумала Лера: она и боится, что младшая упорхнет из дома так же, как Анна, и одновременно словно бы хочет этого. Юлька иногда ужасно раздражала – своим бесконечным эгоизмом, привычкой сваливать все домашние дела на мать, своим легкомыслием, а главное – своей ужасающей, недосягаемой молодостью. Рядом с этой юностью Лера иногда начинала себя чувствовать бесконечно старой, почти уродливой…

А впрочем…

Она бросила еще один взгляд в зеркало – а что? Очень даже ничего! Волосы – так и вообще, вон Катя-парикмахерша каждый раз комплиментами осыпает. Пышные, густые, не у каждой девушки такие. А при изумительном пепельном цвете (свой, не какая-то там краска!) можно и седину не закрашивать. Да и сколько там той седины-то – кот наплакал.

Где, кстати, кот-то? Небось уже на кухонном столе восседает в ожидании завтрака. И не отучишь ведь. При том, что умный – как три собаки. Но упрямый – ужас. Зато забот – вдесятеро меньше, чем с собакой. Накормить да лоток поменять. Именно эти соображения руководили Лерой, когда перед двадцатилетием Юля замучила ее просьбами – давай собаку заведем. Ясно же было, что на ежедневное выгуливание питомца у дочери ни за что не хватит терпения, а брать на себя еще и эту обузу не хотелось совершенно. Вот и выбрала подарок – трехмесячного сфинкса Пинка. Хотя Пинком назвала его уже Юля: кожа у абсолютно лысого, как и полагается сфинксу, «подарка» была розовая, как у поросенка. Спать он сразу приноровился под боком у Леры, но поутру рысью несся на кухню – завтракать.

Ну точно. Уже сидит, как египетская статуэтка, и ждет – чтобы, боже упаси, не забыли покормить. Хотя уж чего-чего, а забыть покормить Пинка – это немыслимо. Обожали его Лера и Юля хором. За ум, за ласковость, за собачьи повадки – он даже тапочки приносить пытался, становясь в этот момент похожим на гигантского розового муравья, который тянет крошку с себя размером.

Лера щелкнула кнопкой кофеварки, выложила в кошачью миску порцию корма, привычным движением подхватила Пинка и сунула его к плошке – на, лопай. Кот обожал внимание.

Ну да кто ж его не любит-то.

– О, чую божественный аромат! – Впорхнувшая на кухню Юля – уже в топике, но все еще без штанов – налила себе чашку, отломила кусок круассана и, сделав первый глоток, прижмурилась от удовольствия. Ну точно, как Пинк.

Но почему самоуправство Пинка (вот хочу сидеть на столе – и буду, и ничего вы мне не сделаете!) умиляет, а Юлино – раздражает? Стоп, привычно приказала себе Лера. Дыши! На вдохе: я спокойна! На выдохе: я улыбаюсь! Это упражнение обычно помогало, но сегодня (погода, что ли, действует? или, боже упаси, возраст свое берет?) раздражение выходило из-под контроля, грозя перерасти в скандал.

Может, и в самом деле пора отселить Юльку в отдельную квартиру? И что? Остаться вдвоем с Пинком? Терзаться – не случилось ли чего с девочкой – и (самое страшное!) лезть на стены от одиночества?

С привычным вздохом отодвинув от себя соблазнительно благоухающий пакет (нет уж, никакой выпечки, возраст женщины измеряется в килограммах), Лера вытащила из холодильника лоток с обезжиренным творогом и сыпанула туда горсть изюма – чтоб придать белой размазне хоть какой-то вкус.

Во время той беременности она так же давилась ненавистным творогом – как же! ребеночку нужен кальций! иначе мамины зубы «съест»…

* * *

Трудно сказать, творог ли помог или просто организм такой здоровый, но ни малейшего влияния на Лерины зубы беременность не оказала. Да и вообще прошла на удивление легко. После того обморока на лекции у Веры Исааковны ее еще дня три мутило – и все. Никаких проблем. Даже наоборот. Летнюю сессию Лера сдавала уже изрядно «на сносях», и экзаменаторы, видимо, опасаясь расстраивать столь глубоко беременную студентку, готовы были ставить «отлично» чуть не автоматом. Вообще-то Лера и так бы все сдала (в прошлые-то сессии у нее ниже «хорошо» не бывало – без всяких там скидок на беременность), но когда тебе через полтора вопроса говорят: «Давайте зачетку!» – это приятно.

Она еще успела доехать до родного города, сочинив по дороге какую-то душещипательную историю для мамы. История, впрочем, не понадобилась. Мама только руками всплеснула:

– Да счастье-то какое! Да ох, да тебе же еще учиться три года! – И после минутного размышления решительно заявила: – Оставишь со мной. Что я, с ребенком не управлюсь, что ли? Ну, подумаешь, будет без грудного молока, ничего страшного. Ты у меня тоже искусственница – и ничего, вон какая красавица да умница выросла.

Про то, что ее не кормили грудью, Лера не знала. И, должно быть, в этом было что-то наследственное. Потому что после родов – очень легких, вопреки всем Лериным страхам, – обнаружилось, что молока у нее нет. Хоть на голове стой.

Про «хоть на голове стой» она вспомнила уже в Москве, куда вернулась к началу сентября, оставив маленькую Анечку с новоиспеченной – и очень счастливой – бабушкой. Счастьем-то сыт не будешь. Лера набрала вдвое больше дежурств, экономила каждую копейку и все отсылала матери. Та души не чаяла в Анечке, надышаться на нее не могла, баловала всячески, но Анечка росла ребенком ни капельки не капризным, тихим и послушным. Слово «надо» было для нее законом. Лера, приезжая домой на каникулы, только удивлялась. Да и на себя, если честно – тоже. Гуляя или играя с дочерью, купая ее или укладывая спать, Лера не ощущала ничего. Ну кроме разве что чувства долга: ребенок есть ребенок, о нем нужно заботиться. Нет-нет, эти заботы не были ей в тягость, ни в коем случае. Анечка ее даже радовала. Но… Лера постоянно ловила себя на мысли, что точно так же она заботилась бы о любом другом ребенке, волею судьбы оказавшемся на ее попечении. И точно так же радовалась бы – просто потому что дети вообще радуют.

Но ведь это же не просто «любой ребенок»? Это же ее, Лерина плоть и кровь! И самое главное – ведь это же ребенок Максима!

Во время ночных дежурств они сталкивались нередко, но Лера так и не решилась сообщить любимому о его отцовстве. Вздрагивала, глотала слезы, кусала губы и… и ничего.

Через два года умерла Вера Исааковна. На ее похоронах собрался не то что весь институт – практически вся московская «медицинская общественность». Да и не только московская. Черная колышущаяся толпа залила, казалось Лере, все кладбище. Или по крайней мере половину. Только возле Максима почему-то было пустое пространство – словно его отделяла от всех невидимая стеклянная стена. Стена горя.

Лера едва решилась подойти:

– Максим, я… Мне очень жаль… – Она запиналась, как будто слова, растопырив ежиные иголки, цеплялись в горле, не желали выходить наружу. – Максим, я должна тебе сказать…

Она осеклась: Максим смотрел сквозь нее пустыми, невидящими глазами и, похоже, не слышал ни одного ее слова.

После этого внутри как будто что-то сломалось. Лера механически, словно по инерции продолжала исполнять все, чего от нее требовала жизнь: училась, дежурила в Склифе, готовилась к защите диплома. Наверное, нужно было добиваться, чтобы ее распределили в какую-нибудь из московских клиник, но Лера, точно застыв, отдалась на волю судьбы. Минск? Что ж, пусть будет Минск. Анечка уже подросла, наверняка ведь можно будет устроить ее в какой-нибудь садик?

Мама, однако, восстала против этого плана так, будто ей собирались отрезать ногу:

– Ты езжай по своему распределению, делай свою карьеру, а Анечка, пока у меня здоровья хватает, останется со мной!

Возражать у Леры не было ни сил, ни, честно говоря, желания.

В Белоруссии (кто мог тогда подумать, что меньше чем через десять лет она станет другим государством!) все катилось по той же инерции: больница, операции (словно назло Максиму Лера делала из себя хирурга), общежитие, больница, общежитие, больница… Только засыпая, она давала себе волю – и на обшарпанной общежитской стене перед ее глазами разворачивались сказочно прекрасные картины. Вот она возвращается в Москву, встречает Максима (тут воображение предлагало разные варианты: то они сталкивались на утренней планерке, то на медицинской конференции, то просто на улице), который за это время, конечно, все осознал, скучает, ждет… и под явственно слышимый вальс Мендельсона Лера погружалась в сновидения.

– Ну что, девочка моя, – главврач Валентин Германович, очень уже пожилой, иначе ее и не называл, – хирург из тебя получился – всем на зависть. Может, у нас останешься?

Лера только мотнула головой, забирая с начальственного стола полную превосходных степеней характеристику.

– И куда теперь двинешься?

Она пожала плечами:

– Как получится. В Москву, а там уж…

– А хочешь-то куда? – Валентин Германович хитро прищурился.

– В Склифосовского, – почти прошептала она.

– Ну тогда садись. – Он подмигнул. – Хорошему врачу – хорошую операционную. Так? Сейчас я напишу письмишко одному своему старому приятелю. Примет тебя – как родную.

Склиф! Склиф-Склиф! Склиф-Склиф-Склиф, выстукивали колеса поезда, увозящего Леру из так и не ставшего своим Минска в родную Москву. До счастья было – рукой подать!

Но бессменная, вездесущая и всезнающая баба Глаша, горячо одобрившая возвращение Леры в Склиф – а и правильно, и молодец, сколько уток ты тут повыносила, сколько полов перемыла, где, как не здесь, тебе и быть хирургом – в первое же дежурство вывалила на «блудную дочь» накопившиеся за время ее отсутствия новости:

– А Максим-то Дмитрич наш, как бабку свою железную схоронил, так почти сразу и женился. А и правильно, чего молодому мужику одному куковать. Сынки у него, двое, погодки…

В снятой не без помощи все той же бабы Глаши комнате (ну и что, что темная и мрачная, зато до Склифа совсем рядом) Лера проревела целый вечер.

А что делать? Работать, конечно. Дежурства, операции, планерки, постоянные столкновения с Максимом (два-три раза она даже ассистировала ему на операциях). И опять – дежурства, планерки, операции, дежурства…

– Здравствуй, доченька! – Голос в трубке звучал необыкновенно ласково. Это было странно: в последнее время мама, когда звонила, разговаривала коротко, раздраженно, как будто не с дочерью, а с нерадивой прислугой или с нелюбимой падчерицей.

– Да, мамуль, привет! Как вы там?

– Лера, – с минуту в трубке было слышно только тяжелое дыхание, – придется тебе, видно, забрать Анечку. Школа у нас неблизко, а у меня и водить ее сил нет, и ждать-беспокоиться… сердце не выдержит.

– Хорошо, мамуль, я что-нибудь придумаю! – бодро пообещала изрядно ошарашенная Лера.

– Некогда думать-то! – В мамином голосе опять прорезалось раздражение. – До школы всего ничего осталось, когда думать-то?

Тяжелое дыхание в трубке сказало Лере больше, чем любые слова. Да, с сердцем у мамы, похоже, не слишком все хорошо. Но что же делать? Забрать Анечку? И что? У нее, Леры, сплошная работа (а на что иначе жить, платить за комнату, есть-пить-одеваться, кормить-поить-одевать ту же Анечку?). Детские садики бывают и круглосуточные, а школа? Продленка? Сколько там той продленки? А вечером, тем более ночью? Семилетняя девочка будет оставаться дома одна? В коммуналке с не самым культурным контингентом? Один дядя Юра-алкоголик чего стоит. Нет, это не вариант.

Но все-таки Лера была хирургом – то есть человеком, приученным не только принимать решения, но и делать это быстро. В том числе и тогда, когда выбирать приходилось между неприятным, плохим и очень плохим.

– Мамуль, а может, ты тут с нами поживешь?

Это был как раз неприятный вариант. Все остальное было много хуже. Ну а жить вместе с мамой, у которой, кажется, окончательно испортился характер… Да ладно, можно и потерпеть, тем более домой (смешно называть эту длинную, кишкообразную темную комнату домом) Лера является только спать. Разместиться в этой конурке втроем будет сложно, ее даже и перегородить-то не выйдет, но уж как-нибудь.

– Ну хорошо, – помешкав, согласилась мама. – Ты пока школу подыщи, поговори там, а мы в августе приедем, я сообщу, встретишь.

Встретила.

Анечка, вылетев из вагона, как крошечная пестрая ракета, тут же повисла у Леры на шее:

– Мы теперь вместе будем жить? Всегда-всегда? А бабушка с нами или назад уедет?

Из вагонной двери медленно, с трудом переставляя страшно отекшие ноги, вышла сгорбленная женщина с серым лицом, на котором резко выделялись темные круги под глазами. Лера ахнула:

– Мамочка! Тебя же срочно госпитализировать надо!

Вместо школы для Анечки срочно пришлось подыскивать круглосуточный садик. Ничего-ничего, утешала себя Лера, в школу можно и годом позже, сейчас главное – маму подлечить, хорошо еще, удалось к себе положить, у нас в Склифе отличные врачи, они любого на ноги поставят.

Не поставили.

Организацию похорон, поминок и прочую тягостную посмертную суету неожиданно взял на себя Максим. Впрочем, «неожиданно» – не то слово. Неожиданно – это когда случается что-то, чего не ожидаешь. А Лере было как будто все равно. Врач, хирург, человек, казалось бы, привычный, после смерти матери она словно бы впала в ступор. Сквозь плотный кокон Лериного горя даже звуки проникали с трудом, а все остальное и вовсе оставалось где-то там, вовне. Дикость какая, думала она, ведь совсем недавно я что-то такое себе размышляла о том, что у мамы испортился характер, сердилась даже – а теперь, когда ее не стало, из меня точно батарейку вынули. Или не из меня, а из всего остального мира?

Максим, похоже, хорошо понимал ее состояние – сам прошел через подобное. И знал, что – отпустит. Надо только перетерпеть, пережить. После девяти дней точно станет легче. А пока надо помочь, поддержать. Он не спрашивал себя, почему поддержать Леру должен именно он, а если бы спросил кто-то еще – вопрос показался бы дикостью. Потому что. Потому что сил нет видеть это погасшее – такое же мертвое, как то, в гробу – лицо. Потому что чувствует ее боль, как свою. Да какая разница – почему. Потому что должен.

После поминок Лера, забившись в угол дивана, отстраненно глядела, как Максим общается с приведенной кем-то из садика Анечкой:

– Ты ужинала?

– Не-а, – девочка покрутила головой, – только обедала в садике! А мы ужинать будем? А еще, еще… я сегодня коленку стукнула, вот! – Анечка гордо задрала ногу, демонстрируя наливающийся синяк.

Максим, усадив ее на диван, профессионально сноровисто осмотрел слегка припухшее колено.

– Ой, больно! – вскрикнула «пацентка».

– Ну все уже, все, – улыбнулся Максим. – Сейчас подую, и все пройдет.

– А мама дует, только когда йодом мажет, – задумчиво протянула Аня. – А ты кто? Врач тоже?

– Тоже, – кивнул он, все еще улыбаясь.

Лера стиснула зубы, так хотелось на вопрос дочери выпалить – это твой папа! Эх, заплакать бы! А слез нет. Совсем. Вот ужас-то. От слез, говорят, легче делается. А она так и не смогла из себя ни слезинки выдавить, даже на кладбище. И пожаловаться некому – мамы нет. Мамы теперь нет. И никогда не будет. И слез, наверное, теперь никогда не будет…

Из коммунального коридора, где висел общий телефон, доносился голос Максима:

– Наташ, не жди меня сегодня… да… нет… Ну не сердись, ты же понимаешь… да… да… ну давай… мальчишек за меня поцелуй, скажи, папа завтра придет…

Он накормил Анечку поминальным пирогом, сводил в ванную, уложил в постель – Лера слушала радостный щебет дочери, как будто смотрела кино, как будто к ней самой все это не имело никакого отношения.

– Все, Аннушка, глазки закрывай и – спать, спать! – Максим подоткнул Анечке одеяло и, присев возле съежившейся в углу дивана Леры, обнял и принялся укачивать.

Как маленькую, думала она. Так спокойно в его руках. Так… безопасно. Так… тепло… Горячо…

Разбудил ее пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы солнечный лучик. Лера повернула голову – рядом посапывал Максим. Господи! Она едва не вскрикнула от острого deja vu.

Солнечный луч продолжал настырно лезть в глаза. Жизнь продолжается, грустно улыбнулась Лера, чувствуя, что плотный, давящий, не позволяющий дышать кокон куда-то делся. Да, мамы нет, и это очень горько, но… но мы-то живы еще? Значит, надо жить. Готовить завтрак, вести Анечку в садик… да хотя бы вымыться для начала.

Поставив чайник, она закрылась в ванной. С наслаждением впитывая летящие из ржавого раструба колючие струи, она терла, терла и терла себя жесткой капроновой мочалкой. Как же ему сказать про Анечку? Как?

Выйдя в коридор, она столкнулась с почему-то смущенным Максимом:

– Соседи спят еще?

– Что ты! – Лера улыбнулась. – Все уже на работе, наверное.

– Я, – он кивнул в сторону ванной, – я сполоснусь?

– Конечно! – Она протянула ему полотенце.

Лера готовила немудреный завтрак и думала: вот оно, обычное счастливое семейное утро – муж в ванной, жена на кухне, ребенок сопит в кроватке…

Она так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как подошел Максим:

– Ты молодец! – Он сжал ее локоть. – Сильная! Держись!

– Куда ж я денусь? – Лера, усмехнувшись, повела плечом. – Завтрак готов. Садись.

– Спасибо! – Максим почему-то замялся. – Я… я побегу, ладно?

И ушел.

Входная дверь щелкнула негромко, а Лере показалось – оглушительно. Как выстрел. Прямо в голову. Или нет. В сердце. В сердце. В сердце…

– Мамочка, я проснулась! – Анечка пришлепала на кухню босиком, в ночной рубашке, растрепанные спросонья кудряшки смешно топырились в разные стороны, на щеке алел след от смятой подушки.

– А дядя уже ушел? – Схватив лежащий на столе батон, она откусила от горбушки и, жуя, продолжала: – Он меня вчера искупал и голову помыл, а я не плакала, даже когда мыло в глаза попало! Мам! Ты меня не слушаешь! А еще он сказал, что у него есть два сыночка, только они меньше, чем я…

– Ты почему хватаешь со стола, не умывшись? И зубы наверняка не чистила! – Лера наконец очнулась.

Да уж, жизнь продолжается, и никуда от нее не денешься. Не до того, чтоб сердечные страдания страдать.

Тем более что прежняя жизнь ощутимо рушилась, а как выживать в новой, было не очень понятно. Ночные дежурства, очереди в продуктовых (спасибо Горбачеву за все его перестройки, шептались соседи и коллеги), поувольнявшиеся в одночасье санитарки (сами горбатьтесь за свои три копейки), круглосуточный садик. Господи, какое счастье, что Анечка такая здоровенькая! Редкие Лерины «недежурные» вечера они проводили вместе. И в этом был какой-то покой и даже что-то вроде счастья.

– Доченьки мои, сейчас я вас буду кормить! – приговаривала Анечка, рассаживая на диване кукол и раскладывая перед ними крышечки от кефирных бутылок – тарелочки.

– А почему только доченьки? – улыбалась Лера.

– Ну, мам, ты разве не знаешь, что кукол-мальчиков не бывает?

– Разве? – удивлялась Лера, думая, что магазины игрушек ей уже не по карману – зарплату начали выдавать какими-то странными частями, как хочешь, так и крутись, какие уж тут новые игрушки. Тут бы придумать, из чего ужин сообразить.

В кухонном шкафчике гордо стояла почти полная бутылка подсолнечного масла, рядом притулился пакет риса, у стенки сиротливо ютились луковица и подвявшая уже морковка. На «фальшивый» плов этого, конечно, хватит, а дальше что? Завтра? Послезавтра? Через неделю? Ладно, оборвала Лера собственные мысли. Завтра будет завтра – может, зарплату дадут, может, еще что-нибудь случится. А сегодня нужно чем-то Анечку кормить. Она, правда, не любит рис, но больше все равно ничего нет.

Лера поставила на огонь старенькую кастрюлю, почистила овощи.

От запаха разогретого масла неожиданно замутило, кухонные шкафчики, плита, холодильник, столы – четыре штуки, по числу «хозяев» квартиры – сдвинулись, поплыли, закружились… Лера тяжело осела на грязный (сколько не надраивай, не отмоешь) щербатый пол.

– Эй, соседка, ты чего? – Юра-алкоголик, заглянувший в кухню, засуетился растерянно возле бледной до зелени Леры, побрызгал на нее из крана, попытался поднять. В руках у него была отломанная с одного края буханка черного хлеба. Положить ее на стол дядя Юра почему-то не догадался, поэтому от помощи его толку было немного.

Лера с трудом, держась за ближайший стол, перетащила свое ставшее вдруг очень тяжелым, словно чужое, тело на табурет.

– Дядя Юра, плиту выключите… пожалуйста.

– Мам! Я есть хочу! – канючила прибежавшая из комнаты Аня.

– На! – Сосед отломил от заветренной буханки кусок и сунул ей. – Видишь, мне не жалко!

Анечка, вздохнув, принялась кусать подсохший хлеб, не забывая угощать куклу, которую держала на руках, как младенца.

Лера охнула, зажимая рот. Опять?! И… опять… от Максима?! Этого только не хватало! Вот курица безмозглая, ругала она себя. Врач – а на задержку внимания не обратила, решила, что нервное, из-за сплошных стрессов. И ведь какую задержку-то! Лера, лихорадочно собирая в кучу рассыпающиеся мысли, пыталась подсчитать – сколько прошло с маминых похорон. Мысли путались, но по всему выходило – отпущенные государством на дозволенный аборт двенадцать недель уже вышли. Попросить коллег из гинекологии? Чтобы сделали по якобы медицинским показаниям? Но близких знакомых у нее там нет, а неблизкие за поздний аборт запросят по полной таксе. Таксу Лера себе более-менее представляла. Таких денег у нее не было. И взять негде.

А даже если бы и было где – вся душа, все ее существо восставало против убийства того живого, что растет сейчас у нее под сердцем. «Доченьки», вспомнился вдруг Анечкин щебет. И – убить?

– Не журись, соседка, – бубнил где-то возле нее дядя Юра. – Это сосуды. Я вот расширяю их, – он поболтал в воздухе выдернутой из-под стола бутылкой, – и все в порядке. А так что чего ж, конечно, тяжко. Жарища-то вон как в духовке. Июль скоро.

Июль? Да, точно. До июля оставался еще почти месяц (это у Юры-алкоголика весь календарь схлопывался до невидимости), но слово, зацепившись, так и крутилось в голове.

Июль. Юлия. В ноябре у нее родится девочка (почему-то было совершенно ясно, что будет именно девочка), и Лера назовет ее Юлией.

* * *

По дороге Юля не отрывалась от телефона: строчила sms-ки, звонила, отдавая рабочие распоряжения…

Лера косилась на дочь и думала: может, зря я так сержусь на ее легкомыслие? Не такая уж она и легкомысленная – вон и в пробке (ох, московские дороги, похоже, только в середине ночи и бывают относительно проезжими) времени не теряет. А что в медицину не пошла – так ведь и Анна не врач, а переводчик. Да и сама Лера давно уже не столько врач, сколько администратор, в операционные заходит лишь с «ревизией» – не пора ли обновить оборудование. Так что никакая Юля не безалаберная. Финансовую академию очень прилично окончила, Давид ее своей правой рукой считает, говорит, что их медицинскому центру давным-давно нужен был толковый экономист. Да не просто толковый – таких можно найти, – а еще и свой.

Давид за годы их знакомства и партнерства почти не изменился – все такой же сухощавый, подтянутый, быстрый. Только седина в волосах все гуще проблескивает. Боже мой, четверть века прошло!

* * *

– Что вы! Вам же нельзя! – Худой чернявый парень перехватил у Леры ящик с виноградом.

Летний сарафан не мог скрыть уже явственно округлившегося живота. Нельзя, видите ли, ящики таскать! Конечно, нельзя. А что делать?

В первый свой рыночный день она ужасно стеснялась. Не живота, а вообще. Как это так: она, дипломированный врач, отличный хирург и вдруг – на рынке. А потом стало не до того.

Да и что там стесняться, других-то вариантов все равно не оставалось. Да, Лера была хорошим хирургом. А что толку? Зарплату задерживали, а новая начальница отдела кадров с ходу начала проворачивать какие-то свои делишки: выживала из отделения всех, кого могла, оформляя на освободившиеся ставки «мертвых душ». Сперва разбежались санитарки (осталась одна баба Глаша), потом настала очередь медсестер и даже врачей. Подумаешь, оперировать некому! На срочные операции есть кого поставить, а плановые подождут. Врачи, кстати, не слишком упирались. Кто-то начал собственное дело (Максим, по словам всезнающей бабы Глаши, открыл собственный медицинский центр), а кто и вовсе сменил профессию.

Соседка Клавдия Ивановна (та самая, что сдавала Лере комнату) пристроила ее на рынок. Здесь хотя бы платили. И Анечку наконец стало можно перевести из круглосуточной группы в обычную. Так что, подумаешь, какая беда – за прилавком постоять.

Непрошеный помощник сноровисто переставлял ящики, жарко посверкивая огненно-черными глазами. Невероятно худой, с резко выпирающим кадыком и мосластыми плечами он казался почти подростком. Но на смуглом безымянном пальце сияло обручальное кольцо. Да нет, вряд ли обручальное, он же мальчик совсем.

«Мальчик» переставил последний ящик:

– Как же вас муж отпускает? – Он укоризненно покрутил головой.

– Муж… умер, – солгала вдруг Лера. В конце концов, она не обязана объяснять случайному знакомому, что да как. И, мгновение подумав, добавила: – Кольцо не могу носить, руки отекают, кошмар просто.

Отекать в последнее время стали не только руки, но и ноги. Эта беременность, не то что первая, протекала тяжело. Не то от скудного питания, не то от непрерывного стресса. Как врач Лера прекрасно понимала, что отеки, скачки давления, головокружения – так называемый поздний токсикоз – угроза нешуточная. Надо бы лечь «на сохранение», но как быть с Анечкой? И вообще с жизнью? Что же делать? Малейшая мысль о будущем вызывала приступ панического ужаса. Какое там будущее, есть чем сегодня Анечку накормить – уже хорошо. А завтра…

Отыскать Максима, поплакаться ему? Мол, твои дети, помогай… Нет уж. В последнее время мечты о Максиме – о том, кто совсем недавно казался до темноты в глазах желанным и единственным, сама мысль о нем как-то отдалилась, поблекла, словно бы съежилась. Нет, Лера не пойдет ничего просить. Она сама.

Парень сокрушенно покачал головой:

– Если что, зовите меня. Меня Давид зовут, я вон там, рядом. Вам самой нельзя, – повторил он и нахмурился. – Я знаю, у меня жена тоже беременная.

– Сколько же вам лет? – Лера не смогла скрыть изумления.

– Мне двадцать четыре года! Я инженер! – гордо заявил помощник и как-то сразу смутился. – А тут… Ну, времена такие, семью надо кормить, дом строить. Дом! – Он вдруг заулыбался – тепло, дружелюбно, словно смеялся сам над собой. – Мне сегодня от квартиры отказали, хоть на рынке ночуй. У вас никто из знакомых не сдает?

– А как же… – Лера обвела глазами соседние прилавки. – Разве ваши земляки…

Парень опять нахмурился и покачал головой:

– Не хочу одалживаться. У них своих проблем хватает. Я сам.

Это «я сам» так точно отвечало собственным Лериным мыслям, что она неожиданно выпалила:

– Можете у меня переночевать. Особой роскоши не обещаю, но… – Она вдруг смутилась, подумав, как может выглядеть ее приглашение со стороны. – Должны же люди друг другу помогать, правда?

Диванчик, который Лера приткнула в угол, дожидаясь приезда мамы (как же давно это было, словно в другой жизни!), был узок и коротковат, но новый жилец их с Анечкой комнаты не жаловался. Впрочем, Давид вообще никогда ни на что не жаловался.

Всегда улыбался, приносил продукты (Лера с Анечкой наконец-то вспомнили, что, кроме картошки, макарон и перловки, бывает еще какая-то еда), помогал готовить, горячо зыркая на Леру огненными своими глазами, вечерами с удовольствием возился с Анечкой, первым вскакивал по утрам и бежал в душ…

Недели через две, увидев, как Лера, закусив губу и почти плача, пытается натянуть ставшие вдруг ужасно тесными босоножки, он нахмурился:

– Вам нельзя больше на рынок. Вы останетесь дома. Я заработаю.

– А жену вы не хотите сюда перевезти? – Лера тут же прикусила язык, подумав, что шесть человек (трое взрослых, Анечка да двое близких уже новорожденных) на шестнадцати квадратных метрах – многовато.

Но Давид только усмехнулся:

– Нет. Там она с мамой своей, сестрами, я им не помощник. Я мужчина, я деньги зарабатываю. Скоро съеду от вас. Квартиру подыскал, купить хочу.

Лера вчуже позавидовала далекой незнакомой женщине: вот ведь повезло кому-то с мужем… Но тут же мысленно одернула себя: фу, как некрасиво, Давид и так помогает им с Анечкой, чужим, в сущности, людям…

– Мам! – Анечка потопала ножками, демонстрируя, что сандалии уже надеты, можно идти. – А Наталья Владимировна сказала, что я уже совсем хорошо читаю. И считаю! И пишу почти как надо! И, значит, мне можно будет сразу во второй класс поступать!

Натальей Владимировной звали воспитательницу.

– Вот как? – улыбнулась Лера. – Значит, пойдем сразу во второй класс. Завтра зайду в школу, узнаю…

Но назавтра у нее резко подскочило давление, перед глазами замелькали мушки, поплыла мутная пелена. Преэклампсия – как в учебнике, с ужасом подумала Лера.

– Давид! – Он уже стоял в дверях. – Подожди… Нужно… Мне… Вызови «Скорую»…

– Ничего, ничего, все хорошо, не волнуйся, – дрожащим голосом повторял Давид, успокаивая скорее себя, чем ее. – Я отведу Анечку в садик и вечером заберу, не беспокойся.

– Все хорошо! – Лера слабо улыбнулась.

Ночью у нее открылось кровотечение.

– В операционную! Срочно! – услышала она и провалилась в темное беспамятство.

Очнувшись, открыв глаза, Лера схватилась за живот, почувствовав под ладонями вместо привычной уже плотной выпуклости пугающую пустоту, почти впалость.

– Ничего, подруга, не вздрагивай и не впадай в панику. Все у тебя хорошо. Ну, почти хорошо, полежать-таки придется. – У кровати стоял Сашка Круглый, ее однокурсник. Вопреки фамилии он был длинный, тощий и угловатый. Лера вспомнила, как над ним подшучивали за стремление посвятить себя акушерству и гинекологии. Вот и посвятил.

– Саш… – Она боялась задать главный вопрос.

– Да говорю же, не паникуй. Ну эклампсия, ну недоношенная родилась, подумаешь. Ты вовремя успела. Ну и тут у нас повезло: вчера старая Серафима дежурила, она твою девочку моментом в чувства привела. Так что не бойся, вырастет твоя дочка большая и здоровенькая. Ничего страшного.

– Девочка? – От слабости – или от облегчения? – Лера вдруг заплакала.

– Девочка, девочка. Отличная, я тебе скажу, девочка получилась, хоть и недоношенная. А, вот еще. Тут час назад такой чернявый парень прибегал. Трясся весь, ну как мужья обычно. А говорит, нет, не муж… – Сашка покрутил головой.

– В самом деле не муж, – подтвердила Лера. – Друг. Хороший надежный друг.

– Чего ж он тогда подорвался как ошпаренный? Короче, записку тебе накарябал и усвистал. Прочитать-то сможешь сама? Как вообще самочувствие? – Сашкин голос приобрел чисто врачебные интонации.

Мятый тетрадный листок покрывали редкие неровные строчки. Давид писал, что получил тревожную телеграмму, пришлось срочно вылетать в Грузию, Анечку забрала к себе соседка Антонина, а он, Давид, поздравляет с новорожденной и желает и Лере, и малышке поскорее окрепнуть.

Антонина жила в самой дальней от входа комнате их коммуналки. Тихая, молчаливая, незаметная. Кажется, она что-то кому-то шила. А может, убиралась в тех квартирах, что побогаче. А может, вообще была уже на пенсии? Лера и в лицо-то невзрачную соседку почти не помнила, так что лет ей могло быть сколько угодно – хоть тридцать, хоть шестьдесят. Впрочем, Анечка под присмотром, и ладно, и хорошо. Вот ведь как помощь приходит – всегда откуда не ждешь.

Когда же дело подошло к выписке, Лера вдруг испугалась. Пока ты в больнице (ну пусть в роддоме), ты вроде как под присмотром, о тебе заботятся, пропасть не дадут. А дальше-то? Молока у нее опять не было – значит, придется возиться с молочными смесями. Денег нет, грузинского телефона Давида она не знает, да и нехорошо это – рассчитывать на человека, который мало того что чужой, так ведь и так уже помогал им с Анечкой свыше любых ожиданий. Нужно самой. Но – как?

– У меня ведь совсем ничего, – растерянно прошептала Лера.

– Коллега, вы только не волнуйтесь, вам вредно. – Суровая Серафима Константиновна (санитарки и медсестры за глаза звали ее Архангельшей) положила на тумбочку несколько смятых купюр. – Мы тут собрали немного.

– Что вы! – Лера залилась краской.

– У тебя ведь дома еще ребенок? И молоко так и не пришло. А муж, я так понимаю… – Пристальный взгляд Архангельши пронизывал, казалось, насквозь.

Лера помотала головой.

– Ну я так и думала. Раз ни разу не навестил, значит, и нету. И ладно! – Серафима энергично махнула рукой. – Так что берите, коллега, и не смущайтесь. Тем более что тут, в сущности, копейки, буквально на самые первые дни.

– Наверное, нужно такси вызвать, – неуверенно проговорила Лера.

– Можно и вызвать, а можно… – Серафима высунулась в коридор и крикнула: – Эй, Александр Викторович!

Через полминуты в палату зашел Сашка Круглый:

– Что, Серафима Константиновна, выписываем мою однокашницу?

– Выписываем, – пробасила Архангельша. – Ее забирать некому. – Она сурово поглядела на Сашку. – Ты ж вроде с дежурства уже?

– Ну да, домой сейчас.

– Угу. И на колесах, я же знаю. Подвезешь коллегу? – Серафима говорила так, что вопрос прозвучал распоряжением.

Но Круглый, похоже, привык к этой манере:

– Без проблем, Серафима Константиновна! Лера, собирайся, я детским сестрам скажу, чтобы чадо твое собрали. – Он никогда не помнил, кто родился, мальчик или девочка, поэтому говорил всегда абстрактно: чадо, дитя, бэби, в крайнем случае – ребенок.

– Спасибо, Саш!

Квартира показалась Лере странно пустой. За то время, что ее не было, умер, нахлебавшись какого-то суррогата, дядя Юра-алкоголик, а Клавдия Ивановна переселилась в свежекупленную квартиру, оставив Лере краткую записку с распоряжением переводить деньги за комнату на такой-то счет. Денег, впрочем, все равно не было, и Лера тут же выбросила это из головы: будут – заплатит, а нет – не обеднеет Клавдия Ивановна.

– Мамочка! – Аня обвила ее худенькими ручонками и заплакала. – Не уходи больше! Я хорошо себя буду вести! – Но слезы тут же высохли, она с интересом оглядела изменившуюся фигуру матери и белый сверток в ее руках. – А где твой животик? А это что?

– Это не что, – улыбнулась Лера. – Это кто. Твоя сестренка.

– Настоящая? А как мы ее назовем?

– А как бы тебе хотелось?

– Юля! – радостно завопила Анечка. – У меня в садике самая красивая подруга Юля! Мам, пусть эта тоже будет Юля! Ну пожалуйста!

Совпадение с собственными мыслями заставило Леру вздрогнуть, так что она даже пошатнулась. Подоспевшая Антонина бережно приняла у нее из рук белый сверток:

– Отдохни, Лера, я позабочусь о детях.

Чувствуя неприятную слабость в коленях, Лера тяжело опустилась на диван: да, надо выспаться, что-то сил совсем не осталось…

Но силы возвращаться как-то не торопились. Дни шли за днями, недели за неделями, а Лера как будто даже не очень соображала, спит она или бодрствует. Антонина безмолвно приняла груз забот на себя: приносила молочную смесь для Юли, добывала продукты, чтобы накормить остальных, отвела Анечку в школу, наводила порядок, стирала, готовила. Как атлант, держала на своих худых плечах всю их маленькую семью.

Как-то, уже после Нового года Лера, вдруг воспряв, принялась за уборку – мела, скребла, подметала, чистила. Опорожнила бельевой ящик дивана – в стирку, все в стирку, нечего пыль копить! За стопкой простыней и пододеяльников обнаружилась обувная коробка. Лера долго сидела на корточках, разглядывая иностранные надписи по бокам и почему-то не решаясь заглянуть внутрь. Подняв, наконец, крышку, она увидела очень красивые мужские туфли. Давид забыл! – воспоминание остро кольнуло в сердце. Но под туфлями было что-то еще. Конверт. Даже скорее пакет.

Дрожащими руками она развернула толстую белую бумагу…

Вид долларов Леру ошарашил. Мысли забегали с лихорадочной скоростью: даже одна стодолларовая бумажка – это же сегодня целое состояние! Спасение от голода, от беспомощности, от неистребимого страха перед «завтра». А «бумажек» в пакете было довольно много.

Если вернется, я все возмещу, решилась она, вытащила одну купюру и, наскоро переодевшись, выскочила из квартиры.

– Ты что, магазин ограбила? – Антонина укачивала Юлю, остолбенело глядя, как Лера выкладывает на стол консервы, сыр, палку сухой колбасы, помидоры, сок, йогурты, яблоки…

От звонка в дверь обе женщины вздрогнули.

– Вот и милиция за мной, – неловко пошутила Лера.

За дверью стоял Давид – мрачный, небритый, постаревший, казалось, лет на двадцать:

– Вы тут… как? – Он бросил взгляд на Антонину, прижимавшую с себе Юлю, и попытался улыбнуться.

Лера почти втащила его в комнату:

– Заходи-заходи, сейчас ужинать будем.

Антонина, продолжая укачивать Юлю, увела к себе Анечку.

Лера вытащила из шкафа пыльную, еще Давидом купленную бутылку, водрузила на стол:

– Вот, тебя дожидалась. А я… я не дождалась… Давид, я… взяла твои деньги…

На мгновение его взгляд посуровел:

– Что, все?

– Ну что ты! Только одну бумажку! Я верну, ты не сомневайся! – Лера прикусила губу.

– Оставь! – Он устало махнул рукой. – Я и больше бы подарил, тебе нужно…

– Давид… – Лера боялась задать главный вопрос, но он понял.

– Мальчик родился мертвый, а она… она не в себе. Лежит и смотрит в одну точку.

– Давид, но депрессию лечить надо!

– Да знаю! Психиатры смотрели, таблетки какие-то выписали, но толку от них…

– Но это же не сразу! Нужно время! Вот забеременеет опять…

– Не забеременеет, – сухо отрезал Давид.

Лера осеклась. Как врач она понимала, что при тяжелых родах с массированным кровотечением удаление матки, как правило, единственный способ спасти жизнь роженицы. Но сердце сжималось от жалости к этому измученному, в одночасье погасшему мужчине. Она пыталась найти хоть какие-то слова утешения – и не могла.

Давид подошел сзади, обнял ее за плечи и жарко зашептал в ухо:

– Лерочка, Лерочка, роди мне сына!

Как там звали ту жену, как его там, Лота, которая превратилась в соляной столп? Лера не могла вспомнить, но чувствовала себя тем самым соляным столпом. Ни слова вымолвить, ни даже пошевельнуться невозможно. Что он несет, боже мой?

– Я знаю, знаю, ты сейчас не можешь, тебе надо окрепнуть, восстановиться. Но через полгода? И у меня будет сын! И у моей жены будет сын. Она… Она примет. Она сделает, как я скажу. А я тебе с девочками за это куплю квартиру! И… молчать буду! – Он резко сглотнул. – Всю жизнь буду молчать!

Господи, как он может такое говорить? Разве она, Лера, кукла бездушная? Племенная корова? Инкубатор ходячий? Она ведь живая, и ей больно, как же он не понимает?

– Ты с ума сошел!

Высвободившись из-под горячих ладоней Давида, Лера резко подошла к столу, сомкнула дрожащие пальцы на горлышке бутылки, налила, расплескивая, в стакан и залпом выпила. Слабенькое сухое вино обожгло, как чистый спирт, который они пили после занятий в анатомичке. Горячая волна прокатилась по пищеводу, растеклась по телу – до самых кончиков пальцев, до плеч, казалось, еще чувствующих властное прикосновение сильных мужских рук – свернулась жарким клубком внизу живота.

Юля мирно посапывала в своей кроватке. Анечку Антонина увела к себе…

Лера, закусив губу, повернулась к Давиду. Обоняние вдруг обострилось до предела. Запахи заполняли комнату, как звуки симфонического оркестра – концертный зал: тонкий запах хлопка от Лериного халатика смешивался с оранжевым ароматом мандаринов, солоноватая нотка сулугуни оттеняла бархатное «звучание» шерстяного пледа. И над всем, как соло трубы, главенствовал острый запах мужчины. Туманил сознание, завораживал, тянул…

– Давид… я… я…

Она не успела договорить: жаркие ладони опять сомкнулись на ее плечах… И осталась только ночь…

Ночи…

Ночи несли темноту – и счастье! Беспощадное, пылающее, всепоглощающее острое счастье!

Дни вдруг стали очень короткими, как в Заполярье. Дней не было, было одно сплошное ожидание: Давид куда-то уходил, вроде бы делал какие-то дела, организовывал какую-то работу, но Лера не очень все это осознавала – каждый день она ждала наступления вечера, подгоняя стрелки часов: быстрей, быстрей, быстрей. Ночь же тянулась бесконечно, уснуть удавалось, лишь разойдясь по своим диванам, когда до бледного рассвета оставалось всего ничего…

Звонок разорвал тишину спящей квартиры, как вспышка молнии раздирает ночное небо. Лера, обернувшись мятой простыней, выскочила в коридор, где статуей Командора стояла Антонина. Даже в темноте было заметно, как тревожно расширены ее глаза.

– Что? Кто? – Лера, боясь разбудить девочек, говорила совсем тихо, успев еще подумать, что это очень глупо: если они не проснулись от телефонного звонка, что им какой-то шепот в коридоре.

– Телефон, – прошептала Антонина. – Его. – Она повела плечом в распахнутую дверь, за которой спал Давид. – Там… там плачут.

Взъерошенный спросонья Давид, впившись остановившимся взглядом в обшарпанную коридорную стену, все сильнее сжимал телефонную трубку:

– Да?.. Как?.. – В жидком свете коридорной лампочки, которую зачем-то включила Антонина, Лера видела, как побелели костяшки пальцев, стискивающих блестящий пластик. – Я… да… вылетаю сразу.

Повесив трубку, он повернулся к Лере:

– Она… она повесилась… Я должен быть там… срочно… Деньги – бери, сколько нужно. Я не знаю, когда вернусь.

Лера растерянно смотрела, как он торопливо одевается, бросает в сумку вещи, шнурует ботинки.

– А если… – Горло у нее перехватило, и вопрос «А если я все-таки беременна?» так и остался непроизнесенным.

Закрыв за Давидом дверь, Антонина обняла дрожащую как в ознобе Леру:

– Чужой он. И так проживем.

Без беременности, к счастью, обошлось. Но после спешного отъезда Давида как будто что-то сломалось у Леры внутри. Она часами сидела, не отрывая взгляда от окна, потом вдруг вскакивала, в лихорадочной спешке принимаясь за уборку, кидалась бежать по магазинам – срочно-срочно-срочно, Давид сегодня приедет, а на стол подать нечего! Анечку Лера замечала, только когда та подходила с каким-нибудь вопросом, а про маленькую Юлю, кажется, просто забыла. Это было дико, но Антонина боялась что-то говорить и тем более предпринимать – не было бы хуже.

Больше всего пугали бесконечно долгие Лерины визиты в ванную. Антонина стояла под дверью, из-за которой не доносилось никаких звуков, кроме журчания воды – даже рыданий, – и боролась с подступающей паникой. А вдруг Лера там… вдруг она что-нибудь с собой сделает?

Это было невыносимо, и Антонина наконец не выдержала:

– Лерочка! Может, тебе работу поискать? Не из-за денег, а… Ты же можешь в больницу вернуться?

Лера медленно отвела взгляд от окна, повернулась к безотказной соседке… и вдруг расправила плечи и… улыбнулась:

– Да! – Глаза ее сверкнули прежним живым огнем, хотя за окном опять висела мрачная осенняя хмарь.

Перебирая вешалки, как костяшки счетов, Лера отгоняла воспоминания. Вот эту блузку Давид в страстном нетерпении сорвал так, что нерасстегнутые пуговки защелкали по полу, как сухой горох из прохудившегося пакета. Вот на этой юбке – узкой, в тоненькую полоску – заело «молнию», и пришлось выползать из нее подобно меняющей кожу змее… а Давид, опустившись на колени, целовал ее ноги…

Нет, хватит.

Натянув первое попавшееся платье, Лера, не считая, сунула в кошелек пригоршню купюр, чмокнула девочек и вылетела из квартиры.

Господи! Как же я сама себя в тюрьму-то закрыла, думала она, улыбаясь и низко нависшим тучам, и нудному октябрьскому дождю, монотонно обливающему витринные стекла. За одним из них скучала пластмассовая девушка-манекен, облаченная в бирюзовый костюм… Не костюм – мечта! Лера решительно толкнула стеклянную дверь.

– Здравствуйте, чем могу помочь? – В заученной улыбке молоденькой продавщицы не было ни капли тепла. Много вас тут таких, говорили, казалось, ее искусно подкрашенные глаза. Все равно ведь не купишь ничего, небось от дождя зашла укрыться.

Но накупила Лера изрядно. И бирюзовый костюм, шедший ей, судя по завистливому взгляду продавщицы, чрезвычайно, и сказочной элегантности юбку, и платье-джерси, и какие-то блузки. Нежные ткани ласкали ладонь, как детская кожа.

Неожиданное солнце, растолкав толстые холодные тучи, весело играло в черных лужах, в мокрых оконных стеклах, в витрине парикмахерской напротив… Вот! То, что надо!

– Стрижку? Укладку? Подешевле? Подороже? Может быть, маникюр? – Лера искоса взглянула на свои руки и ужаснулась. Но солнечные зайчики продолжали плясать внутри:

– По полной программе! На ваше усмотрение!

– Вашим тонким чертам очень подойдет короткая стрижка, – говорил молодой быстроглазый мастер, моя Лере голову. – Готовы к перемене стиля?

– Готова! – Она размашисто кивнула, так что брызги полетели во все стороны.

– Прекрасно!

Зазвякали ножницы, расчески, зажимы… На зеленую пелеринку посыпались русые пряди. И прошлое – туда же, думала Лера, решившая, что не будет смотреть в зеркало, пока мастер не закончит. Пожилая маникюрша, пристроившаяся с инструментами возле парикмахерского кресла, закончила обрабатывать левую руку и, шутливо подтолкнув мастера – мол, подвинься! – переместилась со своими причиндалами к правой, приговаривая добродушно: «Ну разве можно так себя запускать? Такая молодая, такая красивая!»

– Великолепно! – Парикмахер отступил назад, любуясь своей работой.

Лера едва узнала себя: из зеркала смотрела юная хрупкая девушка с огромными глазами, в которых плескалось удивление. И, кажется, еще что-то. Может быть, свобода? Давиду так нравились ее длинные волосы… Лера тряхнула странно легкой головой: хватит подстраиваться, хватит оглядываться, пора жить собственной жизнью! Мысли тоже были легкие, воздушные, как… как солнечные зайчики.

Теперь быстро, быстро домой – вот Антонина удивится! и девочки! – и в Склиф. Баба Глаша ведь говорила, что Максим при хирургическом отделении свой медицинский центр открыл, как бы частную клинику. Ну а если Максим ее не возьмет (почему-то Лера была уверена, что возьмет), найдутся и другие места, там поглядим.

Антонина, увидев новую Леру, едва не выронила кастрюльку с кашей для Юли.

А Максим… Максим едва ее узнал.

– Л-лера? – неуверенно, словно не мог припомнить имя, пробормотал он. – Какими судьбами?

Сидевшие в ординаторской бывший сокурсник Пашка и две незнакомые врачихи разглядывали Леру, как какую-нибудь заморскую птицу. Это завистливое восхищение было, что греха таить, очень приятно.

– Откуда ты, правда, такая красивая? – Пашка стиснул ее руку толстой потной ладошкой. – Из какой-нибудь Швейцарии?

Лера, улыбаясь, покачала головой.

– Бизнесом занимаешься? Муж? Дети? – допытывался он.

– Бизнесом не занимаюсь, детей двое, старшая в школу пошла, младшей годик скоро, мужа нет, – отчиталась Лера, искоса поглядывая на Максима. Он похудел, ссутулился, в волосах густо светилась ранняя седина.

Через неделю Лера приступила к работе старшего администратора медицинского центра «Максим», практически возглавила клинику. Боялась она ужасно, но совершенно неожиданно оказалось, что руководить людьми – не менее интересно, чем оперировать. А может, и более. Лера отлично ладила со всеми: больными (даже самыми проблемными и капризными, полагающими, что за свои деньги они имеют право не только на медицинские услуги, но и на польку-бабочку в исполнении всего врачебного коллектива), профессорами, санитарками, сантехниками, ремонтниками, медсестрами. Первая зарплата показалась ей неправдоподобно большой.

– Сколько? – Лера с изумлением смотрела на Максима.

Он смутился:

– Мало? Это на первое время. Твоя работа, конечно, стоит больше, но ведь клиника только развивается, понимаешь? – Максим как будто оправдывался. – Скоро будет больше.

Лера подумала, что с прошлыми представлениями о размерах «соответствующей» зарплаты пора распрощаться. Равно как и с представлениями о многом другом – «соответствующем». Раньше она никогда не задумывалась о том, что такое «положение обязывает» и что такое вообще статус. Осваивать «положение» было немного странно (временами она чувствовала себя посудомойкой, на которой вдруг женился принц – правда, принца-то никакого и не было, все сама), но в целом приятно.

– Тебе нужно садиться за руль, – заметил как-то Максим после очередного совещания. – Дина завтра подберет тебе удобную автошколу.

Диной звали его секретаршу.

– Я? За руль? – опешила Лера. – Мне это не дано.

– Дано-дано, – усмехнулся он. – Можно, конечно, для тебя шофера взять, но, по-моему, это глупо. Сама будешь ездить. – Он подвел ее к окну, за которым поблескивала тонированными стеклами темно-голубая «Субару». – Вот твои колеса.

– Что? Я… я не понимаю.

– Твоя машина, говорю! – Максима явно забавляло ее недоумение. – Ты все-таки второе лицо в нашей клинике, не какая-то девочка на побегушках. Статус, знаешь ли, требует.

От фразы «девочка на побегушках» у Леры защипало в глазах: ну да, думала она, ращу твоих дочерей, как… прислуга какая-то… как рыба об лед! Она прикусила губу, загоняя обратно готовые пролиться слезы. Ну и ладно! Попробуем, чем сложнее управлять: клиникой или автомобилем.

Управлять машиной оказалось не столько проще, сколько приятнее.

Инструктор в автошколе от души восхищался – бывают же такие талантливые ученики, даже не верится, что никогда раньше за рулем не сидела. Права Лера получила мгновенно, и водить ей неожиданно понравилось. То есть очень. Нравилось чувствовать, как громадный железный зверь слушается каждого ее повеления, нравилось, как восторженно визжат на заднем сиденье девчонки – они начали по выходным выезжать за город. Всей семьей. Правда, Антонина стала в последнее время сильно уставать от привычных забот (забот стало меньше – выкупив их коммуналку и сделав ремонт, Лера оснастила квартиру всей мыслимой бытовой техникой, – но возраст соседки уже давал о себе знать) и частенько оставалась дома. Но удовольствие от этого не уменьшалось. Зачем еще какой-то муж, думала Лера, глядя на себя как бы со стороны: молодая красивая дама за рулем дорогой машины и две прелестные девочки в салоне. Прямо символ преуспевания, хоть на рекламный плакат фотографируй.

* * *

Тормознув перед готовым переключиться светофором, Лера почувствовала несильный, но ощутимый удар сзади: шедший впритык за их «мерсом» «Опель», не удержав дистанцию, «поцеловал» задний бампер.

– Ну все, влипли! – Юля оторвалась от телефонного экрана. – Мам, ты чего? На тебе лица нет! Испугалась? Это ж не ты виновата.

– Ничего, нормально, голова вдруг закружилась.

– Черт! – Юля дернула плечом. – Ну этот придурок на «Опеле» совсем, что ли, ездить не умеет? – Дочь, полюбовавшись в зеркало заднего вида, обернулась, разглядывая воткнувшуюся в них машину. – Вплотную ведь шел, на крышу готов был залезть. Теперь полицию ждать умрем, страховщиков… Вот морока!

– Юль, ты поезжай в клинику своим ходом, ладно? – предложила Лера. – Лучше на метро, такси точно так же в пробке встанет. Езжай, а я подожду.

Дочь, кивнув, выпрыгнула из машины. Взвизгнули тормоза – кто-то, видимо, попытался объехать аварию по правому ряду, и Юля выскочила прямо перед капотом – Лера, вздрогнув от страха за дочь, прикусила губу.

– Ты, мочалка! – хрипло заорали откуда-то слева и сверху, над водительским окном. – Ездить не можешь, за руль не хватайся! Тормозит она! Зеленый еще полгода горел, а она тормозит! – Вопли водителя «Опеля» успешно пробивались даже через закрытые окна Лериной машины. – Ща я же еще и виноват буду! – Судя по красноте обрюзгшего лица, вчерашний вечер хозяина «Опеля» был отмечен весьма обильными возлияниями. А может, и не только вчерашний. А, пусть его!

Приоткрыв слегка окно, Лера огрызнулась в сторону скандалиста:

– Дистанцию соблюдать надо! Иди ПДД учи! – И тут же подняла стекло.

Надо бы Давиду позвонить – но неохота. Что он сделает? Срочно полицию из кармана достанет? Смешно. А предупредить его Юлька предупредит.

Ну их всех, в самом-то деле!

* * *

– И кого там несет в такую рань? Мне на работу пора, а тут нате вам! – Лера, собиравшаяся до начала рабочего дня в «Максиме» заскочить на автомойку и потому сильно торопившаяся (быстро-быстро, рабочие документы в сумке, ключи в кармане, что еще?), открыла дверь и буквально остолбенела – на пороге переминался с ноги на ногу Давид, за спиной которого маячила какая-то невзрачная черноволосая девушка с унылым длинноносым лицом.

– Здравствуй, Лера! Вот… это Нино… моя… жена.

Ей захотелось с размаху захлопнуть дверь – и чтоб прямо в эту смущенную (понимает ведь, какой он гад, и все-таки явился – зачем, черт побери?) улыбку, в эти глаза… Чтоб он провалился!

– Мы ненадолго. – Шагнув вперед, Давид втолкнул ее в квартиру, потом в комнату, прижал к стене и жарко зашептал в ухо: – Она сестра моей покойной жены. Я не мог… родственники… я их отцу теперь много должен. Я дом купил недостроенный, буду достраивать, а к тебе буду приходить… Лера… Лера…

Она почувствовала, как в ответ на его зовущий запах изнутри поднимается привычная жаркая волна, как дурманит голову, туманит взгляд…

Ну уж нет!

– А знаете что? Пошли вы все к черту! – Лера выскочила из квартиры, с размаху хлопнув дверью.

К черту, к черту, к черту!

У нее есть работа, есть клиника «Максим» (и сам Максим у нее есть – в каком-то смысле! – работают-то бок о бок), а остальные пусть катятся на все четыре стороны! За девочками, как всегда, присмотрит Антонина, а Давид… А что – Давид? Не болван ведь он, догадается уйти из ее дома. Неважно – куда, ее, Леру, это совершенно не интересует. Главное, чтоб испарился. Вместе с этой своей… Нино. Фу-ты ну-ты!

Лера долго не могла понять, почему «Субару» не двигается с места. Ей же ехать надо, в клинику надо! Потом догадалась, что неплохо бы ключ в замке зажигания повернуть. Вот ведь как на нее появление Давида подействовало! Намечтала себе, напридумывала всякого: любви до небес, семьи человеческой. Тьфу! Чтобы жить с ним, а не воровать ночи. Ходить по воскресеньям гулять – семьей! С девочками!

Фантазерка! Доверчивая сентиментальная фантазерка!

Вот только не плакать, рыкнула Лера сама на себя. Нечего слезы лить, на дорогу надо смотреть и о работе думать, а не о всяких там…

Наскоро припарковавшись, она стремительно вбежала в здание клиники, мельком отметив, что надо бы устроить охранникам сеанс бодрящего инструктажа – опять расслабились, позволяют себе покидать пост у входа. Нет, понятно, все живые люди, воды попить, в туалет сходить, но для этого существуют подмены. Сегодня же всем хвосты накручу… ладно, в крайнем случае завтра, сегодня опять гора срочных дел ждет… с этой мыслью Лера распахнула дверь своего кабинета, влетела внутрь…

…и задохнулась от болезненного удара под дых. Она даже не успела заметить нападавшего – только стремительное движение, согнувшее ее пополам. Нападавший (а может быть, он был не один?) закрутил ей руки за спину, схватил за волосы и еще раз коротко ткнул в солнечное сплетение. Сейчас будут пытать, холодея от ужаса, подумала Лера; во рту было кисло и горько, в глазах темнело, мысли рвались и путались, она не могла даже вспомнить, сколько денег в кабинетном сейфе. Что им нужно – почему-то ей казалось, что нападавших несколько, – подумала она и потеряла сознание.

Открыв глаза, Лера увидела белый потолок…

– Отлично, коллега. – Врач, стоявший возле ее кровати, был молод, улыбчив и абсолютно незнаком.

– Что… что со мной? – Лера схватила его за руку.

– Отлично! – повторил врач. – С вами все на удивление хорошо. Вас пытались избить, но, поскольку вы, как я понимаю, очень быстро потеряли сознание, остановились. Так что, кроме сотрясения мозга и сорокавосьмичасовой комы, у вас все в порядке. Ну и ссадина на щеке. Даже ребра не сломаны. Повезло вам.

– Ну да, – хмыкнула Лера. – Повезло. Как обычно. А что, собственно… Зачем?

Врач испытующе взглянул на пациентку, Лера ответила прямым и почти начальственным взглядом:

– Говорите. Кто? Зачем? Что вообще…

– Обычный рейдерский захват. – Наклонившись к самому уху Леры, он прошептал фамилию, которая многое объяснила. – Клиника «Максим», сами понимаете, очень вкусный кусок. Местоположение, близость к институту Склифосовского, то есть к его ресурсам, и все такое прочее.

– А… Максим Дмитриевич… он… – Она не знала, как спросить, но врач понял.

– Его успели предупредить, – тихо, но уже не шепотом, не на ухо, а выпрямившись, быстро проговорил он, – так что сейчас он, вероятнее всего, уже за границей.

– А что с персоналом?

Он промолчал.

– Когда я могу выписаться?

– Чем скорее, тем лучше. Валерия Викторовна, – врач опять понизил голос, – если честно, вас тут вообще нет. Мы вас забрали из клиники, потому что тут рядом и потому что вы… ну… как бы своя. И я, честно говоря, не понимаю, почему вас…

– Не добили? – безжалостно уточнила она.

– Ну… да. – Он покачал головой. – Может, подумали, что вы не оправитесь, а может, решили, что вы им не опасны. Но вы же понимаете, что это за люди. Они в любой момент могут передумать. Максим Дмитриевич не робкого десятка мужик, но предпочел скрыться.

– Хорошо. – Лера приняла решение быстро, как на операции. – Могу я позвонить?

– Да, конечно. – Врач протянул ей трубку.

– Давид, мне нужна помощь, – начала она, даже не поздоровавшись.

– Куда приехать? Что нужно? – деловито спросил он. Только сильный грузинский акцент, появлявшийся в экстренные моменты, выдавал, что он вполне осознал серьезность ситуации – и волнуется за нее, Леру.

– Меня нужно забрать из больницы. Не беспокойся, я, в общем, в порядке, но дело срочное. – Она назвала номер палаты и, помня о том, что «вас тут вообще нет», имя врача, который его встретит.

Давид приехал через двадцать минут:

– Тебя прямо сейчас нужно забрать? – Он коснулся ее разбитой щеки и закусил губу. – Как ты?

– Ничего, до свадьбы заживет. – Она выдавила из себя улыбку, боясь, что сейчас расплачется. Как будто не появлялся он на ее пороге вместе с этой… Нино, как будто не рвалась на части душа, как будто не жгло горло так и непролитыми слезами. Как будто они вместе – Лера и Давид, и никого больше. Впрочем, сейчас так оно и было. – Давид, меня нужно отсюда забрать, но это не главное. Мне нельзя пока возвращаться домой. И Антонину с девочками оттуда тоже нужно забрать. Я не знаю, на сколько. И… это опасно. Но… мне некого больше…

Он не дал ей договорить:

– Я вернусь часа через два. Надо все устроить. Подождешь?

Лера кивнула, чувствуя, как ее накрывает тяжелая дремота. Ничего, при сотрясении нужно спать, успела подумать она и провалилась в сон.

Через два с половиной часа, уже сидя в машине с пакетиком каких-то медикаментов в руках (врач сунул их ей со словами: «Возьмите, я там написал, когда и что принимать»), Лера наконец поинтересовалась, куда они едут.

– К нам, – почему-то нахмурился Давид. – Антонина и девочки уже там. И… я заглянул в вашу клинику, там…

– Я знаю, что – там, – поморщилась Лера.

– Нет. – Он мотнул головой. – Там один охранник мне передал… вот. – Он протянул ей конверт.

«Лера! – писал Максим. – Когда ты это прочтешь, я буду далеко. Мне придется бежать вместе с семьей. Так сложилось. Впервые в жизни мне пригодилось, что я еврей по матери. Не знаю, доведется ли еще когда-нибудь увидеться.

Ключ, – Лера вытащила из конверта невзрачный белый ключик с маленьким ярлычком, на котором был написан какой-то адрес, – от ячейки на почте. Там документы. Я переоформил клинику на тебя. Ты можешь об этом просто забыть. Но если не побоишься и сумеешь ее отбить – она твоя по праву.

Лера, прости, что уехал. Но это к лучшему. Я люблю тебя. Уже давно. Но ведь у нас все равно ничего бы не вышло. Так по-дурацки получилось. Прости, что раньше не сказал.

Прости. Целую тебя».

Лера сжимала листок, не замечая капающих на него слез. Стоп, сказала она себе. Не время рыдать.

– Что ты имел в виду, когда сказал «к нам»? – довольно сурово спросила она, поворачиваясь к Давиду. – Куда это?

– Ко мне, Лера. В мой дом. Точнее, не в сам дом, он еще не построен, а, как это в Москве называется, флигель. Я сразу туда хотел, но тут ты пропала вдруг, а оставлять Антонину одну было как-то нехорошо. – Он накрыл своей ладонью ее узкую ладошку, безвольно лежащую на колене.

Лера, сморщившись, как от боли, отбросила его руку.

– Не надо, Давид! Все – значит, все. Давай не будем вытягивать друг из друга жилы? Как, знаешь, чересчур чувствительные хозяева, которые даже хвост собаке режут по кусочкам, потому что целиком отрубить, дескать, жалко. Сейчас нужно заехать в одно место. – Она помахала в воздухе ключиком и показала Давиду написанный на ярлычке адрес.

Забрав из ячейки увесистый пакет, Лера вытащила из него пачку документов:

– Вот, Давид, смотри. Юридически клиника теперь принадлежит мне. Разумнее, конечно, об этом забыть. Слишком опасно. Максим вон решил не рисковать, и я его понимаю. Но все-таки думаю, клинику можно попытаться отбить… если против тех, кто ее захватил, выставить тех, кто не слабее. А лучше бы – сильнее.

– Я буду с тобой, – голос его дрогнул. – Всегда. Запомни это.

Это «с тобой» показалось Лере двусмысленным. Это опять возвращало всю – уже, казалось, разрубленную – ситуацию в прежнее зыбкое, неясное, неустойчивое состояние. Но – ладно, об этом можно будет подумать потом.

Машина притормозила возле глухих железных ворот, в обе стороны которых простирался глухой забор. Справа торчала белая будочка с окошком. Охрана, должно быть, подумала Лера, сейчас документы проверять будут. Из будочки, однако, никто не вышел, а ворота как будто сами поехали в стороны. Машина вкатилась внутрь и двинулась дальше, по окаймленной густой зеленью дороге. Кое-где в этой зелени мелькали крыши – пониже и повыше, помельче, как у сказочных избушек, и совсем большие, как будто там, среди деревьев, прятались настоящие дворцы. В подвздошье завозился маленький злой червячок – кто живет в этих утопающих в зелени дворцах? Почему не она, Лера? Чем она хуже?

– Пока поживем в коттедже для прислуги, – сообщил Давид, сворачивая в какое-то ответвление центральной «дороги».

Стоит в поле теремок-теремок, он не низок, не высок, вспомнилось Лере. Она попыталась пошутить:

– А мы там поместимся все?

– Конечно! Там три комнаты и салон. Большой. Кухня, правда, маленькая, но это неважно. – Давид был доволен, как ребенок, которому после радикального «больше никаких сладостей!» внезапно выдали целый мешок конфет. – Знаешь, Лерочка, я в большом доме сделаю для вас – для тебя с девочками и Антонины твоей – целое отдельное крыло… Ой, что ты? Ты… плачешь?

Она покачала головой:

– Просто глаза слезятся от усталости.

Маленький злой червячок безжалостно точил нутро: почему, ну почему какая-то там Нино, на которую без жалости не взглянешь, почему она должна жить во дворце? Лера прикрыла глаза.

– Устала? – заботливо спросил Давид, кладя теплую тяжелую руку на ее колено.

У нее только и хватило сил кивнуть.

– Ну вот и приехали! – Он щелкнул кнопкой висевшего на ключах брелока, глухие железные ворота медленно поползли в стороны. Заехав внутрь, Давид выскочил из машины и, подбежав к пассажирской двери, помог Лере выйти.

– Спасибо! – Лера оперлась на его руку. – За все спасибо!

– Лерочка! Если бы ты могла заглянуть сюда, – он прижал ее ладонь к своей груди, – если бы ты видела, как я тебя люблю…

– Любил, – горько поправила она. – Ты перепутал глагольные времена.

– Ничего я не перепутал! – Сердясь, Давид странно молодел, становясь похожим на взъерошенного задиристого подростка. – Ты – и настоящее время, и прошедшее, и будущее.

* * *

– Лерочка? Что там случилось? – Голос Давида в трубке звучал, как всегда, спокойно.

Лера взглянула в зеркало заднего вида: «Опель» по-прежнему стоял сзади, впритирку, но злющего краснорожего водителя было не видно.

– А где «здравствуй»? – весело ответила она, как-то сразу успокаиваясь.

В конце концов, что бы там ни было, Давид всегда умел решать проблемы. Ну… почти всегда.

* * *

Жизнь под одной крышей с любимым была и прекрасна, и ужасна одновременно. Лера то таяла от счастья – Давид был совсем рядом, только руку протяни, внутреннее ощущение «может быть» заставляло жарко гореть щеки, – то ежилась под ненавидящими взглядами угрюмой Нино, такими пронзительными, что кусок вставал поперек горла. При всем том Лере было даже жаль эту женщину – такую тощую, невзрачную, унылую, что ни на какое мужское внимание ей рассчитывать явно не приходилось. Но иногда Нино вызывала самый настоящий страх: подходила и молча, в упор смотрела, смотрела, смотрела… Лере казалось, что она сейчас вытащит из складок бесформенно висящего домашнего платья узкий стилет и с тем же неподвижным лицом – а то и с улыбкой – всадит в Лерин беззащитный живот.

К счастью, скоро Лера оправилась настолько, что они с Давидом смогли заняться делами. Через благодарных бывших пациентов удалось выйти на группу «Альфа» – с таким прикрытием были уже не страшны никакие рейдеры – и клиника «Максим», сменив имя на «Альфа», вернулась в Лерины руки. Дел было невпроворот.

Впрочем, для страсти время как-то находилось: в Лериной квартире, где вновь стало безопасно, спасибо «альфистам», в служебном кабинете, в машине – Лера не могла, не могла, не могла оттолкнуть Давида. Да что там – она с собой-то не могла ничего поделать. Точно околдовали, с тоской думала она.

Давид, похоже, чувствовал то же самое:

– Не могу без тебя! Тянешь меня, как будто я привязанный. У меня внутри все болит, так я тебя хочу…

– Ну и развелся бы, – неожиданно для самой себя ляпнула однажды разморенная ласками Лера.

Он покачал головой:

– Ты не понимаешь… от меня все отвернутся… семья, родственники, даже друзья. И с тестем мне еще сколько расплачиваться…

– А если мы заработаем много денег? – Она обвела пальцем его губы, погладила по голове…

– Если… – тихо повторил Давид, глядя на нее глазами больной собаки.

Лера нежно перебирала его волосы и улыбалась: после успешного возвращения клиники казалось, что теперь-то точно все получится, как хочется. И получится совсем скоро.

Но однажды воскресным утром, столкнувшись возле кухни с Нино, она заметила слегка округлившийся живот. Прикинула профессионально: девятнадцатая-двадцатая неделя – и почувствовала, как к горлу подступает мерзкая дурнота. Значит, Давид, клянясь ей, Лере, в неземной любви, при этом спит с этой тощей драной кошкой? Не святым же духом она забеременела!

Проревев часа два, Лера начала паковать вещи – свои, Антонины, девочек.

– Что происходит? – Давид закрыл за собой дверь Лериной комнаты, привалился к косяку и нахмурился.

– Ничего, дорогой, – безмятежно улыбнулась она. – Вам скоро понадобится больше места.

– Скоро – что? – Он непонимающе сдвинул брови.

– Ну что, что! – Лера дернула плечом, точно отгоняя назойливую муху. – Ты скоро станешь папой.

– Что?! – Глаза его округлились.

– Ну не завтра, конечно, месяца через четыре, через пять. – Она чувствовала, что от «приклеенной» к лицу безмятежной улыбки начинают болеть щеки. – Спроси у Нино сам, если моему медицинскому взгляду не веришь.

– Но… зачем – это? – Давид мотнул головой в сторону стоявших у кровати сумок.

– Давид, не нужно, – устало и тихо проговорила Лера. – Ты с ней спишь. – Она хотела спросить, но невольно произнесла эту фразу как утверждение. – Ты с ней спишь, – повторила она тверже. – Она твоя жена, а я кто? Я все понимаю, Давид, но я не могу.

– Это я не могу! Не могу без тебя! – Он кинулся к ней, обхватил за плечи, но она высвободилась:

– И что ты предлагаешь? – Лера усмехнулась.

– Живи с детьми здесь! – Давид умоляюще прижал руки к груди, но при всей театральности жест не казался смешным – столько боли плескалось в его глазах.

Лера покачала головой:

– В качестве кого?

– Лера! – простонал он.

– Что – Лера? – Она резко развернулась. – Сперва ты не можешь развестись, потому что семья не поймет, сейчас не можешь – потому что нельзя же развестись с беременной женой, потом она родит тебе сына, которого нельзя будет оставить без отца.

Давид опустился на колени, обхватив Лерины ноги:

– Девочка моя любимая! Ты – самое дорогое, что у меня есть в этой жизни!

Лера высвободилась, опустилась рядом с ним на ковер, обняла, прижала, как ребенка:

– Все, Давид. Все, понимаешь? Ничего больше не будет.

За дверью послышался какой-то шелест, потом все опять стихло.

– Лера! – Давид почти плакал. – Поживите еще хотя бы недельку…

– Нет. – Она поднялась на ноги и стала аккуратно перекладывать лежащие на кровати вещи в распахнутую сумку. – Нет, Давид. И – уходи, пожалуйста, не мешай мне.

Он помедлил и вышел.

Минут через пять дверь опять распахнулась.

– Ты чего вер… – начала было Лера, но подняв голову от сумки, осеклась.

В дверях стояла Нино. Спереди на ее платье, отчетливо обрисовывая выпуклость живота, темнело мокрое пятно.

– Что это? – Лера почти с ужасом смотрела на темно-красные разводы.

Нино, проследив ее взгляд, посмотрела на свой живот и поморщилась:

– Давид вино пролил.

Вино. А как будто кровь, подумала Лера. Кровь их ребенка… Все, хватит.

– Спасибо вам, Лера! – Нино протягивала ей какой-то сверток. – Возьмите.

– Что это? – Лера немного испугалась. Все это было как-то дико.

– Деньги. Доллары. Возьмите, я потом еще принесу, – торопливо, как в лихорадке говорила Нино и все совала, совала в Лерины руки толстый сверток.

– Да вы с ума сошли! – Лера с отвращением сунула сверток обратно в руки Нино.

– Вы… – Голос Нино задрожал. – Вы не возьмете? Вы заберете у меня… его?

– Нет, – отрезала Лера.

В глазах Нино опять сверкнула надежда, потом – решительность.

– Обещаете? – спросила она так требовательно, что Лера поморщилась.

– Он же не вещь! – попыталась объяснить она. – Он живой человек и сам принимает решения. – Нино стояла над ней, и это было очень неприятно. – Оставьте меня, пожалуйста!

Но Нино все так же пристально, исподлобья глядела на Леру и молчала. Ну что с ней делать? Не силой же выталкивать? Несчастную, некрасивую, беспомощную. Беременную!

– Обещаю, – сухо сказала Лера. – Только теперь – выйдите.

Нино выходила из комнаты медленно, ссутулившись, низко склонив голову. Как побитая собака, подумала вдруг Лера. Худая побитая беременная собака. Жалко ее даже. Но… если бы не этот ребенок внутри… все могло быть по-другому… все могло быть…

В первый раз Лера увидела «этого ребенка» пять лет спустя, на похоронах Антонины. Худенький большеголовый мальчик, шевеля губами, читал надписи на могильных плитах. Умненький, подумала Лера, только болезненный какой-то, надо бы Давиду посоветовать консультанта хорошего… Или не надо? Сам разберется, без посторонних советов… Мог бы, кстати, в траурное и не обряжаться, в конце концов Антонина для него – чужой человек. А то черное к его смуглости ужасно не идет… хотя костюм, конечно, отличный, явно не готовый, а от портного. Но черное… Только белоснежная рубашка и спасает положение. А вот Нино после родов очень похорошела, с неясным неудовольствием отметила Лера. Или просто одеваться научилась? Мягкий кашемировый свитер под горло скрывает тощую шею и подчеркивает округлившуюся грудь и по-прежнему тонкую талию, острые коленки спрятаны под узкой юбкой, высокий каблук напрягает ногу, и худые икры кажутся выпуклыми, а щиколотки – тонкими. В красотку Нино не превратилась, но стала тем, что называется интересная женщина. В общем, успешная респектабельная семья…

Да мне-то какое дело! Лера отвернулась к могиле, к жиденькой группке «провожающих»: кроме нее самой, только Аня с Юлей, две-три подруги Антонины (надо же, никогда не знала, что у нее были подруги!) и Давид с Нино и… как же мальчика-то зовут?

– Рустам, – словно в ответ на ее мысли, Давид тихо окликнул отошедшего в сторону сына.

Ехать на поминки Нино отказалась:

– Рустаму нужно на занятия, на кружок. – Она ожидающе, почти требовательно посмотрела на Давида.

– Вас шофер отвезет, – отмахнулся он.

– Ты же обещал! – взмолилась Нино.

Но Давид так сверкнул на жену глазами, что она, тут же притихнув, повела Рустама к стоящему поодаль черному «Мерседесу».

Давид неуверенно шагнул к Лериной машине.

– Пойдемте, дядя Давид! – поторопила его Аня.

Он сел с девочками на заднее сиденье и всю дорогу до Лериного дома промолчал.

Подруги Антонины, выпив по паре рюмок «за помин души», тихо разошлись. Девочки отправились к себе в комнату…

Лера молча сидела за столом, скручивая и раскручивая салфетку. Салфетки были льняные – Антонина страшно радовалась, когда у них в доме появилось столовое белье «как у людей», – и очень этими салфетками гордилась.

– Лера! – Давид буквально набросился на нее.

Она попыталась увернуться:

– Остановись! Нельзя! Я обещала… – Но горячая волна желания была сильнее соображений рассудка. Последним усилием разума Лера сообразила, что надо запереть дверь… Антонины теперь нет, присмотреть за девочками некому.

– Я что-нибудь придумаю, – говорил Давид через час, уже одеваясь. – Чтобы нам не могли помешать.

Помешать двоим, которых тянет друг к другу с такой силой, действительно невозможно. Когда говорит страсть, умолкают голоса и рассудка, и приличий, вообще все. Остаются только двое – он и она.

Единственное, что саднило Лерину душу посреди их жарких встреч (выходные – семье, это святое, но в будни всегда можно найти и время, и место) – она обещала Нино, что ничего больше не будет. И не сдержала обещания. Ей казалось, что они с Давидом ходят по острию бритвы, что вот-вот должно случиться что-то ужасное. Но, в конце концов, успокаивала она себя, ну что ж теперь – обещание, мало ли, что в жизни бывает. Неприятно, стыдно, но не смертельно, не за что себя казнить.

Годы неслись, как недели: няня для девочек, Юлина школа, Анечкины вступительные экзамены, клиника, свидания и – редкое ворованное счастье! – совместные поездки на выставки нового оборудования, конференции, форумы и симпозиумы. Ну, впрочем, как – совместные?

– Собирайся! А мне пора уже. – Давид выложил на стол яркую билетную книжечку.

– Опять врозь летим? – Лера недовольно поджала губы.

– Лерочка, ну что ты, в самом деле? – Он чмокнул ее в висок. – Все давным-давно говорено и переговорено. Я прилетаю на два часа раньше и встречаю тебя практически у трапа самолета. Ну давай! Жду в Берлине! Там свое возьмем!

В Берлине шел непрерывный нудный дождь, а они веселились, как сбежавшие с уроков школьники. В самом деле – такое острое, всепоглощающее счастье бывает, пожалуй, только в юности. Взявшись за руки, они бродили по мокрым улицам, целовались на мосту, заходили в какие-то кафешки, опять гуляли… Лера прыгала, как в «классики», по блестящим от дождя тротуарным плиткам, Давид глядел на нее странными глазами, и было непонятно, дождинки ли текут по его щекам или слезы.

Ночью, когда Лера, истомленная, счастливая и утомленная жаркими объятиями, уснула, ей приснилась мама: она глядела на дочь, сдвинув сурово брови, и укоризненно качала головой.

– Что случилось, родная? – Давид прижал к себе вскочившую с постели Леру и долго качал на руках, убаюкивал, успокаивал.

Утром Лера и сама уже не понимала – почему ее так напугал этот сон. Все же прекрасно, а впереди еще два не менее прекрасных и счастливых дня.

Когда они покупали для клиники новый маммограф, улыбчивый консультант предложил гостеприимно:

– Вы можете сами попробовать – очень удобная модель, и пленки, и цифровые снимки, все сразу.

Лера испуганно оглянулась на Давида, обсуждавшего что-то с директором фирмы-производителя, и – согласилась…

На снимке, выданном аппаратом действительно моментально, ярко белела как будто клякса. Или черная – нет, белая! – дыра. Или – след от выстрела.

Воздух в зале стал, казалось, твердым и хрустально-резким. Словно ее, Леру, вморозили в кусок льда. Ни пошевелиться, ни вздохнуть. Время остановилось.

Время остановилось, подумала Лера, мельком удивившись тому, что мысли все-таки продолжают свое движение. Хотя время – остановилось. Остановилось, и сейчас начнется обратный отсчет. К тому моменту, когда ее, Леры, не станет…

Давид, увидев, как мгновенно побледнело – точно вся кровь ушла – ее лицо, подбежал, подхватил, обнял, начал что-то говорить про какую-то клинику, какого-то профессора, светила онкологии, куда-то ее повел… Лера шла за ним, как механическая кукла: отпусти – упадет.

В машине он, прижимая ее к себе, опять пытался говорить что-то утешительное, а она отстраненно улыбалась и шептала:

– Это за Нино… Я ей обещала тебя отпустить… и не сдержала обещания… Бог такого не прощает!

– Не говори глупостей! Все будет хорошо! – Давид бережно подвел ее к кабинету «светила».

– Guten Tag! – Седовласый профессор приветствовал их стоя.

Одну сторону кабинета занимало гигантское окно – целая стеклянная стена. За ней виднелись крыши Берлина и небо – серое, дождливое.

Давид и Лера растерянно переглянулись: ни один из них не говорил по-немецки.

– Moment! – Профессор нажал какую-то кнопку на селекторе и что-то туда сказал.

Через минуту в кабинет вошел… Максим:

– Лера?! Ты… у нас?!

Лера только кивнула, закусив губу – говорить не было сил. Ей казалось, что осколки той хрустальной глыбы, что померещилась ей в выставочном зале, застряли в горле, и стоит сказать хоть слово – вопьются и пробьют его… насмерть.

Максим переговорил о чем-то с профессором Мюллером, перевел – Лера не слушала, поняла только, что нужно остаться здесь.

– Я должен лететь в Москву, – печально сказал Давид.

Лера только кивнула – как будто стеклянная стена уже отгородила ее от прошлого. Все осталось там, за этой стеной, а она, Лера, здесь – одна. Ее куда-то водили, чем-то кололи, просвечивали, обследовали, опять кололи, а она послушно позволяла делать с собой все, что угодно, словно впав в какой-то полусон.

– Не волнуйся, – успокаивал ее Максим, сидя у нее в палате вечером накануне операции. – Я буду ассистировать профессору, а он гений, и… и вообще – не волнуйся.

– Понимаешь, когда слышишь такой диагноз… это как… как приговор… как перед смертной казнью, – тихо, как будто самой себе, говорила Лера. – Вся жизнь пролетает перед тобой. – Болезненно сведя брови, она глядела прямо ему в глаза. – А у меня, знаешь, никчемная какая-то жизнь. Семьи нет, мужа нет, только любовник. Дети, правда, есть и даже довольно большие уже. Девочки. – Она всхлипнула. – Только… их отец о них даже не знает. – Лера резко оборвала себя. – Иди домой, к семье. Не надо со мной сидеть, я как-нибудь сама…

– У меня нет семьи, дома пусто, – печально улыбнулся Максим. – Сыновья выросли, и оказалось, что нас с женой ничегошеньки больше не связывает. Мы сто лет как развелись, она сейчас где-то в Испании, кажется, а может, в Аргентине. Ей всегда нравилось все испанское, – он тяжело вздохнул. – Так что я еще посижу, не прогоняй меня. – Он осторожно погладил ее узкую ладонь.

Наутро, уже обколотая «подготовительными» препаратами, Лера остановила торопящегося в операционную Максима:

– Если я… если что-то… в общем, позаботься о девочках, ладно?

– Конечно, Лера, но я тебя уверяю, все будет…

– Не уверяй и не «конечно», – перебила она. – Это твои дочери, позаботься о них. Понял?

Поначалу Максим принял ее слова за медикаментозный бред, но для бреда они выглядели слишком уж странно, слишком конкретно, да и возраст девочек… Стоп, остановил он себя, думать будем потом, сейчас нужно работать.

Когда Лера очнулась после наркоза, Максим сидел возле ее кровати:

– Ты как? Добавить обезболивающего?

– Нормально пока. – Она попыталась улыбнуться. – Только пить хочется.

Он смочил ее пересохшие губы влажным бинтом.

– Спасибо, Максим, – прошептала она. – Ты тут так и сидишь? Иди домой, поспи.

Он покачал головой, ясно понимая, что «медикаментозный бред» – чистая правда:

– Ты столько лет заботилась о моих детях. Теперь моя очередь.

Он нянчился с ней, как с ребенком. Положенную «химию» и лучевую терапию решил проводить амбулаторно, перевезя Леру к себе домой. Ей самой было как будто все равно. Ее постоянно тошнило, мучила слабость, даже читать не было сил. Она тупо глядела в окно, щелкала телевизионным пультом, опять брала книгу – события в дамском романе казались ненатуральными и какими-то бледными, неживыми. Лера хватала телефонную трубку – и, набрав две-три цифры, тут же нажимала отбой. Словно испугавшись чего-то.

Максим был нежен, заботлив, предупредителен – как любящий муж. Лера вызывала в памяти то время, когда страстно мечтала о такой вот… семейности, когда за одним его взглядом готова была бежать на край света… Но воспоминания казались такими же плоскими и безжизненными, как отброшенная книга. Или, думала она, как старые фотографии. Которые так давно пылились в дальнем ящике, так выцвели и поблекли, что на них не различить ни одного лица. Даже когда-то любимого.

Забота Максима, его нежность, его расспросы о дочерях раздражали. Зачем, думала она, зачем я ему сказала? Жили без него до сих пор – и дальше бы прожили. А тут, здравствуйте, вот ваш папа!

Давид за все три с лишним месяца, что Лера провела в Берлине, не позвонил ни разу.

Вернувшись в Москву, он в первый же вечер затеял разговор с женой:

– Послушай, Нино! Я… Нам нужно поговорить. Рустам уже большой мальчик. Я… Нам нужно развестись.

Нино только молча качала головой, как китайский болванчик. Да еще глаза ее стали огромными-преогромными. Какие-то черные дыры, а не глаза. Давид отводил взгляд, но черные дыры, казалось, затягивали его.

– Папа?! – Рустам стоял в дверном проеме, сильно сдвинув брови, и казался удивительно хрупким, беззащитным, уязвимым.

– Иди к себе, – суховато, скрывая неловкость и стыд, распорядился Давид.

Но Рустам вдруг, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк, захрипел…

Давид вскрикнул. В конце концов, он, хотя и не был врачом, не первый год возглавлял медицинскую клинику. Эпилептический припадок – это эпилептический припадок, его ни с чем не перепутаешь.

Давид с ужасом смотрел, как его сын, упав на пол, выгнулся дугой, как изо рта пошла пена… Господи!

Нино бросилась к мальчику, сноровисто сунула между зубов салфетку. Она действовала без паники, быстро и… привычно? Значит, это не впервые?

Когда Рустам затих, Нино тихо, не глядя на мужа, попросила:

– Помоги. Его нужно отнести в постель.

Давид присел возле, приподнял сына. Тело обвисло на руках, как тряпка.

– Что это? Как? – спросил он, уложив Рустама в постель и казня себя за глупость вопросов. Как будто он сам не видит – что это?

– Ничего, – тихо ответила Нино. – Он переволновался. Сейчас он будет спать, потом ничего не вспомнит.

– Как этому помочь? – Давид, спросив, опять осознал глупость своего вопроса. Не у Нино спрашивать надо, а у тех специалистов, что работают в его клинике. Ужас какой.

Но Нино вопрос глупым не показался:

– Никак. Это судьба. Не уходи от нас. Он… он не переживет.

– Не уйду! – Давид выскочил из дома, бросив через плечо: – Я скоро вернусь!

Он поехал в бар, где они нередко сидели вместе с Лерой (как давно, кажется, в прошлой жизни!) и, заказывая один бокал коньяка за другим, чувствуя, как расползается в голове пьяный туман, раз за разом набирал и набирал ее номер. Слушал механический голос, сообщавший: «Аппарат вызываемого абонента выключен», глотал, не чувствуя вкуса, коньяк – и опять набирал.

Больше он не пытался звонить ни разу. Только заходил к девочкам, привозил деньги и продукты.

А Лера, изнывая, ждала его звонка. Чтобы убедить себя в том, что все окончательно похоронено, целыми днями повторяла себе: зачем Давиду умирающая старуха?

Впрочем, ни старухой, ни умирающей ее назвать было нельзя. Болезнь отступила, и, хотя после химии Лера сильно похудела, комплименты Максима были вовсе не надуманными, не фальшивыми. Достаточно было посмотреть в зеркало: цвет лица, конечно, серо-зеленый, но для чего же существует косметика? А в остальном – Лера оглядывала себя так и эдак – в остальном все очень даже ничего. Вполне можно лететь в Москву – она не могла примириться с тем, что Давид так и уйдет в прошлое. Нужен, нужен еще один разговор!

Ну и Максиму не терпелось познакомиться с дочерьми.

Пока долетели, пока добрались из аэропорта, было уже около восьми. Двенадцатилетняя Юля распахнула дверь, даже не спрашивая: «Кто там?»

– Мама, мама приехала! Вернулась! – Она кинулась Лере на шею, так что та пошатнулась, и стоящему сзади Максиму пришлось ее поддержать.

– Осторожно, юла! – улыбнулся он. – Мама после операции и еще не окрепла.

– Я не юла, я Юля! – сверкнула глазами девочка, гладя Леру по щеке. – Прости, мамочка, я не подумала!

– Здравствуй, мама! – Аня, сердитая из-за того, что институтская контрольная по французскому языку продвигалась не слишком успешно, приветствовала Леру почти без улыбки. На маячившего за Лериной спиной Максима она глядела и вовсе неприветливо.

Лера смахнула непрошеную слезу:

– Господи! Какое счастье видеть вас, девочки мои! – И, поймав недружелюбный взгляд Ани, смутилась. – Вот, девочки, – она вытолкнула Максима вперед, – познакомьтесь. Это Максим, ваш… ваш отец.

– Как интересно! – Аня презрительно поджала губы. – Отец, подумать только! Объявился наконец-то? А нам теперь что? Восторженные пляски по этому поводу устроить?

– Аня! – попыталась остановить ее Лера.

– Что – Аня? – Девушка, что называется, закусила удила. – Нам не нужен никакой отец! У нас есть дядя Давид, он всегда о нас заботился. А этот…

– Но я же не знал… – прошептал Максим.

Лера вдруг почувствовала, что больше всего на свете ей хочется, чтобы он сейчас ушел и больше никогда не появлялся. Но у Максима были свои планы.

– Я люблю вашу маму! – объявил он. – И вас, девочки! Хотя я о вас ничего и не знал. Наверное, я в этом виноват. Но пока человек еще жив, он может исправить любые ошибки.

– Ну-ну, – хмыкнула Аня. – Пробуйте.

Юля же глядела на Максима с щенячьим восторгом:

– Значит, у меня теперь есть папа? Вот здорово!

– Какая же ты дурочка, Юлька! – Аня дернула плечом и, резко развернувшись, ушла к себе.

Лера вдруг поняла, что ужасно хочет чаю. Нет, правда, ужасно. Даже в глазах потемнело – так вдруг захотелось крепкого, горячего, сладкого. Или это от голода в глазах потемнело?

– Чаю бы, – жалобно попросила она.

– Сейчас, мамуленька! – Юлька унеслась на кухню.

Полчаса спустя Лера, грея руки о толстую, в крупных подосолнухах кружку, объясняла Максиму то, что и сама не очень-то для себя понимала:

– Мне бы еще без тебя с ними как следует все обсудить, понимаешь? Давай ты, как твой отпуск закончится, улетишь, а мы с Юлькой дня через два прибудем?

Максим искренне не понимал, зачем вокруг простого, в сущности, дела разводить такие сложности, но, вздохнув, согласился.

Отпуск заканчивался через полторы недели. Максим улетел в Берлин, оставив Лере два билета – ей и Юле. Лера глядела на глянцевые узкие книжечки и думала: может, и не придется еще лететь, может, Давид… Несмотря ни на что, она еще надеялась. Ради чего она, в конце-то концов, в Москву явилась? Все рабочие вопросы можно и по телефону решить. Но на рабочие вопросы ей в кои-то веки было совершенно наплевать.

Проводив Максима, Лера тут же поехала в «Альфу».

Незнакомая секретарша, похожая на всех секретарш мира – бюст, ноги, продуманно узкий оливковый костюмчик, – улыбалась холодной, высокомерно протокольной улыбкой:

– Здравствуйте! Меня зовут Стелла. Чем могу помочь?

Обычно Леру бесил этот тупой вопрос, но сейчас ей было наплевать. Наплевать и на вопрос, и на протокольную улыбку, и на бюст, и на виднеющиеся из-за стола бесконечные секретаршины ноги, и на высокомерность. Бросив взгляд в зеркало – черт, она сама выбирала для приемной Давида этот шкаф с узкой зеркальной дверцей, – Лера себе удивительно понравилась. Свободные брюки скрывали исхудавшие колени и все остальное, ремешок обозначал сказочно узкую талию, широкополая шляпа (остатки волос после химии и лучевой терапии пришлось срезать, а от париков ужасно чесалась голова) бросала на лицо розоватую тень, делая глаза огромными и глубокими, а щеки – юношески гладкими. Изысканной впалости щек позавидовала бы сама Грета Гарбо. Подумаешь, длинноногая кукла за секретарским столом!

– Я к Давиду. – Лера вдруг забыла его отчество, и это ее неожиданно развеселило.

– Вы записаны? Как вас представить? – Блондинка-Стелла (ну да, как ее еще могли звать, раз блондинка, то непременно Стелла, раз Стелла, то непременно блондинка) отрабатывала полный набор секретарских реплик.

В другой момент это было бы даже забавно – поставить надутую куклу на место. Но Лере внезапно надоела дурацкая игра реплик.

– Думаю, он меня и так примет, – сухо сказала она. – Я, видите ли, владелица этой клиники.

И, не обращая больше внимания на – как бишь ее там? – Стеллу, Лера без стука прошла в кабинет.

Давид говорил с кем-то по телефону, но, завидев Леру, нажал отбой, явно не закончив разговора.

– Ты сногсшибательна, – начал он и осекся.

– Я выхожу замуж за Максима, – быстро, чтобы не сорваться и не расплакаться, проговорила она.

Давид побледнел:

– Ну да, он же отец твоих девочек…

Лера, уже жалея, что когда-то ему об этом рассказала, процедила сквозь зубы:

– Не в этом дело. Ты же не стал разводиться, и что же мне теперь, век тебя дожидаться? Как Пенелопе?

– Я не могу! – тонко, как раненый заяц, вскрикнул Давид. – Не могу! У Рустама эпилепсия…

Лера мгновенно поняла, что он говорит правду, но… ничего не могла с собой поделать. Очень хотелось ударить его побольнее – чтобы он хоть немного почувствовал ее собственную боль.

– Вот как? – саркастически, почти презрительно бросила она. – Надо же, как внезапно. И очень своевременно.

– Я не знал, Лера, клянусь. Нино скрывала, а тут… я хотел… он услышал, разволновался и…

– Понятно, – уже мягче произнесла она. И горько добавила: – Но позвонить-то хотя бы – мог?

Лера шагнула к двери, Давид перехватил ее, остановил, обнял за плечи… на мгновение она прижалась к нему… на мгновение, не больше… Ведь мгновение – это чуть-чуть? Это не считается, правда?

– Завтра я возвращаюсь в Германию. – Развернувшись на каблуках, она вышла из кабинета, очень прямая, словно позвоночник стал нацеленной в зенит стрелой… «И гордо голову закидывала, чтобы слезам из глаз не вылиться», – крутились в голове не то читанные, не то слышанные когда-то стихотворные строчки.

В Берлине сияющий и даже как будто помолодевший Максим встречал их с двумя букетами: алые розы – для Леры, белоснежные – для Юли.

В его доме их ждали уже приготовленные комнаты. Юля, чуть не повизгивая, вытаскивала из своего шкафа все новые и новые шмотки: брючки, юбочки, свитерочки, блузочки – все было впору.

– Мамочка, это сказка просто! – Она скакала по комнате, подкидывая обновки к потолку. – И комп еще! И Интернет уже подключен! Ну фантастика прямо!

Лера наблюдала за этим восторгом и чувствовала, как в груди копится… нет, не раздражение – усталость. Невероятная, бесконечная, беспредельная усталость. Зачем все это?

Недели через три Максим, устав, видимо, глядеть, как она мается, спросил:

– Лера, а может быть, тебе просто нужно начать работать?

– Здесь? Персонально для русских пациентов? – огрызнулась она.

– Ну почему же? – спокойно, и не думая обижаться на ее резкость, ответил он. – Подучишь язык, тоже мне, бином Ньютона. У меня есть одна отличная преподавательница, она всех наших медиков натаскивает. У нее такой немецкий, знаешь, с медицинским уклоном. Не очень литературный, зато с профессиональной нашей точки зрения – безупречный.

Выучив немецкий и сдав требуемые экзамены, Лера начала работать с Максимом. Как когда-то, когда он взял ее в свою клинику администратором. Только теперь все было по-другому, теперь они были – одна семья. Она – его жена, а он – ее муж. Муж объелся груш, горько усмехалась Лера сама с собой. Слишком поздно исполнилась эта мечта, слишком толстым слоем пепла затянулись угли былого пожара страсти. Как же так, ведь когда-то легчайшее его прикосновение возносило ее на вершины блаженства? А теперь в постели она чувствовала себя бревном, спиленным сто лет назад и пролежавшим все эти годы в вечной мерзлоте, и, должно быть, такой и воспринималась.

Попытки Максима ее расшевелить становились все менее изобретательными, менее страстными и нежными, все более формальными, все более редкими. И то сказать – сколько можно стучаться в наглухо закрытое сердце? Неделю? Месяц? Год? Лера понимала все это, даже казнила себя за неблагодарность – ведь Максим поставил ее после болезни на ноги, выходил, был все время рядом, принял девочек, заботился о них и о ней, разве что луну с неба на тарелочке не приносил, – но ничего с собой поделать она не могла. Отгорело, отболело, затянуло пеплом, только черная дыра в груди. И ничего больше. Ни-че-го.

Юля, хоть и болтала уже по-немецки не хуже коренных берлинцев, поступать укатила в Москву, в финансово-экономическую академию – и, естественно, с блеском поступила. Оставаться с Максимом в отсутствие хоть как-то оживлявшей тусклый семейный быт дочери Лере было тяжело. Смешно сказать, она радовалась, когда муж отсутствовал. А происходило это все чаще и чаще: то в гольф-клуб отправится, то на выходные уедет с приятелями на какой-нибудь швейцарский горнолыжный курорт, благо в Европе все близко.

Все близко, кроме людей, думала Лера. Люди все порознь, поодаль. По крайней мере они с Максимом – точно. Но в таком случае что она, Лера, тут делает? Так называемую личную жизнь Максим себе и без нее обеспечит. Наверняка уже и обеспечил. Вряд ли они там на своих лыжах катаются в чисто мужской компании, вокруг, разумеется, радостно клубится стайка юных длинноногих богинь, готовых украсить досуг нестарых обеспеченных мужчин. Как ни странно, Леру ни эти догадки, ни мысль о том, что догадки вполне могут оказаться реальностью, – все это ее совершенно не задевало. А раньше вроде так ревновала – и Максима, и Давида… Может, потому что любила?

Так все-таки – что же она, Лера, тут, в Берлине, делает? Зачем она здесь? Не пора ли в Москву?

Быть может, она собиралась бы еще лет десять, но добрые коллеги нашептали, что одна из пассий ее супруга ждет ребенка. Была ли то одна из медсестричек или одна из скрашивавших горнолыжный досуг «богинь», Лера не знала. Не знала даже, правда ли – то, что нашептали. Да, признаться, ее это и не интересовало, ей было, страшно подумать, безразлично.

А вот будущее незнакомой юной женщины (если нашептанное – правда) почему-то было Лере небезразлично. Слишком хорошо она помнила, что такое – быть матерью-одиночкой. Да, Берлин двадцать первого века – не Москва лихих девяностых, но все же, все же, все же. Настояв на разводе (впрочем, Максим не слишком сопротивлялся), Лера улетела в Москву.

* * *

В окошко машины постучали. Неужели полиция так быстро приехала, или опять этот хам из «Опеля» желает отношения повыяснять? – раздраженно подумала Лера.

Но за стеклом маячил Давид.

– Ну ты даешь! – Он почему-то улыбался, хотя вроде бы ничего веселого не происходило. – Давай пересаживайся! – скомандовал он, открывая водительскую дверь.

Лера переползла на пассажирское место, Давид уселся за руль:

– Нет смысла полицию ждать, они сто лет ехать будут.

– А страховая? – Лера нахмурилась, хотя стоять дожидаться не хотелось совершенно – ни полицию, ни представителей страховой, ни кого бы то ни было вообще.

– Да ладно, – отмахнулся Давид. – Там у тебя фара разбита и бампер чуть-чуть помят, не о чем говорить. Поехали, в общем.

– А этого, злющего, из «Опеля», так и оставим? – Лера не возражала, скорее, уточняла. – Он и номера, наверное, записал…

– Лерочка, солнышко! – Давид продолжал улыбаться, аккуратно выруливая с места и вливаясь в поток рванувшихся на зеленый машин. – Может, и записал, тебе-то что? Сама подумай: виноват он, это все окрестные камеры слежения записали, так что он будет рад до небес, что мы уехали.

Слова Давида дарили привычное спокойствие. Лера осторожно коснулась легко лежащих на руле смуглых пальцев:

– Какое счастье, что в моей жизни есть ты!

* * *

Пытаясь – изо всех сил пытаясь – забыть Леру, Давид, как перчатки, перебирал окружавших его молоденьких секретарш, медсестричек, санитарок, официанток из буфета клиники – всех подряд. Чтобы не путаться в именах, звал всех «лапочками» и «птичками».

Некоторых «птичек» даже брал с собой в поездки – на симпозиумы, выставки, конференции. Как когда-то Леру. Но это все были, разумеется, суррогаты, столь же способные заменить оригинал, сколь пластмассовое яблоко в витрине способно заменить сочность и хруст настоящего яблока. Даже Нино – все-таки чутье у нее было поистине звериное – это понимала. Знавшая, разумеется, о «шалостях» мужа (да он не особо и скрывался, не то что в Лерины времена), она молчала и тихо улыбалась. Семья была в безопасности, а все прочее – такие пустяки, знаете ли.

Этот симпозиум выдался не столько информативным, сколько нудным, поэтому Давид прилетел из Греции изрядно уставшим. К тому же в самолете, вместо того чтобы спать, он в очередной раз перебирал события последних месяцев. Точнее, одно событие, совершеннолетие Рустама.

Может, зря он все-таки машину ему подарил? Но мальчик так просил… Давид успокаивал себя тем, что в большинстве цивилизованных стран эпилепсия не считается абсолютно непреодолимым препятствием для получения водительских прав – здесь, в Москве за медицинскую справку, конечно, пришлось заплатить, а где-нибудь в США и проблем бы не возникло. Если в большинстве стран законодательство позволяет, так почему бы и нет? В конце концов, перед приступами у Рустама всегда «предвестники» бывают, вполне можно успеть съехать на обочину и переждать. Да и приступов уже года четыре не было, эти современные препараты воистину чудеса творят, что бы там Нино ни говорила про какую-то мистическую «судьбу». Но на сердце все равно было неспокойно. Даже самолетные турбины гудели, вопреки обыкновению, не усыпляюще, а как-то тревожно.

Заснуть он смог только дома. И с утра, вместо того чтобы торопиться в клинику, позволил себе поспать еще немного. Поцеловал сына, который собирался отвезти Нино в какой-то торговый центр – а может, еще куда, Давид, по правде говоря, не слушал, что ему говорили, – и рухнул в смятые простыни, в сон, в забытье.

Через час с четвертью подскочил, словно из мягкого, дорогого, анатомического матраса вылезла вдруг – прямо в бок – совершенно немыслимая в таком изделии иголка или столь же немыслимая пружина. Пощупал – ни иголки, ни пружины. И чего, спрашивается, вскочил?

Заснуть, однако, так и не удалось. Давид вставал, пил воду, опять ложился, крутился с боку на бок на прекрасном, очень удобном матрасе – но сон так и не вернулся.

А еще через полчаса позвонили…

Рустама скрутило на шоссе, сведенная судорогой нога вдавила педаль газа до упора, Нино попыталась вывернуть руль… машина снесла отбойник и, несколько раз перевернувшись, впечаталась в придорожную бетонную опору. И Нино, и Рустам погибли на месте – в тот самый момент, когда он так внезапно проснулся.

После катастрофы Давид превратился практически в затворника: дом, клиника, дом, клиника. Никаких женщин. Подпускал он к себе только Юлю. Она приезжала обычно под выходные, с очередной контрольной, как она выражалась, в зубах, смешно хмурила тонкие брови – ну что делать, опять ничего не выходит! Зачем только пошла в эту финансовую академию, чувствую себя полной идиоткой! Давид поил сердитую Юлю чаем, растолковывал неподдающуюся цифирь – почему-то его объяснения доходили до нее гораздо лучше, чем учебники, – хвалил за понятливость.

Оттаивал.

Временами Юля привозила сокурсников и просто приятелей, которых называла «кандидатами»: Володю, Григория, Тимура, Славу… Глядела выжидательно: ну как, дядя Давид? Он только головой качал – ни один из «кандидатов» ему не нравился – и чувствовал себя… отцом. Вот ведь странность какая.

Но и оттаяв, Давид так и не смог переступить поставленный самому себе барьер: никаких женщин. Даже когда Лера вернулась из Германии. Даже тогда. Казалось, если он сделает шаг в эту сторону, если нарушит свою добровольную аскезу, Рустам – где-то там, в своих недосягаемых небесных эмпиреях – не простит предательства.

Лера, весело впрягшись в привычную работу – персонал, оборудование, капризные больные, ремонт, персонал, оборудование, – казалось, приняла холодность Давида как должное. Да и какая там холодность! Работалось-то им вдвоем так, что лучше и не бывает. Правда-правда, они были отличной упряжкой! И никакая любовь тут ни при чем. Никакая любовь… В прошлом, все в прошлом, говорил себе Давид, любуясь «самым красивым в мире директором» клиники – вот такие комплименты он теперь научился отпускать!

Правда, «самый красивый в мире директор» постепенно становился самым суровым: Лера сухо цедила слова, щурилась, поджимала губы, раздражалась по пустякам. Давид списывал это на возрастные женские проблемы, навидался таких пациенток в «Альфе», вздыхал – надо бы Леру к эндокринологу затащить, но как затащишь, когда чуть вопрос выходит за рабочие рамки, она сразу иголки растопыривает – и думал, думал, думал… И казалось ему, что Рустам добродушно и одобрительно улыбается откуда-то с небес: давай, мол, пап, я все равно с тобой.

* * *

Солнечный луч остро бил в угол левого глаза. Хотела ведь в день рожденья подольше поспать, сладко потягиваясь, подумала Лера. А тут, извольте радоваться – солнышко! Как будто не ноябрь за окном, а какой-нибудь июнь. Впрочем, солнышко в день рождения – это хорошо, это как первый подарок к юбилею. Лера вылезла из постели, еще раз потянулась – и насторожилась: в квартире стояла странная тишина.

– Юль! Проспала? – Лера заглянула в комнату дочери.

Пусто, тихо, на удивление прибрано, кровать аккуратно застелена. Неужели дома не ночевала? У Леры защемило сердце. Телефон безразличным механическим голосом сообщил: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, позвоните позже». Нет, все-таки Юлька удивительно бесчувственная! Уж в день-то рождения могла бы матери нервы не трепать!

Лера тяжело опустилась на кухонный диванчик, как-то сразу почувствовав, что пятьдесят пять – это очень много. Жизнь на исходе практически.

Кот боднул ее в бок и лизнул безвольно висящую руку – утешал.

– Один ты, Пинки, меня и любишь, – прошептала она, борясь с подступающими слезами.

И солнце куда-то спряталось… Вот так всю жизнь: только распахнешь объятья, только улыбнешься навстречу надежде, а тебе – бемц, никаких надежд, все мимо, мимо, мимо…

Лера щелкнула тумблером кофеварки и отправилась в душ. Должны же быть в этой жизни хоть какие-то удовольствия. А текущая теплым дождем вода – не только удовольствие, но и неплохое успокоительное. Обычно, во всяком случае. Сегодня, однако, на достижение умиротворенности понадобилось чуть не полчаса.

Вздыхая, Лера натянула любимый спортивный костюм – мягкий, уютный, утешительный. Толкнула дверь ванной – и остолбенела.

Все было усыпано розами – алыми, белоснежными, темно-бордовыми, бледно-желтыми. Их аромат наполнял пространство так густо, что казалось – это не темноватая по-осеннему московская квартира, а щедрый июньский сад в какой-нибудь Италии. Розы словно бы светились – негромким, но глубоким, теплым светом. По углам и под потолком висели гигантскими виноградными гроздьями воздушные шары, наперебой поблескивающие многочисленными надписями: «С днем рождения!»

– С днем рождения, мамуленька! – Юля, выскочившая откуда-то слева, повисла у Леры на шее.

– Мама, с днем рождения! – Анна появилась справа. Она улыбалась и…

Господи! Лера ахнула, глядя на гордо выпирающий живот дочери, – ей же рожать вот-вот!

– Через месяц, – словно прочитав ее мысли, еще шире улыбнулась Анна. – Я подумала, что у тебя в клинике, под твоим присмотром будет лучше всего. Все-таки мне не двадцать пять, как вот этой! – Она шутливо ткнула в бок подпрыгивающую на месте сестру. – А их там, представляешь, сразу двое!

– С ума сойти! – Лера прикусила костяшки пальцев. – А я-то думала, ты уж и не…

– А я как раз – да! – Анна положила ладони на живот и горделиво приосанилась. – Не говорила, хотела сюрприз сделать.

– Анечка! – Лера обняла дочь. – Лучшего подарка ты не могла бы и придумать. – Она сглотнула подступающие слезы.

В висок кольнула неприятная мысль: а Давид даже не позвонил! Ну да, день только начинается, еще успеет поздравить, но все-таки мог бы и пораньше. Обидно.

Дочери, расступившись, подтолкнули Леру в сторону кухни. Она сделала шаг, другой – среди роз, как среди облаков, – и, пошатнувшись, оперлась на косяк.

Посреди кухни стоял улыбающийся Давид – фрак делал его выше, а ослепительно сиявшая белая бабочка удивительно молодила смуглое (любимое!) лицо. Он медленно опустился на одно колено:

– Лерочка, будь моей женой! – Из коробочки, которую он протягивал ей на ладони, что-то остро, бриллиантово взблескивало, искрилось, сверкало.

– Мам, от такого обручального кольца нельзя отказываться, – взвизгнула за спиной легкомысленная Юля. – Соглашайся немедленно!

Лера кивнула – говорить она не могла, горло перехватило так, словно во всем окружающем пространстве воздуха не осталось совсем – только розовый аромат и этот бриллиантовый блеск.

Давид поднялся, обнял ее, потянул за собой:

– Подарок юбилейный я не мог принести, он бы сюда не поместился. – Он подвел Леру к окну. Механически, не слишком хорошо соображая (в голове как будто кто-то пускал праздничные фейерверки, вместо мыслей – сплошные искры, блеск и сполохи), она выглянула во двор. У подъезда гордо расположился элегантный белый «БМВ».

– С днем рождения, любимая! – Давид прижал ее к себе.

– Ах ты, хитрюга! – Лера приникла к нему всем телом. – Вот почему мы вчера не стали полиции дожидаться! Ох… у меня в сердце ничего не помещается… столько подарков… У Анечки двойня будет, представляешь? И я стану бабушкой! – Лера сглотнула набегающие слезы.

– А я – дедушкой! – Давид подмигнул. – Ведь это наши дочери, правда?

Господи, промелькнуло в голове, ведь всего час назад мне казалось, что жизнь катится к финалу. А она, жизнь – только начинается!

Немачеха

Дети простят вам все, что угодно, кроме вашей смерти.

Рэй Брэдбери

Холодные руки

Плотная, наполненная дождевыми струями тьма, ложась на стекла, превращала их гладкость в подобие хрустальной грани: сливающиеся и разбегающиеся капли дробили отражения рекламных, фонарных, светофорных огней, точно в калейдоскопе. Когда Рита была маленькая, мама подарила ей картонную трубочку с цветными стеклышками. Сначала волшебные узоры увлекали, потом стало страшно. Мама высыпала стеклышки на ладонь – смотри, тут совсем нечего пугаться! Но маленькая Рита рассердилась, швырнула игрушку в угол, да еще и ножкой по ней топнула.

Кажется, это было еще в России. Так далеко, как будто в другой жизни, от которой в памяти не осталось почти ничего. Только вот этот калейдоскоп, да еще сугроб возле дома. В шубе, шапке, валенках и еще миллионе одежек даже стоять было неловко и тяжело, не то что двигаться. Рита плюхалась в сугроб – он казался мягким и очень холодным, даже через рейтузы. Мама поднимала девочку, отряхивала и говорила, что на снегу сидеть нельзя, что она опять простудится, и вообще это очень вредно.

Рите и сейчас иногда казалось, что она все еще сидит в том сугробе. Шуба тяжелая, неудобная, шарф кусает за подбородок, завязки шапки почему-то лезут в рот, сугроб мягкий, безопасный и очень, очень холодный.

Хотя за двадцать лет Рита, пожалуй, уже и забыла, какие они – сугробы. В Израиле снега не бывает. Если зима – значит, дождь. Такой плотный, что даже при плюс десяти кажется ледяным. Рита поежилась. Может, заехать в какое-нибудь кафе? Спросить горячего чаю – не потому что хочется именно чаю, а потому что можно сидеть, обхватив чашку, и чувствовать, как понемногу оживают заледеневшие ладони.

Руки мерзли всегда. Андрей, растирая их, всегда смеется – что за врач с холодными лапами? Раньше Рите нравилось чувствовать, как под его пальцами ладони наполняются живым теплом. Нравилось отшучиваться: руки холодные – сердце горячее. Сейчас стало все равно. Давно пора сказать – прости, дорогой, давай разойдемся, как цивилизованные люди, было и прошло – но все как-то неловко. Все-таки не один год вместе – хоть и живут порознь, но встречаются чуть не каждый день, и профессия общая, хотя Рите еще доучиваться. И не ссорятся никогда. Прямо образцово-показательная пара – как тут разойтись? Уж лучше бы поссорились!

Ладно, не надо никакого кафе, до дома осталось совсем немного. Рита пошевелила пальцами на руле. Машину подарили на двадцатилетие родители. Хотя какие они родители? Девушка привычно усмехнулась. Ну вырастили, конечно, да. Но это ведь не потому что любили – выбора не было. Ребенок – не котенок, на помойку не выбросишь. Осудят. Вот и заботились. К тому же всегда изо всех сил подчеркивали, что между ней, Ритой, и Тамар – нет никакой разницы. Тамар – квартиру и машину, значит, и Рите тоже. Правда, Тамар решила, что ее призвание – армия, приезжает редко, так что квартира собирает пыль, а машина скучает в гараже, – мстительно подумала Рита. Но это ведь ничего не меняет: поровну – значит, поровну. Вот и устроили аттракцион неслыханной щедрости. Только ведь… им ради этого рубашку последнюю с себя снимать не пришлось.

И все же, все же, все же… Если бы она, Рита, могла для них – даже не в ответ, а просто так – что-то сделать… Чтобы уже не думать: я – бесчувственная неблагодарная свинья. Но им не нужно ничего, у них все есть. Она сморгнула неожиданно набежавшую слезинку – вот еще фокусы!

Машину мягко тряхнуло. Рита резко нажала на тормоз. Неужели сбила кого-то? Но ведь дорога пуста? Или кто-то был? Такой ливень, что и не разглядишь.

Девушка выскочила из машины, огляделась и облегченно вздохнула: никого. Пустой асфальт зеркально блестел. Только… чуть сзади и ближе к обочине среди стеклянно-влажного блеска виднелась темная кучка.

Мимо равнодушно пролетали нечастые в это время машины. В мгновенно налетающем и пропадающем свете их фар Рита разглядела широко раскрытый, мутноватый, очень мертвый глаз, оскаленную пасть, судорожно вытянутые лапы… «Кошка! Господи, я ее убила!»

Дождь заливал глаза, нос, рот. Как слезы. Бегут, и не остановишь. Рита слизнула с губы каплю и удивилась – не соленая. Вместо того чтобы вернуться в машину, девушка почему-то опустилась на мокрый асфальт рядом с маленьким скорченным тельцем. Что-то тут было не так.

Преодолевая ужас, она протянула руку и коснулась мокрой, слипшейся острыми «перьями» шерсти. Под «перьями» ощущалось что-то странное, деревянно-твердое, безнадежно окоченевшее. Рита, борясь с нахлынувшей тошнотой, судорожно сглотнула. Несчастная кошка была мертва уже давно, ее сбил кто-то другой, а Рита просто зацепила колесом уже застывшее тело.

Сквозь плотный шелест ливня и шум пролетающих машин пробился слабый писк. Девушка зашарила руками по мокрому асфальту, попала в лужу, опять наткнулась на мокрые мертвые «перья». Вздрогнула, вытащила телефон – его слабого света не хватало. Писк повторился. В бардачке ведь должен быть фонарик! Рита метнулась к машине, щелкнула панелью, нащупала в нише увесистый металлический цилиндр, нажала кнопку…

В метре от мертвой кошки копошился крошечный черно-белый комочек. Пытался подняться на подгибающихся лапках, беспомощно разевал розовый ротик и плакал. Жаловался? Звал на помощь?

– Эх, малыш! – Рита сама уже чуть не плакала. – У вас тут гнездышко рядом, да? Мама ушла на промысел и не вернулась, а ты кинулся ее искать? А где твои братики и сестрички?

Она посветила вокруг – нет, никого. Подхватила тощенькое, неожиданно горячее тельце, прижала к промокшей насквозь водолазке.

– Ну что, поехали? – Рита неожиданно улыбнулась. Вот теперь у нее наконец-то есть семья. Есть кто-то, о ком ей нужно заботиться, кто без нее пропадет. – Ничего, малыш. Вместе не пропадем, да? Сейчас приедем, согреемся, поедим. Ты наверняка голодный.

Кормить-то его чем? Совсем малютка, едва глазки открылись. Нужно молока купить. И лакать он, наверное, еще не умеет.

Девушка кое-как обтерла малыша найденными в бардачке салфетками, свернула свою курточку на пассажирском сиденье, постелила туда валявшийся сзади платок – шелковый, скользкий, но сухой! – уложила в получившееся гнездышко котенка. Он снова запищал, пытаясь выбраться.

– Холодно тебе так? Эх, бедолага! Ну давай по-другому.

Рита завернула найденыша в платок, надела курточку, застегнула «молнию». Курточка была коротенькая, пояс плотно охватывал тонкую талию. Девушка сунула котенка за пазуху. Он завозился, устраиваясь поудобнее – крошечные коготки сквозь тонкую водолазку щекотно царапали кожу, – но пищать сразу перестал.

– Вот так-то лучше будет, да? И тепло, и не вывалишься. – Она опять улыбнулась. – Только не возись сильно, мне машину надо вести, понял? Ты же хочешь побыстрее домой?

Через несколько кварталов Рита заметила освещенную витрину небольшого магазинчика. Внутри было тепло. Немолодая продавщица подозрительно покосилась на вздувшуюся куртку. Рита не любила, когда на нее смотрели, сразу хотелось куда-нибудь спрятаться. Но беспомощный комочек за пазухой придавал уверенность. Девушка приоткрыла «молнию». Коготки опять царапнули кожу, из-за полы куртки показалось сперва крошечное ухо, потом любопытный глаз.

– Ой! – заулыбалась продавщица. – Какой маленький!

– На дороге был, – объяснила Рита. – Не бросать же. Только он, наверное, и есть-то сам еще не умеет.

Она купила рулон бумажных полотенец – тонкий шелковый платок был уже насквозь мокрый, да и водолазку можно выжимать – и бутылку молока.

Полотенца были толстые и мягкие, черно-белая шерстка перестала липнуть к тощенькому тельцу и даже слегка распушилась. Глазки у котенка еще по-младенчески голубели, а носик был наполовину черный, наполовину розовый. Пока Рита заново устраивала найденыша за пазухой, продавщица без умолку давала советы. Молоко надо обязательно водой развести, от цельного понос может быть, а еще лучше детскую смесь взять, тут за углом – она махнула куда-то в сторону – аптека, и пипетки там купить можно, сосок-то таких маленьких не бывает ведь, да?

Рита поблагодарила словоохотливую продавщицу, нашла аптеку, купила детскую смесь и пипетки. И провизорша, и уборщица пялились на нее во все глаза, но странное чувство уверенности не пропадало. Пусть глядят, если им делать нечего. А ей нужно о малыше позаботиться.

Дома Рита сбросила мокрую одежду, влезла в видавший виды махровый халат – котенок, временно ссаженный на диван, сразу запищал – и начала устраивать найденыша.

– Сперва будем мыться, да? Ты ведь в грязной луже сидел, а там микробы, у-у-у, какие злые!

Купаться малышу неожиданно понравилось. Он не только не пытался вырваться, но даже не пищал. Подхваченный под горячее пузечко, висел на ладони, подергивал спинкой и жмурился, пока Рита поливала его из душа. Обтерев малютку, девушка сунула его, чтоб не замерз, за пазуху халата. Разведя детскую смесь теплой водой, она попыталась «ребенка» накормить. Не тут-то было! Пипетка ему не понравилась сразу: твердая, холодная – фу! Клацнув по стеклу крошечными зубками раз-другой, малыш стал упрямо отворачиваться. Отчаявшись, девушка налила смесь в блюдечко, макнула в нее палец и мазнула котенка по носу. Котенок фыркнул, облизнулся, лизнул подставленный палец, потом еще раз. Палец был явно вкуснее пипетки.

Посадив упрямца возле блюдечка, Рита стала кормить малыша с пальца. Котенок жадно слизывал смесь, явно недовольный – почему так мало! Повел носиком, ткнулся в блюдце, фыркнул – и начал лакать! Сам!

Рита почувствовала, что у нее неожиданно защипало в носу. Да и в глазах, по правде говоря, тоже. Вот еще, заплакать не хватало!

– Да ты же моя умница! Надо же, как жить хочешь! И правильно. Только так и нужно.

Вздохнув с облегчением, она отыскала в шкафу электрогрелку, уложила на нее старый кашемировый свитер – получилось гнездышко. Котенок меж тем успел съесть все, что было в блюдце, зажмурился и повалился на бок, выставив надувшееся пузечко и сонно чмокая. Девушка осторожно переложила найденыша в приготовленное гнездышко.

– Эх, ты! После еды мыться полагается, а ты сразу спать! – Губы сами собой расползались в глупую счастливую улыбку. – У родителей Чампи, а у меня будешь ты. Надо тебе имя придумать. И, кстати, ты девочка или мальчик? – Она осторожно повернула котенка на спину. – Девочка.

Имя всплыло неожиданно:

– Ты будешь Люба! Люба моя дорогая! – Рита смахнула все-таки навернувшуюся слезинку.

Подарок на всю жизнь

– Мам, а почему у нас нет папы? – спрашивала четырехлетняя Рита.

Нет, конечно, ей не нужен был никакой папа, фу! Они все грубые, вонючие, волосатые! Просто у них с мамой как будто игра такая. В вопросы и ответы.

Лена улыбалась и прижимала дочку к себе.

– Потому что ты моя девочка. Только моя и ничья больше, да?

– Прямо как Дюймовочка?

– Гораздо лучше, чем Дюймовочка! Она была совсем маленькая, поэтому потерялась. А ты никуда не потеряешься, да? Ты моя люба!

– Я же Рита!

– Люба – потому что любимая! – в сотый раз повторяла Лена. – Люба моя дорогая!

Любой звали маму. «Рожай! – торопила она. – Чтоб я успела хоть немного с внуками понянчиться». Сама она родила Лену в тридцать восемь.

Лена все время думала, что ей здорово повезло – все получилось с первого раза. Мужчины ее пугали. Еще со школы, когда одноклассники затащили ее в пустой класс и стали лапать. Нет, ничего они ей не сделали, да и не собирались, наверное, просто буйствовали от молодой дурости. Но Лена на всю жизнь запомнила мерзкие жадные руки и жуткое обессиливающее чувство полной беспомощности. Какие уж тут «внуки»! Чтобы мама могла порадоваться «внукам» – хотя бы одному! – без этих грубых, вонючих, отвратительных тварей не обойтись. Нельзя же родить от ангела небесного! То есть Лена-то и рада бы – но где ж взять ангела?

Да и не-ангела тоже. Вроде бы затащить в постель кого-то мужского пола не так и сложно – достаточно сначала слегка подпоить. Но пьяное зачатие… Спаси и сохрани от такого ужаса!

С Богданом она познакомилась на дне рождения у бывшей школьной подруги. Он оказался в компании случайно и привлек Ленино внимание тем, что пил только минералку – мол, за рулем, и еще куда-то ехать нужно. Вспомнив советы опытных подруг, она напросилась к нему в машину и ухитрилась заполучить номер телефона. Через неделю, выпросив у однокурсницы ключ от комнаты в общежитии, Лена собрала все свое мужество и позвонила, придумав какую-то дурацкую просьбу – кажется, помочь повесить книжные полки. Как ни странно, Богдан не только ее вспомнил, но и в помощи не отказал.

Выглядела Лена всегда моложе своих лет, ее даже за школьницу иногда принимали. Встретила гостя в легком халатике, который все время норовил распахнуться. Прижалась, как бы случайно, раз, другой… Кто же откажется, когда симпатичная девчонка сама на шею вешается?

Потом Богдан, правда, изумился: «Что ж ты не сказала, что девочка еще? Я-то думал…» Но это было уже неважно. Вскоре стало ясно, что все получилось с первого раза, повторений не потребуется.

Появление внучки практически совпало с маминым семидесятилетием. Она не отходила от кроватки, плакала и говорила, что это самый лучший подарок за всю жизнь.

Правда, понянчиться с малышкой она почти не успела. Умерла, когда Рите едва исполнился годик. Лена утешала себя только тем, что ушла мама легко – просто уснула и не проснулась. Возраст, что поделать.

Сразу после смерти бабушки Рита начала болеть: то горло красное, то нос хлюпает, то чихает без перерыва. Лена уже впадала в отчаяние – ну что это такое?! Ведь она делает все то же самое, как при маме. А Рита из простуд не вылезает – хоть головой о стенку бейся! Участковый педиатр, милейшая Татьяна Алексеевна, только вздыхала: «Надо же! Такая хорошая девочка! Как будто сглазили!» А однажды сказала: «Знаете, Леночка, мы уже все, что можно, проверили, нет никаких причин. Я думаю, вам нужно климат сменить. Уехать куда-нибудь, где много солнца. У вас в Израиле никого нет?»

В Израиле жила Вера, мамина старшая сестра – отрезанный ломоть. Мама не любила о ней вспоминать, говорила, что та всегда эгоисткой была.

Лена отыскала в сумке со старыми бумагами Верин адрес и написала ей, не особенно, впрочем, рассчитывая на ответ. Но Вера ответила. И вызов оформила быстро. Даже в аэропорту встретила – растолстевшая, сильно постаревшая, какая-то ободранная. Вылинявшая майка, бесформенная юбка с неровно свисающим подолом, красноватая нездоровая кожа. Скептически оглядев Лену и Риту, Вера тут же заявила: «Ну вот что, родственнички! Я свое дело сделала, нянчиться с вами больше не буду. Ясно?» Развернулась и ушла.

– Ну, мам! – приставала Рита. – Теперь ты должна сказать, что долго-долго обо мне мечтала, потом я появилась, а потом мы приехали в Израиль, и теперь у нас все отлично!

– Я долго-долго о тебе мечтала, потом ты появилась, потом мы приехали в Израиль, и теперь у нас все отлично! – послушно повторяла Лена, ероша нежные прямые волосы дочки.

И стучала по дереву – чтобы не сглазить. Ведь после переезда все и вправду сложилось как нельзя лучше. Квартира, правда, государственная (матерям-одиночкам, не имеющим своей квартиры, в Израиле выдается государственная квартира), но это временно и вообще не страшно. Работа – Лена устроилась в библиотеку – в пяти минутах от дома, и Риту туда можно приводить. Очень живая, упрямая, иногда почти неуправляемая девочка среди набитых книгами стеллажей затихала, завороженно глядя на уходящие ввысь и в стороны ряды. Медленно ходила вдоль полок, водила пальчиком по корешкам, даже разговаривала с ними.

Но самое главное – после переезда Рита ни разу не простудилась. Вот ни разочка! В первую их израильскую осень Лена еще побаивалась – как дочка отреагирует на холодные зимние дожди. Оказалось, что никак. Наверное, Татьяна Алексеевна оказалась права, и дело было в климате. А может, в витаминах. Фрукты Рита могла поглощать круглосуточно. Усаживалась на пол, ставила рядом громадное блюдо, полное «вкусняшек» – от инжира до яблок, – и, не отрываясь от разложенной на коленях книжки, успевала еще подсовывать кусочки черепахе Марте. В это время загорелая до индейской смуглости Рита была похожа на ожившую бронзовую статуэтку какого-то экзотического божка.

Кроме Марты, они завели еще рыбок и вечерами подолгу наблюдали за таинственной водной жизнью.

Правда, рыбки скоро умерли. То ли их вода не устраивала, то ли солнце, то ли, наоборот, тень. Но однажды они все сразу взяли и уснули. Хорошо, что Рита в школе была, не видела. Лена тихонько вынесла аквариум на помойку – подальше, за три квартала от своего дома, еле дотащила – и сочинила какую-то историю про незнакомую девочку, которой очень-очень нужны были именно эти рыбки. Ну в самом деле! У них ведь и рыбки, и черепаха. А у девочки – никого. Вот и пришлось ей рыбок отдать. А у них Марта осталась. Неуклюжая, смешная.

Лена долго еще боялась нечаянно проговориться о судьбе рыбок. Но Рита так о них и не вспомнила – вокруг было столько интересного! Под балконом росла олива – на нее прилетали смешные зеленые попугаи! Да-да, настоящие попугаи – Рита обожала за ними наблюдать. А еще книжки, пальмы, трудный, но такой увлекательный новый язык – девочка начала болтать на иврите раньше самой Лены. Рита вообще любила все новое, загоралась мгновенно и сильно – я это хочу! Лене нравилось исполнять дочкины желания – она чувствовала себя настоящей волшебницей. Могущественной и всесильной.

Незадолго перед тем как Рите исполнилось десять – первый юбилей! – она страстно захотела куклу Ферби. Все уши прожужжала. Лена сначала думала, что Ферби – это что-то вроде Барби. Платьица, домики, мебель и прочие игрушечные радости. Оказалось – ничего подобного.

Ферби была не совсем кукла. Точнее, совсем не кукла. Удивительно притягательная и немножко страшная.

Нет, тоже не так. Ферби была очень страшная. Какой-то Чебурашка-мутант. И при этом мистически притягательная. Очень живая. Как щенок или котенок. Или даже больше, потому что вдобавок к пушистости и подвижности умела еще и разговаривать. Рита увидела ее в какой-то рекламе – и как будто прикипела: мама, хочу такую! Лене кукла показалась жутковатой, но ведь дети смотрят по-другому.

Торопливо распаковав подарок, Рита замерла:

– Мам! Я ее боюсь!

– Но ты же так хотела именно Ферби, – растерялась Лена.

– Я не знала… она такая… такая…

– Ну хорошо, давай ее кому-нибудь подарим.

– Нет! Это моя! – Рита топнула ножкой.

Лена меж тем с ужасом думала о том, что завтра будут готовы результаты обследования. Врач, который выписывал ей направление, смотрел так красноречиво, что женщина предчувствовала, какие это будут результаты.

Завтра она все узнает. В Израиле диагноз говорят сразу. Не то что в России, где прячут глаза, бормочут что-то утешительное, обнадеживающее. Берегут! Как будто человека с «диагнозом» еще можно от чего-то уберечь.

Наутро после Ритиного дня рождения Лена почувствовала себя совсем плохо: низ живота крутило, нога подламывалась, в голове звенело, в глазах мелькали темные точки.

Дочка, как назло, капризничала, требовала заплести косичку то повыше, то сбоку, торопила:

– Мам, ну чего ты? Тамар сейчас уйдет!

Тамар и ее мама, Полина, жили на том же этаже. Долгое время соседи едва здоровались при встречах, но, отдыхая в Эйлате, случайно столкнулись и с тех пор подружились. Подружились и девочки – бегали вместе в школу, в магазин, вместе выгуливали смешного соседского японского хина Чампи. Тамар была на год старше, и Рита старалась ей подражать.

Когда дочь, подхватив ранец, торопливо выскочила за дверь – а вдруг Тамар уйдет без нее! – Лена впервые задумалась о том, что же будет дальше.

«Надейся на лучшее и готовься к худшему», – говорила мама. А самое худшее – то, что Рита скоро останется одна. Что же делать? Разыскивать Веру? Страшно даже подумать о том, чтобы оставить с ней девочку. Нет, это не годится. Единственный близкий человек – Полина. Тем более она сама врач…

Надейся на лучшее

В больнице, когда худой суровый онколог, сокрушенно качая головой, что-то рассказывал о порядке предполагаемого лечения, Лена потеряла сознание. Очнулась она в сумерках.

– Куда вы? – остановила ее молоденькая медсестра с ярко накрашенными губами. – Доктор велел до утра вас оставить. А утром оформлять начнем на лечение.

– Я не могу – до утра. У меня ребенок дома один. Я завтра, честное слово… а сейчас мне нужно идти. Пожалуйста! – Лена говорила очень быстро, не давая вставить и слова возражения. – Где моя одежда? Я в халате уйду!

Девушка неохотно принесла ее одежду.

– А если на улице упадешь?

– Не упаду, – твердо сказала Лена. – Я сильная. Мне нельзя.

– Ладно, сильная, иди. – Медсестра смотрела на нее скептически. – Что, ребенок совсем маленький?

– Десять лет… – женщина загнала внутрь подступающие слезы, – вчера исполнилось.

– Ладно, – повторила медсестра, с жалостью глядя на бледную до синевы Лену. – Иди. Но смотри – завтра же сюда, каждый день на счету.

Лена плохо помнила, как добралась домой: как ловила такси, как мимо окон мелькали первые вечерние огни. Главное – добралась. Не упала. Она же сказала – не упаду.

У двери женщина, привалившись от слабости к стене, долго копалась в сумке, не могла вытащить зацепившиеся за подкладку ключи.

В квартире было темно и тихо. В прихожей валялся Ритин рюкзачок. Значит, из школы она пришла. Пришла и…

На подламывающихся ногах Лена вышла на площадку и позвонила в соседскую дверь, из-за которой доносились звонкие детские голоса, заливистый лай Чампи и как бы поверх – спокойное, медленное контральто Полины.

– Мама?! Где ты была? – недовольно спросила раскрасневшаяся, возбужденная Рита, пританцовывая в дверном проеме. – Я тебя ждала, ждала… Ты что, про меня забыла?

Полина принесла пачечку тетрадок, сунула девочке в руки, слегка шлепнула по затылку:

– Беги домой. Видишь, мама устала, ей отдохнуть нужно. Лен, уроки они вместе делали, ужином я их обеих накормила.

– Спасибо, Поль. – Лена попыталась улыбнуться.

Полина только покачала головой, профессиональным взглядом оценив и бледность, и дрожащие ноги, и влажные от пота волосы на висках.

Часа через полтора она постучала в соседскую дверь. Дверь шевельнулась – не заперто.

Лена сидела в углу кухонного диванчика и как будто дремала.

– Полина? – не то спросила, не то поздоровалась она, медленно, точно через силу приоткрыв глаза. – Хорошо, что ты зашла. Я сама хотела, да вот заставить себя никак не могу. Устала что-то.

– Устала? Ну-ну. – Полина усмехнулась. – Лен, я же врач все-таки. Рассказывай.

– Да что там рассказывать… В больницу мне нужно…

– Это я и сама вижу. Анализы сделали уже?

Лена вытащила из сумки папку со страшными бумагами. Полина быстро просмотрела все.

– Операцию назначили?

– Вроде через неделю. Но говорят, надо уже завтра ложиться. Поль, мне Риту не с кем оставить…

– О чем ты говоришь? Конечно, я Риту к себе заберу пока, лечись спокойно.

– Поленька, мне не «пока», мне вообще не с кем ее оставить. Ты ее возьмешь, когда… – Она не смогла договорить.

– Лен, ну чего ты в панику ударилась? Онкология – не подарок, конечно, но тысячи людей после такого диагноза нормально живут. Шейка матки отлично оперируется, ну еще химию, наверное, придется делать, радиологию, но… Знаешь, правильно говорят: бороться нужно до тех пор, пока тебя не закопали. Я тебе это как врач говорю, навидалась, как безнадежные встают. Так что соберись!

– Полина! – Восклицание, казалось, отняло у Лены последние силы, она откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза и очень тихо проговорила: – Я не хочу, чтобы Риту в приют забрали.

Подруга собралась было снова возразить, но не стала.

– Ну в чем-то ты права. Лечение – дело долгое. И одну ее, конечно, не оставишь. Это Тамар моя сызмальства привыкла, самостоятельная почище многих взрослых. А Рита – да, ей еще пригляд ох как нужен. Я-то ее, понятное дело, не брошу, только… Лен, могут прицепиться, что я не замужем. И не отдадут.

– А я думала, вы с Робертом собираетесь…

– Думала она! Ох, извини. У него в той семье два сына. Почти взрослые, да, но я ведь не стану его торопить, ты же понимаешь.

– Но он так на тебя смотрит… И по-моему, для простого опекунства необязательно, чтобы ты непременно замужем была. Полина, пожалуйста!

– Да что ты, Лен! Я разве отказываюсь? Просто не все же от меня зависит, что там еще юристы скажут. В любом случае развод – дело долгое. Но опекунство… Да, наверное, это можно будет сделать. Завтра с нашими больничными юристами посоветуюсь. Но это не твои заботы. Твое дело – думать о выздоровлении, поняла? Это я тебе повторяю как врач. Риту завтра сразу из школы заберу, а там… Не переживай, я сделаю все возможное. И даже немножко больше.

Заснуть Полина не могла долго. Ворочалась, вставала, пила воду, заглядывала в детскую, прислушиваясь к дыханию дочери, опять ложилась и думала, думала, думала…

Рита, конечно, избалована донельзя, но это полбеды. В конце концов, ей, Полине, всегда хотелось, чтобы дочерей у нее было две. Но вот Роберт…

Ее бывший муж, отец Тамар, был уверен, что весь мир существует для его собственного удобства. Красавец, умница, обаяния море – его обожали все, начиная от знакомых девчонок и заканчивая преподавателями в университете. Полина страшно гордилась, что он выбрал именно ее. Ну да, как в «Белом солнце пустыни»: «Господин назначил меня любимой женой!» Правда, при ближайшем рассмотрении жизнь с «господином» оказалась совсем не такой радужной, как виделось в мечтах. Он приходил и уходил, когда вздумается, даже не удосуживаясь предупредить. Волнуется? Что за чушь! У нее «должность» такая – трепетно ждать, когда «господин» изволит появиться на пороге. Ну и ужин горячим держать к его явлению – это уж само собой. Он не признавал полуфабрикатов, сегодня ему хотелось кулебяки, завтра карпа в сметане, послезавтра – «простенькой» жареной курочки, хорошо хоть не утки по-пекински. Вы пробовали когда-нибудь сохранить горячей жареную курочку? «Фу, опять разогревала!» – недовольно кривился «господин». Так же, как кривился, когда рубашка оказывалась выглажена недостаточно, по его мнению, идеально. Да и ласками супружескими он свою «любимую жену» одаривал не сказать чтобы часто. Так, под настроение.

Поначалу Полина изо всех сил старалась «соответствовать»: чистила, готовила и ждала, ждала, ждала. Потом как-то надоело. Как говорила одна ее приятельница, «жданка сломалась». И когда «господину» зачем-то приспичило развестись, она не только не возражала – наоборот, вздохнула с облегчением. Быть матерью-одиночкой куда легче, чем подстраиваться под чужие капризы. А когда переехали в Израиль, и вовсе хорошо стало.

А потом появился Роберт… Худой, некрасивый, с громадными «хирургическими» руками, старше ее почти на пятнадцать лет… Счастье мое…

Рядом с ним Полина впервые в жизни почувствовала себя не «любимой женой», не приложением к «господину», а просто женщиной. Желанной, любимой, требующей постоянной заботы. Хотя «требующей» – это только так говорится. Конечно, Полина ничего не требовала. Но Роберт заботился о ней так, словно это было главным делом в его жизни. Шутил: «У мужчин плечи шире, значит, им и тащить больше». Угадывал желания так, как будто ее мысли и чувства были для него открытой книгой. И не просто открытой – самой увлекательной книгой.

А два дня назад поставил перед фактом: «Хватит жить на два дома. Развод – дело долгое, пусть себе тянется. А я бы к тебе переехал уже. Если не возражаешь».

Еще бы она возражала!

Лене она об этом говорить не стала – боялась сглазить. Мало ли, как оно обернется. Ох, как это все не вовремя! Впрочем, разве такие вещи бывают вовремя?

Полина боялась разговора с Робертом. Но его реакция оказалась неожиданно «практической».

– Черт! Как же это лучше сделать-то? – нахмурился он. – Я-то хотел к вам сразу переехать, может быть, даже сегодня. Но если твоя Лена в больницу сейчас ложится, наверное, лучше дать девочке время освоиться? Или наоборот? Чтобы сразу привыкала. Как ты думаешь?

– Ох, Роберт! – Полина ткнулась в его плечо и заплакала с таким облегчением, как будто долго-долго шла по пустыне, по камням, сбивая ноги, облизывая безнадежно пересохшие губы шершавым от жажды языком… И вдруг – оазис, прохладный блеск воды, густая тень под пышной листвой, чьи-то заботливые руки, снимающие с натертых до крови плеч непосильный мешок…

– Ну, весь халат промочила. – Он нежно прижал ее к себе, гладя по голове. – Не плачь, все наладится. Сейчас схожу с тобой к юристам, все объясню. На, у тебя небось опять платка нет? – Он бережно вытер ее мокрые щеки. – Так что? Мне сегодня к вам, или несколько дней подождем?

Полина вздохнула.

– Рядом с Леной никогда мужчин не было. Сколько рядом живу, они с Ритой всегда только вдвоем. Если ты сразу переедешь… Не много ли ей будет?

– Ладно, значит, сначала пусть немного освоится, так и сделаем. Через неделю у нас дежурства совпадают, твою машину здесь оставим, вместе к вам приедем, договорились? А сейчас давай к юристам.

Старенький седой адвокат выслушал Полину неодобрительно. Конечно, об их с Робертом романе знали все – это же больница, здесь ничего не скроешь. Но знать – это одно дело, а юридические документы – совсем другое. После объяснений Роберта он немного смягчился.

– Конечно, лучше, если бы у вас, Полина, хоть какое-то свидетельство о браке было. Я-то все понимаю, но юридически вы не замужем. Но ладно. В конце концов, вы пока не удочерять девочку собрались, только опекунство оформить. Кстати, а зачем? Если вы соседки, ну поживет эта Рита у вас, пока мать в больнице. Или там все настолько плохо?

Полина молча написала в блокноте несколько строк: результаты обследования, что вчера показывала Лена, словно стояли перед глазами.

– Вот оно как! – Юрист работал при этой больнице уже не первый десяток лет и диагнозы читал не хуже любого врача. – Ну что ж. Я готовлю документы на оформление опекунства. Нужно будет еще у лечащего врача взять подтверждение временной недееспособности. И от матери просьбу. Она подписать-то сможет, в сознании?

Полина кивнула, сглотнув слезы.

Оладьи с медом и вареньем

Резкое пиликанье пейджера, казалось, воткнулось прямо в висок. Полина вздрогнула.

– Опять? – Губы отказывались выговорить такое привычное и оттого еще более страшное слово «теракт».

Роберт молча кивнул, высмотрел в плотном автомобильном потоке «окошко» и резко свернул в боковую улицу.

– Много… народу?

Он пожал плечами:

– Все бригады вызывают, откладывается мой переезд. – Он легонько сжал ее руку, как будто ободрил, покачал головой и снова свернул – назад, туда, где опять ждала работа.

Из клиники Полина позвонила соседке, попросила присмотреть за девочками. Та привычно заохала:

– Да когда же эти гады остановятся! Работай, Полиночка, я прослежу, не беспокойся. И завтрак сделаю. И в школу их провожу – если ты еще не вернешься.

Дальше началась привычная суета. Полина оперировала девушку лет восемнадцати с раздробленным плечом и рваной раной на животе. Девушка была ненамного старше Риты и Тамар. Полина старалась даже случайно не взглянуть туда, где было ее лицо. Убирала бесконечные кровавые сгустки, собирала плечо, соединяла разорванные сосуды – осколок прошел через брюшную полость, совсем немного не дойдя до позвоночника.

– Идите, Полина, мы сами зашьем, – сказал наконец ассистент.

Женщина устало кивнула:

– Поаккуратней только, чтобы шрамы поменьше получились. Девчонка-то молодая совсем.

В ординаторской она нашла свою сумку, достала сигареты, подумала и бросила их обратно.

Часы показывали что-то странное. Неужели восемь часов прошло?

За окном стояла густая чернильная тьма. От этого белая ординаторская казалась еще белее, неприятно напоминая только что покинутую операционную. Только «немедицинский» шкаф, в котором оставляли сумки, зонты и запасную обувь, был веселый, желто-коричневый, солнечный. На торцевой стенке кто-то из практикантов года два назад нарисовал несколько шаржей. На одном из них Полина, сурово нахмурив брови, держала наперевес шприц размером с газовый баллон.

Шкаф отгораживал закуток с раковиной и кушеткой. Сейчас оттуда доносились странные звуки – как будто вода в трубах стонала. Полина заглянула за шкаф.

Кудрявый веселый стажер Рон, самый молодой в их отделении, скорчившись в углу, мерно бил себя кулаком по коленке и всхлипывал, как ребенок, что-то невнятно бормоча.

В ординаторскую заглянула одна из операционных сестер, Берта. Полина прижала к губам палец и быстро вышла к ней в коридор.

– Что с Роном? Он там рыдает.

– Ох, Полина, – запричитала Берта, – первая самостоятельная операция у него была. Мальчика привезли лет десяти, с кровотечением. Его нашли, видать, не сразу. Пока довезли, уже не жилец был. Если бы пораньше, точно спасли бы. Повреждения не очень большие, но при такой кровопотере – безнадежно. На столе умер.

– Берта! – ужаснулась Полина. – У Рона брату младшему десять лет. Да еще первая операция, он же еще стажер. Почему же ему-то пришлось?

– Выбора не оказалось – вы все уже оперировали, – вздохнула Берта. – Уже легких начали привозить, и тут этот мальчик. Больше некому было.

Полина кинулась назад в ординаторскую, присела рядом с Роном, обняла, прижала. Он выворачивался и все бил себя по коленке, повторяя:

– Уйду, уйду! Я не могу ничего! Я его не спас!

– Рон, Рон! – Полина прижимала парня к своему плечу, гладила по голове, так же, как утешала плачущую Тамар. – Его никто бы не спас. Так бывает, Рон. У нас просто такая работа. Ну подумай, как ты можешь уйти? Это совершенно точно твоя работа, ты все можешь, я-то вижу. Но – да, они иногда умирают. Мы, увы, не волшебники, мы только можем сделать, чтобы умирали меньше.

– А… а у вас тоже умирали?

Полина вздохнула, вспомнив первую «свою» смерть. Еще в России, сразу после института. Завотделением тогда чуть не силой влил в нее стакан разведенного спирта, приговаривая: «С бедой нужно переспать, вот сейчас поспишь, и все пройдет, и можно дальше жить, и работать можно…» Найти спирт, конечно, – не проблема, больница все-таки. Но оставлять несчастного парня здесь, на кушеточке – нет, это не дело. Решение пришло по-хирургически мгновенно. Полина заставила Рона подняться:

– Пойдем отсюда!

Берта помогла довести Рона до автостоянки. Он двигался механически, как кукла.

– К себе повезешь?

Полина кивнула:

– Не оставлять же.

– Водки бы ему сейчас, поспит, к утру полегче станет.

– Да уж знаю. – Полина усмехнулась, подумав, что надо бы предупредить Роберта. Ладно, как-нибудь.

Дома она вытянула из морозилки тяжеленную литровую бутылку, которую держала «на всякий случай». Щелкнула кнопкой чайника, открыла холодильник – брр, только не мясо! – достала сыр, зелень и какую-то рыбу. Рон послушно сидел на диване и на нее не смотрел, пялился остановившимся взглядом в свои коленки. Ну хоть не рыдал больше.

Голубоватая от холода водка не лилась, а тянулась в стакан, мгновенно покрывшийся серебристой изморозью. Полина сунула стакан Рону:

– Пей. До дна.

Вытаращив глаза – не то от резкого вкуса, не то от усердия, – он старательно глотал ледяную водку. Полина искоса взглянула на тяжело двигающийся кадык и отвела глаза. Бедный мальчик!

Бодро и успокаивающе зашумел чайник. Рон поставил пустой стакан на стол и опять замер.

Она тут же подсунула ему кружку с огненным, золотисто-красным, очень сладким чаем, в котором улыбалась толстая лимонная долька. Полина подержала в руках ледяную бутылку, подумала, налила полстакана и себе, искоса, чтобы не смущать, наблюдая за своим гостем. Хотя какой уж там гость! Это, может, в какой-нибудь строительной конторе – коллеги и сотрудники. А в клинике – родные люди.

Рон прихлебывал чай осторожно, крошечными глотками. Плечи его постепенно обмякли, пальцы перестали напоминать мертвую куриную лапу и обнимали горячую кружку уверенно и надежно. Глаза подернулись туманом, парень откинулся на спинку дивана, задышал ровно и медленно, с каждым вдохом сползая вбок.

Через две минуты он уже спал. Полина осторожно вытащила из сомкнутых ладоней пустую кружку, подсунула под голову подушку, накрыла легким пледом, влила в себя водку, зажевала куском сыра, побросала остатки трапезы в холодильник и поплелась в спальню.

Разбудила ее долгая, заливистая трель дверного звонка. Натягивая на ходу халатик и яростно протирая кулаком слипающиеся глаза, Полина пошлепала к двери.

На пороге стоял сияющий Роберт:

– Привет, любимая! Вот и я! Хоть ты и раньше уехала, но, как договаривались, я вот прибыл в полное распоря… – Он вдруг осекся, глядя ей за спину. – Наверное, надо было сначала позвонить. Я от усталости плохо соображаю. Извини… Ну я попозже зайду.

Ничего спросонья не понимающая Полина обернулась, проследив взгляд Роберта, – в распахнутую дверь кухни был виден диван, на котором сладко спал Рон. Она посмотрела на растерянного, смущенного Роберта – и расхохоталась, усевшись прямо на пол и утирая сразу выступившие слезы.

– Ой, не могу! Ты ненормальный, честное слово! Это же наш стажер, Рон, у него… – Она перестала смеяться так же резко, как и начала, и, тяжело поднявшись, привалилась к косяку. – У него первая самостоятельная операция вчера была. Мальчик, ровесник его младшего брата, умер на столе от кровопотери – привезли слишком поздно. Никто бы ничего не смог сделать. Ну а Рон… сам понимаешь, что такое первая смерть. Он решил, что виноват, что в медицине ему не место, что жизнь кончена. Не бросать же его было. Привезла, водки заставила выпить, спать положила. А ты что подумал?

Плохо завязанный халатик распахнулся. Роберт обхватил ее плечи, прижал к себе:

– Полин, я идиот, да? Мне все время кажется, что я такой старый, страшный. А ты такая красивая, юная.

– Да уж, прямо девочка-ромашка! – улыбнулась Полина. – У меня дочери одиннадцать лет, ты не забыл? А ты точно балбес. Старый и страшный балбес, – повторила она, поднялась на цыпочки и поцеловала его куда-то около глаза. – Самый старый, самый страшный… а главное – самый любимый. Понял уже?

Он подхватил ее на руки и понес в спальню…

Минут через сорок, когда Полина сладко размышляла, не подремать ли еще, в дверь заскреблись.

– Ма, ты спишь?

Полина, вскочив, вытащила из-под кровати скомканную простыню, расправила, накрыла Роберта, натянула халатик – все в одно мгновение – и выскочила за дверь. Но шустрая глазастая Тамар успела разглядеть гостя и возбужденно зашептала:

– Ой, мам, а сколько дядей у нас ночевало? Там на диване еще один спит… Я зашла на кухню, а он даже не проснулся!

– Это стажер из моего отделения, у нас вчера был очень трудный день. И вечер тоже.

– Опять? – совсем по-взрослому вздохнула девочка. – Мы вечером в новостях видели. А там кто? – Она показала на дверь спальни.

– Это… – Полина смутилась. – Это мой друг. Он всю ночь оперировал, ему нужно отдохнуть.

– А почему он у нас отдыхает? Почему не у себя дома? Он теперь тут будет жить?

Полина вздохнула. Но что делать – рано или поздно все равно придется сказать.

– Да, девочка моя, он будет жить с нами.

– Ой, а я знаю, кто это! Дядя Роберт, да? Он к нам уже заходил. И так на тебя смотрел, так смотрел…

– Привет! – Роберт, уже полностью одетый, стоял в дверях спальни. – Я знаю, тебя зовут Тамар, верно? А твоя мама – самая красивая женщина на свете. Поэтому я на нее «так смотрел». – Он вдруг подмигнул. – Я бы вообще смотрел на нее круглые сутки. Не отрываясь. Но нужно еще и работать, никуда не денешься. А перед этим неплохо было бы позавтракать.

– Тетя Оля вчера оладьев нажарила, я их разогревать поставила. И кофе сейчас сварится, – весело сообщила Тамар. – А Ритка валяется, говорит, что голова болит. У нее всегда голова болит, когда английский в расписании. А вы любите оладьи? Можно с медом, можно с вареньем.

– Кто же не любит оладьи? – весело ответил Роберт. – Тем более с медом и с вареньем.

Заспанный Рон курил на кухонном балконе. Полина потрепала его по взлохмаченной голове.

– Хватит травить организм. Сейчас завтракать будем. Больше не собираешься медицину бросать?

Он помотал головой:

– Я дурак, да?

– Да нет, что ты. Просто к смерти трудно привыкнуть. Мне и самой иногда хочется все бросить – кажется, что совсем ни на что не гожусь.

– Вы?! – изумленно выдохнул Рон. – Да вы такой хирург…

– И ты таким же будешь, даже, может, и лучше.

– Спасибо вам. Иначе… Я вчера точно каких-нибудь глупостей наделал бы.

– Ничего, все нормально.

Полина, вздохнув, отправилась в детскую.

Рита, накрывшись с головой, делала вид, что спит.

– Вставай, солнышко!

– Ну-у-у. Мне все равно надеть нечего, майка и шорты грязные уже.

Сказать, что болит голова, она все-таки не рискнула – начнут мерить температуру, лечить. Чего хорошего?

Полина покопалась в шкафу. Тамар была на голову выше Риты, и вещи ее оказались безнадежно велики. Ага, вот что-то позапрошлогоднее…

– На! Это тебе подойдет.

Но Рита фыркнула:

– Я обноски не ношу!

– Вечером что-нибудь купим, а сейчас уже некогда, надень пока эти.

– Нет! – закричала Рита. – Мне мама купит! Мне ничего вашего не надо! И вообще, у меня куча одежды!

– Почему же вы с Тамар вчера не зашли к тебе домой и не выбрали, что нужно? Или у тебя ключа нет?

– Все у меня есть! – буркнула девочка.

– Вот и хорошо. Пойдем быстренько все найдем. Нужно поторапливаться, пойдем. – Полина потянула Риту к двери, та с явной неохотой двинулась следом.

В соседской квартире, быстро отбирая необходимые одежки, Полина думала, что с Ритой будет очень и очень непросто.

– Я к маме хочу! – заявила вдруг девочка.

– Хорошо, малыш, я узнаю…

– Я не малыш! – закричала Рита. – Не смей меня так называть!

Полина подумала, что она кричит как раз как трехлетний ребенок, не как десятилетний – ну не взрослый, конечно, но уже почти – подросток. Именно как малыш. Крошечный, впервые оставшийся без мамы. Жалость обожгла остро и пронзительно. Кто сказал, что жалость – это тепло и нежность? Это остро и очень больно. И, конечно, вряд ли стоит сейчас вести Риту к матери. Вид у послеоперационных больных, тем более тяжелых… Полина медленно и неслышно вздохнула.

– Хорошо, не буду. Я узнаю, когда можно к маме прийти.

– Я сейчас хочу! – взвизгнула Рита, и слезы брызнули у нее из глаз.

Полина всегда считала, что «слезы брызнули» – это просто фраза такая. Фигура речи. Но они действительно – брызнули. Так что руке стало мокро и горячо. Она тихонько поднесла ладонь к губам – солоно.

– Рита, – очень спокойно сказала она. – Маме сделали операцию, ей нужно время, чтобы прийти в себя. Я узнаю, пускают ли к ней посетителей. И… когда будет можно. Понимаешь?

– Я сейчас хочу! – захлебывалась девочка.

Ворон

Седой больничный юрист сообщил, что документы на опекунство готовы, нужна только подпись самой Лены и ее лечащего врача.

Перед тем как идти к подруге, Полина разыскала врача. В сердце трепыхался слабенький росточек надежды – а может быть, все еще наладится? Ведь бывало же – и совсем, казалось, безнадежные, поднимались. Здесь такая хорошая медицина, а Лена так хочет жить, так переживает за дочь…

Но профессор только покачал головой:

– В ней места живого нет от метастазов. Если она действительно в последний раз обследовалась год назад… Никогда не видел, чтобы процесс развивался настолько стремительно.

– Профессор, ее дочери десять лет, она сейчас живет у меня. Я оформляю опекунство…

– Да-да, конечно, я помню. Готовы документы?

– Готовы. Сколько она…

– Вы же врач, сами все понимаете. Какие тут могут быть прогнозы. Неделя? Месяц? Ну, может быть, месяца три… бывают же чудеса.

Возле палаты Полина долго собиралась с духом, глядела на свое отражение в стекле коридорного шкафа, старалась улыбнуться. Улыбка получалась кривой, похожей на гримасу.

Но Лене было как будто все равно, ее интересовал единственный вопрос – готовы ли документы на опекунство? Услышав, что все в порядке, она сразу успокоилась.

– Ну вот и хорошо. Значит… – Она запнулась. – Значит, Рита одна не останется. Спасибо тебе!

– Да что ты, в самом деле! Все это временно. – Полина старалась очень тщательно контролировать свой голос. Говорят, ложь легко опознать на слух – горло сжимается, и голос выдает. Поэтому женщина следила за голосом очень старательно. – Ты же знаешь, какая здесь медицина. Ну и что, что диагноз! Да все онкологические больные в Израиль едут – потому что здесь их спасают. Операция хорошо прошла, теперь будешь поправляться.

– Вряд ли. – Губы Лены дрогнули. – Внутри так давит, как будто там удав громадный свернулся.

– Это правильно. – Полина попыталась улыбнуться, про себя отлично понимая, что означает этот «удав». – После полостных операций всегда так. Надо перетерпеть. Скоро станет лучше. Вот попей, тебе уже можно.

– Мне теперь все можно. – Лена горько усмехнулась. – Только недолго. Риту ко мне не пускай, ладно? Не надо ей этого видеть.

Ночью Полине почему-то приснилась изба. Низкая, бревенчатая, темная – как на картине Сурикова «Меншиков в Березове». И пол, и стены, даже крошечное оконце – все покрыто копотью. Во сне Полина знала: нужно все отмыть, и тогда за окошком блеснет солнце, почерневшие половицы зазолотятся живым деревом, и вообще все будет хорошо. Она ползала на коленях, оттирая въевшуюся копоть от пола, от стен, от лавок, и боялась – за спиной дышала жаром черная страшная печка, заденешь – и она выдохнет новое облако мертвой жирной сажи.

Во сне Полина выгребла черноту изо всех углов, вычистила стол и стены, сумев ни разу не задеть страшную печку. Чувствуя, что не в силах больше двинуться, она присела на маленькую скамеечку. Вот сейчас в отмытое окошко блеснет солнечный луч, сейчас станет светло и тепло…

Но оконце закрыла темная тень – на подоконнике сидел ворон. Громадный, черный, он косил на Полину злым блестящим глазом и каркал, каркал, каркал…

Проснулась она в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле, язык был сух, как наждачная бумага. Полина осторожно выбралась из постели, дошла до кухни, вылила в себя три стакана воды и долго-долго стояла под душем. «Надо же, – думала она, – какой медицинский сон! Как хорошо, что я не оперирую онкологию. Наверное, так чувствует себя хирург, вычищая метастазы. Да еще и помнит: все, что он вычистил, скорее всего, вернется. Если уж опухоль метастазирует, она метастазирует… Ну-ка, хватит, – прикрикнула женщина сама на себя. – Нашла время впадать в уныние! У тебя все в порядке, даже более того – у тебя Роберт и две дочери, чего тебе еще? Не гневи судьбу!»

Вернувшись в спальню, Полина долго смотрела на спящего Роберта. За окном висела низкая луна, и в серебряном дрожащем свете его лицо казалось странно молодым. Полина гладила спящего на прикроватном коврике Чампи и старалась дышать медленно и размеренно – это усыпляет. Выспаться нужно непременно – завтра ночное дежурство. Она прижалась к горячему, такому родному плечу и задремала.

Утром Тамар командовала сборами в школу и шикала на Риту:

– Тише ты! У мамы сегодня ночное дежурство.

– Ну и что?

– Как – что? Ей нужно выспаться.

– Подумаешь! Как будто в больнице кушеток нет? Ночью все равно никто ничего не делает, можно и там поспать.

– Ты что, вообще ничего не понимаешь? Во-первых, надо следить за больными – вдруг кому-то хуже станет. Или могут привезти кого-нибудь – и сразу на стол. Как можно спать на дежурстве? Выспаться нужно заранее, а ты топочешь, как стадо слонов. Да еще и хихикаешь все время. Смешинка в рот попала?

– Марта, – Рита опять хихикнула, – Роберту в сандалии нагадила.

– И что в этом смешного? Иди сейчас же вымой сандалии!

– Вот еще! – фыркнула Рита. – Может, он обидится и к себе уедет, ну, где он раньше жил. Чего он здесь-то приклеился, чего ему тут надо? И мама твоя… Роберт ах, Роберт ох.

– Тебе три года, что ли? Или ты дура совсем? – Тамар разозлилась. – Они любят друг друга!

– Да ладно! Лю-ю-ю-бят! Он же старый совсем!

– Ну вот мама тебя еще должна была спросить, кого ей выбрать!

– Моя мама всегда спрашивала… – опустив голову, буркнула Рита.

– То-то у вас никогда никаких мужчин не было. Это, значит, она спрашивала, а тебе никто не нравился! А тетя Лена делала по-твоему. Кошмар! Иди, мой сандалии! Твоя черепаха, ты и убирай!

– И не подумаю даже!

– Значит, будешь косу сама плести, я тебе помогать не стану.

– Подумаешь! – фыркнула Рита. – Я тетю Полину разбужу, она заплетет.

Тамар поняла, что действительно разбудит, цаца балованная. Она вымыла сандалии, заплела Рите косу, сунула ей в ранец сверток с сандвичами.

– Только попробуй не съешь! Мама и так устает, да еще успевает бутерброды для нас приготовить. А ты выбрасываешь, я видела.

– Лучше бы денег дала, – буркнула Рита. – Мало ли что мне захочется – может, булочку, может, пирожное. Мне мама всегда денег с собой давала!

– Вот и избаловала так, что смотреть противно! Вечером будешь учиться заплетать косу.

– С какой это стати? – изумилась Рита.

– Потому что это твоя коса, и ты не безрукий инвалид. Пошли, опоздаем!

Рита, надув губы, промолчала. Тамар нравилась ей ужасно: бойкая, самостоятельная, все умеет – и косу заплести, и обед приготовить, и не боится ничего. Да, она старше, привычно оправдалась Рита, но про себя понимала: подруга старше-то всего на год, это совсем немного. Вот если бы стать такой же независимой! Ведь Тамар в самом деле нигде не пропадет, а она, Рита? «Безрукий инвалид» – это было обидно. Но плести косу, готовить обед… Может, еще и полы мыть? Ведь гораздо интереснее посидеть книжку почитать или на компьютере поиграть, а обед и все такое пусть бы кто-нибудь другой сделал.

За размышлениями Рита не заметила, как дошли до школы. В вестибюле она как-то сразу осталась одна. Так повторялось каждое утро: «Тамар, привет!», «Тамар, а к нам вчера попугайчик на балкон залетел, представляешь?», «Тамар, английский сделала? Дашь посмотреть?»

Вот почему к подруге все кидаются? А к ней, Рите, подходили, только когда мама ей что-то эдакое покупала, чего ни у кого еще нет. Вроде той проклятой Ферби. Чертова, чертова, чертова Ферби! Это из-за нее все плохо стало! Зачем только мама ее купила!

Полина проснулась часа через два после ухода девочек. Лежала, глядела искоса на Роберта и улыбалась. Видимо, почувствовав ее взгляд, он приоткрыл глаза и тоже улыбнулся. Полина подумала, что это невероятно – ну как можно проснуться от взгляда? Можно, если любишь, «прошептал» кто-то внутри. Она смутилась, как будто Роберт мог прочитать ее мысли. Он ведь на самом деле мог!

– Вставай, соня! – улыбнулась Полина. – Все на свете проспишь. Девчонки давно в школу убежали.

– Тогда зачем вставать? – Он вытянул руку и привлек ее к себе.

Телефонный звонок ударил, как выстрел – оглушительно и беспощадно.

– Не вставай, ну их! Если что-то нужное, еще раз позвонят. Иди ко мне…

Но Полина уже выскользнула из постели.

– Да… да, понимаю… да, я… да, конечно, спасибо.

Осторожно, точно боясь разбить, Полина положила трубку и тяжело опустилась на кровать. Роберт прижал ее к себе, словно хотел защитить. Защитить от того, от чего защитить было уже нельзя.

Полине хотелось заплакать. Но не получалось.

– Знаешь, она как будто дожидалась, пока я оформлю опекунство. Дождалась – и все.

Это не кино

Во время похорон Рите казалось, что все это не взаправду. Собрались зачем-то тупые тетки из маминой библиотеки, соседи, еще кто-то, на маму надели дурацкий белый балахон, а все стоят вокруг на сухой колючей земле и молчат. Жарко, и пить хочется ужасно. Но Полина сказала, что во время похорон пить нельзя. Глупость какая-то!

Или нет. Это похоже на то, как снимают кино. Рита два раза видела. Тоже стоит толпа, тетка стучит черно-белой хлопушкой, потом в середине толпы какие-то люди что-то делают, потом тетка или дядька – почему-то непременно в кепке – говорит: «Снято! Всем спасибо», и все начинают расходиться в разные стороны. Наверное, сейчас тоже кто-то скажет «Снято!», мама встанет, и вообще все будет по-прежнему, и можно будет наконец-то попить!

Но маму зачем-то опускают в яму, возле которой из земляной кучи торчит лопата. Могли бы и убрать. Что-то Полина еще дома про эту лопату говорила. Ну когда же можно будет уже попить!

Полина тихонько подтолкнула ее вперед и зашептала в спину: «Нужно три лопаты земли бросить в могилу!» Рита оглянулась, но помогать ей никто не собирался, все стояли и ждали. Она неловко вытащила лопату, неумело копнула, высыпала землю в яму, где лежала мама. Еще раз. И еще. Опять обернулась, ища, кому отдать лопату, услышала Полинин шепот: «Воткни опять в землю!» Рита криво всадила лопату в земляную кучу и отшагнула назад. На ее место вышла Полина, вытащила лопату…

Как глупо, подумала Рита. Зачем втыкать, когда все равно сразу вытаскивать? И этот, черный, зачем-то к нам идет.

Полина подтолкнула Риту навстречу подходившему раввину. Он надрезал девочке кофту и что-то зашептал.

Рита посмотрела на разрезанную кофту – хоть бы совсем ее снять! Жарко, сил нет. Как пить-то хочется! Так и кажется, что она сейчас просто упадет. Вот прямо в эту яму, к маме. Только, оказывается, ее уже засыпали. Как странно, она почему-то не заметила.

Засыпали? Значит, это не кино? Мама не встанет и ничего уже не будет по-прежнему?

Дома – да, да, да, теперь эта чужая квартира стала ее домом! – Рита сразу забилась в детскую. Прежняя жизнь кончилась. Жизнь, в которой они были вдвоем с мамой. Только вдвоем – и никаких волосатых вонючих мужиков рядом! Правда, Роберт на самом деле не такой уж и противный: замечаний почти не делает, не командует, и пахнет от него чем-то свежим. Полина духами почти не пользуется – Тамар сказала, что врачам посторонние запахи мешают. Какие запахи помешали им вылечить маму?! Ее духи были терпкими и сладковатыми – как хурма. А здесь все, все по-другому, и пахнет совсем не так!

Рита вытащила из рюкзачка флакончик маминых духов. Она спрятала его, когда маму забрали в больницу, и каждый вечер потихоньку нюхала, нюхала. Если закрыть глаза, кажется, что все как раньше. Девочка резко открыла флакончик и начала яростно брызгать во все стороны – вот, вот, вот! И на подушку! И на матрас! «Лягу спать, и постель будет мамой пахнуть!»

С кухни доносились голоса: «Тамар, уроки сделай на кухне, Рите сегодня, наверное, хочется одной побыть». – «Да ладно! Она литр воды выпила, сейчас в туалет захочет, потом есть. И вообще она не любит одна быть, всегда в компанию лезет!»

«А вот и не пойду, – рассердилась Рита. Хотя и в туалет, и есть действительно хотелось. – Вот как Тамар всегда знает, что мне хочется есть или пить? Или в компанию? И вовсе не потому что я «не люблю» быть одна! Я люблю. Но мне страшно одной, я боюсь!»

Сумерки были похожи на гречку-размазню: сплошь мутные, неровно-коричневые пятна, не поймешь, то ли рюкзак в углу, то ли притаился кто-то. Рита уткнулась в подушку, чтобы ничего больше не слышать и не чувствовать – только этот родной запах, – и так задремала.

Полина, заглянув тихонько в детскую, уложила Риту поудобнее, накрыла легким покрывалом и долго стояла в раздумьях. Бедная девочка, как же с ней быть? Избаловала ее Лена донельзя. Как приучить Риту к тому, что она – не пуп земли? Замечания делать? Жалко. Ох, как жалко! Ей ведь и так трудно. Здесь все чужое… Полина принюхалась: надо же, девочка тут, наверное, целый флакон материнских духов вылила. Чтобы хоть что-то было как раньше.

Наутро она осторожно сказала Рите, что надо бы сходить в их квартиру, собрать вещи.

– Я одна пойду! – угрюмо заявила девочка.

Не было ее долго. Полина каждые десять минут подходила к соседской двери, но оттуда не доносилось ни звука. Ни плача, ни шороха – ничего. Понятно, что вещи Рита не собирает. Вспоминает, наверное, переживает. Но не до вечера же ей там сидеть?

Полина осторожно вошла в соседскую квартиру. Тишина. Женщина сдернула простыню с зеркала в прихожей и тихонько заглянула в комнату. Рита сидела на ковре по-турецки, уперев локти в колени, уткнув подбородок в сжатые кулачки. Она глядела в пол и тихонько покачивалась. Рядом валялись ножницы и какие-то розовые «ватные» клочья. И еще что-то мелкое, поблескивающее, как разбитый будильник или телефон. Что-то блестело из-под стола. Полина пригляделась и вздрогнула – на нее смотрел глаз.

Круглый, сверкающий, темный, с белым ободком, очень страшный. Ферби! – догадалась Полина, взглянув еще раз на розовые «ватные» ошметки. Она стремительно опустилась на колени, обняла Риту, прижала к себе:

– Девочка моя! Зачем? Ты же так хотела эту игрушку?

Рита разжала кулачки, вцепилась в Полинины плечи – сильно, как когтями – и зарыдала:

– Она… маму… она убила маму!

– Что ты, что ты, маленькая! Это же просто игрушка.

– Нет! Она злая! Она… у нас все хорошо было… а потом… потом сразу…

Полина почувствовала, что и сама сейчас расплачется. Риту было жаль до боли. Вот, уже слезы покатились – не остановишь. Только не рыдать! Слезы – ладно, пусть катятся, их не видно. Она прижала девочку покрепче и начала раскачиваться вместе с ней – баюкала, успокаивала, оберегала.

«Золушка»

Взглянув мимоходом в кухонное окно, Полина увидела у подъезда Риту. Раньше девочки ходили в школу и назад только вместе, но у Тамар, учившейся на класс старше, уроки обычно заканчивались позже, и в последнее время Рита все чаще и чаще не дожидалась, уходила домой одна.

Но сейчас девочка была не одна, рядом с ней стояла странная, неприятного вида женщина. Небрежная и даже, кажется, не очень чистая одежда бесформенным балахоном висит на крупном рыхлом теле. Волосы торчат как попало, корни сантиметра на четыре пегие – лень закрашивать седину? Одутловатое отечное лицо – Полина профессионально подумала, что у женщины не в порядке почки, да и у нарколога ей, скорее всего, не помешало бы полечиться. Женщина что-то говорила, хватая Риту за руку, а девочка морщилась, дергала плечом и отступала назад. Помотала головой, как будто не соглашаясь с чем-то, что-то резкое, судя по выражению лица, сказала, даже ногой топнула! Развернулась и скрылась в подъезде. Незнакомка пожала плечами, махнула рукой и, тяжело переваливаясь на каждом шаге, поплелась в сторону дороги.

Хлопнула входная дверь – Рита зашла в квартиру. Полина вышла в прихожую:

– Риточка, кто это был?

– Никто! – буркнула та.

– Что, совершенно незнакомая женщина? – удивленно спросила Полина. – Зачем она с тобой заговорила? Рита, тебе не три года, а тринадцать, ты уже большая, ты понимаешь, что нужно быть осторожнее? Нельзя вот так запросто идти на контакт с кем попало. Это может быть опасно. Что эта женщина хотела?

– Да ничего.

– Но вы довольно долго разговаривали.

Полина испугалась, что Рита сейчас огрызнется – мол, нечего за каждым моим шагом следить, не маленькая уже! – но странная женщина, похоже, сильно ее расстроила, так что скандалить девочка и не подумала.

– Тетка это. Ну, моя тетка. Мамина сестра.

– Погоди. Но у… – Полина осеклась. – У вас же никаких родных не было.

– Да мама никогда с ней не встречалась. Я ее видела один раз в жизни, в аэропорту, когда мы сюда прилетели. Только она теперь еще толще стала. Как свинья. И воняет так же.

– Свиньи не воняют, – автоматически уточнила Полина. – Но зачем она вдруг пришла?

– Узнала откуда-то, что мама… что мамы нет. И заявилась.

– Так ведь три года уже прошло! Что ей понадобилось вдруг?

– Она только сейчас откуда-то узнала. Решила поживиться. Не осталось ли, говорит, каких-нибудь вещей от мамы, я же не чужой человек, я тоже право имею. Ну я и… в общем, объяснила ей, куда она может идти со своими правами. Да не переживай! – Рита усмехнулась совсем по-взрослому. – Тетка больше не придет, я ее хорошо послала. А мне наплевать на нее. На-пле-вать! – крикнула она и закрылась в ванной.

Плачет, поняла Полина и долго еще стояла у окна, думая про страшную Ритину тетку, а больше – про саму Риту. Девочка окружила себя непробиваемой скорлупой – не подходите, мне никто не нужен! – в какой же это детской игре надо кричать «я в домике»? Вот Рита и выстроила для себя «домик», в который не то что зайти – заглянуть невозможно. Закрыт наглухо. Но ведь Рита знала, что у нее есть тетя, – и, даже не заикнувшись о ее существовании, осталась у Полины. Значит, бесконечные попытки достучаться, пробиться, сломать это ледяное отчуждение – не безнадежны?

Полина вспомнила, как, почти отчаявшись протянуть между собой и Ритой хоть самую тоненькую ниточку, ходила к психологу, вспомнила психологические наставления – только любовь, только забота – и усмехнулась. Уж чем-чем, а любовью и заботой Риту не обделяли. Полина и жалела ее, и страшно боялась показаться «злой мачехой». Девочка, конечно, это чувствовала – и пользовалась напропалую. Ведь это так просто – заявить: «Вы из меня Золушку хотите сделать!» И можно не ходить в магазин, не мыть посуду, не убирать – даже за собой. Тем более что она младшая, значит, с нее можно так строго не спрашивать. Да к тому же – сиротка.

Сиротка! Полине вспомнилось, как Тамар однажды бросила в сердцах: «Да ты не ей, ты мне мачехой становишься! Может, мне в интернат уйти, чтобы не мешать?» Потом, правда, сама же и утешала плачущую Полину: «Ну не надо, мамочка, я знаю, что ты меня любишь! И я тебя очень люблю, просто обидно: Ритка видит, что ты боишься ей лишнее слово сказать, и пользуется этим вовсю, а ты ведешься, как… как первоклашка какая-то!»

Роберт на масочку «бедной сиротки» не реагировал, только пожимал плечами и усмехался – мол, что за глупость! Так что в его присутствии Рита притихала, изображая «хорошую девочку»: разогревала ужин, приносила чай, хвасталась хорошими оценками и, уж конечно, не грубила, была, по выражению Тамар, «прям сахар в шоколаде».

Но Роберт теперь дома бывал мало, все больше и больше погружаясь в работу. Началось все с того, что с одним из своих коллег, Алексом, он нащупал очень перспективную идею для омолаживающих косметических препаратов. Результаты первых испытаний казались чудом: не только кожа, но и подкожные мышцы, казалось, «вспоминали» юность, обретая силу, свежесть и упругость. И Роберт с Алексом решились открыть собственную клинику: косметология препаратная, косметология аппаратная, ну и пластическая медицина, само собой. Административные вопросы, исследования, подготовка документов для патентного бюро – все это занимало очень много времени.

А без Роберта с Ритой было справиться трудно.

Полина задумалась так глубоко, что заметила Роберта, лишь почувствовав его руки на своих плечах. Как это он ухитрился прийти в середине дня? Ох, хорошо-то как… Сердце привычно дрогнуло. Можно вдохнуть родной запах, прижаться и ни о чем не думать.

– Любовь моя, давай купим дом! – Он прижал Полину покрепче и зарылся лицом в ее волосы.

Вот те на! Какое тут – не думать!

– Ты с ума сошел! У тебя еще с клиникой дел непочатый край, кредиты висят, а ты дом собрался покупать. На какие деньги? Погоди. – Полина повернулась и внимательно взглянула на Роберта. – Ты сто лет уже не приходил в середине дня. И сияешь, как будто тебе Нобелевку дали…

– Лучше! Лучше, любовь моя! В общем, у меня две новости. Хорошая и… – он подмигнул, – очень хорошая, прямо замечательная. С какой начинать?

Полина растерялась.

– С какой хочешь.

– Тогда с просто хорошей. Чтобы подготовить. – Роберт улыбался так, что улыбка, кажется, не помещалась на лице. – Когда вдруг слишком хорошо, да еще и неожиданно… Ну ты как врач сама знаешь.

– Ох, не томи уже. А то я не дождусь не только очень хорошей, но и просто хорошей новости, – подыграла Полина. – Скончаюсь от любопытства.

– Значит, так… – Он попытался сделать серьезное лицо, но безуспешно, радость освещала его так, словно внутри зажгли самую сильную лампу. – Во-первых, готовы первые патенты. Можно запускать серийное производство. Так что про дом я не просто так сказал. И тебе пора в нашу клинику переходить, хватит на чужого дядю работать.

– Роберт, ну ты же знаешь, почему я… Больница – это надежный заработок, это стабильность. А у меня – девочки.

– А вот и не у тебя! У нас! Понимаешь – у нас!

– Н-нет, не понимаю, – очень медленно произнесла Полина.

– Вот скажите, почему я так люблю эту женщину? – захохотал Роберт. – Упрямая, да еще и непонятливая. Полина, счастье мое! Развод! Все! Понимаешь – все!

Он подхватил ее на руки и закружил. Чампи, всегда чутко реагировавший на хозяйские настроения, запрыгал вокруг, смешно мотая головой и заливисто взлаивая.

– Ты сейчас что-нибудь уронишь, – дрожащим голосом еле выговорила Полина.

Роберт остановился, прижал ее покрепче и прошептал:

– Королева! Я прошу вашей руки! Выходите за меня замуж, а? Я буду носить вас на руках, я построю для вас бриллиантовый дворец, я…

– В бриллиантовом глаза заболят от сверкания, – прошептала Полина, уже не очень хорошо соображая, что она, собственно, говорит.

– А мы будем жить с закрытыми глазами! – Его шепот почти обжигал ухо. – А впрочем, не хотите бриллиантовый – вам достаточно только пожелать. Любой каприз, моя королева!

Мудрость чистой воды

Загнав машину в автосервис, Полина решила прогуляться пешком, благо до дома оставалось всего километра два. Она еще не совсем привыкла к тому, что у них теперь собственный дом – белый, утопающий в зелени, с мраморным бассейном во внутреннем дворике. Возвращаясь с работы, женщина всегда притормаживала перед последним поворотом – как будто за время ее отсутствия дом мог исчезнуть. Но он неизменно оказывался на месте, и от его вида каждый раз счастливо вздрагивало сердце.

А сейчас Полина пойдет пешком, чтобы увидеть свое сокровище не из окна автомобиля, чтобы подойти медленно-медленно, чтобы как следует почувствовать…

Проходя мимо небольшого скверика, женщина нахмурилась – из-за кустов доносился знакомый смех. Рита? Показалось? Полина решительно свернула на узкую дорожку…

За кустами обнаружилась компания парней. Не то рокеры, не то байкеры – кто их разберет! Но не мальчишки, лет, пожалуй, по двадцать пять. В центре компании на низком заборчике сидела Рита… с сигаретой в руке. Полина сделала еще несколько шагов и почувствовала сладковатый «травяной» запах. Нет! Только не это! Правда, сигарета в руке дочери – ну не могла, не могла Полина назвать Риту падчерицей! – казалась обычной. Но кто их нынче знает?

– Рита! Домой! – сурово приказала она.

– Сейчас докурю и приду, – независимо покачивая ногой, дерзко отозвалась девушка.

– Нет, ты погасишь сигарету сейчас же и пойдешь со мной, – холодным «операционным» голосом распорядилась Полина. Все-таки многолетняя «хирургическая» уверенность в беспрекословном послушании медсестер сделала свое дело. Девочка спрыгнула с заборчика, отшвырнула сигарету, подхватила рюкзачок, бросила в пространство «Пока!» и двинулась за Полиной. С самым независимым видом – вроде никто ей ничего не приказывал, она сама так решила, – но пошла!

Полина принюхалась – от Риты пахло только табаком, ничем больше. От сердца немного отлегло.

– Рита… – Одержав победу в первом раунде, Полина растерялась.

– Что – Рита?! – вскинулась девочка. – Нотации будешь читать? Надоело!

– Надоело? По-моему, я тебя не нагружаю никакими нотациями. Тебе скоро шестнадцать, мне казалось, что ты почти взрослая. Но сейчас ты ведешь себя, как ребенок. Ты переходишь границы…

– Ах, границы! Кто их установил, границы? И вообще, это ты теперь вместе с Робертом только и делаешь, что через границы скачешь! – В запале Рита уже плохо соображала, что хочет сказать, и несла какую-то чушь. Но – обидную чушь. – Вот и летите в свою Японию! Или куда ты на этот раз собираешься?!

«Вот бы сейчас действительно в Японию», – печально подумала Полина.

Япония, куда они летали на очередные переговоры – ну и поглядеть, конечно, – вспоминалась, как чудесная сказка: таксисты в белых перчатках, цветочные автоматы на каждом углу, кукольно-одинаковые школьницы в клетчатых юбочках, неизменные цветы в специальной нише. Гид – маленькая улыбчивая японка – сказала, что эта ниша называется «токонома», рядом с ней сажают самых почетных гостей. Гида звали Юрико. Полине вспомнился русский «Юрик», и сразу стало весело. Но Юрико серьезно объяснила, что имя ее означает «дитя лилии», то есть благословенное, любимое богами дитя.

Слушать объяснения Юрико было удивительно интересно. Начали туристы с одного из самых знаменитых храмов – Храма чистой воды – Киёмидзу-дэра. Это один из немногих храмов буддийской школы хоссо и посвящен одиннадцатиликой богине Каннон. Полина удивилась, услышав имя богини, а Юрико пояснила, что известная фотокомпания названа тоже в ее честь. Эта богиня – буддийское воплощение милосердия – всячески помогает людям. У нее тридцать три образа, и она посылает счастье тем, кто молится в ее храме. Правда, счастье это может доставаться дорогой ценой.

В эпоху Эдо, это семнадцатый-девятнадцатый века, рассказывала Юрико, существовало поверье, что если спрыгнуть с главной террасы Киёмидзу-дэра, то исполнится самое заветное желание. Высота террасы тринадцать метров, тем не менее находились смельчаки, которые действительно с нее прыгали и оставались живы. Но это было давно, сейчас от тех времен осталось только выражение «прыгнуть с террасы Киёмидзу» – так говорят, принимая какое-то серьезное решение, делая важный шаг. Примерно то же самое, что, по европейскому выражению, «перейти Рубикон». Террасу поддерживают сто тридцать девять гигантских деревянных колонн, очень красивых, посмотрите, и называется она Хонда – нет-нет, улыбнулась Юрико, это просто совпадение, автомобильная фирма названа по фамилии ее основателя.

«Название «Храм чистой воды» дано в честь водопада, вокруг которого построен храм», – говорила Юрико, подводя их к прямоугольному каменному бассейну, в который с высоты падали три хрустально-прозрачные струи. К галерее над бассейном тянулась довольно длинная очередь. И все почему-то держали в руках чашки. Юрико объяснила, что вода из этих потоков, по общему поверью, способна уберечь от болезней, дать долгую жизнь и наделить мудростью. Но – предупредила она – выпить можно только из двух источников. Того, кто пожадничал и хлебнул изо всех трех, скорее всего, ожидают неудачи. Судьба не любит тех, кто требует у нее слишком многого.

Полина задумалась: что выбрать? Долголетие? Вряд ли японская богиня – даже самая милосердная – сможет с другой стороны земного шара защитить от очередного террориста. Так что уж сколько отпущено судьбой, столько пусть и будет. А вот здоровье и – главное! – мудрость…

Она маленькими глотками – да-да, эта богиня не любит жадных – пила удивительно вкусную воду и глядела на многовековые тяжелые стены. «Помоги мне, милосердная Каннон, – думала Полина, – помоги, мне очень нужно. Я ведь вырастила эту девочку, она уже почти взрослая, я сделала все, чтобы не быть для нее мачехой, – а она так и осталась чужой. Если ты вправду милостивая, помоги, дай мне мудрости, научи, как достучаться до ее сердца. Сделай так, чтобы Рита назвала меня мамой!»

Еще раз Полина попросила того же возле синтоистской кумирни, где стояли два «камня любви». Юрико сказала, что если, закрыв глаза, пройти от одного камня до другого – восемнадцать метров, – получишь любовь того, кто тебе нужен. Полина поняла, что здесь просят любви супружеской, – но Юрико сказала, что вреда в любом случае не будет, а попробовать можно. И Полина, честно зажмурившись, прошла!

У выхода из храмового комплекса они купили омикудзи – бумажные свитки с предсказаниями. Юрико перевела непонятные иероглифы на свитке Полины: терпение побеждает камень, было написано там, воздаяние за благо приходит не сразу.

Полина бережно сохранила свой свиток. Когда она разворачивала его, ей казалось, что она опять слышит мелодичный плеск водопада и видит мудрую улыбку древней богини.

Сейчас у нее не было в руках свитка, но мысленно женщина снова взмолилась: помоги мне, милосердная!

Рита, казалось, сама почувствовала неловкость от собственной грубости:

– Да ладно, Полин, чего ты так переживаешь? Ну покурила я с ними раза два, подумаешь!

– Рита, девочка моя, пойми – я за тебя очень беспокоюсь. Вот сейчас нам в Гонконг нужно лететь, по делам, а как я тебя оставлю?

– Ну прости меня, что нагрубила. Я не со зла, честное слово! Меня просто бесит, когда мной начинают руководить.

– Никто не любит, чтобы им руководили, – осторожно начала Полина. – Но почему же ты позволяешь собой руководить вот этим? – Она махнула рукой в сторону оставшейся на улице компании.

– Как это? – удивилась Рита.

– Риточка, я ж все-таки врач, – усмехнулась Полина. – И я в жизни не поверю, чтобы здоровый молодой организм вдруг сам потребовал отравы. Так не бывает. Это им хочется, чтобы ты хваталась за сигарету. Им, а не тебе самой.

– Надо же, – медленно сказала Рита. – Никогда об этом не думала. А ведь и в самом деле. В первый раз, когда попробовала, вообще тошнило, да и сейчас еще противно. Значит, на самом деле не хочется? Хорошо, я больше не буду. Обещаю. Летите спокойно по вашим делам. А эти, – она тоже махнула в сторону оставленной компании, – могут катиться куда подальше… Да и Тамар они почему-то не нравятся…

Свобода пуще неволи

Проводив Полину с Робертом, девочки накупили мороженого и устроили «праздник свободы». А чтобы все было «по-взрослому», залезли в бар и намешали себе коктейлей. Понемножку, но все-таки! Мартини – очень сухой и непременно с оливкой, джин с тоником, дайкири, пинаколада, сайдкар, мохито…

Ночью Рита проснулась оттого, что страшно хотелось пить. Прошлепала на кухню, залпом выпила две большие кружки и, возвращаясь к себе, услышала в комнате Тамар странные звуки – не то разговор, не то смех, не то плач. Кино она, что ли, вздумала смотреть посреди ночи, подумала Рита, но заходить не стала – спать хотелось ужасно.

Наутро, выглянув в окно, девушка с изумлением увидела, что от дома по подъездной дорожке удаляется какой-то парень: высокий, гибкий, с буйной шапкой смоляных волос… Ну ничего себе!

Тамар стояла у кухонного окна.

– Твой, что ли, уходил сейчас? – с жадным интересом спросила Рита.

– Ты чего, подглядывала?

– Вот еще! Он вроде и не скрывался. Проснулась, выглянула – идет, красавец. Прямо из Голливуда!

– Ты… ну… ты язык-то за зубами держать можешь?

– Думаешь, я совсем дура, что ли? Вот прямо сразу побегу всем докладывать, – обиженно фыркнула Рита.

– Да нет, я так, – смутилась Тамар. – Ты, главное, пример с меня не торопись брать.

– Поздно, сестренка! – Рита показала ей язык. – Чего ждать-то? Пока мхом все зарастет? Надо же попробовать, что это такое. Только, знаешь… Приятно, конечно, ничего так. Но почему вокруг этого столько шуму поднимают – не понимаю, честное слово! Оно того не стоит.

– Ну вообще-то, если только чтобы попробовать – наверное, действительно не стоит. Если на парня наплевать, какой кайф? Надо хоть чуть-чуть влюбиться.

– Влюби-и-иться? – протянула Рита. – Ну уж нет! Ни за какие коврижки!

– Можно подумать, кто-то сам решает, влюбиться ему или нет.

– Идиоты всякие, может, и не решают. А если голова на плечах есть… – Девушка выразительно пожала этими самыми плечами.

– Ну-ну. Ты таблетки-то пьешь, головастая наша?

– Не! – Рита помотала головой. – Говорят, вредно. И поправляются от них вроде. Чем тебя презервативы не устраивают? В каждой аптеке – какие хочешь, хоть с подсветкой.

– Да ну их, резинки эти! Как нюхать цветы в противогазе.

Впрочем, все это только казалось спором. Общая тайна сближала. Полина, вернувшись из Гонконга, порадовалась: остывшая было дружба Риты и Тамар явно возродилась. Девушки шушукались, бегали друг к другу в комнаты и вообще стали очевидно ближе. Правда, Полину к себе Рита по-прежнему не подпускала. Но ведь лиха беда начало! Пусть хотя бы у Тамар с ней общий язык найдется. Вон ведь каждый вечер вдвоем сидят, о девичьем шепчутся.

– Рит, мама ничего не говорила, они опять уезжать не собираются?

– А чего ты сама не спросишь?

– Боюсь – догадается.

– Чего – точно уже? Знаешь, говорят, тесты тоже, бывает, врут.

Тамар, кусая губы, кивнула:

– Три теста положительных, тут не ошибешься. А на УЗИ рано еще. Да точно, чего уж.

Рита ободряюще сжала ее руку. Ей нравилось, что Тамар – всегда «старшая» – теперь как будто растерялась, как будто признала ее, Ритино, главенство. Презервативы ее не устраивают! Вот и доигралась со своими таблетками. Но говорить этого, конечно, не стоит. Лежачего не бьют. И вообще – Тамар очень жалко. Может, она просто забыла таблетку вовремя принять, с кем не бывает. А может, коктейли тогдашние помешали…

– Ладно тебе, не реви, время есть еще. Вот уедут опять куда-нибудь, сделаешь аборт, ничего такого.

– А если не уедут? Мама точно заметит, что со мной что-то не так.

– Они теперь все время куда-нибудь ездят, не переживай. Я узнаю потихоньку.

Через три недели Полина и Роберт действительно опять уехали. На этот раз «недалеко», всего-то в Испанию. Но главное – уехали.

В больнице, когда Тамар увезли в операционную, Рита тупо разглядывала пол и думала, что ждать возле кабинета гинеколога, где Тамар выписывали направление, было куда легче. А тут все стены пропитаны страхом. Вязким, липким. Как кровь, которая сейчас там течет из Тамар. Вдруг что-то пойдет не так, вдруг она… Рита зажмурилась. Низ живота крутило тянущей, какой-то «резиновой» болью – как будто это у нее внутри копались страшными блестящими железками, – рот наполнялся вязкой тошнотворной слюной. Страшно хотелось пить – как тогда, на кладбище. Рита покосилась на рюкзачок, где была припасена бутылка воды.

Нет. Она не будет пить. Рите казалось, что этим она помогает Тамар. Она не станет пить, и у Тамар все будет хорошо. Вот когда все кончится, они попьют вместе, бутылка большая, им хватит. Она даже нагреться не успеет – Рита до самого выхода из дома держала бутыль в морозилке, да еще замотала ее махровым полотенцем. Его веселый оранжевый краешек чуть-чуть виднелся через незастегнутую рюкзачную «молнию». У Полины такой же оранжевый халат…

А может быть, Полина так же переживает и за нее, и за Тамар? Рита привычно отогнала крамольную мысль. Нет, нет. Глупости. Полина просто делает вид, чтобы люди плохого про нее не сказали. Просто делает вид. Ничего другого не может быть. Вот так поверишь кому-нибудь, а он бросит тебя. Уйдет. Как… как мама. Обещала, что всегда будем вместе, а сама ушла. Бросила. Чем Полина лучше? Ведь они все старые совсем. Полине уже… дай подумать… почти сорок. Ужас!

Но ведь Тамар – не «старая». А вдруг…

Казалось, что ожидание тянулось миллион лет. Когда Тамар – уже в палате – отходила от наркоза, к Рите подошла пожилая медсестра:

– Сестренка твоя там? Или подружка? Сколько ей?

– С-семнадцать будет. – Голос предательски дрогнул.

– Ох, девчонки, что же вы с собой делаете! Прямо сердце надорвешь на вас глядеть! Да не трясись уже, сейчас она в себя придет, через неделю все забудете, начнете опять глупости творить. – Сокрушенно качая головой, медсестра ушла.

Сердце? Надрывается? Из-за нас? Какая глупость!

Любить – это так просто!

– Тебя прямо не узнать в последнее время! Влюбилась, что ли?

Слыша от друзей такие вопросы, Рита только загадочно улыбалась и торопилась домой, где ждала ее Люба. Крошечный черно-белый комочек превратился в стройную грациозную красавицу. До взрослости кошке было еще далеко, но подростковая угловатость скорее придавала ей дополнительное обаяние, а юная игривость заставляла иногда хохотать почти до слез. «Как я жила без нее? – думала Рита. – Чампи – совсем не то. Тем более что он остался с Робертом и Полиной. Вот и хорошо. У них – Чампи, у меня – Люба».

Перед тем как познакомить «Любу свою дорогую» с Андреем, Рита немного беспокоилась: кошки – существа своенравные, вдруг молодой человек Любе не понравится? Правда, тут же подумалось: все равно ведь хотела уже «расстаться, как цивилизованные люди» – вот и радуйся. Такой повод отличный подвернулся!

Люба, однако, Андрея приняла сразу. Как только увидела. На нетвердых еще лапках увлеченно терлась у ног, мешая снимать ботинки, бодалась, мурчала. Когда гость уселся – тут же вскарабкалась на колени, потопталась, умащиваясь, свернулась и задремала. Устала от усилий.

Чай, который раньше был «мужским делом», пришлось готовить и подавать Рите. Не сгонять же кошку!

Разливая чай, девушка с изумлением обнаружила, что за все это время она так и не запомнила, сколько сахара Андрей кладет в свою чашку. Или просто не замечала? Оказалось – нисколько. Она налила ему другую чашку и почувствовала, что ей… стыдно? Разве можно ничегошеньки не знать о человеке, который рядом с тобой уже больше двух лет?

И – так же ничего не знать о тех, кто столько лет растил ее и заботился о ней? Тамар любит очень сладкий чай. А Полина? А Роберт? Почему она никогда не задумывалась о том, что их радует, что печалит, что нравится, что раздражает? Пусть она никогда не звала их мамой и папой – только Полина и Роберт, – но ведь они не роботы, которые существуют для ее удобства, – они живые люди.

Рита искоса наблюдала за «незнакомцем», сидящим напротив, и не могла оторваться. Чашку он не держит все время в руке, а ставит после каждого глотка на столик. Потом берет, подносит к губам, делает длинный-длинный вдох, отхлебывает чуть-чуть, прикрывая от удовольствия глаза, потом еще глоток, опять долгий вдох, и чашка возвращается на столик.

Это было интереснее самого увлекательного детектива, честное слово! И она собиралась «расставаться»? Как будто ей подарили самую интересную в мире книгу, а она думает, как от нее избавиться, – просто потому что лень перелистнуть странички.

Когда Андрей ушел, Люба тщательно обследовала всю квартиру, особенно те места, где он сидел, выбрала кресло – видимо, там запах был самым сильным – и улеглась спать. В каждое посещение ритуал повторялся неукоснительно. Свой ритуал сопровождал и приход Андрея. Люба чувствовала его заранее, минут за двадцать. Бросала любые дела, садилась мыться. После тщательнейшего приведения себя в порядок шествовала в прихожую, устраивалась напротив входной двери и не сводила с нее глаз. Как будто гипнотизировала. Рита тоже начинала прислушиваться к звукам на лестнице. И, что самое удивительное, ей это нравилось!

По вечерам, когда Рита собиралась ложиться спать, Люба обходила всю квартиру – не спрятался ли где враг? Особенно тщательно обнюхивала прихожую и почему-то стеллаж над письменным столом. Убедившись в своей и хозяйской безопасности, устраивалась у Риты в ногах – одна лапа обязательно сверху, чтобы хозяйка ночью никуда не делась – и начинала мурлыкать. Пела колыбельную. Под кошачьи «песни» почему-то хотелось придумывать подарки: Андрею, Полине, даже Роберту. Не к каким-то праздникам, а просто так. Рита даже на витрины в магазинах начала смотреть другими глазами. Вот эти серьги странной формы очень подошли бы Полине, правда, она, кажется, не носит серег… или носит?.. А вон тот галстук по цвету точь-в-точь как глаза Андрея… Под эти мысли и кошачью колыбельную сон приходил быстро. Даже раздражающий гул зимнего дождя казался теперь уютным и теплым.

Впрочем, зима в этом году пролетела удивительно незаметно. Возвращаясь из университета, Рита как будто всей кожей впитывала жаркое весеннее буйство, краснея, вспоминала ласковые руки Андрея и думала, что, наверное, через год в это же время у них будет уже настоящая семья. И, может быть, даже маленький…

Телефонный звонок она услышала, отпирая дверь. Голос в трубке звучал странно незнакомо:

– Рита, девочка моя… – Полина судорожно всхлипывала. – Чампи…

– Что случилось? Не плачь, пожалуйста, только не плачь!

– Я пришла домой, а Чампи… Чампи… он умер, Рита!

– А Роберт? Он с тобой?

– Он в клинике, – донеслось сквозь рыдания. – У него операция. Как же… Рита, как же я без него буду?!

Своим новым – «кошачьим» – чутьем Рита как-то сразу поняла, что «без него» – это «без Чампи». Конечно, пес был уже стареньким. Для японского хина пятнадцать лет – как для человека сто. Но Полина была так к нему привязана, что, кажется, отгоняла от себя самую мысль о том, что когда-нибудь придется расстаться. Просто придется, и ничего тут не поделаешь. И Роберта рядом с ней нет. Совсем плохо.

– Я сейчас приеду, держись!

Рита положила трубку и замерла, обводя взглядом комнату. Люба мягко вспрыгнула на стол, стукнула лапой по телефону – наказала зловредный аппарат, от которого одни неприятности, и боднула Риту в локоть. Раз, другой, третий… Рита погладила нежную шерстку, поцеловала кошку в нос.

– Ну что, Люба моя дорогая? Выбора-то нет, да? Надо ей помочь. – Почему-то она не смогла выговорить привычное «Полине». Вот не смогла, и все. – Ты ведь понимаешь?

Люба коротко и звонко муркнула: мол, конечно, понимаю, помогать так помогать, поехали, что ли. Рита взяла свою любимицу на руки, прихватила с кресла любимый кошкин свитер и решительно вышла из квартиры.

Через десять минут Рита уже входила в «родительский» дом. Люба спрыгнула на пол и медленно, осторожно, принюхиваясь, двинулась следом.

Полина, рыдая, сидела на кухонном полу и гладила мертвого Чампи. Рита осторожно подняла ее, усадила на диванчик, налила воды:

– Не плачь, мамочка, я тебе Любу привезла!

Стакан покатился из разжавшихся пальцев Полины, слабо звякнул об пол, ткнулся в мертвый собачий бок. Рите показалось, что вырвавшееся у нее «мамочка» отразилось в распахнутых глазах и засияло ослепительным светом. «Какая же я была идиотка, – подумала она. – Ведь любить – это так просто!»

Люба покосилась на мертвого Чампи, брезгливо тряся лапами, обошла разлитую воду и вспрыгнула Поле на колени. Поразмыслив мгновение, решила, что этого недостаточно, поставила передние лапы ей на грудь, дотянулась и лизнула в щеку. Боднула в подбородок – мол, поплакала, и хватит, давай дальше жить. Еще раз лизнула…

Рита осторожно подняла Чампи – прикосновение влажной от пролитой воды, слипшейся «иглами» шерсти показалось странно знакомым, как будто это уже когда-то было, – покосилась на Полину с Любой и вышла в сад. За домом, под любимым Чампиным кустом выкопала могилку, бережно опустила туда пса, погладила напоследок, сморгнула слезинку.

– Прощай, Чампи! Ты самый хороший пес, которого я видела. Ты теперь будешь в своем специальном собачьем раю, правда? И станешь охранять нас сверху. Ты ведь теперь сверху, да? А тело тебе больше не нужно.

Она быстро засыпала могилку, подумав, сходила к клумбе, которую пес так любил раскапывать, отделила несколько ирисов и пересадила их на маленький удлиненный холмик.

Когда Рита вернулась, Полина уже не плакала. Глаза и нос у нее были красные, распухшие, но она… улыбалась? Слабо, робко, сквозь невысохшие слезы, одними уголками губ – но улыбалась! Люба стояла у нее на коленях и трогала лапкой мокрые щеки – вытирала слезы.

Рита присела рядом, обняла Полину:

– Вот вы уже и подружились. Видишь, мамочка, Люба не даст тебе грустить.

Глаза Полины опять налились слезами, но улыбка, пусть слабая, не исчезла. Полина прижалась к Ритиному плечу:

– Доченька моя!

Люба удовлетворенно муркнула: глупые вы, люди, все вам нужно объяснять! Сложности всякие придумываете, нет бы обняться и помурлыкать. Ведь любить – это так просто.

Content

Доктор Нонна
Не отрекаются, любя (сборник)

Не отрекаются, любя

Немачеха

Холодные руки

Подарок на всю жизнь

Надейся на лучшее

Оладьи с медом и вареньем

Ворон

Это не кино

«Золушка»

Мудрость чистой воды

Свобода пуще неволи

Любить – это так просто!